Стартовый выстрел

Опять этот гул, причём непонятно, кто гудит — если посмотришь конкретно на каждого ученика, рот у него закрыт на замок, но такой вот фоновый шум, примерно как от пчёл возле улья, имеет место ежесекундно. Ничего не поделаешь, меня в этой школе считают тюфяком и неумёхой, который не может поставить дисциплину на должную высоту. Кстати, разрешите представиться — Антон Палыч… нет, не Чехов, а Колесов, учитель математики в средней школе номер 160 города Новокалининска. Средний учитель математики в средней школе. Думаю, вы догадались, какую кличку мне здесь приклеили — Колесо конечно. Иногда Мопедом зовут, это я уж не знаю почему.

У меня тут целых три класса — два восьмых и один десятый, где я преподаю алгебру с геометрией. Все классы выпускные, так что спрос с меня особенный, надо подготовить детей, чтоб они не ударили в грязь лицами перед приёмной комиссией в июне следующего года. Но какие ж они дети, особенно в десятых- мальчики здоровенные лбы за метр-восемьдесят, девочки вполне себе сформировавшиеся половозрелые особы, некоторые с бюстами 3-4 размеров. И всем им, и мальчикам, и особенно девочкам дела никакого нет до учёбы, им бы петтингом заняться или сразу уже хардкорными видами секса.

На дворе стоит осень 1972 года, сентябрь месяц, а если уж быть совсем точным, то сегодня третье сентября, про которое лет через двадцать споёт певец Шуфутинский. Огненно-жаркое лето закончилось три дня назад. Если кто забыл, то напомню — адская жара без дождей стояла два месяца с лишним. Урожай практически полностью пропал, вдобавок начались пожары… да что там объяснять — те, кто помнят 2010 год, перекрестятся и вздрогнут.

— Половинкин! — вычленил я товарища, неудачно открывшего рот, — хватит болтать, решай задачу.

— А я чего, Антон Палыч, — заныл Гена Половинкин, длинный и несуразный пацан весь в прыщах… понимаю я тебя, Гена, сам когда-то таким был — половое созревание штука сложная, — я ничего, Антон Палыч, это вон Пронин галдит, — попытался он свалить вину на соседа.

— И ты, и Пронин, быстро заткнулись! Решайте вон задачу, до конца урока десять минут осталось, — строго сказал я и опять ударился в воспоминания.

Итак, как меня зовут, я сказал, где работаю, тоже, что ещё? Ах да, где живу и на что. В однокомнатной изолированной квартире живу, прикиньте, причём живу один-одинёшенек. Родители у меня умерли один за другим пару лет назад, а жениться я как-то не собрался пока. Так что я завидный жених с жилплощадью и какой-никакой зарплатой. 150 рублей с маленькими копейками. Из чего она складывается, интересно? Тогда слушайте — стандартная ставка учителя это 18 часов в неделю, оценивается она в 140 рубликов. Ясен перец, что на одну ставку никто в школе не работает, у всех от полутора до двух, но мне лично, как молодому и начинающему, больше не дали. Плюсом к этому идет проверка тетрадей у каждого из трёх классов, 8 умножить на 3 равно 24. И классное руководство 10 рэ, да, я еще и классный руководитель у этих вот оболтусов, у Половинкина и Ко.

И факультатив по математике, ещё 10 рублей — есть у нас и такое дело, раз в неделю по средам по окончании уроков. И на него даже ходит человек десять из старших классов, из моего подшефного, правда, ни одного. И что там в итоге-то вышло? 140+24+10+10=184 минус подоходный, проф-взносы и бездетность, получается 150 рэ чистоганом на руки. Жить можно, конечно, но довольно скромно.

— Лосева, прекрати вертеться! — это я девочке во втором ряду у окна, яркая девчонка, а когда губы накрасит, особенно. — Скоро перемена, там и повертишься.

— А меня Обручев за спину щиплет, — обиженно сообщила она.

Ладно, что за спину, подумал я, а не за что-нибудь ещё, а ему сказал:

— А если я тебя щипать начну, Обручев, тебе понравится?

— Да я её пальцем не тронул, — подал голос тот, — это она не знает, как на себя внимание обратить, вот и выдумывает.

— А ну тихо все! — гаркнул я, — пять минут ещё терпим, потом сдаём тетради и делаем, что хотим!

Ну и самое главное про себя не рассказал — дело в том, что я родился в 1975 году и сейчас просто ещё не появился на свет божий. А как же так получилось, что ты учитель математики и лет тебе минимум 23-24? 25, поправлю я вас, а как так вышло, сам не знаю. Я спокойно и без приключений дожил до 47 лет, то есть до 2022 года, а потом в один осенний день заснул в своей кровати, а проснулся в чужой кровати… и в чужом теле, этого вот Антона Палыча. Дня три приходил в себя и выяснял, что тут и как, а потом вспомнил, что жизненный путь Антона Палыча в общем и целом повторяет то, как прожил мой отец. С небольшими отклонениями, но почти так. Вытащил из памяти все подробности отцовой жизни, которые знал, прочитал все документы, кои обнаружились в квартире Палыча, пообщался с учителями, кои работали в той же школе, с соседями даже перекинулся десятком слов, да и составил себе планчик-конспектик будущей жизни. И пошёл в школу, как и мой отец, таким же учителем, каким он был… 1 сентября красный день календаря и всё такое прочее.

— Резинкин, прекрати списывать у соседа!

— Кто списывает-то, никто и не списывает, — заныл было Резинкин, разгильдяй и рохля с постоянно открытым ртом, но тут прозвенел звонок.

Сейчас можно стало шуметь уже с полным на то правом, все и зашумели. Захлопали крышки парт (а вот представьте, у нас в половине классов стоят парты довоенного ещё типа, чёрные такие, с откидывающимися крышками), заклацали замки портфелей, дети потянулись сдавать тетради с контрольной работой и потом на выход. Через минуту класс очистился полностью… а нет, осталась Лосева со своим бюстом третьего размера, мини-мини школьным платьицем и ярко-алыми накрашенными губами.

— Чего тебе, Алла? — спросил я, складывая тетради в папку.

— Вы мне не поможете, Антон Палыч? — спросила она, искательно заглядывая мне в глаза.

— Это смотря с чем, — буркнул я.

— Ко мне пристаёт тут один хулиган, Волобуев его фамилия…

— Ну слышал я про такого, — ответил я и действительно вспомнил, упоминалась такая фамилия в учительской, причём в очень негативном контексте.

— Так он пообещал сегодня после уроков меня того…

— Чего того, выясняйся яснее, — попросил я.

— Ну вы ведь сами наверно знаете, что могут сделать взрослые парни с девушкой.

— Слушай, Лосева, а чего ты не попросишь заступиться кого-нибудь из своих поклонников, их у тебя только в нашем классе штуки три имеется.

— Ха, — тряхнула головой она, так что каштановые волосы разлетелись по сторонам, — толку с этих поклонников, как с козла молока. Даже меньше. А вы, как я знаю, человек спортивный и взрослый, укорот Волобуеву сумеете дать.

— Откуда ты знаешь, что я спортивный?

— Так вы же каждое утро на нашей спортплощадке занимаетесь, я в окно видела.

— Хм, действительно я там занимаюсь… но вообще-то изнасилование это статья в нашем уголовном кодексе, — начал размышлять я, — можно в ментовку заявить.

— Ой, да не смешите меня, Антон Палыч, что я, наших ментов не знаю — скажут «вот когда изнасилуют, тогда и приходи». Да и не занимаются они такой мелочёвкой, вот если б убили кого…

А и верно, подумал я, вспомнив все свои контакты с представителями правоохранительных органов за последние тридцать лет.

— Ну не знаю, не знаю, — сказал я, глядя в окно на рощицу лип возле нашей школы, — как-то всё это странно выглядит.

А Лосева тем временем придвинулась ко мне вплотную, уперев свой бюст в моё плечо.

— Я бы вас отблагодарила, Антон Палыч.

— Прекрати, Лосева, — встал я из-за стола, — тебе сколько лет?

— Шестнадцать, — ответила она, — в январе будет семнадцать.

— Воооот, — протянул я, — а в нашем родном уголовном кодексе возраст согласия определяется в восемнадцать.

— И что это значит? — спросила она в замешательстве.

— А то, что я, знаешь, предпочитаю чтить уголовный кодекс и больше ничего.

— Ладно, — покладисто переключилась Алла, — если вы поможете мне, тогда я обязуюсь делать все домашние задания и писать контрольные не меньше, чем на четыре балла. До самого выпуска.

— Это другое дело, — ответил я, — когда и где он тебя будет ждать?

— Я знала, что вы согласитесь, — подпрыгнула в воздух Лосева, — после шестого урока возле хоккейной площадки… знаете наверно, это рядом.

— Знаю, конечно, — отвечал я, — из школы после окончания шестого урока не выходи, жди меня в раздевалке. Всё понятно?

Вместо ответа она быстро чмокнула меня в щёку и исчезла из класса. А я сначала стёр помаду со щеки (не хватало ещё с таким компроматом на коридорам шляться), потом взял под мышку папку с контрольными, вздохнул и отправился в учительскую.

Учительская

Она у нас на втором этаже, занимает две комнаты, мне отведено место в дальней комнате возле стены. А вообще наша школа построена в начале шестидесятых по стандартному хрущёвскому проекту, в форме буквы П и в три этажа. Причем средняя планка у этой буквы длинная, там основные помещения расположены, а поперечины у этой буквы П сильно разные — левая с мастерскими и спортивным залом поменьше, а правая с актовым залом, он же столовка, побольше.

— Антон Палыч, — сразу же при входе в учительскую встретила меня завуч Валентина Игоревна, сильно за сорок и с насмерть выбеленными перекисью волосами, — вас директор хотел видеть.

— Перемена же вот-вот кончится, — заметил я, — не успеем мы ни о чём поговорить.

— Очень срочно, очень просил.

Ну раз очень, зашёл в директорскую, это соседний кабинет с учительской, и там даже предбанник есть с секретаршей.

— Меня тут видеть хотели, — сказал я секретарше Олечке, молоденькой и очень стеснительной девочке только что из пединститута.

— Да-да, конечно, — встрепенулась она, — заходите, Оксана Алексеевна ждет вас.

Я и зашёл в кабинет — директорша, дама очень средних лет с накрученным шиньоном на голове, это теперешняя мода такая, встретила меня укоризненным взглядом из-под очков с большими положительными диоптриями.

— Здравствуйте, Оксана Алексеевна, — вежливо сказал я, — вызывали?

— Присаживайтесь, Антон Палыч, — кивнула она на стул, — простите, что во время перемены — дело очень срочное.

— Слушаю вас со всем вниманием, — почтительно склонил голову я.

— Вы наверно знаете, что наша хоккейная команда вчера играла с канадцами?

— Вообще-то я не очень большой поклонник хоккея, но да, газеты читал, — ответил я.

— Так вот, они вчера уже сыграли первый матч, но из-за разницы во времени с Канадой его у нас покажут только сегодня вечером.

— Надо будет посмотреть, — пробормотал я.

— Однако уже просочились сведения, что мы победили, причём с разгромным счётом.

— Что вы говорите!?

— Так вот, хочу вам предложить организовать завтра какое-нибудь мероприятие в честь этой победы.

— А почему мне, а не физруку? У него кстати и фамилия хоккейная, Фирсов.

— Вы не хуже меня знаете Тимофей-Андреича, — ответила директорша, — и наверно понимаете, что организовать он ничего не сможет… разве что совместную пьянку, да и то сомнительно, в одиночку всё выпьет. А вы, насколько я знаю, человек молодой и спортивный, каждое утро на стадионе бегаете.

Надо ж, подумал я, и эта всё про меня знает.

— Понял, — ответил я, — мне надо подумать… до вечера я что-нибудь набросаю, а там вы пройдётесь рукой мастера по этим наброскам, и всё заиграет, — попытался я подлить немного елея. — В пять вечера, скажем, я к вам зайду, ладно?

— Хорошо. В помощь вам я думаю назначить Софью Ивановну.

— Англичанку?

— Ну да… в Канаде же на английском говорят, значит ей и карты в руки.

— Я не против, назначайте, — ответил я и убежал на следующий урок.

Англичанка эта, Соня которая, была единственной (не считая секретарши Оленьки конечно) более-менее молодой учительницей в нашей школе, а так-то тут преобладали либо старые грымзы или просто безобидные пожилые женщины. Даже пионервожатая у нас и та имела весьма солидный возраст и смотрелась с красным галстуком на шее очень странно. И ещё тут значились физрук с трудовиком, составлявшие вместе со мной мужской триумвират школы — вот собственно и весь наш коллектив. Школа расположена в новом микрорайоне города с гордым номером «7». Ну как новом… относительно — построен он лет 8-10 назад и состоит чуть менее, чем целиком, из стандартных четырёхподъездных хрущоб, элегантно выстроенных в каре и квадраты. О, а это англичанка Соня мне навстречу попалась.

— Антон Палыч, — жалобным тоном обратилась она ко мне, — меня тут директриса подписала на какое-то непонятное мероприятие завтра…

— Не волнуйтесь, Софья Ивановна, — бесит меня что тут всех надо по отчеству, но ничего не попишешь, дресс-код такой, — а лучше приходите к директору в пять часов, там всё и обговорим.

— Так я на вас надеюсь, Антон Палыч?

— Конечно, — улыбнулся я, — надежды, они не только юношей, но и девушек питают, как сказал товарищ Ломоносов.

Соня покраснела, но ничего отвечать не стала, а вместо этого быстро скрылась за поворотом — там у нас лингафонный кабинет значился. К слову от лингафонности в этом кабинете одно название, никакой техники, помогающей подрастающему поколению изучать иностранные языки у нас отродясь не было… ну стоят там на столах непонятные коробочки с гнездами для наушников, только ни к чему они не подсоединены, да и магнитофонов там никаких нет. Так что всё по старинке, всё с голоса.

А у меня сейчас урок геометрии в восьмом Б, это вот сюда, второй этаж прямо напротив пионерской комнаты. Звонок как раз звенит, заходим и осматриваемся.

Восьмой-Б

— Здравствуйте, ребята, — громко сказал я, проходя к столу.

— Здрасть… — на разные голоса ответили ребята.

Этот класс попроще, конечно, чем десятый, где Алла и Половинкин, но ненамного. И есть у него одна неприятная особенность — на последней парте по центру сидит двоечник и балбес Вася Дубин, который ненавидит меня, как… ну я не знаю, как Сальери Моцарта что ли. В категориях 21 века его бы назвали моим персональным хейтером. Ну и делает он всё, чтобы усложнить мне жизнь — вот и сейчас не встал, как остальные, приветствовать учителя, а продолжил сидеть, развалясь и выставив длинные ноги в проход. Да и хрен бы на тебя положить, Вася, подумал я, открывая журнал.

— Ну что, друзья мои, начнём что ли? — обратился я персонально к Анечке Сойкиной, отличнице и старосте. — Кого нет в классе?

— Все здесь, Антон Палыч, — встала она, — все тридцать семь человек.

Да, классы у нас большие, до сорока человек доходят, а букв в каждом потоке не А-Б и не А-Б-В, а даже и до Д случается — в жизнь вступает поколение детей, родители которых появились на свет в тридцатые годы. Тогда был взлёт рождаемости, в эти туманные тридцатые.

— Давайте проверим, как вы справились с домашним заданием, — и я углубился в журнал.

Знаю, что никому неохота к доске идти, сам таким был, но ничего не поделаешь, правила в жизни соблюдать надо… Сойкину бы вызвать, она всё оттарабанит за пару минут, да я её вчера вызывал. А Дубина ну его в задницу, дубину такую, он мало того, что ничего не знает, так ещё и выкинет какое-нибудь коленце у доски. Так что пусть это будет Ванечка Красногоров, твёрдый троечник и парнишка без единой отличительной особенности, весь средний какой-то.

— Красногоров, — провозгласил я, класс коллективно вздохнул с облегчением, а Ванечка с отчаянием. — Иди к доске, покажи свои знания.

Тот обречённо поплёлся, куда было сказано.

— Что было задано на дом? — спросил я.

— Так эта… — попытался потянуть время он, — про векторы чего-то… равенство и сложение…

— Правильно, — сверился я с журналом, — скажи нам, при каких условиях два вектора будут равны, и я тебя сразу отпущу.

Экая и мекая, Ванечка через пять минут сумел таки сформулировать теорему о равенстве векторов, и я сразу отправил его на своё место, занеся в журнал заслуженный трояк.

— Ладно, больше я спрашивать вас ничего не буду, а лучше запишите-ка новую тему — координаты векторов и их применение при решении различных задач.

Все дружно заскрипели руками, один только Дубин на задней парте не пошевелился.

— Дубин, — сказал я ему, — а ты чего сидишь, как роза майская? Писать нечем?

— Ручка у меня есть, Антон Палыч, — отозвался он, убрав, впрочем, ноги из прохода, — мне другое неясно…

— И что же тебе неясно — поделись с товарищами, — поднял я брошенную им перчатку — ясно же, что сейчас гадость какую-нибудь скажет, но и заметать мусор под ковер неправильно.

— Зачем нам эти векторы нужны, непонятно, — продолжил он уже с некоторым нажимом, — да и вся эта геометрия тоже. В жизни-то оно хоть раз пригодится?

— О жизни, значит, решил поговорить? — сказал я, — а что ты, собственно понимаешь в этой жизни?

— Да уж побольше, чем вы, — с вызовом ответил Дубин и опять выставил свои ноги в проход. — В институтах учиться я не собираюсь, а собираюсь стать рабочим классом и зашибать вдвое больше денег.

— Всё сказал? — с неприязнью отвечал я.

— В общих чертах да, — выдал он неожиданно умную фразу.

— Ну хорошо, давай поговорим о жизни, — согласился я, — ребятам, наверно, это тоже интересно, да?

Ребята дружно загудели в том смысле, что да, сильно интересно.

— Вот смотри, Дубин, родители у тебя кто?

— Будто не знаете, — вызверился тот, — рабочие с нашего Завода.

— И какие у них интересы, у родителей твоих?

— Будто не знаете, — повторил, как заевшая пластинка, Дубин, — у папаши нажраться и забить домино во дворе, а у матери закрутить сто банок огурцов на зиму, а потом перемывать кости знакомым с соседями.

— И ты что, точно хочешь повторить их путь?

— А что плохого-то в этом?

— Плохого ничего, но и хорошего немного. Советская власть даёт вам уникальный шанс стать практически кем угодно, вплоть до министра и космонавта…

— Не, в космонавты я не гожусь, — перебил меня Дубин, — ростом слишком большой, а я слышал, туда выше 170 см не берут.

— Ну ладно, от министра до народного артиста, в артисты с твоим ростом возьмут?

— Наверно, — в замешательстве сказал Дубин.

— Вот о чём я и говорю — а вы всё обратно в своё болото хотите залезть… а насчёт геометрии… так я вам честно скажу, пригодится она в будущей жизни процентам 10-15 из вас… ну там посчитать площадь стен при поклейке новых обоев или рассчитать, сколько нитрофоски понадобится на пять соток приусадебного участка. Но тут надо шире смотреть…

— Куда шире-то? — спросил Ванечка, слушавший до этого меня с открытым ртом, как и обычно, впрочем.

— Понимаешь, Ваня, — ответил я ему, — наш мозг это очень сложная система, которую надо время от времени тренировать. Вот если ты не будешь нагружать мышечную систему, то что наступит?

— Что? — эхом отозвался Ваня.

— Физическая деградация, вот что. Мышцы будут дряблые и обвислые и девушки тебя любить поэтому не будут.

Народ несмело засмеялся, представив Ваню, которого не любят девушки.

— А если не тренировать мозг, будет то же самое — вялость, дряблость, раннее слабоумие, называемое в народе маразмом. Значит что?

— Что? — это уже переспросил наглый Дубин.

— Тренировать надо мозг, вот что, а лучшая тренировка для него, это решение сложных задач, например геометрических. Понятно я изложил?

— Да уж куда понятнее, — Дубин даже спрятал свои ноги под парту, — а физическими упражнениями, значит, тоже надо заниматься?

— А то как же! — воскликнул я, — ещё древние римлянине говорили — в здоровом теле здоровый дух. Гармонию надо соблюдать.

— Угу, — буркнул со своей парты Дубин, — видел я, как вы по утрам занимаетесь.

— Кстати приглашаю всех, — неожиданно для самого себе объявил я, — у меня есть оригинальная система тренировок, основанная на восточных традициях, присоединяйтесь ко мне, хоть с завтрашнего дня. Начало в семь утра на нашем стадионе, знаете наверно, где это?

-----

На этой звенящей ноте и закончилось моё общение с восьмым-Б классом, а далее меня ждала Алла и её неожиданные пикаперы.

Алла и все-все-все

Это был последний шестой урок, поэтому я положил журнал и всё остальное на своё место в учительской и спустился в раздевалку, она у нас в подвале под правым крылом была. Сначала для младших классов, потом для учителей, а совсем близко к выходу уже и для старших. Алла ждала меня, сидя на скамеечке в коридоре рядом с раздевалкой старших классов.

— Ну вот и я, — объявил я сразу, как увидел её. — Пошли разговаривать с твоим Отелло.

— А почему Отелло вдруг? — спросила она.

— Ну он же задушил свою супругу от ревности… подозреваю, что и здесь замешано это чувство.

— Да какая там ревность! — чуть не крикнула Алла, — ну подумаешь, поцеловались один раз… ну хорошо, не один, а три. Так он думает, что ему теперь всё можно…

— Ясно, — сказал ей я, — что ничего не ясно. А с ним сколько ещё коллег ожидается?

— Обычно он с Коляном и с Димоном ходит, — ответила Алла, — наверно они и будут.

— Лет-то им по сколько?

— В прошлом году закончили школу.

— А почему не в армии?

— Димон вроде в институте учится, а эти двое откосили.

— Ай, как не по-пацански всё это, — заметил я. — Ну идем, Дездемона Ивановна.

Звонок уже довольно давно прозвенел, так что большинство учеников уже успели разбежаться по домам, остались единицы. Одним из оставшихся оказался Половинкин из аллиного класса.

— Антон Палыч, — мигом вылетело из него, когда он видел нас вместе, — а куда это вы Алку повели? В детскую комнату милиции? — и сам заржал своей немудрящей шутке.

— Почти, — вежливо ответил я ему, — идём записываться в кружок авиамоделизма.

Эти слова на некоторое время отправили Половинкина в нокдаун, так что более ничего он сформулировать не смог и отстал от нас.

— Слава богу, — сказала Алла, — достал он меня, этот Половинкин… а нам вот сюда надо.

И она показала на узенькую тропку, идущую аккуратно между школьной оградой и забором соседнего стадиона без названия — хоккейная коробка и футбольное поле, а на краю снаряды для гимнастических упражнений. То есть, то, куда я по утрам бегаю.

— А по дороге не проще ли было бы? — спросил я у неё.

— По дороге дальше, и потом — Волобуев же здесь меня ждёт, а не на дороге.

— Как хоть его зовут-то, твоего Волобуева?

— Игорем… но так его никто не называет, он на Быка откликается.

— Что, такой же здоровый и с рогами?

— Здоровый, это да… но рогов нет… пока нет… а вот и он, они то есть.

Алла остановилась, как вкопанная, потому что за очередным поворотом тропинки, скрытым кустами сирени, нарисовались трое подростков… да что там подростков — трое парней, на вид довольно высоких и крепких физически. Все они курили что-то вонючее и выпускали в небо струи белёсого дыма.

— А кто это к нам пришёл? — так глумливо начал беседу тот, что был посередине, очевидно тот самый Волобуев. — Это Алка-целка к нам пришла, щас она у нас отсасывать будет.

Остальные двое загоготали, а Волобуев длинно и прицельно сплюнул, но не достал до нас.

— А после этого у неё уже целки не будет, — добавил второй парень и тоже длинно сплюнул.

— А ты, папаша, — это уже ко мне обращение было, — иди себе, к тебе у нас никаких претензий нету.

— Подожди, — попытался остановить его Колян, — это ж вроде Мопед…

— Какой Мопед? — переспросил старший.

— Учитель в этой школе… алгебры что ли…

— Да, — вступил в диалог я, — я учитель в этой школе, алгебре и геометрии учу.

— И чего дальше? — угрюмо глянул на меня исподлобья Волобуев.

— А дальше, Игорёк, будет вот что — если хотя бы кто-нибудь из вас тронет эту девочку одним пальцем, я, Игорёк, сделаю всё, чтобы вы все трое с осенним призывом отправились в ряды нашей Советской армии. В стройбат все трое.

— Я в политехе учусь, у меня отсрочка, — пробурчал Колян.

— А тебя сначала из политеха вышибут, с волчьим билетом, а потом уже в армию пойдёшь.

— Ша, пацаны, — сказал Волобуев, — тут реальная засада, валим.

И они как по команде повернулись через левое плечо и исчезли за кустами сирени.

----

— Спасибочки, Антон Палыч, — Алла ещё раз чмокнула меня в щёку, тут же, впрочем, стерев помаду платком. — А они опять не будут приставать?

— Маловероятно, — ответил я, — я вроде их качественно убедил. А если что-то вдруг сбойнёт, тогда и будем беспокоиться. Ну я обратно в школу, там ещё одно дело неотложное есть.

— Какое? — тут же начала пытать меня она с милой улыбкой.

— Коммерческая тайна, — отшутился я. — Завтра узнаешь.

— А почему коммерческая? — спросила она.

— Потому что связана с некоторой выгодой для носителей этой тайны, — туманно ответил я.

— В фильме по телевизору недавно такое выражение употребляли, — наморщила она лоб, — «Банда Доминаса», кажется, он назывался.

— Ну вот видишь, выражение значит расхожее, можешь употреблять время от времени.

И я развернулся передом к школе, а спиной к этому дурацкому перформансу.

Такой хоккей нам не нужен

Прошёл прямиком в учительскую, на своё рабочее место возле стены — все лучшие места возле окон были разобраны старослужащими товарищами. На часах половина третьего… что-то в голову ничего не лезло по поводу славной победы наших спортсменов, поэтому я открыл первую тетрадку из пачки контрольных в десятом-В. Мне лучше думается, когда выполняешь механическую работу — а что может быть более механическим, чем проверка каракулей наших учеников? Да ничего.

Выпал Обручев, тот который сидит сзади Аллы и щиплет её в спину, судя по её заявлению. Тэээк, математика, Витёк (а его Виктором, оказывается, звали), это явно не твоё… три ошибки в двух задачах… ладно, на три балла, будем считать, что нарешал.

— Антон Палыч, — раздался голос мне в спину, с заигрывающими, причём, такими интонациями, это была та самая завуч с пергидролевой причёской (у нас два завуча, у первой, которая учебными делами заведует, есть свой кабинет, а эта вот, по воспитательной части, сидит в общей учительской).

— Слушаю вас, Валентина Игоревна, — повернулся я лицом в ту сторону.

— Вы не поможете мне ящик у стола открыть — тут явно нужна грубая мужская сила, — и она потрясла ручку ящика, чтобы показать, что он заклинил.

Вот только для полного боекомплекта мне заигрываний завучей не хватало, с тоской подумал я, но встал и без слов начал проверять, что там стряслось у неё с ящиком. Ничего серьёзного там не произошло, простой перекос, у нашей советской мебели и не такое ещё случается. Ящик я выдвинул через десять секунд, после чего пояснил:

— Он и дальше заедать может, поэтому лучше бы смазать вот эти направляющие чем-нибудь типа солидола… можно обычным подсолнечным маслом, если солидола не найдётся.

— Спасибо вам огромное, Антон Палыч, — расцвела в улыбке завуч, — что бы я без вас делала.

Но тут в комнату вошла англичанка Софья и Валентина быстренько свернула свои благодарности.

— Антон Палыч, — обратилась англичанка ко мне, — ну как, надумали что-нибудь по завтрашнему мероприятию?

— Какому мероприятию? — встрепенулась завуч Валентина, — почему я о нём ничего не знаю?

— Оксана Алексеевна поручила нам с Софьей придумать что-нибудь насчёт нашей победы над канадскими профессионалами, — счёл нужным пояснить ситуацию я, если у директора тут такие тайны от своего заместителя, то я крайним быть не желаю.

— Ааааа, — сделала умное лицо завуч, — они и точно вчера должны были играть, у меня сын следит за этим делом, а я только краем уха слышала. И что, наши действительно выиграли?

— По информации директора да, — осторожно добавил я, — вечером будет трансляция по ТВ, народ сильно обрадуется, так что по мнению директора неплохо бы было трансформировать эту радость во что-то общественно полезное.

— Ну тогда конечно работайте, не буду вам мешать, — с некоторой грустью заявила Валентина и погрузилась в изучение чего-то методического на своём столе.

— Может, переместимся куда-нибудь в тихое место? — предложил я Софье, а она с видимой радостью согласилась.

— Сейчас же почти все классы свободны, давайте хотя бы… да в мой лингафонный кабинет перейдём.

И я согласился, и мы туда переместились.

— А что, Соня (можно без отчества? Да ради бога), вот эти коробочки на столах когда-нибудь работали? — указал я на приборы с гнёздами для наушников.

-На моей памяти нет, — ответила она, — хотя в кладовке у нас валяются какие-то железки, и завхоз даже говорил мне, что они предназначены именно для этого кабинета.

— Надо будет посмотреть, — отвечал я, — вдруг оно рабочее… но мы, собственно, здесь не для того собрались, а для чего?

— Для завтрашнего мероприятия, — улыбнулась Софья.

— Точно, по поводу хоккея, — ответно улыбнулся я и прошёлся вдоль парт туда-сюда, мне на ходу лучше думается. — Итак, сборная СССР-сборная Канады, победа нашего спорта с крупным счётом… если директорша нам не врёт.

— Как можно так думать, Антон, — округлила глаза Софья.

— Да, это я не туда зарулил, — поправился я, — однозначная победа социалистического образа жизни над капиталистическим. Это надо обыграть… предложения какие-то будут?

По лицу Сони было отчётливо видно, что никаких предложений, а равно проектов и открытий у неё нет и не предвидится.

— Понятно, — буркнул я, — тогда пойдём от противного.

— Это как? — удивилась она.

— Ну как-как… наши люди что делают? Ударно трудятся и приближают коммунистическое завтра. А канадские капиталисты что?

— Лодырничают?

— Ну не так уж прямо в лоб — эксплуатируют человека человеком и отбирают у сирых и убогих прибавочную стоимость. Наши добрые, те злые. Харламов, к примеру, широкой души человек, а этот… Фил Эспозито жлоб, за копейку, то есть за цент удавится.

— Ясно, — заявила Соня, — только как же мы эти факты переложим в формат нашего мероприятия.

— Элементарно, Ватсон, то есть Софья Пална — сейчас сядем и напишем задорные частушки на требуемую тему. В которых обыграем фамилии хоккеистов.

— Наших-то я всех почти знаю, — жалобно ответила Соня, — а вот канадцев не очень.

— А я тебе помогу, садись за стол и записывай. Значит номер раз — Фил Эспозито, он, кстати, натуральный жлоб и злостный антикоммунист, его в первую очередь надо использовать. Потом братья Маховличи, Питер и Френк.

— Тоже жлобы?

— Не, эти получше, но ненамного, этнические украинцы кстати. Далее — вратарь Драйден, защитник Бред Парк… у этого имя очень удачное, надо обыграть, нападающие Бобби Кларк и Пол Хендерсон. Хватит?

— Ещё паручку давай, для ровного счета.

— Тогда добавь туда Паризе и Перро… да, как у сказочника фамилия, только он не Шарль, а Жильберт. И слушай начало первого куплета:

Насмеёмся до упаду,

Я включил секундомер.

Там хвалёную Канаду

Победил СССР.

— Здорово, — Соня аж раскраснелась, записывая мои вирши, — а ещё?

— Можно и ещё, — задумался я.

Дело будет шито-крыто,

Пережив насмешек вал,

Злого Фила Эспозито

Наш Харламов обыграл.

-Ещё лучше, — поддакнула она, но ты давай дальше, не останавливайся.

Но дать дальше мне не было суждено, потому что в дверь просунулась директорша, которая дурным голосом завопила «Ну что вы тут сидите, идите помогать скорее!». Мы и сорвались с места вслед за ней. Идти оказалось недалеко, до мужского сортира на этом же этаже. Там на полу возле умывальников лежал Ваня Красногоров, средний троечник из среднего восьмого класса. И голова у него была основательно разбита… рядом суетилась наша штатная медсестра Ирина.

— Да что ж это такое делается, — причитала она, зажимая Ванечке рану тампоном из марли, — скоро убивать что ли начнут прямо в школе?

— Отставить причитания, — по-военному строго указала ей директорша, — Ванечка, говорить можешь?

— Могу, Валентина Игоревна, — писклявым голоском отчитался Красногоров, — только медленно и немного.

— Врачей надо вызывать? — это она уже медсестру спросила.

— Рана неглубокая, — ответила она, — заживёт и без врачей.

— Красногоров, что тут случилось?

— Упал, Валентина Игоревна, — еле слышно отвечал тот.

— Ясно, не хочешь никого сдавать, — резюмировала директорша, — имеешь право… только учти, дорогуша, что побили тебя один раз, могут и второй-третий тоже, причём гораздо сильнее. Антон Палыч, — неожиданно обратилась она ко мне, — вы, как единственный мужчина здесь, должны поговорить с Ваней.

— Пожалуйста, — пробормотал я, — поговорю, как мужчина с мужчиной. Бинтовать рану будете? — спросил я у медсестры.

— Заклею, — ответила она, — до свадьбы заживёт.

— Да, а что там у вас с завтрашним мероприятием? — вспомнила вдруг директорша.

— Мы с Софьей накидали возможных вариантов — тогда она вам всё расскажет, а я провожу Красногорова до дому, ладно?

— Ладно, — согласилась она и вместе с англичанкой скрылась за поворотом коридора.

А медсестра аккуратно приладила пластырь к повреждённому красногорову месту и мы вдвоём подняли его на ноги.

— Голова не кружится, идти сможешь? — спросила она его.

— Смогу, — уже более уверенным голосом ответил он.

— Ну и ладушки… Антон Палыч, я… то есть мы на вас надеемся.

— Постараюсь оправдать, — буркнул я и взял Ваню под локоть, вдруг шлёпнется ещё.

----

— Ну что, расскажешь чего-нибудь или продолжим в партизанов играть? — спросил я, когда мы вышли на школьный двор.

— А то вы сами не догадываетесь, — это всё, что смог ответить.

— Догадываться это одно, а знать совсем другое, — указал ему я, — Дубин что ли постарался?

— А кто ж ещё…

— Деньги хотел отобрать?

— Не, тут дело серьёзнее, — перешёл Ваня на деловой тон, — у него на вас огромный зуб вырос… клык даже.

— Это я, допустим, и так знаю, — отвечал я, — а ты-то тут при чём?

— А он захотел, чтоб я ему подыграл на завтрашнем уроке, когда он вас изводить начнёт, а я отказался…

— А почему ты отказался?

— Да вы вроде человек хороший, — посмотрел он на меня изучающим взглядом, — зачем, думаю, хорошему человеку гадости делать.

— Спасибо конечно за хорошего… а что за гадость — детали давай.

И Красногоров выдал мне все детали, которые успел узнать от двоечника и оболтуса Дубина.

Фил Эспозито и Валерий Харламов

У меня и телевизор в квартире имелся, как же без него — УЛПТ вариант Чайка-4 выпуска орденоносного Горьковского телевизионного завода. На длинных прикрученных снизу ножках. Показывал аж целых две программы, первую… центральная она ещё называлась, где и вторую, тут были «Спокойной ночи, малыши» и врезки местного Новокалининского телевидения.

Хоккейную трансляцию, естественно, надо было ждать на первом канале, на втором иногда показывали только хоккей местного многострадального «Калининца», обитающего во второй лиге союзного чемпионата. Соорудил себе бутерброд с российским сыром, вскипятил чайник, налил чая и приготовился ждать товарища Николая Озерова с сакраментальной фразой «Такой хоккей нам не нужен»…

Кстати, раз уж начал про Озерова — многие наверно слышали историю, как он выматерился в прямом эфире и его после этого отлучили от телевидения на год или два. Причём назывались даже и конкретные матчи, когда это произошло (от хоккея ЦСКА-Динамо в 69-м году до футбола СССР-Бельгия на чемпионате мира 70 года). А фразу, которая у него вырвалась впопыхах, все передавали одинаково — «гол…х-й… штанга». Так вот, заявляю совершенно ответственно — не было этого никогда, ни на хоккее, ни на футболе, ни в 69, ни в 70 годах. А в эфире его действительно не было некоторое время, так это, потому что лечился он полгода почти.

Я включил свой телевизор, выложил на стол в комнате недопроверенные контрольные десятого-В (восемь рублей за проверку получаешь, Антоша? Люби, значит, и саночки возить), и прослушал познавательную лекцию человека в белом халата под названием «Алкоголизм. Беседы врача». И тут раздался звонок в дверь.

— Привет, Антон, — сказал мне мужик в майке-акоголичке и отвислых трениках, я уже выучил, что это сосед дядя Петя из 25 квартиры. — У меня тилявизор накрылся, можно я у тебя хоккей посмотрю?

— Да ради бога, заходи, — сказал я ему.

— Ты не думай, — ответил он, проходя в комнату, — я с понятием, я вона чего прихватил.

И он вытащил из-за пазухи бутылку водки под народным названием «Коленвал»… буквы в этом Коленвале были на разной высоте, очень похоже на эту деталь машин и механизмов, преобразующую усилия от шатунов в крутящий момент.

— Да не надо, дядь Петь, — поморщился я, — у меня завтра с утра ответственное мероприятие.

— Ну не хочешь, как хочешь, — быстро согласился он и спрятал бутылку обратно. — Чего это идёт?

— Не видишь, лекция для алкоголиков, — ответил ему я. — Щас закончится и хоккей будет.

— Как там мой пацан-то? — перевел он разговор.

— Ээээ, — только и смог ответить я, потому что в упор не помнил его пацана, — в каком он классе-то учится?

— Дык в восьмом же… Васёк он…

— Дубин? — молнией пронеслась у меня мозгу догадка.

— Дык раз я Дубин, куда ему деваться.

— Учится твой пацан, — угрюмо продолжил я, — с тройки на двойку. И дисциплину нарушает — ты бы уж его подтянул бы… хотя бы с дисциплиной, а то сидит на уроках развалясь и ноги ещё в проход вывалит.

— Дык длинные они у него, под партой не помещаются, — начал оправдываться дядя Петя. — А насчёт дисциплины я поговорю, прям сегодня после хоккея и поговорю…

Лектор в белом халате быстро свернул свою речь про изменения печени у хронических алкоголиков, и вместо него на экране появилась заставка Интервидения с Кремлём на заднем плане. Если кто-то забыл, напомню — Интервидение это теле-объединение социалистических стран (куда входила, впрочем, и одна капстрана, Финляндия). Возникла где-то в 60-е году в пику такому же европейскому объединению под названием Евровидение с центром в Брюсселе. Отвечало это Интервидение, как понятно из названия, за связи телекомпаний соцстран… с капстранами тоже какие-никакие отношения поддерживало — в частности вот эту трансляцию из Монреаля сумело организовать.

А потом без дальнейших задержек на экране возникла картинка из большого хоккейного стадиона, где орган наигрывал Калинку, а потом сквозь эфирные шумы прорезался голос Николай-Николаича «Добрый вечер, дорогие телезрители. Говорит и показывает Монреаль».

— Чего это они? — удивлённо спросил дядя Петя, — наши песни играют.

— Это они так нас приветствуют, — пояснил я, — не враги же мы им в самом деле, вот и поставили русскую народную.

— А когда они к нам приедут, мы тоже канадское народное поставим? — задал логичный вопрос он.

Я надолго задумался…

— Ты знаешь, нет у них ничего такого… но можно что-то американское народное вместо этого выдать — у них там вроде бы стиль кантри популярен.

А Озеров тем временем начал представлять участников игры, сначала по правилам наши шли.

— А чего Фирсова-то нет? — спросил дядя Петя, — лучший же наш нападающий.

— У него, я слышал, какие-то тёрки с Бобровым случились, вот он и отцепил его в последний момент.

— Ох, зря он это сделал, — только и успел сказать он, как Эспозито закатил первый гол Третьяку, а чуть позже Хендерсон повторил его успех. — Ну нихрена ж себе начало, это дело требует смазки, — и дядьпетя полез открывать свой Коленвал.

— Ты погоди, дядьпеть, — остановил его я, — тут разведка донесла, что в конце всё должно сложиться удачно — тогда и выпьешь, но не с горя, а с радости.

— А не врёшь? — подозрительно посмотрел на меня он.

-----

По окончании матча дядя Петя сорвал голос, радуясь успехам Харламова и Ко, и выдул в одно горло всю бутылку — я проводил его до двери его квартиры, а то бы сам он не дошёл. Сдал с рук на руки Васе Дубину… надо ж, пропустил я этот момент, что он живёт в одном подъезде со мной…

Утро туманное

Проснулся в шесть, как и обычно… полежал немного на своём диване и поразмышлял о делах своих скорбных. Нет, тактически всё ясно, что предпринимать — сейчас вот идти на стадион на разминку, потом в школу проводить занятия и сочинять постановку по поводу нашей победы в Канаде. А вот со стратегией у тебя беда, дружок…

Согласен, ответило моё второе полушарие, отвечающее за обработку поступающей информации и выработку оптимальных решений, если брать картину в целом, то совершенно непонятно, какие у тебя долгосрочные цели, а не вот-то уроки и классные часы… кстати завтра у тебя предстоит он самый, классный час в десятом-В, подготовился?

Об этом я подумаю завтра, заторможено ответил я этому полушарию, а пока давай тактикой займёмся. Окей, обрадовалось другое полушарие, а я уж думало, про меня забыли совсем. Что будешь делать с дубиной Дубиным? — спросило оно меня.

Профилактическую работу проводить, ответил я, да и хватит меня грузить — в классах грузят, в учительской грузят, соседи тоже вон не отстают, теперь и вы взялись? Всё, иду на стадион.

А вот вы наверно будете смеяться, но вчерашнему моему призыву присоединяться к моим тренировкам последовало аж трое — Ваня Красногоров, это понятно, почему, а ещё две девочки, отличница Аня Сойкина из 8-го класса и (трам-та-дам) Алла Лосева в спортивном костюме в обтяжечку.

— Мы пришли, — сказала за всех Алла, — вы же всех приглашали.

— Очень хорошо, — только и придумал я, что им ответить, — давайте сразу и приступим.

Технологию тренировок я в своё время почерпнул в одной группе Вконтактике, она универсальная, для всех возрастов и видов спорта годится, вот и сейчас тоже…

— Встали в ряд… отлично, ноги на ширине плеч. Руки в стороны… вверх… вперёд… назад… плавные махи, как я показываю.

Ну и показал, как это делают в ушу… потом размяли ноги… потом поясницу и плечевой пояс. Далее пошли приседания и прыжки. Полчаса очень быстро пролетели. Выпуклости и впадины Аллы отвлекали меня, конечно, от руководства тренировкой, но пришлось взять себя в руки.

— А когда мы к чему-нибудь более существенному перейдём? — спросил Ванечка.

— Через неделю примерно, если не отвалитесь по дороге, — ответил я. — А пока подготовительную работу будем проводить. На сегодня всё, через сорок минут уроки начинаются.

И мы разбежались по своим домам. А через полчаса я уже сидел в кабинете директора и выслушивал её рекомендации по проведению мероприятия.

— Проводить всё это мы будем в спортзале, больше негде. После шестого урока, длительность полчаса… ну или сколько у вас там получится. Освобождаю вас и Софью Ивановну от последнего шестого урока — подготовите всё, как следует.

— Нам бы ещё учительницу рисования, — попросил я, — плакаты какие-никакие сделать бы, а художественные способности только у неё имеются.

— Хорошо, Ираиду Львовну тоже подключаем. А сейчас идите, звонок вот-вот прозвенит.

Первый урок у меня был в восьмом, там где Ванечка и Дубин, взял журнал с учебником геометрии и поплёлся на свою Голгофу.

— Как наши вчера ихних! — встретил меня восторженный голос с задних рядов.

— Все смотрели? — спросил я у класса.

— Ага, да, а как же, — загомонили ребята на все голоса.

— Тогда по окончании уроков можете проследовать в спортивный зал, там будет акция по этому поводу.

— Чего будет? — настороженно спросил Красногоров.

— Ну акция, — пошевелил пальцами я, — не та, которая на бирже торгуется, а такая форма современного искусства. Торжественная линейка по поводу победы советского хоккея.

— Понятно, — так же на разные голоса раздалось отовсюду, а чёткую мысль сформулировала только отличница Анечка:

— Антон Палыч, так это только один матч прошёл, а всего-то их восемь будет… так что про окончательную победу говорить рано.

— Верно, — заметил я, — но первая выигранная битва даёт хороший задел всем военным действиям. Так что надо радоваться тому, что есть, и не забивать голову дальнейшим. А сейчас давайте уже займёмся геометрией.

И тут Дубин привёл в действие свой зловредный план — у стула, на который я собрался сесть, оказалась то ли подломана, то ли подпилена одна ножка. Красногоров мне вообще-то про другое говорил, наверно Вася поменял методику на ходу. Упасть я не упал, потому что координация у меня неплохая и при этом я ещё уцепился за крышку учительского стола, но и сесть мне не удалось, стул свалился на левый бок, а я остался в полуприседе. Ученики рассмеялись, но сдержанно и далеко не все.

— Ну и кто это сделал? — спросил я, не рассчитывая на честный ответ, но Дубин меня удивил — встал и ответил:

— Ну я.

— Это ты молодец, что признался, за это хвалю. Раз уж начал, продолжай — зачем ты ножку у стула отломал?

— Не отломал, а надломил, — угрюмо поправил меня Вася.

— Это меняет дело, — саркастически заметил я, — и зачем ты её надломил?

— Чтобы вы на пол упали, — достаточно логично продолжил он.

— А если б я и точно упал и при этом что-нибудь себе сломал, тогда что?

— Об этом я не подумал.

— А ты подумай, — безнадёжно махнул рукой я, — родителей твоих я вызывать не буду, всё равно рядом живём, но видеть я тебя больше не хочу. Сегодня, по крайней мере — свободен.

Дубин молча забрал свой портфель и вышел из класса.

— А мы продолжим про векторы, — объявил я остальным.

Торжественная линейка с сюрпризом

За время, которое нам высвободила директорша, мы с Софочкой успели сочинить ещё три куплета частушек, где в частности рифмовались Маховлич и торговля. И вдобавок с помощью учительницы рисования изготовили плакат с ударной надписью «Советские хоккеисты лучшие!» и рисуночком абстрактного нападающего с буквами СССР на фуфайке.

— По-моему этого вполне достаточно, — оценил я крепёж плаката к двум шведским стенкам. — Но сначала пусть директор скажет пару слов от себя — идея-то её, так что отсиживаться в сторонке неправильно будет.

— Поддерживаю, — синхронно кивнули головами Софья и Ираида, которая в пику своему дурацкому имени имела вполне даже привлекательный вид.

Тут прозвенел звонок, и я поспешил в кабинет директора донести до неё, что все приготовления сделаны и можно собирать народ.

— Речь, говоришь, сказать? — задумалась она. — Это можно, только ты бы мне хотя бы тезисы набросал, а то тема для меня новая, боюсь сбиться.

— И учеников надо бы аккуратно перехватить по дороге, а то разбегутся все, — добавил я.

— Верно… я иду перенаправлять народ в спортзал, а ты пиши тезисы… трёх-четыррёх достаточно будет.

Сложилось всё вполне удачно, всех ребят и девчат, конечно, загнать в зал не удалось, но около половины собрались и построились. Директриса торжественно объявила цель собрания, а потом зачитала, сверяясь с бумажкой, мои тезисы. А далее на передний план выступили мы с Софьей и на два голоса и на известный народный мотив исполнили свои куплеты. Ученики откровенно ржали, а в конце дружно поаплодировали.

— Может, кто-то хочет ещё что-нибудь добавить? — неожиданно спросила директриса вместо того, чтобы закруглить собрание.

— Я хочу, — немедленно поднял руку Вася Дубин.

Оксана Алексеевна поморщилась, видимо у неё тоже были какие-то свои разборки с ним, но махнула рукой.

— Выходи к микрофону, — разрешила она, — и выкладывай всё, что там у тебя накопилось.

И он вышел и вполне профессионально пощёлкал пальцами по микрофону. Но сказать ничего не успел, потому что в коридоре, примыкающем к спортзалу раздались вдруг невнятные крики, а потом в дверь громко закричали «Пожар!» и «Горим!». И дымком оттуда пахнуло, из коридора.

— Кто горит? Где горит? — это первой среагировала директорша.

— Кабинет Эн-Вэ-Пэ горит! — заорала учительница пения Лариса Степановна, — на третьем этаже всё в дыму!

— Спокойно, — начала распоряжаться директор, — без паники. Отсюда есть чёрный выход на спортплощадку, дети выходят через него.

— Ключ от него в учительской, — напомнил физрук Фирсов.

— Бегом в учительскую за ключом, — скомандовала она ему.

— И пожарных бы надо вызвать, — вставил своё слово я, — телефон в учительской и у вас есть.

— А Софья бегом в мой кабинет звонить 01, — крикнула она мне. — Остальные стоят на своих местах и не дёргаются.

— Тут парочка огнетушителей есть на каждом этаже, может, попробуем своими силами что-то сделать? — продолжил делать предложения я.

— Тоже верно… иди проверь, есть ли на третьем этаже кто-нибудь, если есть, немедленно спускай их сюда, а сам попробуй свою идею с огнетушителем.

— А можно я с ним пойду? — к нам сзади незаметно подкрался трудовик Антонов, всю беседу он поэтому хорошо слышал.

— Я не возражаю, — ответил я, — одна голова хорошо, а две лучше.

— Идите уже скорее, — махнула рукой она, и мы быстренько вымелись в коридор второго этажа.

— Проверяй все двери, — сказал я Антонову, звали его кстати Егор Кузьмич, — не спрятался ли кто там, а побегу искать огнетушитель.

Искать его пришлось недолго, пожарный щит красовался на самом видном месте напротив туалетов. Егор тем временем присоединился ко мне.

— Всё заперто, — шмыгнул он носом.

— Тогда на третий этаж пошли… стой, вот тебе платок, если там сильное задымление, дышать будешь через него.

— А если нет?

— Тогда можешь как обычно.

Коридор третьего этажа оказался не так, чтобы совсем в дыму, но пованивало конкретно. Горело, как и было сказано, за дверью с табличкой «Начальная военная подготовка».

— А что там вообще может гореть? — спросил я у напарника.

— Как что, — ответил он, — парты, доска, подоконники.

— Это понятно… а ничего взрывоопасного там не может быть, как считаешь?

— Там же всё учебное, всё просверленное и распиленное, — посмотрел на меня, как на несмышлёныша, трудовик.

— Ну тогда попробуем выбить дверь, она тут внутрь открывается…

Я вынес дверь с первой же попытки, замок очень хлипкий оказался — внутри было больше дыма, чем до этого, но видимость имелась.

— Вон оно чего горит! — заорал Егор, показывая на кучу ветоши между учительским столом и доской.

Я немедленно направил на источник огня огнетушитель и врубил его… попытался то есть врубить, течь из него ничего не хотело.

— Да не так, дай сюда, — отобрал у меня огнетушитель Егор и проделал какие-то манипуляции с запорным механизмом.

Это сразу помогло, струя была сильной, но недолгой… этого, правда вполне хватило. Куча зашипела и угасла…

— Надо пойти пожарников встретить, — заметил я, — на всякий случай.

— Иди, а я тут покараулю, — согласился трудовик, — стой… как думаешь, откуда тут эта куча взялась и кто её поджог?

— Не знаю, — пожал плечами я, — но она явно не сама сюда прибежала…

Забежал сначала в спортзал, увидел, что всех школьников эвакуировали на улицу и доложил по начальству о проведённой работе.

— Ой, молодец, Антоша, — перешла на более приземлённые тона директорша, — надо будет тебе премию выписать в квартал.

— А я не откажусь, — скромно ответил я, — выписывайте. Ну я иду встречать пожарников, они же всё равно когда-то должны до нас добраться.

Пожарники (они же пожарные, как любят указывать отдельные граждане) прибыли довольно споро, я их тут же проводил на третий этаж к кабинету НВП и показал место происшествия.

Методический день

Разбирательства по поводу пожара продлились чуть ли не до ночи — по умению писать бумажки, прикрывающие задницу, пожарники стоят, наверно, впереди всех прочих служб и организаций. Хотели между делом и следователей подключить, но директорша отстояла честь мундира, ущерб небольшой, всё закончилось успешно, накажем виновных и наградим отличившихся мы сами в рабочем порядке.

А вот насчет виновных вопрос оказался интересным… военрука, как ответственного за кабинет, в коем произошло возгорание, в нашей школе не оказалось. Как класса, не было его, военного руководителя. Потому что предыдущий ушёл на заслуженный отдых в мае, а нового пока не нашли.

— Ну и на кого теперь этот дело списывать? — строго посмотрела на всех по очереди директорша.

Все мялись и пожимали плечами, и в самом деле, кто ж тут виноват, кроме высшего руководства, но ему вот так прямо в лицо этого не скажешь, себе дороже.

— А давайте на того, кто отвечает за пожарную безопасность всей школы, — предложил выход я.

Оксана порылась в стопке приказов и распоряжений, нашла нужный и оказалось, что этим крайним назначили в прошлом году меня, вот так новость…

— Что будем делать, Антон Палыч? — по-прежнему строго спросила она меня, глядя осуждающим взглядом из-под очков с диоптриями.

— Охохо, — только и смог ответить я, — объявите мне выговор с занесением что ли и на этом закроем тему. Я создал проблему, я её и устранил.

— Тогда премия отменяется, а выговор будет без занесения, — резюмировала директорша. — Да, и надо б разобраться, откуда в этом кабинете куча мусора образовалась, и кто её зажёг…

— Разберёмся в рабочем порядке, — опять-таки вылез с предложением я, потому что все остальные не мычали и не телились. — А теперь давайте уже расходиться по домам, надо к завтрашнему дню подготовиться, тем более, что у меня классный час намечен.

— Какой ещё классный час? — спросила Оксана, — у вас, Антон Палыч, завтра методический день и обучение в городском метод-кабинете.

Не может быть, мысленно воскликнул я, залезая в расписание… оказалось, что директорша кругом права — завтра четверг, а это методический день для всех учителей математики города. Вместо субботы, они же тут учебные сейчас, вот и сделали для каждого профильного учителя такие отдушины. Раз в месяц по этим четвергам обучение в городе, а в остальные дни просто выходной.

Для полного счастья не хватало только узнать, где и когда это методобучение состоится, но при всех я уж задавать такой вопрос не стал, отложил на потом. Вышли из школы вместе с англичанкой Софьей.

— Ты такой молодец, Антон, — немедленно начала она высказывать наболевшее, — так ловко с этим пожаром разобрался, я бы так не смогла.

— Угу, — промычал я, — и получил в итоге взыскание.

— Это ерунда, у нас у каждого по 2-3 штуки взысканий в году бывает, на итоговую премию они не влияют.

Тут мне надо бы было, наверно, уцепиться и вытащить из неё подробности этого итогового премирования, но голова у меня была занята другим.

— Слушай, Соня, у меня вот совсем из головы вылетело — где этот городской кабинет находится и ко скольки туда ехать?

— Провалами в памяти страдаешь? — участливо спросила она.

— Не так, что очень, но бывает иногда, — осторожно пояснил я.

— Переулок Обозный, пять, начало в девять, конец в час. Как доехать, рассказать?

— Если можно…

— Возле Дворца культуры садишься на тридцатку и едешь до конца. Там разберёшься, — коротко пояснила она. — А мы уже пришли, я вот здесь живу, — и она махнула рукой в сторону дома, для разнообразия это была не хрущоба, а двухэтажный барак из брёвен, такое добро у нас строили ещё до войны, но почти всё снесли.

— Мда, — сказал я, посмотрев на барак, — жильё малокомфортабельное… наверно и воды с газом тут нету.

— Газ есть, на кухне плита стоит, — ответила она, — а с водой плохо. С ведрами до колонки приходится бегать.

— И помыться можно только в субботу в бане… — полуутвердительно продолжил я.

— Угадал… но по средам тоже можно, у нас баня два раза в неделю работает.

— Так приходи ко мне, — нагло предложил я, — у меня ванна есть и горячая вода, если колонку зажечь.

— Ага, всё брошу и побегу, — весело ответила она, — это как-то не очень прилично будет, если молодая девушка пойдёт к холостяку ванну принимать. Что люди-то скажут?

— Да, об этом я и не подумал, — почесал голову я, — ладно, как-нибудь приведём этот вопрос к обоюдному согласию.

На лестнице встретил Васю Дубина, тот искоса посмотрел на меня, но сказать ничего не сказал, а только поскакал козлом на выход.

Поутру у нас опять была тренировка на стадионе (кроме вчерашних трёх школьников, ещё парочка добавилась из десятого класса), а затем я собрался и отбыл на остановку тридцатого автобуса типа «Икарус». Нет, не известного жёлтого варианта 620-й модели, который заполнил все города страны в конце 70-х, а его синего предшественника, с дурацкой фигурчатой решёткой радиатора, салон у него, впрочем, почти такой же был. А пока стоял на остановке, два моих полушария мозга опять начали баттл насчёт стратегии и тактики.

— Ученики там, ученицы, — начало левое, аналитическое, а правое, эмоциональное, тут же добавило «с третьим бюстом», — алгебра, методические кабинеты, классные часы — это всё замечательно. Но не собираешься же ты всю свою вторую жизнь вариться в этом тихо булькающем котле… или собираешься?

— А что в этом плохого? — возразило правое, — сделать несколько сотен подростков немножко лучше, чем они раньше были?

— Плохого ничего, но и хорошего тоже немного, — немного сбавило тон левое, — тем более, что есть шанс сделать кое-кого немного хуже, чем до этого. А надо бы на какую-то большую тему выплыть, а потом вспахивать и засевать её… квадратно-гнездовым способом. Чтобы сделать счастливыми чуть больше людей, чем те, что в периметре школы номер 160 сидят.

— Слушайте, — сказал я сразу обоим полушариям, — чем лаяться друг с другом, лучше б объединились и посоветовали мне чего-нибудь общественно полезного.

— Был такой… ну то есть есть Шаталов, Виктор кажется, — подумав, начало правое полушарие, — разрабатывал принципиально новые методы обучения… у него, если не ошибаюсь, двоечников вообще не было, все были чуть ли не отличниками.

— Не пойдёт, — быстро возразило левое, — он уже засветился, в прошлом году Комсомолка о нём огромную статью тиснула. Так что только если в последователи записаться. Да и потом — широкого распространения его система так и не получила, всё осталось локальным в пределах… ну города, где он работал.

— Значит, Шаталова вычёркиваем, — со вздохом объявил я, — о, мой автобус едет, загружаемся и продолжаем наш диспут внутри.

Сидячие места все были заняты, да я особенно на них и не стремился, мало что ли сидеть в течение дня приходится. Встал на задней площадке, пробил талончик в настенном компостере и уставился в окно на проносящийся мимо городской пейзаж. А правое полушарие тем временем выдала на-гора такую вот штуку:

— Антоша, а зачем это ты там заикнулся про секцию авиамоделизма?

— Когда? — не понял я.

— Брось придуриваться — когда с Аллой на разборки шёл и Половинкин спросил, куда это вы собрались.

— Аааа, — вспомнил я, — так это… ляпнул первое, что в голову пришло. Ни к чему не обязывающее.

— А мысль тем не менее была интересная, — продолжило правое, а левое подхватило, — оно дело говорит, Антон, прислушайся.

— Так-так-так, — начал собираться с мыслями я, — на беспилотники что ли намекаете?

— Точно, на дроны-квадрокоптеры-БПЛА, — ответило левое, — что за слово, кстати, дурацкое «дрон», не знаешь случайно, что означает?

— Случайно знаю, — любезно пояснил я им обоим сразу, — это от английского drone, то есть «трутень».

— Странное название англичане для них придумали… — задумчиво сказало правое, — но ладно, сейчас не об этом. Направление перспективное, сварганить рабочие модели можно чуть ли не на коленке… ну с помощью авиамодельного кружка конечно. Выхлоп будет существенный, засветишься по полной программе, если всё пойдёт, как надо.

— Да понял я, понял, — ответил я им, — накидайте ещё чего-нибудь, раз уж начали идеи генерировать.

— Нинтендо, — тут же откликнулось левое, — это название тебе ничего не говорит?

— Говорит, — отвечал я, — электронные игры они делали, первыми в мире, но там же микросхемы нужны и эти… жк-экраны, а у нас и с этим, и с тем пока туго.

— Да есть уже и то, и это, просто места надо знать, где брать — институт тут недалеко стоит, профильный, надо только придумать, как туда зайти. А при институте завод, называется телевизионным, но это для отвода глаз — так-то он разную военную радитехнику клепает. Там точно все запчасти найдутся.

— Хорошо, это я уяснил (хотя как пробраться обычному учителю на секретный военный завод, это большой вопрос) — дальше давай жги.

— Уокмэн, — выдало уже правое.

— Угу, — тут же включился я, — революционное изделие фирмы Сони, лет через 5-6 появится.

— Есть шанс забить Сони баки… если подсуетиться, конечно — это ж обычный магнитофон, только сильно миниатюризированный. Все детали можно найти в кружке «Юный радиотехник»,наверняка рядом с авиамодельным такой есть.

— Хорошо, но это всё занятия для мальчиков, — сделал я ремарку, — а девочкам чем заняться?

— Так известное дело, красотой, — тут же парировало правое. — Тренажёры для занятий физкультурой пусть изобретают. Заодно фитнес можно развить лет на 20 раньше, чем он появился.

— Ну вы сегодня ударно поработали, — похвалил я полушария, — надо вам премию какую выписать… а мы, кажется, уже и приехали.

А правое полушарие перед тем, как уйти на заслуженный отдых, ехидно заметило:

— Но для начала ты бы разобрался с личными проблемами — с Васей Дубиным, который тебя инвалидом мечтает сделать, с Аллочкой Лосевой, которая к тебе неровно дышит, и с кучей мусора, коя в кабинете НВП вдруг воспламенилась.

— Кончай грузить уже, — сердито цыкнул я на него, — и так у меня перегруз наблюдается, так что ко дну могу пойти.

Тридцатый автобус остановился на разворотной площадке в старой части нашего города — кругом была сплошная старинная застройка, характерная для российской провинции прошлого века. Справился у прохожего, где здесь Обозный переулок, оказалось совсем близко, два перекрестка прямо и один направо. На часах была половина девятого, есть время купить мороженого, подумал я и подошёл к киоску с незамысловатой надписью «Мороженое» с трёх сторон периметра. С четвёртой, может, тоже было, но она вплотную примыкала к кирпичной стене.

— Мне пломбир, пожалуйста, — попросил я, — с розочкой.

— Девятнадцать копеек, — бросила продавщица, выдала мне изрядно помятый стаканчик, а потом добавила, — ну здравствуй, Антоша.

Встреча с песней

Я поднял голову от прилавка (обычно же на продавщиц в униформе внимания не обращаешь, они все какие-то одинаковые) и увидел Марину Шершень… мы с ней вместе в пединституте учились, судя по фотокарточкам, кои я нашёл в отцовской квартире. А если вспомнить письма, которые эта Марина отцу писала, у них было что-то вроде большой дружбы, местами переходящей в любовь. Но так почему-то и не перешедшей.

— О, привет, Марина, — ответил я ей, а потом задал глупый вопрос, — а ты что тут делаешь?

— Ты сам не видишь что ли? — грустно ответила она, — мороженое продаю.

— А как же пед? Ты же там отличницей вроде бы числилась.

-Ты не помнишь что ли, Антоша, на пятом курсе пришлось мне в академ уйти, да так и не восстановилась.

Была эта Марина не сказать, чтоб писаной красавицей, но что-то такое, удерживающее внимание мужского населения, в ней имелось. Ферромоны наверно…

— Понятно, — протянул я, — ты сегодня до скольки работаешь?

— До часу, потом у нас пересменка.

— И я тоже до часу в методическом центре занимаюсь, — обрадовался я, — давай после этого сходим куда-нибудь? Да, забыл спросить — может у тебя муж есть?

— Нет у меня никакого мужа, — отрезала она, — а у тебя жена есть?

— Аналогично, — коротко ответил я, — не нашёл пока. Ну так значит я сюда подхожу в час и мы по ходу дела определимся с направлением движения, лады?

— Лады, — улыбнулась она, — подходи.

И я отправился на встречу с прекрасным… в смысле на методические занятия. Вы никогда не посещали такие мероприятия? Завидую вам от всей души, потому что ничего, кроме смертной тоски, я в последующие четыре часа не испытал. Пока нам втолковывали о деталях преподавания тригонометрических функций и физическом смысле производной, это было ещё туда-сюда, но вишенкой, так сказать, на торте тут явилось выступление старшего методиста Коваля на тему «Повышение идейного уровня советских работников образования в свете решений 24 съезда КПСС». Тут уже от тоски мухи начали дохнуть.

Да и коллеги, собравшиеся на это мероприятие, были какими-то тусклыми и бесцветными, не на кого посмотреть с интересом даже было, не то что беседы заводить. В перерыве все толпой подались в буфет, да, и такой здесь имелся, а я не пошёл, ну его… вместо этого прогулялся туда-сюда по Обозному переулку, переходящему в центральную улицу Дзержинского. И посмотрел на нынешнюю моду, в чём сейчас люди ходят.

Ну, допустим, у мужиков всё просто и незамысловато — брюки из советской торговли, бессмысленные и беспощадные, почти обязательно расклешённые, приталенные рубашки самых невероятных расцветок, иногда джинсы плюс водолазка, но это редко. У женщин одежда выглядела посложнее, преобладали при этом мини-юбки, иногда очень-очень мини, и брючные костюмы типа того, в котором появлялась героиня Селезнёвой в фильме «Иван Васильевич». Некоторые вещи были из не вышедшего пока из моды кримплена, однако преобладали всё же натуральные ткани плюс замша с вельветом.

Джинсы пока ещё не стали мечтой миллионов, их было относительно мало, хотя в кино эта одежда уже просочилась — вспомним «Человека в проходном дворе» с Корольковым, который ловил уцелевших фашистких недобитков, или сразу уже «Золотую мину», там в джинсах ходили и положительные герои (Киндинов) и отрицательные (Даль).

На ногах преобладали тяжёлые неудобные ботинки фабрики Скороход у мужчин и самые разные варианты у женщин, от почти что открытых босоножек до сапогов до колен. Кроссовок, как и джинсов, тоже практически не встречалось, а те, что мелькали, выглядели смешно, отчётливо проглядывало родовое клеймо обувной фабрики в городе Кимры.

Однако все или почти все выглядели до безобразия счастливыми и уверенными в своём будущем, в отличие от постсоветского мира… ну ещё бы, родная советская обует, оденет, накормит, выучит и пристроит к какому-нибудь, но делу. Безработица тут явно никому не угрожала. Даже за злостные нарушения дисциплины. Даже если ты заработал судимость. Даже если ты сидишь на стуле и тупо полезного ничего не производишь. Единственное исключение тут, это антисоветчина, этого не прощают никому и никогда, что есть, то есть.

— Но мы же с тобой, Антон Палыч, в несистемную оппозицию пока не собираемся? — это вылезло на первый план правое эмоциональное полушарие.

— Честно говоря — нет и не хочется, — ответил ему я, — только в самом крайнем случае. Когда ничего другого не останется. А теперь брысь обратно в подсознание, — скомандовал я полушарию и вернулся к своим баранам.

Но не сразу, по дороге мне встретился киоск «Союзпечать», это дело сложно было обойти стороной. Выложенные на видное место газеты особого интереса у меня не вызвали, ну «Правда», ну «Известия», ну «Труд» с «Советской Россией». Сразу вспомнился замшелый неполиткорректный анекдот на эту тему — «Правда есть? — Правды нет. — А Известия? — Известия старые. А Советская Россия? — Продали. — А что же есть? — Есть Труд за 3 копейки».

По углам висели и лежали журналы, тоже мягко говоря непроходные, какие-то лиловые «Коммунисты», «Агитации и пропаганды» и почему-то «Наука и религия». Всё это не вызвало у меня прилива энтузиазма, была бы хоть «Наука и жизнь», а не религия, это ещё куда ни шло, а так… Но неожиданно под правой рукой киоскёрши я заметил мелькнувшие «Вокруг света» — это совсем же другое дело, граждане, это такой уже не «Агитатор и пропагандист», что выходит на уровень, грубо говоря, «Нэшнл джиографик».

— А можно мне вот этот журнальчик? — осторожно спросил я. — Вот этот, который Вокруг света?

— Конечно, — ответила дебелая киоскёрша с умерщвленными в ноль перекисью волосами (совсем не то, что в киоске с мороженым), — с вас шестьдесят копеек, молодой человек.

Отдал деньги и тут же открыл журнал… ого, Гарри Гаррисон и «Неукротимая планета», это ж лучшая вещь мэтра, если будем честными. Жалко, что продолжение следует, но ничего, ещё не вечер, соберём и полный комплект…

Всё на свете когда-то заканчивается (ну не считая, конечно, поющей Аллы Борисовны — где, кстати, она сейчас? ау… до конкурса в Варне, где она со своим Арлекином взлетит в небо, ещё пара-тройка лет осталась), закончились и методические занятия. Слушатели обрадовались финальному звонку нисколько не меньше, чем их ученики — как ветром всех сдуло из аудитории, включая меня. В основном все потянулись в кольцо автобусов, чтобы по домам разъехаться, ну а у меня на сегодня было запланировано дополнительное приключение.

В киоске «Мороженое» уже сидела совсем другая продавщица, на порядок менее привлекательная. Я в растерянности покрутил головой, никого не увидел и напрямки спросил у этой «А где Марина-то?». Та хмуро изучила мою внешность и буркнула что-то типа «сменилась и ушла». Ладно, подождём… прогулялся вдоль улицы Коммунистической, переходящей в Интернациональную, зашёл в хлебный магазин без особой надобности, чисто посмотреть, что там и как.

Здесь было организовано что-то вроде самообслуживания в облегчённом варианте — доступ к хлебным полкам был свободный, причём мягкость хлебопродуктов предлагалось проверять двузубой вилкой довольно устрашающего вида. А все остальные товары, как-то: сахар, муку, конфеты и печеньки, уже выдавала продавщица из-за прилавка в дальнем правом углу помещения. Предварительно взвешивая на механических весах с двумя платформами и с прилагающимися чугунными гирьками… бог ты мой, подумалось мне, как давно я не был в таких заведениях, аж на слезу пробило.

Раз уж зашёл, купил два кренделя, видимо только что испечённых, за пять копеек каждый. Полиэтиленовых пакетов здесь даже в проекте не значилось, попросил листок серой обёрточной бумаги и завернул крендели в неё — а что, очень даже экологично, зелёная экономика и всё такое, эта бумага за год разложится в земле, а полиэтилен веками там лежать будет. Я вернулся на место встречи… а не было там никакой Марины. Окей, дорогая, мысленно сказал я ей, честно жду ещё десять минут и уезжаю… вон как раз тридцатка с нашей стороны подкатила, на неё и сяду, когда шофёр свой путевой лист отметит.

Марина подошла сзади, так что я её в самый последний момент увидел.

— Извини, задержалась, — сказала она, беря меня под руку, — надо было кассу сдать.

— Ничего, — ответил я, — я вот пока кренделей прикупил — хочешь один? Горячие ещё…

Марина не отказалась от кренделя, и мы пошли вдоль по Интернациональной, на ходу закусывая, чем бог послал.

— Расскажи про себя, — попросила она, — три года ведь прошло, как мы последний раз виделись.

— Говорить-то особенно нечего, — ответил я, — как закончил пед, так и работаю в одной и той же школе. Номер 160 в Заводском районе. Веду три класса, восьмые и десятый.

— А семья?

— Родители умерли два года назад, один за другим…

— Извини, я не знала.

— Подругу жизни как-то не нашёл… вот собственно и всё в сухом остатке. А ты как?

— Тоже ничего интересного. Три года сидела с больной матерью, из-за неё и институт не закончила. Устроилась по ходу дела в горпищеторг, там свободные места только по этому направлению были, по мороженому.

— Сочувствую…

— В марте отмучилась мама, а отец у меня давно умер, когда мне три года было, так что я теперь тоже одна на всём белом свете.

— Вот и встретились два одиночества, — пробормотал я.

— Что-то? — переспросила она.

— Это из песни… Кикабидзе поёт, — пояснил я и понял, что ничего он ещё не поёт, да и песня эта скорее всего пока не написана. — Грузинский артист такой.

— Не слышала… а полностью песню можешь напеть?

— Увы и ах, но голосом меня природа обделила, могу пару куплетов прочитать —

«Не сложилось у песни начало,Я не знаю, кто прав, кто неправ,Нас людская молва повенчала,Не поняв, не поняв, ничего не поняв.Просто встретились два одиночества,Развели у дороги костер,А костру разгораться не хочется,Вот и весь, вот и весь разговор»

— Хорошие стихи, — задумчиво сказала Марина, — надо будет запомнить. А куда мы идём?

— Как куда, — подколол её я, — в кафе-мороженое конечно.

— Ты что, издеваешься? — остановилась она, — я его видеть уже не могу, это мороженое.

— Да пошутил я, успокойся. Пошли в кино тогда, тут недалеко целых три кинотеатра стоят.

— Правильно, — сразу согласилась она, — сто лет в кино не была, что там хоть сейчас идёт-то?

— А это мы узнаем из местной прессы, — ответил я и развернул свежий выпуск «Новокалининского рабочего», — в «Октябре» дают «Рам и Шиам», жуткая индийская мелодрама.

— Сразу мимо, — откликнулась Марина, — не переношу индийские страсти… а уж когда они все вместе запоют, совсем страшно становится.

— Я в общем тоже, — кивнул я, — хотя культура у них раза в три древнее нашей. Идём дальше по списку — в «России» показывают «Старики-разбойники», новая комедия Эльдара Рязанова.

— Ну может быть, — поморщила нос Марина, — хотя у этого Рязанова каждая следующая картина хуже предыдущей оказывается.

— Наверно ты права, — ответил я, — хотя всё может измениться в один момент. «Москва» — здесь вчера стартовали «Джентльмены удачи» с Леоновым, Вицыным и Крамаровым.

— А это самое то, что надо, — обрадовалась она, — обожаю Крамарова. Только может так сложиться, что билетов нет.

— В кино? — удивился я, — в середине дня?? — но вовремя вспомнил, где я живу, тут ещё и не такого может не быть.

Кина не будет, электричество кончилось

— Сейчас проверим, — сказал я, уверенным шагом двигаясь по направлению к Москве… не к столице нашей Родины и городу-герою, а к широкоформатному кинотеатру, раскинувшемуся на краю старого города, там где он переходил в панельные девятиэтажки.

По бокам от входа в кинотеатр висели, как это и было положено в те времена, две здоровенные афиши, — слева то, что сейчас показывают, «Джентльмены удачи» то есть, с придурковатым Савелием и угрюмым Леоновым, а справа то, что ожидается в скором времени. А скоро ожидались «Ромео и Джульетта» итальянского производства.

— Джульетта какая-то страшная тут нарисована, — толкнула меня локтем в бок Марина, — с трудом верится, что от такой крышу могло снести у Ромео.

— Да, — вздохнул я, — художника-оформителя тут похоже по объявлению набрали.

А над окошечком касс (их тут целых три было) я увидел унылый листок клетчатой бумаги с корявой надписью «На сегодня все билеты проданы».

— Ай-яй-яй, — сказал я, чтобы не молчать, — кто бы мог подумать…

— И что будем делать? — невесело спросила меня Марина, — в другое место пойдём?

— Попробуем что-нибудь предпринять, — не слишком уверенно ответил я, — посиди пока на лавочке… мороженое хочешь?

Она ответила гневным взглядом.

— Да понял я, понял, что у тебя с ним сложные отношения… тогда хоть газировки выпей, а я пока разберусь с этим вопросом.

И я пошёл решать вопросы. Это оказалось не простым делом, а очень простым. Примерно, как батон простой из хлебного магазина стоимостью 13 копеек. С правого бока от входа мялись целых два гражданина характерного вида… за километр можно было опознать в них спекулянтов-перепродавцов. Я подошёл к тому, который был пониже и попроще на вид, и тихо спросил:

— Есть чо?

Тот воровато поозирался в обе стороны, а потом так же тихо ответил:

— На девятнадцать часов по рублю, на пятнадцать по два.

— А чего так дорого на пятнадцать-то? — не удержался я от этого вопроса.

— Так там какое-то мероприятие ожидается, — ответил он, — премьера же, кто-то известный приедет вроде…

— Уговорил, — быстр согласился я, — две штуки на пятнадцать. В середину, если можно.

— Подожди, — остановил меня он, видя, как я полез в карман за деньгами, — не здесь. Иди вон в тот двор, я сейчас подойду. — И он кивнул направо — там между двумя двухэтажными особняками действительно был проход, теряющийся в темноте.

В душе у меня шелохнулись неприятные предчувствия, но я быстро задавил их — не в 90-е же годы живём, да и смысл какой в этом, из-за какой-то пятёрки криминал разводить. Короче промаршировал я во двор парадным шагом, подождал жучка и совершенно без запинки обменял свои кровные четыре рубля на два билетика на десятый ряд… в середину.

— А кто приедет-то, не знаешь? — спросил я у него в спину.

— То ли режиссёр, то ли артисты, точно неизвестно, — ответил он мне, прежде чем испариться.

— Всё в полном порядке, Мариночка, — сказал я, вернувшись к скамейке, — два билета на три часа у меня в кармане. Говорят, ожидается приезд кого-то из артистов, представляешь?

— Крамарова? — выдохнула она.

— Точно никто не знает, но может быть, — ответил я, — так что у тебя есть шанс взять автограф у великого актёра. У нас ещё час до начала, пошли в кафе что ли какое зайдём…

— Только не в кафе-мороженое! — строго указала она мне.

— Яволь, майн херр! — взял под козырёк я. — По дороге сюда я видел кофейню какую-то — против кофе ты ничего не имеешь?

Против кофе у Марины ничего не нашлось, так что следующие полчаса мы провели в заведении с красивым названием «Мокко» и обезьяной на вывеске.

— Ай как неполиткорректно-то, — сказал я, указывая на обезьяну, — если б такое в Европе где нарисовали, вмиг засудили бы.

— Это почему? — спросила Марина, отхлёбывая ароматный напиток из чашечки.

— Ну намёк же на негров… на афроамериканцев, как сейчас принято говорить. Типа раньше вы все там на ветках сидели, как эти обезьяны. А самый верх оскорбления, это вручение банана.

— Ну не знаю, — рассмеялась она, — если б мне кто банан вручил, я бы не обиделась.

— Да и живём мы в России, а не в Европе, — добавил я и сменил от греха тему. — Про наших однокурсников знаешь что-нибудь?

Марина знала и следующие четверть часа быстренько пересказала мне подробности их жизни, как личной, так и общественной. Ничего интересного там я для себя не открыл — никто никуда не выбился, но и вниз тоже не скатился. Кроме Нинки Сидоровой… красивая была девка, чемпион факультета по красоте, а вот поди ж ты, жизнь абсолютно у неё не сложилась — сбил её грузовик на просёлочной дороге, насмерть.

— Ну хватит о грустном-то, — притормозил вечер воспоминаний я, — пошли на встречу с прекрасным. С Савелием Крамаровым то есть.

— Что-то не верится мне, — сказала Марина, вставая из-за стола, — что он в нашу провинцию приедет. Если и пришлют кого, так оператора какого-нибудь или композитора в самом крайнем случае.

На обратной дороге я купил букетик астр, бабушка с ними стояла на обочине.

— Это мне? — удивилась Марина.

— Ну а кому ж… тебе что, никогда цветов не дарили?

— Дарили, — задумалась она, — но это было очень давно… в прошлой жизни практически.

— Значит будем считать, что жизнь сделала круг, как это… как колесо Сансары, и вернулась на три года назад.

— Какое колесо? — тут же переспросила она.

— Ну такое… круглое — одно из понятий индийской философии, типа жизнь со смертью не заканчивается, а переходит в новое состояние… там долго и занудно, если в подробностях объяснять.

— И откуда ты про это колесо знаешь? — подозрительно прищурилась она.

— Книжки иногда читаю, — туманно пояснил я, — некоторые даже с картинками.

А перед «Москвой» тем временем собралась приличная толпа новокалининцев, видимо слухи о приезде неких знаменитостей сделали своё дело. Мы без задержки миновали билетёршу и зашли в фойе.

— Тут тоже буфет есть, — сообщила мне Марина, — и я там даже была один раз… в прошлой жизни.

— Желаешь проверить, что там и как?

— Нет уж, спасибо, мне кофе из «Мокко» достаточно. Лучше уж на свои места пойдём.

Фильм начался без всяких задержек и даже без обычного журнала, «Новостей дня» или «Фитиля», прямо вот троица бандитов на верблюде поехала поперёк экрана под зажигательную музыку Гладкова.

— Что-то непохоже, что артисты приедут, — шепнула мне Марина, — всё идёт как обычно.

— Ещё не вечер, — ответно шепнул я, — посмотрим, что по окончании скажут.

Зал реагировал на кино весело и бесшабашно, отрывался, короче говоря, по полной программе. Тюремная лексика, слегка адаптированная Викторией Токаревой, была близка и понятна абсолютному большинству жителей Советского Союза, здесь ведь кто сам не сидел, обязательно имел сидевшего родственника не дальше второго колена.

«Кто ж его посадит, он же памятник!», «Так это в Турции, там тепло», «Пасть порву, моргалы выколю, рога поотшибаю, всю жизнь на лекарства работать будешь», «Девушка. Чувиха. Да по-английски… гёрл. Йес, гёрл. Йес-йес, ОБХСС» — да тут через фразу было крылатое выражение, немедленно ушедшее в народ.

А после финальных титров на фоне Доцента, догоняющего Косого со Хмырём на заснеженной подмосковной дороге, на сцену (да, в широкоформатных кинотеатрах всегда перед экраном имела место сцена, я ещё удивлялся, зачем — видимо для таких вот экстренных случаев) откуда-то сбоку вышла дама в тяжёлом платье чуть ли не в пол, подвинула стойку микрофона (и это добро вдруг откуда-то взялось) и сказала хорошо поставленным голосом:

— Уважаемые зрители! Прошу не расходиться, сейчас у нас будет встреча с творческой группой создателей фильма, который вы только что посмотрели. Прошу вас, товарищи.

И она широким жестом пригласила на сцену товарищей — они из боковой двери вышли в количестве четырёх штук.

— Ну вот, дождалась, — сказал я Марине, показывая на Крамарова.

— Здорово, — возбуждённо ответила она, — а можно я ему твой букетик вручу?

— Конечно, букетик твой, делай с ним, что хочешь.

А эти четверо тем временем поднялись на сцену, где для них нарисовались четыре же потёртых кресла.

— Что Крамаров и Муратов, это понятно, — сказала мне тем временем Марина, — а ещё двое кто?

— Думаю, что режиссёр и композитор, но они сами сейчас представятся.

И точно, сначала к микрофону подошёл первый неизвестный, представился Александром Серым, режиссёром, и далее кратенько рассказал историю создания ленты. Ничего особенно интересного в его речи не было.

— А правда, что он сидел? — спросила меня на ухо Марина.

— Говорят, что да, — ответил я, — откуда бы у него такая тематика вдруг взыграла?

Далее так же буквально с десяток предложений сказал композитор Геннадий Гладков, низенький гражданин с козлиной бородой и в тяжёлых роговых очках, а потом передал микрофон Савелию, тут уж зал оживился.

— Это была лучшая роль в моей жизни, — так начал он своё выступление, — вы же все знаете, что до сих пор мне предлагали только второстепенные роли, а здесь она практически главная.

Говорил он совсем не тем придурочным тоном, который любил употреблять в своих ролях, гладко и интеллигентно. Далее он высказал комплименты всему съемочному коллективу, не забыв упомянуть Данелию, крестного отца картины. Рассказал пару смешных случаев со съёмок и предложил залу задавать вопросы, если они есть. Я немедленно поднял руку и получил благосклонный кивок от дамы-распорядительницы.

— Савелий Викторович, — я даже его отчество из памяти вытащил, — а как вы считаете, будет эта картина понятна зарубежным зрителям?

Крамаров ненадолго задумался, а потом ответил в том смысле, что темы тут подняты общечеловеческие, так что наверно поймут его и за границей. Сложности если и возникнут, то скорее всеготолько с переводом специфического сленга.

Далее последовал ещё с десяток однотипных вопросов о других артистах, участвовавших в фильме (в основном спрашивали про Леонова и Видова), местах съёмок и как они там ездили в цистерне с цементом. И тут распорядительница закруглила встречу — я толкнул в бок Марину, иди, мол, уже вручать свой букетик. И она сумела выбраться с нашего десятого ряда и передать букет Крамарову… тот поцеловал её в щёку, Марина зарделась и убежала назад.

— Я ревновать буду, — шутливо заметил я, — чего это тебя посторонние лица целуют?

— Кто тут посторонний? — заметила она, — Крамаров что ли? Да он свой в доску.

Если кто-то кое-где

Артисты покинули сцену тем же путём, что и пришли — куда-то в боковую дверь, а зрители, шумя и толкаясь, стали выбираться на свет божий.

— А автограф я так и не взяла у него, — грустно заметила Марина.

— Ручка-то с бумагой у тебя есть? — на всякий случай уточнил я.

— А как же, — открыла она свою сумочку и показала мне и то, и другое, — я их всегда с собой ношу. Мало ли что.

— Тогда давай покараулим их выход, там может и получишь свой автограф.

— Давай, — обрадовалась она, — они наверно через служебный выход пойдут, надо его найти.

И мы, вместо того чтобы идти на остановку автобуса, завернули за угол здания кинотеатра. Он одним боком выходил на ограду стадиона «Динамо», а другим почти касался старенького двухэтажного дома прошлого века, потрёпанного и побитого временем. Служебный выход с тревожным фонариком наверху обнаружился именно здесь, в этом узком проходе.

— Ну чего, — посмотрел я на часы, — ждём пятнадцать минут и уходим. Дольше они вряд ли там задержатся.

Всего через пять минут эта дверца отворилась и из неё сначала вышла дама-распорядительница, внимательно осмотревшая прилегающую местность со всех сторон. Ничего подозрительного она, видимо, не обнаружила (не считать же подозрительными двух вполне добропорядочных граждан в лице меня и Марины) и сказала что-то внутрь. Оттуда показались все четверо выступавших во главе с Крамаровым, и они решительно зашагали в сторону, противоположную нашей.

— Догоняем? — вопросительно посмотрел я на Марину, а она кивнула в ответ.

Но догнать эту группу нам так и не было суждено, потому что навстречу им вылетел из-за угла маленький неприметный пацанчик в кепке козырьком назад, быстро сократил расстояние, а затем рывком вырвал портфель, который был в руке у режиссёра, и побежал в нашу сторону. Тут уж я прикидываться ветошью не стал, а отодвинул в сторонку Марину, откачнулся сам к стенке кинотеатра, а в проход выставил свою правую ногу. Пацанчик зацепился за неё и покатился кубарем, портфель у него выпал. Я подхватил портфель и приготовился к продолжению контакта с воришкой, но тот быстро вскочил на ноги, буркнул мне что-то типа «мы ещё увидимся, сука» и скрылся за поворотом.

Всё произошло настолько быстро, что никто ничего и понять не сумел, но артисты быстро пришли в себя, и режиссёр, как старший среди них, сказал:

— Это вы, значит, нас сейчас от преступника спасли, молодой человек? — обратился он ко мне.

— На моём месте так поступил бы каждый, — скромно отвечал я, вручая портфель хозяину.

— Как вас зовут-то? — спросил он.

— Антоном, а это Марина, — представил я подругу.

— Ну что, спасибо вам огромное, в этом портфеле все мои документы и деньги лежали, как мы сможем вас отблагодарить?

— Автограф дайте Марине и больше ничего не надо, — предложил я, толкнув её в бок.

Два раза ей повторять не пришлось, Марина быстро вытащила блокнот с ручкой, и в нём по очереди расписались все четверо, а Муратов даже и добавил «Антону и Марине», режиссёр же приписал свой московский телефон со словами «Обращайся, если что».

— Я тебя запомнил, — неожиданно выступил на первый план Крамаров, — ты спрашивал, пойдёт ли это кино за границей, да?

— Точно, — улыбнулся я, — это я был.

— А кем хоть вы работаете-то? — продолжил Савелий, глаз у него при этом почти не косил, как я невольно отметил.

— Я учителем в школе, а Марина в торговле.

— Какие у нас учителя пошли смелые, — поразился Муратов.

— Ну спасибо ещё раз, — потряс Крамаров нам с Мариной по очереди руку, — приятно было познакомиться.

И они ушли в противоположном направлении, видимо к машине, коя доставит их в гостиницу, а мы с Мариной побрели на Интернациональную улицу.

— Надо ж, приключение какое случилось, — затараторила она, — у меня в жизни ничего подобного никогда не было.

— Повесь автограф Крамарова в рамочку, — посоветовал ей я. — Да, а где ты живёшь-то?

— На Чонгарской, — ответила она, — в частном секторе.

— Недалеко от меня — я тебя провожу?

— Конечно-конечно… а букетик жалко всё-таки, не каждый день мне цветочки дарят.

— Не плачь, Марина, — весело ответил я, — будет у тебя новый букет, и не простой…

— А золотой, — закончила она за меня. — Вон наш автобус подъезжает.

Проводил я, коротко говоря, Марину до порога её избушки на куриных ножках, она чмокнула меня на прощание и на этом всё… жалко конечно, я рассчитывал на некое продолжение банкета, но ладно…

Подняться к себе домой мне удалось не сразу, возле подъезда меня отловил Половинкин, который весь в прыщах и зазвал на разговор.

— Пошли поговорим, конечно, — отвечал я, — почем не поговорить с приличным человеком.

И мы отошли в сторонку, к самому стадиону, где с гиканьем и молодецкими воплями гоняли мячик две дворовые команды.

— Класс игры невысокий, — сказал я, понаблюдав минутку за ходом игры, — никакой культуры паса, все сами за себя. Ну так что там у тебя, Валера?

— Проблема у меня Антон Палыч, — шмыгнул носом он.

— Сейчас у всех есть проблемы, давай конкретику уже.

— Я денег должен… много должен… не знаю, что дальше делать…

— Много это сколько? И кому? — задал я сразу два вопроса.

— Двадцать два рубля, — вторично шмыгнул Половинкин, — Быку должен.

— Это который Волобуев что ли? — уточнил я.

— Угу, — согласился он, — Волобуеву.

— В карты что ли проиграл?

— Не… забились мы по одной теме…

— А чего тогда такая неровная сумма? Обычно спорят на круглые, — спросил я.

— Так это проценты уже пошли, так-то червонец был. В день по два рубля теперь тикает. А если до конца недели не отдам, он меня обещал на перо поставить.

— Ну сказал бы родителям, выдали б они наверно тебе денег, чтоб родного сына спасти, — предложил я. — Почему ко мне-то с таким вопросом?

— Вы не знаете что ли моих родителей? — с недоумением посмотрел на меня Валера, — папаша пьёт без передыху, мать давно на всё рукой махнула, в доме обычно ни копейки. Откуда они двадцать два рубля возьмут, для них и трёшница огромные деньги.

— А чего, он серьёзно тебя зарезать пообещал? — задал я наводящий вопрос.

— Ну до смерти-то наверно нет, — подумав, ответил Половинкин, — но инвалидом вполне сможет сделать.

И тут мне в голову пришла ослепительная идея:

— Слушай, Валерыч, а вот у Дубина из восьмого-Б какие отношения с твоим Быком?

— Дубин… — взял паузу он, — Дубин пацан в авторитете… его все в нашем микрорайоне уважают.

— Не знаешь, чего у него на меня зуб такой вырос?

— Точно не скажу, — опять шмыгнул Валера, насморк что ли у него хронический, — но по слухам вы с его папашей когда-то что-то не поделили, а он про это узнал и обиделся.

— Бред какой-то, — помотал головой я, — с его папашей мы вот только вчера хоккей с канадцами смотрели, всё у нас ровно и прямо было, — нет, подумал я, идея явно не та.

— Ну тогда не знаю… а с моей-то проблемой поможете?

— Тогда уж ещё на один вопрос ответь, друг ты мой насморочный — почему ты именно ко мне с этим вопросом обратился?

— Хы, — вылетело у него изо рта, — да я же видел, как вы с Быком разобрались, когда вас Алла попросила. Один раз если получилось, так и во второй должно…

— Подсматривал, значит…

— Одним глазом, Антон Палыч, интересно ж было, куда вы направились, вот я и проследил.

— Тут сложнее, Валера, — вздохнул я, — тут деньги замешаны… ладно, помогу я тебе, но за это ты будешь должен мне одну услугу.

— Согласен, — мигом вылетело из Валеры, — даже на две согласен.

— Когда и где у вас встреча назначена?

— В восемь между стадионом и парком.

— Без десяти восемь подходи сюда, вместе пойдём.

Глянул по дороге на часы — время ещё есть до часа Ч, надо хоть поесть-помыться что ли между делом. Но не тут-то было, на лестничной площадке между вторым и моим третьим этажом меня ждала англичанка Софья. Павловна.

— Вот нечаянная встреча, — пробормотал я, — уж кого-кого, а тебя я тут никак не ожидал увидеть.

— Понимаешь, Антон, — с каким-то отчаянием в голосе отвечала она, — я тут всю ночь думала-думала над твоим предложением и решила зайти, а никого в квартире и нет…

— Это насчёт ванны что ли? Так чего ж здесь думать, ванна ждёт тебя. Не дождётся. Пойдемте, Софья Пална, — и я взял её под ручку.

— Есть хочешь? — спросил я, когда мы вошли.

— Спасибо, не отказалась бы, — не стала чиниться она.

— Могу предложить яичницу с гренками, — ответил я, обозрев содержимое древнего холодильника ЗИЛ.

— Годится, — улыбнулась она.

— Глазунью или нет? Жарить сильно или не очень? — задал я сразу два вопроса и получил ответы нет и да.

Пока ели яичницу, она спросила меня про методический день.

— День как день, — ответил я, — тоска смертная, никак не мог дождаться окончания. А в школе сегодня что нового произошло?

А ничего нового в нашей школе и не случилось. За исключением слуха о том, что скоро к нам приедут проверяющие, и даже не из роно, а сразу из гороно. Все боятся этих проверок, как огня.

— До них ещё сначала дожить надо, до проверок этих, — легкомысленно отмахнулся я, — а пока же всё чудесно и замечательно. Живи настоящим, как сказал кто-то из древних… убей не помню кто.

— Спасибо, вкусно — так что там насчёт ванны? — напомнила она мне.

— Вот тебе полотенце, мыло с шампунем на полочке стоят — вперёд и с песнями. А я отлучусь ненадолго, лады?

— Ненадолго это насколько? — уточнила она.

— Полчаса, самое большее час… телевизор вон посмотришь, если дождёшься. А не захочешь дожидаться, дверь захлопни за собой и всех делов, тут английский замок, сам запирается… надеюсь ты тут ничего не сопрёшь?

— Чего у тебя переть-то, — весело ответила она, — дырявые носки и грязные тарелки? А так-то постараюсь дождаться, хотя это будет непросто. А что за дело-то такое на ночь глядя?

— Коммерческая тайна, — сурово отрезал я, — если всё удачно сложится, расскажу.

И я вышел на лестницу, предварительно взяв из заначки требуемые двадцать два рубля. Половинкин уже ждал меня во дворе, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну пошли, Алексей Иваныч, — сказал я ему.

— Я вообще-то Валерий Иваныч, — недоумевающе посмотрел на меня он.

— Да знаю я, знаю — Алексей это главный герой романа Достоевского «Игрок», слышал?

— Не, — с некоторой задержкой ответил он, — мы в девятом классе только «Преступление и наказание» проходили.

— А зря, очень поучительная вещь о том, как не надо ставить на карту свою жизнь — если сегодня живым останешься, обязательно прочитай, — ответил я и, видя побелевшее лицо школьника, тут же добавил, — шутка это, расслабься.

Вечер трудного дня

Возле парка культуры (он один-единственный на район, маленький и вытоптанный весь) нас уже ждала вся та же троица, что и по аллиному делу — Волобуев плюс два, Колян с Димоном. Игорёк аж скривился весь, увидев рядом с Половинкиным меня.

— Спокойно, — остановил я его предупреждающим жестом, — мы пришли решить валерину проблему абсолютно мирным способом.

— Опять нас военкоматом пугать будете? — это уже Колян высказался.

— Совсем нет — давайте так договоримся, я отдаю его долг, а вы прекращаете лезть в валерины дела. До мая месяца по крайней мере.

— Он нам 24 рубля должен, — хмуро бросил Волобуев.

— С утра же 22 было, — вступил в разговор Половинкин, — откуда ещё два взялось?

— Надбавка за грубое с нами обращение, — нагло продолжил Игорь.

— Это уже беспредел, — сказал я, — при сделке ни о каких грубых обращениях речи не было, только о процентах за просрочку — правильно, Валера?

Тот молча кивнул.

— Уговорил, — сдал назад Бык, — гони 22 рупии и всё на этом.

Я вытащил из кармана два оранжевых червонца и два белёсых рублика и протянул их Быку. Тот забрал деньги, пересчитал два раза, а далее они все трое скрылись за забором парка.

— Ну всё, друг мой ситный, — больше не попадай в такие истории. Да, может, расскажешь мне, на что у вас спор-то был?

Мы сели на скамеечку возле стадиона, тут их несколько рядов было перед подобием сцены… сама сцена, правда, давно завалилась набок, но скамейки были сработаны более крепким способом, они устояли.

— На хоккей, Антон Палыч, — сказал Половинкин, глядя на гоняющих мяч футболистов.

— Как наши с канадцами что ли сыграют? И ты ставил на проигрыш наших?

— Не совсем… на ничью — а Бык на победу наших. Колян ещё участвовал, тот посчитал, что выиграют канадцы, причём с крупным счётом.

— А чего ж с него тогда Бык денег не стребовал?

— Да они между собой договорились как-то, а уж с меня по полной захотели взять.

— И зачем же ты, дурья башка, ставил червонец, если найти ты его никак не смог бы?

— Я думал, что выиграю…

— Ох, — вздохнул я, — теперь спорь только на те деньги, которые у тебя в наличии имеются. И с тебя одна услуга, но это не сейчас… пока, игрок.

Он встал и растворился в сумерках, а я побрёл к своей прекрасной Афродите, вылезающей из мыльной пены. Была у меня такая мысль, что вряд ли она меня дождётся, но она не оправдалась — Софья сидела на диване и внимательно вглядывалась в экран моей Чайки, а там как раз шёл канадский хоккей.

— Привет, красавица, — необдуманно вырвалось у меня, от чего она аж вся зашлась красной краской.

— Так сразу и красавица? — ответила она.

— Ну а кто же… сама же посуди, — продолжил я, — с правильными чертами лица и отличной фигурой, к тому же чисто вымытая. Вылитая Афродита художника Ботичелли.

— Правда? — задала она вопрос, на который, впрочем, не требовалось никакого ответа. — Спасибо за комплимент. Как там у тебя это дело прошло? Удачно?

— Можно сказать, что да… хотя и с небольшим ущербом для моего личного бюджета.

— Загадками изволишь говорить, Антоша…

— Как тут наши орлы-то играют? — переключил я разговор на другую тему, — успешно?

— Увы, но не очень, 2:0 не в нашу пользу.

— Жаль, но это ещё не конец матча, надеюсь, выкарабкаемся. Выпить ничего не желаешь? — само собой вырвалось у меня.

— А у тебя что-то разное есть? — уточнила она.

— А как же, — ответил я, — целых три разновидности — водка, пиво и сухое вино, как его, — я открыл холодильник и посмотрел на этикетку, — целая Киндзмараули.

— Давай вино, сто лет его не пила.

— Сто это вряд ли, — заметил я, доставая рюмки, — тебе максимум 24 дашь.

— За что пьём? — спросила она, пропустив мою ремарку о возрасте мимо ушей.

— За взаимопонимание, — туманно ответил я, и мы опрокинули рюмки в рот.

После чего сам собой получился долгий поцелуй и переход нас обоих в горизонтальное положение. Но тут Софья проявила характер.

— Нет, Антоша, я так быстро не могу, — заявила она, освобождаясь от моего захвата.

— Понимаю, — сказал я, — тогда ещё немного вина? Или сразу уже водки?

— Ну ты же знаешь, что женщины водку не пьют.

— Это смотря какие, — парировал я.

— Те, кто пьют, тебя вряд ли заинтересуют.

— Тоже верно, — почесал в затылке я. — Ты вот меня, например, сильно интересуешь.

— Знаешь, я, пожалуй, домой пойду, — заявила она, вставая с дивана.

— Понимаю, — повторил я, — надо тебя проводить, а то мало ли что.

— Проводи, конечно, — согласилась она, и мы вышли на улицу, даже не дождавшись конца хоккейного матча.

----

Когда я вернулся домой, то достал из холодильника бутылку водки типа «Коленвал» и с горя выдул примерно половину… насыщенный сегодня день был — и на методических занятиях поспал, и со старой подругой пересёкся, и Крамарова от бандитов спас, и с Половинкиным все вопросы разрулили, но финал так себе оказался. Не всё, как говорится, коту масленица, строгий пост тоже иногда случается. А Харламов с партнёрами на этот раз продули канадцам — у них тоже облом случился.

Утром на тренировку пришли четверо, отвалилась почему-то отличница Сойкина. Почему, я не стал спрашивать, провёл все упражнения в установленном порядке… да, в конце добавил махи руками с полуприседом, довольно эффектная и эффективная штука для позвоночника.

А когда я подходил уже ко входу в родную школу, у меня перед носом проехал УАЗик скорой помощи и вырулил во двор, где у нас спортплощадка. Ускорил шаги, чтобы узнать, что же там случилось, за мной поспешили и остальные школьники, которые увидели скорую. Их вполне можно было понять — не каждый день у нас что-нибудь интересное случается, даже и не каждую неделю.

А случилось там то, что два санитара на носилках вынесли нашего физрука Фирсова, при этом носилки аж до земли почти прогибались, такое большое брюхо у него было. Физрука с трудом загрузили в УАЗик, а я спросил у врача, сопровождавшего санитаров с носилками, что же тут стряслось.

— Очень похоже на тяжёлое отравление, — подумав, ответил тот, — сделаем анализы, тогда и узнаем точно.

Коленвала он что ли перепил, подумал я, заходя в школу через этот запасной выход. В учительской все уже были в курсе последних новостей, так что я получил полную информацию о происшествии.

— Тимофей Андреич, — тут же выдала завуч по воспитательной работе, — на ночь в школе остался. Он у нас заодно и сторожем подрабатывает три дня в неделю. А утром пришла уборщица и видит, что дверь в спортзал открыта, а там под баскетбольным кольцом он и лежит, физрук…

— Это очень прискорбно, — сказал я, чтобы не молчать. — Врач мне сейчас сказал, что у него тяжёлое отравление, но это пока неточно.

— Антон Палыч, — заглянула к нам секретарша Оленька, — вас просит зайти Оксана Алексеевна.

Раз директор просит, надо конечно выполнять — вышел следом за Олей в коридор и между делом справился, по какому вопросу она меня вызывает, та в смущении покачала головой, мол, ничего не сказала.

— Я вас вот по какому поводу побеспокоила, Антон Палыч, — сразу же взяла она быка за рога, — физрук у нас временно выбыл, сами знаете. Нового мы точно не найдём ни сегодня, ни завтра, так что пролетают занятия физкультурой у… (она заглянула в ведомость) у десяти классов.

— Это печально, — согласился я, — но я-то тут при чём?

— Вы же занимаетесь на стадионе со школьниками по утрам, я сама это видела, — продолжила она, — так может быть и эти выпадающие часы возьмёте?

— Оксана Алексеевна, — прижал я руки к груди, — это же физически невозможно, сегодня и завтра у меня по три урока в разных классах — мне объединять что ли занятия математикой и физкультурой в одном помещении?

— А что, мысль интересная, — оживилась она, — такого, по-моему, никто ещё не делал, прославитесь заодно.

— Вы серьёзно? — сделал я круглые глаза.

— Шутка это, успокойтесь, — она оказывается и шутить ещё умеет, подумал я, — тогда возьмите половину физкультуры, как раз ваши 6 часов плюс этих 5, точно уложитесь. А с расписанием мы поколдуем и исправим, как надо, чтобы пересечений не случилось.

— А вторую половину кто же тогда возьмёт?

— Надо подумать, — наморщила она лоб, — да хоть бы Софья Пална, она тоже молодая и спортивная… я с ней побеседую. Ну так как, соглашаетесь, Антон Палыч? Все занятия будут оплачены — вам лишние деньги наверняка не помешают.

— Уговорили, — улыбнулся я, — только там же спортивный костюм нужен… мне домой что ли за ним бежать?

— В физруковской раздевалке что-нибудь должно найтись, — успокоила меня директорша, — ну я знала, что мы с вами договоримся.

В какой-то прострации я провёл два урока в десятых классах, втолковывал им, что такое производная от переменных функций, а на третьем уроке, где у меня окно было, поставили физкультуру всё в том же десятом-В, где обитали Алла и Половинкин. Секретарша Оля сообщила мне этот факт. Делать нечего, взял ключи от раздевалок и от спортзала и поплёлся выполнять новую общественную нагрузку. Хотя Оксана и говорила про два дня и что это ненадолго, я-то очень хорошо знал, что нет у нас ничего более постоянного, чем временное.

Десятиклассники были уже осведомлены, что руководитель у них тут меняется, так что ничего им объяснять не пришлось. Просто построил их всех по росту и объявил разминку… как её делал Тимофей Андреич, я понятия не имел, поэтому действовал по наитию — начинаем с конечностей и потихоньку переходим к голове и телу. Получалось не у всех конечно, на этом фоне выделялась красавица Алла в красном костюме в обтяжечку и ещё одна девочка, схожая с ней по параметрам, только в синих штанах и майке, звали её Зоей.

— Кстати, — вдруг пришла мне в голову мысль, — а что это вы все в разных костюмах занимаетесь?

— Всегда так было, Антон Палыч, — ответил за всех Половинкин, — у кого что дома есть, в том и занимаются.

— Это неправильно, друзья мои, — нашёл я новую тему для обсуждения, — вот сами представьте, если например наша сборная по хоккею в Канаде начнёт выступать в той одежде, какая у них дома завалялась.

— Будет смешно, — согласилось общество, а продолжила одна Алла, — но мы же не хоккейная сборная и не в Канаде…

— А всё равно вы одна команда, и стиль одежды у всех должен быть единообразным… я сегодня-завтра набросаю примерные варианты, а потом согласуем с руководством и с вами — идёт?

— И какая же примерно это будет форма? — осторожно справился Обручев, тот, который сзади Аллы сидит в классе.

— Да всё очень просто — трусы и майка, можно белые, можно разного цвета, главное, чтобы одинаковые. Будет недорого и красиво.

— И надпись ещё какую-нибудь, — вдруг подал голос Пронин, сосед Половинкина, — чтоб совсем как у хоккеистов было.

— Надпись это сложнее, — задумался я, — там своя технология нужна… ну да хватит про одежду, давайте продолжать — играем в волейбол, шесть на шесть, смена через десять минут, делитесь на команды.

Классный час #1

Я и ещё один физкульт-урок провел, у параллельного десятого класса. Там без происшествий и лишних разговоров обошлось. А вслед за последним шестым уроком у меня прошёл давно обещанный классный час, опять-таки всё в том же 10-В, где значились Половинкин и Алла. Их вне программы запихивали, это часы, если вторая смена, то перед первым уроком, ну а в первую смену никуда не денешься от дополнительного седьмого.

Классный час, как было написано в методичке (я её нашёл среди прочих бумаг на своём столе в учительской), это одна из форм воспитательной работы с советскими школьниками. Я ещё подумал, зачем тут выделять слово «советскими», как будто в наших школах какие-то другие ученики встречаются… На классных часах, продолжала методичка, обсуждаются различные вопросы, относящиеся к школьной жизни, как всей школы, так и отдельно взятого класса. А ещё что там в твоей методичке написано, спросите вы? Да будто сами не знаете — про высокий идейный уровень и соответствие его задачам воспитания подрастающего поколения, больше ничего.

Стало быть будем исходить из возможного, сказал сам себе я, и действовать по обстановке — что конкретно надо тут говорить, я понятия не имел. Пришли все, кроме красивой девочки Зои.

— Она сегодня забирает младшую сестру из детского сада, поэтому не может присутствовать, — объяснила мне староста Оля, ничем не примечательная девочка с косичками с первой парты.

— Ну хорошо, тогда мы начинаем без Зои, — сообщил я, — а темой нашего классного часа будет… а давайте сами предложите что-нибудь, — неожиданно для самого себя продолжил я, — что для вас интересно и важно, то и обсудим. Вот ты, Алла, выкладывай, что тебе интересно.

Алла похлопала глазами и с места сказала:

— Про любовь и дружбу интересно, — и густо покраснела при этом, а остальной народ оживился и зашумел.

— А ну тихо там, — осадил я их, — шуметь и разговаривать, когда тебя не спрашивают, совсем не обязательно. Любовь и дружба это, конечно, очень важные темы, но немного не вписываются в школьную тематику. Давайте их на следующие классные часы оставим, а пока что-нибудь другое предложите.

— Опять про успеваемость что ли? — сказал с кислой рожей Пронин, — сколько можно?

— А хоть бы и про успеваемость, — подхватил я, — пока вы в школе числитесь, главный ваш показатель, это оценки по предметам. Правила такие тут, не нами они написаны, не нам их и обсуждать, эти правила.

— Да чего тут обсуждать-то, — выступил Обручев из-за спины Аллы, — вон если Олька Полякова (и он кивнул в сторону старосты) круглая отличница, а я, допустим, злостный троечник, то ничего тут не изменишь. Такая у нас судьба.

— Стоп-стоп, — притормозил я его, — а это очень интересная между прочим тема, почему один отличник, а другой двоечник (троечник, поправил меня Обручев), хорошо, троечник. Кто как считает?

— Ну мы не знаем, — сказало сразу несколько человек, а закончила мысль одна Алла, — наверно от природы кому-то больше дано, кому-то меньше. Никто в этом не виноват.

— Кто виноват, скажи-ка брат, — автоматически вырвалось у меня.

— А дальше? — спросила Алла. — Это ведь песня наверно?

— Дальше вот что — «один женат, другой богат, один дурак, другой твой враг».

— Что-то я не знаю такой, — задумалась она.

— Я поезде слышал, туристы пели, — выкрутился я.

— И про «один богат» тут не к месту, в нашей же стране нет богачей.

— Это ты, Алла, на Кавказе наверно не была ни разу, — ответил я и вернулся к нашей теме. — А то, что никто не виноват, верно, но только наполовину… даже поменьше, чем наполовину. Есть такой афоризм, не помню чей — «одарённый человек это 10% таланта и 90% работы».

— Но без этих-то 10 процентов ничего же не выйдет? — логично заметил Половинкин.

— Тоже верно, — вздохнул я. — Но тоже не целиком. Дело в том, что наш мозг это очень сложная система с миллиардами нейронов, которые взаимодействуют друг с другом и с окружающей средой у всех по-разному. У кого-то эти процессы протекают быстро, у кого-то не очень, а у очень малого процента населения почти совсем никак. Тут уже ничего не сделаешь, но уверяю вас, что в нашей школе таких точно нет.

— И если ты, например, тугодум, — продолжил интересоваться Половинкин, — то что делать, если на контрольную работу отводится полчаса, а ты только за час можешь сообразить, что там к чему?

— Работать над собой, — вздохнул я, — вот возьмём к примеру меня…

— Давайте возьмём, — оживился народ.

— Ты наверно будешь удивлён, Валера, но в детстве у меня были большие проблемы с учёбой…

— Не может быть?! — восхитился Половинкин, — а по вам и не скажешь — и что же вы сделали для исправления?

— Однажды вечером… это кажется в девятом классе было, я сидел за своим столом и решал какую-то там задачу, которую нам на дом задали. А она никак не решалась, хоть ты тресни.

— И что дальше?

— А дальше я так разозлился на себя, ведь по часу над каждой ерундой просиживаю, что сказал себе — стоп, Антоша, так дальше жить нельзя.

— И что, помогло? — всерьёз заинтересовался класс.

— Честно скажу, что не очень (народ разочарованно выдохнул). В этот день не очень, но в течение месяца положение здорово исправилось, задачи я начал решать не сказать, чтоб как орехи щёлкать, но вдвое-втрое быстрее… я не знаю, с чем это было связано, блок какой в мозгу рассосался сам собой или связи между разными мозговыми отделами стали более прямыми и быстрыми, но в итоге школу я закончил без троек.

— Интересно, — задумчиво произнёс Пронин, — надо будет попробовать.

— Да, и ещё для работы мозга очень полезна глюкоза — знаете наверно, в аптеках в таких колбасках продаётся. Ладно, давайте на сегодня классный час закончим — кое-какие мысли я вам в головы заронил, надеюсь, будет над чем поразмыслить.

— А про любовь и дружбу всё же хотелось бы побеседовать, — сказала со своего места Алла.

— Обязательно, в следующий раз,- улыбнулся я, — куда ж без любви-то?

Дом юного техника

После классного часа я решил зайти к нашей директрисе, поговорить о дальнейшем развитии текущей ситуации. Секретарша Оля уже закончила свою работу и испарилась, так что доступ в начальственный кабинет совсем никто не охранял.

— Антон Палыч, — расцвела в улыбке директорша, — заходите, не бойтесь — я вас не съем.

Только вот каннибализма нам тут и не хватало, подумал я.

— Как физкультурные уроки прошли? — продолжила она, — справляетесь?

— Да всё более-менее в норме, — дипломатично ответил я, — но я по другому вопросу.

— Если насчёт денег, то не волнуйтесь, всё выплатим в соответствии со штатным расписанием.

— Нет, я не про деньги…

— А про что же тогда?

— У нас неподалёку есть дом юного техника, как я слышал.

— А как же, имеется такое заведение. На улице Фучика, в самом начале.

— У меня пара учеников хотели бы туда записаться, — соврал я.

— Так в чём же вопрос-то? Пусть идут и записываются.

— Там по-моему набор на этот учебный год уже закончен, а желание позаниматься у этих ребят есть.

— Понятно, — наморщила лоб Оксана, — я позвоню туда, есть у меня один знакомый человечек в руководстве. Так что думаю, решим мы этот вопрос.

— Отлично, — обрадовался я и собрался было уходить, но она меня остановила.

— Вы слышали наверно о предстоящей проверке?

— Да, — признался я, — до меня эти слухи уже дошли.

— По сведениям из надёжных источников они в понедельник к нам нагрянут…

— И в чём будет заключаться эта проверка?

— Комплексная она будет. Часть бригады будет проверять документацию, так что попрошу привести все свои бумаги в порядок…

— Есть, — отрапортовал я, — разрешите приступать?

— Подождите, я не закончила — а другая половина будет ходить по классам и присутствовать на занятиях. В том числе надо будет провести один открытый урок по каждому предмету. Знаете, что это такое?

— В общих чертах, — отозвался я, — это когда на задних партах сидит толпа проверяющих товарищей.

— Верно… по разделу математики проводить это урок будете скорее всего вы. Чтобы не опозориться, надо будет тщательно подготовить класс, завтра завуч вам расскажет методику этого дела… ну и в целом надо будет подтянуться, не опаздывать на уроки, блюсти дисциплину в классах — у вас с этим, кажется, проблемы были.

— Постараюсь всё сделать в надлежащем виде, дисциплину тоже подтяну, — пообещал я.

— Да, и на вас тут бумага пришла, — вдруг вспомнила она ещё один пункт.

— Какая бумага, откуда? — аж похолодел я.

— Из милиции… только не районной, а сразу из городского отдела внутренних дел — да вот, сами читайте.

Я взял листок с соответствующей шапкой и прочитал там совсем не то, что ожидал — оказывается товарищи Крамаров и компания написали в органы похвалу на неизвестного учителя математики по имени Антон, а органы оперативно вычислили меня… через гороно наверняка, там у них списки всех учителей есть, среди них математиков Антонов немного должно быть. Благодарность, короче говоря, это была на моё имя.

— Ты что-то нужное для них сделал, для Крамарова и остальных? — начала выпытывать у меня директорша, непринуждённо перейдя на ты.

— Да ерунда, — отмахнулся я, — какой-то воришка хотел украсть у Крамарова портфель а я ему помешал.

— Этот факт вполне может послужить на пользу всей школе, — задумалась она, — надо наверно вручить тебе эту благодарность на линейке…

— Может не надо? — взмолился я.

— Надо, Антон, надо, — сурово отрезала она, — я подумаю, как это всё оформить, а ты иди, рабочий день закончился. Да, про юных техников я запомнила.

А на следующий день после уроков Оксана Алексеевна сама зашла учительскую (все присутствующие аж остолбенели, из чего я сделал вывод, что так вот заходит сюда она нечасто) и протянула мне бумажку с фамилией.

— Он ждёт вас (перешла она обратно на вы) сегодня в три часа. Это заместитель директора. Линейка назначается на завтра во время большой перемены, подготовьтесь. И ещё одно, — остановилась она, — завтра вас вызывают в районный отдел народного образования. К инспектору по политпросветработе. Тоже в три часа.

— Ничего себе, — сказала англичанка Софья, когда директорша удалилась, — на моей памяти это первый раз, чтоб она сама сюда подошла.

— А что за линейка? — поинтересовалась завуч, — мы не в курсе совсем.

— Благодарность мне прислали из милиции, — буркнул я, — помог задержать опасного государственного преступника.

Глаза у завуча, впрочем как и остальных присутствующих, стали размером в пятикопеечную монету.

— Шутка это, — тут же добавил я, — помог одним хорошим людям, вот и всё.

Меня гораздо больше занимал этот вызов в роно — ничего хорошего от таких вызовов ждать не приходилось…

Торжественная линейка

А вечером я целенаправленно прошёлся по району в поисках Половинкина и таки обнаружил его — в компании неизвестных мне парней он курил что-то вонючее и гоготал на всю округу. Вот же счастливые люди, подумал я, анекдоты поди друг другу рассказывают.

— Валера, — позвал я его, — разговор есть.

Он тут же затушил бычок, выкинул его в кусты и послушно подошёл.

— Пройдёмся, — предложил ему я, и мы удалились от этой группы в сторону парка. — Тут такое дело… короче пришла пора выполнить услугу, которую ты мне задолжал.

— Я готов, Антон Палыч, — тут же ответил он, — что делать-то надо?

— Завтра к трём часам мы с тобой идём в Дом юного техника, знаешь такой?

— Это на Фучика что ли? Слышал, но никогда там не был. И что мы там делать будем?

— Записываться в кружок юных радиотехников.

— Вот прямо оба двое?

— Ты напрямую, а я как твой типа куратор. Да, если ты найдёшь ещё одного желающего записаться, будет совсем здорово. Но это необязательно.

— Так Дубин же у нас известный радиолюбитель, — сразу вылетело у Половинкина, — надо с ним побазарить.

— Да что ты говоришь? — искренне удивился я, — Дубин и радиолюбитель?? В голове не укладывается.

— Об этом все знают, у него дома даже магнитофон есть, он его сам спаял из разного хлама со свалки.

— И чего, он работает?

— Как трактор. Он на нём Битлов слушает и этих… Роллинг-Стоунов.

— Тогда поговори конечно…

— Антон Палыч, я вот только не понял — а вам-то зачем это нужно?

— Я тебе потом расскажу, — пообещал я, — если выгорит одно дело. А если не выгорит, тогда и говорить не о чем будет.

И на этом мы с ним распрощались.

А на следующий день во время большой перемены (она у нас после второго урока распланирована и продолжается аж целых полчаса) прошла обещанная директором линейка, посвящённая мне. Всех школьников, конечно, загнать в спортзал не удалось, да они бы там просто и не уместились, но половина точно присутствовала.

— Мальчики и девочки, — так начала свою речь директриса, — сегодня у нас необычный повод для линейки, сегодня мы поздравляем учителя математики Антон-Палыча Колесова с вручением ему благодарственной грамоты от городского отдела милиции.

Мальчики с девочками немедленно загудели, обсуждая этот необычный факт, но Оксана их осадила.

— А ну тихо там, потом обсудите, а пока я зачитаю, что написано в грамоте, а далее Антон Палыч кратенько изложит, за что же ему такая благодарность пришла.

И она монотонным голосом зачитала содержание грамоты… ничего интересного там не было, за помощь правоохранительным органам и только-то. А дальше она широким жестом пригласила меня к микрофону, давай, мол, работай.

— Это в четверг было, — начал я, — четверг же у математиков методический день, знаете наверно, вот я и поехал с утра в город на курсы повышения квалификации. А по окончании этих курсов, они рано закончились, решил прогуляться по центру и посмотреть какое-нибудь кино.

Марину я решил исключить из своего рассказа, зачем давать лишние поводы для сплетен, да и Софья тут рядом стояла, незачем ей про Марину знать.

— И купил билет в кинотеатр «Москва», это на улице Интернациональной…

— А что за кино-то смотрели? — поинтересовался некий молодой человек слева.

— Джентльмены удачи, — ответил я.

— И как кинцо? — продолжил интересоваться он.

— Шедевр, — кратко сказал я и продолжил, — но неожиданно оказалось, что именно на этом сеансе должны были выступать члены съемочной группы этого фильма.

— И кто именно там был? — это уже директорша заинтересовалась.

— Режиссёр, композитор и два артиста — Крамаров и Муратов.

— А дальше что было, Антон Палыч? — подогнала меня директорша, выразительно посмотрев на часы.

— Дальше мне захотелось взять автограф у Крамарова, и я подождал выхода этой группы из служебного входа. Но именно в тот момент, когда они все вчетвером вышли, из-за угла выскочил парнишка, выхватил портфель у режиссёра и побежал в мою сторону. А я его задержал и отобрал портфель, на этом вся история и заканчивается.

— Так автограф-то Крамаров вам дал? — спросил тот же любопытный парнишка.

— Забыл я про него впопыхах, — отговорился я.

— Давайте поаплодируем мужественному поступку Антона Палыча, — взяла директриса руль управления в свои руки, — и пора уже по классам расходиться.

Аплодировали мне дружно, но недолго.

— С ума сойти, — честно призналась Софья, когда мы шли к учительской, — мне вот никогда так не везло. А какой хоть он, Крамаров, если вблизи?

— Совсем не похож на тех придурков, которых он в кино изображает, — пояснил я, — говорит вежливо и интеллигентно, косоглазие почти не заметно.

— А композитор это ведь Гладков был?

— Да, Геннадий. Он уже сильно в годах, седой такой, в очках и с козлиной бородкой. С ним я не разговаривал. Если про режиссёра интересно, то он сидел, да — отсюда и его интерес к тюремной теме.

— Серый, кажется, его фамилия. А за что он сидел-то?

— Там тёмная история, заступился он за женщину вроде бы, и слишком сильно заступился — превышение пределов необходимой самообороны случилось…

— За меня так никто не вступался, — с некоторыми нотками сожаления ответила Софья и неожиданно добавила, — а можно я завтра ещё приду к тебе помыться?

— Чего спрашивать-то, приходи конечно, — улыбнулся я, — только время надо согласовать, а то у меня вечером пара мероприятий намечена.

А в половине третьего я закрыл все недопроверенные контрольные работы у восьмого-Б класса и собрался в Дом юного техника. Половинкин честно ожидал меня возле трансформаторной будки, коя торчала прямо у выхода из раздевалки.

— Ну что, готов? — спросил я его.

— Всегда готов, — автоматом вылетело из него. — Дубину я всё передал, он ответил, что подумает и если что, подойдёт прямо туда, к юным техникам.

— Ну спасибо тебе, Валера… только не верится мне, что он куда-то там подойдёт.

— Я бы на вашем месте не зарекался, — сказал неожиданно умную фразу Валера, так что я даже притормозил на секунду, ожидая продолжения… но он закрыл рот на замок.

Идти в этот Дом надо было по нашему родному микрорайону, наискосок пересекая многочисленные дворы. А в конце пути, если перейти довольно загруженную улицу Пуговкина (имени не артиста, а бывшего директора нашего Завода), там и притаилось искомое нами место.

И вы наверно будете сильно удивлены, примерно так же, как и я, но Вася Дубин стоял возле входа с очень независимым видом и периодически сплёвывал себе под ноги.

— Привет, Вася, — обратился я к нему, — я очень рад, что ты наконец встаёшь на правильные рельсы.

— На какие ещё рельсы? — буркнул тот, — что я, паровоз что ли, по рельсам бегать. Просто мне интересно стало…

— Тогда идём реализовывать твой интерес, — ответно буркнул я, и мы вошли внутрь.

Навстречу нам сразу же попался парнишка в синих нарукавниках, я у него и спросил:

— А где здесь такой Синельников? Лев Николаич?

— Это на втором этаже в правом углу, — парнишка показал примерно направление, куда нам двигаться, и исчез за дверью.

На втором этаже в этом углу действительно имела место замызганная табличка с надписью «Заместитель директора Синельников Л.Н.». Я постучал и после невнятного возгласа изнутри мы зашли все трое.

— Здрастьте, — сказал я за всех троих, — мы от Оксаны Алексеевны.

— Дада, — задумчиво ответил он (ничем не примечательный мужчина средних лет… всё у него какое-то среднее было, включая бородавку на щеке), — я помню, она мне звонила. В какой кружок желаете записаться?

— В радиотехнический, — продолжил я, — причём все трое.

— Что, и вы тоже? — в его глазах появился проблеск некого интереса. — У нас вообще-то заведение для школьников.

— Может сделаете исключение для одного взрослого радиолюбителя? — попросил я, — я много места не займу.

— Это надо подумать… — перевёл он взгляд в сторону окна, — вы двое спускайтесь на первый этаж… стоп, сначала фамилии назовите и номер школы (Половинкин с Дубиным оттарабанили требуемое)… а теперь идите вканцелярию. А насчёт вас, эээ…

— Можно просто Антон, — помог ему я.

— А насчёт вас, Антон, мы тут посоветуемся и вынесем решение… завтра-послезавтра например. Вот мой телефон (он оторвал листок от настольного календаря и начиркал там пять цифр), звоните. Просьба довольно необычная.

— Заранее спасибо, дорогой Лев Николаич, — искренне ответил я и вымелся вслед за своими учениками.

Ладно ещё, что он не Фёдор Михалыч, думал я, ожидая, пока Половинкин с Дубиным выполнят все формальности.

— Ну что, взяли вас, Антон Палыч? — первым делом справился Валерик, когда вышел из канцелярии.

— Сказали, что подумают, — ответил я, — а у вас всё в порядке?

— Ага, — сказал Васёк, — в понедельник можно приступать.

— А ты и точно магнитофон сам собрал? — спросил я у него.

— Точнее не бывает, — ответил он, — можете сами убедиться.

— Давай тогда прямо сейчас и зайдём, — предложил я, а Дубин согласился.

Дальняя комната в хрущёвке-двушке, где обитали Дубины, представляла собой довольно неплохо оборудованную радиомастерскую. На столе, на подоконнике, на стеллаже и просто на полу лежали груды радиодеталей, а ещё полностью или наполовину разобранные электро-агрегаты — я узнал пару радиоприёмников, один проигрыватель и даже телевизор такого же типа, что и у меня был, Чайка-4.

— А магнитофон-то где?

— Да вот, — и он открыл дверцу одёжного шкафа, там внизу действительно притаился магнитофончик, сляпанный на живую нитку.

— А почему он в шкафу?

— Папаша лается, он музыку не любит — вот я и прячу его, чтоб его не раздражать.

— Даааа, — почесал в затылке я, — серьёзное у тебя увлечение. Слушай, давай по этому поводу перемирие заключим — ты перестаёшь доставать меня, а я тебе помогу с учёбой.

— Давайте, — поразмыслив, бросил он, — мне и самому, если честно, надоело вас доставать.

— Тогда, если поможешь мне в одном деле, то мне в Доме юных техников и делать нечего будет, сами там справитесь.

— Помогу конечно, спрашивайте, что надо…

Универмаг

И я в общих чертах обрисовал ему свои хотелки. А он задумался на целую минуту, а потом ответил, что мысль интересная, он попробует что-то сделать, но тут похоже работы не на один день предвидится, а как бы не на несколько месяцев.

— Время терпит, — дипломатично ответил я, — до Нового года если справимся, и то ладно.

И тут я вспомнил ещё один вопрос, который можно было бы урегулировать с Васьком.

— Слушай, а какие у тебя отношения с Игорем Волобуевым, если не секрет?

— Это с Быком что ли? — уточнил тот.

— Ну да, можно и так.

— Просто у нас никто его не называет ни Волобуевым, ни Игорем, все Быком кличут. А отношений у меня с ним никаких нет… раньше были, но после того, как он меня Паялой назвал, прекратились все наши отношения.

— То есть он так намекнул на твоё увлечение радиотехникой?

— То есть да.

— Он тебя побил?

— Пусть только попробует, — неожиданно разгорячился Дубин, — кишка у него тонка для такого.

— Ясно, — ответил я и распрощался с ним.

А завтра у нас оказывается воскресенье наступило, как-то упустил я этот момент в горячке последних дней. На зарядку уж не пошёл, перерыв сделал. А вместо этого занялся хозяйственными делами — подмёл пол во всех двух комнатах и на кухне. Хотел было заодно и помыть его, но посмотрел внимательным взором и решил, что ну его, и так неплохо.

Перевернул настольный календарик-перевёртыш… раритетная штука, между прочим, не знаю, откуда она у нас взялась, но я её всю жизнь помнил. Вот такой примерно

https://cache3.youla.io/files/images/780_780/5b/17/5b176bceb5fc2db75404fc83.jpg

Только не с Медным всадником на фронтоне, а с Кремлёвским башнями. При переворачивании у него иногда перещёлк дней застопоривался и тогда приходилось трясти этот гаджет. Месяц же и день недели прокручивался рукоятками с правой стороны. Что же касается года, то разработчики сочли, что его тут указывать нецелесообразно. Равно, как век.

Сегодня, значит, у нас воскресенье, 10 сентября 1972 года. Наши хоккейные виртуозы уже отыграли серию в Канаде, с двумя победами, ничьей и единственным поражением. Теперь предстоит продолжение в Москве… эх, жаль, что по городам у нас серию не разбросают — представляю, какой бы был ажиотаж, если б они в наш Новокалининск прибыли, кудрявый Фил Эспозито с лысым Бредом Парком… но даже и в самом благоприятном случае это было бы невозможно, потому что закрыт наш город для иностранцев, такие пироги.

Чем бы ещё заняться, спросил я сам себя. Ответило левое аналитическое полушарие:

— Тетрадки допроверяй, которые со вчерашнего числа у тебя в портфеле лежат.

— Это само собой, — ответил я ему, — но тут работы на полчаса-час, а потом что?

— Потом Сонечка придёт, спинку ей потрёшь, — гыгыкнуло правое эмоциональное полушарие.

— А это в шесть вечера будет, — парировал я. — А до этого что?

— По магазинам пройдись, — хором сказали мне они оба, — промтоварные сегодня, правда, закрыты, но продуктовые должны работать исправно.

— А вот и нет, — возразил я, — универмаг без выходных работает, зайду-ка я и в самом деле туда, спасибо вам, друзья, — поблагодарил я полушария и отправил их на дно подсознания.

Собираться мне недолго было, и вот я уже пересекаю парк культуры и отдыха, на северо-западном углу которого притаился искомый универмаг. Трёхэтажное здание причудливых очертаний, спроектированное в туманную эпоху перехода от конструктивизма к суровому сталинскому ампиру. Два крыла под углом 90 градусов, соединённые стеклянным полукругом — вот и за километр понятно, что это магазин.

На первом этаже здесь были сплошные игрушки и детская одежда, это мне пока не очень интересно, поднимаемся выше. О, мужская обувь, а рядом мужская же верхняя одежда, здесь мы задержимся… выбор тут всё-таки ужасный был, цветовая гамма костюмов варьировалась в границах от чёрного до тёмно-коричневого, а в натуральные ткани зачем-то обязательно добавляли до половины синтетики. Льняного совсем ничего не имелось в наличии. И продавщицы почти все имели хамоватые манеры, ну ещё бы, «вас, сука, вон как много, а я одна — слепой что ли?».

Так ничего и не присмотрев, перешёл в спортивный раздел и обнаружил прекрасный выбор спортивных костюмов, как для весны-осени, так и облегчённых. Цвета, как ни странно, были почти все… вот сюда и надо послать наших учеников-то, подумал я, белые трусы, например, с синей майкой прекрасно будут смотреться, особенно на Алле. Наоборот тоже можно. Прикупил себе красный костюмчик из натуральной хлопчатобумажной ткани, обошлось это всего-то в восемь с полтиной.

Поднялся на третий этаж и неожиданно сразу наткнулся на нашу директрису, озабоченно выбирающую колготки в разделе нижнего белья.

— Оксана Алексеевна, доброе утро! — вылетело у меня.

— Привет, Антоша, — сразу перешла она на более приземлённые тона. — Тоже решил обновить одежду?

— Так точно, спортивный костюмчик вот прикупил, — показал я свёрток, — будет теперь в чём учеников тренировать.

Но тут в зале вдруг возник странный ажиотаж, покупатели как по команде перестали двигаться неупорядоченно, а все вместе довольно резво потрусили к дальнему правому концу здания.

— Выбросили наверно чего-нибудь,- быстро сориентировалась директорша, — ну что стоишь, быстрее руки в ноги — может и нам пригодится.

В очереди мы оказались не совсем в начале, конечно, но всего-то в двадцати покупателях от входа в отдел «Обувь». Тут же выяснилось, что дают чешские зимние сапоги. Женские, естественно, на подошве типа манная каша. По девяносто рэ.

— Повезло нам, — обернулась ко мне директорша, — когда ещё такую обувь оторвёшь…

Я ей согласно поддакнул, мол, свезло, так свезло по-крупному, а сам горестно начал размышлять над родовым проклятием советской торговли, этим самым вот дефицитом, сопровождаемым ещё одним проклятием, очередями. Ракеты, блин, на Марс и Венеру запускаем, ядерные бомбы, как пирожки печём, сверхзвуковые пассажирские лайнеры клепаем — а такой ерунды, как зимние сапоги, не можем выпустить в достаточном количестве. Трудящиеся люди в этих очередях теряют… ну не полжизни, конечно, но четверть-то точно, абсолютно непроизводительный расход жизненной энергии.

Ничего ты тут не исправишь, Антоша, проснулось левое полушарие, даже и не пытайся. Так что, подхватило правое, расслабься и постарайся получить хоть капельку удовольствия. Сам знаю, огрызнулся я им обоим, хотя способ исправления давным-давно известен — поднять цены, вот и вся недолга. Ну ты же сам понимаешь, заголосили хором оба полушария, что этого не будет никогда, потому что не будет нипочём. Ладно, заткнитесь вы там оба, прикрикнул я, и не мешайте мне получать удовольствие.

А тут откуда-то из-за изгиба зала вынырнула и притормозила возле нас Алла Лосева. Под ручку с Обручевым.

— Ой, здрастьте. А что это вы тут делаете? — начала придуриваться она.

— Не видишь что ли, за сапогами в очереди стоим, — ответил я за нас двоих. — А ты что тут делаешь?

— Так спортивный костюмчик же присматриваю, вы же сами нам про это сказали позавчера.

— Какой костюмчик? — встрепенулась Оксана, — почему я не знаю?

Я коротенько описал ей возникшую ситуацию, а потом добавил Алле:

— Пока не покупай ничего, цвета надо утвердить.

— А что это у вас в свёртке? — продолжила допрос она.

— Костюмчик, — буркнул я, — надо же прилично выглядеть по утрам во время тренировок.

И я развернул и показал ей покупку.

— Класс! — восхитилась она, — вот и нам бы всем такие же надо.

— Это мы потом обсудим, правильно, Оксана Алексеевна? — призвал я её на помощь.

— Правильно, — согласилась она, — кажется наша очередь подходит.

И мы с ней прикупили по паре зимних сапог на манной каше… мерить их тут никто не давал, и без того очередь длинная. Но девяносто рэ, конечно, за это дело — просто грабёж, подумал я, две трети моей зарплаты. Тут мы наконец распрощались с директоршей, и я направился к выходу из универмага, но Алла увязалась хвостом, Обручев её молча плёлся сзади.

— Антон Палыч, — остановила она меня. — Один маленький вопросик остался.

— Ну чего тебе ещё, Алла? — поморщился я.

— А зачем вам женские сапоги? У вас же жены нету…

— А тебе не кажется, — сурово отрезал я, — что ты сейчас лезешь не в своё дело?

— Неа, — беззаботно ответила она, — совсем не кажется. Мы же все рядом живём, всё равно узнаем. Для подруги купили?

— Я их загоню по спекулятивной цене, — нашёлся я, — полсотни рублей наварю — устраивает тебя такой ответ?

— Врёте вы всё, Антон Палыч, не будете вы ничего загонять, — и далее она показала мне язык и скрылась за дверьми универмага, прихватив за локоть ничего не понимающего Обручева.

Тебе не кажется, Антоша, что с тобой сейчас заигрывают? — спросил я сам себя и сам же себе ответил, — кажется… только этого счастья мне в жизни недоставало…

Ещё я посетил пару гастрономов и даже сумел урвать бутылку полусладкого советского шампанского и шикарную коробку конфет «Пиковая дама». И цветочки у бабушки на углу тоже взял, малый джентльменский наборчик в полном ассортименте. В «Дарах природы» обратил внимание на длинную очередь в овощной отдел — странно, уж с чем, с чем, а с овощами у нас в стране проблем сроду не имелось. Спросил, чего дают, ответили, что картошку, по пять кило в одни руки. И тут я вспомнил, что у нас же летом страшная жара была и неурожай, зерно, по-моему, мы в Канаде купим, а вот с картошкой всю зиму мучиться придётся.

А англичанка Софочка меня таки киданула, как мастер спорта по дзюдо, через бедро. Напрасно я её прождал битый час, с шести до семи. Наверно надо бы было к ней домой зайти да и узнать, в чём причина, но я не пошёл, потому что гордый. А вместо этого собрался и двинул на Чонгарскую улицу, где в бревенчатом пятистенке проживала подруга юности Марина.

Постучал железным кольцом о калитку, ответом мне был заливистый лай шавки из соседнего дома. Минуты три, наверно, ничего не происходило, я уже уходить собрался, но потом дверь на крыльцо отворилась со страшным скрежетом, и на пороге появилась древняя, как мир, бабка в цветастом платочке.

— Чего стучишь? — недовольно спросила она.

— Марина дома? — ответил я вопросом на вопрос.

— Нет её… когда будет, не знаю, — и она с тем же скрежетом захлопнула за собой дверь, а шавка из-за забора окончательно перешла на визг, так я ей не понравился.

Ну что за день-то сегодня такой, уныло думал я, выбираясь с забытой богом и людьми улицы Чонгарской. Но тут судьба улыбнулась мне широко и открыто — навстречу прыгала по ухабам она, Марина Шершень.

— Привет, — мигом сориентировалась она, — ты чего здесь делаешь?

— Угадай с двух раз, — улыбнулся я в ответ, — тебя ищу, конечно.

— Ну вот нашёл, — остановилась она, — и дальше что?

— Пойдём шампанское пить, — напрямую вывалил я свои желания. — У меня случайно в холодильнике завалялось.

— Интересное предложение, — скромно потупила глазки она, — а повод для этого какой?

— Ээээ, — начал быстро соображать я и таки сообразил, — героическая победа нашей хоккейной сборной над канадцами — пойдёт?

— Так они же только половину серии сыграли, — проявила осведомлённость Марина.

— Как говорят в народе, кашу маслом не испортишь… в смысле Харламову с ребятами совсем не повредит, если мы за их здоровье выпьем.

— Ну пойдём, — с некоторым сомнением сказала она, — только мне переодеться бы…

— По-моему и так всё прекрасно, это платье тебе очень к лицу.

Бог не Тимошка

— Хорошо тут у тебя, — сказала Марина после секса, смотря в окно (за ним золотились начинающие желтеть липы), — и горячая вода даже есть.

— Пойдём, я тебя помою, — предложил я, — под горячей водой.

— Я к такому пока не готова, — подумав, отвечала она, — лучше уж я сама, а ты колонку пока включи.

Жалко, подумал я, хотя оно и у пчёлки в одном месте. Зажег колонку (если уж быть совсем точным, то «газонагреватель проточный газовый КГИ-56» производства орденоносного завода «Искра», впоследствии «Теплообменник»). Повернул одну рукоятку влево до упора и крикнул «Воду включила?», потом вторую рукоятку завёл туда же, блин, как неудобно-то всё… то ли дело Аристон или Юнкерс, там всё на автомате работает.

— Ну что, пошла тёпленькая? — опять крикнул я в дверь ванной комнаты, она же сортир.

Ответом мне было невнятное междометие, из коего я заключил, что всё окей. Потом вынул из холодильника шампанское с конфетами, водрузил их на передвижной раскладывающий столик и оттранспортировал всё это добро в спальню. А тут и Марина подтянулась, закутанная в длинное полотенце что я ей выдал.

— Классно, — повторила она, садясь на диван рядом со столиком, — и передвижная каталка интересная, никогда такой не видела.

— Родители где-то прикупили, когда в командировку ездили, — ответил я, — у нас такие не продаются. Тебе полный бокал налить или половинку?

— Давай уж целый, — рассмеялась она, — раз пошла такая пьянка…

— Режь последний огурец, — закончил за неё я, — ты была просто великолепна.

— Спасибо за комплимент, Антоша, — она чмокнула меня в щёку, — ты тоже был совсем неплох.

— Так если тебе всё тут нравится, переезжай ко мне, всего и делов-то, — неожиданно решился я на такое вот.

— Это официальное предложение? — прищурилась она.

— Официальнее не бывает, — буркнул я.

— Хорошо, я тебя поняла… но мне надо подумать, шаг серьёзный как-никак…

— Думай, конечно, горячки никакой нет, — ответил я, — ещё шампанского хочешь?

— Я бы поела чего-нибудь, — сказала она, отставляя бокал в сторонку.

— Сразу бы так и сказала… — я накинул халат и убыл на кухню, — яичницу будешь?

----

Понедельник, как известно, день тяжёлый, а тут ещё наложилось объяснение с Софьей по поводу понятно чего… она коротко ответила, что не смогла. Ну не смогла, значит, не смогла — и на этом бы закончить все выяснения, но нет, битых полчаса потом ещё пришлось что-то отвечать…

В итоге чуть-чуть не забыл про визит в районный наробраз (звучит почти что, как дикобраз), он у нас расположен на улице Тельмана в сталинской четырёхэтажке, где один этаж это одна квартира. Первый вот под это заведение отвели, но не целиком, делит он его с какими-то СМУ и статкомитетами. Нашёл дверь с надписью «инспектор по политпросветработе Жменя Тимофей Андреевич», хмыкнул на смешную фамилия и вошёл внутрь.

Жменя этот оказался лысым, как колено, товарищем с удивительно сальной физиономией… как головка сыра, смазанная постным маслом. Я вдруг вспомнил, что видел его и раньше, причём не раз… ба, да он же в нашем доме живёт, чуть ли не в моём же подъезде. Его лунообразную физиономию сложно забыть.

— Добрый день, Тимофей Андреич, — вежливо поздоровался с ним я, — учитель математики из 160-й школы, Колесов моя фамилия. Наш директор сказал, что вы меня вызывали на три часа.

— Колесов-Колесов, — пробормотал он, перебирая бумажки на своём столе, там их целые груды лежали. — Нашёл, Колесов Антон Павлович, 47-го года рождения, холост, беспартийный, взысканий не имеет. Да вы присаживайтесь, Антон Палыч.

Я молча сел на колченогий венский стул и приготовился к разносу — для других целей в вышестоящие инстанции обычно не вызывают. И в целом оказался прав.

— Что же это вы, Антон Палыч, такие незрелые речи в своих классах произносите, а? — с удивительно гаденькой улыбочкой продолжил он.

— Вы о чём, Тимофей Андреич? — сделал удивлённое лицо я, — никаких незрелых речей я в жизни своей не произносил, не то что в классах.

— Ну как же, а вот не далее, как в пятницу на классном часе в десятом-В классе вы буквально сделали недружественный выпад в сторону братских кавказских республик…

— Аааа, — вспомнил я этот момент, — это насчёт того, что там богатые люди попадаются?

— Ну вот же, припоминаете же — дружбу народов в нашем многонациональном государстве надо крепить, а не провоцировать незрелыми словами и поступками межнациональную рознь…

— И из-за этой ерунды вы меня и вызвали? — удивился я.

— Во-первых, это совсем не ерунда, а во-вторых, не только, — продолжил шуршать бумажками Тимофей. — 4 сентября на так называемой хоккейной линейке вы позволили себе ряд скабрёзных шуток в отношении наших прославленных хоккеистов.

— Например? — попросил я.

— Например там у вас рифмуется Харламов и панама, что не есть здорово… а ещё принижается советский хоккей по отношению к канадскому, что совсем нехорошо…

— Бред какой-то… — пробормотал я, — и это все претензии ко мне?

— К сожалению не все… к нам также поступила информация, что вы зазываете молодых незамужних учительниц из вашей школы в свою квартиру с целью помыться в ванной.

— И что в этом такого? — решил я переть уже в наглую, — что, по-вашему, наши советские учителя должны игнорировать тот факт, что их коллеги имеют возможность помыться раз в неделю?

— Игнорировать, конечно, не должны, — на секунду запнулся инструктор, — но и делать такие сомнительные предложения молодым девушкам не следовало бы.

— А что в этом сомнительного? — решил идти до конца я, — в помывке горячей водой из-под крана?

Жменя зачем-то оглянулся по сторонам, но продолжил весьма уверенно:

— Но они же ведь голыми будут мыться.

— Ну да… не в пальто конечно, — подтвердил этот факт я, — и что тут такого?

— А то тут такого, что вы сможете за ними подглядывать, — вывалил уже всё до конца он, — если не ещё чего похуже.

— Ай-яй-яй, — сокрушённо покачал головой я, — логика прямо как в анекдоте про тёщу.

— Не знаю такого, — заинтересовался Жменя, — расскажите.

Я выложил ему анекдот про жену, тёщу и суку, он задумчиво выслушал и ответил:

— Не смешно, а скорее грустно. И нецензурные слова учителю не следует употреблять.

— Это «сука» что ли нецензурное слово? — возразил я, — да оно в словаре Ожегова значится, означает самку собаки и больше ничего…

— Плохо вы Ожегова читали, там вторым пунктом за этим словом числится буквально «мерзавец и негодяй» с пометкой «бранное».

— Хорошо, убедили, больше не буду его использовать, — скрепя сердце согласился я.

— Так что же мы будем делать, уважаемый Антон Палыч? — перешёл к итоговым выводам Жменя.

— А какие есть варианты? — ответил я вопросом на вопрос.

— Вариант, собственно, один — заведение на вас персонального дела, разбор на общем собрании школы, а дальше — что коллектив решит.

— И что он обычно решает, коллектив?

— Не берусь утверждать, что будет в вашем конкретном случае, но как правило ничего хорошего обсуждаемому ждать не приходится. Самое лучшее, это неполное служебное соответствие, а в худшее…

— Что же вы остановились, Тимофей Андреич, — захватил наживку я, — и что будет в худшем?

— Будто сами не знаете, увольнение с запретом заниматься педагогической деятельностью.

— Так-так-так… — побарабанил я пальцами по краю стола, — но ведь не бывает же так, что выбирать надо только из одного варианта? Всегда какой-нибудь план Б должен иметься?

— Приятно иметь дело с умным человеком, — улыбнулся Тимофей совсем уже гадостной улыбочкой, — есть и второй вариантик, как вы верно выразились, с номером Б.

— И в чём же он заключается? — подтолкнул его я.

— Вот сами смотрите, Антон Палыч, — передвинул он листок с моим делом к краю стола, — вы человек молодой, подающий, так сказать, надежды и, будем откровенны, симпатичный. Мне лично было бы очень неприятно портить вам жизнь. Как вы смотрите на то, чтобы встретиться как-нибудь вечером и обсудить этот вопрос в неформальной, так сказать, обстановке?

И ухмыльнулся он при этом запредельно уже гадливо… так-так-так, мысленно сказал себе я, а ведь тут мы имеем дело с так называемым сексуал харрасментом, причём в извращённой форме… чёж делать, полушарии, спросил я у своих советчиков, но они ушли на дно и молчали, как рыбки.

— Я вас понял, Тимофей Андреич, — наконец собрался с мыслями я, — но дело это серьёзное и, так сказать, ответственное, мне надо поразмыслить некоторое время.

— Конечно-конечно, — убрал улыбку с физиономии инструктор, — вот вам мои телефоны, верхний рабочий, нижний домашний. Звоните, но не затягивайте, а то время сейчас сами знаете, какое…

Я поспешил выскочить в коридор, стирая с губ вымученную улыбку, выбрался на улицу Тельмана и подумал, что ой как прав был Веничка Ерофеев, когда писал в своей бессмертной поэме примерно следующее:

«А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее, даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить — что тогда останется в головах людей? Один только голый гомосексуализм».

— И что дальше делать будем, Антоша? — проснулось моё левое полушарие.

— Откуда я знаю, — огрызнулся я, — но этот Тимоша мне мерзок даже и безотносительно того, что к нетрадиционным сексуальным связям я отношусь очень отрицательно.

— Ну тогда пойдёшь в дворники или в эти… в управдомы — выгонит он тебя из школы, как пить дать выгонит.

— Среди управдомов тоже хорошие люди встречаются, — не очень уверенно ответил я, — правда редко.

— Да и не хочешь ты никуда из школы уходить, верно? — это правое добавило, — привык уже к ней, к домашней собаке, да?

— Значит надо что-то придумать, — логично заключило левое, — что-то такое нестандартное — дать несимметричный ответ, как сейчас в прессе пишут.

— Значит, надо, — вздохнул я, — помощи от вас, я так понимаю, в этом вопросе не дождёшься, брысь обратно на дно вы оба двое… сам всё решу.

— И не затягивай, Антоша, — ехидно заметило на дорожку правое, — а то Тимоша может и обидеться.

— Бог не Тимошка, — твёрдо ответил я, — видит немножко.

Зачем вам складень, пассажир?

Пришёл домой, бухнул на стол свой портфель с контрольными работами, да и сел проверять их с горя. Ну что же, почти половина восьмого-Б класса вполне себе соображала как в геометрии, так и в алгебре, это слегка разбавляло мои горестные раздумья о дальнейшей жизни. А с оставшейся половиной надо работать, да…

Через полчаса примерно после начала проверки зазвонил дверной звонок, мерзким таким дребезжащим тоном… надо бы собраться и поменять его на что-то более благозвучное. А звонящим, как ни удивительно, оказался Вася Дубин, радиолюбитель и сосед по подъезду.

— Здрасть, Антон Палыч, — скороговоркой произнёс он мне, — я кажись придумал, как сделать ту штуку, про которую вы мне вчера объясняли.

— Заходи, расскажешь, — пригласил его я.

— Пойдёмте лучше ко мне, — отказался он, — на живых деталях проще показывать.

И мы спустились на два этажа — дома у него никого не было, на Заводе наверно оба родителя в первую смену пашут. А комната его показалась мне ещё более заваленной разным барахлом, хотя казалось бы, куда уж больше.

— Плату управления уменьшить до нужного размера, это раз плюнуть — вот я уже и схему набросал и примерную разводку на плате, — и он показал мне уже протравленную плату с дырками под транзисторы, резисторы и даже под одну микросхему. — И головка считывания спокойно располагается на своём месте. А вот с механикой вопрос гораздо сложнее… нет у меня моторчика нужной мощности, чтоб он всю эту массу потянул.

— Вопрос с моторчиком я беру на себя, — ответил я, наморщив лоб, — а корпус ты продумал? Все же это открытым не оставишь, надо одеть во что-то…

— С этим пока тоже затык… примерный формат того, что мне надо, я могу нарисовать, но сделать вряд ли сделаю. Тут же станок понадобится, даже и не один наверно, а два — токарный и фрезерный.

— С этим я тоже, наверно, смогу помочь… — не очень уверенно добавил я, — в течение недели где-то. А ты пока электронику доведи до ума, ладно?

Вася согласно кивнул — доведу, мол, куда денусь.

— Как там в кружке-то радиолюбительском? — вспомнил я про вчерашнее, — ходил уже?

— Ходил, — уныло ответил Дубин, — начальный уровень там у всех, включая инструктора. Неинтересно — если и пойду ещё когда-нибудь, то только, чтоб деталей натырить.

— Ясно, — почесал я в затылке, — тырь только осторожнее, чтоб в историю какую не попасть.

— Постараюсь.

— И у меня ещё одна просьба к тебе будет, — продолжил я.

— Давайте вашу просьбу, — вздохнул Вася.

— Не одолжишь свой магнитофон на вечер?

— А зачем вам? — хитро прищурился он. — Танцульки будете устраивать?

— Да какие танцы, — ответил я, — стар я уже для них. Просто надо будет записать один разговорчик — запись-то у тебя там функционирует, надеюсь?

— Обижаете, Антон Палыч, — улыбнулся он, — у меня всё функционирует. Берите, конечно, только обращайтесь осторожнее — там всё на живую нитку сляпано.

— Не сегодня — завтра-послезавтра оно мне понадобится, — сказал я и вернулся к своим баранам… в смысле к тетрадкам с контрольными.

Но допроверять их мне, видимо, не было суждено, потому что снова в дверь зазвонили — на этот раз это была англичанка Софья Павловна.

— Ба, какие люди, — сказал я ей, — чем обязан?

— Как чем, — отвечала она, — сам же звал меня помыться под горячей водой.

— Заходи, — коротко бросил я, повесил её плащ на вешалку и проводил в большую комнату.

— Вот что я тебе скажу, дорогая Софья Павловна… угадай, откуда я только что пришёл?

— Из роно наверно, — в растерянности ответила она, — я слышала, что тебя туда вызывали.

— Это хорошо, что ты слышала, тогда сразу второй вопрос — угадай, по какому поводу меня туда вызывали?

— Даже представить не могу, — ответила она с немного испуганным выражением лица.

— Так вот представь себе, что по поводу тебя… ну там и ещё были вопросы, но основной с тобой связанным оказался.

— И что это за вопрос?

— Инструктор пошелестел бумажками и заявил, что я заманиваю молодых и незамужних учительниц нашей школы к себе, обещая им помывку в ванной… а это нарушение норм социалистического образа жизни. Идём далее — кроме тебя, моё предложение слышать как будто бы никто не мог, так что из всего этого заключаю, что сдала меня ты, дорогая Софья. На этом наше общение считаю законченным.

— Погоди, — ответила она, — никому я тебя не сдавала, зачем мне это?

— Ну значит поделилась этой информацией с кем-то, кто сдал, — вяло ответил я, — это примерно то же самое…

— Я только чертёжнице сказала, — на глаза у неё навернулись слёзы, — больше никому.

— Ираиде Львовне что ли? Хорошо, тогда обвинение в стукачестве я с тебя снимаю, но продолжать наше общение, тем более в контексте ванной комнаты, считаю излишним. Меня, знаешь, за это дело пообещали из школы вышибить с волчьим билетом.

Софья молча вытерла слёзы и удалилась из квартиры на лестницу…

А может и зря ты её так, спросил я сам у себя и сам же себе ответил — может быть… человек она, кажется, неплохой, но если уж рубить хвост собаке, то лучше всё сразу, а не кусочками. У тебя же Марина есть, правильно? Правильно — а гаремы тут если разводить, не поймёт этого никто, в первую очередь Тимоха из наробраза… кстати, насчёт Марины…

Чёрт, как не хватает телефонов в этом времени — казалось бы, что в этом такого сложного, протащить нужное количество пар проводов до каждой квартиры, не сложнее электричества с газом. Ан нет — газ и свет у всех есть, а телефон дай бог у одного из десяти.

Оставил проверку контрольных, накинул куртку (на улице как-то резко похолодало) и отправился по уже знакомому маршруту на улицу Чонгарскую… странное название, это из времён гражданской войны, кажется, когда наши Крым брали. Дорога туда по-прежнему пролегала через хляби и топи, прыгать, чтобы не набрать на обувь килограммы грязи, пришлось много.

— Марина дома? — спросил я у той же злой старухи в том же цветном платке.

— Нету её, когда придёт, не знаю, — ответила она мне ровно так же, как позавчера.

Надо бы средство связи что ли какое придумать, в сердцах сказал я сам себе, отправляясь по обратному маршруту. Ладно, отложим Мариночку на завтра, а пока займёмся гражданином Жменей из роно…

Но не получилось у меня и это — возле подъезда на этот раз сидели на лавочке не бабки, а Алла со своим хахалем Обручевым.

— О, Антон Палыч, — обрадовалась она, завидев меня, — а мы как раз вас и ждём, не дождёмся.

— И зачем я вам понадобился? — хмуро спросил я, плюхаясь рядом с ними на скамейку, — хотите что-нибудь новое о производных переменных функций услышать?

— Не, — уверенно вступил в разговор Обручев, — про переменные функции мы достаточно на уроках наслушались. Мы насчёт спортивной формы.

— Понятно, — ответил я, — ну выкладывай, что там у тебя накопилось насчёт этой формы.

Вместо ответа он развернул свёрток, который у него на коленях лежал, и вытащил оттуда футболку с трусами синего цвета. На футболке причём красовалась надпись «Тигры Новокалининска», довольно криво и косо сляпанная на скорую руку.

— Через трафарет делали? — спросил я.

— Ну да, — пояснила Алла, — сначала на листе ватмана написали, потом ножницами вырезали, что надо.

— А краску какую взяли?

— Обычную акварельную…

— При первой стирке же всё и смоется, — внёс я свои критические пять копеек, — надо ж было хотя бы масляной…

— Так первый блин всегда комом бывает, — нашёлся Обручев, — но сама идея вам как, нравится?

— А почему собственно тигры-то? Они тут у нас сроду не водились, — спросил я.

— Так страшнее для соперников будет, — сказала Алла, — вон в Канаде как хоккейные команды называются?

— Как? — спросил я, хотя и так хорошо знал ответ.

— Например «Медведи Бостона» или «Черные ястребы Чикаго»…

— Или «Пингвины из Питтсбурга», — добавил я.

— Ну пингвины тут не очень подходят, — смешался Обручев, — но медведям и ястребам тигры вполне могут быть достойными соперниками…

— Понятно, — вздохнул я, — ну чего, идея мне нравится, исполнение правда не очень, но это дело наживное. И название будете утверждать не вы, а руководство школы — не уверен, что Оксане Алексеевне ваши тигры понравятся. Но в целом вы молодцы, выношу обоим благодарность с занесением в личное дело.

На этом я откланялся и пошёл было домой, но за мной хвостом в подъезд зашла Алла и тихо сказала, оглянувшись зачем-то по сторонам:

— Про вас спрашивал этот дядечка из первого подъезда… ну который лысый.

— Жменя? — уточнил я, — в роно который работает?

— Фамилию не знаю, но работает он кажется там.

— И что он спрашивал?

— Да ерунду всякую — чем занимаетесь в свободное время, с кем встречаетесь, когда из дома выходите…

— И ты всё ему выложила?

— Нет, конечно, — состроила обиженное лицо Алла, — наврала я ему с три короба.

— Спасибо, Алла, я этого не забуду…

— А чего ему от вас надо-то? — спросила она.

— Дело мне в роно шьют, — коротко ответил я, — но надеюсь, что отобьюсь.

— Рассчитывайте на мою поддержку, — и Алла чмокнула меня в щёку… на этот раз помады у неё на губах не было, так что следов от её чмока не осталось.

А Марина сама ко мне пришла после шести вечера.

— Я подумала, — сказала она, проходя в зал.

— И что надумала?

— Переезжаю я к тебе, но только не сегодня, а через неделю — надо кое-какие дела уладить.

— Буэно, — ответил я ей и тут же пояснил, — это значит «зашибись» на испанском.

— Ты испанский язык знаешь?

— Ну так, — пошевелил пальцами я, — пару сотен общеупотребительных слов и выражений — в нашем классе двое испанцев учились… дети тех, кто в гражданскую войну к нам перебрались. Вот от них и нахватался. Кстати, давно всё хотел спросить — та недобрая бабка, что на Чонгарской в твоём доме живет, она кто тебе?

— Бабка и есть, — недовольно ответила Марина, — по отцовской линии. Больше никого из родни у меня и не осталось.

Ночи полны неожиданностями

— Давай я приберусь тут, — тут же следом предложила она, — а то развёл, понимаешь, грязищу. Я вот и тряпку с разной химией принесла, у тебя наверняка этого нет.

— Почему это, — обиделся я, — тряпка имеется, и швабра тоже. Вот с химией да, некоторые проблемы…

— Ну вот видишь, — обрадовалась она, — жилище должно быть чистым, нарядным и уютным. Есть во что переодеться?

Я посмотрел в шкаф и из того, что можно было бы ей предложить, ничего, кроме нового спортивного костюма не нашёл. Но она обрадовалась и этому и мигом сменила одежду.

— А ты будешь стёкла протирать, — скомандовала она.

-----

Примерно через час мы лежали на диване, и я задумчиво чертил разные геометрические фигуры на её грудях.

— Шикарный всё же у тебя бюст, — сказал я, чтобы поддержать разговор, — совершенный какой-то… и размер именно тот, который мне всегда нравился

— Подумать только, мой любимый размер, — весело добавила Марина.

— Точно, ты тоже этот мультик смотрела?

— Конечно, кто ж его не смотрел.

— А дальше там помнишь, что было?

— На «входит и выходит» намекаешь?

— Ага. И ещё на «замечательно выходит» — давай повторим это дело...

А ещё через полчаса она засобиралась домой.

— Понимаешь, там ещё пара забот есть, с которыми только я могу справиться.

— Придётся мне проводить тебя на эту Чонгарскую, а то мало ли что — ночи сейчас тёмные.

Когда мы прыгали по кочкам, обходя особенно большие лужи, мне вдруг в голову пришла одна мысль и я ей немедленно поделился с Мариной:

— А ты не хочешь восстановиться в пединституте? Как-никак четыре курса закончила, неужели пятый не одолеешь? Тогда бы и работали вместе — или ты собираешься всю жизнь мороженое продавать?

— Надо подумать, — осторожно ответила она, — но работать вместе это перебор, одного дома хватит. Если и пойду в школу, то не в твою 160-ю.

— Логично, — поддержал я, — а ты подумай-подумай… наверно ещё не поздно будет и в этом сезоне восстановиться, надо только несколько телодвижений сделать.

— Слушай, — перепрыгнула она на другую тему, — ты говорил, тебя в роно вызывали — сходил?

— Сходил, — уныло вздохнул я.

— И чего, какие результаты?

Я мысленно прикинул, что всех деталей ей знать совершенно незачем, поэтому немного урезал осетра:

— Кто-то стуканул, что я неправильные речи на уроках говорю и не те стихи к линейкам сочиняю, вот и получил втык.

— А ты ещё и стихи сочиняешь? — немедленно уцепилась за это Марина.

— Только один раз, — улыбнулся я, — по случаю славной победы нашей сборной в Канаде.

— Прочитай, — попросила она, — интересно, за что там уцепились эти чиновники.

— Я на память не помню, — отбоярился я, — вот в следующий раз встретимся, тогда уж…

Шавка из-за соседнего забора спать, похоже, не сибиралась и вызверилась на меня совсем уже запредельным лаем и воем, местами переходящим в ультразвук.

— Не понравился ты ей, — сообщила мне Марина, потом поцеловала на дорожку и исчезла в темноте крыльца, а я попрыгал в обратный путь.

До дому, впрочем, добрался не сразу, по дороге аж два приключения со мной приключились. Сначала в самом конце этой Чонгарской улицы пристали два пьяненьких мужика с требованием сначала закурить (я не курю, ответил, и вам не советую), а потом и двадцати копеек — не хватало им на пузырь такой суммы. Я от них просто быстренько скрылся, не хватало ещё драку устраивать из-за двадцати копеек, на ногах они стояли неуверенно, так что даже преследовать меня не стали.

А подальше, уже внутри нашего седьмого микрорайона случилось кое-что посерьёзнее. У нас тут стройка какая-то шла, законсервированная — ни техники, ни рабочих на ней я ни разу не видел, но огорожена она было дырявым забором. Так я решил срезать дорогу, идиот, и пролез через дыру в заборе на территорию. Я видел, многие так делали, на целых двести метров ближе получается. Вот там, на этой территории я и получил чем-то тяжёлым по голове, когда проходил мимо зияющего дверного проёма…

Очнулся непонятно когда, может через минуту, может через полчаса… ощупал голову — на макушке здоровая шишка… всё остальное, кажется, цело. Проверил карманы — кошелёк исчез (хрен бы с ним, там два рубля с мелочью было) и наручные часы типа «Слава» тоже… ключи, слава те господи, на месте. Да уж, думал я, выбираясь со стройки, больше я сюда даже днём не пойду… и ещё подумал, что в СССР преступности, конечно, нет, но отдельные недостатки в правоохранительной сфере кое-где у нас порой встречаются… сука, как больно-то… и кто же это такой красивый меня долбанул?

— А на скамейке возле моего подъезда сидел… ну кто бы вы думали?... угадали — Тимофей Андреич Жменя собственной персоной, с круглой, как луна в джунглях, физиономией.

— Добрый вечер, Антон Палыч, — поприветствовал он меня, — что-то вы испачкались — упали что ли?

— Да, — раздражённо ответил я, — прямо в лужу навернулся.

— Надо почиститься и помыться, — продолжил он, — хотите, я вам помогу?

— Тимофей Андреич, — сказал я в ответ, — вы извините меня конечно, но с этими проблемами я и сам прекрасно справлюсь.

— А, — открыл он рот для следующего вопроса, но я его опередил:

— А ваше предложение я обдумал и предлагаю встретиться завтра после работы… вы ведь в пять заканчиваете? Вот к шести и подходите ко мне, номер квартиры наверно знаете.

— А почему не сегодня? — задал таки свой больной вопрос он.

— Так подготовиться же надо, — ухмыльнулся я, — такие дела без подготовки не делаются.

— Хорошо, — встал Тимоша с лавки, — я всё понял, завтра в шесть.

А наутро в школе меня ждал ещё один сюрприз, на этот раз позитивный, в виде исключения, наверно — вышел с больничного физрук Фирсов, поэтому с меня официально сняли дополнительную нагрузку по этой дисциплине. Был такой слух, что некоторые ученики просили оставить меня на этой должности, но директорша была непреклонна.

Но радовался я недолго, потому что где-то в середине дня меня зазвала в свой кабинет на этот раз не директор, а завуч по учебной работе, Зинаида Михайловна — суровая дама в роговых очках и платье в пол.

— Вот какое дело, Антон Палыч, — сказала она, протирая свои очки тряпочкой, — у нашей преподавательнице по русскому языку и литературе, у Киры Петровны (я с ней до этого ни разу даже и словом не перекинулся, но видел, конечно, её в учительской) умер отец, который жил в Казахстане… в городе Рудный…

— Чего ж так далеко-то? — вклинился я.

— На шахте он там работал, главным инженером, послали наверно, а он не смог отказаться… — пояснила она.

— Надо высказать ей соболезнование, — предложил я.

— Это само собой, а вопрос состоит в том, что она попросила неделю за свой счёт, чтобы съездить на похороны…

— И её нагрузка подвисает в воздухе, — закончил за неё я.

— Я рада, что вы всё схватываете на лету, — буркнула завуч.

— Но при чём здесь я? — вылетел из меня логичный вопрос, — алгебра, как учебная дисциплина, довольно далека от литературы.

— Справитесь, Антон Палыч, — жёстко заявила она, — стихи-то вы неплохие сочинили к той линейке (ага, мысленно добавил я, а потом пришлось расхлёбывать за них), к тому же имя-отчество у вас очень литературное, неспроста же наверно вас так родители назвали.

— Даже ни разу не спросил у них про это, — задумался я, — возможно, что и неспроста…

— Вот видите, а тут всего-то неделя…

— А в каких классах?

— Да в тех же самых, в которых вы математику ведёте, восьмой и два десятых.

— Так-так-так, — начал припоминать я, — в восьмых классах сейчас наверно Пушкина изучают, а в десятых кого?

— Пушкин во второй четверти будет у восьмых классов, — поправила меня она, — а сейчас там «Слово о полку Игореве». А в десятых Горький, Алексей Максимыч.

— Хорошо, я согласен, — вздохнул я, — только…

— Насчёт оплаты не беспокойтесь, проведём, как надо, — перебила она меня.

— Спасибо, но я хотел спросить про расписание — не будет пересечений с тем, что у меня сейчас есть?

— Не волнуйтесь, Антон Палыч, уж с чем-с чем, а с расписанием у вас никаких вопросов не возникнет. Да, первый урок у вас сегодня, шестой в… (она заглянула в бумажки на столе) в десятом-В, очень хорошо вам знакомом. Времени на подготовку у вас, конечно, не будет, но сориентируетесь на месте.

— Договорились, Зинаида Михайловна, — кивнул я, — поработаю ещё немного Чипом и Дейлом в одном лице.

— Это кто такие? — осведомилась она.

— Герои диснеевского мульфильма, — просветил её я, — спасателями работают, всех, значит, спасают от разных бед и невзгод.

С горем пополам отбарабанил сдвоенный урок по геометрии в восьмом классе, после чего поднялся на третий этаж в кабинет литературы, там, где на стенах были развешаны суровые лики Пушкина, Гоголя, Толстого и примкнувшего к ним Александра Александровича Фадеева. Десятый-В встретил меня достаточно оживлённо.

— Антон Палыч, — перекричал всех остальных Половинкин, — а географию у нас тоже вы будете вести?

— А что, учитель географии тоже уезжает? — спросил я.

— Нет, это я так спросил, на всякий случай, — нашёлся тот.

— Значит так, друзья, — повысил я голос, — для начала закрыли рты на замок. А любопытствующим отвечу, что никакую географию я вести не собираюсь, мне и того, что есть, достаточно. Лосева, — обратился я к Алле, — на чём вы там в прошлый раз остановились?

— На «Песне о Соколе», — послушно ответила она, хлопая длинными ресницами, — теперь у нас в программе значится «Песня о Буревестнике» и «Старуха Изергиль».

— Спасибо, Алла, — поблагодарил её я, — домашнего задания я у вас спрашивать, так и быть, не стану (класс радостно оживился), давайте поговорим о Буревестнике. И о песнях. Вот ты, например, Обручев, — обратился я к аллиному хахалю, — хоть раз в жизни видел этого буревестника?

— Не, Антон Палыч, не видел — это ж морские птицы, а у нас ближайшее море в тыще километров.

— Правильно, морские, — подтвердил я, — размах крыльев в среднем у них 25-30 сантиметров, но встречаются экземпляры и по метру.

— Как орлы? — спросил Пронин.

— Примерно, — ответил я, — вопреки названию, никаких бурь они не предвещают, летают и ловят рыбу в основном в тихую погоду.

— А чего ж тогда Алексей Максимыч написал? — спросила красивая девочка Зоя.

— Это гипербола у него вышла, авторское преувеличение. Как уж там в начале-то сказано «Над седой равниной моря гордо реет буревестник» — белый стих, кстати, очень редко в литературе встречается. А вот охаянные Максимычем пингвины как раз на погоду внимания особенного не обращают.

Дри-дану-дану-данай

— А в чём же тогда смысл этой песни? — спросила Алла, — и почему она песней называется?

— Давайте я вам историю её создания расскажу, а вы уж там сами решите, — придумал я, — песня она или допустим рок-опера…

Класс оживился, но осмысленную фразу никто не выдал, поэтому я продолжил.

— Это было в 1901 году, на заре двадцатого века. Алексей Максимыч тогда жил в Нижнем Новгороде, но внимательно следил за обстановкой в стране, а в стране в это время было что? — задал я вопрос залу, ответил Половинкин:

— Назревала революция? — с вопросительными интонациями сказал он.

— В точку попал, Валера, — похвалил я его. — Через четыре года она и случилась, но до этого там много чего произошло. А конкретным толчком для написания этой песни явилась студенческая демонстрация в Петербурге, в марте того же года она прошла, а кровавый царский режим её кроваво подавил. Вот Алексей Максимыч и отразил с одной стороны отважных студентов-буревестников, а с другой глупых пингвинов-жандармов.

— А студенты из какого института там демонстрировали? — продолжил интересоваться Половинкин. — И чего они требовали?

— Требовали они академических свобод, — пояснил я, — чтобы самим выбирать руководство и ещё чтобы в армию не забирали во время обучения. А насчёт институтов я, честно говоря, не знаю… из университета наверно да из горного, это два основных вуза в то время было.

— А чем закончилась та демонстрация?

— Известно чем, казаки разогнали её нагайками, травм много было, но убитых, кажется, ни одного. Ну так что — против песни в заглавии возражать не будете?

— Не будем, Антон Палыч, — сказала Зоя, — но «Рок-опера о Буревестнике» всё-таки лучше звучало бы.

— Увы, друзья мои, не было во времена Горького рок-музыки, так что не судьба…

— А какая музыка была в те времена? — заинтересовалась Алла.

— Хм… — задумался я, садясь на краешек своего стола, — разная была. Вас, конечно, не классическая интересует, а так сказать эстрадная?

— Да, конечно, она самая, — на разные голоса подтвердили ребята.

— Это мы уже плавно выруливаем из литературы в пение, — заметил я, класс загудел, — но ладно, расскажу, что знаю. Пели и слушали в основном романсы и цыганские песни. «Очи черные» все, наверно, знают… а ещё «Две гитары зазвенев» и «Ямщик, не гони лошадей».

— А ещё «Дри-дану-дану-данай», — добавил Половинкин.

— Правильно, — похвалил его я. — А из романсов были популярны «Гори-гори, моя звезда», «Белой акации гроздья душистые» и например «Живёт моя отрада»… но что-то мы с вами слишком далеко от Алексея Максимыча удалились, давайте возвращаться.

И далее до конца урока я медленно и нудно диктовал им под запись то, что нашёл в методичке по литературе — делу, как говорится, время, а потехе час.

И ещё после уроков случилось тяжёлое и продолжительное выяснение отношений с англичанкой Софьей — она откуда-то узнала, что у меня появилась новая женщина, так что на муки брошенки наложилась ещё и ревность к неведомой сопернице… Короче говоря, проговорили мы долго, точнее говорила в основном она, а я отделывался короткими фразами и междометиями. Думая при этом — вот же бог уберёг от такой зануды, как я с ней под одной крышей бы жил, не представляю.

А вечером я сбегал к Васе Дубину, забрал у него магнитофон и одну чистую кассету (а что, с песнями не нужны? — спросил он, — в другой раз, — ответил я). Он показал мне все рукоятки управления и как заправлять кассету. Я осуществил контрольную запись, микрофон там встроенный был в корпус, и убедился, что шум от устройства минимальный, а качество записи вполне достойное.

А что было дальше, вы наверно и сами все уже догадались — я врубил запись по звонку в дверь и прикрыл створки шкафа, а Тимоша перешёл к действиям прямо вот с места в карьер… Пересказывать, что он там бормотал, я уж не буду, чтобы не стошнило, но в ванную он меня чуть ли не насильно хотел загнать, так видимо его возбудила история с Софьей…

Минут через десять нашего диалога я открыл дверцу шкафа и сказал:

— А сейчас будет сюрприз, дорогой Тимофей Андреич.

— Что за сюрприз? — озаботился он, крутя головой и снимая галстук, — может уже в ванную пойдём?

— Нет, дорогой инспектор, — продолжил я, — ни в какую ванную мы не пойдём, а пойдём мы вот сюда, к шкафу и поглядим внутрь.

— И что тут? — встал со своего места он.

— Магнитофон марки Комета-202 (это я приврал немного, не было у него никакой торговой марки, ноунейм, так сказать), включенный на запись.

Тимофей очумело посмотрел на крутящиеся катушки, потом продолжил:

— И чего

— Того, драгоценный Тимофей Андреич, что запись нашей беседы я с большим удовольствием сдам в милицию… даже и не в милицию, а для начала начальнику вашего роно — а он уж решит, что там дальше с ней делать.

— Ах ты сука! — решил перейти к активным действиям он, — да я ж тебя, — и попытался заехать мне кулаком в лицо.

Но ничего у него не вышло — слишком дрябл и нетренирован он был, чтобы попасть в меня. А я заломил ему руку за спину и отбросил на диван.

— Чего ты хочешь? — наконец перешёл он к конструктиву.

— Варианта Б, — честно сказал я, — вы перестаёте ко мне приставать и спускаете моё персональное дело на тормозах, а я в ответ никому не покажу эту кассету.

— Мне, мне отдашь кассету! — с интонациями Володи Шарапова в бандитской малине возопил он.

— Это вряд ли, — сокрушённо покачал головой я, — тогда у меня никакого рычага воздействия на вас не будет — а если вы заново всё захотите прокрутить, что тогда?

— И какие у меня гарантии будут, что ты это не обнародуешь?

— Моё честное слово, — скромно ответил я. — Больше никаких.

— Там всё не так просто, — повесил он галстук обратно на шею, — материал на тебя не на пустом месте возник…

— Продолжайте, Тимофей Андреич, — напрягся я, — я вас внимательно слушаю.

— Один человек из вашей школы мне всё это слил… а на него у тебя никакой кассеты нет…

— Имя? — коротко потребовал я.

— Не скажу, — потряс головой он, — сам догадаешься, если не дурак.

— Но решение-то должен принимать не этот неизвестный стукач, — рассудил я, — а вышестоящие инстанции, то есть вы, я правильно понимаю? Напишете, что информация не подтвердилась и спустите дело в архив, всего и делов-то.

— Мне ещё надо будет убедить в этом того человека… — угрюмо вымолвил Тимофей.

— Вы уж постарайтесь, от этого вся ваша дальнейшая карьера зависеть будет, — и с этими словами я выпроводил его на лестницу.

Кассету надо бы спрятать, подумал я, когда вернулся в зал… и лучше не в этой квартире… ладно, подумаю об этом завтра, а пока мне хватит размышлений на тему, кто же это такой мой рьяный ненавистник в 160-й школе…

— Так Ираида же, чертёжница которая, — проснулось левое полушарие, — тебе же русским языком это Софья сказала.

— Постой-постой, — возразило правое, — не всё так однозначно, как кажется. Она даже и парой слов с Антоном не перекинулась — за что ей его ненавидеть?

— Душа женщины загадка, — ответило первое, — мало ли за что… вдруг она втюрилась в Антошу, а тот не отвечает ей взаимностью?

— Ладно, про Ираиду я понял, — вклинился я в их спор, — а ещё какие варианты предложите?

— Хм… — задумались они оба одновременно, а высказалось только левое, — оба завуча, например… не нравятся мне они…

А правое в порядке бреда предложило:

— А чего бы не физрук? Который Фирсов — ты ж у него нагрузку отобрал…

— Стоп, — сказал я, — так он же в больничке лежал, когда всё это закрутилось? Как он мог передать информацию Тимоше оттуда?

— Вот и займись на досуге хронологией, кто где был и что делал после того, как ты Соню мыться позвал… — буркнуло левое, — кстати, зачем ты это сделал, расскажешь?

— Не помню уже, — огрызнулся я, — давно было… просто к слову пришлось наверно. Ладно, убирайтесь оба, мне к завтрашнему дню подготовиться надо, ещё ведь и литература с русским языком теперь прибавились.

----

А на следующий день я завершил все свои дела с Домом юного техника, честно позвонил туда этому… Льву Николаичу и честно выслушал ответ, что нет, не можем мы принять на учёбу человека старше семнадцати лет. Да не очень-то и хотелось, у меня теперь Вася Дубин есть…

И ещё я напросился на приём к директорше — у нас же просто так к ней попасть трудно было, надо было записываться, вот я и записался на большую перемену.

— Оксана Алексеевна, — сказал я как можно более проникновенным тоном, — а можно попросить вас ещё об одной маленькой, но важной для меня услуги.

— Просите, конечно, — ответила она, протирая очки, — за спрос денег не берут.

— Сейчас мы вместе с Васей Дубиным…

— Это каким Дубиным? Разгильдяем и драчуном из восьмого-Б что ли?

— Ага с ним, надеюсь его перевоспитать в короткие сроки, — пояснил я, — так я о чём… а, да — мы с ним работаем над одним важным изобретением…

— Ничего себе, — искренне удивилась она, — Дубин и изобретение это слова из разных вселенных.

— Так вы не знаете, что он радиолюбитель? –спросил я.

— Нет, до сих пор не знала.

— Значит, он так хорошо скрывал этот факт — у него дома стоит магнитофон, собранный из деталей на свалке, а ещё он заканчивает собирать телевизор, — немного приврал я.

— Очень интересно, — задумалась Оксана, — можно наверно привлечь его к общественно-полезной деятельности. Да, а в чём ваш вопрос-то состоит? — спохватилась она.

— Для нашего изобретения не хватает буквально пары-тройки нужных деталей. В Доме юного техника таких нет, мы проверили. А вот на нашем Заводе, в цехе сборки конечных изделий они точно есть.

— И откуда такие сведения?

— Так папаша же Дубина там работает, он и рассказал. Вынести оттуда ничего нельзя, сами наверно знаете, а вот договориться с руководством вполне можно было бы. Так если бы вы звякнули на этот счёт начальнику этого цеха, было бы просто замечательно.

— Семенихин там начальствует, — обратила взор в окно директорша, — Степан Николаич или просто Стёпа… он у меня лет 15 назад учился. Хорошо, я ему звякну, только вечером, когда он домой придёт. Ещё вопросы?

— Спасибо большое, Оксана Алексеевна, — прижал я обе руки к груди.

А проснувшееся правое полушарие тем временем ехидно заметило — а чего бы в роли стукача не представить эту вот Оксану?

Вася Дубин и князь Игорь

Тут я сказал полушарию заткнуться, хотя бы временно, а сам вспомнил ещё об одном деле. — И по поводу физкультурной формы можно пару слов?

— А что там насчёт формы?

— Надо бы утвердить её на высшем, так сказать, уровне, то есть на директорском. Цвета и надписи.

— А вы там ещё и надписи какие-то хотите сделать?

— Ну а как же, у наших же хоккеистов в Канаде на майках есть такое дело, вот и ребята хотят.

— Цвета это не особенно важно, главное, чтобы однотипные были — пусть синие что ли…

— Есть предложение мальчикам белый верх синий низ, а девочкам наоборот, — сказал я.

— Годится, — коротко одобрила она, — а надпись вы тоже какую-то придумали?

— Снизу поступило такое предложение — «Тигры Новокалининска», — осторожно отранслировал я аллину идею.

— А почему тигры? — сразу же возникло возражение у директорши, — у нас тут сроду никаких тигров не водилось.

— Вот и я думаю, что это не пойдёт, — согласился я с ней, — и потом, какие тигры из подростков… тигрята максимум.

— Другие предложения есть? — справилась она.

— Можно прочих животных задействовать, — предположил я, — волков, медведей, лис…

— Волки это сразу нет, — быстро отреагировала директорша, — слишком негативный образ. Медведи… ну может быть, не знаю… но девочки наверно не захотят быть медведихами. Лисы — тоже не очень хорошо…

— Тогда может быть «Огни Новокалининска»? — в порядке бреда предложил я и неожиданно попал.

— А вот это интересно, можно обдумать, — задумалась она, — давай отложим этот вопрос, он ведь не горящий? А то через пять минут урок начинается, — посмотрела она на часы.

Я всё понял, откланялся и побрёл в восьмой-Б класс объяснять глубинный смысл произведения неизвестных авторов 12 века «Слово о полку Игореве». С Дубиным мы, слава богу, наладили отношения, а прочие ученики 8-Б мне особенных проблем не создавали, так что зашёл я туда с лёгким сердцем.

— Кира Петровна, как вы все наверно знаете, — начал я, — временно отсутствует, так что замещать её буду я.

— А почему вы? — задал вопрос Ваня Красногоров.

— Потому что других не нашлось. Ещё вопросы?

Больше вопросов у класса не возникло, так что я перешёл прямо к теме.

— Сегодня у нас в программе поэма «Слово о полку Игореве», памятник литературы Древней Руси…

— А почему она поэма? — спросила Аня Сойкина, — там же в рифму ничего нет.

— Хм… — задумался я и хотел было привести в пример поэму Вени Ерофеева, но вовремя одумался, — Пушкин же назвал своего «Евгения Онегина» романом в стихах. А тут будем считать, что это поэма в прозе. Поехали дальше. Кто что знает про 12 век на Руси?

Руку подняла отличница Аня Сойкина.

— Это был период феодальной раздробленности и междоусобных войн, которые привели в конце концов к закабалению Руси монголо-татарами.

— Молодец, — похвалил её я. — Монголы в 12 веке ещё были далеки и неорганизованы, тогда нас другие соперники беспокоили, половцы и печенеги, которые жили в степях между Доном и Днестром. Печенеги, кстати, к концу 12 века откочевали куда-то на запад, и уже стали проблемой Византии, а вот половцы серьёзно усилились и выиграли ряд сражений с русскими воинами. Вот одно такое сражение и описывается в «Слове»…

— Антон Палыч, — подал голос с задней парты Вася Дубин, — а я вот читал, что это Слово вполне может быть позднейшей подделкой — это правда?

— Давайте я вам расскажу историю этого списка, а вы там сами уже решите, — предложил я, и класс дружным гудением утвердил мой план. — Рукопись впервые обнаружил Алексей Иванович Мусин-Пушкин (нет, к нашему Пушкину он отношения не имел) в конце 18 века. Он был страстный коллекционер русских древностей, этот Мусин-Пушкин, к концу жизни в его библиотеке числилось около двух тысяч раритетов, в том числе и самый знаменитый из них, «Слово о полку Игореве»…

— А зачем ему это было надо? — справился тот же Вася, — ну собирать эти пыльные рукописи?

— Это сложный вопрос, Вася, — ответил я, — зачем люди вообще что-то коллекционируют… потребность души наверно такая. А кроме того это иногда приносит неплохой доход.

— И какой доход, если не секрет? — продолжил допытываться Дубин.

— Недавно проскочила такая заметка в одной газете, — припомнил я, — оригинальную книгу 15 века на аукционе в Лондоне продали за 200 тысяч долларов.

— Неплохо, — присвистнул он, — он наверно богачом был, этот Мусин?

— Да, небедным… хотя он из потомственных дворян, так что деньги у него и без этих книг водились, я думаю. Но это мы отвлеклись — короче говоря, Мусин-Пушкин по его словам нашёл этот список в Ярославле. Первая публикация произошла в 1800 году отдельным изданием в Москве. Но далее ряд специалистов по Древней Руси высказали обоснованные сомнения в подлинности «Слова» — и находка Мусина-Пушкина не подтвердилась, не было в той книге, что он купил в ярославском монастыре, никакого «Слова», и некоторые косвенные данные не бились друг с другом, да и вообще слишком сильно выбивалось это произведение из общего массива письменности тех лет.

— То есть всё-таки это подделка?

— А вот и нет — в последующие сто лет исследователи всё-таки пришли к согласованному выводу, что текст Слова написан именно в 12, самое позднее в начале 13 века, но он сильно испорчен последующими правками и переписываниями. Так что нет, не подделка. Давайте уже о героях поговорим — кто знает, кто там основные действующие лица?

— Я знаю, — опять подняла руку Сойкина, — князь Игорь, хан Кончак и Ярославна, которая плачет.

— А чего она плачет? — сразу задался вопросом Красногоров.

— Ну как, — решил ответить ему я, — муж неизвестно куда пропал, детей кормить нечем, заплачешь тут.

И тут я решил, что хватит на сегодня отсебятины и начал тупо диктовать идеологически правильные пояснения из методички. Класс разочарованно вздохнул, но заскрипел перьями… шариковые ручки только-только начинали ведь входить в жизнь, и с ними даже кое-где боролись.

А после шестого урока учительская, когда я туда зашёл, гудела, как разворошенный улей.

— Чего это тут случилось? — спросил я у завуча, — что все так взволнованы?

— Так завтра же с утра комиссия прибывает, вот народ и волнуется.

— Прямо к первому уроку? — уточнил я.

— К первому вряд ли, но ко второму наверняка приедут.

— А состав комиссии известен?

— Точно нет, но там будут люди и из города, и из района.

— Жмени Тимофея Андреича случайно не ожидается? — с замиранием сердца спросил я.

— Жменя…Жменя… — пробормотала завуч, — фамилия знакомая… а, это ж тот, который политпросветом занимается — точно не скажу, но вполне может и быть.

Вот только этого мне недоставало для полного счастья, подумал я, собирая бумажки в портфель, Жмени и всех-всех-всех.

— У вас, Антон Палыч, — просветила меня на дорожку завуч, — завтра намечен открытый урок по алгебре в десятом-В классе. Когда он там уж по расписанию?

— Третьим по счёту, — буркнул я и ушёл домой, хватит с меня на сегодня.

А возле подъезда меня по сложившейся традиции поджидали Алла и Обручев.

— А мы всё знаем, Антон Палыч, — сказала Алла, улыбаясь во весь рот.

— Тогда скажи, кто убил президента Кеннеди, — предложил ей я, садясь рядом.

— А при чём тут Кеннеди? — не поняла она.

— Ну ты же сама призналась, что всё знаешь, никто тебя за язык не тянул.

— Аааа, — рассмеялась она, — ну не до такой уж степени всё, но кое-что знаем — завтра у нас открытый урок по алгебре.

— Информация у нас в школе поставлена неплохо, — заметил я, — все про всё узнают через несколько минут. А может вы и ещё что-то знаете, чего я не знаю? — добавил я.

— Так задавайте вопросы, — предложила Алла, — откуда мы знаем, чего вы не знаете.

— Например этот вот наш лысый сосед, Жменя по фамилии — он будет в составе комиссии или нет?

— Будет, — хмуро вступил в диалог Обручев, — я видел его в списке.

Уточнять, что это за список и как он смог туда залезь, я уж не стал, а вместо этого спросил:

— Это точная информация? — Обручев кивнул, — а ещё кто там числится?

— Я больше никого не знаю, — ответил он, — но возглавляет всю эту шайку-лейку начальник гороно Игнатов С.О., Сергей Олегович наверно, но это неточно.

— Спасибо, дружище, — пожал я ему руку, — с меня теперь причитается. Да, вы уж себя нормально ведите на этом открытом уроке-то… вам же хуже будет, если что-то пойдёт не так.

— Не волнуйтесь, Антон Палыч, — заверила меня Алла, — у нас все ребята в классе горой стоят за Мопеда… ой, за вас то есть.

— Да не извиняйся, — перебил её я, — знаю я, какое мне погоняло приделали. А почему, кстати, Мопед? И фамилия моя непохожа, и на мотоциклах я сроду не гонял…

— Это от слов «педагог» и «материально ответственный», — пояснил Обручев, — вы же были одно время материально ответственным за что-то там? Вот ребята и сократили длинное определение до короткого и понятного.

— Ясно… ну ещё раз спасибо, пойду я, подготовиться надо к завтрашнему.

— Не забудьте про хоккей, Антон Палыч, — напомнила Алла, — сегодня первая ответная игра в Москве.

— Гадом буду, Алла, если забуду, — ответил я, исчезая в подъезде.

Марина ко мне сегодня не пришла, так что весь вечер я провёл за составлением учебных планов и подготовкой к открытому уроку. Прерываясь на просмотр хоккея — наши ребята были красавцами и в очередной раз утёрли носы Филу Эспозиту с компанией… с шайкой-лейкой, если перейти на язык Обручева.

И ещё Вася ко мне заходил — я его обнадёжил своими переговорами с директоршей.

— Я бы папашу попросить мог, — заметил Вася, — да он и так уже на крючке у охраны висит, два раза его застукали при попытках выноса. На третий раз и вышибить с Завода могут.

— Не надо таких жертв, — ответил я, — надеюсь начальник этого цеха поможет нам… шефскую помощь, так сказать, организует подшефной школе. А ты напрягись и составь списочек, чего нам не хватает, кроме этих моторчиков.

И тут я вспомнил о прочих своих задумках, которые недавно накидали мне оба полушария.

— С этими моторчиками ещё такая вот штука вполне может у нас прокатить, — и я набросал эскиз на листке клетчатой бумаги.

— Квадрокоптер, — задумчиво высказался Вася после недолгого ее изучения. — Я эту вещь видел в «Технике молодёжи». А зачем четыре мотора-то? Трех хватило бы или даже двух…

Что за комиссия, создатель?

— Проще управление получается, — пояснил я. — Половина винтов крутится по часовой стрелке, другая половина против — момент вращения уравновешивается. И с перекосом винтов не надо связываться, с какой стороны уменьшил скорость — туда и будет перемещаться аппарат.

— Ага, а если уменьшить скорость всех винтов, значит он будет опускаться, — подхватил Вася.

— На лету ловишь, — похвалил его я.

— А какой практический смысл в этой штуке? — сразу же задал главный вопрос он. — Как игрушка если, то слишком сложно…

— Не только, — пояснил я, — если снизу прикрутить фото- или видео-камеру, получится малозаметный разведчик поля боя, например. А если гранату, то вообще маленький бомбардировщик. Да и для гражданского применения тоже сгодится, план местности снять или панораму улиц с воздуха. Опять же перевозка малогабаритных грузов в труднодоступные места…

— Убедили, Антон Палыч, — сдался Дубин, — только здесь же довольно сложную схему управления склепать придётся… опять же гироскопы для стабилизации понадобятся… хотя бы один.

— Вот и займись, — сунул я ему в руки эскиз, — если выгорит, получишь свои пять минут славы. А не выгорит, у меня для тебя ещё одна мысль имеется, но об этом потом.

И с этими словами я выпроводил Васю домой, а сам помылся в ванной под горячей водой (колонка барахлит, то кипяток даёт, то совсем холодную воду, надо будет заняться) и улёгся спать… на душе у меня весь вечер скребли кошки, две штуки, здоровенные и чёрные. Хотел было посоветоваться с полушариями, чего это вдруг такое предчувствие, но они ушли в несознанку… да не очень-то и хотелось, плюнул я на них обоих и заснул.

На тренировку на этот раз совсем никто не пришёл — побегал, помахал руками и поотжимался в одиночестве. Подумал, что это ещё один нехороший знак… ну да делать нечего, надо собираться и идти на свою Голгофу, в смысле учить детей разумному, доброму и вечному. Кидаешь тут, понимаешь, кидаешь эти семена в почву, а вырастает почему-то сплошь бестолковое, злое и ломко-ёмкое…

Учительская с утра гудела на совсем уже высоких частотах, так эта комиссия всех нервировала. Ко мне даже подошла Софья за поддержкой и опорой.

— Не волнуйтесь, Софья Павловна, — сказал я ей официальным тоном, — всё будет хорошо, я узнавал.

— У кого? — не поняла она.

— Это шутка такая, — пояснил я, — для разрядки напряжённости.

Но в шутку она так и не въехала, ушла на урок с красными, как у кролика, глазами. Я тоже с горем пополам прочитал что-то в восьмом классе по векторной теме, а потом у меня было окно вместо второго урока, я и просидел его в учительской, наблюдая из своего угла за прибытием высокой комиссии. Встретила её естественно директорша вкупе с обоими завучами, потом познакомила с ними учителей, что сидели в учительской (я мигом узрел дорогого политпросвет-инструктора Жменю, остальные в числе четырёх штук, были мне незнакомы), и увела в пионерскую комнату на первом этаже, кою специально зачистили и приспособили для высоких гостей.

— Что, страшно? — спросила меня завуч по воспитательным проблемам, вернувшаяся в учительскую.

— Есть немножко, — не стал отпираться я. — А кто там ещё в составе комиссии, не расскажете? А то я одного Жменю знаю.

Завуч кратко перечислила мне всех остальных, имена, впрочем, тут же улетучились из моей башки, запомнил только, что главного зовут именно так, как предположил Обручев — Сергей Олегович.

— Расслабьтесь вы, Антон Палыч, — усмехнулась завуч, — я этих открытых уроков в своей жизни много провела и ничего страшного со мной не случилось.

— Я постараюсь, Валентина Игоревна, — заверил её я, — а на урок-то все пятеро придут или частично?

— Обычно все ходят, — со вздохом пояснила мне она, — посмотрите пока, всё ли нормально у вас в классе, а то вдруг мусор по углам валяется.

Я и пошёл посмотреть — ничего криминального не обнаружил. Всё по своим местам стоит, грязи не видно, тряпка мокрая, доска протёрта, мел в достаточном количестве имеется. В грязь лицом, короче говоря, не ударим. И тут звонок прозвенел со второго урока — по коридору забегали и заорали ученики, а в класс вошли первые десятиклассники, Алла, Обручев и Половинкин.

— Не волнуйтесь вы так, Антон Палыч, — повторила мне Алла завучевы слова, — всё хорошо будет.

— А что, так заметно, что я волнуюсь? — спросил я.

— Есть немного, — ответил Половинкин.

— Ну вы располагайтесь тут, — сказал я, — а я пока бумаги заберу, — и вышел из класса.

На самом деле я не за бумагами пошёл, а в сортир — от излишнего волнения живот слегка расстроился. Туалеты же для учителей отдельные в школах, сами посудите, не совсем педагогично будет отправлять им естественные надобности в окружении своих учеников. В нашей 160-й школе учительские туалеты были расположены аккуратно между мальчиковыми и девочковыми на каждом этаже. Вот я и устремился в ближайший. Свет там был включен, так что когда я открыл дверь, мне открылась примерно такая картинка — на полу, уткнувшись носом в унитаз, лежал инструктор роно по политпросветработе Жменя Тимофей Андреевич, а со лба у него стекала и капала на кафель струйка крови…

Первым моим желанием было закрыть дверь и свалить отсюда как можно быстрее и как можно дальше. И я было уже начал выполнять этот план, но помешало одно из полушарий.

— Эй, ты куда? — возопило оно, — тебя куча народу видела, как ты сюда шёл, и как дверь в сортир открывал, тоже немало. Срок с пола поднять хочешь?

— А что я по-твоему должен делать? — огрызнулся я.

— Для начала проверь пульс, а потом беги в учительскую и вызывай скорую… даже не так — проверь пульс, а потом позови кого-нибудь из учеников, чтобы сбегал за директором. Или завучем. Или обеими. А сам тут неотлучно стой и карауль дверь. Во избежание.

Я вздохнул, проверил пульс у Жмени… знать бы ещё, где его искать, пульс этот… на руке не нашёл, а на шее рядом с кадыком вроде что-то тикало. Далее я вышел в коридор, поймал первого же пробегавшего мимо старшеклассника и объяснил, что мне от него надо.

— Так чего директорше-то сказать? — уточнил он.

— Скажи, что срочное дело. Очень срочное. Срочнее не бывает. Если директора не найдёшь, то любого завуча.

Старшеклассник кивнул, окинув меня изучающим взглядом, и улетучился на второй этаж, где у нас всё руководство обитало. А я ещё раз зашёл в сортир и попытался привести в чувство инструктора, по щекам его легонько похлопал. И тут-то он и открыл глаза… напомнило мне это сцену из второй серии Чужого, где колонисты висели приклеенные к стенке, а когда Рипли ткнула в одного из них автоматом, тот открыл глаза и сказал «Убей меня». Так Жменя тоже сказал неожиданные слова, но немного не такие — «Ну что, сука, допрыгался?», вот что у него изо рта вылетело.

Я списал это на неадекватное состояние товарища и снова вышел в коридор — туда как раз прибыла завуч по воспитательной части Валентина Игоревна.

— Что случилось, Антон Палыч? — спросила она, отдышавшись, — говорите быстрее, урок же начинается.

— Сами смотрите, — я распахнул дверь сортира. — Упал, наверно, и ударился об унитаз, — высказал я наиболее вероятное предположение.

— Бегом к телефону, — немедленно распорядилась она, — вызывайте скорую. А я тут покараулю.

— У меня же открытый урок через три минуты, — напомнил я.

— Ничего, задержится твой урок, — перешла она на ты, — здоровье важнее.

Я и побежал в учительскую, возле которой меня ждала Алла.

— Антон Палыч, — жалобно начала она, — там все собрались уже, вас только ждём.

— Сейчас, Алла, буквально две минуты, — бросил я ей на ходу, а сам уже накручивал на диске 03.

Ждать ответа пришлось недолго, дежурный врач мигом въехал в тему и сказал, что машина скоро подъедет, встречайте, мол. Я лихорадочно прокрутил в мозгу возможные варианты дальнейших действий и остановился на таком — заглянул в свой класс, вызвал наружу главного, которого звали Сергей Олегович, и кратенько обрисовал ему ситуацию. Он хмыкнул и сказал, что раз уж так, то врачей встретит он лично, а ты, Антон Палыч, иди и проводи открытый урок. Уже три минуты с начала прошло. Я и поплёлся его проводить…

Ничего особенного на этом уроке не произошло, ну если не считать конечно моего расстроенного состояния души. Проверил домашнее задание, вызвал к доске отличницу Зою, она отбарабанила всё, как по нотам. Объявил новую тему, что-то там нарисовал мелом… никаких сбоев. В середине урока вернулся Сергей Олегович и как ни в чём не бывало уселся на приставной стул сзади и слева. С большим трудом дотянул я до звонка — предупреждённые ученики не начали орать и хлопать крышками парт, а достаточно тихо собрались и очистили помещение. Ко мне подошёл старший.

— Что касается урока, — заметил он мне, — то никаких замечаний нет… разве что держаться вы могли бы чуть менее скованно.

Вот спасибо, мысленно ответил я ему, но ты не тяни кота за яйца, объявляй уже и то, что не касается уроков.

— А в учительской вас ожидают, — продолжил он, — можете идти.

Я примерно предполагал, кто там меня мог ожидать в этой учительской, и предчувствия меня ни разу не обманули — два мента там сидели, рядом с моим рабочим местом. Один постарше, капитан, другой помоложе, сержант.

— Тэээк, значит вы у нас будете Колесов Антон Павлович? — спросил старший, заглянув в какую-то свою писульку.

— Так точно, — вырвалось у меня. — А в чём собственно дело?

— Дело в том, Антон Палыч, — продолжил он, — что мы сейчас поедем в районное отделение, и вы там дадите показания по делу.

— У меня же еще два урока, — попробовал отбиться я, — кто ж детей учить будет?

— Всё согласовано с руководством, — встал капитан, — вас заменят. А теперь попрошу на выход.

— Руки за спиной держать? — попробовал пошутить я, но нарвался на неожиданную отповедь.

— Я бы на вашем месте так легко к этому не относился, — сказал капитан, — и шутки шутить прекратил бы.

Вот когда будешь на моём месте, тогда и указывай, хотел было ответить ему я, но вовремя спохватился.

Эх, капитан, никогда не быть тебе майором

У входа в раздевалку стоял синий милицейский УАЗик, на нём мы отправились в наше путешествие. Районная ментовка тут совсем недалеко стояла, на улице Старых производственников… я ещё думал каждый раз, когда проходил по ней — а чего ж Молодых-то производственников обошли? Что за позитивная дискриминация?

Обезьянников в эти времена ещё не придумали, так что в прихожей отделения было сумрачно, тихо и спокойно.

— Куда его? — спросил капитан у дежурного, который, видимо, был в курсе и наводящих вопросов не задал, а просто кивнул налево:

— К Сарифуллину.

Меня и повели на второй этаж к неведомому Сарифуллину, который с очень большой вероятностью был татарином и каким-то местным следаком. Капитан завёл меня в кабинет, посадил на стул рядом со столом следака, сам уселся возле окна (сержант отвалился где-то по дороге) и сказал:

— Ну вот, товарищ майор, это тот самый Колесов.

— Очень хорошо, — отвлёкся от писанины майор, какой-то унылый и невыразительный, второй раз встретишь — не узнаешь, до того у него никаких отличительных примет не имелось. — Антон Павлович, значит, Колесов.

— Я задержан? — поинтересовался я.

— Ну что вы, дорогой Антон Палыч, — растянул губы в улыбке майор, — никто вас задерживать не собирается. Пока во сяком случае. Вы являетесь свидетелем по делу, которое случилось сегодня в вашей школе.

— А свидетеля обязательно надо доставлять в милицию под конвоем? — продолжил задавать вопросы я.

— Какой конвой? — удивился тот. — Рыбаченка, ты конвой видел? — обратился он к капитану (татарин и хохол, мысленно вздохнул я, повезло мне сегодня).

— Никак нет, тщ майор, — молодцевато ответил капитан, — конвой это ж автозак, овчарки, автоматы наизготовку. А у нас было просто сопровождение.

— Вот видите, Антон Палыч — у нас всё тихо-мирно, — сказал майор добавив в конце, — пока. Вы сейчас ответите на несколько вопросов и пойдёте себе домой.

— А в школе их нельзя было задать, эти несколько вопросов? — продолжил спрашивать я, — у меня там между прочим ещё два урока осталось до конца смены, — я посмотрел на часы и добавил, — уже только один, в восьмом классе.

— Нельзя, — коротко отрезал майор и перешёл наконец к делу. — В каких отношениях вы находились с потерпевшим ээээ… Жменей Тимофей-Андреичем?

— Он вызывал меня в роно… — я увидел непонимание в глазах обоих ментов и расшифровал, — в районный отдел народного образования то есть. Было это неделю назад.

— По какому вопросу он вас вызывал?

— У роно ко мне возникли некоторые претензии по отдельным вопросам, — дипломатично отвечал я.

— По каким конкретно вопросам? — продолжил долбить меня майор.

— По идеологическим, — сократил я ответ до минимума.

Майор откашлялся и решил видимо не углубляться в скользкую тему.

— После вызова вы с ним виделись?

— Конечно, он в моём доме живёт, в соседнем подъезде.

— Говорили о чём-нибудь при встречах?

— Только здоровались.

— Домой к себе он вас не приглашал?

— Не было такого.

— А вы его?

Я на секунду задумался, хотел было спросить совета у своих полушарий, но они оба прикинулись ветошью — ну его, решил я, оставим посещение моей квартиры Жменей за кадром.

— Нет конечно, зачем мне это?

— А у нас имеются сведения, что… — майор заглянул в очередную бумажку, — что позавчера Жменя заходил в ваш подъезд и пробыл там не меньше получаса. Как вы объясните этот факт?

— В нашем подъезде 20 квартир, — попёр я уже танком, — по четыре на этаже, если знаете планировку таких домов. Он к кому угодно мог зайти, почему именно ко мне?

— И точно, — развеселился майор, — почему именно к вам? Правда, капитан? — обратился он за поддержкой ко второму участнику нашей беседы.

— Не могу знать, тщ майор, — ещё более молодцевато выкрикнул тот.

— А я вот могу знать, — продолжил тот, — точнее догадываться… вот показания товарища Жмени, он их продиктовал капитану, когда скорая его в больницу везла…

— Что, кстати, с ним — что-то серьёзное? — спросил я.

— Сотрясение мозга, черепно-мозговая травма, открытая между прочим, — просветил меня он, — так что проходить это дело у нас будет по статье 109, умышленное менее тяжкое телесное повреждение, до трёх лет… а если докажем, что это было связано с выполнением служебного долга, тогда до пяти…

Я проглотил слюну, но сказать ничего не сказал, зато майор сказал:

— Так вот, согласно показаниям Жмени, ударили его в туалете школы номер 160 именно вы, Антон Павлович. В результате чего он упал и ударился головой об унитаз.

— Клевета, — глухо отозвался я, — все мои перемещения по школе с момента прибытия комиссии видела масса народу. Как школьников, так и взрослых. И со Жменей я даже близко не сталкивался… вплоть до визита в туалет конечно — но там он уже лежал с пробитой головой.

— Это мы проверим, конечно, — с лёгкостью согласился майор, — а ещё товарищ Жменя заявил, что вы хотели его принудить к противоестественным сексуальным связям, для чего приглашали в свою квартиру именно позавчера.

— Надеюсь, теперь вы поняли, почему мы забрали вас из школы? Обсуждать такое дело в кругу ваших сослуживцев, это…

— Теперь понял, — монотонно ответил я, — только это всё клевета и нелепые измышления. Свидетелей того, как я его к чему-то принуждал, у вас конечно нет?

— Достаточно одного свидетельства, — меланхолично продолжил майор, — более, чем.

— Жменя лицо заинтересованное, как и я, — на автомате постарался отпихнуться я, — так что его слова против моих, вот и всё, что в этом деле есть.

— Не всё, — возразил майор, — ещё есть потерпевший с проломленной головой в больнице.

— И ни одного доказательства, что это сделал я… когда они появились в школе, я сидел в учительской вместе ещё минимум с пятью преподавателями. А потом пошёл в свой класс готовиться к открытому уроку… знаете, кстати, что это такое?

— Мы в курсе, — подал голос от окна капитан, — не останавливайтесь, Антон Палыч.

— Это хорошо, что вы в курсе… осмотрел класс, при этом присутствовали трое моих учеников, могу фамилии назвать…

— Не надо, потом разберёмся, — ответил майор.

— А тут уже и звонок прозвенел, и я решил сходить в туалет, на всякий случай, в ближайший час ведь туда не попадешь, верно?

Ни подтверждать, ни опровергать это моё заявление никто из этих двоих не стал, поэтому я продолжил.

— А там он и лежал, возле унитаза. Скажите — когда и главное зачем я мог ему врезать?

— Допустим, зачем — это понятно, — прорезался майор, — он вам отказал в интимной близости, а вы обиделись.

— Что, прямо в школе отказал? — поинтересовался я.

— А что в этом такого… и в школе самое разное случается. А когда — ну допустим непосредственно до момента обнаружения — вы зашли в сортир, а там он, вот у вас и возникла ссора, приведшая к телесным повреждениям. А далее вы попытались состряпать себе алиби со всеми вытекающими…

— Стоп, — пошёл я на решительный шаг. — У меня есть вещественное доказательство, которое не оставит камня на камне от ваших предположений.

— И где оно? И что за доказательство? — одновременно задали мне два вопроса капитан с майором.

— У меня дома, это магнитофонная кассета с записью, — так же одновременно ответил я на оба вопроса.

— Ну что же, тогда прогуляемся к вам домой, Антон Палыч, — хищно ухмыльнулся майор, — надеюсь, что это будет действительно серьёзным доказательством, иначе мы расстроимся. Капитан, — обратился он к нему, — сходишь с ним, тут недалеко. А у меня другие дела есть.

— Слушаюсь, — козырнул капитан и обратился ко мне почти что фамильярно, — ну пошли, Палыч.

Я цепляться за его слова не стал, не такое у меня положение было, а просто встал и вышел из кабинета. Когда мы пересекали наш седьмой микрорайон, капитан запанибратски просвещал меня насчет моего будущего:

— Дела твои, Палыч, очень скверные, это я тебе прямо скажу — если даже никто ничего не докажет насчёт ваших отношений с этим… с Тимофеем, то всё равно же слухи будут гулять такие, что мама не горюй. И работать тебе в школе больше не придётся…

— И какой же выход? — поинтересовался я, — не может же быть, чтобы никакого выхода не было?

— Чистосердечное раскаяние и сотрудничество со следствием, — отвечал он мне с ухмылкой, — вот что тебе поможет.

— И тогда я продолжу работать в школе?

— Тоже вряд ли, но реального срока тебе тогда точно не дадут, условкой отделаешься.

На это я уже ничего отвечать не стал, понял, что бесполезно, а тут мы и к нашему подъезду подошли. А там, как назло, сидел полный выводок кумушек и даже один кум среди них затесался. И они мгновенно зашушукались и начали подмигивать друг другу.

— А что это, Антон Палыч, вы с милицией вместе ходите? — спросила самая смелая кумушка.

Не твоё собачье дело, хотел ответить я, но вовремя спохватился.

— Это товарищ из детской комнаты милиции, — любезно сообщил ей я, — сейчас отдам ему документы по одному ученику.

И мы проследовали дальше.

— Язык у тебя хорошо подвешен, — задумчиво сказал капитан, пока мы поднимались на третий этаж, — мне даже будет жалко закрывать тебя в КПЗ.

— Ну вот мы и пришли, — отпер я дверь, — а вот это самое доказательство, всем доказательствам доказательство. Надеюсь, магнитофон в вашем отделении найдётся?

— Мы и здесь могли бы прослушать эту кассету, — сказал капитан, — чтобы определить её необходимость в деле.

— Здесь не получится — магнитофон я вчера отдал друзьям, — не стал я засвечивать Васю Дубина. — Вот тебе кассета, — тоже перешёл я на ты, — и хоть обслушайтесь её там…

Но никаких кассет в отделении шкафа, куда я вчера запихнул её, не было… там вообще пусто было в этом отделении. Что за чёрт, подумал я и обследовал все остальные ящики, но и там кроме одежды и носков, ничего не имелось.

— Ну и где же доказуха? — снова ухмыльнулся капитан.

— С утра здесь вот была, — в ошеломлении показал я пустой ящик.

Чудеса в решете

— Самоликвидировалось, значит, твоё доказательство, — продолжил ухмыляться он, — я почему-то в этом с самого начала не сомневался.

— Да нет же, — попытался оправдаться я, — я её сюда вот сам положил, было это в семь утра, перед тем, как в школу пойти…

— И что хоть там было на твоей кассете? — капитан без разрешения уселся на диван и взял в руки книгу, что лежала рядом на столе, «Обитаемый остров» братьев Стругацких в серии «Библиотека приключений и научной фантастики», случайно её урвал.

— Признание Жмени в том, что это он хотел принудить меня к мужеложеству, — пробормотал я.

— Да какая разница в конце-то концов, — рассеянно сказал он, листая книгу и останавливаясь на иллюстрациях, — то ли ты украл, то ли у тебя украли, всё равно же осадок у людей останется. А книга занятная — дашь почитать?

— Бери, конечно, — кивнул я, — только не зачитай с концами, я и сам её только начал.

— Хорошо, верну, — согласился капитан, — а ты подпиши пока вот это, как знал, что понадобится, захватил из кабинета.

И он выложил на стол передо мной бумагу, озаглавленную «Подписка о невыезде», где мне предлагалось заполнить графы «ФИО» и «Место жительства», а также сообщалось, что я «обязуюсь из указанного места жительства без разрешения следователя и суда не отлучаться», иначе меня постигнет суровая кара закона. Заполнил и отдал назад…

— Ну пока, Палыч, — попрощался он со мной, — ещё увидимся, — и скрылся за дверью.

Ввек бы тебя не видеть, урода, подумал я и начал вызывать на экстренное совещание оба свои разговорчивые (когда не надо) полушария.

— Мы здесь, мы здесь, — с ходу включилось в разговор правое, — видим, как тебе хреново, но предложить что-то ничего не можем.

— Сам влез, сам и выбирайся, — грубо продолжило левое.

— Может мозговой штурм устроим? — предложил с затаённой надеждой я. — Один ум, говорят, хорошо, а два ещё лучше.

— Почему два? — обиделось правое, — три наверно.

— Ну вы за половинку каждое идёте, итого два выходит, — пояснил я.

— Ну давай, — поколебавшись заявили одновременно оба, — начинай ты тогда уж, а мы подхватим.

— Начинаю… — начал я, — вот же сука, этот мент Стругацких у меня упёр, совсем новая книжка…

— Не отвлекайся, — сурово поправило меня левое.

— Окей, — вернулся в русло обсуждаемой темы я, — значит, что мы имеет в условии задачи… а имеем мы извращенца Жменю, которого кто-то стукнул в сортире и который свалил на меня все свои грехи, это раз. И ещё пропавшую с концами плёнку с его откровениями, это два.

— И ещё перспективу 109-й статьи и возможным расширением её до 121-й, — вклинилось левое.

— Что за 121 статья? — переспросил я, — напомни.

— Мужеложество, мой друг, — вздохнуло оно, — наказывается лишением свободы на срок до 7 лет плюс сам знаешь, как к такой статье относятся в местах лишения свободы… одна радость, что применяется она, только если было физвоздействие, либо в отношении несовершеннолетних, а если по согласию, то типа всё окей.

— Это радует, — мрачно заметил я, — ну так и что же теперь делать, дорогие вы мои полушария?

— Давай ещё раз пройдёмся по твоей плёнке, — предложило правое.

— Давай, — вздохнул я, — записал я её позавчера вечером, как вы наверно все помните.

— Дальше что с ней происходило?

— Ничего… магнитофон я отдал Васе, а кассета тут вот лежала, на столе… газеткой прикрытая. Хотел её спрятать, но забыл.

— Хорошо, сегодня утром ты про неё вспомнил и что дальше?

— Дальше засунул её в шкаф для одежды, вот сюда, — и я распахнул левую дверцу, за которой прятался ряд полок. — На второй сверху ряд… рядом с простынями и наволочками.

— Вытаскивай всё это на свет божий, — сказало левое.

— Вытаскиваю, — согласился я, потянул всю стопку на себя и выложил её на стол, — вот, нету тут ничего, похожего на кассету.

— Теперь соседние полки проверяй, — приказало оно.

— Раскомандовалось тут, — недовольно заметил я, но приказание выполнил.

На верхней полке лежали шторы и отрезки материи разного цвета и размера, вытянул и это, при этом на пол с громким стуком шлёпнулось что-то не очень большое. Я засунул шторы обратно и наклонился — это была она, кассета с записью.

— Вот же ты болван, — хором осудили меня они, — как следует проверить не мог.

— Да я стопудово на вторую полку её клал, а не на первую, — начал защищаться я.

— Значит она сама собой перепрыгнула, — подкололо меня левое, — для полного счастья я бы ещё прокрутило эту плёнку, вдруг там чего-то не то…

— Стоп, — сказал я сам себе и сел на стул, — на той плёнке чёрным… точнее синим по белому было написано «Пинк Флойд» и «Atom Heart Mother». А здесь «Дип Пёпл» и «Fireball».

— Тогда жми к своему Васе за магнитофоном, это точно надо прослушать.

И я рванул на соседний этаж к Васе — он не удивился, а просто всучил мне в руки магнитофон со словами «пусть у вас пока постоит, я другими делами занимаюсь». Какими он там делами занимался, я уж не стал интересоваться, а вернулся к себе, поставил кассету с Дип-Пёплами и начал слушать… первые же слова Жмени (а там был записан точно его голос) привели меня в чувство некого обалдения, да сами посудите…

Он с выражением зачитывал поэму «Тараканище» авторства Корнея Ивановича Чуковского. И его временами поправлял другой голос, явно не мой… знакомый, но вспомнить, кому он принадлежал, я не сумел.

— Вот такие у нас пироги, дорогой Антоша, — сказало левое полушарие, — вместо признания сам знаешь в чём здесь у нас вечер литературных чтений сам слышишь чего.

— Без тебя понял уже, — огрызнулся я, — значит, вариант тут я вижу только один — некто неизвестный, назовём его так, проник в мою квартиру вчера или сегодня и подменил кассету на похожую.

— Нет, дорогуша, — отозвалось правое, — есть и другой вариант, причём кое-кто назвал бы его основным.

— И в чём же он заключается?

— В том, что у тебя крыша едет не спеша… тихо шифером шурша, — ехидно ухмыльнулось оно.

— То есть ты намекаешь, что никакие Жмени ко мне не приходили, а я всё это сам выдумал и уверил себя в том?

— Не так уж радикально, — просветило меня оно, — скорее всего приходил он к тебе, но говорил вот именно это самое, стихи Чуковского, а не то, что ты там себе придумал.

— Стоять, — повысил голос я, — а за каким хреном он тогда ко мне попёрся-то? Чтобы Тараканище озвучить? Типа у меня тут кастинг на детский утренник?

— Чем не вариант, — откровенно начало издеваться левое. — Ты его прослушал, записал на плёнку, но он на роль Тараканища не прошёл…

— Так, всё, — вспылил я, — убирайтесь оба по своим местам, а я думать буду.

— Подожди, Антоша, — напоследок воззвало правое, — мы же ещё не обсудили инцидент в школе.

— Точно, — вспомнил я, — окей, оставайтесь… обсудим проломленную голову Жмени.

— Давай выкладывай поминутный хронометраж своих действий с момента появления комиссии и до находки в сортире.

— Даю, — подчинился я, — значит, я сидел в учительской, когда они появились всей толпой, это была примерно середина второго урока, то есть… то есть 7.30 плюс 45 урок плюс 30 большая перемена плюс 20-25 — итого начало десятого, 9.05-9.10 где-то.

— Дальше давай, не тормози. Да, кто с тобой в учительской-то был?

— Значит так, — начал загибать пальцы я, — англичанка Софья была, завуч Валентина и чертёжница Ираида. Эти точно, остальных не очень хорошо помню, но двое наверно в первой комнате ещё сидели. Представление комиссии это минут пять, не больше. Потом они той же толпой отправились в пионерскую комнату, а я побеседовал с завучем. Ещё пять минут…

— О чём беседовали?

— Да о том же, о чём у всех голова болела, об открытых уроках. Она посоветовала мне проверить класс перед началом урока, я и двинулся туда.

— Во сколько?

— Примерно в 9.20.

— До звонка, значит, оставалось пять минут?

— Да, как-то так…

— Дальше что было?

— Дальше я всё проверил, никаких отклонений от нормы не нашёл, и тут в класс зашли трое из десятого-В — Лосева, Половинкин и Обручев.

— Звонок уже прозвенел?

— По-моему нет… он случился, уже когда они все трое внутри класса были или ещё позже.

— Первая зацепка, — вежливо отчиталось левое полушарие, — чего это они во время урока (а у них же ведь было что-то, верно? — да, кажется, география, могу уточнить) разгуливали по школе. О чём ты с ними говорил?

— Да всё о том же — они посоветовали мне не волноваться, мол, всё нормально будет, а я спросил, неужели так заметно моё волнение? И дальше я сказал, что пойду за бумагами, а на самом деле пошёл в сортир.

— Из-за волнения? — уточнило правое.

— Да, из-за него, живот как-то резко схватило.

— Сортир далеко от твоего кабинета?

— Метров двадцать-двадцать пять, до конца коридора и налево немножко.

— Тебя видел кто-нибудь, когда ты туда шёл?

— Не помню, — потряс я головой, — вот хоть убей, но не помню… вроде бы никого не встретил.

— Звонок когда прозвенел, до твоего выхода из класса или после?

— После… точно после, когда я уже Жменю на полу обнаружил.

— Сразу ты его трогать не стал — да?

— А вот и нет, проверил пульс, увидел, что он есть, и тогда уже начал ловить посыльного к руководству.

— Что за посыльный, ты его знаешь?

— Видеть, конечно, не раз видел, но фамилию не помню — из девятых что ли классов парень.

— И потом уже появилась завуч и ты побежал звонить в скорую, — заключило левое полушарие.

— Точно, — упавшим голосом подтвердил я.

— Таким образом, у следствия тут будет две дыры, за которые он зацепиться сможет — когда ты шёл из учительской в класс…

— Да там идти-то пять метров, — возразил я, — десять-пятнадцать секунд.

— И тем не менее, никто тебя не контролировал в этот промежуток. А второе — поход из класса в сортир. Тут почти полминуты…

— Не густо, — резюмировало другое полушарие, — лично я бы на месте следствия упираться в это не стало.

— Но ты же не на месте следствия, — начало оно возражать, но тут в дверь позвонили.

— Так, перерыв на обед, — объявил я им, — свободны пока.

И пошёл открывать дверь. А за ней стояла(трам-пам-пам) Мариночка, вся цветущая и радостная, а в руке у неё был чемоданчик.

— Ты звал и я пришла, — объявила она мне с порога. — Не вижу радости на твоём лице.

— Я просто вне себя от счастья, — сказал я довольно унылым тоном. — Заходи, располагайся.

Она тут же переобулась в тапки, приткнула чемоданчик в угол и прошла в зал.

— О, магнитофончик, — увидела она васино творчество на столе, — ты вроде не говорил, что у тебя есть такая техника.

— Это не мой, поносить дали, — ответил я.

— А что за музыка у тебя есть? — и она ловко выковырнула кассету из кассетоприёмника. — Дип Пёпл… что-то знакомое…

— Тёмно-фиолетовые значит, — пояснил я.

— Ультра, наверно, фиолетовые, — поправила она меня.

— Можно и так, — махнул я рукой. — Английская рок-группа такая, Ричи Блэкмор на гитаре играет, Ян Гиллан поёт.

— Давай послушаем, — и она вставила кассету обратно и врубила кнопку «Пуск», я даже и предпринять ничего не успел… ну и из динамика донеслось «Ехали медведи на велосипеде».

— Это что, шутка такая? — спросила она.

— Да, мы тут все шутим, — невесело ответил я. — Сплошные юмористы собрались. Попробуй другую сторону.

Она молча перемотала плёнку до конца и перевернула её другим боком. Понеслись гитарные запилы Блэкмора.

— Это совсем другое дело, — довольно сказала Марина, — ты ужинал?

— Времени не было, — похоронным голосом ответил я, — всё дела да заботы.

— Я сейчас что-нибудь приготовлю, — оживилась она, — что тут у тебя в холодильнике есть?

Она ушла на кухню, но тут гитарные перезвоны прервались и пошёл сплошной Жменя — «ну пойдём скорей в ванную» и так далее…

— А это ещё что такое? — возникло из кухни недоумённое лицо Марины.

Андриано Челентано и Лужники

— Давай я тебе всё расскажу что ли, — сказал я, выключая магнитофон, — а ты уж там сама определишь, что это…

— Может поедим сначала? — предложила она.

— Ага, совместим полезное с приятным, — согласился я.

Она быстренько соорудила салат из того, что нашла в холодильнике, добавила сверху пару бутербродов и мы уселись за столик на кухне. Я подумал и ещё украсил всё это бутылкой Киндзмараули. Зарычала труба с холодной водой, опять наверно кто-то зажёг колонку сверху или снизу по стояку. И под это неумолкаемое рычание и под вкусное грузинское вино я и начал излагать свою горестную историю.

— Ну и гад же он, — подвела итог моему выступлению Марина, допивая свой бокал, — одно слово Жменя.

— То есть моей вины ты тут не усматриваешь? — с некоторой надеждой спросил я.

— На фоне выступления этой сволочи она совсем маленькая, вина твоя… но немного есть, не так всё это сделать надо было.

— И что бы ты, например, сделала на моём месте?

— Дала бы ему по морде прямо в этом вашем роно… — быстро проговорила она.

— Ага, и получила бы персональное дело с последующим увольнением, — заметил я. — Попробуй ещё раз. — И я подлил ей Киндзмараули.

— Хорошо, — взяла она бокал в руки, — другой вариант — дать ему по морде и немедленно вслед за этим пойти в кабинет его начальства и всё рассказать.

— Уже лучше, — задумался я, — но всё равно есть натяжка — а если начальник поверит не мне, а ему? Мои слова против его, а меня он в первый раз видел бы в отличие от… я бы на положительный исход положил тут процентов 20-25, не больше.

— Тогда так, — подумав, продолжила она, — по морде не давать, а сразу идти в свою школу и выложить всё это директору. Она вроде адекватная женщина, помогла бы…

— Да, вот об этом я точно не подумал, — согласился я, — наверно получилось бы. Но сейчас после проломленной головы Жмени и его показаний об этом говорить уже поздно. Может посоветуешь что-нибудь уже не в прошедшем времени?

— Давай я тебе массаж сделаю, а потом уже продолжим, — неожиданно предложила она, и я с радостью согласился.

— Музыка-то какая-нибудь у тебя ещё есть, кроме Тараканища? — спросила она, стягивая с меня рубашку.

Я осмотрел магнитофон и обнаружил внизу технологический отсек, а в нём аж две кассеты — Вася видимо его как раз для таких целей предусмотрел.

— Прикинь, есть ещё пара штук, на первой написано «Сборник», на второй «Джимми Хендрикс», что ставить?

— Я что-то слышала про этого Хендрикса… — ответила она, расстегивая платье, — давай его что ли.

Далее мы примерно на полчаса выпали из текущей реальности, а когда снова вернулись в неё, кассета докрутилась до точки и остановилась.

— Хороший у тебя массаж, — сказал я, закидывая руку ей на шею, — расслабляющий…

— Поменяй кассеты, — предложила она, — вдруг там что-то весёлое есть.

— Си, сеньора, — поднялся я с дивана.

— Между прочим сеньорита, — поправила она меня.

— Дискулпаме, пор фавор, — извинился я.

— А что это значит? — уточнила она.

— Пожалуйста извини, — перевёл я.

— Красивый язык, — задумчиво сказала она, а с кассеты тем временем раздалась «Йеллоу рива», которую у нас сначала пели в оригинале, заменяя название на «Ела рыбу», а потом перепёрли на русский под названием «Толстый Карлсон».

— Хорошая песня… — сказала Марина, прослушав вступление, — иди сюда, мне холодно.

После того, как мы согрелись ещё раз, а магнитофон последовательно проиграл «Шизгару», «Не покупай мою любовь» и ещё что-то незнакомое, Марина вдруг повернулась на левый бок, упёрлась рукой в щёку и сказала следующее:

— Я похоже придумала, что тебе надо сделать… кто это, кстати, поёт? Кажется на итальянском…

— Не знаю, но очень похоже на Челентано… восходящая звезда итальянского рока такая. Но ты не отвлекайся, давай выкладывай про план дальнейших действий.

----

Утром я опять не пошёл ни на какую тренировку, а сначала выглянул на улицу и убедился, что ни одной бабули на лавках нет, затем проводил Марину на работу, ей рано надо было в свой Пищеторг являться, а когда возвращался, заметил, что в почтовом ящике что-то есть.

Если кто-то забыл, то в СССР было принято выписывать на дом кучу газет и журналов. Лично у меня, как у работника сферы образования, была обязаловка на одну центральную газету, Правду, Известия или Труд (я выбрал Известия), одну газету по профилю — Учительскую, как вы все уже и сами догадались (редкой занудности издание, одна радость, что выходила она через день) и профильный же журнальчик типа Квант. Остальное можно было выписывать по желанию… ну если сумеешь выписать, популярная пресса была в том же примерно дефиците, что и сапоги с колбасой. Я выбрал «Литературку», «Науку и жизнь» и вы будете смеяться, но ещё «Крокодил», уж очень рисунки мне его нравились.

Так вот, открыл я свой почтовый ящик, а там кроме Известий и Учительской газеты, а ещё свежего номера «Науки и жизни» имело место письмо, подписанное «Киностудией Мосфильм». Вот это да, подумал я, вскрывая конверт… внутри оказалось письмо от режиссера Серого с благодарностями, а также два билета. В кино что ли, подумал я, меня Серый позвал, на премьеру какую — но оказалось, что совсем не в кино, а на хоккей. 28 сентября, Дворец спорта Лужники, восьмой решающий матч СССР-Канада. Ну ничего ж себе…

Надо будет Марину обрадовать, подумал я, раскрывая «Науку и жизнь»… если честно, то довольно занудное это издание было, первая треть так и вообще обычно повторяла передовицы журнала «Коммунист» или допустим «Политический агитатор». Но дальше более веселые рубрики шли — подборка шуток и афоризмов, например (Мысли людей великих, средних и пёсика Фафика), психологический практикум с неутомимым инспектором Варнике, фантастика зарубежных авторов и сиквелы Волкова по «Волшебнику изумрудного города», а ещё кроссворды, да не простые, а с фрагментами. Там надо было угадывать слова не по обычным описаниям, как в Огоньке, а по изображениям, по нотам или совсем уже по химическим формулам. Зачитался и чуть было не опоздал на первый урок.

— Что-то вы сегодня припозднились, Антон Палыч, — строго сказала мне завуч Валентина, глядя на свои часы, — надо заранее приходить.

— Виноват, товарищ начальник, — вытянулся по стойке смирно я, — больше этого не повторится, товарищ начальник.

Её взгляд смягчился (я между делом понял, что сведения о показаниях Жмени пока досюда не дошли, спасибо и на этом) и я ускользнул в свой любимый десятый-В с Аллочкой, Половинкиным и остальными. Класс встретил меня слегка настороженно, никто не перешёптывался, обычного фонового гула совсем не было.

— В чём дело, драгоценные? — спросил я у всех, — что-то случилось?

— Случилось, Антон Палыч, — взяла на себя смелость Алла, — вчера милиция нас до вечера всех опрашивала по поводу этого… инспектора…

— Это очень печально, — сказал я, — что такое в наших школах случается, но давайте уже алгеброй заниматься, а обо всём остальном можно поговорить на переменах.

Мы и начали заниматься производными от переменных функций — на редкость захватывающая тема. А следом началась большая перемена, и человек десять из класса доложили мне, о чём их менты спрашивали… всех об одном и том же, кто где был с середины второго урока до начала третьего, что видел и слышал, да не знал ли кто до этого товарища Жменю.

— А ещё мы слышали, — это уже смелая Алла одна сказала, — что вас, Антон Палыч, в милицию забирали и примеривали там на роль главного обвиняемого, правда?

— Правда, — скрепя сердце, согласился я, — только ничего у них не получилось. Не примериваюсь я на эту роль никак. Спасибо, друзья, — откланялся я, — мне надо к следующему уроку готовиться.

Но до восьмого класса я сразу не дошёл — меня поймала в коридоре второго этажа секретарша Оля и сказала, что директор ждёт меня — не дождётся никак. Вздохнул и заглянул на огонёк к Оксане Алексеевне. Она встретила меня суровым взглядом из-под очков.

— Я всё знаю, — с порога ошарашила она меня.

Про президента Кеннеди я уж не стал её спрашивать, но уточнить всё же уточнил:

— Это насчёт вчерашнего?

— Да, — подтвердила она, — насчёт него. Ты до вчерашних событий встречался с этим инспектором, причём не один раз.

— Ну да, — не стал отпираться я, — он же меня в роно вызывал…

— Не только там.

— Конечно, — продолжил я, — я с ним встречался не один десяток раз, ничего удивительного тут нет, если он в соседнем подъезде живёт.

— И домой он к тебе заходил.

— Было и такое — он меломан, — быстро соврал я, — я ему какие-то кассеты с музыкой давал послушать.

— Там, судя по всему, не только о кассетах речь шла. Короче говоря, Антон Палыч, — перебила она меня, — сведения самые нехорошие, так что готовься к худшему.

— А в какой больнице этот Жменя лежит? — зачем-то спросил я.

— Ни в какой, — отрезала она, — выписали его вчера вечером.

— Это с проломленной головой-то и выписали? — изумился я.

— Голова оказалась целой, — сжав губы, ответила Оксана.

— И из-за такой ерунды наши доблестные милиционеры людям нервы мотают? — продолжил изумляться я. — Других что ли забот у них нету?

— Это я не знаю, про другие их заботы, — сказала директорша, — а ты будь поаккуратнее…

Буду конечно, мысленно ответил я, выходя из её кабинета, куда мне теперь деваться, буду максимально осторожным и бдительным. Урок геометрии в восьмом-Б провёл на автопилоте, если спросят, так и не вспомню, что там в эти 45 минут было. Вопросов мне никто никаких не задавал. А по окончании урока, когда я спускался по лестнице на свой второй этаж, за мной увязался Вася Дубин.

— Антон Палыч, — сказал он мне, — разговор есть. Давайте на улицу выйдем.

— Чего ж не выйти-то, — кивнул я, — пошли выйдем, если надо.

И мы спустились до самого низа, в тёплое время года, в сентябре и в мае в основном, у нас открывали парадную дверь на улицу, мы через неё и вышли в садик с яблонями-дичками, вишнями и терносливом, на котором никогда не было слив.

— Ну говори, чего хотел, — остановился я в паре десятков метров от входа.

— Я знаю, кто этого хера стукнул, — ответил Вася, смотря в сторону…

Павлики

— И кто же это? — остолбенело переспросил я. — Ты давай уже выкладывай информацию полностью, а не тяни кота за яйца, скоро новый урок.

— Никто и не тянет, — огрызнулся Вася, — а стукнул его самый главный из той делегации, что с утра приехала.

— Это Сергей Олегович который?

— Не знаю я, как его зовут, но именно с ним директорша носилась, как с писаной торбой.

— Так… — почесал в затылке я, — а откуда ты это знаешь?

— Так я же в сортире был как раз в это время…

— Во время урока?

— Ну да, меня географичка выгнала за неправильное поведение, вот я и ходил туда-сюда по коридорам. Зашёл в сортир второго этажа, а там есть вентиляционная дыра, я так понимаю, что общая она у школьного и учительского…

— Ясно, давай жми дальше.

— А дальше я и услышал через эту дыру ссору двух мужиков…

— Что они говорили, расслышал?

— С трудом… пару раз повторялось слово «гнида», остальное не очень…

— И как же ты определил, что это был глава комиссии? Через вент-отверстие?

— Не, я же не полный идиот — вышел в коридор, сделал вид, что иду себе по своим делам, а тут он и выскочил… Олегович который.

— Подожди, когда ко мне пришла завуч и я вызвал скорую из учительской, я потом заглянул в свой кабинет, этот Олегович там сидел…

— Ну значит успел добежать, — уныло закончил свою речь Дубин.

— Спасибо тебе, Василий, — пожал я ему руку, размышляя, как этот факт можно будет обыграть… и можно ли его обыграть в принципе, — теперь я твой должник.

Но когда он дёрнулся идти обратно, я вдруг вспомнил ещё об одном деле.

— Подожди, — остановил я его, — раз уж ты такой наблюдательный, то, может, заодно знаешь, кто разжёг костёр в кабинете начальной военной подготовки? Ну это когда у нас линейка по хоккейным делам случилась?

— Знаю, конечно, — ответил Вася на ходу, — но извините, не скажу. Это не только мой секрет.

— Тогда ещё маленький вопросик, что там у тебя с гели… то есть с квадрокоптером-то? — напоследок спросил я.

— Всё зашибись, Антон Палыч, каркас и плата управления готовы, дело за моторчиками, это уже ваш вопрос.

— Обещаю, что решу его в ближайшее время, — вспомнил о недоделанном я, и в самом деле нехорошо, обещал дитяте конфетку и зажал.

А Вася тем временем скрылся за парадным входом в школу. Я же собрался с мыслями и тоже вернулся к своим баранам… к ученикам в смысле. Если кто-то забыл, то нагрузка в виде уроков литературы у меня никуда не делась, и сейчас мне предстояло поведать десятому-В классу о богатом внутреннем мире героев романа Горького «Мать».

Если по чесноку, то никогда мне эта вещь у Максимыча не нравилась — голая же пропаганда, причём написанная, как сейчас принято говорить, на отъ..бись. Ну Павлик, ну рабочий на Сормовском заводе. Ну поначалу пьёт горькую и бегает по бабам, а потом перековывается и перестаёт пить и бегать, а взамен занимается политикой. Мухи же будут на лету дохнуть. От безграничной, как нарьян-марская тундра, тоски. Но в программе эта штука имеется, значит что? Правильно, значит надо…

— И снова здравствуйте, — сказал я, зайдя в кабинет литературы с суровыми Львами Николаичами и Фёдор Михалычами. — Сегодня мы начинаем изучение романа Максима Горького «Мать». Знаете, кстати, что по нему поставили оперу?

— Не, не знаем, Антон Палыч — расскажите, — попросил Половинкин.

Из всей оперы я помнил только момент с речитативом «Павел, мать твою, мать твою, арестовали», но упоминать его было явно непедагогично, поэтому зашёл с другой стороны.

— Слова Файко, музыка Хренникова, 4 действия, 8 картин, премьера состоялась в Большом театре где-то лет 15 назад…

— А пел кто? — спросила отличница Зоя.

— Об этом история умалчивает, — дипломатично заметил я, — но сами посудите — абы что в Большом театре ставить не будут. Так что вещь стоящая…

— Я один раз была в Большом театре, — высказалась с первой парты красавица Зоя.

— И что смотрела? — поинтересовался я.

— Оперу «Декабристы».

— Здорово, — похвалил её я, — я вот только собираюсь туда сходить, да всё никак не соберусь. И что тебе запомнилось из «Декабристов»? Как жёны за ними в Сибирь поехали наверно?

— Это тоже, — пояснила Зоя, — но гораздо больше лошадь…

— Какая лошадь? — не понял я.

— Живая. На ней генерал Милорадович на сцену выезжал.

— Класс, — восхищённо сформулировали свои впечатления остальные.

— Ну ладно, ребята, об опере мы поговорили, давайте теперь про Мать и про Павлика Власова, — остановил обсуждение я.

— А почему он Павлик? — спросил Половинкин. — Павлик это Морозов.

— Пока молодой, пусть будет Павликом, — махнул рукой я, — а вырастет и в тюрьму сядет, тогда переименуем в Павла.

Урок я закончил как обычно, диктуя методические наработки из хрестоматии для десятого класса… бред там написан был, конечно, собачий, но против системы не попрёшь… тем более, когда у тебя над головой две статьи из уголовного кодекса висят. А после уроков я опять заглянул к директорше и напомнил про обещанную встречу с начальником цеха сборки.

— Забыла я совсем про это дело, — призналась та, — в горячке последних дней. Договорилась я с ним. Вот тебе его координаты (и она протянула мне бумажку с адресом и телефоном), звони или заходи и решай свои вопросы. А с инспектором как-то по-дурацки всё вышло, — опять вернулась она к наболевшему.

— И не говорите, Оксана Алексеевна, — подтвердил эту мысль я, — более дурацкой ситуации и придумать нельзя. Вот вы мне скажите, зачем и когда я мог сделать то, что мне мент… ой, милиция на шею вешает?

— Ну допустим зачем, более-менее ясно, — строго посмотрела она на меня из-под очков, — пояснить?

— Не надо, давайте ко второму пункту, — попросил я, — тем более, что шьют мне эти подозрения в нетрадиционности совершенно зря. Я более, чем традиционен.

— Допустим, — продолжила директорша, — тогда, значит, второй вопрос, когда…

— Я же постоянно на виду был у нескольких человек, а в сорт… ой, в туалет зашёл уже когда Жменя на полу лежал с травмой.

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос — в туалете кроме вас двоих никого не было, тогда ты его и стукнул… это я логику милиции передаю, а не свою.

— А вот и был, — решил раскрыть карты я, — учительский и мальчиковый туалеты имеют один вентиляционный канал, увидеть через него, конечно, ничего не увидишь, но слышимость хорошая…

— Продолжай, чего остановился, — попросила она.

— Так вот, один школьник слышал ссору двух лиц из своего сортира. Как раз в конце второго урока. При этом он утверждает, что второй голос был не мой…

— Да что ты говоришь? — удивилась Оксана.

— Более того, когда он вышел в коридор, то рассмотрел того второго…

— И кто же это был?

— Начальник комиссии, как его… Сергей Олегович.

— Только вот этого нам и не хватало для полного счастья, — Оксана сняла свои чёрные очки и начала их протирать тряпочкой. — Влезать в разборки руководства…

— Хотя как посмотреть… — и она водрузила очки на своё место, — может что-то и можно из этого вытянуть. Кто видел Олеговича?

— Вася Дубин из восьмого-Б, — не стал скрывать этот факт я, — его выгнали с географии, вот он и слонялся по школе.

— Распустились совсем наши учителя, — сокрушённо покачала головой Оксана, — воспитывать учеников надо, а не гнать с уроков… а с Дубиным, как я посмотрю, вы хорошо спелись.

— Что значит спелись, — обиделся я, — я совсем петь не умею, если что. Разные электронные штучки вместе делаем, да… а вчера так уж получилось, что именно он свидетелем стал, это чисто случайное стечение обстоятельств.

— Хорошо, я всё поняла, — уставила взор в окно она, — иди… и постарайся больше ни в какие приключения не впутываться.

— Есть не впутываться, — браво отдал честь я, — зачем мне новые приключения — и того, что имеется, достаточно.

И я собрал тетрадки с изложениями восьмого класса и отправился к себе домой. Марина мне вчера очень интересную мысль подсказала насчёт Жмени, можно попробовать…

А Марина оказалась уже в квартире, вся весёлая и румяная. И в переднике — как она его нашла, большой вопрос, я и сам не помнил, что у нас такое в шкафу есть.

— Садись ужинать, горе ты моё, — сказала она, улыбаясь. — Надеюсь, сегодня ничего нового с тобой не приключилось?

— Тьфу-тьфу, — сплюнул я через плечо, — более того, открылось кое-что интересное… возможно оно поможет мне справиться со вчерашними приключениями.

— Садись и рассказывай.

Я посмотрел в холодильник — Киндзмараули мы, оказывается вчера весь допили, осталось там полбутылки Русской водки и целая бутылка Жигулёвского пива.

— Пиво будешь? — предложил я, — водку уж не предлагаю…

— Нальёшь — буду, — лаконично ответила Марина. — А водку я не люблю, мне от неё плохо обычно бывает.

— И как же часто ты её употребляла, водку? — справился я, разливая пиво по стаканам.

— Пару раз было такое дело… вспоминать не хочется. А пиво вполне съедобное. Ну так что там у тебя за информация открылась?

Я и выложил ей всё про Васю и его наблюдения.

— Что-то этот Дубин слишком часто вокруг тебя мелькать начал, — сказала она в ответ практически теми же словами, что и директорша. — Куда ни плюнь, один Вася.

— Живём рядом и ходим в одну школу, — автоматически отметил я, — ничего странного тут я не вижу.

— Ну ладно, — вздохнула Марина, — налей ещё пива пожалуйста… а с тем, что я тебе вчера посоветовала, ты что решил?

— Директорша пообещала что-нибудь прокачать по своим каналам, — ответил я, — завтра должно проясниться, тогда и решим…

— Ну-ну… — со странным выражением на лице отвечала Марина.

— Да, я ж забыл совсем, — хлопнул я себя по лбу, — угадай, что мне сегодня в почтовый ящик бросили.

— Даже не знаю, — хитро прищурилась она, — повестку в милицию?

— Мимо на полметра, попробуй ещё раз.

— Очередь на новый холодильник подошла?

— Ближе, но всё равно в молоко…

— Ну я тогда не знаю… поздравление с днём учителя может?

— Он через неделю будет, этот день.

— Тогда сдаюсь…

— На читай, — и я достал из письменного стола мосфильмовский конверт.

— Ну надо ж, — сказала она, прочитав послание, — какие хорошие люди в наши времена ещё остались. А что это он там про билеты написал? В кино наверно?

— Совсем даже и не в кино а на хоккей, — достал я из того же ящика билетики, — вот.

— Здорово, — ответила она, рассмотрев их, — 28 сентября это ж следующее воскресенье.

— И отпрашиваться не надо будет, — сказал я, забирая билеты обратно, — у тебя, надеюсь, в Пищеторге выходной, как у всех остальных советских людей, в воскресенье?

— Да, конечно… только билеты на поезд доставать придётся. У нас же их за месяц все раскупают.

— Вот и займись, — сделал строгое лицо я, — кто из нас в торговле работает? Связи-то поди какие-то есть…

— А обратно на Буревестник мы можем не успеть, — начала уже размышлять над деталями Марина, — надо брать на проходящий ночной. Дай я тебя поцелую, — и она чмокнула меня в щёку, — сто лет в столице не была.

А после ужина я ещё вышел на улицу и звякнул из ближайшего таксофона начальнику цеха сборки Степану Николаичу (или просто Стёпе) на предмет моторчиков для уокмена и квадрокоптеров. Он с некоторым напряжением, но вспомнил всё же о просьбе Оксаны Алексеевны и предложил мне заходить на Завод завтра часика в четыре… а лучше в пол-пятого… на Северной проходной пропуск на меня будет лежать… паспорт не забудь…

Северная проходная

На следующий день ровно в половине пятого я открывал стеклянную дверь в помещение Северной проходной Завода. Если вы думаете, что остальные проходные здесь тоже назывались по сторонам света, то зря — они все пронумерованы были, от единицы до шести. Исключением осталась только Главная, это понятно почему, и вот эта, Северная… хотя лежала она не совсем на севере заводской территории, а скорее на северо-западе.

— Колесов я, — протянул паспорт суровому охраннику в стеклянной будке, — пришёл к Семенихину.

Тот внимательно изучил содержимое моего паспорта вплоть до страниц с пропиской и семейным положением, потом поковырялся в стопке белых листочков и выудил один оттуда.

— Проходи, — открыл он рогатку на входе, — куда идти, знаешь?

— Не очень, — признался я.

— Как выйдешь отсюда, сразу будет развилка трёх дорог, тебе по средней. Где-то с километр, а как пройдёшь колёсный цех, так сразу направо. Там спросишь ещё раз. Пропуск не забудь отметить, а то назад не выпущу.

И он погрузился во вчерашний номер Советского спорта. А я вздохнул и отправился на поиски затерянного цеха сборки. Вчера вечером был небольшой дождик, но его вполне хватило, чтобы развезти грязищу на территории. Прыгал между лужами и грязевыми кочками весь обещанный километр. А цех сборки оказался каким-то необъятным, на тот же километр вытянулся в пространство.

— Мне бы Степан-Николаича, — сказал я первому встреченному работнику внутри цеха.

— Мне бы тоже, — хмуро буркнул он и скрылся за штабелем чего-то железного.

Однако субординация тут оставляет желать лучшего, подумал я, двигаясь вдоль конвейера… остановлен он был, этот конвейер, видимо на текущий ремонт, и вокруг него суетились многочисленные рабочие в синих комбезах. Третий по счёту опрошенный товарищ наконец показал примерное направление, по которому мог находиться товарищ Семенихин. И я, как ни странно, обнаружил его именно там — он резко выделялся из окружающей массы, потому что не носил спецодежды, а был одет в обычный коричневый костюмчик из нашего универмага.

— Степан Николаич? — обратился я к его спине, — я Колесов, вчера вам звонил…

— Аааа, — обернулся он ко мне, — Колесов… посиди пока вон там (и он указал на скамейку, над которой была нарисована дымящаяся сигарета), а я щас освобожусь, тогда и поговорим.

Отошёл в курительное место, садиться уж не стал, не очень чистая она была, эта скамейка, а вместо этого прочитал все развешанные над ней плакаты. Плакаты призывали соблюдать технику безопасности, не совать конечности в крутящиеся и двигающиеся детали, а также крепить производственную дисциплину и выполнять намеченные планы, как текущие, так и встречные. Отдельно висел призыв претворять решения 24 съезда КПСС в жизнь, а равно переводить энергию замыслов в энергию действий. Класс… а тут ко мне и начальник подошёл.

— Ну я освободился, — хмуро сказал он мне, — объясни ещё раз, чего тебе надо. И для каких целей.

— Это лучше на бумажке нарисовать, — предложил я.

— Ну пойдём в кабинет, — махнул рукой он в правую сторону, и мы друг за другом зашли в тесную каморку, заваленную папками и чертежами. — Новую модель запускаем, — счёл нужным пояснить он, — сам понимаешь, сколько лишних забот…

А я взял предложенный листочек одиннадцатого формата и набросал на нём с одной стороны портативный магнитофончик анфас, а с другой квадрокоптер в профиль.

— Хм, — только и смог сказать начальник, — совсем не наш профиль.

— Профиль не ваш, а детали к нему ваши, — пояснил я, — нужны маленькие по размеру, но большие по мощности электромоторчики, у вас наверняка такое добро в загашнике имеется.

— А для каких целей собственно предназначены эти штуки? — задал наконец главный вопрос Семенихин.

— Это маленький магнитофончик, — показал я на правый рисунок, — который в карман уберётся. Можно слушать музыку на ходу или, допустим, на бегу. А это тоже очень маленький вертолёт, — и я ткнул налево, — область применения очень большая, от фото- или видео-съемки с воздуха до доставки небольших грузов в труднодоступные места. Делают всё это энтузиасты из нашей школы (на всякий случай увеличил я их число), а я им помогаю по мере сил.

— Понятно, — взял карандаш в рот начальник, — ну что же, цели вполне достойные, надо помочь подшефному хозяйству. Давай сделаем так — ты идёшь на наш склад, вот это (он написал на бумажке «надо помочь людям» и расписался) отдаёшь кладовщику и отбираешь то, что надо. А я подготовлю пропуск на вынос… это не совсем простое дело. На испытания-то пригласишь?

— О чём разговор, Степан Николаич, — улыбнулся я, — скоро день учителя, вот на него мы ориентировочно и наметим испытания. Я передам точное место и время.

Совсем уже вечером я отнёс пять моторчиков (больше не дали, но надеюсь хватит и этого) в квартиру Дубиных. Открыл папаша в майке-алкоголичке и отвислых трениках.

— Аааа, Палыч, — пьяненько улыбнулся он, — хоккей пришёл посмотреть?

— Не, дядь-Петя, — сразу отговорился я, — мне бы Василия.

— Ты смотри, — удивился он, — мой оболтус уже из Васьков в Василии вышел, — а дальше он обернулся назад и крикнул в межкомнатное пространство, — Васька, выходи!

Тот немедленно возник в дверном проёме, отодвинул отца в сторону и увлёк меня на лестничную клетку.

— Тут поспокойнее можно поговорить, — сказал он мне, присаживаясь на подоконник, — а то папаша, когда зенки зальёт, совсем дурной становится.

— Я моторчики принёс, — развернул я газетку, — пять штук — смотри, подойдут?

Вася взял один, покрутил туда-сюда, потом заметил:

— На вид вроде то самое, что надо… питание-то у них от постоянки?

— Да, вот же написано, — и я показал ему шильдик, — 5 вольт постоянного тока.

— Хорошо, примерю вечерком, когда папаша заснёт, — и он сгрёб всё это добро, но тут же добавил, — да, а что там с инспектором-то у вас?

— Пока ничего, — ответил я, — может само собой рассосётся.

— Это вряд ли, — буркнул Вася перед тем, как скрыться в своей квартире.

Марина была дома и смотрела телевизор, показывали «А ну-ка девушки» с Александром Масляковым в главной роли.

— Кто выигрывает? — спросил я чисто автоматически.

— Да вон та, что самая левая, — ответила Марина. — Сегодня инспекторши ГАИ соревнуются.

— А Масляков как?

— Всё такой же весёлый и находчивый, — пояснила она. — Что так поздно-то?

— На Завод ходил, дело одно там было, — сказал я. — А у тебя что-то насчёт билетов получилось?

— А то как же, — и она продемонстрировала мне четыре картонных прямоугольничка с дырками, — туда на сидячих местах поедем, выезд послезавтра в 6.30, приходит на Ярославский, обратно плацкарта, в ноль часов десять минут, с Курского вокзала, места, правда, верхние.

— А я люблю верхние полки, — ответил я, — заберёшься туда с самого начала и ни ты никому не мешаешь, ни тебе никто… однако на службу придётся прямо с вокзала рвать — а то опоздаем.

— Я такая счастливая, — без малейшей задержки сменила тему Марина.

— Правда?

— Чистая правда — теперь у меня какой-то смысл в жизни появился…

— А раньше, значит, смысла не было?

— А какой такой смысл в мороженом? — спросила она, и я не нашёлся, что на это ответить…

----

А вот и пришло воскресенье, 28 сентября. Ровно в пять-тридцать утра мы с Мариной уже стояли на остановке двенадцатого трамвая, который должен был доставить нас на городской ж/д вокзал.

— Зря ты бутербродов столько накрутила, — заметил ей я, — в Москве столько забегаловок, там бы и перекусили.

— Много не мало, не пропадут, — отмахнулась она. — А ты продумал, что мы до семи вечера делать там будем?

— Во-первых до шести, там наверняка серьёзный шмон на входе будет, так что лучше заранее подойти. А во-вторых, продумал — на твой выбор предлагаются три разных варианта.

— И что за варианты? — спросила она.

— Ну первый это, конечно, Красная площадь и Кремль… ты же наверняка в Кремле никогда не была?

— Только в нашем, Новокалининском, — ответила она.

— Новокалининский кремль это звучит гордо, — улыбнулся я, — круче только Дзержинский, Свердловский и Микояновский кремли.

— Не придирайся… о, а это наш трамвай подошёл.

Мы залезли во второй вагон, я бросил в кассу пятак с копейкой и оторвал два билетика — совесть пассажира лучший контролёр — а потом продолжил.

— Второй вариант — парк Горького и колесо обозрения, как говорят, самое большое в Европе.

— Неплохо, — кивнула головой Марина, — а на третье у тебя что?

— Компот, — вылетело у меня, — то есть ВДНХ конечно. Рабочий с колхозницей, фонтан Дружба народов, ракета Восток… карусельки опять же есть, но пониже и пожиже, чем в парке Горького.

— А все три сразу нельзя? — спросила она, глядя в окно на проносящиеся мимо вторую, четвёртую и шестую проходные.

— Все наверно не уберутся в лимит времени — приезжаем мы в пол-второго, значит у нас будет четыре с половиной часа до шести… но две штуки наверно можно будет как-то совместить.

— Тогда я подумаю об этом немного, ладно?

— Уговорила.

И вот мы уже сидим в синих кожаных креслах фирменного поезда «Буревестник», который мчит нас навстречу приключениям.

— Тут чай, наверно, должны предлагать, — сообщила мне Марина, обследовав всё вокруг. — С сахаром в таких маленьких пачечках, по два кусочка упакованные.

— Угу, и в фирменных железнодорожных подстаканниках, — дополнил я. — Сейчас узнаю.

И я поднялся и прошагал к купе проводницы, а там возле титана с горячей водой стоял, покачиваясь, инспектор РОНО Жменя Тимофей Андреич…

Вагонные споры последнее дело

— Доброе утро, Антон Палыч, — как ни в чём ни бывало поздоровался он со мной… как будто возле подъезда встретились, а не в московском поезде.

— И вам не хворать, — ответил я, чтобы не молчать, а сам прошмыгнул в купе проводницы.

Та довольно в грубой форме разъяснила мне, что сначала соберёт билеты, а потом уже всё остальное будет, включая чай. Я кивнул и направился обратно, но Жменя меня так просто не отпустил.

— Антон Палыч, — заметил он с грустными интонациями в голосе, — насколько я в курсе, вы же давали подписку о невыезде из нашего замечательного города.

А ведь и верно, пронзила меня нехорошая догадка, про подписку-то у меня совсем из головы вылетело.

— Так я же туда-сюда одним днём, — начал зачем-то оправдываться я, — никто и не заметит.

— Ну я вот например заметил, — включил он гаденькую улыбочку.

— Да и что мне за это сделают, даже если вы настучите, — подарил я ему в ответ не менее гадостную ухмылку, — у меня и так две статьи над головой висят, статьей больше, статьей меньше…

— Вам могут изменить меру пресечения на заключение под стражу, — проявил юридическую грамотность Жменя, — а сидеть в наших КПЗ это, знаете ли, удовольствие не из приятных.

— Но вы же об этом никому не скажете? — сделал я такую безнадёжную попытку.

— Ну не знаю, не знаю, — откровенно начал издеваться он, — зависит от того, как мы договоримся.

— Граждане пассажиры, — громко объявила проводница, вылезая из своего купе, — прошу занять свои места и предъявить проездные документы.

— Потом договорим, — буркнул я Жмене, — вы в этом вагоне едете?

— В соседнем, — кивнул он на тамбур, — место 35.

А я вернулся к Марине в совсем уже испорченном настроении. Дальше была проверка билетов и складирование их в сумочку с кармашками (меня всегда, кстати, занимал вопрос — зачем это делается? вначале собирать, а потом раздавать… ответа у меня нет) и чай в мельхиоровых подстаканниках, к которому Марина присовокупила по два бутерброда.

— А ты говорил, зачем они, — уминала она второй бутерброд, — вот за этим самым…

А далее я сказал, что мне надо в сортир, и вышел в следующий вагон — место рядом со Жменей оказалось не занято, я туда и плюхнулся.

— Поговорим? — предложил я, — по-хорошему для начала.

— Конечно, — согласился тот, — для начала и так можно.

— Что ты хочешь за своё молчание про мой отъезд? — начал я.

— Ты и сам знаешь, — ухмыльнулся он, но поймав мой суровый взгляд, тут же поправился, — я имел ввиду плёнку с записью конечно.

— Договорились, — быстро ответил я. — А если в глобальном смысле?

— Не понял? — поднял брови Жменя.

— Зачем ты вообще эту бучу затеял с обвинениями меня хер знает в чём?

— Аааа, — протянул он, — в этом смысле… понимаешь, Антоша, жизнь это такая штука… — и он замолчал.

— Ясно, — бросил я, — а я ведь знаю, кто тебя в том сортире приложил…

— Да ты что? — картинно вскинул руки Жменя, — и кто же это такой смелый нашёлся?

— Кто-кто, Сергей Олегович ваш… у меня и свидетель есть, который подтвердит свои слова под присягой.

Жменя слегка сдулся, грязные ухмылки куда-то сгинули с его физиономии, осталось там только выражение глубокой озабоченности.

— И что дальше? — спросил он, глядя в окно, поезд наш между делом проскочил платформу «Дачная».

— Предлагаю нулевой вариант, как на переговорах по стратегическим наступательным вооружениям, — ответил я.

— А это как? — озадачился он.

— Я сделаю так, что мой свидетель больше рта не раскроет, а ты забираешь свою заяву из ментовки… ну придумаешь что-нибудь типа «я его неправильно понял» или «в голове помутилось после падения». И мы расходимся левыми бортами, как в море корабли. И всё на этом…

— Стоп, — притормозил Жменя, — как так вышло, что кто-то видел конфликт в туалете? Подробности выкладывай, раз уж начал.

— Да очень просто, Тимоша (тебе меня именовать Антошей можно, почему бы и мне не перейти на такой же язык), видеть вас, естественно, никто не видел, но слышали очень неплохо — между учительским и мальчиковым сортирами есть вентиляционное отверстие, через него и слышали.

— А… — раскрыл рот для следующего вопроса он, но я его опередил, — а потом свидетель вышел в коридор второго этажа и отследил выходящего человека, это и был ваш начальник. Что там произошло-то между вами, не расскажешь? — неожиданно для самого себя добавил я новый вопрос.

— Нет, не расскажу, — отрезал он. — А насчёт твоего нулевого варианта я подумаю до конца поездки.

— Хорошо. Мне бы надо к подруге вернуться, а то она поди забеспокоилась уже… и ещё одна просьба — не попадайся ей на глаза, а то за последствия я не отвечаю.

— Ладно, — буркнул Жменя и отвернулся к окну.

— Что-то ты долго там, — заметила Марина, когда я вернулся на своё место.

— Очередь, — коротко отговорился я. — Ну так что там с достопримечательностями столицы-то? Выбрала?

— Ага, — отозвалась она, — Кремль и парк Горького. До ВДНХ уж очень далеко и территория у неё большая, не успеем.

— Хороший выбор, — похвалил её я, доставая карту московского метрополитена.

Блин, какой он маленький-то в это 72 году, невольно подумал я. И названия сплошь старые, вспоминать придётся, что они означали… Дзержинская это Лубянка наверно, Проспект Маркса — Охотный ряд, а Площадь Ногина так и не вспомнил что такое. Ладно, по обстановке разберёмся.

— Смотри-ка, — начал я объяснять Марине, — нам во все эти пункты надо по одной ветке ездить.

— По красной, — согласилась она.

— Ага, она же Кировско-Фрунзенская. С Ярославского вокзала спускаемся на Комсомольскую-радиальную, первая остановка на Проспекте Маркса, там Кремль и всё остальное. Потом продолжаем движение до Парка культуры… там придётся, правда, через Москву-реку перебраться, чтоб в этот парк попасть.

— По Крымскому мосту надо идти, — вспомнила что-то она, — а почему он Крымский?

— Да вроде там посольство крымского хана было когда-то, — вспомнил я обрывки из Википедии. — Катаемся мы здесь, значит, на карусельках, а в пол-шестого возвращаемся в метро и пилим до Спортивной смотреть хоккей.

— Время на перекус ещё надо выделить, — напомнила Марина.

— В парке Горького вагон забегаловок, можно там, — предложил я, и она согласилась.

Прокатили город Ковров… в детстве я всё время думал, когда видел это название, при чём тут ковры, в средне-русской же полосе их отродясь не делали, да и не использовали, мода на них пришла уже при советской власти. Когда вырос, нашёл объяснение — это от князей Ковровых, они же Стародубские, имение у них тут было с 16 аж века.

— Слушай, — вдруг толкнула меня в бок Марина, — а я тут вспомнила, что у тебя же подписка о невыезде оформлена…

— Ерунда, — попытался успокоить её я, — одним днём туда-сюда… да и не заметит никто в воскресенье-то.

— Ну смотри… — нахмурилась она, — а то загремишь в камеру…

— Не загремлю, — похоронным тоном ответил я, — не волнуйся, — но у самого, конечно, на душе заскреблись кошки.

Перед самой Москвой я сказал Марине, что надо рассчитаться за чай, а сам заскочил в соседний вагон. Подходить к Жмене уж не стал, а просто от тамбура вопросительно посмотрел на него. В ответ он кивнул головой и поднял два пальца в форме латинской буквы V. Из чего я заключил, что он согласен на сделку. Ну и ладушки.

Москва встретила нас обычной вокзальной суетой… надо ж, а Ярославский и соседний Ленинградский вокзалы такие же, как 21 веке, только турникетов для прохода к электричкам нет. Марина сразу захотела газировки, мол, в Москве она более вкусная, чем в провинции. А пока она стояла в небольшой очереди, я прикупил в газетном киоске «Советский спорт» для себя и журнал «Ровесник» для неё. Почитаем, если время останется.

— Ну как газировочка? — спросил я у неё, — сильно вкуснее, чем у нас.

— Примерно такая же, — ответила она, — держи пятачок и поехали уже скорее.

Все говорят — Кремль-Кремль, думал я, когда мы обходили длиннейший хвост в мавзолей. А что в нём, собственно, такого, в этом Кремле? В одной Франции таких Кремлей в виде замков, дворцов и усадеб раз в сто больше… а Милан например взять, там эта пресловутая Кастелло-Сфорца даст много очков вперёд нашему. Про Нойшванштайн с Феодосиевыми стенами так и быть, не будем вспоминать.

— В мавзолей мы явно не попадём, — заметил я Марине, — тут все четыре часа выстоишь.

— Да не очень-то и хотелось, — ответила она, — тем более, что была я там. В пятом, что ли классе ездили группой сюда. А вот внутрь Кремля не пришлось заглядывать.

— Значит сейчас заглянем… нам вон туда, к Кутафьей башне.

— И откуда ты всё это знаешь? — подозрительно прищурила она глаза.

— Книжки иногда читаю, — отговорился я, — с картинками.

Внутренности Кремля большого впечатления на Марину не произвели, задержалась она только возле Царь-пушки.

— Впечатляет, ага, — сообщила она, обследовав орудие, — только как эти ядра ей в ствол-то закатывали? Они ж по полтонны наверно весят каждое.

— Это я не знаю, — растерянно отвечал я, — наверно какое-то приспособление для закатки было… наклонная горка типа, по ней человек пять и катило. Только, говорят, она так ни разу и не выстрелила, чисто декоративное изделие получилось.

— А Царь-колокол, наверно, никогда не звонил, — продолжила смысловой ряд она.

— Откуда знаешь? Да, двести же тонн весит, его тяжеловато поднять куда-то будет, а на земле не позвонишь.

— Ладно, мы тут всё осмотрели, — подытожила осмотр Кремля Марина, — мне оно понравилось, поехали дальше.

Парк Горького встретил нас совсем неприветливо, колесо обозрения диаметром 52 метра было закрыто на профилактику.

— Ну делать нечего, — вздохнула Марина, — удовлетворимся карусельками.

А ровно в шесть вечера плюс-минус пара минут мы выходили из метро Спортивная, милиции, конечно, сюда море согнали, не только из столицы, а и со всей округи наверно. До Дворца спорта Лужники надо было топать примерно с километр от метро.

— А это что? — показала Марина налево на огромную чашу.

— Это футбольный стадион, нам туда не надо, — ответил я, — вот когда у нас чемпионат мира по футболу случится, тогда мы и сюда зайдём, а пока нам направо.

— А что, у нас и чемпионат мира будет?

— Обязательно, — твёрдо заверил её я, — но попозже.

А когда мы стояли уже в очереди на шмон, я краем глаза заметил что-то очень подозрительно знакомое справа. Обернулся и увидел ухмыляющуюся физиономию товарища Жмени…

Фил Эспозито и Пол Хендерсон

Закрыл глаза и потряс головой. Когда снова открыл, никаких Жмень в поле зрения не обнаружил… будем считать, что почудилось.

— Ты чего, — толкнула меня в бок Марина, — с тобой всё в порядке?

— Да, Мариночка, — быстро ответил я, — всё окей, как говорят в Канаде. Просто накатило что-то… это бывает.

— У меня в сумочке нашатырь есть — надо? — никак не хотела успокаиваться она.

— Давай, — не отказался от предложенного я, — не помешает.

Резкий запах гидроксида аммония быстренько прочистил мне мозги, я сказал «спасибо» и отправил пузырёк обратно в маринину сумочку.

— Точно всё прошло? — продолжила она расспросы, — может в сторонку отойдём, там передохнёшь?

— Да не, — откликнулся я, — всё, что было, то прошло, как говорит София Ротару.

— Что-то я не помню такого у неё, — растерянно ответила Марина.

— Ну как же… «было-было-было и прошло, оооо, оооо», — процитировал я и тут же вспомнил, что это где-то конец 80х годов, слова Шаброва, музыка Матецкого, надо исправлять ситуацию. — Новая совсем песня, ты просто её не слышала.

— Да, наверно, — откликнулась Марина, по-прежнему недоверчиво сканируя моё состояние, — мы уже до контроля добрались, сможешь спокойно его пройти?

— Дефиваменте, сеньора, — на автомате вылетело у меня.

— Сеньорита, сколько тебе можно повторять, — огрызнулась она, — а дефиваменте это что?

— Безусловно, конечно, абсолютно, — транслировал я это испанское слово, и в этот момент мы подошли к контролирующим органам.

— Спиртные напитки, холодное оружие, взрывчатые вещества? — справился у меня тот, что стоял справа.

— Спасибо, не надо, — на автомате ответил я, но тут же исправился, — ничего такого нет, мы же хоккей идём смотреть, а не теракты устраивать.

Этот, что справа осмотрел мою физиономию с большим подозрением и предложил пройти налево для более тщательной проверки. А Марина пролетела без задёва, наверно потому что не умничала, как я. В сторонке меня обследовали более тщательно и выписали вольную, сопроводив её, впрочем, таким словами «меньше слов говорить надо, парень». Я кивнул в знак согласия, и мы с Мариной под ручку двинулись на пункт проверки билетов — там никаких происшествий уже не случилось.

— А ты как к хоккею-то относишься? — задал я запоздалый вопрос, — вдруг он тебе противен, а я тащу тебя на него против твоей воли?

— Не, Антоша, — ответила она, глядя мне в глаза, — хоккей это ж самая популярная игра в СССР, так что хочешь-не хочешь, но надо как-то соответствовать.

— Понятно, — буркнул я в ответ, — пошли места что ли свои занимать… согласно купленным билетам.

— Не купленные они у тебя, — подколола она меня, — а подаренные.

— Я и говорю, — поправился я, — согласно подаренным билетам.

Места нам товарищ Серый отвёл королевские, ну не самые-самые, но близко к тому, третий сектор, 12-й ряд. Слева правительственная ложа, внизу скамейка одной из команд. Шикарно, ничего не скажешь.

— Ой, — сказала Марина, — а я, кажется, вон того гражданина знаю, — и она указала налево в сторону ложи.

— Ничего удивительного, — ответил я, — это ж Косыгин, наш премьер-министр.

— С ума сойти, — закатила глаза к потолку она, — а может и Леонид Ильич тут появится?

— Очень может быть, матч-то решающий, — ответил я.

— Расскажи мне, кстати, насчет этого, я не очень за событиями следила — почему он решающий?

— Сыграли семь игр, — начал я объяснения, — у соперников по три победы и одна ничья… в Виннипеге, кажется, эта ничья случилась… так что тот, кто победит сегодня, выиграет и всю серию.

— А если ничья будет?

— Тогда по разнице шайб всё равно наши победят. Так что канадцам надо рвать жопу изо всех сил…

— Ой, а это кто идёт? — спросила Марина, кивая направо.

Я тоже повернул туда голову — к нам приближался Савелий Крамаров собственной персоной, а с ним какая-то девица весьма вульгарного вида.

— Привет, Антон, — сказал он, усаживаясь на соседнее место, — как жизнь протекает?

— Как горная река, — вырвалось у меня, — если узкое место среди скал, то со страшной скоростью, а если равнина, то жить можно.

— Ясно, — немного озадаченно ответил он, — Марину я знаю, а это вот Лиля, — и он указал на свою спутницу с бюстом около пятого номера.

— Очень приятно, — кивнул ей я и тут же вернулся к Савелию, — где сейчас снимаетесь?

— Давай уж на ты, — предложил он, — а снимаюсь много где, но всё какие-то эпизоды предлагают… да, в фильме про школу предложили роль — школа, правда, не как у вас, а вечерняя, но всё равно интересно.

— И что, роль главная? — поинтересовался я.

— Да как же, дождёшься от них, — погрустнел Савелий, — но и не из последних, главная роль там у Кононова, а я так… в первую десятку вхожу.

— Савелий, — прорвалась вдруг в разговор Марина, — а можно вам вопрос задать?

— Можно, — вежливо ответил он, — и на ты тоже можно.

— Ты же популярный человек, — продолжила Марина, — как ты по улицам ходишь? Тебя же поклонники должны на части рвать?

— Очень просто, Марина, — ответил Крамаров, доставая из кармана чёрные очки, — вот так вот.

— Всё равно можно узнать, — не унималась Марина.

— А вот так? — и Крамаров достал из другого кармана накладные бакендарды и усы.

— Так лучше… — задумалась Марина, а я счёл нужным перевести разговор в более практическую область.

— Как думаешь, выиграют сегодня наши?

Но тут голос впервые подала его спутница, которая с большой грудью.

— Должны выиграть, — сказала она, — и точка.

И тут же продолжила: — На игре Леонид Ильич ожидается, поэтому всё очень серьёзно.

А ты откуда знаешь, хотело было сорваться у меня с языка, но я вовремя его прикусил — знает, наверно, раз так уверенно говорит. А вместо этого спросил совсем другое:

— Как там Александр-то живёт?

— Это Серый? — переспросил Савелий, — отлично живёт. Как ещё ему жить после такого успеха с Джентльменами? Больше 50 миллионов посмотрело…

— Кхм, — опять не выдержала Марина, — а можно узнать — такие большие кассовые сборы как-то отражаются на доходах артистов?

— Нет, Мариночка, — поскучнел Крамаров, — всё государству уходит, а нам только за саму картину заплатили.

— Да что это мы всё о грустном и о грустном, — не выдержал я, — давайте лучше о хоккее…

— Фил Эспозито у них там самый заметный мужчина, — оживилась Лиля, — особенно когда злой и в драку лезет.

— А мне больше братья Маховличи нравятся, — поддержал тему Савелий, — классные мастера. И вратарь, как его… Кен Драйден, тоже неплох. А вам кто из канадцев запомнился?

— Бобби Кларк, — подумав, ответил я, — Харламова в лазарет отправил, это такая конкретная сволочь, что даже и запоминается слёта…

— А мне этот, чёрненький такой, — продолжила Марина, — он ещё чешского судью чуть не убил недавно.

— Паризе, — констатировал Крамаров, — они все сегодня играть будут, дисквалификация закончилась. Я ставлю на победу наших парней со счётом… ну 5:4 например.

— А я на ничью, — сказала Лиля, — 5:5.

Марина промолчала, тогда я уже закончил этот спор:

— А я на победу канадцев 6:5… решающий гол они на последней минуте забьют.

— Может ещё скажешь, кто его забьёт? — ухмыльнулся Савелий.

— Эспозито, — начал я, но быстро поменял мнение, — или Хендерсон, есть у них такой кудрявый парень, специалист по трудным ситуациям.

— На сколько спорим? — перешёл на деловые рельсы Савелий.

Я переглянулся с Мариной и ответил в том смысле, что не на сколько, а на что — на одну услугу в будущем.

— Но только приличную услугу, — сразу надула губы Лиля.

— Конечно, Лилечка, — не стал расстраивать её я, — всё будет в рамках приличия и в пределах разумного.

Тут в зале возникло некое оживление, перешедшее в несмелые сначала, а потом и во вполне продолжительные аплодисменты.

— Брежнев пришёл, — шепнула мне на ухо Марина, — вон там, рядом с Косыгиным.

— Даааа, — протянул я, — тут всё по-серьёзному… не хватает только канадского президента.

— Премьер-министра, — поправил меня Крамаров, — в президентах у них там английская королева.

— Ну премьер-министра, — не стал спорить я, — а заодно бы и Никсон не помешал. НХЛ же это объединённая лига Канады и Штатов…

— Может в следующий раз и Никсон приедет, — поддержал меня он.

А тут началось представление игроков и стартовый свисток матча…

----

А во втором перерыве я сказал, что мне надо выйти (водички купить, так я легендировал свою отлучку), а сам отправился в сортир, переступая по ногам соседей по ряду. Туалетов в этом заведении было много… очень много, по периметру если пройти, то десяток, если не полтора. Я и зашёл в ближайший к третьему сектору. Народу тут совсем никого не было, что немного удивило меня, перерыв же всё-таки, ну да ладно…

А когда я проходил мимо ряда кабинок к белеющим вдали писсуарам, одна из дверок взяла и открылась с противным скрежетом. Я автоматически глянул внутрь и обнаружил там Жменю Тимофей-Андреича, сидящего верхом на унитазе и истекающего кровью… Крепко зажмурил глаза (один раз помогло, подумал я, глядишь и снова прокатит), нет, не помогло — Жменя остался на своём месте, пластмассовая ручка ножа так и продолжила торчать у него из подреберья.

Окей, подумал я, не хотите по-хорошему, будем по-плохому… сделал свои дела у писсуара (по-прежнему ни одного человека сюда не зашло), вернулся к распахнутой кабинке. Зажмурил глаза ещё раз и одновременно ущипнул себя за руку… крепко так ущипнул. Открыл глаза — кабинка оказалась пустой… ну и слава богу, подумал я и направился нетвёрдой походкой к выходу. А когда уже взялся на ручку, двери тут внутрь открывались, сзади раздался скрипучий голос:

— Куда это ты, блять, собрался, Антоша?

Гол, х..й, штанга

Сердце у меня остановилось и провалилось куда-то в брюшную полость… оборачиваться я не стал, а просто дёрнул ручку на себя и вывалился в фойе, обливаясь холодным потом.

— Вот она и пришла, Антоша, — всплыло из подсознания левое полушарие, — паранойя… как уж там Носков-то пел — «вот она пришла, как паранойя»…

— «В грудь попал заряд любви, все в отрыв», — с готовностью подхватило правое.

— Кончайте сарказмировать, — сказал я им обоим, — а лучше посоветуйте, что-нибудь.

— А что тут посоветуешь, дорогуша, — продолжило издеваться левое, — только идти и сдаваться в дурку, так это ты и без нас знаешь.

— Ненене, — притормозило его правое, — есть ещё один вариант объяснения всей этой чертовщины…

— И какой же? — осведомился я.

— Сбой в Матрице… смотрел, поди, трилогию братьев Вачовских?

— То есть ты хочешь сказать, — собрался с мыслями я, — что всё это вокруг как бы нарисованное? А живой человек тут один я?

— Ну не так уж радикально — может и ещё пара-тройка живых имеется, но остальная масса да, картонная декорация.

— Мысль интересная, — сказал я им обоим, — ещё какие-то предположения будут?

Но разговорчивые обычно полушария закрыли рты на замки.

— Тогда брысь обратно, где сидели, а я думать буду…

И я вернулся к Крамарову, Марине и Лиле, они там довольно оживлённо обменивались мнениями насчёт матча и околоматчевых вопросов.

— А Леонид Ильич-то убыл, — просветила меня Марина, — пять минут назад вместе с Подгорным. Один Косыгин остался.

— Может случилось чего с ним — вяло ответил я, — человек немолодой, всякое бывает…

— Или срочные государственные дела возникли, — подхватил Крамаров.

— А что там со счётом? — спросил я, — мне отсюда табло не видно.

— Наши ведут 5:3, — откликнулась Лиля, — так что ближе всего к победе Савик (это она так Савелия что ли сократила, подумал я), правильно, Савик?

Савик ничего отвечать на это не стал, а просто кивнул. Ответил вместо него я:

— А если матч так вот и закончится, и никто из нас не угадает — как мы будем победителя определять?

— Очень просто, — это Марина вклинилась, — кто ближе всего к этому счёту будет, тот и победил.

— А ты-то сама что же в споре не участвуешь? — подколола её Лиля.

— Я в хоккее плохо разбираюсь, — честно ответила Марина, — поэтому и не лезу в эти дела.

А тем временем начался третий период. Начался с того, что Эспозито заколотил фантастическую банку Третьяку — Лутченко с Цыганковым прозевали его выход к воротам.

— О, теперь точно мой прогноз сбывается, — обрадовался Крамаров, — обычно-то мне в них не везёт, в прогнозах, но сегодня может случиться исключение.

— А какие, например, твои прогнозы не сбылись? — заинтересовался я.

— Ну вот сам смотри, — тут же отреагировал он, — был я совсем недавно на Олимпиаде…

— В Германии? — уточнила Марина.

— Да, в Мюнхене, послали меня в составе группы артистов… ну поддержать наших спортсменов.

— Круто, че, — сказал я, — Валерий Борзов, Василий Алексеев, Иван Едешко…

— Да, всех их видел, — подтвердил Савелий, — ну и думал, что это будет самая счастливая поездка в моей жизни…

— А на деле что случилось?

— Теракт случился, чего — про захват израильской делегации слышал?

— Конечно слышал, — ответил я, — и чего, концерты отменили?

— Нет, все концерты я провёл, но настроение испортилось абсолютно… и немецкие спецслужбы будто назло всё через жопу сделали.

— Да, грустная история, — согласился я, — о, а канадцы-то счёт сравняли, теперь у нас Лиля в лидеры выходит.

Курнуайе добил шайбу после броска Эспозито, за воротами загорелся красный фонарь.

— Ничего, — добавил я, — ещё шесть минут до сирены, глядишь и мой счёт нарисуется.

А Крамаров продолжил про Олимпиаду:

— Нас не пустили на панихиду по убитым спортсменам, как я ни просил…

— А почему? — зачем-то уточнил я, хотя это и так было понятно.

— Сказали, что у СССР сложные отношения с Израилем, поэтому есть мнение, что ходить туда не следует.

— Ясно… — ответил я, — но террористов же тоже всех убили?

— Убили, — невесело вздохнул он, — но радости от этого не прибавилось. Смотри-смотри, один на один канадец выходит, — переключился он на менее печальную тему.

— Мимо, — констатировал я, — две минуты до конца…

— Я побеждаю, — сказала Лиля с победоносным видом.

— Не говори «гоп», — ответил я, — пока не перепрыгнешь.

— А когда можно говорить «гоп»?

— После финальной сирены.

На площадке тем временем творились натуральные Содом с Гоморрой — Паризе запугивал судью, тренер канадцев Иглсон пытался пробиться в судейскую комнату, милиционеры его не пускали, а один из Маховличей клюшкой отгонял ментов от тренера. И венцом всего этого была драка Мишакова с Жильбером. Один на один, остальные не вмешивались — закончилось всё вничью. Мишаков ещё после этого сбросил шлем и перчатки и жестом позвал Жильбера продолжить, но тот отказался.

— Жидковат парень, — сказала Лиля, — против нашего Мишакова не попрёшь.

— Однако страсти-то накаляются, время идёт, а результат в нашу пользу, — заметил я. — Сейчас всё должно решиться.

Тут и произошёл этот момент, который все канадцы считали величайшим моментом в их истории — Курнуайе отдал пас Хендерсону, но тот упал и потерял шайбу, но её подхватил Эспозито, обрулил нашего защитника и влупил со свсей мочи по воротам. Третьяк отбил шайбу прямо перед собой, но на неё накатил оправившийся от падения Хендерсон. Гол! х…! штанга! — завопил я, повторяя мифическую фразу Озерова. Хендерсон в штангу зарядил, шайба отскочила в поле и Харламов выкинул её подальше от своих ворот. Финальная сирена!

Слушай, Антоша, пискнуло откуда-то из глубин одно из полушарий, а ты ведь поменял историю-то. Выиграли походу не канадцы, а Харламов с ребятами.

— А я победила в нашем споре, — гордо заявила Лиля, — теперь с вас по одному желанию…

-----

На первый урок я едва-едва успел, бежать пришлось последние сто метров, но вошёл в класс одновременно со звонком, правда без журнала. Пришлось послать за ним Зою, она ближе к выходу сидела.

— Как наши вчера ихних! — подал голос с места Половинкин, — Мишаков красавец!

— Точно, — согласился с ним я, — но совсем хорошо бы было, если б наши выиграли эту игру, а то на тоненького получилось.

— А люди говорят, вы в Москву ездили, — интригующим голосом задала вопросик Алла, — вроде бы этот матч смотреть. Правда?

— Чистая правда, Алла, — не стал отпираться я, — ездил и смотрел.

— Ну и как оно всё вживую? — продолжила она, — интереснее, чем по телику?

— Никакого сравнения нет, — честно ответил я, — эмоции гораздо ярче, ощущение сопричастности больше.

— А Фил Эспозито какой там в натуре? — спросил Обручев, — такой же как в телевизоре?

— На медведя похож, — ответил я, — когда он в первом периоде шлёпнулся, то сидя отдал честь нашему Леониду Ильичу, а тот ему похлопал.

— А что, и Брежнев на игре был?

— Да, конечно — дело-то серьёзное… и не только он, а ещё и Подгорный с Косыгиным рядом сидели.

— А драку эту… — продолжил интересоваться Обручев, — ну Мишакова с канадцем которая… кто начал?

— Я этот момент пропустил, — честно признался я, — но силовой приём, по-моему, Мишаков провёл, а Жильбер сильно расстроился из-за него. Так и началось кажется…

— Канадец сдрейфил, — подал голос Половинкин, — когда Мишаков его звал один на один.

— Они и так на два штрафа набоксировали, — ответил я, — дали бы каждому по удалению до конца, надо это?

Класс дружно выдохнул, а вопрос задала отличница Зоя:

— А как же вы билеты туда достали? Наверно непросто было?

— Билеты мне случайно достались, — не стал углубляться в подробности я, — по знакомству. Но хватит уже о постороннем, давайте заканчивать тему о производных и переходить к интегралам.

Класс опять дружно выдохнул, но на это раз разочарованно, и мы занялись изучением формулы Ньютона-Лейбница. А на перемене меня опять зазвала к себе директорша, сама для этого в коридор вышла, надо ведь… я в принципе спрогнозировал, для чего ей понадобился, и мой прогноз сбылся процентов на девяносто.

— Я опять о том же, Антон Палыч, — начала она, — о хоккее.

— Опять линейку надо провести?

— Нет, на этот раз лучше бы что-то оригинальное придумать.

— Хорошо, я подумаю до конца дня, а потом сообщу вам свои соображения, — дипломатично ответил я.

И в этот момент грянул телефон у неё на столе — большой, чёрный, как будто сошедший с экрана исторического фильма о гражданской войне.

— Слушаю, — сказала она в трубку, и тут её лицо буквально на глазах побелело, а потом покраснело. — Я всё поняла, — сказала она, выслушав речь невидимого собеседника, — мы всё сделаем, как вы сказали.

— Что случилось? — озабоченно спросил я, — что-то нехорошее?

— Торжества отменяются, — бросила она карандаш на стол, — Брежнев умер…

Да, это был большой удар… я посидел минутку без движения, вспоминая, когда ж он в нашей-то истории скончался… получилось, что в 82-м, через десять лет — ох, и изменил же ты историю, Антоша…

— Сейчас надо будет сделать сообщение во всех классах и отменить уроки, — мёртвым каким-то голосом продолжила директорша. — Похороны завтра наверно будут, тогда траурный митинг проведём…

— Я сообщу учителям, — предложил я, — они сейчас почти все в учительской.

— Да, иди расскажи им… а я пока тут посижу, — и она схватилась за сердце.

— Может врача вызвать? — с тревогой спросил я.

— Не надо, иди — у меня тут валидол есть, — и она бросила таблетку в рот, а я вышел в школьный коридор.

Объявление о смерти вождя сами наверно понимаете, какую реакцию в учительской вызвало. Англичанка Софья даже слезу пустила.

— То есть мы сейчас распускаем всех учеников по домам? Я всё верно поняла? — спросила завуч по воспитательной работе.

— Да, — подтвердил я, — распускаем и возвращаемся сюда обсуждать дальнейшие мероприятия.

— А по радио ничего не передавали, — это подала голос чертёжница Ираида.

— А вы включите, наверно уже передают, — посоветовал ей я.

Она подошла к пластмассовому репродуктору, был у нас и такой, на окне стоял в углу, и повернула рукоятку громкости… оттуда раздалась музыка Чайковского из «Лебединого озера». И одновременно зазвенел звонок.

— Все по классам, — скомандовала завуч, — выполняем распоряжение руководства и возвращаемся сюда.

Первый концерт Чайковского

Я тоже пошёл, следующим уроком у меня геометрия в восьмом-Б значилась, это где Вася Дубин с Ваней Красногоровым сидели. Класс встретил меня настороженно и тихо — слышно было бы, как муха пролетела, если б они у нас тут летали.

— Антон Палыч, — взял инициативу в свои руки Ваня, — а мы уже всё знаем…

— Откуда? — на автомате вырвалось у меня.

— Ребята из параллельного класса рассказали, у них физкультура была, и радио там в тренерской комнате работало, вот они и услышали…

Всё очень просто, подумал я, а вслух сказал так:

— Ну а я ещё раз повторю, на всякий случай — сегодня утром скончался руководитель нашего государства Леонид Ильич Брежнев, поэтому все дальнейшие уроки отменяются. Расходитесь по домам и очень прошу вас — ведите себя прилично… О времени и месте траурного митинга мы вас оповестим.

— Что ж теперь будет-то, Антон Палыч? — продолжил допытываться Красногоров, — я сколько себя помню, всегда Брежнев начальником был.

— Жизнь продолжается, Ваня, — философски заметил я ему, — будем учиться так же, как и раньше.

Надо отдать ребятам должное, никто кричать «ура» не стал, и в воздух портфели тоже не кидали — собрали тетрадки с учебниками и молча вышли из класса. Остался один Вася.

— Антон Палыч, — подошёл он ко мне, — а я почти закончил этот вертолётик-то…

— Квадрокоптер, — поправил я его.

— Да, квадро…коптер, — поправился он, — в своей комнате испытывал, взлетает, висит и садится вполне исправно.

— О, — неожиданно возникла у меня шальная мысль, — а что, если использовать это дело применительно к текущим обстоятельствам?

— А это как? — озадаченно переспросил Вася.

— Я к тебе загляну после обеда, там и обсудим, — предложил я ему, — а сейчас извини, дела в учительской.

А персонал школы номер 160 уже собрался там практически в полном составе. Директорша пересчитала нас по головам и выяснила, что не хватает только физрука Фирсова.

— Семеро одного не ждут, — сказала она, — начинаем без Фирсова. Ребят всех по домам распустили?

Учителя по очереди ответили, что да, конечно.

— Незрелых высказываний не было? — продолжила допытываться та.

Никто не признался, что слышал что-то такое.

— Итак, согласно последнему распоряжению гороно завтра в школе тоже выходной день, а в среду в девять ноль ноль должно состояться траурное собрание. Если дождя не будет, то на улице, возле памятника героям (был у нас и такой, к двадцатилетию Победы открыли), а если будет плохая погода, то в актовом зале. Сначала я скажу вступительное слово, потом кто-то из учителей и желательно, чтобы ученики тоже поучаствовали. В заключение запустим гимн СССР и разойдёмся. В четверг обычный учебный день. Какие-то замечания или предложения будут?

Тут вошёл запыхавшийся физрук и приложил обе руки к груди в знак извинения, Оксана Алексеевна строго посмотрела на него, но сказать ничего не сказала.

— У меня есть маленькое предложение, — вылез я на первый план, — но озвучить я его хотел бы с глазу на глаз.

— С вами, Антон Палыч, — жёстко ответила она, — у нас отдельный разговор будет. Через полчаса в моём кабинете. А если других предложений и замечаний нет, тогда на этом всё. В школе остаюсь я и дежурный, кто у нас сегодня дежурный?

Дежурной оказалась вовремя вернувшаяся из Казахстана литераторша, она согласно кивнула головой.

— А остальные могут расходиться по домам… и я вас очень прошу воздержаться от разных политических высказываний и рассуждений, — добавила она в итоге.

Делать нечего — народ немного пообсуждал случившееся и потихоньку рассосался из учительской, осталась одна Кира Петровна да я в дальнем тёмном углу.

— Как-то всё это неожиданно, — сказала, глядя в окно, Кира, — я же его вчера только видела по телевизору, он на хоккее сидел…

— Я тоже его там видел, — похоронным голосом отозвался я, — из соседнего сектора.

— Вы на стадионе были? — тут же решила уточнить она.

— Да, знакомые билеты подарили… метрах в тридцати он от меня сидел… вместе с Косыгиным и Подгорным. Выглядел вполне бодро.

— И кто же теперь генеральным будет? — спросила она.

— Я не знаю, — пожал плечами я, — обычно тот, кто руководит похоронами, тот и становится генсеком. Давайте радио послушаем, — и я повернул рукоятку приёмника.

Там продолжался Чайковский, но уже не «Лебединое озеро», а первый концерт для фортепиано. Который Пётр Ильич посвятил пианисту Рубинштейну, но впервые исполнил его почему-то пианист Ханс фон Бюлов и не в Москве, а в Нью-Йорке. Советская власть непостижимым образом полюбила это произведение, поэтому оно звучало практически на всех торжественных концертах, и во время траурных церемоний тоже.

— Мда, похоже мы ничего тут не дождёмся, — сказал я, — этот концерт на час примерно.

Но ошибся, потому что музыку вырубили на полуслове… полузвуке точнее, после чего последовала сводка новостей.

— Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию, весь советский народ, что 28 сентября 1972 года в 23 часа 30 минут скоропостижно скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС Леонид Ильич БРЕЖНЕВ. Имя Леонида Ильича Брежнева — верного продолжателя великого ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм — будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества. Председателем комиссии по организации похорон Леонида Ильича назначен Алексей Николаевич Косыгин. В стране объявляется трехдневный траур, — сказало радио.

— Вот видите как всё просто, — продолжил я, выкручивая громкость в ноль, — Косыгин и будет генеральным… с вероятностью 99%.

Кира ничего на это не ответила, а я посмотрел на часы и проследовал в кабинет директора, полчаса практически истекли. Секретарша Оля уже ушла, так что я постучался и зашёл внутрь.

— Так что мы будем делать с тем инцидентом в сорт… в туалете то есть? — строго спросила меня Оксана Алексеевна, глядя поверх очков с толстыми диоптриями.

— А ничего наверно с ним делать не надо, — отозвался я, — Жменя сегодня должен был забрать своё заявление из мент… из милиции то есть, на этом инцидент будет исчерпан до самого дна.

— Да? — удивилась Оксана, — а у меня другие сведения.

— Какие же? — насторожился я.

— Вас вчера видели в Москве, несмотря на подписку о невыезде, поэтому сегодня вам по всей вероятности изменят меру пресечения. На содержание под стражей.

— А Жменя?

— Про него ничего нового не знаю… как же это вы, дорогой Антон Палыч, сами не помните, что подписываете?

— Совсем из головы вылетело, — признался я, — и потом, свидетели же моей отлучки нужны, не меньше двух штук — они есть у мент… у милиции то есть?

— По моим данным — да, имеются…

— Ну тогда я пошёл к Жмене. Выяснять, отчего он не выполняет нашу договорённость… ладно?

— Идите… только будьте осторожны ради всего святого, — предупредила она меня, а я остановился в дверях, вспомнив, зачем я сюда пришёл.

— У меня одно предложение есть относительно траурного митинга, — сказал я, вернувшись к столу, — давайте обсудим.

— Ну говори, чего там у тебя, — опять перешла на ты директорша.

И я рассказал всё, что мне придумалось после слов Васи Дубина.

— Мысль интересная, — хмыкнула она, — только проверить всё надо бы несколько раз, чтобы не опозориться.

— Да, и команду художнице нашей дать — а то меня она вряд ли послушает.

— Художницу я беру на себя, а ты продемонстрируешь мне завтра, как оно будет работать. Во дворе школы, скажем так в… ну в двенадцать часов. Если всё гладко пройдёт, то я пожалуй соглашусь.

И на этом я попрощался с ней, забрал портфель из учительской, кивнул Кире Петровне и отправился на встречу с товарищем Жменей, век бы этого урода не видеть. Он же сейчас на службе должен быть, вот и навестим его на улице Тельмана, 18. А вот никого там и не оказалось, кабинет с табличкой «Инспектор по политпросветработе» отказался наглухо закрыт. Постучал в соседнюю дверь, без таблички — там мне сообщили, что заболел Тимофей Андреич, поэтому и нет никого в его кабинете.

Ай-яй-яй, как не вовремя, подумал я — придётся навестить болезного на дому… но там мне тоже никто не открыл, вот такая незадача. Ну делать нечего, тогда я к Васе решил заглянуть на огонёк и проверить на деле новую игрушку. У него родителей дома не было, поэтому мы сразу прошли в его мастерскую.

— Что ж теперь будет-то? — начал он старую песню, вместо того, чтоб о квадрокоптерах поговорить. — Всё изменится наверно?

— Да ладно тебе, Вася, — начал урезонивать его я, — Сталин помер, сильно всё поменялось что ли? А Хрущёва когда сняли — тоже вот кругом всё другое стало? Придёт новый руководитель, кое-что подвинет, кое-кого снимет, а так-то оно по старым рельсам продолжит ехать.

— Ну вы меня успокоили, — обрадовался он, — но отец сёдня всё равно нажрётся, как свинья, повод-то какой…

— Зови меня, если бить будет, — предложил я, — как-нибудь урезоним вместе.

— Хорошо, — буркнул Вася, — вот, смотрите, как оно работает.

И он поставил своё корявое произведение в центр зала, взял в руки маленький прямоугольник с 6 кнопками и нажал на центральную — изделие взяло и подпрыгнуло на метр, слегка кренясь направо.

— Теперь движение — и он последовательно нажал и отпустил четыре крайние кнопки, коптер сделал круг в воздухе, последовательно едва не задев люстру, меня и одёжный шкаф.

— Теперь посадка, — ещё одна центральная кнопка и коптер плюхнулся на ковёр.

— Нормально, — подвёл итог я, — теперь ещё нужно две вещи сделать.

— Какие? — спросил Вася, — балансировку и управляемость поправить?

— Это тоже, но попозже, а срочные дела это выяснить грузоподъёмность модели, раз, и провести натурные испытания для директора, два.

— Оксана Алексеевна в курсе? -справился он.

— Да, и хочет убедиться, что на траурном собрании всё пойдёт по плану.

— А зачем эта игрушка на собрании? — недоумевающе спросил Вася.

— Потом расскажу, а сейчас давай прицепим к ней что-нибудь и оценим, сколько кг она в воздух поднять сможет.

Ушёл я, короче говоря, от Василия примерно через час — экспериментально выяснили, что полтора кг поднимаются довольно свободно, а вот два это уже почти предел. Наверно хватит, размышлял я, открывая свою дверь… о, Марина уже дома и гремит чем-то железным на кухне.

— А у меня для тебя новость, — крикнула она с кухни. — Меня на курсы повышения посылают. На неделю.

— Да ты что? — изумился я, — и где же эти курсы будут проходить?

— В Ленинске, — ответила она, — причём ехать надо сегодня вечером, я уже и билет на поезд достала.

Ленинск это был соседний областной центр с нашим Новокалининском, и туда даже ходил ночной поезд раз в сутки. Дыра этот Ленинск, если честно, страшная… ну а если совсем честно, то и Новокалининск не очень далеко от него продвинулся.

— Стой, а как же траур? — спросил я.

— А что траур, работать-то всё равно надо. И квалификацию повышать тоже.

— Когда на вокзал надо выдвигаться? — взял тогда деловой тон я.

— В десять вечера, чтоб уж надёжно не опоздать, — ответила она, — садись есть и рассказывай, что там у тебя нового.

Подписка о невыезде

Но рассказать я ничего не успел. Даже и ложку до рта не донёс, потому что зазвонил дверной звонок. Противным дребезжащим тоном, всё руки никак не дойдут до его замены.

— Кого это там черти принесли? — спросила Марина.

— Так сразу и черти, — попытался вырулить на позитив я, — вдруг это ангелы.

— Ангелы так настойчиво не ломятся, — резонно заметила она на повторный звонок, уже гораздо длительнее первого.

Я положил ложку на место, встал и открыл дверь… жаль, домофонов в этом времени ещё не изобрели, а то можно было бы сразу и узнать, кого там принесли черти. За дверью, как я и ожидал, стоял тот самый капитан из районной ментовки, который приходил за кассетой.

— Что же это вы представителям органов не открываете, граждане? — с укоризной заметил он.

— Так на звонке не написано, органы звонят или ещё кто, — огрызнулся я.

— Собирайтесь, Антон Палыч, пойдём выяснять детали, — сказал он мне, почёсывая голову под фуражкой.

— Это арест? — осведомился я.

— Ну что вы, дорогой Антон Палыч, — отмёл подозрения он, — какой же это арест, это привод для выяснения.

— Хорошо, — ответил я, — документы брать? Ещё какие-нибудь вещи?

— Ничего не надо, — повернулся он к выходу, — если что, вот она принесёт, — кивнул он на Марину, выглянувшую из-за косяка.

— Не волнуйся, я ненадолго, — бросил я ей на ходу, хотя вот в этом я как раз был не очень уверен, вполне могло быть и надолго.

Капитан привёл меня в тот же самый кабинет, где был предыдущий допрос, но майора тут не оказалось, так что все следственные мероприятия он лично провёл.

— Тэээкс, дорогой Палыч, — так начал он общение, вытянув из ящика стола чистый лист бумаги, — сразу будем признаваться или как?

— В чём признаваться-то, товарищ капитан? — сделал я попытку замылить вопрос, — вы хоть намекните, а то загадки разгадывать мне сейчас трудно.

— И почему же трудно?

— Потому что в стране траур, — сразу зашёл я с крупных козырей.

— Ты мне тут тень на плетень не наводи, — отбрехался капитан, — траур конечно трауром, но раскрытие преступлений у нас никто не отменял. Зачем подписку нарушал, что в Москве делал — давай колись уже.

— Не был я ни в какой Москве, честно-благородно сидел у себя дома, — угрюмо пошёл в отказ я.

— А вот люди тебя видели в поезде номер… (он заглянул в какой-то в блокнот) номер 36 сообщением Новокалининск-Москва не далее, чем вчера утром, что на это скажешь?

— Померещилось это вашим людям, — отговорился я, — кстати, что за люди, не подскажете?

— Не подскажу, — сурово отрезал он, — тайна следствия. И теперь согласно положению об административных правонарушениях тебе, дорогой Палыч, можно заменить меру пресечения. С подписки на содержание под стражей.

— Слушай, капитан, — пошел я в атаку, — чего вы все до меня докопались? Нет ни одного доказательства, что это я дал в рыло этому инспектору… ну кроме слов самого инспектора. Да и повреждения у него ерундовые в итоге оказались, в тот же день из больницы выписали. Палку что ли в отчет срубить надо?

— Ты это… — немного озадаченно отвечал капитан, — не борзей, Палыч, а то ведь я и ещё чего-нибудь на тебя накопать могу. Я могу, если разозлюсь.

— И ещё одно, — продолжил я, — Жменя этот должен был сегодня забрать свою заяву, на этом бы и вовсе точку на всём этом липовом деле можно было поставить.

— Ничего он не забирал, — хмуро парировал капитан, — он вообще пропал куда-то, со вчерашнего дня никто его не видел.

— Вот это новости… — задумался я, этак ведь они на меня могут и его исчезновение повесить. — Ладно, признаюсь — был я вчера в Москве, — решился я, — хоккей в Лужниках смотрел…

— Давно бы так, — удовлетворённо чиркнул что-то на своём листке капитан, — понравилось хоть матч-то?

— Да, класс, — подтвердил я, — особенно когда Мишаков с канадцем бой без правил устроили.

— Там ведь и Брежнев сидел?

— Точно, в правительственной ложе — только он ушёл в начале третьего периода. Вместе с Подгорным.

— Даааа, — задумался он, — повезло тебе, парень… ладно, за то, что честно признался, меру пресечения мы тебе так и быть, изменять не будем — гуляй пока.

— Я не договорил, — перебил его я, — в поезде этом с номером 36, в седьмом вагоне я и видел Жменю. Он тоже в Москву ехал.

Про свои видения на стадионе я уж решил помолчать, а то и в самом деле в дурку упекут.

— А обратно когда ехал, не было его рядом случайно?

— Нет, — ответил я, — на обратной дороге не видел. Наверно в Москве остался, вот и вся разгадка его пропажи.

— Я в этом не уверен, — задумчиво ответил капитан. — Ладно, иди, Палыч, — мановением руки отпустил он меня, — готовься к траурному митингу… а Жменя если увидишь, просигнализируй, лады?

— Лады, — улыбнулся я, — непременно.

Таким образом, вернулся домой я довольно быстро, как и обещал — Марина расплылась в улыбке и сказала, что газ не выключала, так что всё тёплое, садись наконец и рассказывай.

— Если про милицию, там особенно и нечего говорить — побазарили и разошлись.

— И даже за отлучку в Москву ничего не сделали?

— Договорились о нулевом варианте. Да, Жменя куда-то пропал… со вчерашнего дня его никто не видел.

— Я видела, — неожиданно сообщила Марина, — когда в окно смотрела и тебя ждала, он из своего подъезда вышел и направился куда-то к парку.

— И когда это было? — чуть не поперхнулся я, — кстати очень вкусно, грациас.

Она не попросила перевести это грациас, и так понятно было по контексту, что это, а вместо этого начала вспоминать время ухода Жмени.

— Радио у нас включено было, что ж там передавали-то… Клуб знаменитых капитанов кажется шёл… нет, закончился он уже, новости начались, зачитывали телеграммы отдельных лиц и трудовых коллективов… так что три часа с копейками натикало.

— Так, — отложил ложку в сторону я (а Марина тем временем оперативно выкатила на стол котлету с пюрешкой), — в это время меня ментовский капитан как раз про него и спрашивал… странно, никто его не видел, а ты разглядела. Ладно, отложим Жменю в сторону, ты ведь про школу наверно хотела узнать?

— Да, про неё, — согласилась она.

— А там всё просто было — со второго урока всех распустили по домам, а я перед уходом побеседовал ещё с директоршей, вот и вся история.

— И о чём ты с ней говорил?

— Да всё о том же — об этом идиотском происшествии в сортире и немного о траурном митинге.

— И что там насчёт митинга?

— Послезавтра в полдень во дворе школы он будет. Если дождь не пойдёт… а если пойдёт, то в актовом зале. Я ещё хочу там своё… ну то есть наше с Васей Дубиным изобретение задействовать…

Про изобретение она не стала меня расспрашивать, как я ожидал, а опять вернулась к инспектору.

— А ты знаешь, я этого Жменю, кажется, видела в Лужниках…

— Правда? — облился холодным потом я, но виду не показал и продолжил наворачивать котлетку. — И в каком месте?

— Он в соседнем секторе сидел, правее и чуть выше нас.

— И что, весь матч там и просидел?

— Нет, в третьем периоде его уже не было, я внимательно весь тот сектор осмотрела.

— Слушай, надоел мне этот Жменя хуже горькой редьки, — решительно ответил я, — давай лучше более приятными делами займёмся. Спасибо ещё раз, очень вкусно.

— А давай, — не стала упираться Марина, — сейчас я новое бельё постелю, сегодня в главке давали.

И следующие полтора часа мы провели в постели в разных позициях…

— Я когда-то книжку читала, — сказала Марина, когда мы уже лежали рядом, полностью обессиленные, — как называется, не знаю, обложки не было, но там разные позы для любви нарисованы были… штук сто, не меньше.

— Кама-Сутра, наверно, — отозвался я, — древнеиндийский трактат о чувственной стороне взаимоотношений мужчины и женщины.

— А как переводится это Кама?

— Щас вспомню… кажется «Суть вожделения», но не уверен. На самом деле в оригинальном трактате никаких картинок не было, только описания, картинки позднее придумали… да и про позиции там немного написано, а так-то сплошная философия.

— И что там про позиции есть? — вычленила самый интересный момент Марина.

— Там описываются восемь базовых позиций, каждая в восьми вариантах, итого 64.

— Как интересно, мы максимум десяток попробовали.

— Кое-какие варианты оттуда — это только для тренированных гимнастов, запросто можно вывих или растяжение получить… древние индийцы большими затейниками в этом отношении были.

— Ну давай все же что-нибудь попробуем из этого списка.

И мы попробовали…

----

А вечером я ещё раз зашёл к инспектору Жмене — мне ж капитан поручил разузнать, куда он подевался, вот я и выполнил поручение. Звонок у него был примерно такой же дребезжащий, как и у меня, я честно нажал на кнопку троекратно, но никакого ответа не получил. Повернулся уходить, но тут открылась соседняя дверь и оттуда высунулась древняя старушенция.

— Ходют тут ходют, — недовольно забормотала она, — звонют тут звонют, спать не дают.

— А где Тимофей Андреич-то, бабушка? — спросил я у неё. — Второй день не открывает.

— С утра дома был, бутылками гремел, — наябедничала она, — а потом ушёл куда-то.

— Спасибо, бабуля,- поблагодарил её я и скатился вниз по лестнице.

А во дворе на лавочке вокруг доминошного стола сидели трое хулиганов и оболтусов под руководством Игорька Волобуева, а если покороче, то Быка.

— Здорово, Палыч, — лениво процедил мне Бык, — разговор есть.

— О чём мне с тобой говорить, Игорь? — хмуро ответил я.

— Как хочешь, — быстро вскочил он на ноги, — если тебе неинтересно про этого инспектора, ты ж к нему щас заходил, то я пошёл…

— Стой, — остановил его я, — раз начал, говори.

— Отойдём в сторонку, — предложил он, — за стадион.

Трансформаторная будка

И мы обогнули стадион по периметру, при этом двое его дружков остались там, за доминошным столом.

— Хватит уже, отсюда ничего не слышно — говори, что хотел, — предложил я ему.

— А что мне за это будет? — ухмыльнулся он, — бесплатно у нас сейчас даже птички не поют.

— Это зависит от важности информации, — ответил я, — если ерунда какая, то ничего тебе не будет. А если важное что-то, проси тогда чего хочешь…

— Ладно, слушай, Палыч, — присел он на бортик хоккейной коробки, — я видел, как этот Жменя заходил в трансформаторную будку в парке.

— Бред какой-то, — это было первой моей реакцией, — он что, электрик? И потом, откуда в парке трансформаторная будка?

— Если время есть, пойдём прогуляемся, покажу… отсюда недалеко совсем.

— Пойдём, — решился я, — ближайший час у меня свободен.

И мы зашли в районный парк культуры и отдыха, ближайший вход в него и точно был буквально в полусотне метров от коробки. Миновали озеро, в котором даже была налита вода и плавали утки — сколько я помнил, в последующие пятьдесят лет тут никакой воды не будет. Потом прошли мимо тира и развалин какой-то недостроенной карусели. Далее наискосок между колесом обозрения и закрытым киоском по продаже газированной воды. Там-то, недалеко от детского городка и притаилась эта самая будка… надо ж, сто раз тут проходил, а не замечал.

— Вот в эту самую дверь он и зашёл, — показал Бык на деревянную дверь со стальными жалюзями, наглухо закрытую на замок.

Замок был не навесной, а встроенный, я подёргал — естественно ничего не открылось.

— Тут всё пылью заросло и ржавчиной, — сказал я Быку, — не особо похоже, что этой дверью пользовались в последний год-два.

— Гадом буду, зуб даю, — и он щёлкнул большим пальцем по челюсти, демонстрируя, какой именно зуб он даёт, — открыл ключом и зашёл внутрь.

— Когда это было? — спросил я.

— В субботу утром, тут по утрам вообще никого не бывает.

— А ты что тут делал в субботу утром?

— Стрелка была с одним пацаном с Сортировки, — хмуро ответил он.

— Назад Жменя не выходил?

— Пока я этого пацана ждал и когда мы говорили, никто из будки не появлялся. А дальше я уже не стал ждать. Я тебе больше скажу, Палыч — он и сейчас, похоже, там, потому что я с полчаса назад видел, как он сюда направлялся.

— Ясно, — ответил я, — какую-нибудь железку типа ломика тут можно найти?

— Ща, — обрадовался Игорёк, — организуем — а ты оказывается рисковый парень, Палыч…

Через полминуты он притащил метровый прут от арматуры.

— Пойдёт? — спросил он.

— Наверно, — примерил я этот прут к двери, — давай-ка сначала постучим, — и я побарабанил прутом по железным жалюзям… ответа, конечно, никакого не случилось.

— А вообще зачем они нужны, эти будки? — неожиданно задал умный вопрос Игорь.

— Понижают напряжение до 220 вольт, — сказал я, — по линиям электропередач идут киловольты, так потери в кабелях меньше, а конечным потребителям надо стандартное напряжение, вот здесь и происходит это понижение.

А сам я тем временем засунул конец прута в щель между двумя половинками двери и нажал на образовавшийся рычаг.

— Ой, рисковый ты мужик, — продолжил свою тему Бык, — я бы так нарываться не стал.

— Не получается ничего, — отступил я назад, — крепкий замок слишком.

— Ну давай я что ли попробую, — и он поплевал на руки, взял прут и тоже засунул его в дверную щель. — Давай вдвоём, — предложил он мне через десяток секунд.

Я подумал и тоже взялся за прут — дверь жалобно скрипнула и распахнулась на всю ширину проёма, внутри было темно и пыльно и никого там не было, как я успел заметить.

— Ну вот, я же говорил, — довольно сказал Игорь, — один ум хорошо, а два лучше.

Но больше он ничего сказать не сумел, потому что из будки вдруг повалили какие-то клубы серого дыма, я закашлялся, упал на траву… и больше ничего не помнил до того момента, как меня начало шлёпать по щекам какое-то белое привидение.

— Где я? — спросил я, пытаясь сфокусировать взгляд на чём-то одном.

— Дома у себя, где же ещё, — недовольно ответило привидение марининым голосом, — пришёл сам не свой и сразу на диван упал.

— А времени сейчас сколько?

— Семь часов, — ответила Марина, посмотрев на настенные часы.

— Тебе же в командировку надо ехать, я же тебя провожать должен, — вспомнил я этот момент.

— Да успокойся ты, — отвечала она, — я и сама до вокзала доберусь, а ты полежи лучше… что хоть с тобой случилось-то?

— Зашёл к Жмене, — начал вспоминать я, — его дома не было. Поговорил с соседской бабулькой, она сказала, что Жменя с утра был. Вышел во двор, встретил Волобуева с приятелями…

— Это который Бык что ли?

— Да, самый он — знакома что ли?

— Слышала о нём и видела много раз, но говорить ни разу не говорила — это ж знаменитый хулиган на районе. И что Волобуев?

— Он меня куда-то повёл, а вот куда, из памяти совсем стёрлось…

— Понятно… — отвечала Марина, пристраивая мне мокрое полотенце на лоб, — лежи и не двигайся, я сейчас чай заварю.

----

Через час с копейками Марина убыла на трамвайную остановку, убедившись предварительно, что я пошёл на поправку. Обещала вернуться в пятницу и строго наказала сегодня по крайней мере никуда из дома не выходить. А я полежал ещё чуток, а потом вынес табуретку на балкон (в хрущёвках же по умолчанию балконы были в каждой квартире, включая те, что на первом этаже), сел и начал читать сегодняшние Известия.

В связи с тем, что новости о кончине Леонида Ильича появились только утром, ничего об этом в газете не было. А что там было? Да вот что — передовица называлась «Вклад в дело мира», и касалась она договора об ограничении ядерных зарядов СССР и США. Слов много было, но понятного гораздо меньше. Рядом огромный раздел про уборку — «Земледельческая продукция идёт в закрома Родины», «Решающие дни страды на востоке страны», «Выше темпы работ на хлебных трассах» и тому подобное. На второй странице прогрессивная мировая общественность сначала бурно приветствовала мирные советские инициативы, а затем гневно осуждала пиратские бомбёжки американской военщиной вьетнамских городов и посёлков. Внизу страницы размещалась на удивление благожелательная статейка ко дню образования Китайской народной республики… а ведь и верно, он же у них 1 октября, этот праздник.

Третью страницу, где размещался огромный очерк о лесной промышленности Коми АССР и несмешной фельетон о злоупотреблениях на железной дороге, я смотреть не стал, а сразу перелистнул на четвёртую. Победа нашей хоккейной дружины тут была освещена очень подробно, две трети полосы про неё было. И фотографий аж четыре штуки… на первой, самой большой, был момент, когда забивал победный гол Якушев, на соседней, поменьше, запечатлена злая физиономия Фила Эспозито со сломанной клюшкой в руках, третья это был общий вид нашей команды, включая тренера Боброва, а на четвёртой я увидел себя… Подпись под ней гласила «Известные люди радуются победе советского хоккея», крупно в центре был взят Савелий Крамаров с поднятыми вверх руками, с одной стороны от него просматривалась та самая подруга с большим бюстом, а с другой — мы с Мариной. Ну вы помните, наверно, качество печати в нашей тогдашней прессе, крупнозернистое и мутноватое, но меня в принципе опознать было достаточно просто… Марину, я думаю, тоже.

Вот так номер, подумал я, сворачивая газету и переводя взгляд на двор (все окна моей двушки выходили именно сюда, на хоккейную коробку, за которой просматривались школа 160 и парк культуры и отдыха. Ничего примечательного во дворе не было, кумушки возле нашего подъезда сидели и грызли семечки, так это они и каждый день делали. С десяток пацанов гоняли мячик в коробке, так и это не диковинка. О, Алла с Обручевым под ручку прошли, но далеко, на пределе видимости. Водки что ли выпить, уныло подумал я, а то так и рехнуться недолго…

Но сделать задуманное я не успел, потому что в дверь в этот момент позвонили. Кого там ещё черти принесли, думал я, открывая замок… а черти на этот раз принесли Тимофея Андреевича Жменю. Собственной персоной. В новеньком коричневом костюмчике, только что из универмага похоже. И с чемоданчиком типа дипломат в руке.

— Не ждал, Антоша? — спросил он, вежливо улыбаясь.

— Неа, — помотал я головой, — вот кого-кого, а тебя точно не ждал.

— Что не приглашаешь-то? — продолжил он.

— Заходи, раз пришёл, — распахнул я дверь на всю ширину, — тапочки вот можешь обуть, — вытянул я какие-то древние тапки с обувной полки.

— Вот спасибо, — он всунул ноги в эти тапки и прошёл прямиком в зал, а там положил на стол свой дипломат и выудил из него бутылку коньяка под названием «Двин».

— Ничего себе, — потрясённо сказал я, — этот тот самый, который Черчилль предпочитал?

— Да, он, — подтвердил Жменя, — но качество у него, конечно, не то, что тридцать лет назад — сам понимаешь, первый закон термодинамики, со временем всё горячее остывает, всё движущееся останавливается, всё хорошее портится.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, — сел я на диван, потому что голова всё ещё слегка кружилась, — давай лучше о деле.

— Давай о нём, — легко согласился он, — где у тебя рюмки-то спрятаны?

Я показал где, он ловко выудил две штуки, сполоснул их под кухонным краном и нацедил по пятьдесят грамм ароматного золотистого напитка.

— Понимаешь, Антоша, я тоже из двадцать второго года…

Я чуть не поперхнулся коньяком, но всё же выцедил рюмку до дна.

— Докажи, — предложил ему я.

— Путин, — выдал он мне в ответ, — достаточно?

— Мало, — прохрипел я.

— Ну тогда ещё Ксяоми, четыре-джи и сериал «Игра престолов» — хватит?

— Да, вполне… а как ты сюда попал из нашего 2022-то?

— Ты не понял, — отставил он рюмку в сторону, — я не из две тыщи двадцать второго, а из две тыщи сто двадцать второго…

Конец первой части (вторая появится дня через 3-4)

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

Классный час