– Глазам своим не верю, – говорю я, прижимая руку к сердцу. – Ты настоящая.

Джульетта, высвободившись из моих объятий, улыбается так широко, что, кажется, лицо ее сейчас треснет.

– И ты настоящая! – восклицает она, указывая на меня. – Так странно! Но круто.

По идее, между нами не должно возникнуть неловкости. Мы общаемся с Джульеттой Шварц уже два года. Да, только по интернету, но в наши дни интернет-дружба ничем не отличается от реальной, и Джульетта знает обо мне больше, чем самые близкие школьные друзья.

– Ты живой человек, – повторяю я. – А не просто пиксели на экране.

Я знаю о Джульетте почти все. Знаю, что она ложится спать не раньше двух ночи, что больше всего ей нравятся фанфики с сюжетом «враги становятся любовниками», а еще она втайне обожает Ариану Гранде. Я знаю, что она, вероятно, вырастет в рафинированную женщину средних лет, которая цедит вино, зовет всех «дорогушами» и поглядывает на окружающих с легким презрением. И все равно для меня оказывается неожиданностью, что голос Джульетты звучит глубже и богаче, чем по скайпу, а волосы и в самом деле рыжие (она, конечно, говорила, что рыжая, просто на экране ее волосы выглядели скорее каштановыми); а еще она на голову ниже меня – хотя я та еще каланча и уж к этому могла бы привыкнуть.

Джульетта приглаживает челку, я поправляю хиджаб, и мы направляемся к выходу с вокзала Сент-Панкрас. Мы молчим, и я вдруг начинаю нервничать, хотя не должна бы. Ведь мы с Джульеттой практически родственные души: два существа, вопреки всему нашедшие друг друга в глубинах интернета, мы составляем ту еще парочку. Джульетта – романтичная барышня с острым умом. Я – эксцентричная сторонница теорий заговора. И мы обе живем ради «Ковчега», лучшей группы в истории человечества.

– Тебе придется говорить мне, куда идти, – улыбаюсь я. – У меня напрочь отсутствует чувство направления. Иногда я теряюсь по дороге в школу.

Джульетта смеется – еще один новый звук. Вживую ее смех чище и звонче, чем по скайпу.

– Ну, раз уж это ты приехала ко мне в гости, я так и так отвечаю за маршрут.

– И то правда. – Я преувеличенно громко вздыхаю. – Уверена, это будет лучшая неделя в моей жизни.

– Боже, и не говори! Сама уже считаю дни. – Джульетта достает телефон, тыкает в экран и показывает мне таймер с обратным отсчетом: «Осталось три дня».

Меня прорывает:

– Честно говоря, я с ума схожу. Даже не представляю, что надену! И понятия не имею, что буду говорить.

Джульетта снова приглаживает челку. От этого ее жеста сразу начинает казаться, будто она-то в точности знает, что делать.

– Не волнуйся, у нас в запасе сегодня, завтра и целая среда, чтобы продумать план действий. Я заведу отдельный список.

– Ну тогда нам не о чем беспокоиться!

Ни у одной из нас в реальной жизни нет друзей, увлекающихся творчеством «Ковчега», но ни меня, ни Джульетту это не смущает, пока мы есть друг у друга. Я пыталась увлечь «Ковчегом» одноклассниц, родителей, даже старшего брата, но никто особо не заинтересовался. Проблема в том, что стоит мне заговорить о «Ковчеге» – или вообще о чем угодно, – и я уже не могу остановиться, а людей это порядком раздражает.

Но не Джульетту. Мы часами болтали с ней про «Ковчег», не зная усталости и скуки.

И вот сегодня встретились в первый раз.

Едва мы выходим на улицу, на нас обрушивается проливной дождь. Вокруг толпы людей. Я еще никогда не была в Лондоне.

– Достала эта погода, – морщит нос Джульетта и отпускает мою руку, чтобы раскрыть модный пластиковый зонт.

– Не то слово, – киваю я, хотя на самом деле ничего не имею против дождя. Даже против такого неуместного в августе ливня.

Джульетта продолжает идти вперед, а я все стою, сжимая в одной руке рюкзак и сунув другую в карман. Люди рядом курят, и я вдыхаю сигаретный дым. Мне нравится его запах. Это ведь нормально?

Эта неделя станет лучшей в моей жизни.

Потому что я увижу «Ковчег».

Потому что они узнают, кто я.

И я начну чего-то стоить.

– Ангел? – оборачивается Джульетта. Она успела отойти на несколько метров. – Все в порядке?

Я озадаченно смотрю на нее, потом понимаю, что она назвала меня сетевым именем вместо настоящего. На самом деле меня зовут Фереште, но в интернете я с тринадцати лет представляюсь Ангелом. Когда-то мне показалось, что это круто, и нет, я не вдохновлялась героем сериала «Баффи – истребительница вампиров». Просто на фарси Фереште означает «ангел».

Мне нравится мое настоящее имя, но сетевое уже стало частью меня. Я просто не привыкла слышать его в реале.

Я протягиваю к Джульетте руки и улыбаюсь:

– Подруга, вот это жизнь!

Несмотря на волнение первой встречи, оказывается, что общение в настоящей жизни мало отличается от общения в интернете. Джульетта такая же крутая, спокойная и собранная, а я по-прежнему самая громкая и назойливая девушка в мире, и всю дорогу до метро мы болтаем о том, как нам не терпится увидеть «Ковчег».

– Мама жутко разозлилась, – говорю я, когда мы заходим в вагон. – Она знает, что мне нравится «Ковчег», но, когда я сказала, что поеду на концерт, велела об этом забыть.

– Что? Почему?

– Ну… Из-за концерта я пропускаю выпускной.

На деле все немного сложнее, но мне не хочется утомлять Джульетту подробностями. Результаты экзаменов пришли на той неделе – я кое-как наскребла необходимые баллы для поступления в выбранный университет. Мама с папой меня, конечно, поздравили, но я видела, что они ожидали большего и рассчитывали, что я пойду по стопам старшего брата Рустама, который получил «отлично» по всем предметам.

И после этого мама еще имела наглость требовать, чтобы я пропустила концерт «Ковчега» ради бессмысленной школьной церемонии, где мне придется пожимать руки учителям и неловко прощаться с одноклассниками, которых я, может быть, вообще больше не увижу.

– Церемония в четверг утром, – объясняю я. – В тот же день, что и концерт. Мама с папой собирались прийти. – Я пожимаю плечами. – Не понимаю только зачем. Мы же не в Америке, у нас толком нет выпускного. Просто глупое и бессмысленное прощание со школой.

Джульетта хмурится.

– Звучит и правда отвратно.

– В любом случае, я сказала маме, что ни за что не пропущу концерт, она уперлась, и мы жутко поругались, что вообще-то ненормально, ведь мы с ней никогда не ругаемся. Она придумывала всякие отговорки, вроде «в Лондоне небезопасно», «я даже не знаю твою подругу», «почему нельзя сходить на концерт в следующий раз?» и так далее и тому подобное. В конце концов я просто развернулась и ушла, потому что все уже для себя решила.

– Боже, – говорит Джульетта, хотя мне кажется, что до нее не дошла вся серьезность ситуации. – Ты, наверное, переживаешь?

– Да не особо. Мама просто не понимает. Сама подумай: всю эту неделю мы будем сидеть дома, смотреть фильмы, потом у нас сходка фандома, встреча с группой и в четверг – концерт. Ничего опасного. А эта школьная церемония все равно никому не сдалась.

Джульетта опускает руку мне на плечо и пафосно произносит:

– «Ковчег» не забудет твою жертву.

– Спасибо за поддержку, товарищ, – не менее пафосно отвечаю я.

Перед выходом со станции Ноттинг-Хилл-Гейт у меня в кармане оживает телефон. Я смотрю на экран – папа наконец ответил.

Что ж, хотя бы папа на моей стороне. И почему я не удивлена? Думаю, он надеется, что в конце концов я найду каких-нибудь не слишком опасных приключений на пятую точку, и он использует их в качестве сюжета для своих самиздатовских романов.

Я показываю сообщение Джульетте. Та вздыхает.

– «Мир не так плох». До чего оптимистично.

– И не говори!

Мы останавливаемся в Лондоне у бабушки Джульетты. Сама Джульетта живет за городом, и оттуда сложнее добираться на сходку фандома и на концерт. Я, разумеется, ничуть не возражаю.

Семья Джульетты, мягко говоря, не бедствует, и по дому в Ноттинг-Хилле это сразу видно. О благосостоянии ее родителей я догадалась еще на заре нашей дружбы, когда Джульетта не моргнув глазом потратила пятьсот фунтов на всякие товары с символикой «Ковчега», чтобы победить в розыгрыше, – и ничуть не расстроилась, когда ничего не вышло. Я за долгие годы пребывания в фандоме накопила денег только на плакат и толстовку с «Ковчегом».

И, конечно, на билет, который распахнет для меня двери Арены О2 – огромного стадиона, где в четверг пройдет встреча «Ковчега» с фанатами.

– А здесь круто, – говорю я, когда мы оказываемся в прихожей. Пол покрыт кафельной плиткой. Все вокруг белое, а на стенах висят настоящие полотна.

– Спасибо?.. – с долей неуверенности откликается Джульетта. Кажется, она понятия не имеет, как реагировать на мои слова. Чаще всего я стараюсь не заострять внимание на том, насколько ее семья богаче моей. Боюсь, нам обеим от этого станет неловко.

Я разуваюсь, и Джульетта отводит меня в комнату, где мы будем спать, чтобы я оставила вещи. В доме хватает свободного места – я могла бы устроиться в гостевой спальне или в кабинете, – но разве смысл ночевок у друзей не в том, чтобы до рассвета болтать под одеялом и грызть чипсы, пока на заднем плане бормочет дурацкая романтическая комедия?

Потом Джульетта знакомит меня с бабушкой – ее зовут Дороти. Невысокая, как и Джульетта, она выглядит моложе своих лет (хотя я толком не знаю, сколько ей). Длинные волосы выкрашены в песочно-желтый цвет. Она сидит в дизайнерских сапогах за кухонным столом, печатая что-то на ноутбуке. На кончике носа поблескивают очки.

– Здравствуй, – тепло улыбается она. – Ты, верно, Ангел.

– Ага! Здравствуйте!

Ладно, соглашусь: когда люди называют меня Ангелом в реальной жизни, это странно.

– Волнуешься из-за концерта? – спрашивает Дороти.

– Еще как!

– Да уж надо думать. – Дороти закрывает ноутбук и встает. – Что ж, постараюсь не путаться у вас под ногами. Уверена, вам с Джу о многом нужно поговорить!

Я заверяю Дороти, что она ни в коем случае нам не помешает, но она все равно уходит, и я чувствую себя немного виноватой. Никогда не умела вести себя с бабушками и дедушками: мои-то либо умерли, либо живут очень далеко. Об этом я тоже стараюсь не распространяться.

– Итак! – восклицаю я, потирая руки. – Что у нас есть из провизии?

Джульетта откидывает волосы назад и упирает ладони в кухонный стол.

– К такому жизнь тебя не готовила, – говорит она, загадочно вскидывая бровь.

После чего показывает мне запасы на неделю – в основном это пицца и газировка J2O всевозможных вкусов. Затем она спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь прямо сейчас, и я выбираю классическую «Апельсин и маракуйя». Ненавижу, когда во время разговора руки ничем не заняты. Куда прикажете их девать?

А потом Джульетта ни с того ни с сего выдает:

– Если выйдем в районе шести, как раз успеем добраться вовремя.

Я сосредоточенно ковыряю этикетку на бутылке и не сразу понимаю, о чем она.

– Погоди, мы куда-то поедем?

Джульетта застывает – между нами целый остров кухонного стола.

– Нам нужно встретить… Стой, неужели я тебе не сказала?

Я выразительно пожимаю плечами.

– Мой друг Мак тоже приезжает, – говорит она. – Он будет жить здесь и пойдет с нами на «Ковчег».

Я немедленно начинаю паниковать.

Что еще за Мак? Джульетта прежде о нем не упоминала. А я не горю желанием тусоваться с человеком, которого вижу впервые в жизни. Я вообще не планировала с кем-то знакомиться на этой неделе – подразумевалось, что поездка в Лондон будет целиком посвящена Джульетте и «Ковчегу». Заводить друзей сложно, а подружиться с Маком будет еще сложнее: он меня знать не знает, и вряд ли его обрадует моя чрезмерная разговорчивость и безграничная любовь к подростковой группе. Откуда он вообще взялся, этот Мак?

– Неужели я правда тебя не предупредила? – спрашивает Джульетта, нервно приглаживая волосы. Она явно чувствует себя не в своей тарелке.

– Нет… – отвечаю я. Возможно, чуть резче, чем хотела. Ладно. Успокойся. Все в порядке. Подумаешь, какой-то Мак. – Но ничего страшного! Чем больше народу, тем лучше. Я легко схожусь с людьми.

Джульетта закрывает лицо руками.

– Боже, прости, пожалуйста. Я была уверена, что все тебе рассказала. Клянусь, он очень милый. Мы с ним каждый день болтаем на тамблере.

– Ага! – жизнерадостно киваю я, хотя на самом деле такой поворот меня совсем не радует. И у меня прямо зудит сказать об этом Джульетте. Знай я заранее, что придется неделю общаться с каким-то парнем, которого я в глаза не видела, я бы, скорее всего, не приехала. Но я провела тут всего десять минут и боюсь, что, если все выложу, нам обеим станет неловко.

Ничего не поделаешь, придется врать. Уж неделю я как-нибудь продержусь. Будем надеяться, Господь меня простит. Он знает, что я должна быть здесь. Ради «Ковчега».

– Значит, мы выйдем в шесть, вернемся к пицце, посмотрим фильм, а в два часа начнется награждение, да? – с преувеличенной бодростью говорю я, хотя слова вязнут на языке.

На часах семнадцать минут шестого. Сегодня ночью мы ляжем поздно – в два часа по местному времени стартует премия West Coast Music Awards. И наши мальчики – «Ковчег» – будут там выступать. Это их первое выступление на американской церемонии награждения.

– Да, – решительно кивает Джульетта. Я вот тоже недавно кивала, только на уме у меня было совсем иное.

Я начинаю нервно ходить по кухне, а Джульетта достает телефон.

– Мальчики приехали в отель! – восклицает она, глядя на экран.

Скорее всего, заглянула к ним в твиттер. @ArkUpdates – наш главный источник информации. Поверить не могу, что не проверяла его целый час.

– Фотографии есть?

– Только смазанные, как они выходят из машины.

Я заглядываю ей через плечо, чтобы получше рассмотреть фото. Вот они. Наши мальчики. «Ковчег». Нечеткие пиксельные мазки, наполовину скрытые могучими телохранителями в темных костюмах. Роуэн впереди, Джимми второй, Листер замыкающий. Они будто связаны. Как «Битлз» на Эбби-роуд или дошколята на прогулке в парке.

– Просыпайся, Джим-Джем. – Роуэн слегка пинает меня в лодыжку. Мы в полном составе едем в одной машине, что для разнообразия приятно. Обычно на всякие церемонии награждения нас доставляют по отдельности, и мне приходится сидеть с телохранителем, который буравит меня взглядом, будто я – карточка с редким покемоном.

– Я не сплю, – отзываюсь я.

– А вот и спишь, – настаивает Роуэн и шевелит пальцами над головой. – Ты не с нами.

Роуэн Омонди сидит напротив меня в задней части нашего «Хаммера». Выглядит отпадно, впрочем, как и всегда. Волосы завиты – с этой прической он ходит последнюю пару месяцев, – глаза скрыты за линзами новых очков-«авиаторов». Красный костюм с белыми и золотыми цветами буквально пылает на фоне темной кожи. На ногах – ботинки от Кристиана Лабутена.

Роуэн сцепляет пальцы на колене, отчего его кольца не слишком мелодично звякают.

– Эй, мы же не в первый раз в таком участвуем. А я прямо слышу, как у тебя мысли в голове стрекочут. – Он стучит пальцем по виску и выжидательно на меня смотрит.

Мысли в голове стрекочут. Вот за это я и люблю Роуэна. Он произносит слова так, будто сам их придумал. Наверное, поэтому именно он пишет для нас тексты.

– Волнуюсь, – отвечаю я. – Я просто волнуюсь.

– Почему? – не унимается Роуэн.

Я смеюсь и качаю головой.

– Ты ведь знаешь, это так не работает. Мы уже проходили.

– Да, но у всего есть причина и следствие.

– Волнение – это и причина, и следствие. Как двусторонний скотч.

– О.

Роуэн не в первый раз пытается разобраться с моей тревожностью. Она успела стать полноправным членом нашей группы. Я даже обратился за помощью к психотерапевту, но в последний год – с гастролями по Европе и новым альбомом – у меня не было возможности толком заниматься. К тому же, откровенно говоря, мы пока не нашли общий язык: я даже не рассказал ему о жуткой панической атаке, которая приключилась со мной на благотворительном концерте для организации «Дети в беде». В конце концов я все равно вышел на сцену и спел. Можете посмотреть на ютьюбе. Если приглядеться, видно, как у меня слезы бегут по щекам.

В машине воцаряется молчание. Издалека доносятся крики толпы, которые чем-то напоминают шум прибоя. Мы почти на месте.

Если подумать, не только тревожность виновата в том, что я себя паршиво чувствую. Вообще-то я действительно нервничаю из-за выступления. Плюс, как обычно, беспокоюсь из-за самых разных вещей – которые, строго говоря, не стоят того, чтобы из-за них переживать. На данный момент список «Причин, по которым Джимми не может уснуть по ночам» возглавляет подписание нового контракта, на пятки ему наступает возвращение домой после тура, и где-то за ними маячит сегодняшняя церемония награждения West Coast Music Awards (читай: первое живое выступление в Америке). Просто еще один концерт, да-да. За маленьким исключением: в зале будут присутствовать лучшие музыканты мира и люди, которые о нас слыхом не слыхивали, а не подростки, уже заучившие наши песни наизусть.

Все меняется слишком быстро, меня одолевают радостное волнение и страх, и мой мозг просто не знает, как с этим разобраться.

– Не понимаю, чего ты нервничаешь. Мы же наконец выступаем в «Долби»[1]. – Листер от возбуждения подпрыгивает на сиденье, на его лице – широкая ухмылка. – Серьезно, я сейчас обосрусь от счастья. Давайте, не кисните!

Роуэн морщит нос.

– А можно обойтись без туалетных шуточек, пока на мне «Бёрберри»?

– Если про тревожность говорим, то и про дерьмо можем. По сути, одно и то же.

Алистер Бёрд. Одного взгляда на него хватает, чтобы понять: со вчерашнего дня он не прикасался ни к спиртному, ни к сигаретам. С виду его действительно переполняет энтузиазм, но он сам не замечает, как стискивает зубы. И мешки под глазами тоже говорят о многом. После случая на шоу «Икс-Фактор»[2], О Котором Мы Больше Не Вспоминаем, наш менеджер Сесили установила для Листера особое правило: никакого алкоголя за пять часов до появлений на публике. Курить в дни выступлений ему тоже нельзя, хотя обычно он никуда не выходит без пачки сигарет.

Впрочем, со стороны и не скажешь, что у Листера какие-то проблемы. Для всех он прекрасный, идеальный, безупречный и так далее и тому подобное. Его фирменный стиль «я только что вылез из кровати» – небрежность в духе Джеймса Дина или моделей Кельвина Кляйна. Сегодня на нем куртка-бомбер от Луи Вюиттона и рваные черные скинни-джинсы. Листер хлопает меня по спине, немного не рассчитав силу.

– Ну ты хоть немного рад? – спрашивает он, не переставая улыбаться.

Ему трудно не улыбнуться в ответ.

– Конечно.

– Отлично. А теперь вернемся к главному вопросу: каковы шансы, что я столкнусь с Бейонсе и она сообразит, кто я такой?

Я отворачиваюсь к тонированному окну – из-за него Голливуд кажется темнее, чем на самом деле. Сердце, охваченное страхом и предвкушением, колотится слишком быстро. На меня накатывает волна сильного чувства, имя которому – поверить не могу, что я здесь. Сейчас это случается со мной все реже, но иногда я все же вспоминаю, какой странной жизнью живу.

И какой чудесной. Как мне повезло.

Я бросаю взгляд на Роуэна. Он смотрит на меня, на губах – легкая усмешка.

– Ты улыбаешься, – говорит он.

– Заткнись, – отвечаю я, хотя он прав.

– Мальчики, советую расслабиться и наслаждаться происходящим, – подает голос Сесили. Она сидит, скрестив ноги, и неотрывно смотрит в телефон. – Со следующей недели график у вас будет напряженнее некуда.

Сесили – единственная из нас, кто хоть немного похож на нормального человека. Для церемонии она выбрала синее платье, тугие черные кудряшки уложены на одну сторону, на шее болтается шнурок с бейджиком. Из дорогих вещей – только большой айфон в руке.

Сесили Уиллс – менеджер нашей группы. Она старше нас лет на десять, не больше, но при этом все время указывает, что нам делать, куда идти, где стоять и что говорить. Без нее мы бы понятия не имели, чем занимаемся.

– Не нагнетай, – закатывает глаза Роуэн.

– Я просто держу руку на пульсе, малыш. Новый контракт в корне отличается от того, по которому вы работаете сейчас. И вам еще привыкать к жизни после гастролей.

Новый контракт. Вернувшись домой из евротура, мы подпишем новый контракт с нашим звукозаписывающим лейблом «Форт Рекордс».

Новый контракт означает более продолжительные гастроли. Больше интервью, больше крупных спонсоров, больше мерча – и, главное, мы наконец отправимся покорять Америку. Наш сингл в США недавно вошел в десятку лучших, но нам организуют настоящий тур по Штатам, чтобы мы завоевали американскую аудиторию – а вместе с ней, быть может, и весь мир.

И мы, конечно, всеми руками за. Никто не возражает против того, чтобы наша музыка звучала во всех уголках планеты, а имена вошли в учебники истории. Но все эти интервью, гастроли, участие в чужих концертах и прочее в утроенном количестве, честно говоря, не вызывают у меня особого энтузиазма. Более того, такое будущее пугает.

– Нам обязательно сейчас об этом говорить? – бормочу я.

Сесили продолжает что-то печатать в телефоне.

– Разумеется, нет, малыш. Можем вернуться к дерьму и тревожности.

– Отлично.

Роуэн тяжело вздыхает.

– Посмотрите, что вы наделали. Превратили Джимми в ворчуна.

– Ничего я не ворчу…

Листер открывает рот в притворном изумлении.

– А я-то тут при чем?

– Вы оба постарались. – Роуэн обводит рукой Листера и Сесили.

– Никто ни в чем не виноват, – говорю я. – Просто у меня странное настроение.

– Но ты ведь рад? – опять спрашивает Листер.

– Да! Очень рад.

И я действительно рад. Только еще нервничаю и напуган до чертиков.

Теперь все трое внимательно смотрят на меня.

– Мы же выступаем в «Долби»! – кричу я и ловлю себя на том, что снова улыбаюсь.

Роуэн складывает руки на груди и выразительно поднимает брови. Но потом кивает и ничего не говорит. Листер издает торжествующий вопль и принимается опускать окно, но Сесили проворно шлепает его по руке и возвращает стекло на место.

Крики на улице уже не напоминают шум прибоя – теперь это скорее пронзительный скрежет гигантских механизмов. «Хаммер» останавливается, и я чувствую, что меня слегка мутит. Не знаю, почему сегодня настолько тяжелее. Я всегда нервничаю, но обычно держу себя в руках.

Уверен, как только мы окажемся на сцене, я приду в норму. И буду наслаждаться, как советовала Сесили.

Я пробегаюсь пальцами по ключицам, нахожу крохотный крестик, который болтается на шее, и прошу Бога послать мне немного спокойствия. Надеюсь, Он услышит.

Сегодня я в черном – в группе это мой цвет. Узкие брюки длиной до щиколоток, ботинки-челси, которые уже натерли мне ноги, широкий джинсовый пиджак и рубашка, воротник которой пытается меня задушить. И маленький значок с флагом трансгендеров – я всегда прикалываю его, когда выхожу в свет.

Роуэн отстегивает ремень, ласково хлопает меня по щеке, щиплет Листера за нос и командует:

– На выход, господа.

К девочкам нам не привыкать. Они всегда здесь, ждут нас. Честное слово, я не против. Не понимаю, правда, почему они сходят по нам с ума, но я их тоже в каком-то смысле люблю. Как люблю смотреть в инстаграме видео со щенками.

Мы вылезаем из машины; какая-то женщина кидается приводить в порядок наши прически и макияж, другая быстро чистит роликом мой пиджак. Мне нравится, как они вечно возникают из ниоткуда. Мужчины в джинсах с большими камерами. Лысые телохранители в черном. И у всех эти чертовы бейджики.

Роуэн натягивает серьезное выражение лица. Умереть можно. Этакая смесь надменности, недовольства и затаенных чувств. Перед камерами он не улыбается.

Зато Листер улыбается за троих – он всегда хорошо получается на фото. И явно не страдает от синдрома стервозного лица, скорее наоборот.

От криков можно оглохнуть. В основном все вопят: «Листер! Листер!» Он поворачивается, вскинув руку в знак приветствия, и я тоже отваживаюсь поглядеть по сторонам.

Девочки. Наши девочки. Виснут на проволочной ограде, размахивают телефонами, грозят затоптать друг друга и визжат от счастья.

Я тоже поднимаю руку, приветствуя их, и крики набирают громкость. Вот так мы и общаемся.

Взрослые, чья обязанность – сопровождать «Ковчег» везде и всюду, подталкивают нас в нужную сторону. Телохранители, гримеры, женщины с рациями… Листер вырвался чуть вперед, Роуэн идет за ним, а я болтаюсь в хвосте и неожиданно понимаю, что жду этой церемонии сильнее, чем какой-либо. В Великобритании нам уже случалось бывать на подобных, но в Америке эта для нас первая и потому – особенная. Это наш первый шаг на пути в американскую музыкальную индустрию, первый шаг к мировому успеху – и к тому, чтобы остаться в истории.

Подумать только: мы проделали весь этот путь, от старого гаража где-то в Кенте – до красной ковровой дорожки в Голливуде.

Я поднимаю лицо к калифорнийскому солнцу и ловлю себя на том, что снова улыбаюсь.

Фотографии – это очень важно, сами понимаете. Словно в мире недостаточно наших фото в хорошем качестве. Сесили как-то пыталась мне объяснить. Им нужны свежие снимки, сказала она. Последние фотографии моей новой прически – мне недавно выбрили виски. Фото костюма, в который одет Роуэн, – журналам мод тоже нужна пища для обсуждений. Нужны свежие фотографии Листера. Потому что они продаются.

Мы позируем для прессы. Под вспышками камер мне иногда кажется, что, кроме нас троих, тут никого нет, хотя мы постоянно окружены людьми. Взрослые суетятся рядом заботливыми пчелами, аккуратно подталкивают нас в нужное место, а потом шмыгают прочь, чтобы не испортить кадр. Я встречаюсь взглядом с Листером, и он одними губами произносит: «Ща обосрусь от счастья», – прежде чем повернуться к камерам и одарить зрителей ослепительной улыбкой.

Я, как всегда, стою посередине, скрестив руки на груди. Роуэн – самый высокий из нас – слева, держит руку на моем плече. Листер справа, ладони спрятаны в карманы. Мы никогда не обсуждали, кто где встанет, так повелось с самого начала.

Фотографы, как и фанатки, больше всего интересуются Листером.

Он это ненавидит.

Роуэн считает, что это уморительно.

И я с ним полностью согласен.

Но никто, кроме нас троих, об этом не знает.

«Сюда!», «Посмотрите направо!», «Ребята!», «Листер!», «Сюда!», «Теперь налево!»

Снова и снова. Нам остается только смаргивать вспышки камер и ждать.

Наконец какой-то мужчина машет нам, чтобы мы двигались дальше. Фотографы не унимаются и кричат все громче. Беру свои слова назад: они еще хуже фанаток, потому что делают это ради денег, а не из-за любви.

Я по привычке стараюсь держаться поближе к Роуэну. Он поворачивается ко мне:

– Оживленно тут сегодня.

– Это Калифорния, детка, – отвечаю я.

– Забавный старый мир… – Роуэн вытягивает руки, чтобы поправить рукава. – А еще я вспотел, как мышь.

– Странно, учитывая, что это я весь в черном.

Вспышки камер отражаются в его очках.

– На тебе хоть носки есть. А я уже чувствую, как воняют ноги. – Роуэн выразительно косится на свои «лабутены». – Кожаные туфли без носков – до такого даже испанская инквизиция не додумалась. У меня там настоящее потное болото.

Я прыскаю со смеху, и мы идем дальше.

Здесь собралось больше всего девочек. Перед нами простирается бесконечная красная дорожка, и фанатки с телефонами стоят по обе стороны, напирая на забор. Когда-то я мечтал о том, чтобы поговорить с каждой из них.

Листер кидается вперед очертя голову, сразу забирает влево и начинает тормозить на каждом шагу, чтобы сделать селфи с очередной поклонницей. Они хватают его за куртку и за руки. Он улыбается и двигается дальше. Телохранитель идет в паре шагов позади.

Роуэн ненавидит фанаток, ненавидит то, как они визжат, цепляются за него, рыдают и просят зафолловить в твиттере. Но он не хочет, чтобы они его ненавидели, – и потому тоже снисходит до селфи.

А я – нет. Больше нет. Я вообще к ним стараюсь не приближаться. Помахать и улыбнуться – это всегда пожалуйста. И я благодарен, искренне благодарен им за то, что они здесь, за то, что поддерживают и любят нас, но… Они меня пугают.

Мне в любой момент могут причинить боль. В такой толпе легко пронести пистолет – и затеряться. Достаточно одного выстрела, и я труп. И потом не вычислишь, кто стрелял. Я – участник одного из самых успешных и знаменитых европейских бойз-бендов. А значит, ходячая мишень.

Как это на меня похоже. Паранойя, ужас и старательное накручивание себя – не слишком ли большая нагрузка для маленького мозга?

Мне хочется сбежать отсюда, но вместо этого я замедляю шаг и еще усерднее машу фанаткам. Они машут мне в ответ, улыбаются, плачут. Такие счастливые. Это здорово. Кажется, им все нравится.

Ближе к концу дорожки мы снова сходимся, ступая практически друг за другом. Иногда я жалею, что мы не можем взяться за руки. Да уж, сольным исполнителем я не стану ни за какие деньги. Проходить через такое в одиночку – спасибо, как-нибудь без меня.

Это огромное напряжение. И страх, который никогда не исчезает. Девочки кричат и цепляются за тебя. Большинству интересны только наши смазливые личики. Но пока мы трое вместе, играем свою музыку, путешествуем с ней по разным городам и дарим миллионам улыбки, оставляя след в этом мире, – что ж, я готов потерпеть. Все хорошо. Все в порядке. Все нормально.

Роуэн бросает взгляд в мою сторону и кивает. Затем хлопает Листера по спине. По крайней мере, я не один.

С тех пор как Джульетта объявила, что я не единственный друг из интернета, с кем она будет тусить, все начало стремительно портиться. Теперь ей совестно, что она забыла меня предупредить, а мне не по себе от перспективы общаться с незнакомым человеком, так что первоначальная радость от долгожданной встречи стремительно испаряется.

К счастью, я отлично умею притворяться, будто все в порядке, пусть даже крошечный гномик внутри моей головы пронзительно вопит, что все очень-очень плохо. Поэтому я беззаботно болтаю по пути к станции метро, где нам предстоит встретиться с неким Маком, чья фамилия и личность в целом остаются для меня тайной за семью печатями. Болтать обо всякой ерунде, когда хочется молчать, я тоже умею прекрасно.

Джульетта, кажется, не возражает – особенно когда я заговариваю об инстаграме Роуэна.

Мы поворачиваем за угол, и я замечаю на той стороне дороги красно-синий знак подземки.

– Ну и какой он, этот Мак? – наконец спрашиваю я.

Джульетта запихивает руки поглубже в карманы.

– Он… тоже из фандома «Ковчега». И ему восемнадцать, как нам. Он… – Джульетта колеблется, не зная, что еще сказать. – Он очень любит музыку.

– М-м-м! – киваю я. – И давно вы познакомились?

– Где-то пару месяцев назад, но мы каждый день болтаем на тамблере, поэтому у меня такое чувство, будто мы знаем друг друга всю жизнь, понимаешь? Надеюсь только, что он не окажется каким-нибудь сорокалетним охотником на малолеток в нелепой шляпе.

Джульетта делает вид, будто поправляет упомянутую шляпу, и я фыркаю от смеха.

– Да уж, точно.

Интересно, со мной у нее тоже ощущение, будто мы знакомы всю жизнь? Ведь мы-то знаем друг друга уже два года.

– Вот он! – Джульетта тычет пальцем в толпу, рвущуюся через турникеты. Понятия не имею, на кого она показывает. Я замечаю нескольких парней примерно нашего возраста, и любой из них может быть Маком. Ориентируясь на описание Джульетты, ничего особенного я не жду.

Один из парней вдруг отделяется от толпы.

Что ж, мои ожидания полностью оправдались.

Мак – яркий образчик среднестатистического белокожего британца.

Он старательно машет нам – точнее, Джульетте – и улыбается. Стоит признать, он довольно симпатичный. Приятные, но довольно-таки обычные черты лица. Стрижка, которую сейчас носят все парни. Можно подумать, что его вывели в лаборатории. Честное слово, не знаю. В общем-то, он похож на парня, которого я могла бы счесть привлекательным.

Когда Мак подходит, Джульетта шагает ему навстречу, оставляя меня позади.

– Привет! – говорит она чуть нервно.

– Привет! – отвечает Мак. Он тоже взволнован.

Они улыбаются друг другу, а потом Мак разводит руки в стороны, и Джульетта приподнимается на цыпочки, чтобы его обнять.

Ага. Кажется, я начинаю догадываться, что тут на самом деле происходит.

– Как доехал? – спрашивает Джульетта, наконец отрываясь от него.

– Неплохо! Ну ты знаешь. Поезда, – говорит он, зачем-то выделяя последнее слово.

Джульетта смеется. Она явно все поняла.

Ты знаешь. Поезда.

Они непринужденно болтают две невыносимо долгие минуты, прежде чем Джульетта вспоминает о моем существовании.

– Кстати! – восклицает она и поворачивается ко мне. – Это моя подруга Ангел.

Я снова чувствую себя неловко оттого, что меня называют сетевым именем. Но мы ведь все из интернета. Для этих людей я действительно Ангел, а не Фереште.

Мак отрывает взгляд от Джульетты и внимательно смотрит на меня.

– Привет, как дела? – спрашивает он, но в его глазах я отчетливо читаю: «Какого хрена ты здесь делаешь?»

– Привет! – отзываюсь я как можно более жизнерадостно. Ненавижу, когда люди спрашивают «Как дела?», словно им в самом деле интересно. Достаточно просто поздороваться.

Мак живо напоминает мальчишек, которые третировали меня в школьном автобусе. Повисает напряженное молчание. Наконец я хлопаю в ладоши, отвожу взгляд в сторону и говорю:

– Что ж, муки знакомства позади. Пойдемте домой, мне не терпится сунуть в рот кусок пиццы.

Я почти жду, что Джульетта отпустит какой-нибудь саркастичный комментарий – или хотя бы поддержит меня в стремлении воссоединиться с пиццей, как она всегда делала, когда мы общались в сети, – но она лишь вежливо смеется. Вместе с Маком.

– «Радиохед» – отличная группа, – говорит Мак по дороге к Джульеттиной бабушке. Я чуть отстала от них – на тротуар трое в ряд не влезают. – Знаю, их считают стариками, но такие песни не устаревают. Уверен, тебе понравится.

Джульетта хихикает:

– Ты же меня знаешь, я готова слушать все, что звучит более-менее сносно.

– Я пришлю тебе ссылку на «Everything In Its Right Place», потом обсудим, – продолжает Мак, пробегая руками по волосам. – До мурашек пробирает.

Акцент у него похож на Джульеттин – такой же претенциозный, как у ребят из сериала «Золотая молодежь Челси»[3], – но в исполнении Мака он звучит отвратно. Когда говорит Джульетта, я вспоминаю актеров, которые играли в фильмах про Нарнию. А когда рот открывает Мак, на ум приходят киношные злодеи.

– Конечно, присылай, – с энтузиазмом кивает Джульетта.

В жизни не подумала бы, что ее интересует «Радиохед». На первом месте для Джульетты всегда был «Ковчег», но, кроме него, она слушает в основном поп-рок и что-нибудь энергичное и оптимистичное. А не унылое старье.

Тем временем Мак не унимается:

– Я просто без ума от классической инди-музыки девяностых. Она мало кому нравится, но по мне, это лучше, чем слушать то, что слушают все.

– Разумеется, – улыбается Джульетта.

– Я так рад, что могу поговорить с тобой о музыке, – улыбается он в ответ. – В школе никому не нравится то, что нравится мне.

– Например, «Ковчег»? – спрашивает Джульетта.

– В точку.

Затем Мак пускается в пространные рассуждения о том, как много общего у «Ковчега» и «Радиохед». Я отключаюсь, когда он начинает утверждать, что на самые мрачные песни наших мальчиков, несомненно, вдохновил Том Йорк. Этот парень говорит не меньше меня, вот только не считает нужным держать свое мнение при себе. Уверена, Джульетта видит в Маке лишь чудаковатого музыкального задрота, а я негодую только потому, что не планировала делить ее с кем-то на этой неделе. И все равно не перестаю лелеять надежду, что срочный телефонный звонок заставит его помчаться на вокзал, сесть в поезд – и уехать куда подальше.

Даже в присутствии Дороти я все равно чувствую себя пятым колесом в телеге. Бесполезно это отрицать. Мак и Джульетта – как Феррис Бьюллер и Слоэн, а мне досталась роль Кэмерона[4]. Вот только эти двое неубедительны, а у меня нет крутой машины.

Я с радостью удаляюсь наверх для вечерних молитв – целых десять минут я не буду слышать голос Мака! Я прошу Господа послать мне силы быть доброй и не судить его слишком строго, ведь я знаю этого человека всего час… Хотя будем откровенны, если целый час разглагольствовать о старых рок-группах, не стоит обижаться, когда тебя попросят заткнуться.

Время переваливает за одиннадцать вечера. Дороти давно легла спать, а мы поужинали и теперь сидим в гостиной: Мак с Джульеттой на диване, я – в кресле. Ребята включили на «Нетфликсе» какой-то незнакомый мне сериал, и до двух ночи, когда нам в прямом эфире покажут, как «Ковчег» идет по красной ковровой дорожке, еще ждать и ждать. Я привыкла играть главную партию в разговорах с людьми, но Мак с Джульеттой прекрасно обходятся без меня.

В пять минут первого случается самое страшное.

Джульетта отлучается в туалет, и мы с Маком остаемся в гостиной одни.

– Итак, – говорит он, едва Джульетта скрывается за дверью, приглаживает волосы и смотрит на меня.

Что – итак? Как я должна на это реагировать?

– Итак, – не слишком оригинально отвечаю я.

Мак улыбается. Фальшиво, конечно, но стоит отдать ему должное – он хотя бы пытается казаться дружелюбным. Я понимаю, почему Джульетта на него запала. Густые волосы, не слишком искренняя, но приятная улыбка. Если нарядить его в рваные черные джинсы и прищуриться, можно ощутить ковчеговские флюиды.

– Расскажи о себе, Мак.

Он смеется, будто я сказала что-то забавное.

– Ничего себе, это серьезный вопрос! – Он наклоняется вперед и ставит локти на колени. – Мне восемнадцать, я закончил школу и через пару недель отправляюсь в Эксетерский университет, чтобы изучать историю.

Я киваю, словно мне все это безумно интересно.

– И… Наверное, можно сказать, что я обожаю музыку!

Он снова смеется и скребет в затылке, будто это признание его смущает.

– Занятно, – говорю я. Так много сказал – и я все равно ничего о нем не узнала. – А с Джульеттой вы начали общаться на тамблере?

Мак застенчиво улыбается.

– Ну да, я ей написал пару месяцев назад. Подумал, вдруг ответит… И мы как-то разговорились. Мне кажется, у нас много общего.

– М-м-м, конечно! – Надеюсь, это прозвучало не слишком саркастично. Просто мне сложно представить двух более разных людей. Джульетта обожает интернет-мемы и разбирать по косточкам фандомные теории. А Мак скорее похож на типа, который выкладывает селфи в инстаграм, чтобы собрать побольше лайков.

– Теперь твоя очередь. Расскажи о себе, – просит он.

– Без проблем, – отвечаю я, вскидывая брови, словно принимаю вызов на дуэль. – Мне тоже восемнадцать, я тоже закончила школу и с октября буду изучать в университете психологию.

– Психологию? Круто. Хочешь стать психологом? Или психотерапевтом?

Я складываю руки на груди и пожимаю плечами.

– Если б я знала!

Мак смеется, хотя в глазах его мелькает паника – словно он не уверен, можно смеяться над подобным или нет. Но уж лучше так, чем рассказывать ему правду: я выбрала психологию только потому, что по всем остальным предметам у меня оценки ниже среднего и она меня хоть чуть-чуть интересует. А вообще-то я понятия не имею, чем хочу заниматься.

Что, откровенно говоря, довольно паршиво – особенно когда твой старший брат учится на третьем курсе медицинского факультета в Имперском колледже Лондона, родители работают преподавателями и ты сама могла бы получше распорядиться такими генами.

Я гоню невеселые мысли прочь. Эта неделя будет целиком и полностью посвящена «Ковчегу». Я слишком долго этого ждала. С жизнью разберемся как-нибудь потом.

– Если честно, я не знаю, что буду делать после универа, – говорит Мак. – Я выбрал историю только потому, что мне это интересно, но вряд ли в такой области можно построить приличную карьеру. Восхищаюсь Джульеттой: ей хватило смелости пойти в театральный, а не поступать на юридический, как ее родители…

Мак снова пускается в пространные рассуждения, не утруждая себя тем, чтобы делать паузы, и я быстро теряю нить разговора. На самом деле теперь понятно, почему они с Джульеттой нашли общий язык. Джульетта – прирожденная слушательница, и терпения ей не занимать.

– Эй! – внезапно восклицает Мак. – Давай зафолловим друг друга на тамблере?

– Ага, конечно, – киваю я и лезу в карман за телефоном.

– Какой у тебя ник? – спрашивает Мак.

– jimmysangels.

– Ангелы Джимми? – со смехом переспрашивает Мак. – Как «Ангелы Чарли»? Круто. Прям классика.

Я не смотрела «Ангелов Чарли».

– Просто меня зовут Ангел, и я люблю Джимми, так что ник сам напрашивался.

– А тебя на самом деле зовут Ангел? Это супер!

Я секунду колеблюсь, но потом все же с улыбкой отвечаю:

– Ага.

Технически я даже не вру.

– А Мак – это сокращенно от Кормака, что довольно глупо, потому что Кормак – ирландское имя, а во мне нет ни капли ирландской…

– Какой у тебя ник?

– А, точно, mac-anderson.

Наверное, это его полное имя, думаю я. Кормак Андерсон. В профиле на тамблере высвечивается информация: «мак, 18, вб. живу ради хорошей музыки и крутой обуви». Невольно бросаю взгляд в другой конец комнаты, чтобы посмотреть, в чем он пришел. Кроссовки Yeezy. Я разочарована. И почему они есть у каждого первого? Они же стоят фунтов восемьсот, если не больше.

– Вот, – говорит Мак, и я вижу, что он на меня подписался.

– Супер, – откликаюсь я.

Мы киваем друг другу, и в комнате снова повисает молчание. Дверь открывается – Джульетта наконец вернулась. Спасибо тебе, Господи. Мак смотрит на нее с огромным облегчением.

А она замирает на пороге и с улыбкой переводит взгляд с меня на Мака.

– Я смотрю, вы… разговорились, – замечает она.

– Еще как, – отвечаю я.

– Да мы теперь просто лучшие друзья, – ухмыляется Мак. – Ты нам больше не нужна, Джулс.

Джулс?! Они добить меня решили. Сначала это «ну ты знаешь, поезда», теперь «Джулс». Нет, серьезно?

Джульетта тем временем снова садится на диван рядом с Маком.

– Больно слышать. Ведь всего через пару часов будут показывать «Ковчег», и вам придется постараться, чтобы от меня избавиться. Добровольно я отсюда не уйду.

Мак шутливо пихает ее в бок и шепчет что-то. Я из кресла ничего не слышу, а вот Джульетта довольно смеется. Меня посещает странное чувство, что они смеются надо мной. Хотя ведь не стали бы они делать это в моем присутствии. Или стали бы? Да нет.

Диванная парочка продолжает флиртовать, а я в сотый раз открываю твиттер в напрасной попытке сбежать из романтической комедии, в которой мне досталась роль второстепенного комического персонажа, введенного в сюжет исключительно ради расового разнообразия.

Я уже скучаю по прежней Джульетте.

К часу ночи я с маниакальным упорством обновляю твиттер «Ковчега» в надежде получить хоть какие-то новости. До прямой трансляции с красной дорожки еще целый час, но вдруг кто-нибудь сфотографирует их машину по пути на церемонию или поймает возле отеля…

С фандомом «Ковчега» никогда не угадаешь, что тебя ждет.

Он один из самых массовых в интернете, и я состою в нем с момента возникновения. Фандом вездесущ, он есть в твиттере, инстаграме, на тамблере, ютьюбе и во всех мало-мальски заметных соцсетях. Он растет с каждым днем. Возраст фанатов варьируется от десятилеток, которые твитят мальчикам «ПОДПИШИСЬ НА МОЮ СТРАНИЧКУ!!!», до тех, кому за тридцать и у кого за плечами пять-шесть многостраничных романов-фанфиков. И это не считая толпы моих ровесниц, которые без устали спорят, строят безумные теории, любят, ненавидят и всегда, всегда думают о наших мальчиках.

Я вступила в фандом, когда все только начиналось – четыре года назад. «Ковчег» в то время выкладывал каверы на ютьюбе. Я была там, когда их видео завирусилось и они подписали контракт со студией на рекордную сумму. Я была там, когда они впервые выступили на Radio 1 – и когда их первый сингл покорил чарты Великобритании.

Я прошла с ними через медиабурю, разразившуюся, когда шестнадцатилетний Джимми признался, что он трансгендер – при рождении ему был приписан женский пол. Я прочла от корки до корки хорошие статьи («Джимми Кага-Риччи: новая транс-икона») и плохие, которых было намного больше («Не слишком ли мы увлеклись “разнообразием”?»; «“Ковчег”: Чернокожий парень, белый парень и трансгендер смешанной расы»; «Неужели успех “Ковчега” связан с одержимостью миллениалов разнообразием?»; «Политкорректность разрушает музыкальную индустрию»).

К счастью, за стенаниями обывателей слышались и голоса разумных людей, которые радовались тому, что парень-трансгендер стал одним из самых популярных музыкантов в мировой истории.

Я была с «Ковчегом», когда они появились на обложке журнала GQ и впервые выступили на фестивале в Гластонбери. Была с ними, когда фанаты начали шипперить Джимми и Роуэна – и когда пошел слух, что Листер бисексуал. Участвовала в дискуссиях об истоках дружбы Джимми и Роуэна – и обсуждала теории о бонусном треке ко второму альбому. И разумеется, не обошла стороной видео на песню «Жанна д’Арк», породившее горячие споры.

Пусть не физически, но душой, мыслями, всеми своими чувствами я была там.

Один из стилистов «Ковчега» выкладывает в твиттер фотографию Джимми. Он улыбается и смотрит куда-то в сторону. Джимми одет во все черное – как мы и предполагали, – но на нем джинсовый пиджак. Это что-то новенькое. Ему идет. Шелковистые темные волосы выбриты на висках, отчего лицо стало более эльфийским и почему-то выглядит старше. Иногда мне трудно поверить, что мы с ним ровесники. А иногда кажется, что мы росли вместе.

Он мой любимец. Джимми Кага-Риччи.

Не подумайте, что я в него влюблена. Нет, дело не в этом. Но, господи боже мой, если бы по земле ходили ангелы, он был бы одним из них.

– Сегодня мы ведем трансляцию с церемонии West Coast Music Awards, и рядом со мной три величайших исполнителя Великобритании: Листер, Роуэн и Джимми из «Ковчега»!

Улыбчивый комментатор в костюме – не знаю, как его зовут, – поворачивается к нам, и камера следует за ним. Этот участок ковровой дорожки выделен специально для интервью. Пообщаться с нами хотят решительно все, поэтому мы просто идем вперед и останавливаемся, только когда Сесили тыкает пальцем в какого-нибудь журналиста.

В ответ я как можно жизнерадостнее говорю: «Привет, как жизнь?» – Листер ограничивается одним «Привет», а Роуэн молча кивает и улыбается.

– Как себя чувствуете, мальчики?

Я стою ближе всего к комментатору, и потому он подносит микрофон ко мне. Я ухмыляюсь и кошусь на «мальчиков».

– Все отлично, спасибо!

Листер поддакивает, а Роуэн снова кивает.

– Три месяца назад ваш сингл «Жанна д’Арк» взорвал чарты, и теперь «Ковчег» участвует в номинации «Новая звезда» одной из самых престижных музыкальных премий. Сегодня ваше второе выступление в США, верно?

Не успеваем мы ответить, как комментатор продолжает.

– Как вы оцениваете свои шансы? – интересуется он с лукавой улыбкой, словно задавать этот вопрос опасно.

Это, конечно, смешно. Два года назад мы выиграли в номинации «Лучшая британская группа» на BRIT Awards[5], и с тех пор другие премии нас мало волнуют. Круто уже то, что мы приехали в Калифорнию и можем издали полюбоваться на Бейонсе.

– Ну, – начинаю я, – забавно, что WCMA в своих твитах называет нас поп-группой, хотя мы ни разу не поп-группа.

Я говорю это со смехом, хотя мне и в самом деле хотелось бы, чтобы люди воспринимали нас как рок-группу. Потому что мы играем рок. С большой натяжкой нас можно отнести к технопопу. И нет, я не музыкальный сноб. Отстаньте.

Интервьюер тоже смеется.

– Правда? Это безумно интересно. – Его взгляд уходит куда-то в сторону, и вот он уже тянет микрофон к Листеру. – А ты, Листер? Что думаешь о сегодняшнем выступлении? У вас сильные соперники!

Листер глубокомысленно кивает и отвечает бодрым голосом, предназначенным для подобных интервью:

– Знаете, неважно, выиграем мы или нет. Мы вкладываем душу в свою музыку, за это слушатели нас и любят. И это, я считаю, самое главное. Быть номинированными для нас большая честь, и мы очень рады, что будем сегодня выступать на WCMA.

Я с трудом сдерживаю смех. Когда нужно нести всякую пургу, Листеру нет равных. Он просто неподражаем.

– Ваш последний сингл «Жанна д’Арк» пришелся фанатам по вкусу. Они его обожают. – Интервьюер поворачивается к Роуэну. – Эта композиция породила несколько довольно-таки сумасшедших теорий.

Роуэн рядом со мной переминается с ноги на ногу. Ему явно неуютно.

Приехали.

– А что вы, парни, думаете обо всех этих безумных слухах о… как там? – Интервьюер изображает пальцами кавычки: – «Джоуэне»? Насколько я знаю, они во многом связаны с видео на эту песню.

Листер громко вздыхает. Я застываю с кривой улыбкой, пытаясь сообразить, как бы ответить повежливее. Что можно сказать, чтобы не разозлить фанатов – но и не соврать? И не оказаться вновь на первых полосах всей желтой прессы.

Клип на песню «Жанна д’Арк». Почему-то фанаты решили, что это метафора наших с Роуэном «романтических» отношений. Которых на самом деле нет. Разумеется, все это чушь, но фанатам нравится искать тайный смысл во всем, что мы делаем.

Не то чтобы это сильно раздражало – поверьте, есть вещи, которые бесят нас куда сильнее. Но конкретно сейчас очень обидно: «Жанна д’Арк» – одна из лучших наших песен, мы ею гордимся, а всех волнует только, спим мы с Роуэном или нет.

– Наши фанаты, – Роуэн отвечает прежде, чем я успеваю открыть рот, – люди невероятно увлеченные. – Его голос звенит от напряжения. – И мы признательны им за это. Но, как и во все времена, начиная с Библии и заканчивая «Битлз», порой они слегка перегибают палку. – Роуэн идет по самому краю. – И все это исключительно из любви к нам, да? – Он ударяет себя в грудь. – Это все любовь. Они просто очень нас любят. Потому и сочиняют эти… ну да… истории. И я не собираюсь их останавливать. Потому что мы их тоже очень любим, верно, парни?

Листер фыркает и кивает.

– Конечно! – поддакиваю я.

И когда мы научились так притворяться?

– А Джимми, – продолжает Роуэн, в типично мужской манере хлопая меня по плечу, – Джимми мне как брат. И фанаты прекрасно это знают. Весь мир об этом знает. Думаю, в этом и заключается секрет «Ковчега». Пусть мы не родные по крови, мы правда братья.

Интервьюер прижимает руку к сердцу и говорит:

– Как приятно это слышать…

Он явно хочет что-то добавить, но Сесили и охрана уже машут нам, чтобы мы шли дальше, так что у него остается буквально пара секунд.

– Спасибо, что присоединились к нам сегодня, и удачи вам, ребята! – успевает выпалить он прежде, чем мы уходим – только для того, чтобы пройти через все это снова.

Когда камеры наконец остаются позади, Листер в знак молчаливого одобрения хлопает Роуэна по спине, а тот лишь хмыкает и отвечает:

– Они все равно что-нибудь еще придумают.

Но это неважно, правда. Это часть нашей работы. И когда следующий журналист спрашивает, какие музыканты мне нравятся, я принимаюсь рассказывать о Лорд[6] и чувствую себя чуть лучше.

– Это уже не смешно, – говорит Роуэн Сесили, пока зал аплодирует очередному исполнителю, закончившему выступать. – Ты всю церемонию просидишь, уткнувшись в телефон? Это, на минуточку, крупнейшая музыкальная премия в мире.

Нам четверым не повезло получить места в первом ряду, прямо под прицелом камер. Я стараюсь не особо двигать губами, когда говорю.

– Я бы с удовольствием, – отвечает Сесили, вскидывая брови, но не отрывая глаз от экрана. – Вот только ты вряд ли обрадуешься, если завтра несколько крупных блогов напишут о Блисс.

Роуэн стонет.

– Они до сих пор этим угрожают?

– А то. История с Блисс не дает им покоя, малыш. Меня целыми днями забрасывают имейлами.

– Они ее не получат.

– Я знаю.

Блисс – девушка Роуэна. Она обычный человек, и мы держим ее в тайне. Блисс не хочет славы. Топовые блогеры и журналы накопали о ней немало информации и вот уже несколько недель грозятся ее обнародовать – но, к счастью, на страже наших интересов стоит одна из лучших пиар-команд под предводительством Сесили. До сих пор ей удавалось держать их в узде.

Прессу не волнует, чего мы хотим. Их беспокоит только количество просмотров.

Сесили наконец поднимает глаза на Роуэна и хлопает его по колену.

– Не переживай, малыш. Я со всем разберусь.

Конечно, разберется. Всегда разбирается.

Зал снова сотрясает шквал аплодисментов. Гаснут огни, начинается новый номер. На огромном экране проступает окно, усеянное каплями, и зал наполняется мерным шепотом ливня, который приносит с собой тишину. Удивительное ощущение. На мгновение мне кажется, что я не здесь, что холодные капли и правда вот-вот скользнут мне за шиворот, придя на смену спертому воздуху набитого зрителями театра; шелест дождя вытеснит гул толпы, а вспышки молний заставят померкнуть свет электрических ламп. Я невольно вспоминаю Англию. Я скучаю по ней. Когда я в последний раз видел дождь? Два месяца назад? Три? Когда я вообще в последний раз был дома?

Я замечаю краем глаза крохотный красный огонек и мгновенно забываю, о чем думал. Камера смотрит прямо на меня.

На часах наконец два ночи, и мы смотрим, как они идут по красной дорожке.

Джимми, Роуэн и Листер. Наши мальчики.

Едва они появляются на экране, по лицу у меня расползается улыбка. Они выглядят такими счастливыми. Такими взволнованными. Так гордятся собой и тем, чего достигли.

Кажется, они были рождены для того, чтобы объединиться.

Я люблю их. Господи, как же я их люблю.

Роуэн самый серьезный. Он в группе старший и выглядит взрослее остальных. Во время интервью держится собранно, говорит убедительно. Наверное, из всех троих он самый молчаливый.

Листер – самый популярный. Его изображают на всех постерах. Ну а что касается характера… Люди считают его «плохишом», но лично меня от этого коробит. Листер просто общительный и дерзкий. В журналах его раз за разом называют «самым красивым» участником группы.

Но первое место в моем сердце принадлежит Джимми, потому что он такой настоящий. По нему видно, что на подобных мероприятиях он нервничает. Его голос слегка дрожит во время интервью и когда им вручают награды. Он изо всех сил старается улыбаться, даже если чувствует себя не в своей тарелке. Джимми кажется мне более сложной личностью, чем Роуэн и Листер, а может, я просто лучше его понимаю, потому что знаю, каково это – делать хорошую мину при плохой игре и через силу растягивать губы.

Интересно, смогу ли я сказать ему об этом на встрече с группой в четверг. Смогу ли я сказать вообще хоть что-то, когда увижу Джимми Кага-Риччи во плоти?..

– И кто тебе нравится больше всех? – спрашивает Мак Джульетту, когда трансляция прерывается на рекламу.

Мы сидим, завернувшись в одеяла; вокруг – жалкие остатки былого пиршества. Джульетта подключила ноутбук к телевизору, чтобы мы смотрели церемонию награждения на большом экране. Сна у меня ни в одном глазу.

– Роуэн, – без колебаний отвечает Джульетта.

– Почему?

– Просто он… так заботится об остальных, – говорит она, и в ее глазах я вижу ту самую Джульетту, с которой мы последние два года обсуждали «Ковчег», обмениваясь сотнями сообщений на фейсбуке. – Он им как отец. Это очень мило.

Мак, судя по выражению лица, думает, будто она шутит.

– А разве не потому, что он… красавчик?

Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза. Ежу понятно, что Мак запал на Джульетту, но можно действовать как-то поаккуратнее?

Джульетта смеется, точно он забавно пошутил.

– Нет! Да ну тебя. – Она игриво шлепает его по руке.

Серьезно, какого хрена? Джульетта, которую я знаю, изобразила бы, что ее тошнит, а потом спросила бы Мака, кто из группы кажется привлекательным ему. Джульетта продолжает:

– Джимми и Роуэн вместе. Так что для всех, кто мечтает забраться им в штаны, у меня плохие новости.

– Джимми… и Роуэн? – озадаченно смотрит на нее Мак.

А мы с Джульеттой смотрим на него.

– Да, Джимми и Роуэн, – повторяет Джульетта. – Ну, знаешь, Джоуэн.

– А! – Лицо Мака проясняется. – Конечно! Вместе – в смысле вместе.

Как можно быть фанатом «Ковчега» и не знать о Джоуэне – самом знаменитом пейринге с момента основания группы? Джимми и Роуэна начали шипперить еще в те времена, когда они выкладывали видео на ютьюбе. Стоило им рассказать о том, как они дружили в детстве, и фанатов было уже не удержать. Между ними правда что-то есть? Они влюблены и скрывают отношения? Честно говоря, никто не знает. Но намеки были, и очень убедительные. Достаточно увидеть, как они смотрят друг на друга, как заботятся друг о друге, как друг друга защищают.

Не буду скрывать, я тоже шипперю Джимми и Роуэна. Очень сильно шипперю.

Есть между ними что-то или нет, они в любом случае друг друга любят.

Я, прищурившись, гляжу на Мака. Интересно, как много он знает об этой части фандома? Как много он в принципе знает? Как часто проверяет твиттер @ArkUpdates с последними новостями? Принимает участие в дискуссиях? Что он думает о клипе «Жанна д’Арк», об истории с чемоданом двухлетней давности, о версиях по поводу бонусного трека?

Я бы спросила его об этом прямо сейчас, но не буду – до выступления «Ковчега» осталось всего ничего, и я не хочу портить себе настроение.

– Ангел? – окликает меня Мак, и голос его звучит чуть более напряженно, чем когда он обращается к Джульетте. – А тебе кто больше всех нравится?

– Определенно Джимми.

– Почему?

Я мило улыбаюсь и подпираю рукой подбородок.

– Ты знаешь, это очень интересная тема для обсуждения. Люди склонны думать, что фанатки бойз-бендов мечтают лишь о том, чтобы поцеловать предмет своего обожания, выскочить за него замуж и жить с ним долго и счастливо. Но если спросить напрямую, большинство девушек даже не скажут, что в них влюблены. Выражаясь точнее, это другая любовь. Любовь из разряда «я с радостью заслоню тебя от пули, но, если мы вдруг начнем целоваться, мне будет неловко». Добавь к этому тот факт, что в фандоме очень много представителей ЛГБТ-сообщества, поскольку здесь люди проще относятся к таким вещам, и ты поймешь, что процент девушек, которые пришли сюда только потому, что Листер тако-о-о-ой сексуальный, ничтожно мал. И это лишь одна из немногих вещей, которые сложно постичь человеку, не знакомому с фандомом «Ковчега».

Улыбка Мака увядает с каждым моим словом. Джульетта наконец забыла о флирте и с интересом переводит взгляд с Мака на меня и обратно.

– Погодите… то есть вы что… лесбиянки? – ошарашенно спрашивает Мак.

Я смеюсь. Он ни слова не понял из того, что я сказала.

– Нет, – говорю я – хотя, наверное, могла бы встречаться с девушкой, если бы влюбилась. А такого пока не случалось ни с девушкой, ни с парнем. Так что я, если честно, до сих пор не определилась. – Я просто хочу сказать, что быть в фандоме означает нечто большее, чем мечтать поцеловать парня из группы.

Мак беспокойно ерзает на диване.

– А, да. Кажется, я понял.

– А кто больше всех нравится тебе? С кем бы ты предпочел жить долго и счастливо?

Джульетта наконец прыскает со смеху и улыбается Маку, которому явно не по себе. Он тоже выдавливает из себя смешок и вместо ответа спрашивает:

– Вы что, правда готовы заслонить их от пули?

Реклама заканчивается, и ведущий церемонии снова выходит на сцену. Когда он объявляет следующего исполнителя – это «Ковчег», – мое сердце заходится от радости, теплая волна любви и счастья окатывает меня, и я начинаю думать, что, пока в этом мире есть наши мальчики, все будет хорошо.

– Думаю, да, готовы, – отвечаю я.

Мне всучили не ту гитару, но возможности найти правильную нет – команда крепит мне на спину ангельские крылья, пока мы стоим за сценой и ждем, когда закончится перерыв на рекламу. Кто-то поправляет прическу Листеру. Роуэн переодевается в черное, чтобы мы были одеты в одной цветовой гамме.

«Ковчег» любит театральность.

– Эй, где моя гитара? Это запасная Роуэна, – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. Кто-то торопливо выдергивает гитару у меня из рук, и мгновение спустя я уже вешаю на шею правильный инструмент. На самом деле это тоже не «моя» гитара. Моя – дешевая «Лес Пол», которую дедушка ухватил за пятьдесят фунтов на гаражной распродаже и подарил мне на одиннадцатый день рождения, – надежно спрятана дома. А та, что я держу в руках, стоит, наверное, тысяч пять баксов.

Роуэн уже переоделся в черный бомбер с вышитыми на груди голубями. Он подходит ко мне и стискивает предплечья.

– Как настроение, Джим-Джем?

– Что? – спрашиваю я, не понимая, к чему он клонит.

Он крепче сжимает мои руки, а затем успокаивающе гладит их.

– Нервничаешь?

– Нервничаю?

Еще как!

– Спокоен, как удав, – отвечаю я.

– Точно?

– Да.

Роуэн похлопывает меня по голове – видимо, чтобы успокоить наверняка. Я снова нашариваю пальцами цепочку с крестиком.

К нам присоединяется Листер. Он сменил винного цвета пиджак и белую футболку на застегнутую на все пуговицы черную рубашку. Из нас троих он выглядит наиболее взбудораженным, что неудивительно.

– Напомните, что будем играть? – спрашивает он, от волнения подпрыгивая на месте. – «Жанну д’Арк» или «День лжи»?

Роуэн смеется, а я издаю протяжный стон.

– Ты когда-нибудь слушаешь, что тебе говорят? Чем ты вообще занимался во время саундчека?

Листер бросает на меня обиженный взгляд.

– Ну прости, пап!

Он знает, что подобные шутки всегда заставляют меня смеяться. Вот и сейчас я хмыкаю, и Листер улыбается, как в старые добрые времена. Теперь я нечасто вижу на его лице такую улыбку. А он между тем продолжает:

– Ладно, а теперь серьезно. Что мы играем?

Мы привыкли к этому. Может быть, даже слишком быстро. Конечно, мы выиграли премию, за которой приехали. В интернете никто в этом даже не сомневался. И когда мы выходим на сцену, толпа ревет, пускай мы новички в Америке и здесь нас не все знают. Но сейчас меня это не волнует. Наверное, я так сильно нервничал, что перегорел.

Зато на сцене, когда нас со всех сторон обступает тьма, я ощущаю прилив адреналина и не могу сдержать улыбку – наконец-то мы будем играть нашу музыку.

Как я уже сказал, «Ковчег» любит театральность. Мы не можем просто стоять и играть – кто угодно, только не мы. Листер за ударными в центре, а мы с Роуэном возвышаемся на платформе за его спиной и играем на разных инструментах в зависимости от песни: на клавишных, гитарах, ланчпаде[7] (я) или виолончели (Роуэн). И мы неизменно одеты в черное.

Я всегда выхожу на сцену с ангельскими крыльями. Это традиция.

Когда мы только начинали, то играли на дешевых инструментах в пабах и выкладывали на ютьюбе видео из гаража. А сегодня мы стоим на сцене размером с три дома, и, когда Роуэн кивает нам и выводит первые резкие аккорды «Жанны д’Арк», экраны позади вспыхивают ослепительно-оранжевым светом, и мы тонем в клубах белого тумана.

Затем звучит низкий механический голос, который включается в начале каждого нашего выступления. Я придумал это, когда мы отправились в последний тур.

В одиннадцать утра я подскакиваю на кровати, разбуженная громким криком Джульетты – так мог бы вопить гусь, собравшийся отойти в мир иной. Мы с Джульеттой спим в одной из свободных комнат ее бабушки. Мак обосновался по соседству. Не знаю как, но Джульетта, кажется, умудрилась привезти почти все свои вещи: дверцы шкафа едва сдерживают напор потенциальных нарядов для похода на концерт, а пол усеян ковчеговским мерчем.

– Мне приснилось, или ты правда кричала? – спрашиваю я.

– Кажется, я до сих пор сплю, – отвечает Джульетта, глядя на свой телефон так, будто он сделан из чистого золота.

– Что стряслось?

– Джоуэн, – говорит она, поворачивается ко мне и повторяет: – Джоуэн.

Мне требуется время, чтобы переварить полученную информацию.

Потому что произносить слово «Джоуэн» с такой интонацией, будто это магическое заклинание или название целого государства, можно только в одном случае.

– Ты шутишь, – говорю я.

В ответ она молча протягивает телефон.

На экране статья с кричащим заголовком:

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ И РОУЭНА ОМОНДИ

Господи, не дай мне погибнуть в авиакатастрофе. Пожалуйста.

Я чуть ли не каждый день летаю на самолете, так что шансов у меня больше, чем у кого-либо. Вы представляете, каково это – провести последние секунды жизни в огромной консервной банке, битком набитой орущими от ужаса людьми, которые знают, что скоро умрут? Сидеть там и даже не иметь возможности позвонить дедушке. Мне почему-то кажется, что именно так для меня все и закончится.

Я сижу, забившись в кресло в первом классе, судорожно сжимаю крестик на шее и считаю минуты до того, как мы благополучно приземлимся в Лондоне и вероятность, что я упокоюсь в груде покореженного металла, снова станет «сравнительно низкой». Нет, я знаю, что она и так сравнительно низка. Прекрасно знаю. Но перестать думать об этом не могу. А чем больше я думаю, тем быстрее колотится сердце и тяжелее дается каждый следующий вдох. Если так и дальше пойдет, я попросту затоплю самолет своим холодным потом. И этим собственноручно приближу ужасный конец.

Роуэн вдруг поднимает жалюзи, которые отгораживают мое место от остального салона. Судя по выражению лица, он чем-то порядком взбешен, но стоит ему посмотреть на меня, и взгляд сразу смягчается.

– Господи. Ты в порядке? – участливо спрашивает он.

Я выпускаю крестик из непослушных пальцев и вытираю мокрую ладонь о штаны.

– Самолеты.

– Да, точно. – Роуэн отодвигает дверь купе и плюхается на столик перед моим креслом. – Ты же знаешь, что у тебя больше шансов…

– …разбиться в автомобильной аварии, стать жертвой особо меткой молнии или не в меру прожорливой акулы, чем погибнуть в авиакатастрофе. Да, я в курсе.

– Гм.

Роуэн молчит. Дыхание у меня постепенно выравнивается. Наконец я нахожу в себе силы поинтересоваться:

– Что стряслось?

Роуэн вздыхает, потом оглядывается по сторонам. Люди пялятся на нас, но к этому нам не привыкать. Двое фотографировали тайком, когда думали, что мы не видим. Я не стал их разубеждать.

Роуэн задвигает дверь купе и возвращает жалюзи на место, чтобы скрыть нас от любопытных взглядов и чужих ушей. Затем бросает мне на колени свой айпад и подносит палец к губам.

Я озадаченно смотрю на его планшет.

– Что, опять не можешь пройти уровень в «Кэнди краш»?

Роуэн молча кивает на айпад. Судя по его взгляду, проблема не в «Кэнди краш».

Я включаю экран и вижу фотографию: мы с Роуэном спим в моей кровати в лондонской квартире. Я смеюсь. Забавное фото. Мы похожи на парочку влюбленных. Наверное, Листер в шутку нас сфотографировал.

Я поднимаю глаза на Роуэна, но он почему-то не смеется. Только вцепился в спинку моего кресла так, что костяшки пальцев побелели.

– Ничего не понимаю, – честно признаюсь я.

– Ты проверял сегодня твиттер? – спрашивает Роуэн, мотая головой, как безумный.

– Нет…

Роуэн хватает айпад и проводит пальцем по экрану. Фото уменьшается, его место занимают многочисленные уведомления из твиттера. Кажется, немало людей отметили на нем Роуэна. Он держит айпад у меня перед лицом и прокручивает сообщения. Все пишут ему о фото и о том, где его опубликовали.

Я резко выпрямляюсь, забираю у Роуэна планшет и нажимаю на ближайшую ссылку.

Она приводит меня на большой новостной портал, где обычно публикуют всякие сплетни. Про «Ковчег» там тоже часто пишут. Наше с Роуэном фото висит на главной странице, над ним – заголовок:

– Тебя хорошо кормят? – спрашивает папа.

– Нет, пап, они не подпускают меня к холодильнику, приходится перебиваться пакетиком чипсов, который ты дал мне вчера.

– Что ж, по крайней мере, это звучит как настоящее приключение.

Я тяжело вздыхаю, прислоняюсь к стене в коридоре и перекладываю телефон в другую руку.

– Не волнуйся. Я отлично провожу время.

– Знаю, – отвечает папа. – Но вы с мамой вчера так поругались… Я просто хочу удостовериться, что с тобой все в порядке. И мама не унимается по поводу этого телешоу, «Озабоченность в сети»…

– Пап, оно называется «Одиночество в сети».

– В общем, если верить твоей матери, эти одинокие и озабоченные обязательно украдут тебя и продадут в сексуальное рабство.

– Мы с Джульеттой несколько лет общались по скайпу. Она очень милая, заботливая и совсем не похожа на мужика, который хочет накачать меня наркотиками и убить.

– Рад это слышать, – смеется папа.

– Мама до сих пор злится? – осторожно спрашиваю я.

– Думаю, да. Сегодня утром она печатала так громко, что я начал беспокоиться за клавиатуру.

Теперь мы оба смеемся.

– Мне кажется, она просто обижена, что ты не пускаешь ее в эту часть своей жизни.

– В смысле?! Я все время говорю о «Ковчеге». Не понимаю, почему это стало для нее сюрпризом.

– Фереште, справедливости ради, для меня это тоже стало сюрпризом.

– Почему?

– Наверное… Полагаю, я даже не подозревал, что ты настолько увлечена этой группой. И когда ты ни с того ни с сего стала кричать на мать…

– Она тоже на меня кричала!

– Знаю, знаю. Но я в жизни не видел тебя такой злой, девочка моя. Ты же у нас обычно тихоня. Вот мы все и удивились, мягко говоря.

Теперь мы с папой молчим. Что-то подсказывает мне, что я недооценила вчерашнюю ссору с мамой. Вообще я хорошо лажу с родителями. Конечно, я не рассказываю им всё-всё-всё, но делюсь многим, и мы любим вместе посмеяться. Но то, как мы с мамой вчера друг на друга кричали… Теперь я понимаю, почему их шокировало мое поведение.

– Ну… Мне жаль, что так получилось. Простите, – бормочу я. – Но эта группа для меня и в самом деле очень важна.

– Знаю, – повторяет папа. – Но мы беспокоимся, что, быть может, она слишком важна.

– О чем ты? Я не понимаю.

– Ну… Что для тебя она важнее учебы.

– Пап, я же говорила, что церемония прощания со школой – пустая трата времени…

– Я не об этом. Ты уже не маленькая девочка. Скоро ты будешь учиться в университете, потом найдешь работу, начнешь новую жизнь. Мы просто хотим быть уверены, что ты помнишь об этом. Иногда создается впечатление, что у тебя на уме только эта группа. Ты все время о ней говоришь.

– Вот и не все время! – возражаю я, хотя в глубине души знаю, что папа прав. Все разговоры с родителями так или иначе сводятся к «Ковчегу». Они терпеливо слушают меня, но вряд ли понимают, почему я так горю этим.

– Мы просто переживаем за тебя, Фереште.

Я смеюсь, не зная, что ответить.

– Пап, я всего лишь иду на концерт.

В коридоре появляется Джульетта с чашкой чая в руках. Она успела причесаться и убрать волосы в свободную французскую косу. Видимо, у меня на лице написано, что разговор зашел куда-то не туда. «Все в порядке?» – спрашивает она одними губами.

Я киваю.

– Фереште, ты куда пропала?

– Я здесь, пап.

– Ты, главное, береги себя. Мы волнуемся.

– Знаю. Но я у вас вроде не совсем глупая. Постараюсь ни во что не влипнуть.

– Ты очень умная. Может, даже умнее нас.

Я слабо улыбаюсь.

– Не, вы в этом доме точно самые умные, – говорю я, напоследок еще раз заверяю отца, что все со мной будет в порядке, и вешаю трубку.

– Что случилось? – спрашивает Джульетта, присаживаясь на батарею.

– Папа звонил. Мама до сих пор злится.

– Ох, – сочувственно морщится Джульетта.

– Да не парься, – успокаивающе смеюсь я. – Это же родители. Мама остынет и поймет, что была неправа.

Джульетта хмыкает и отводит взгляд. О том, что такое ссоры с родителями, она знает не понаслышке. Отец и мать Джульетты – известные юристы, мастера своего дела. Старшие дети пошли по их стопам. А Джульетта хочет учиться на театрального художника.

– Да уж, – говорит она, и на лице ее возникает странное выражение, словно ей неловко обсуждать со мной подобные вопросы. Может, так оно и есть. Если подумать, в наших разговорах мы почти не касались родных.

Мак не находит лучшего времени, чтобы с громким топотом спуститься по лестнице, на ходу застегивая ремень. Завидев Джульетту, он принимается судорожно приглаживать волосы.

– О чем болтаете? – спрашивает он. Любопытный какой.

– Разумеется, тебя обсуждаем, – отвечает Джульетта с проказливой улыбкой, в которой я сразу узнаю свою подругу.

Они с Маком удаляются в сторону гостиной, а я стою и гипнотизирую взглядом телефон, пытаясь сообразить, что же отец хотел сказать о маме.

Мама не понимает меня. Не понимает, почему какая-то музыкальная группа так много для меня значит.

А еще они волнуются за мое будущее. Они не говорят об этом вслух, но я и сама прекрасно знаю, что способности у меня средние, особенно по сравнению со старшим братом. Он у нас воплощение успехов и амбиций. А я – так, разочарование.

Это для меня не новость. Я прекрасно знаю, что ничего выдающегося во мне нет.

Но думать об этом сейчас я не собираюсь.

Нет нужды.

Эта неделя будет не обо мне и не о моей серой жизни.

О ней я вообще не буду вспоминать.

Эта неделя принадлежит «Ковчегу».

Бо́льшую часть дня все мои мысли – только о Джоуэне. Я обсуждаю фотографию с Джульеттой и в интернете. Тамблер бурлит всевозможными теориями, мнениями и дискуссиями. Фандом разделился на два лагеря. Одни верят в реальность Джоуэна, другие – нет. Полагаю, тот факт, что Джимми с Роуэном спали в обнимку в одной кровати, нельзя считать железобетонным доказательством, но в моих глазах он к этому близок. Потому что я оптимистка. И верю в настоящую любовь.

Твиттер тоже не затыкается. Хештег #Джоуэн часами висит в топе. В моей ленте люди и кричат от восторга, и плачут, и все это капслоком. Джимми и Роуэн пока никак не прокомментировали новость, но ведь рано или поздно они это сделают?

Как бы я хотела спросить их напрямую.

Как бы я хотела сказать им, что всё будет хорошо – и что все за них рады.

– Думаешь, они расстроились? – спрашивает Джульетта.

Мы сидим на диване в гостиной, разложив на коленях ноутбуки. По телевизору крутят серию «Бруклина 9–9». Мак расположился на другом диване, уткнувшись в телефон.

– Наверное.

– Тогда мне стыдно, что я так счастлива.

– Ну, мы пока не знаем, что они думают, – говорю я и выдавливаю из себя смешок. Мы обе прекрасно понимаем, что это всего лишь жалкая попытка оправдать нашу радость.

Прочитав все комментарии и ветки дискуссий, я заворачиваюсь в одеяло, которое валяется в гостиной с прошлой ночи, и сажусь перечитывать любимый фанфик по Джоуэну. В нем Джимми и Роуэн знакомятся в начальной школе, а в конце им по двадцать семь лет, «Ковчег» уже в прошлом, у обоих сольная карьера. Они снова и снова влюбляются и расстаются – только чтобы опять найти дорогу друг к другу.

Я знаю, что это все выдумка. Во всяком случае в том, что касается деталей. Но мне нравится мечтать.

Надеяться.

И чувствовать себя счастливой.

В моей жизни случались плохие дни (вот так сюрприз, да?), но этот решил побить все рекорды, потеснив на пьедестале даже День, когда у меня случилась паническая атака на концерте для нуждающихся детей, День, когда я потерял сознание на встрече с журналистами, и День, когда я упал со сцены лондонского театра Палладиум.

Допускаю, что звучит это не так страшно, но поверьте на слово, вы бы не хотели оказаться на моем месте. По пути в Лондон я не могу выкинуть из головы слова Листера и все думаю, вдруг кто-нибудь правда залез к нам в квартиру и сфотографировал меня, пока я спал. Ведь в таком случае это может повториться. А если этот человек не ограничится фотографиями?.. Кроме безумных фанаток, готовых на все, чтобы подобраться к нам поближе, и журналистов, жадных до грязных секретов, есть еще трансфобы, которые открыто желают мне смерти. Таких, к сожалению, тоже немало.

Сесили не выпускает из рук телефон. Она решительно настроена выяснить, как это фото попало на крупнейший новостной портал, но пять звонков не принесли результата и только ее разозлили. Наконец она вешает трубку, раздраженно рычит и качает головой, глядя на нас с Роуэном.

Кажется, на этот раз ответов нет даже у нее.

А фанаты тем временем развлекаются вовсю. Они ни капли не расстроились из-за фотографии, наоборот, радуются как дети. В твиттере только и разговоров о том, что Джоуэн – не выдумка, а реальность. Мне невольно становится их жалко. Бедолаг так или иначе ждет горькое разочарование.

Например, когда Роуэн расскажет о том, что у него есть девушка.

Блисс Лэй.

Которую мы держим в тайне последние два года.

– Опять у тебя такое лицо, – говорит Роуэн на полпути из Гатвика в Лондон. Он сидит в машине напротив меня – совсем как когда мы ехали на церемонию, – и на мгновение мне кажется, что мы снова там. Но в следующую секунду я вспоминаю, что теперь от Калифорнии нас отделяет пять тысяч миль.

– Какое лицо?

– Как будто тебя мучает запор. Лицо человека с потными ладонями.

Я сосредоточенно тру лоб.

– Мне кажется, кто-нибудь вломится к нам в дом и убьет меня.

Роуэн вздыхает и хлопает меня по колену.

– Не думай об этом, Джим-Джем.

– Если хочешь, можем нанять круглосуточную охрану, – предлагает Листер. Он сидит рядом и прихлебывает кофе из «Старбакса».

При мысли о том, что у нас в квартире будут толпиться громилы в костюмах, мне становится еще хуже.

Сесили отрывается от телефона и бросает на меня сочувственный взгляд.

– Давай-ка ты лучше подумаешь о более важных вещах. Например, о том, что в четверг у вас последний концерт, а в пятницу вы подписываете новый контракт.

– А если мы наймем постоянных телохранителей, они будут за нас пылесосить? – не унимается Листер.

Роуэн медленно поворачивает голову в его сторону.

– Если ты вспомнишь, как хоть раз пылесосил у нас дома, я прямо сейчас дам тебе пятьсот фунтов.

Листер с готовностью открывает рот, а потом застывает – и закрывает его. Мы смеемся, и на какое-то время я перестаю думать о неминуемой гибели от рук жестоких убийц.

В том, что нам предстоит интервью с журналом «Роллинг Стоун», Сесили признается, только когда машина останавливается возле шикарного отеля и Листер спрашивает, какого хрена мы тут делаем.

Впрочем, мы не слишком удивлены – уже привыкли делать что скажут и идти куда велят.

– Это из-за Блисс, – вздыхает Сесили. – Я пообещала «Роллинг Стоун», что вы дадите им интервью, если они придержат материал о ней.

Я бросаю взгляд на Роуэна. Кажется, его сейчас стошнит.

Сесили отводит нас в конференц-зал и препоручает заботам стилистов, которые должны привести нас в божеский вид после церемонии, афтепати и долгого перелета. К счастью, среди них оказывается Алекс, мой любимый стилист. Он обращается со мной как с живым человеком, а не с постером, который выдирают из журнала, чтобы повесить на стену.

Закончив заниматься волосами, Алекс участливо хлопает меня по плечу.

– Выглядишь усталым, Джимми.

– Прости, – смущенно хмыкаю я.

– Ты высыпаешься?

– А что нужно сделать, чтобы выспаться?

– Ну, не знаю… Проспать шесть-восемь часов подряд?

Я в ответ только смеюсь.

На другом конце зала Роуэн изучает копию нового соглашения со звукозаписывающей компанией, которую ему только что вручила Сесили. Судя по хмурой складке между бровей, контракт ему не слишком нравится.

– Он отличается от прежнего, – говорит Сесили, протягивая Листеру очередной стакан воды. У того стадия остаточного опьянения сменилась тяжелым похмельем, и от воды ему, кажется, становится только хуже.

– Еще как отличается! – выразительно поднимает брови Роуэн. – По нему мы должны пахать в десять раз больше. Они хотят отправить нас в двухлетнее мировое турне. На два года! Почему ты раньше об этом молчала?

– Нам не обязательно обсуждать это сейчас, – отвечает Сесили, хватаясь за телефон, как за спасительную соломинку.

– До подписания осталось всего три дня, – напоминает Роуэн и тычет пальцем в какой-то пункт договора. – Посмотри, тут речь не только о концертах. Нам придется давать больше интервью, чаще появляться на публике и участвовать в совместных проектах с другими исполнителями. Мы долго не продержимся в таком ритме.

– Малыш, не думай об этом. Завтра все обсудим.

Листер вдруг склоняется над раковиной, лицо искажает судорога. Переждав рвотный позыв, он только сплевывает.

– Если проблюешься, я тебя тресну. Я не шучу, – предупреждает его Сесили.

– Можно мы поедем домой? – жалобно бормочет Листер.

– Нет, – резко отвечает она.

– Джимми, голову чуть влево, пожалуйста. Вот так, спасибо.

Вспышка камеры ослепляет. Кажется, я моргнул.

Наши стилисты – настоящие кудесники. Всего за час они превратили трех чумазых, невыспавшихся подростков в настоящих поп-идолов. У Роуэна исчезли мешки под глазами. Листер лучится здоровьем, будто не умирал от похмелья еще десять минут назад. Я себя едва узнаю в зеркале. На нас прекрасная дизайнерская одежда – из-за нее у меня всегда такое чувство, будто я попал в сказку.

Камера снова вспыхивает. Интересно, сколько сейчас времени? Я даже не уверен, утро на улице или уже день.

– Джимми, теперь посмотри в камеру. Вот так.

Хорошо, что всем нравится мой взгляд из разряда «а внутри я давно мертв».

– Так, Роуэн, теперь ты передвинься в центр.

Роуэн встает рядом со мной. После чтения контракта он как-то странно притих. Обычно он старается нас приободрить, отпускает саркастичные комментарии и всячески отвлекает, когда мы пытаемся состроить серьезные выражения лиц.

Но не сегодня. Кажется, сейчас мы все не в настроении.

– Роуэн, можешь приобнять Джимми и Листера для меня?

Роуэн послушно делает, что сказано. Фотограф щелкает затвором.

– Погодите секунду. – Женщина, которая руководит съемкой, командует фотографам остановиться. – Листер, ты в порядке? Может, сделаем перерыв?

Мы с Роуэном одновременно поворачиваемся к Листеру.

У него слезятся глаза, кожа мучнисто-белая.

– Да, мне просто нужно в туалет, – бормочет он и торопливо покидает комнату. Мы с Роуэном бежим за ним, как привязанные. Листер бросается к ближайшему туалету, где его немедленно выворачивает.

Мы молча заходим следом. Листер мычит, чтобы мы проваливали, но Роуэн лишь останавливается рядом и гладит его по спине, пока его снова рвет. Я не знаю, куда себя деть и что можно сделать, поэтому просто сажусь на батарею и жду.

Глаза невольно поднимаются к окну – довольно-таки большому. Мне кажется, мы смогли бы в него протиснуться. Конференц-зал на первом этаже. Ничто не мешает нам вылезти через окно и сбежать. Просто взять и уйти.

– Итак, парни.

Мы вернулись в конференц-зал, где лысеющий мужчина средних лет собирается брать у нас интервью. Мужчину зовут Дэйв, и вид у него недобрый. Он кладет диктофон на стол перед нами, чтобы не упустить ни слова из того, что мы скажем. Медленно кивает и начинает говорить так, будто мысленно уже пишет статью:

– «Ковчег» всегда был чем-то особенным. Сначала – оглушительный успех на ютьюбе. Потом – верхние строчки чартов. Ваша группа – яркий пример того, что современный шоу-бизнес жаждет разнообразия. – Поясняя свои слова, он показывает на Роуэна: – Потомок иммигрантов из Нигерии сейчас находится в зените славы. – Переводит взгляд на Листера: – Сын матери-одиночки из рабочей семьи становится миллионером, хотя ему нет еще и восемнадцати. И наконец, – смотрит на меня, – парень-трансгендер индийско-итальянского происхождения доказывает всему миру, что трансгендерность – лишь малая часть того, кто ты есть.

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза. Трансгендерность – довольно-таки большая часть моей жизни, спасибо, что заметили, но у нас вообще-то интервью о музыке, при чем тут она? Молодые интервьюеры обычно болтают о песнях и фанатах, но маститые, вроде Дэйва, из кожи вон лезут, чтобы присовокупить к нашим именам как можно больше прилагательных.

– Позади тур по Европе. «Мы начинали с низов, а теперь на вершине»[9], так? И как вам здесь? – спрашивает он.

Листер, неоднократно распрощавшийся с содержимым желудка, благодаря стилистам снова выглядит как бог и с жаром толкает давно заученную речь о том, Как Нам Повезло Достичь Таких Высот и Как Мы Любим Наших Фанатов.

Интервьюер слушает его, кивает, будто китайский болванчик, а потом говорит:

– Знаю, вы и сами в курсе, какие вы везунчики. Вы выиграли несколько престижнейших музыкальных премий – британских и европейских. Два ваших альбома стали золотыми. А билеты на концерты европейского тура разлетелись в первый же день.

Дэйв подается вперед и ставит локти на стол, отчего возникает ощущение, будто он – генеральный директор компании, а мы – напортачившие стажеры, которых держат только из милости.

– Но меня интересует настоящий «Ковчег». Я хочу услышать о ваших взлетах, – он машет рукой в потолок, чтобы лучше донести свою мысль, – и падениях, – демонстративно указывает на пол. – Хочу понять, что у вас в сердце и на уме. Хочу, чтобы вы рассказали, что на самом деле значит быть знаменитым бойз-бендом.

Мы молчим, но его это не обескураживает.

– Почему бы не начать с самого начала? – продолжает он. – Я, конечно, читал «Википедию», но мне интересно услышать эту историю от вас. Как вы познакомились?

Я жду, что кто-нибудь возьмет слово, но мысли Роуэна по-прежнему заняты новым контрактом, а Листер и вовсе выглядит так, будто не понял вопроса. Поэтому я одаряю Дэйва широкой улыбкой и рассказываю, как мы с Роуэном познакомились в начальной школе, а в тринадцать лет решили создать группу. Однако нам еще нужен был ударник, и мы уговорили Листера, хотя он не горел желанием тусоваться с двумя музыкальными задротами. К несчастью для него, больше никто из нашего окружения не знал, с какой стороны подходить к барабанной установке.

– Наверное, теперь вам кажется, что все это случилось в прошлой жизни, – вклинивается Дэйв. – Три школьника сколачивают музыкальную группу.

Я хмурюсь, не зная, как на это реагировать, но Дэйв поднимает ладони и говорит:

– Прости, я тебя перебил. Продолжай.

Тогда же, в тринадцать, мы начали загружать свои песни на ютьюб. Год и двести тысяч просмотров спустя на нас вышла Сесили Уиллс из «Сандер Менеджмент». Она повела нас прямиком к «Форт Рекордс» – вот, собственно, и все.

– Ах, сила интернета! – восклицает Дэйв, когда я замолкаю. Его слова звучат как-то зловеще, хотя, возможно, мне только кажется.

Мы еще немного беседуем о создании «Ковчега». Говорю один я, что слегка непривычно, но Листер продолжает беспокойно ерзать – кажется, ему по-прежнему нехорошо, – а Роуэн, погруженный в свои мысли, предпочитает отмалчиваться.

– А теперь, если позволите, я хотел бы поговорить о ваших фанатах. В особенности о тех, что в интернете.

Ну, приехали.

– У «Ковчега» в сети сформировалось крепкое фанатское сообщество. Возможно, одно из крупнейших в мире. Люди следят за каждым вашим движением, анализируют каждое слово и, возможно, в каком-то смысле вторгаются в ваше личное пространство.

Дэйв делает паузу, я киваю, и он продолжает:

– В частности, фанаты «Ковчега» известны своей любовью к различным безумным теориям и склонностью видеть тайный смысл там, где его нет. – Он откидывается на спинку стула. – Что вы думаете по этому поводу?

Мы молчим. Сесили неотрывно наблюдает за нами из другого конца зала.

– Полагаю, это непростой вопрос, – нимало не смутившись, продолжает он. – Давайте попробуем зайти с другой стороны. Я журналист. Пишу серьезные статьи и надеюсь, что они повлияют на людей – так же, как на них влияет ваша музыка. Надеюсь, что смогу изменить их мышление. Чему-то научить. Заставлю их что-то почувствовать. – Дэйв закидывает ногу на ногу. – Но в то же время я – не знаю, как лучше выразиться, – «обыватель». Я отправляю статью редактору, выключаю компьютер, выхожу из офиса – и все, никому до меня нет дела. – Он вскидывает руки и смеется. – Я как будто не существую! И в этом заключается огромная свобода. Но у вас троих такой свободы нет. Для вас это настоящая роскошь, которую вы нечасто можете себе позволить. Если вообще можете. – Дэйв снова замолкает, но только для того, чтобы после паузы добавить: – И я хочу знать, что вы чувствуете в связи с этим.

Роуэн выпрямляется на стуле.

– Мы любим наших фанатов, – выпаливает он, но звучит это как-то неискренне. – Все, что они делают, они делают из любви к нам. И это чувство взаимно.

Дэйв кивает, улыбаясь. Он видит Роуэна насквозь.

– А вам не кажется, что любовь – слишком сильное слово, чтобы употреблять его по отношению к людям, которых вы никогда не видели? К людям, которые жадно следят за каждым вашим шагом, судачат о вас за спиной и берут на себя смелость рассуждать о ваших личных качествах и отношениях, хотя они ни разу не общались с вами в реальной жизни?

Роуэн не отводит взгляда.

– Хорошо. Сойдемся на том, что мы бесконечно ценим наших фанатов. Без них мы бы ничего не добились. – Звучит так, будто он читает по бумажке.

Дэйв ждет, но Роуэн не спешит продолжать.

– И это все, что вы можете сказать о поклонниках вашего творчества? – спрашивает Дэйв.

Листер подается вперед и натужно смеется, стремясь развеять повисшее в комнате напряжение.

– Слушай, ты скажи прямо, какой ответ тебе нужен, чтобы мы не гадали.

Дэйв тоже смеется:

– Мне нужен честный ответ. За этим я сюда и пришел.

– Если тебе нужна драма на пустом месте, ты ошибся адресом, – ухмыляется Листер. – Мы почти закончили второе турне по Европе. Отвалите уже, дайте нам отдохнуть. Я задолбался в хлам.

– Вот это честный ответ. – Дэйв довольно тычет пальцем в Листера, потом переводит взгляд на нас с Роуэном. – Мне нравится этот парень.

Роуэн насмешливо фыркает и отворачивается.

– Джимми, а ты что думаешь о фанатах?

Перед мысленным взглядом тут же возникает злосчастная фотография. Не сдержавшись, я красочно воображаю безумную фанатку, которая стоит над моей постелью: вместо глаз у нее черные дыры, во рту поблескивают остро заточенные зубы.

– Я люблю наших фанатов, – механическим голосом отвечаю я.

– А тебя не раздражает то, как они лезут в вашу жизнь и хотят все о вас знать? Вспомнить хотя бы ту фотографию, которая всплыла сегодня в интернете. Вы наверняка ее видели. Что ты почувствовал, когда об этом узнал?

Язык не слушается. Губы кое-как выталкивают слова:

– Я… мне стало… не по себе. Потому что теперь… люди будут думать, что наши с Роуэном отно… наша дружба – нечто большее, чем просто дружба. Все выглядит так, будто мы лгали нашим фанатам. – Я чувствую, как ладони покрываются потом. – А мы им никогда не лжем.

– То есть вы не вините фанатов в том, что они делают неправильные выводы из подобных вещей?

– Зачем бы мы стали в чем-то их… винить?

– Потому что это действительно их вина, – говорит Дэйв таким тоном, будто объясняет нам прописные истины. – Вы это понимаете. Я это понимаю. Ваши фанатки вылавливают крупицы информации, подкрепляют ими свои дикие выдумки – про Джоуэн или что-нибудь в этом духе – и выкручивают их до такой степени, что уже сами не могут в них не верить. Но они верят в ложь, Джимми. И не просто верят, но надеются на нее и оберегают изо всех сил. Неужели это тебя не волнует?

Во рту пересыхает. Я снова бросаю взгляд на Сесили. Она смотрит на меня молча.

– Давайте проясним, что вы хотите услышать, – внезапно вмешивается Роуэн. – У нас с Джимми нет никаких отношений. Мы просто друзья – что бы там ни говорили сумасшедшие фанаты. Пусть себе фантазируют. Мы не можем им запретить. Главное, что мы им не врем. Этого достаточно.

– О, я-то прекрасно знаю, что не врете, – подхватывает Дэйв. Кажется, он только этого и ждал. – А ты не думаешь, что лучше было бы обнародовать всю правду?

В комнате повисает нехорошая тишина.

– В смысле правду о Блисс Лэй, твоей девушке, – уточняет Дэйв, хотя всем и так понятно, к чему он клонит.

– Я догадался, – рычит Роуэн.

– Вы, ребята, сплели вокруг себя паутину лжи и все крепче в ней увязаете. – Дэйв откидывается на спинку стула и сочувственно нам улыбается. – Я лишь волнуюсь, что, когда она порвется – а она рано или поздно порвется, – пострадают ваши фанатки. Сотни тысяч, скажем откровенно, крайне впечатлительных девочек-подростков. И я хочу знать, что вы об этом думаете.

– Мы не сделали ничего плохого, – упрямо твердит Роуэн. Голос его звучит спокойно, но я чувствую, что он еще никогда не был так напуган.

– Почему же, вы лгали. Лгали все это время. Замалчивали правду о Блисс и Джоуэне. – Дэйв улыбается и переводит взгляд на меня. – Даже Джимми долгое время лгал аудитории о том, кто он есть…

Дальше все происходит очень быстро. Листер резко вскакивает, хватает Дэйва за ворот и дергает вверх. Свободная рука сжимается в кулак. Сесили бежит к нам, крича, чтобы он остановился. Роуэн тоже поднимается, извергая ругательства: «Да как ты смеешь, мать твою?!» Я, в свою очередь, глубже забиваюсь в кресло в надежде, что оно сейчас меня поглотит и перенесет в другое измерение, где ничего этого не происходит.

А Дэйв тем временем довольно смеется и только повторяет:

– Вот это – честный ответ.

Слава богу, что именно этот день стал поворотным в истории джоуэновского фандома, иначе у меня вряд ли бы остались о нем хорошие воспоминания. А так я на седьмом небе от счастья – ведь как можно быть несчастной, зная, что Джимми и Роуэн любят друг друга?

На этот день у нас не было других планов, кроме встречи с фандомом в пабе «Везерспун» на Лестер-сквер. Мак болтался без дела и заговаривал с Джульеттой при каждой возможности. Не замолкал ни на минуту, пока мы пытались пересмотреть вчерашнюю церемонию награждения. И когда мы включили старые видео «Ковчега» на ютьюбе, тоже не затыкался.

Но нет, я не позволю ему испортить мне настроение. Какое мне дело до Макульетты, когда на повестке дня Джоуэн? Я только прошу Бога даровать мне побольше терпения – потому что всякий раз, стоит Маку открыть рот, я мечтаю затолкать туда мешок ваты.

Я не стала рассказывать маме, где именно пройдет встреча фандома. Узнай она, что мы собираемся в паб, криками дело бы не ограничилось. Но мне уже восемнадцать, и я вправе сама выбирать, куда и с кем идти. Через месяц я уеду в университет и начну жить собственной жизнью.

Мама все еще относится ко мне как к ребенку. Большинство взрослых видят в подростках запутавшихся детей, за которыми нужен глаз да глаз. А про себя думают, что они этакие столпы истинного знания и жизненного опыта, ведь только им ведомо, как правильно поступать.

Но лично я считаю, что в этом мире все слабо представляют, что происходит – и что с этим делать.

Джульетта вот уже двадцать минут пытается решить, что надеть на встречу. Я ее понимаю. К счастью, я все распланировала заранее и привезла с собой несколько нарядов – иначе тоже сейчас с воем металась бы по комнате, расшвыривая одежду и бросая грозные взгляды на шкаф.

– Так, это же будет не вечеринка? – спрашивает Джульетта.

– Нет, но мы пойдем в «Везерспун».

– «Везерспун» сложно назвать модным местом.

– Тоже верно.

– Но и платье там будет не в тему?

– Не-а. Думаю, подойдет что-нибудь простое, повседневное, но элегантное.

Сама я надела мамины черные джинсы и свободную кофту в полоску. Мне кажется, такой наряд вполне подходит для общения с крутыми людьми. А люди из ковчеговского фандома определенно относятся к числу тех, кого я хочу впечатлить.

– Мак тоже идет с нами? – как бы между делом спрашиваю я.

Джульетта на секунду отрывается от разорения гардероба: в одной руке у нее черно-белая юбка, в другой – шорты с высокой талией.

– Да, конечно. А что?

Я пожимаю плечами.

– Ну не знаю. Сдается мне, не такой уж он фанат «Ковчега».

Это правда. Вчера во время выступления мы с Джульеттой еле сдерживались, чтобы не визжать слишком громко – и не повторять каждую секунду: «Как же я их люблю!» А Мак просто сидел и смотрел. Молча.

Нет, я, конечно, не намекаю, будто он соврал об увлечении «Ковчегом» только для того, чтобы поближе познакомиться с Джульеттой, но если честно…

Если честно, именно так я и думаю.

– А еще он нудный, – продолжаю я.

Джульетта фыркает, словно я сказала что-то смешное. Потом понимает, что я не шучу.

– Эй, погоди! Ты о чем?

– Просто… Он же каждый разговор сводит к себе.

Теперь Джульетта хмурится. Кажется, ей не нравится, к чему я веду.

– Наверное, он нервничает. – Она встряхивает волосами, принимает эффектную позу и выразительно поднимает брови: – Сама подумай, кто бы не нервничал в обществе ослепительной Джульетты Шварц?

Она выпячивает грудь и вертится, словно на съемке для модного журнала, а я прыскаю со смеху.

– К тому же он… – продолжает Джульетта, когда я успокаиваюсь. – Ну, не знаю. Все-таки он не девочка-фанатка. Ему простительно быть не таким странным, как мы.

По мне, так он очень странный – правда, в том смысле, в каком бывают странными главные герои инди-фильмов. Думаю, Джульетта поэтому сочла его привлекательным. В нашем обществе к фанатам старых рок-групп относятся с бо́льшим пониманием, чем к фанаткам современных бойз-бендов.

Молчание затягивается, и я решаю сменить тему:

– Поверить не могу, что ты притащила с собой столько барахла! Выглядит так, будто ты планируешь задержаться у бабушки месяца на четыре.

Джульетта застывает и поворачивается ко мне со странным выражением лица, словно собирается сказать что-то важное. Но вместо этого она только хихикает:

– Сама знаю!

Кажется, Мак единственный, кто ни капельки не волнуется по поводу сегодняшнего вечера. Хотя, наверное, привлекательному парню, который разбирается в хорошей музыке, проще найти общий язык с незнакомцами. Так с чего ему нервничать?

Мы прибываем на Лестер-сквер где-то в половине восьмого – то есть через полчаса после начала мероприятия – и сразу вычисляем фанатов «Ковчега». Человек пятьдесят нашего возраста толпятся на другом конце площади. Они сидят или стоят, собравшись кучками, болтают, смеются и делают селфи.

Я в жизни ни в чем подобном не участвовала. Когда мои одноклассницы, вооруженные поддельными удостоверениями личности и бутылками шнапса, в пятнадцать лет начали тусить по клубам, я держалась в стороне. Я не пью. И даже если бы захотела пойти в клуб, вряд ли решилась бы на это в трезвом состоянии. Я еще никогда не напивалась, но, судя по моим наблюдениям, именно алкоголь наделяет тебя безумием, необходимым для того, чтобы спуститься в темную, душную пещеру и прыгать там в толпе под невнятное творение очередного диджея.

Не подумайте, что я синий чулок, у которого нет друзей. Просто в большинстве своем они похожи на меня – то есть ничем таким не интересуются. К сожалению, «Ковчегом» они тоже не интересуются, поэтому общих тем для разговора у нас немного.

– Срань господня, ты же Ангел? @jimmysangels из твиттера?

Я оборачиваюсь – очень странно слышать, как тебя окликают посреди улицы по нику, – и с первого взгляда узнаю эту девушку. Она чуть ниже, чем я ожидала, но выкрашенные в зеленый кудрявые волосы и очки в толстой оправе – в точности как на фото. В сети ее ник @superowan, а представляется она как Попс. Рядом стоит еще одна моя интернет-знакомая – Ти-Джей, @tinyteej: коротко стриженные волосы, футболка-поло, держит телефон в руке так, будто это карта сокровищ. Ти-Джей и Попс – далеко не последние имена в фандоме: если я правильно помню, у них больше десяти тысяч подписчиков. Совсем как у меня.

Я театрально простираю к ним руки:

– Девчонки! Вы только посмотрите, наконец-то встретились в реале!

Когда фанаты собираются вместе, они редко говорят о чем-то, кроме предмета обожания. В нашем случае это, разумеется, «Ковчег».

Я увлеклась их музыкой еще в средней школе, но не смогла найти ни одного единомышленника – хотя видит Бог, я старалась. Я рассказывала о «Ковчеге» всем, кто подворачивался под руку и не успевал вовремя смыться, полагая, что кто-нибудь – хоть кто-нибудь! – в конце концов поймет, почему они так для меня важны.

Но тщетно.

А здесь – здесь все иначе. Я постоянно проверяю твиттер и вижу кучу сообщений с тегом #КовчегЛондонВстреча. Ники превращаются в живых людей. Лучшие друзья впервые встречаются в реале. Я заговариваю с какой-то девушкой о видео с вопросами и ответами, которое Джимми и Роуэн сняли три года назад. Мы обсуждаем наши любимые моменты: как Роуэн легонько пихнул Джимми в плечо, как они спонтанно перепели старую песню, как смеялись вместе. Лицо девушки сияет, она понимает меня с полуслова. Это просто волшебно.

К восьми часам почти все перебираются в «Везерспун», и я замечательно провожу время – в отличие от Мака и Джульетты.

Джульетта почти ни с кем не разговаривает. Может, она бы и рада, но Мак не отходит от нее ни на шаг – и не замолкает ни на секунду, так что у других попросту нет шансов. Я снова и снова пытаюсь вовлечь ее в беседу, но Мак упорно уводит ее в сторону. Хотя, кажется, она ничего не имеет против того, чтобы болтать с ним целый вечер.

Вскоре они отсаживаются за отдельный столик. Джульетта что-то показывает Маку на телефоне. Я бессильно злюсь, что он не оставляет Джульетту в покое и не дает ей повеселиться. И на Джульетту тоже злюсь: неужели он ее не бесит своей навязчивостью?

Не думала, что смогу еще сильнее невзлюбить этого парня, но, похоже, мне удалось.

Эта неделя должна была стать нашей – неделей, когда из лучших интернет-подруг мы превратимся в лучших подруг в реале.

Конечно, раньше у меня были друзья – люди, с которыми я сидела за одной партой, болтала на переменах, зависала после уроков. Но лучшей подруги у меня не было никогда. Не было человека, с которым я делилась бы абсолютно всем, который разделял бы мои интересы. Не закатывал бы глаза, когда я, захлебываясь от восторга, начинаю вещать о том, что меня волнует, – и не впадал бы в летаргический сон посреди слишком длинного анекдота в моем исполнении. Человека, которому я бы нравилась за себя саму – а не потому, что у меня хорошо подвешен язык и я отлично заполняю неловкие паузы в разговоре.

Такого человека не было в моей жизни, пока я не познакомилась с Джульеттой.

– Это твои друзья или ты в кого-то из них втрескалась? – Чей-то вопрос нахально врывается в мои мысли. Обернувшись, я обнаруживаю позади себя девушку. На лице ее широкая улыбка, в руке – стакан с газировкой.

– Друзья, однозначно друзья, – выпаливаю я, внезапно представляя, каково это – быть влюбленной в Джульетту или в Мака. Смех, да и только.

Девушка сдавленно хмыкает и прихлебывает из стакана. Не похоже, что она пришла на встречу фандома. На ней обычные джинсы и футболка с группой All Time Low на пару размеров больше нужного. А еще она выглядит старше. Даже не так – более зрелой. Ни за что не поверю, что она ночи напролет смотрит видео с «Ковчегом» и читает фанфики.

– Ты тоже пришла на встречу фандома? – с искренним любопытством спрашиваю я.

Девушка облокачивается на барную стойку.

– В каком-то смысле. Я пришла с подругой. Вот она – фанатка до мозга костей. А я так… – Она ухмыляется. – Если честно, я хотела посмотреть, на что это похоже. Никогда не была на подобных встречах.

– Если тебе от этого станет легче, я тоже! – признаюсь я. – Но я большая фанатка «Ковчега». Вдруг ты еще не догадалась. – Я показываю ей телефон, где на заставке стоит Джимми.

Девушка пожимает плечами.

– Так сразу и не скажешь. Кто угодно может быть фанатом «Ковчега» – не только те, кто с ног до головы одет в их мерч.

– И то правда…

Бармен наконец-то замечает меня, и я прошу налить еще J2O.

– О, мы с тобой товарищи по J2O, – немедленно замечает девушка. – Ты тоже не пьешь?

– Нет, подруга. Я мусульманка. Некоторые мусульмане пьют, но я нет.

– Круто! Мне бы не помешала такая отговорка. А я просто думаю, что алкоголь на вкус как моча, – кривится она.

– Что, правда?

– Ну, врать не буду, мочу я не пробовала.

Бармен приносит мне стакан газировки и, кажется, слышит ее последние слова. Он хмурится, и, когда поворачивается к нам спиной, мы сдавленно хихикаем.

– Надо запомнить: дегустация мочи – не лучшая тема для обсуждения с незнакомцами.

– Поздно. Дело сделано, – говорю я.

– М-да, умею я производить первое впечатление.

– Зато я такое точно не забуду!

Девушка широко улыбается и спрашивает:

– Как тебя зовут?

Я отвечаю не сразу – мозг судорожно пытается сообразить, как себя представить: как Фереште или Ангел? Эта девушка не фанатка, но мы сейчас на встрече фандома, где интернет-общение переходит в реальную жизнь…

– Ангел, – наконец определяюсь я.

– Ангел! – восклицает девушка. – Потрясающее имя! А я Блисс.

Блисс – лучшая, с кем мне доводится общаться в этот вечер.

Я редко встречаю людей, которые не уступают мне в разговорчивости, но Блисс определенно одна из них. Хотя она утверждает, что не фанатеет от «Ковчега», это не мешает ей курсировать со мной по пабу и активно болтать. Я знакомлю ее с Попс, Ти-Джей и другими фанатами. Знакомлю с Джульеттой, когда та наконец отрывается от Мака и подходит к бару. Правда, Джульетта при этом слегка теряется, а вот Блисс тут же обращает внимание на чехол ее телефона, украшенный сухоцветами, и рассказывает, как раньше думала, что через несколько недель после увядания они распадаются в пыль, – а если нет, то почему все сады еще не завалены мертвыми цветами? Куда они деваются? Я в ответ только недоуменно пожимаю плечами, а во взгляде Джульетты отчетливо читается: «Ангел, что здесь происходит?!»

Блисс не спешит знакомить меня с подругой, которая привела ее на встречу фандома, и я начинаю гадать, не выдумала ли она ее. Но даже если и так, какая разница? На часах уже десять, и остаток вечера я намерена провести с Блисс. Она не похожа на других фанаток. Охотно болтает о чем угодно, но, когда мы заговариваем о «Ковчеге», молчит и слушает, не перебивая. А потом просто шепчет на ухо какую-нибудь шутку – и я ощущаю себя так, будто знаю ее много лет.

– Я хочу работать в благотворительной организации, – говорит Блисс, едва ли не улегшись на стол. – Спасать мир.

– Какую его часть? – уточняю я.

– В смысле, какое место?

– Нет, чем именно ты хочешь заниматься? Мир большой, и дерьма в нем много.

– А! – Блисс подпирает щеку кулаком. – Я думаю пойти в Гринпис. Чтобы помочь им остановить изменение климата до того, как люди уничтожат Землю.

– Вау. Думаешь, у них получится?

– Вряд ли. Но попробовать стоит. – Блисс внимательно смотрит на меня. – А ты чем займешься?

– В смысле, кем буду работать?

– Ну да. И вообще по жизни.

Мне требуется время, чтобы вспомнить, какие у меня планы на будущее. Мы только что обсуждали четверговый концерт «Ковчега». Все, что случится потом, – покрытая мраком неизбежность под названием «После встречи с “Ковчегом”».

Есть ли в моей жизни хоть что-то, что волнует меня так же сильно, как «Ковчег»?..

– Психология, – соображаю я наконец. – В октябре я иду в университет.

– Супер, – говорит Блисс. – Я буду спасать природу, а ты людей – и, возможно, вместе мы удержим этот мир от падения в пропасть. Психолог и воин Гринписа на страже человечества!

– Вот бы «Нетфликс» снял такой сериал.

Блисс рассказывает, что она бисексуальна. И произносит это с такой уверенностью, что во мне вдруг просыпается зависть. Хотя в фандоме «Ковчега», наверное, хватает бисексуалов – которые точно знают, кто они, и открыто пишут об этом в своих блогах и в био в твиттере. Лично я так и не придумала, что о себе написать, поэтому вставила в профиль отрывок из песни «Ковчега».

Я узнаю, что фамилия Блисс – Лэй. Ее папа – китаец, а мама – белая. Родители воспитывали ее в христианской традиции, но она так и не поверила в Бога. Блисс расспрашивает меня об исламе, потому что регулярно прогуливала уроки религии в школе. Обычно я бешусь, когда люди воспринимают меня как неиссякаемый источник знаний об исламе – далеко не все мусульмане одинаково относятся к вопросам веры. Но на Блисс я просто не могу злиться.

– Как по мне, не слишком отличается от христианства, – подытоживает она, когда я замолкаю. – Лучший друг моего парня – верующий христианин.

– Да, ислам и христианство во многом похожи.

– Хотела бы я верить в Бога и во все такое, – вздыхает Блисс.

– Почему? – удивляюсь я.

– Согласись, неплохо, когда есть за что уцепиться, если в твоей жизни все идет прахом.

Я задумчиво киваю. В чем-то она права.

– А что ты делаешь, когда все идет прахом?

– Не знаю. – Блисс пожимает плечами. – Плачу, наверное.

– От этого вера не спасает, – криво улыбаюсь я. – Все равно приходится иногда плакать.

– Если подумать, – Блисс обводит взглядом собравшихся в пабе, – в фандоме тоже есть что-то от религии.

Мне эта мысль никогда не приходила в голову. И тем не менее я со смехом киваю.

– Да уж. Тогда нам следует хорошенько помолиться, чтобы Джимми и Роуэн благословили нас еще одним объятием на сцене.

Блисс тоже смеется, но на мгновение в ее глазах проскальзывает что-то, отчего у меня возникает ощущение, будто ей жаль меня и остальных фанаток.

– Вам в самом деле нравится думать, что они вместе?

Я пожимаю плечами.

– Благодаря им я верю, что настоящая любовь существует.

Что в этом мире вообще существует что-то хорошее. Что он не обратится в пыль в следующий миг. Что для меня есть смысл держаться за жизнь.

– А если бы не они, ты бы в это не верила?

Я пытаюсь представить, кто еще мог бы заставить меня поверить в любовь, но ничего не приходит в голову. Перед мысленным взором возникают родители, которые вечно ругаются. Школьная подруга, которую парень бросил после первого секса. Парочка, молча сидящая за столиком в ресторане.

– Боюсь, что нет, – наконец отвечаю я.

Когда я возвращаюсь из туалета, Блисс сидит с телефоном чуть поодаль от толпы. От ясного, уверенного выражения лица не осталось и следа – теперь она выглядит так, будто с кем-то ссорится.

Я подхожу ближе, и до меня доносятся слова:

– Вообще-то это не твое дело, где я и чем занимаюсь.

Блисс отключается и бросает телефон на стол. Я краем глаза замечаю на экране имя звонившего – Роуэн.

Забавно.

– Все в порядке? – спрашиваю я, присаживаясь рядом.

Блисс вскидывает голову, удивленно смотрит на меня и молниеносно растягивает губы в улыбке, будто ничего не случилось.

– Да, все отлично, как же иначе? – отвечает она. – Мама звонила. Не любит, когда я гуляю допоздна.

– Ага, – киваю я, хотя сильно сомневаюсь, что ее маму зовут Роуэн.

– Ладно, мне пора. – Блисс прячет телефон в карман и снова улыбается. – Приятно было познакомиться!

В следующий миг она уже выскальзывает из паба – я даже сказать ничего не успеваю. У меня такое чувство, будто я весь вечер общалась с призраком.

Поболтав еще с парой интернет-знакомых и выпив газировки, я решаю, что пришло время воссоединиться с Макульеттой. Но Джульетты нигде нет, в отличие от Мака, который сидит на их прежнем месте – один, в компании пинты пива. Вид у него как у покинутого любовника, пришедшего в паб, чтобы утопить печаль в вине и написать пару-тройку сонетов о разбитом сердце.

– С кем ты зависала весь вечер? – спрашивает Мак, когда я опускаюсь рядом и ставлю на стол стакан с J2O. Присмотревшись повнимательнее, я делаю вывод, что эта пинта у Мака не первая, скорее, третья. Кажется, ему очень одиноко здесь – даже Джульетта его покинула. Неожиданно мне становится его жалко.

– Не знаю. Какая-то девчонка, мы только познакомились.

– Только познакомились? А выглядело так, будто вы лучшие друзья.

– Ну, мы легко нашли общий язык, – пожимаю я плечами.

За столом повисает неловкое молчание.

– А я и не знал, что ты в фандоме знаменитость, – говорит Мак с самой фальшивой улыбкой, которую я только видела.

– Знаменитость – это громко сказано, – смеюсь я.

– Громко сказано? – Мак удивленно поднимает бровь. – Ты шутишь? Да здесь все тебя знают. Люди подходят, чтобы сделать с тобой селфи.

– Это просто интернет, – отмахиваюсь я.

– Просто интернет, – хмыкает Мак. – Иногда мне кажется, что интернет куда более реален, чем настоящая жизнь.

Я вдруг понимаю, что за то время, пока я ходила по залу с Блисс, настроение у Мака успело катастрофически испортиться.

Какая досада.

– А где Джульетта? – спохватываюсь я. – Вы вроде вместе сидели.

При упоминании Джульетты Мак немного приободряется.

– А, она просто в туалет отошла.

– Ясно.

Мы снова замолкаем. Я смотрю на Мака поверх газировки, пытаясь понять, что же он за человек.

– Знаешь, такие, как ты, обычно редко фанатеют по «Ковчегу», – закидываю удочку я.

– Да? – Он не отводит взгляда.

– Да. – Я прищуриваюсь. – Как ты увлекся «Ковчегом»?

– Хм, даже не знаю. Наткнулся на ютьюбе на их видео? – Мак постукивает пальцем по почти опустевшему бокалу. – Сейчас уже и не вспомню.

– Если честно, мне кажется, «Ковчег» не в твоем стиле. – Теперь я иду напролом.

– Я люблю разную музыку.

– Точно, – поддакиваю я. – Но фандомные дела тебя мало интересуют?

– Ну… наверное. Хотя музыка их мне нравится. – Он махом допивает пиво.

– Тебе тоже не терпится попасть на концерт?

Мак кивает, но в этом жесте нет и сотой доли энтузиазма, положенной истинному поклоннику.

– Ага, конечно.

Я ставлю локоть на стол и подпираю кулаком подбородок.

– А какие песни ты хотел бы услышать больше всего?

– Это что, допрос? – смеется Мак, хотя по глазам я вижу, что ему совсем не весело.

– Просто дружеская беседа! – улыбаюсь я. – Мы с тобой сегодня толком и не общались.

– Ну ладно, – шумно выдыхает Мак. – «Жанну д’Арк», разумеется. И мои любимые – «Магию 18» и «Единственное место».

– Хм-м.

«Магия 18» и «Единственное место» – главные хиты «Ковчега». Почти все слышали их по радио. Интересно, почему Мак назвал именно эти песни?

– А я надеюсь, что они исполнят «Второго человека», ну знаешь, с мини-альбома «Убей». И вообще хоть что-нибудь с того альбома. Я понимаю, что он вышел три года назад, но надежда умирает последней.

Мак смотрит на меня стеклянными глазами и тупо кивает. Никакой внятной реакции. Он понятия не имеет, о чем я говорю.

В этот момент я окончательно убеждаюсь, что ему и дела нет до «Ковчега» и их музыки.

Он всю дорогу притворялся только для того, чтобы заарканить Джульетту.

Я улыбаюсь:

– Она так сильно тебе нравится?

Мак выпрямляется резко, как зомби, восставший из могилы, и трезвеет на глазах.

– Что?! – ошарашенно спрашивает он.

– Да ладно тебе, хватит. – Я отодвигаю стакан и внимательно смотрю на Мака.

– Что? – снова моргает Мак.

– Не что, а кто. Джульетта.

– Что – Джульетта?

– Не нужно врать о своих увлечениях только для того, чтобы произвести впечатление на девушку. В конце концов она все равно узнает правду. Оно того не стоит.

– Что?

– И мне врать тоже не надо! – Я наклоняюсь вперед. – Я Ангел. Мне можно доверять. Не заставляй себя слушать «Ковчег», если не нравится. Никто тебя не осудит. Я уж точно. Зато буду очень признательна, если ты наконец начнешь говорить правду.

Мак молчит. Молчит долго. А потом решается:

– Только Джульетте не рассказывай, хорошо?

К одиннадцати все, кроме меня, уже порядком набрались.

Не буду утверждать, что это становится большой неожиданностью. В конце концов, нам всем от пятнадцати до двадцати девяти, и мы собрались в пабе. Странно было бы, останься мы трезвыми.

Однако пора отсюда выбираться.

Я отрываюсь от очередной группы фанаток с искренним «Я только в туалет и сразу обратно» и отправляюсь на поиски Мака и Джульетты. Подозреваю, они будут рады уйти. С тех пор как я вынудила Мака признаться, что он не фанат «Ковчега», настроение у него окончательно испортилось. Я, конечно, не торчала у него над душой, но периодически поглядывала в ту сторону: он сидел, набычившись, и цедил пиво. Джульетту я тоже почти не видела – только замечала, как ее рыжие волосы мелькают то тут, то там.

Я протискиваюсь сквозь толпы девушек и парней, которые готовятся продолжить веселье за пределами паба, и огибаю подвыпивших джентльменов, старательно заливающих пивом свои проблемы. Затем, обойдя первый этаж, поднимаюсь на второй – но Мака и Джульетты нет и там.

Тогда я возвращаюсь к дверям паба и достаю телефон. Охранник подозрительно косится, но мне все равно. Джульетта не отвечает.

Приходится оставить голосовое сообщение: «Привет, это Ангел. Хотела узнать, куда вы подевались. Может, двинемся домой? Перезвони мне, пожалуйста».

Спустя две минуты мне так никто и не перезванивает. Зато я получаю сообщение в фейсбуке.

Я читаю сообщение, и желудок сворачивается в тугой комок.

Они ушли без меня.

Джульетта ушла с Маком. Без меня.

Что ж, ладно.

Наверное, я сама виновата. Отвлеклась на других фанаток, а с Джульеттой за весь вечер и парой слов не перекинулась.

Ангел Рахими

Никаких проблем! Я все равно не пью, так что лучше вернусь к тебе:) Повеселитесь там!

Я убираю телефон, думая, что надо бы попрощаться с теми, кого наконец встретила в реале, – с Попс, Ти-Джей и остальными, – но эта мысль вдруг не кажется мне удачной. Они напились, а я устала. И просто хочу домой.

Сидя в вагоне метро, я перечитываю сообщение Джульетты. Мое она так и не прочитала. Я-то думала, она уже начала подозревать, что Мак ей лжет. Думала, она захочет провести время со мной.

Наверное, не стоило весь вечер торчать с Блисс. А может, дело в том, что я разочаровываю людей в реальной жизни.

Когда поезд отходит от станции «Лестер-сквер» и связь с интернетом пропадает, я достаю наушники, включаю «Ковчег» и пытаюсь разогнать рой навязчивых мыслей. Я хорошо провела время. Общалась с чудесными людьми. Я хорошо провела время… Сложно настроиться на позитивный лад, когда едешь одна в лондонском метро в половине одиннадцатого во вторник.

Почему мне так грустно? Неужели проблема – во всех этих разговорах о будущем и карьере? С чего бы мне расстраиваться из-за такой ерунды? Я просто не люблю об этом думать. И что? Кому какое дело. Вот мне – точно никакого. Хотя чувство, что все, кроме меня, уже определились, так и грызет изнутри. Но это ведь глупо. Я тоже определилась. Пойду в университет. Буду учиться. Просто настроение у меня не очень. Но это можно исправить. Для начала – выключить грустную песню. Вот, следующая композиция – совсем другое дело. От нее мне всегда становится легче. Мои мальчики, как обычно, приходят на выручку. Когда я увижу их в четверг, все изменится к лучшему.

Похлопывание по руке возвращает меня в реальный мир.

Я вскидываю голову, попутно вынимая наушники. Кому понадобилось разговаривать со мной ночью в лондонском метро?

Старушка, сидящая рядом, смотрит на меня с искренним участием.

– Что бы там ни было, – говорит она, – на все воля Божья. А Он знает, что делает.

– Простите, – улыбаюсь я. – У меня такой грустный вид?

– Как будто наступил конец света, милая.

Мне бы тоже хотелось верить, что на все воля Божья и у Него есть план. Но в мире слишком много дерьма, так что либо план у Бога не очень, либо не для каждого он есть. И некоторые люди стараются как могут, но все равно сбиваются с пути.

– Все не настолько серьезно, – отвечаю я.

– Серьезно – понятие относительное, – качает головой моя собеседница. – Это уж Богу решать, что серьезно, а что нет.

Она указывает пальцем вверх, и я невольно поднимаю глаза к потолку – только чтобы уткнуться взглядом в мигающие лампы вагона метро.

Лампочка в ванной по-прежнему мигает – пора менять. Могло быть и хуже. Я мысленно готовился к тому, что, пока нас не было, квартиру разграбили и вынесли все подчистую – или она выгорела дотла, и мы вернемся на пепелище. Беспокоиться я начал еще до отъезда, а потому приобрел очень дорогой и очень большой огнеупорный сейф. Едва переступив порог квартиры, я кидаюсь к нему. Все на месте. Мои дневники, гитара, рабочий ноутбук, плюшевый мишка, оставшийся еще с детства, и нож, который дедушка подарил мне на шестнадцатилетие.

За него-то я первым делом и хватаюсь.

Это наша фамильная реликвия. Прадедушка вручил его дедушке, а тот – мне. Он не стал говорить, что это реликвия, которую передают по наследству мужчинам нашей семьи, но я уверен, что так оно и есть. Звучит довольно сексистски, но для меня это правда много значит.

– Чтобы ты помнил, кто ты и откуда, – сказал дедушка с улыбкой.

В качестве оружия нож бесполезен: по лезвию можно пальцем провести, и даже царапины не останется. Но когда он при мне, я чувствую себя в безопасности. Словно ношу с собой частичку дома, куда бы ни пошел.

Роуэн считает, что это глупо. Будь его воля, нож покрывался бы пылью в ящике стола. Вот и сейчас, стоит мне выйти с ним из комнаты, Роуэн раздраженно закатывает глаза.

Я обхожу квартиру, чуть ли не принюхиваясь к углам, чтобы удостовериться: в наше отсутствие тут никого не было. Трехэтажные апартаменты в Лондоне мы купили, как только нам всем исполнилось восемнадцать. Пять спален, три ванные комнаты, огромная, совмещенная с кухней гостиная с панорамными окнами, тренажерный зал, которым пользуется только Роуэн, кинозал, которым пользуюсь только я, и кабинет, которым не пользуется никто, – всё в нашем распоряжении. Беглый осмотр показывает, что чужаков в квартире не было. На полу кинозала все так же свалены кучей блюрэй-диски. В плеере – «Одержимость» Шазелла.

В голове не укладывается, как несколько месяцев назад кто-то смог пробраться в дом и сфотографировать нас спящими. У нас же сигнализация есть, двери и окна на замке. Кстати, надо бы поставить камеры видеонаблюдения.

Я мотаю головой, пытаясь вытрясти из нее тревожные мысли, и иду в душ. Счищаю с волос лак, оставшийся с ночного выступления. Смываю самолетный пот и остатки тонального крема, которым меня щедро намазали стилисты. Чищу зубы и уши и тру глаза, надеясь прогнать сонливость. Вкалываю в бедро еженедельную дозу тестостерона и заклеиваю пластырем с Деннисом-мучителем[10] – это подарок от дедушки. Потом заворачиваюсь в пушистое полотенце и несколько минут просто сижу на бортике ванной. Лампочка мигает, отчего комната то и дело погружается в темноту.

Когда я выхожу из ванной, на часах только половина седьмого. Поначалу я радуюсь, что впереди целый свободный вечер. Можно делать что хочешь – например, поспать. Но потом Листер говорит:

– Я тут подумал, может, позовем кого-нибудь в гости?

Я уже переоделся в пижаму и завариваю чай. Роуэн как полчаса назад упал на диван, так с тех пор и не шевелится. Листер, гостеприимный наш, разделся до трусов и валяется на полу, хрустя чипсами.

– Пошел на хрен, – устало бурчу я. – Не надо никого приглашать.

– Блисс все равно придет.

– Это другое дело. Блисс – девушка Роуэна.

– Ну всего пару человек, – канючит Листер.

Я иду с чашкой чая к дивану.

– Я думал, ты хочешь отдохнуть.

Листер переворачивается на живот.

– Это и есть отдых.

– Тебе просто нужен повод, чтобы надраться.

Листер моргает, но не пытается отрицать очевидное.

– И это тоже.

До того как мы прославились, Листер не проявлял особого интереса к разгульному образу жизни – разве что в школе примерным поведением не отличался. Но стоило нашим гонорарам вырасти, богатство ударило Листеру в голову. Он начал закатывать роскошные вечеринки, покупать дорогие машины и дизайнерские шмотки. Заводить знакомства направо, налево и по центру. И пить. Много-много пить.

– А тебе для этого обязательно нужна компания? Может, как-нибудь сам справишься?

– Джимми-и-и, – ноет Листер, подползая к моим ногам. – Ну чего ты такой сердитый?

– Давай ты будешь закатывать вечеринки, когда меня нет поблизости.

– Почему ты так не любишь вечеринки?

Потому что я тревожный невротик и довольно-таки асоциальный парень, у которого серьезные проблемы с доверием и нетерпимость к вторжению в личное пространство. А еще у меня был ужасный день.

– Не люблю, и все.

– Я найму охрану.

– Уж постарайся.

Листер несколько секунд смотрит на меня, потом поворачивается к Роуэну:

– Есть возражения?

– Да, – коротко отвечает Роуэн, но больше ничего не говорит.

– Отлично! Тогда я звоню ребятам.

Число людей, знающих о нашей квартире, является для меня постоянным источником стресса. Нет, к нам пока еще не стучат в дверь – и в этом преимущество проживания в дорогом квартале с хорошей системой безопасности, – но журналы светской хроники и крупные блоги в курсе, где мы живем. Многие фанаты тоже. И другие знаменитости знают, в основном благодаря вечеринкам Листера.

Листер Бёрд знает всех. В буквальном смысле. Он знает певцов и музыкантов, знает рэперов и рокеров. Он на короткой ноге с продюсерами и моделями, актерами и аристократами. И главное, не сказать, чтобы он набивался к ним в друзья. Наоборот – все хотят дружить с Листером Бёрдом.

Со мной они бы тоже с радостью задружились, но кто же им даст.

«Ребят», как выразился Листер, к нам заваливается человек пятьдесят. Всего за два часа наша квартира из тихой гавани превращается в ночной клуб. Листер врубает колонки и ставит свой плейлист. В половине восьмого он только начал всех обзванивать, а в девять наш дом уже не узнать. Когда это случилось впервые, я на следующий день потребовал установить замок на двери своей спальни.

– Ты должен был сказать ему «нет», – бурчит Роуэн. Мы снова сидим на диване в гостиной, но теперь вокруг пьют и смеются еще человек тридцать.

– Я сказал.

Роуэн тяжело вздыхает.

– Можем просто посидеть у меня в комнате и поиграть в «Сплатун», если хочешь.

Я качаю головой:

– Люди удивятся, куда мы пропали.

– Ну и пусть удивляются. Кого это волнует?

К несчастью, меня.

– А когда придет Блисс? – спрашиваю я.

Роуэн откидывается на подушки.

– Думаю, уже скоро. – Голос у него такой, словно его это не слишком радует. – Я сказал ей не приходить, потому что у нас здесь толпа народу. Но ты же ее знаешь. «Ты уже меня пригласил, и если Листер притащил пятьдесят человек в вашу хренову квартиру, то я тоже на хрен могу прийти, когда мне на хрен вздумается!» – передразнивает он.

– Я скучаю по Блисс, – смеюсь я.

– Я тоже.

Я замечаю, что люди в гостиной косятся на нас чаще обычного. Куда чаще. По спине ползет неприятный холодок.

– Позвоню ей. – Роуэн достает телефон из кармана и встает. – Она полчаса назад сказала, что скоро будет.

Он отходит в сторону и набирает Блисс. Я не слышу, что говорит Роуэн, но на лице его проступает раздражение. Так часто бывает, когда он общается со своей девушкой.

– Гребаная срань! – вместо приветствия восклицает Блисс, когда мы открываем ей дверь час спустя. На Блисс футболка All Time Low на несколько размеров больше нужного и черные рваные джинсы. – Где Бёрд? Я ему задницу надеру.

Роуэн встретил Блисс на благотворительном мероприятии, когда нам было по шестнадцать. Блисс работала там волонтером, а мы выступали в качестве специальных гостей. Она не имела ни малейшего представления о том, кто мы такие, гоняла по студии, как бестолковых баранов, выиграла у нас в «камень-ножницы-бумагу» последнюю пачку чипсов и тайком танцевала на заднем плане во время саундчека.

Блисс Лэй заслуживает того, чтобы стать знаменитой.

Но ни она, ни Роуэн этого не хотят. И я их понимаю. Если люди узнают, что у Роуэна есть подружка, случится катастрофа. Фандом взорвется, пресса сойдет с ума, а Блисс в мгновение ока превратится в звезду мировой величины. Вот только ее мало интересует слава. Однажды мы втихаря провели ее на церемонию награждения, и она случайно разговорилась с Дэвидом Теннантом, даже не подозревая о том, кто это. Дэвид подумал, что она хочет сделать с ним селфи, а Блисс просто искала уборную.

– Погоди, дай угадаю. – Блисс вскидывает руку. – Уже блюет в туалете. Или трахается с кем-нибудь.

– Надеюсь, что ни то ни другое, – вздыхает Роуэн.

Блисс, позабыв о Листере, поворачивается ко мне и ласково гладит по щеке.

– Джимми, ты как? Я по тебе охренеть как соскучилась. Ты нормально питаешься?

Еще один занимательный факт о Блисс: родительские инстинкты у нее развиты даже сильнее, чем у Роуэна, хотя казалось бы, куда дальше?

– Со мной все хорошо. И я ем… иногда.

– Надеюсь, что-нибудь полезное. – Блисс хлопает в ладоши. – Так, кто найдет мне «Капри Сан»[11], тот молодец.

Какое-то время мы торчим на кухне, стараясь держаться вместе, чтобы ни у кого не возникло желания с нами заговорить. Правда, это не очень помогает: к нам все равно подходят люди. Я никого из них толком не знаю – с некоторыми вскользь пересекался на разных шоу и концертах, других и вовсе видел только по телевизору или на обложках журналов. Роуэн представляет Блисс как нашу ассистентку по рекламе – это ее обычное прикрытие. Пока все верят.

Поначалу Блисс с Роуэном были идеальной парой. Роуэна бесконечно радовало наплевательское отношение Блисс к славе – она воспринимала его как равного и никогда не смотрела снизу вверх. Блисс нравились острый ум Роуэна и его зрелость: иногда казалось, что он старик, застрявший в теле шестнадцатилетнего парня. Друг с другом они забывали о своих проблемах: Роуэн переставал быть загруженным сверх меры музыкантом из бойз-бенда, а Блисс – студенткой, которая с трудом сводит концы с концами. Они просто наслаждались тем, что вместе.

Печально – и неудивительно, – но долго это не продлилось. На одной влюбленности далеко не уедешь.

И в последнее время становится только хуже. Уж не знаю, виной ли тому постоянные разъезды Роуэна, или они просто наскучили друг другу, но чем дальше, тем чаще их встречи заканчиваются ссорой.

Что, собственно, сейчас и происходит.

– Не понимаю, зачем тебя туда понесло. – Роуэн укоризненно качает головой. – А вдруг бы они поняли, кто ты?

Блисс рассказала, что сходила на встречу нашего фандома – из чистого любопытства. Что ж, это вполне в ее духе.

– И откуда, по-твоему, они бы узнали? – Блисс раздраженно закатывает глаза. – Расслабься, Роуэн. Я не дура. Мне просто стало интересно посмотреть, что это за люди. Некоторые из них довольно клевые, кстати. Например, я познакомилась с девушкой по имени…

– Они фанаты, – обрывает ее Роуэн. – Их не волнуешь ты, их вообще ничто не волнует, кроме «Ковчега». Ты хоть представляешь, что они могут с тобой сделать?

– Ты так говоришь, будто они серийные убийцы.

– Это недалеко от истины.

Роуэн с Блисс продолжают пререкаться, а я открываю очередную бутылку пива. Мне нравится Блисс, и я люблю Роуэна, но если честно – поскорее бы они уже расстались.

Я пытаюсь напиться, но без особого рвения – на часах уже десять, а я приканчиваю всего лишь третье пиво и ничего не чувствую.

Громкость музыки нарастает, люди начинают танцевать. Пол вибрирует, в переменчивом свете прожектора мелькает дорогая одежда, блестят белые улыбки и бокалы с шампанским. Над головой танцующих облаком тумана висит сигаретный дым. Я открываю окно и высовываюсь наружу за глотком свежего воздуха, позабыв о том, что на улице идет дождь. Пара секунд – и рубашка насквозь мокрая.

– Привет, Джимми, – окликают меня сзади. Обернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с Магнитом (настоящее имя – Маркус Гарнетт), победителем последнего сезона «Икс-Фактор». Насколько я знаю, дела у него идут неплохо, пара его синглов – кажется, баллады – попали в чарт.

На церемонии награждения BRIT Awards в этом году он сидел за нашим столиком.

– Привет. – Я протягиваю ему руку для пожатия. – Как жизнь? Все хорошо?

Магнит кивает. У него мягкие, немного детские черты лица – думаю, поэтому нам с ним легко. Остальные люди, с которыми мне приходится общаться, выглядят и ведут себя так, будто они лет на десять старше, – и рядом с ними я ощущаю себя ребенком.

– Не жалуюсь, – смущенно улыбается он. – Слушай, не хочешь подняться на второй этаж? Музыка так долбит, я сейчас оглохну.

Я хмыкаю.

– Да, конечно. Просто Листер хочет, чтобы на нас все соседи ополчились.

– Это он решил устроить вечеринку?

– Ага. Ты же знаешь, он такое любит.

Страсть Листера к шумным вечеринкам давно уже ни для кого не секрет.

Мы поднимаемся по лестнице мимо людей, которые болтают и пьют. Я замечаю в углу Роуэна и Блисс: они смеются над чем-то. Роуэн больше не кажется таким напряженным. Может, у них все еще наладится. Не знаю.

– Только вернулись из европейского тура? – спрашивает Магнит. Кажется, я слышу этот вопрос уже в десятый или одиннадцатый раз за вечер. Слово в слово. И вновь отвечаю, что в четверг у нас заключительный концерт.

Мы останавливаемся в коридоре верхнего этажа. Музыку здесь не так слышно, но в ушах все равно гудит.

– Насыщенные выдались деньки, да?

Где-то хлопает дверь, от неожиданности я подпрыгиваю.

– Ага…

– Но это же неправда? Про тебя и Роуэна, – улыбается Магнит.

– Что? Да нет, конечно… – Я подношу к губам стакан и обнаруживаю, что он пуст.

– И чего только фанаты не придумают, – смеется Магнит.

А вот мне почему-то не смешно. Были бы у Магнита такие фанаты – интересно, как бы он запел. Вслух я этого не произношу, только коротко бросаю:

– Ага.

Внизу включается новый трек, все визжат.

Магнит кладет руку мне на плечо.

– Если тебе захочется с кем-то поговорить, ты всегда можешь позвонить мне. – Он по-прежнему улыбается, но выражение лица у него странное, от былой мягкости не осталось и следа.

Магнит поглаживает меня по плечу, а я внезапно чувствую, что выпитый за вечер алкоголь наконец ударил в голову. Получается только промычать:

– М-м-м… Да.

Магнит делает шаг вперед и вдруг оказывается слишком близко.

– В нашем бизнесе без друзей никак, ты ведь знаешь, Джимми? – Его рука ползет вверх. – Тебе нужны люди, которым ты можешь доверять.

– М-м-м.

– Мне ты можешь доверять, Джимми.

– М-м-м.

Магнит накрывает ладонью мою щеку. Зачем он это делает?

– В реальной жизни ты такой сексуальный, – говорит он едва слышно, словно думает, что я ничего не разберу.

Я смеюсь, словно он удачно пошутил. Гул в ушах нарастает.

– В реальной жизни, – повторяю я.

А потом Магнит вдруг наклоняется и прижимает свои губы к моим.

О. Вот как, значит. Ладно. Не буду врать, будто я догадывался, к чему идет разговор, но и пофиг. Как же звенит в ушах. Я слабо соображаю, что делаю. Не в первый раз со мной такое случается. Я и раньше целовался на вечеринках с малознакомыми парнями. Кажется. Не знаю. Не помню. Без разницы. Вторая ладонь тоже ложится на мою щеку. Я ничего к нему не чувствую. Но, возможно, это все, на что я могу рассчитывать. Плевать.

– Эй, Джимми!

Я отрываюсь от Магнита: в конце коридора, привалившись к стене, стоит Листер. Он укоризненно качает головой.

– Пойдем-ка.

И я с готовностью иду за ним, даже не попрощавшись с Магнитом. В последнюю секунду тот снова хватает меня за руку и тихо спрашивает:

– Может, уединимся где-нибудь?

Я смотрю на него.

– Прости. Не в этот раз.

Он тянет меня чуть сильнее.

– Значит, ты с Листером?

– Нет. Какого хрена? – хмурюсь я.

– Да что с тобой не так? – злобно выпаливает он. – Бережешь себя до свадьбы?

Я молчу.

– Забавно. – Губы Магнита растягиваются в усмешке, но в глазах ни капли веселья. – А на церемонии награждения ты на меня так и вешался.

– Джимми, пойдем! – кричит Листер с другого конца коридора.

Я думаю о ноже, который лежит во внутреннем кармане пиджака. Напоминаю себе о том, кто я. Мысленно возвращаюсь домой.

– А теперь, значит, я для тебя недостаточно хорош. Вы, клоны ковчеговские, возомнили себя королями мира. Но знаете, что на самом деле нужно вашим фанатам? Чтобы вы с Роуэном наконец уже потрахались.

Я дергаюсь от последнего слова. Как грубо.

Магнит ехидно скалится. Лицо превратилось в чудовищную маску.

– Очень скоро кто-нибудь столкнет вас с пьедестала. И вы приползете к тем, кто когда-то протягивал вам руку.

Я бешено трясу головой, силясь отогнать наваждение, разворачиваюсь и молча иду прочь.

Листер легко хлопает меня по спине, а потом подозрительно косится на Магнита, что довольно-таки странно. Обычно он не строит из себя защитника обиженных и угнетенных.

Он приобнимает меня за плечи, и мы бок о бок спускаемся по лестнице.

– Что, теперь алкоголь превращает тебя в потаскушку? – между делом интересуется он.

Я знаю, что Листер шутит, но его замечание выводит меня из себя.

– Не надо, – бросаю я.

– Он даже не особо симпатичный. Мы с ним встречались сколько раз? Один?

Я пожимаю плечами.

– Какая разница.

Листер останавливается и внимательно на меня смотрит.

– Джимми, ты чего, друг? Когда ты стал таким?

– Не знаю. Не знаю.

Я вдруг понимаю, что Листер не такой уж пьяный. Сегодня я оставил его далеко позади, чего раньше никогда не случалось. Это ведь Листер у нас любит вечеринки, алкоголь, тратить деньги и заниматься сексом. Но сегодня все пошло не так. А я выпил слишком много, чтобы сообразить, как так получилось.

– Ты же не такой, Джимми, – не унимается Листер. – Ты не целуешься с кем попало.

– Это не я. Он первый начал.

– Но ты не слишком возражал.

– Ну, может быть. Может, я хочу с кем-нибудь поразвлечься. Тебе какое дело? – спрашиваю я грубее, чем намеревался.

Листер ничего не отвечает, а я тяжело вздыхаю.

– Может, я тоже иногда хочу почувствовать себя обычным подростком.

– Но мы не обычные.

Я смотрю ему в глаза.

– А тебе-то с чего меня осуждать? Разве сам не этим все время занимаешься?

– Да ладно! – Листер смеется и качает головой. – Вы с Роуэном… Боже… Вы что, до сих пор думаете?..

Он обрывает себя на полуслове и, когда мы спускаемся на нижний этаж, просто уходит, оставляя меня одного.

Остаток вечера Магнит не попадается мне на глаза. Когда алкоголь начинает выветриваться, тревожность вступает в свои права. Я забиваюсь в угол и делаю дыхательные упражнения, но они не особо помогают. Может, у меня вообще сердечный приступ. Не удивлюсь, если в самом деле так. Магнит – не первый парень, с которым я целовался, и, скорее всего, не последний. Пьяный Джимми принимает ужасные решения. Но мне все равно, знают люди, что я гей, или нет. Что они мне сделают – кроме того, что уже сделали?

Иногда я страстно хочу стать обычным подростком. Пойти на обычную вечеринку, поцеловать парня – и не остановиться на этом.

Ненавижу себя за такие мысли. Мне ведь не на что жаловаться.

– У тебя никогда не бывает ощущения, будто мы звери в клетке? – спрашиваю я Роуэна. Не помню, как он оказался рядом.

– В клетке? – Роуэн недоуменно морщит лоб.

– Да. И люди следят за каждым нашим шагом.

– Какая разница? Хочется им – пусть следят.

Я пожимаю плечами.

– Может, не плохо быть просто… никем.

Роуэн с изумлением смотрит на меня. Огни подсветки играют на стеклах его очков.

– Но мы боги, Джимми. Что может быть лучше?

Едва я выхожу из метро, телефон в кармане громко сообщает, что у меня три пропущенных из дома. Поскольку мама с папой в это время обычно спят, я тут же перезваниваю – вдруг что-то срочное?

Папа немедленно берет трубку.

– Фереште?

– Привет, пап.

– Какое облегчение! Мы так волновались.

– А что случилось?

– Ты не позвонила. Мы думали, ты будешь звонить каждый вечер.

Ой.

– Ой, – говорю я.

Папа молчит. Я осторожно спрашиваю:

– Все в порядке?

– Фереште, – медленно произносит он. – Все-таки это безобразие.

– Что? О чем ты?

– Ты так усердно трудилась, чтобы сдать экзамены. Мы знаем, что они дались тебе непросто. И прекрасно понимаем, что у тебя к учебе не лежит душа. Но мы хотели как следует отметить твои достижения.

– Пап, это неважно, – устало говорю я. – Прощание со школой…

– Допустим, неважно, – соглашается папа. – Но нас с мамой все равно огорчает, что тебя совершенно не волнуют твои успехи. Ты не ценишь эту часть себя. У тебя в голове только… группа.

– Да что вы раздуваете из мухи слона?! – Нет, мне это порядком надоело. Я чувствую, что сейчас взорвусь. – Пап, вот скажи, пожалуйста, что там праздновать? Мои средние результаты? Ростам скоро заканчивает университет, с ним будете праздновать.

На сей раз тишина в трубке затягивается. Наконец папа вздыхает.

– Этот концерт для тебя так важен, Фереште?

– Ну да! Я очень люблю «Ковчег».

– А что будет, когда ты вернешься домой? Твоя одержимость пройдет?

– Почему она должна пройти?

– Потому что это твоя жизнь, – говорит папа. – А не жизнь какой-то группы.

Я застываю посреди улицы. До дома Джульетты рукой подать, вокруг никого. Во всем мире остались только приглушенный желтый свет фонарей и дождь, пятнающий тротуар.

– Я всего лишь хочу пойти на концерт, – глухо отвечаю я. – И потом мне станет лучше.

– Разве сейчас ты плохо себя чувствуешь, девочка моя?

Не думаю, что чувствую вообще хоть что-то. Кроме «Ковчега».

– Джим-Боб! Ты чего звонишь так поздно? Что стряслось?

Мне сложно говорить, потому что я плачу. Хотя вообще-то не собирался. Просто в колонках заиграл Фрэнк Оушен, и я вдруг подумал, что дедушка умрет (ведь когда-нибудь это случится), пошел искать Роуэна, но он был в своей спальне с Блисс: они стояли у окна и смотрели на дождь, Блисс положила голову ему на плечо, а Роуэн обнял ее за талию. Я отвернулся и расплакался, потому что чувство одиночества накрыло меня с головой. Со мной иногда бывает.

– Джимми, Джим, поговори со мной, сынок. Что случилось?

– Я… я просто хотел тебе позвонить.

Дедушка тяжело вздыхает.

– Ох, Джим-Боб, ладно тебе. Что не так?

Я сажусь на кровать.

– Я… Мне стало грустно.

– И почему тебе стало грустно?

Очень сложно объяснить что-то, когда рыдаешь. Мне ужасно стыдно.

– Что-то произошло? – снова спрашивает дедушка.

Я качаю головой и всхлипываю:

– Нет, ничего.

– Тогда в чем дело, Джим-Боб?

– Мне кажется, что я всем вру… А я больше не хочу никому врать.

Дедушка снова вздыхает.

– Ох, Джимми. Но мне-то ты не врешь?

– …Нет.

– Значит, ты врешь не всем. А теперь рассказывай, в чем дело.

Я неловко вытираю глаза.

– Я не знаю, кто я. И все, что я делаю, кажется одной большой ложью. Каждый день я просыпаюсь, и мне приходится быть знаменитым Джимми Кага-Риччи. Улыбаться на камеру, общаться с людьми… Но я не понимаю, а где во всем этом я? И есть ли вообще. Кто я такой?

Дедушка хмыкает.

– Джимми… Ты еще молод. В твоем возрасте многих мучают эти вопросы. Ответы придут, надо только подождать.

– Я себя ненавижу.

– А это еще почему?

– Кем бы я ни был, я плохой человек.

– С чего бы это?

Я качаю головой.

– Не знаю. Просто я плохой. Я всем вру.

– О чем ты врешь?

Я лезу в карман и достаю дедушкин нож. На нем выгравировано имя моего прадеда – Анджело Риччи. Когда в ладонь ложится тяжесть рукоятки, я чувствую себя настоящим и вспоминаю, что был рожден не для того, чтобы биться в золотой клетке, которую сейчас напоминает моя жизнь. Так ведь?

– Куда бы я ни отправился, что бы ни сделал… Я вру. Притворяюсь. И все смотрят на меня и ждут, когда я оступлюсь.

– Но Джим-Боб… Это нормально. Ты надеваешь маску перед людьми. Все так поступают. Это не делает тебя плохим. Сынок, это способ защиты. Ты защищаешь то, что тебе дорого. Нечего тут стыдиться.

– Но я ужасно себя чувствую.

– Такая уж у тебя жизнь, мальчик мой.

Глаза снова наполняются слезами.

– Тогда я не хочу так жить.

– Не говори так, Джимми.

– Не хочу, – упрямо повторяю я.

– Джимми. – Голос дедушки твердеет. – Ты пьян?

– …Нет.

– А вот теперь ты точно врешь. Роуэн рядом?

– Нет.

Дедушка сердито пыхтит.

– Джимми…

– Дедушка, я не справляюсь.

– А что поделать, Джим-Боб? Мне уже восемьдесят четыре. Всем нам рано или поздно приходится справляться самостоятельно.

– Я не смогу. Когда тебя не станет… Я не хочу тут оставаться.

– Даже слышать об этом не хочу. Все с тобой будет хорошо! – говорит дедушка. – Ты слышишь меня, Джимми? Все с тобой будет хорошо, сынок. Давай, не плачь. Ну тихо, тихо. Я пока еще здесь. Выше нос, мальчик мой. Тихо, тихо. Дедушка здесь. С тобой все будет хорошо. Все будет хорошо.

Ничто так не бодрит с утра, как сообщение в твиттере:

Хотя я не успела прочитать, кто его написал, само сообщение кажется до того зловещим, что сердце пускается в бешеный галоп. С меня мигом слетают остатки сна. Я рывком сажусь на кровати, совсем как вчера – когда утро началось с новостей о Джоуэне. Тру глаза и снова смотрю на экран телефона. В строке «Отправитель» – Блисс Лэй.

Ага. Ладно. Какого хрена?

Я моргаю и дочитываю сообщение до конца.

Что я сделала? Кому и что рассказала?

Дверь комнаты тихо скрипит, и я оборачиваюсь. На пороге стоит Джульетта: она уже оделась. Когда на рассвете я выползала из кровати, чтобы помолиться, Джульетта спала в своей постели. Я не слышала, как она вернулась ночью, но обрадовалась, что она не осталась у Мака в комнате. И все же не могла заснуть еще целый час – слишком много мыслей крутилось в голове.

Джульетта молча протягивает мне телефон. Экран сияет так ярко, что я не могу разглядеть, что именно она хочет показать. Но это и не нужно.

– У Роуэна есть девушка, – упавшим голосом произносит Джульетта. Вид у нее такой, будто ей сообщили о смерти близкого родственника.

Я недоверчиво смеюсь.

– Да ладно.

– Ангел! – рявкает она с неподдельной злостью. А потом ее глаза наполняются слезами, губы начинают дрожать. – Я не шучу.

– Ничего не понимаю, – бормочу я.

И не хочу понимать. Этого просто не может быть. Я хочу вернуться во вчерашний день, когда в моей голове все было реально. Когда я могла прочитать историю и поверить в нее, а настоящая жизнь не имела значения.

Вот только она решила преподать нам урок и напомнить, кто здесь главный. Возможно, я уже в том возрасте, когда с ней придется считаться.

– Все, что было вчера… – с трудом сглатывая, говорит Джульетта. – Джоуэн. Это неправда.

Она подходит ко мне и показывает фотографии. На всех Роуэн Омонди со своей подругой. Блисс Лэй.

– Гребаные папарацци напали на мою девушку, когда она шла на работу, а ты, мать твою, говоришь мне, чтобы я успокоился?! – Роуэн орет на Листера так громко, что тот отшатывается. – Отвали от меня, понял? Помочь он захотел. Да ты вообще представления не имеешь, каково это – о ком-то заботиться, сексоголик хренов!

Кажется, тот факт, что Листер стоит перед ним в одних трусах-боксерах и от него отчетливо разит травкой, только все усугубляет. Я пристально смотрю на Листера, намекая, чтобы тот убирался подобру-поздорову. Пусть не сразу, но он все-таки уходит из гостиной.

Прошлой ночью я почти не спал. Заперев дверь комнаты на замок, сперва проверил под кроватью, в шкафу и в ванной. Потом прошерстил все полки и углы в поисках скрытых камер. Так ничего и не нашел, но не успокоился. В итоге я просто забрался под одеяло и уставился в потолок. Честно говоря, я никогда не чувствовал себя в этой квартире как дома.

Не знаю, сколько я пролежал без сна, но разбудил меня грохот. Как выяснилось, это Роуэн в порыве ярости швырнул об стену один из телефонов: их с Блисс отношения стали достоянием общественности.

За всей шумихой, разумеется, стоял Дэйв, злобный журналист, которому мы сорвали интервью. Он решил нам отомстить и дал ход истории, интересовавшей его с самого начала. Ему было что предъявить публике. Фотографии с разных мероприятий, которые Роуэн и Блисс посещали вместе, с семейных праздников, даже с благотворительного концерта, на котором они познакомились.

Так что теперь Блисс Лэй стала темой номер один в британском твиттере.

Ладно. Что нужно делать, когда кто-то расстроен? Что люди делают, когда я сам расстроен? Честно говоря, обычно успокаивать приходится меня, так что я слабо представляю, как действовать в подобной ситуации. Никогда не слышал, чтобы Роуэн так орал. Он сам на себя не похож. Впрочем, у него всю неделю душа была не на месте.

Я подхожу и пытаюсь его обнять, но Роуэн стряхивает мою руку с плеча.

– Джимми, оставь меня в покое. Тут уже ничего не исправить.

С этими словами он падает на диван и снова набирает Блисс, заранее зная, что наткнется на автоответчик.

Ладно.

Я иду на кухню и завариваю чай на троих. Скорее всего, кроме меня, его пить никто не будет, но мне нужно чем-то занять руки. На часах 12:36. Как столько всего успело случиться за одну ночь? Как целый мир успел узнать о Блисс и Роуэне за пару часов?

До меня доносится странный скулеж. Через несколько секунд я понимаю, что это Роуэн плачет, уткнувшись в ладони. Теперь мне тоже хочется плакать. И еще сильнее – обнять его, хотя он вряд ли оценит.

– Откуда у Дэйва все эти фото? – спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь. Роуэн не отвечает.

Мы никому не можем доверять.

За нами следили. Не отставали ни на шаг. Дышали в затылок на закрытых вечеринках, на шоу, на концертах – везде.

Кто-то продавал наши фото прессе. Делился ими в блогах для сплетен и групповых чатах.

Кто-то пробрался к нам в дом. Они были здесь. Я их чую.

– Джимми, – тихо окликает меня Листер. Я подскакиваю от неожиданности. Слава богу, он надел худи.

– Что?

– Сесили прислала сегодня утром.

Он протягивает мне пачку листов. Пробегаю глазами верхний:

Наш договор со звукозаписывающей компанией.

– Ты читал? – спрашиваю я Листера.

К моему удивлению, он кивает. Сомневаюсь, что он брал в руки книгу с тех пор, как сдал выпускные экзамены.

– Сложно было разобраться, – морщится он, – но я прочитал. По сути, тут то же, что и раньше, просто в тройном размере.

Я оглядываюсь на Роуэна, который по-прежнему сидит на диване, спрятав лицо в ладонях.

Наверное, сейчас я действительно ничем не могу ему помочь. Так что открываю контракт и внимательно вчитываюсь. Некоторые пункты выглядят вполне нормально. Или мне только кажется. Наш первый – и пока единственный – контракт я толком не читал. Нам тогда было по четырнадцать, и мы плохо разбирались в юридических тонкостях. Контрактом занимались наши родители (то есть в моем случае – дедушка) и юрист.

Но сейчас… Глаз цепляется за пункты, которые обязывают нас чаще давать интервью, ездить на более продолжительные гастроли – и писать музыку быстрее.

На чтение контракта у меня уходит добрых двадцать минут.

Я знал, что по новому соглашению нам придется усерднее заниматься делами группы, но это уже перебор. Теперь, когда все наши обязательства прописаны сухим официальным языком, они выглядят куда более реальными – и пугающими. Я слабо представляю, как с таким графиком мы найдем время хоть на что-то, кроме работы. Я и сейчас-то его с трудом нахожу. И с дедушкой вижусь от силы раз в два месяца.

– Что Сесили собирается с этим делать?

– Насколько я знаю – ничего, – пожимает плечами Листер.

Подписав контракт, мы обеспечим себе мировую славу. Но какой в этом смысл, если ради нее мы пожертвуем всем остальным?

– Мы можем просто отказаться. – Я принимаюсь нервно расхаживать по комнате. – Попросим их составить такой же договор, как раньше. Он нас вполне устраивал.

– И распрощаться с мечтой о покорении Америки? – спрашивает Листер. – Без этого контракта о Штатах можно забыть.

– Значит, пойдем в другую звукозаписывающую компанию.

– Ты правда думаешь, что там нам предложат другие условия? Везде будет одно и то же. «Форт Рекордс» хотя бы видит в нас людей. Для всех остальных мы инструмент для зарабатывания денег.

Я смотрю на Листера. Он сидит за кухонным столом и сверлит взглядом чашку с чаем. Я и не подозревал, что ему до всего этого есть дело. Роуэн притих. Он больше не плачет, но и лица тоже не поднимает.

– Это нечестно, – шепчу я.

Какой смысл быть «Ковчегом», если нас преследуют, оскорбляют, продают журналистам, отнимают право на личную жизнь – и никогда, никогда не оставляют в покое?

Все это время я не замечал, как крепко, до боли, сжимал в руке чашку. Когда я ставлю ее на стол, не рассчитав силы, керамические осколки разлетаются по всей кухне. Ладонь пронзает острая боль. Глубокий порез наливается кровью, и горячие капли бегут по запястью, чтобы мгновение спустя красными маками расцвести на полу.

Мне требуется время, чтобы осознать: девушка, с которой я познакомилась вчера вечером, случайно оказалась той, с кем вот уже два года – если верить источникам – встречается Роуэн Омонди.

И она разговаривала с ним по телефону прямо передо мной.

Это она. В самом деле она. Блисс Лэй. Если имени недостаточно – хотя вряд ли в мире найдется еще одна Блисс Лэй, – можно взглянуть на фотографии. Пухлые губы, блестящие черные волосы, округлые щеки, соблазнительная фигура.

На фотографиях она хитро улыбается.

Я проболтала с ней весь вечер, даже не подозревая о том, кто она.

Писец.

Я показала ей фотографию Джимми на заставке телефона.

Говорила с ней о Джоуэне.

И теперь она думает, что я очередная поехавшая фанатка.

Джульетта куда-то ушла – наверное, забилась в темный угол и оплакивает там свои погибшие надежды, – оставив меня разбираться с Грозным Сообщением.

Для начала я захожу в профиль Блисс. Ее ник повторяет имя: @blisslai. В биографии – одно предложение: «Много чем занимаюсь, много чем увлекаюсь». Ее твиты – причудливая смесь жалоб на университет, реакций на телешоу и статей о социальной и политической справедливости.

Ничего странного – не будь у нее пятидесяти с лишним тысяч подписчиков. Готова поспорить, вчера их было не больше сотни.

Я открываю окно сообщений – и застываю, борясь с соблазном отложить это дело на потом.

Но нет. Нет.

Не отвечу сейчас – не отвечу вообще никогда.

Итак…

Через минуту или около того на экране появляется крошечная галочка – Блисс прочитала сообщение. Но с ответом не торопится. Что же мне делать? Что делать? Не хочу, чтобы она меня ненавидела. Не хочу, чтобы она думала, будто я во всем виновата.

И что я должна на это ответить?

А на это что отвечать?!

Боже-боже-боже. Неужели я вправду собираюсь это сделать?

Откровенно говоря, я сама не понимаю, зачем в это лезу.

Она работает в HMV? Странно. Я почему-то ждала другого от такой амбициозной и уверенной в себе девушки. Кстати, сколько ей лет? Вчера мне показалось, что она лет на пять старше меня, но, если она подружка Роуэна, возможно, мы почти ровесницы.

Едва получив следующее сообщение от Блисс, я ищу на карте ближайшую станцию метро. Потом одеваюсь и торопливо спускаюсь вниз. Джульетта с Маком завтракают на кухне. У Джульетты такое выражение лица, будто она никогда больше не сможет наслаждаться вкусом еды. А Мак сидит с видом незваного гостя, по ошибке заглянувшего на семейный ужин. Дороти стоит у холодильника и что-то пишет в блокноте.

Я на бегу выдумываю оправдание: говорю, что еду на встречу с подругой. Но, кажется, никому до меня нет дела – Джульетта и Мак только вяло кивают в ответ. Так что я беспрепятственно выхожу из дома и бегу спасать девушку одного из трех парней, которые последние четыре года помогали мне держаться на плаву.

Что тут скажешь? Самая обычная среда.

У нас почти не бывает выходных от «Ковчега». Каждый день то интервью, то встречи, то репетиции, то запись в студии, то концерты. Когда во время гастролей по Европе нам удавалось вырваться и посмотреть достопримечательности, это даже с натяжкой нельзя было назвать выходными. И в самом деле, о каком отдыхе может идти речь, если фанаты следят за тобой, куда бы ты ни пошел, каждые пять минут просят сделать с ними селфи, фотографируют и вопят, вопят, вопят?

Мы стали тем, кто мы есть, благодаря нашим фанатам. Я их люблю. Люблю. Люблю. (Надо повторять это себе почаще.)

Единственными настоящими выходными я считаю те, что мы проводим дома. Но когда такое случалось в последний раз? Месяца три-четыре назад, если не путаю. Я тогда связался по скайпу с дедушкой, позвонил маме с папой. Роуэн несколько часов проболтал с семьей, особенно сестрой. Потом мы заказали пиццу и играли в приставку. Листер… Не помню, чем он занимался.

Так что нынешний день даже отдаленно не напоминает выходной.

Роуэн тщательно осматривает порез на моей ладони, проверяя, не осталось ли в ране осколков.

– Кажется, вот тут застрял кусочек, – бормочет он, щурясь от яркого света кухонной лампы.

В руке и в самом деле что-то покалывает. Я морщусь и ойкаю.

– Придется вытаскивать, – говорит Роуэн.

Я ойкаю еще громче.

– Сам сделаешь или мне? – Он смотрит мне прямо в глаза. – Джим?

– Давай ты.

– У нас есть пинцет?

Пинцет? Меня начинает подташнивать.

– Вроде были. Надо в ванной посмотреть.

Роуэн отпускает мою руку и уходит. А я стою и смотрю на пострадавшую ладонь, отстраненно наблюдая, как течет из пореза кровь. Такое чувство, будто это и не моя рука вовсе. Пижамные шорты и ноги тоже забрызганы кровью.

Я смеюсь.

Почему я весь в крови?

Какого хрена?

– Джимми?

Роуэн возвращается, в руке поблескивает пинцет. Он хватает меня за запястье и предупреждает:

– Будет больно.

– Ага, – киваю я.

Пинцет впивается в порез.

Я придушенно скулю, пытаясь выдернуть руку, но Роуэн держит крепко. К глазам подступают слезы.

– Прости, – бормочет Роуэн, продолжая ковыряться в ране.

Я бы ответил, что все в порядке, в полном порядке, ему не за что просить прощения, это на него за неделю свалилась куча дерьма, по сравнению с которой мой порез – сущий пустяк, но мне удается выдавить из себя только жалкий смешок.

– Почти достал, – шипит Роуэн сквозь стиснутые зубы. Он тяжело переносит вид крови. Когда на уроке биологии нам нужно было разрезать почку, его вырвало прямо в классе. – Все! – Он триумфально вскидывает пинцет. Между зубцами зажат крохотный, поблескивающий красным осколок. Роуэн кладет его на стол. – Считай, я спас тебя от заражения.

– Спасибо, – хмыкаю я, вытирая глаза здоровой рукой.

– Подожди, я принесу пластырь.

– Да я и сам могу…

– Одной рукой? – Роуэн выразительно поднимает бровь. – Что-то я сомневаюсь.

Он снова уходит. Еще одна капля крови с тихим шлепком падает на столешницу. По звуку и не отличить от капель дождя за окном.

Мысли возвращаются к тому, с чего началось утро. Эту проблему пластырем не исправить. Информация вырвалась в сеть, фанаты видели фотографии Роуэна с Блисс. И глупо надеяться, что они скоро об этом забудут. Просить Сесили о помощи тоже бесполезно: такой тайфун деньгами не остановить.

Остается только тонуть.

Вот оно, наказание за правду.

Раньше в тяжелые времена я молился, обращался к Богу, и Он отвечал мне.

Но теперь достучаться до него все сложнее.

– Большой пластырь я не нашел, так что принес бинт, – вклинивается в мои размышления Роуэн. Он снова завладел моей рукой.

– Думаешь, придется зашивать? – спрашиваю я.

Роуэн поправляет очки и оценивает глубину пореза, после чего вздыхает:

– Не знаю. Ты хочешь поехать в больницу?

– Нет уж. Провести единственный выходной в больнице – такое себе удовольствие.

– И то правда, – отвечает Роуэн и принимается обматывать мою ладонь бинтами. Сквозь белоснежную повязку тут же проступает кровь.

– Больно?

– Нет, – вру я.

– Лжец, – хмыкает Роуэн.

Я поднимаю на него глаза:

– Больно.

– А нечего было кружки бить, дурилка.

– Я не нарочно.

– Знаю.

В конце концов Роуэн отпускает мою руку и сгребает осколки в кучу посреди стола. Я осторожно шевелю пальцами. Болит. И сильно.

– Ты в порядке? – спрашивает Роуэн.

– А ты? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– Нет. – Он мотает головой.

– Вот и я нет.

Роуэн усаживается на барный стул и принимается вращаться то в одну, то в другую сторону.

– Хотел бы я сейчас прогуляться…

– И что нам мешает?

– А ты сам подумай. – Роуэн одаряет меня красноречивым взглядом. От выражения боли на его лице мне становится еще хуже.

Внезапно я замечаю краем глаза какое-то движение. Поворачиваюсь – это Листер выходит в коридор. А я и забыл, что он тоже сидит в гостиной.

– Откуда у журналиста эти фотографии? – спрашивает Роуэн. – Кому понадобилось до такой степени вмешиваться в нашу жизнь? И зачем?

– Какой-нибудь фанатке, – отвечаю я.

Роуэн не спорит.

– Угу, больной на всю голову. Они вполне на такое способны. Преследовать, фотографировать, а потом выложить снимки в сеть, чтобы устроить драму на пустом месте. Сначала наше с тобой фото, теперь это… Господи, как я их ненавижу, – в сердцах выпаливает он.

Я потрясенно смотрю на Роуэна, и он со вздохом похлопывает меня по руке.

– Ничего, как-нибудь выкрутимся. Не в первый раз. Главное, что мы вместе.

– Ага, – едва слышно отвечаю я.

Хорошо, что у меня есть хотя бы он.

– Джим, с тобой точно все в порядке? – с искренней заботой спрашивает Роуэн. – У тебя такой вид, будто что-то не так.

Роуэн – единственный в целом мире, кто меня знает. Он был рядом в мои одиннадцать, когда мы часами терзали гитары в крохотном музыкальном классе нашей школы. Был рядом в двенадцать, когда девчонки глумились надо мной, мальчишки плевали в меня, а учителя недовольно хмурились в ответ на просьбы называть меня правильным именем – Джимми. Был рядом в тринадцать, когда мы сидели в моей комнате и смотрели видео на ютьюбе, и он говорил, что нам обязательно нужно заняться этим, а еще попробовать вон то. Был рядом в четырнадцать и в пятнадцать, когда папарацци осадили дом моих родителей и мы два дня не могли выйти на улицу. И в шестнадцать, когда я упал в обморок, потому что неделю толком не ел из-за плотного графика и постоянных интервью. И в семнадцать, во время панической атаки сразу после выступления на премии BRIT.

Но иногда я отчаянно тоскую по своему лучшему другу – тому Роуэну, которого знал семь лет назад. Который просто сидел возле меня и задумчиво перебирал струны гитары.

– Я скучаю по дому, – признаюсь я внезапно охрипшим голосом.

– Так мы же дома, – озадаченно отвечает Роуэн.

– Нет, – говорю я.

Я думала, что Умру Прямо Сейчас, много раз в жизни. Например, накануне выпускного экзамена по химии. И, пожалуй, вчера утром, когда проснулась и обнаружила, что все мои мечты – или хотя бы одна главная – сбылись.

И вот сейчас такой момент наступил снова.

Я иду по оживленной улице Лондона на встречу с Блисс Лэй – девушкой Роуэна Омонди.

Если рассуждать логически, у меня нет никаких причин сходить с ума. Вчера мы с Блисс общались как два нормальных человека. Правда, тогда я не знала, что передо мной девушка одного из самых популярных на планете парней.

Ничего необычного.

Чтобы не сорваться, я проверяю, что на мне надето. Грамотно подобранная одежда помогает держать себя в руках. К счастью, сейчас на мне обтягивающие джинсы, водолазка с длинными рукавами и мешковатая рубашка сверху. Без ложной скромности скажу, что выгляжу я круто. А крутой прикид часто отвлекает людей от того, что ты представляешь собой на самом деле.

Гугл-карты показывают мне, что до магазина HMV, где журналисты держат в осаде Блисс, осталось всего ничего. Впрочем, об этом можно догадаться и так: толпа с камерами у входа говорит сама за себя. Судя по всему, они успели подрастерять запал и теперь сидят на скамейках или стоят, со скучающим видом привалившись к стене.

Но не стоит расслабляться и доверять первому впечатлению. Нельзя забывать, что передо мной стервятники, которые мгновенно встрепенутся, как только почуют добычу.

Я проскальзываю мимо них в магазин и оказываюсь в мире, где жизнь течет своим чередом. Покупатели прогуливаются вдоль полок с дисками, продавцы в фирменных футболках бродят туда-сюда.

Блисс нигде не видно.

Ладно.

Ты сможешь.

Я достаю телефон и пишу:

Ответ приходит через секунду:

Ладони мгновенно покрываются потом. Спокойно, Ангел, не психуй. Соберись, ты справишься.

В дальнем углу магазина открывается неприметная дверь, и я вижу Блисс.

Она находит меня глазами, слабо улыбается и идет мимо стеллажей. Сегодняшняя Блисс почти не отличается от вчерашней, разве что футболку сменила на форменную. Вот только окружавшая ее аура таинственности куда-то испарилась. Теперь она хмурится, нервно мнет в руках сумку и выглядит как обычная напуганная девушка.

– Привет, – говорит она.

– Привет, – улыбаюсь я в ответ. – Все хорошо?

– Я сейчас в штаны наложу от страха, – отвечает она.

– Понятно, – киваю я, понимая, что к резковатым манерам Блисс мне еще предстоит привыкнуть. Она сама не своя и все время оглядывается, проверяя, не узнал ли ее кто.

– Я даже накраситься не успела, – шепчет она.

– Не переживай, – говорю я, хотя на ее месте мне тоже было бы не по себе. Перспектива предстать перед профессиональным фотографом даже без подводки кого угодно повергнет в ужас. Думаю, бесполезно убеждать Блисс, что она и без того отлично выглядит. – Сейчас это неважно.

У Блисс вырывается короткий нервный смешок.

– И то правда. Даже будь я похожа на геккона, это их не остановит.

– На геккона? – фыркаю я.

– Такая маленькая ящерка.

– Ну, с ящерицей тебя перепутать сложно.

– Это потому, что я сейчас в костюме человека.

Мы смеемся, и напряжение чуть-чуть спадает.

– Какой у нас план? – спрашиваю я. – Просто выйдем из магазина?

Блисс глубоко вдыхает и кивает.

– Есть темные очки?

– А то! – Я отдаю ей свои «авиаторы», и Блисс тут же водружает их на нос. Теперь она немного напоминает ребенка, надевшего мамины очки. – Правда, боюсь, они тебе великоваты. У меня большая голова.

– Чем больше очки, тем удобнее за ними прятаться, – пожимает плечами Блисс.

– Куда пойдем?

– К метро? Вряд ли получится оторваться от них на улице.

– Как по мне, отличный план.

Блисс еще раз глубоко вздыхает.

– Я просто побегу. Ты можешь, не знаю…

– Постараюсь держаться между тобой и толпой этих страшных людей. Я их видела, они довольно мелкие, а у меня тяжелые ботинки. Если начнут догонять, буду отбрыкиваться, как жираф.

Блисс складывает руки в шутливом благоговении:

– Ты святая.

– Ты хотела сказать… ангел? – лукаво уточняю я.

Мы улыбаемся и, кажется, в этот миг становимся друзьями.

К выходу из магазина мы подбираемся без труда – Блисс довольно миниатюрная, и за полками с дисками ее почти не видно. На меня папарацци внимания не обращают.

Наконец мы оказываемся перед дверью. Блисс поднимает на меня глаза, уголок рта нервно дергается.

– На счет три, – тихо говорит она.

Я киваю. Желудок трусливо взбулькивает. Не помню, когда я в последний раз бегала. Может, в прошлом году на физкультуре.

– Один.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Главное – не споткнуться и не растянуться на пороге. Вряд ли это попадет в газеты, но рисковать не стоит.

– Два.

Интересно, что они будут делать? Неужели бросятся за нами в погоню? Или нам повезет и нас не заметят? Как в таких ситуациях поступают настоящие знаменитости?

– Три!

А вот Блисс явно бегает не только на физкультуре. За долю секунды она превращается в смазанное фиолетовое пятно. Я растерянно моргаю, потом спохватываюсь и выбегаю вслед за ней из магазина. Тяжелые ботинки стучат по тротуару, капли дождя жалят щеки и заливают глаза. Остается молиться, чтобы заколки удержали шарф на месте.

Папарацци не отстают. Я слышу, как они бегут за нами, кричат, зовут Блисс. Она бросает взгляд через плечо, и я вижу в ее глазах панику. Тогда я тоже решаюсь оглянуться – и чуть не распластываюсь по мостовой. От журналистов нас отделяет всего несколько метров, они фотографируют на бегу и все призывают Блисс остановиться. У меня вырывается пронзительный смешок, я пытаюсь бежать быстрее, но дыхания не хватает, и я снова чуть не падаю, чудом избежав столкновения с фонарным столбом.

Прохожие пялятся нам вслед. Пожилая дама – один в один моя учительница математики – открывает рот: кажется, она собирается закричать на нас, но вместо этого ободряюще кивает и, когда мы проскакиваем мимо, выставляет ногу. Минимум трое папарацци запинаются о подножку и выбывают из погони, а остальные тормозят перед возникшей на тротуаре кучей из людей и камер.

– СПАСИБО! – кричу я женщине. Жаль, что я не могу остановиться и как следует ее поблагодарить, но нам нужно бежать. И мы бежим, бежим и смеемся так отчаянно, что начинает колоть в груди.

Наконец мы оказываемся в спасительном вестибюле метро, и турникеты смыкают за нами равнодушные створки. Остановившись возле эскалатора, я чувствую, как каждый вдох огнем опаляет горло.

– Старовата я для таких пробежек, – пыхчу я.

Блисс стоит, привалившись к стене, и тяжело дышит.

– Очень надеюсь, что мне не придется каждый день от них бегать, – признается она.

– Видела, как та женщина их вырубила?

– Ага! Просто монстр!

Мы снова смеемся, и я понимаю, что мне нужно присесть: ноги не держат. Блисс приводит в порядок волосы, одергивает футболку, смотрит на меня – и опускается рядом, прямо на пол метро.

Тем временем я при помощи фронтальной камеры проверяю, не сбился ли шарф. Если бы я знала, что на повестке дня у нас гонки с препятствиями, то выбрала бы какой-нибудь более практичный хиджаб.

– У тебя сейчас заколка свалится, – замечает Блисс и поправляет шарф. Я вижу себя в отражении ее очков.

– Спасибо!

Я убираю телефон, и с минуту мы просто сидим на полу.

– Что теперь? – спрашивает Блисс.

Хороший вопрос.

– Без понятия, – честно отвечаю я.

– Я тоже.

Сидим дальше.

– Не хочешь пойти домой?

Блисс вытирает мокрое от дождя лицо.

– Мама сказала, что мне пока лучше не приходить. Они выяснили, где я живу.

– Так быстро? – изумляюсь я.

– Ненавижу интернет, – насупившись, буркает Блисс.

– А Роуэн… Что, если пойти к нему?

Блисс горько хмыкает.

– Нет уж. Он звал меня к себе, но я не хочу, чтобы нас сейчас видели вместе. Папарацци только это и нужно. А фанатки совсем озвереют.

– С чего бы? – хмурюсь я.

Блисс вскидывает брови.

– Ты не заглядывала в твиттер? Да они меня ненавидят!

А. Ну да, в этом есть доля правды. Фанатки хотят, чтобы Роуэн был либо с ними, либо с Джимми. Третьего не дано.

– Но ведь Роуэн может тебе помочь? – не унимаюсь я. – Не хочешь встретиться с ним в каком-нибудь безопасном месте?

Вместо ответа Блисс роняет голову на руки.

– Не знаю, – сдавленно мычит она. – Я не знаю, что делать.

Затем она пинает ни в чем не повинный пол, и я понимаю, что ситуация куда серьезнее, чем мне думалось. Жизнь Блисс Лэй никогда уже не будет прежней.

– Может, тогда пойдем ко мне? – неуверенно предлагаю я.

Блисс вскидывает голову и изумленно на меня смотрит.

– Я сейчас живу у подруги, но уверена, она не станет возражать. Она очень любит «Ковчег», и если ты не против, что возле тебя будут крутиться целых две фанатки…

– Почему ты мне помогаешь? – резко перебивает Блисс. – Только давай честно. Я не устрою тебе встречу с ними. Выручив меня, ты не подберешься к «Ковчегу».

– Просто вот такой я чудесный человек, – отвечаю я с нескрываемым сарказмом.

Блисс смеется и качает головой.

– Нет, серьезно. Зачем это тебе?

Почему я ей помогаю?

Отчасти потому, что этого хочет Бог. Потому что правильно помогать человеку, который попал в, мягко говоря, затруднительное положение.

А еще – из-за «Ковчега». Потому что я живу для того, чтобы служить им.

– Просто хочу сделать что-нибудь хорошее, – пожимаю я плечами.

– Оправдываешь свое имя, – улыбается Блисс. Кажется, ей очень хочется мне поверить.

– Пока нет. Но когда-нибудь – обязательно.

– Думаю, у тебя и сейчас неплохо получается.

Меня тянет сказать, что, кроме нее, никто так не думает, но вместо этого я достаю телефон и звоню Джульетте.

– Привет, Ангел, с тобой все в порядке?

– Да, все отлично. Джульетта, ты лучше сядь.

– Джимми, ты в порядке?

Листер стоит на пороге моей комнаты, привалившись к косяку. Я лежу в кровати и пытаюсь смотреть «Бруклин 9–9» – хотя все время теряю нить сюжета и только смеюсь над случайными шутками, не понимая их до конца.

– Ага, – киваю я.

Листер хмурится. Он до сих пор расхаживает по дому в боксерах и худи. Только теперь его наряд дополнился сигаретой.

– Хватит курить. Умрешь молодым.

Листер с удивлением смотрит на сигарету, словно даже не догадывается, откуда она взялась.

– Дело говоришь, – отвечает он и переводит взгляд на меня. Потом падает на кровать рядом, так что темные волосы рассыпаются по подушке. Сигарету он кладет на столик.

– Чем занимался?

– Да ничем. – Листер пожимает плечами. – Маме позвонил и… Ну, знаешь, денег ей перевел…

Голос Листера обрывается, и какое-то время мы молчим. Потом он берет мою поврежденную руку и пристально смотрит на бинт и просочившиеся сквозь повязку капли крови.

– Ты идиот, – негромко произносит он.

– Сам знаю.

Листер осторожно кладет мою руку обратно на кровать. Так мы лежим еще минут десять. Тишину в комнате нарушает только бормотание телевизора.

Хотя Листер как никто другой умеет действовать мне на нервы, сейчас я рад, что он рядом. С Роуэном то же самое. Пускай с ним мы всегда были ближе, все-таки наша семья – это три человека. Мы единственные, кто знает, каково это – быть «Ковчегом».

Через приоткрытую дверь доносятся звуки игры на фортепиано. Роуэн.

– Поверить не могу, что тебе нравится Магнит, – внезапно говорит Листер.

Я поворачиваю к нему голову и раздраженно отвечаю:

– Он мне не нравится.

– А вчера у меня создалось другое впечатление. Ну да ладно.

Я отвожу взгляд в сторону.

– Магнит – жадная до славы шлюшка, – продолжает Листер. – Он выпустит еще три сингла и навсегда исчезнет. Лет через десять будет работать каким-нибудь агентом по недвижимости.

Вот с этим я спорить не собираюсь.

– Это была ошибка. Я думал, он такой же, как мы.

Поразмыслив немного, Листер отвечает:

– Таких, как мы, больше нет, Джимми. Так что придется тебе встречаться с кем-то из нас.

– Роуэн – натурал.

– Ну, тогда у тебя вообще нет выбора.

Я в шутку толкаю Листера в плечо, и мы смеемся.

Еще несколько минут проходят в уютном молчании. Потом я снова решаюсь заговорить:

– Как ты все это выдерживаешь?

– Что выдерживаю?

– Вокруг тебя столько… – Я сбиваюсь, но Листер и так меня понимает.

– Ты же ничего обо мне не знаешь, да? – странным голосом спрашивает он.

– В смысле?

– Думаешь, я трахаюсь направо и налево?

– А что, нет?

Листер тяжело вздыхает. Потом хмыкает, переворачивается на живот и прыскает со смеху.

– Нет, Джимми, – говорит он, еще раз вздыхает, и на его лице появляется широкая ухмылка. – Нет.

– Но у тебя все равно куча…

– Нет, Джимми!

Он вдруг тыкает меня пальцем в нос, я вздрагиваю от неожиданности, а Листер улыбается еще шире.

– Почему вы все так думаете?

– Ну… – Я толком не знаю, с чего начать. – На вечеринках ты постоянно со всеми флиртуешь, а потом исчезаешь…

– Стоп. Ты никогда не видел, как я занимаюсь сексом с теми, с кем флиртую, но это не мешает тебе подозревать меня во всех грехах?

Я фыркаю. Когда он так говорит, это и в самом деле звучит абсурдно.

– Если подумать, я вообще не видел, как ты занимаешься сексом.

Листер перекатывается на спину и закидывает руки за голову.

– И очень зря. Потрясающее зрелище.

– Ой, заткнись.

Я не знаю, что еще добавить, поэтому просто лежу и пялюсь в потолок. Что Листер имел в виду? Что он занимается сексом не так часто, как мы думаем? И что? Это ничего не меняет.

– Пять, – вдруг говорит он.

– Что – пять?

– У меня был секс с пятью людьми.

– За один раз?!

– Да нет же! О господи. – Листер удивленно моргает. – Звучит, конечно, соблазнительно, но как-то пока не случалось.

Я пихаю Листера, так что он почти сваливается с кровати. Он смеется и устраивается поудобнее. Мы опять замолкаем.

Всего пять?

Нет, большинству девятнадцатилетних парней и это число покажется запредельным, но мы-то с Роуэном воображали как минимум двузначное. Мы искренне верили, что Листер занимается сексом на каждой вечеринке, куда нас приглашают. А мы посещаем много вечеринок.

– Я в курсе, что вы считаете меня укуренной потаскушкой. Конечно, я же бисексуал! Раз мне нравятся представители обоих полов, значит, и поводов для секса у меня в два раза больше. Почему бы не спать с каждым встречным?

– Нет, мы не… – мямлю я, сам понимая, как жалко это звучит. Потому что он прав.

– Ну так позволь просветить тебя, мой юный друг. Бисексуалы не занимаются сексом со всем, что движется, – фыркает Листер.

Я выключаю телевизор. Не помню, когда мы с Листером в последний раз вот так разговаривали. Между нами всегда стоял какой-то барьер. И между ним и Роуэном тоже. Может, потому что он старше нас. Или потому что мы с Роуэном познакомились задолго до того, как встретились с Листером.

– И кстати, – продолжает он. – Эти пятеро были пару лет назад.

– Ох.

– Я больше этим не занимаюсь, – говорит Листер с непривычно серьезным видом. Теперь он без улыбки смотрит мне прямо в глаза. – Просто к твоему сведению.

– Почему?

– Почему?

– Да.

Листер вдруг отводит взгляд и запрокидывает голову. Кажется, его тоже заинтересовал потолок в моей комнате.

– Скучно стало, – наконец отвечает он. Я отчетливо слышу фальшивые нотки, словно Листер пытается что-то скрыть, но решаю не давить на него. Если подумать, мы с ним никогда не разговаривали на серьезные темы.

– А ты спал с кем-нибудь, кого я знаю? – спрашиваю я, желая разрядить обстановку.

На лицо Листера возвращается озорная ухмылка.

– Тебе правда интересно?

– Ну да! Хочется иногда послушать сплетни.

– Помнишь режиссера по свету, который работал с нами во время второго тура по Великобритании?

– Кевина?

– Ага.

– Ничего себе. – Я с трудом вспоминаю, как он выглядит. Кажется, этому Кевину лет двадцать пять, не меньше. – Да ладно.

– Так себе идея была, – признается Листер. – Не сказать, чтобы мне понравилось. – И добавляет уже тише: – Просто он был моим первым парнем и, видимо, рассчитывал, что опыта у меня побольше.

– О.

Кевин был не одинок в своих заблуждениях. Но, пока я размышляю об этом, Листер называет следующее имя, и вот оно мне точно знакомо. Это девушка из очень популярной группы.

– Ты шутишь! – ошарашенно выпаливаю я.

– Нет, – хихикает Листер. – Мы с ней долго общались в твиттере. А в прошлом году она пригласила меня к себе в отель после церемонии BRIT. Вот с тех пор у меня никого и не было.

Я молчу, переваривая услышанное. С этой девушкой я тоже пересекался, мы болтали несколько раз. Она постоянно мелькает в новостях. Никогда бы не подумал, что у них с Листером что-то было. Я даже не помню, что он куда-то уходил с вечеринки после церемонии награждения. Может, потому что был слишком занят разговором с Магнитом.

– Да это было на одну ночь, – почему-то начинает оправдываться Листер. Кажется, он нервничает. – Ничего серьезного.

Я разворачиваюсь так, что теперь мы лежим лицом к лицу. Несложно понять, почему Листер Бёрд для многих становится объектом желаний. У него классические модельные черты: четко очерченная челюсть, выразительные брови, прямой нос, пронзительный взгляд. Фигура тоже на зависть, причем ему даже не приходится ради нее потеть в спортзале – в отличие от Роуэна. А еще он белый, так что расисты его не трогают. В этом году Листер стал первым в сотне самых сексуальных мужчин по версии журнала «Гламур», а также занял верхнюю строчку в рейтинге самых привлекательных мужчин MTV и портала HerInterest. Он бы и раньше туда попал, но из-за возраста его не включали. В Листера постоянно влюбляются всякие звезды (даже натуралы), а предложения от модельных агентств он уже устал отклонять.

Все хотят заняться сексом с Листером Бёрдом.

– А с кем у тебя был первый раз?

– С кем я первый раз занимался сексом? – зачем-то переспрашивает Листер. Кажется, он тянет время. На лице отражается внутренняя борьба, словно он не знает, стоит ли раскрываться до конца. Но я не отвожу взгляда, и он сдается. – Мне было шестнадцать. Я познакомился с ней на студии, где мы записывались.

– С ней? И сколько ей было лет?

Листер смеется.

– Тридцать два.

Я изумленно открываю рот и приподнимаюсь на локте.

– Тридцать два?! – повторяю я, не веря своим ушам.

– Да все нормально. Не думай, она меня не заставляла. Я, конечно, нервничал, но все было добровольно…

– Это неправильно, – бормочу я.

– Почему?

– Тебе было всего шестнадцать.

– Но я знал, что делаю.

– Нет, не знал, – резко перебиваю я. – А вот она – знала. Она воспользовалась подростком, который не понимал, что происходит. А может быть, и думал, что речь идет о настоящих отношениях. Будь ты на пару месяцев младше, и ваши развлечения попали бы под статью об изнасиловании. Представь, что ты был бы шестнадцатилетней девочкой, а она тридцатидвухлетним мужиком. Ты бы это спокойно воспринял?

Листер слушает, не перебивая, на лице его не двигается ни один мускул.

– Ты на меня злишься? – наконец спрашивает он.

– Ты занимаешься сексом только для того, чтобы нравиться людям? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– Что? Нет! – Листер рывком садится на кровати. – Нет, и я же сказал, что больше не собираюсь…

– Да, но ты спал с той девчонкой из группы…

– Господи, ты прямо как Роуэн, – выпаливает Листер и вскакивает с кровати, направляясь к двери. – Вот уж не думал, что ты так среагируешь.

От его слов в желудке поселяется холодный ком.

– Ты рассказал Роуэну?

Листер молчит.

– Почему ты рассказал Роуэну, а мне – нет? – озадаченно спрашиваю я. Почему он так ко мне относится?

– Не хотел, чтобы ты знал, – угрюмо бросает Листер. – Боялся, что ты станешь осуждать меня. И ты стал.

– Я не осуждаю…

– Вы не понимаете. Для меня все иначе. – Листер оборачивается и бросает на меня умоляющий взгляд. – Вы с Роуэном есть друг у друга, но для меня все иначе. Быть Листером Бёрдом – это другое.

– О чем ты? – Я обескураженно мотаю головой.

Последний луч надежды в глазах Листера гаснет. Уже стоя на пороге, он едва слышно произносит:

– Зачем кому-то быть со мной? Я Листер Бёрд. Рядом остаются только те, кто хочет со мной переспать.

Джульетта открывает дверь и выглядывает наружу со смесью страха и недоверия на лице. Я обо всем рассказала ей по телефону, но она до последнего думала, что я шучу. Хоть я и убеждала ее в обратном. Три раза.

– Ты не шутила, – внезапно севшим голосом произносит она, не отрывая глаз от Блисс Лэй.

– Вот именно, – подтверждаю я.

Джульетта по-прежнему выглядит как скорбящая вдова из девятнадцатого века. Она одета во все черное – черные джинсы, черная футболка, – а глаза красные от слез. Мне становится слегка не по себе. Неужели она проплакала все утро? Нет, я знала, что Джульетта любит Роуэна… Но ведь не рассчитывала же она, что у нее есть шанс?

– Привет. – Блисс наконец нарушает неловкое молчание и застенчиво улыбается, словно вся эта ситуация – результат какой-то административной ошибки. – Прости, что вот так нагрянула…

Джульетта награждает ее долгим взглядом. Потом расправляет плечи, откидывает волосы назад и говорит:

– Ты не должна просить прощения, ты ни в чем не виновата. Придурок, который выложил эти фотографии в сеть, должен сидеть в тюрьме.

Услышав это, Блисс заметно расслабляется, а Джульетта приглашает ее в дом. Она забирает у Блисс сумку, предлагает ей чай, смеется, шутит – в общем, ведет себя так, будто они знакомы целую вечность. Блисс послушно следует за ней. Кажется, она слегка сбита с толку таким напором, но это не мешает ей улыбнуться мне через плечо.

Я тоже с облегчением выдыхаю и задаюсь вопросом, как я могла сомневаться в Джульетте. Все-таки я умею выбирать друзей.

Мы стоим на кухне и болтаем обо всякой ерунде, когда дверь открывается и на пороге возникает Мак.

На лице его играет улыбка.

– Мне стало так грустно сидеть одному в гостиной! – заявляет он с фальшивой тоской, после чего небрежно приваливается к кухонному столу. Блисс бросает на него недоуменный взгляд, а потом поворачивается ко мне. В ее глазах я читаю немой вопрос: «Кто это и почему он здесь?»

Джульетта отвечает быстрее, чем я успеваю открыть рот:

– О, совсем забыла, это Мак. Он тоже приехал на концерт «Ковчега».

– Привет! – говорит Блисс.

– Ух ты. – Мак явно чувствует себя не в своей тарелке. – Ты теперь знаменитость. Даже завидую.

На кухне повисает молчание, потом у Блисс вырывается неловкий смешок.

– Вряд ли тут есть чему завидовать. Или ты хочешь встречаться с Роуэном Омонди?

Мак мгновенно заливается краской и, запинаясь, начинает оправдываться:

– Нет-нет, что ты, я не по этой теме. Мне, конечно, нравится «Ковчег», но я не… не то, что ты подумала…

Блисс вскидывает бровь.

– Хочешь сказать, что ты не гей? Не бойся, это слово не ядовитое.

Джульетта слегка ошарашена прямолинейностью Блисс.

– Ну да, я не гей, – выпаливает Мак.

– Да все в порядке, успокойся.

Я бросаю взгляд на Джульетту, стараясь улыбаться не слишком широко, – в то время как она продолжает таращиться на Блисс. В ее глазах – что-то очень похожее на изумление.

– Эм-м, ладно. – Мак, похоже, твердо намерен сделать так, чтобы разговор вращался вокруг него и только него. – У тебя, наверное, тот еще денек выдался!

Блисс сдавленно хмыкает.

– Ну да, можно и так сказать.

– А почему Роуэн тебе не помог?

– Мне не нужна его помощь. – Блисс закатывает глаза, но Мак не унимается:

– Разве тебе не проще спрятаться у него?

– Не думаю. – Блисс пожимает плечами. – Что бы это решило?

– Не знаю… Он же богатый и влиятельный, он может что-нибудь сделать.

– Богатый и влиятельный. Звучит так, будто он какой-нибудь диктатор.

Честно говоря, я сама не понимаю, почему Блисс не хочет пойти к Роуэну. Если они встречаются, то он, по идее, должен быть первым, к кому она может обратиться за помощью. Вместо этого ей помогает какая-то фанатка «Ковчега», которую она знает меньше суток.

До Мака наконец доходит, что ему здесь не слишком рады. Он неловко бормочет:

– Ну ладно. Вы, дамы, пейте чай, а мне нужно… – и практически сбегает с кухни.

Блисс медленно поворачивается к нам с Джульеттой: глаза широко распахнуты, на лице улыбка.

– Не хочу показаться бестактной, но что здесь делает этот комар в человеческом обличье?

Я не выдерживаю и фыркаю со смеху. Даже Джульетта улыбается – правда, только уголком губ.

– Мак не так уж плох… – говорит она, но, кажется, сама себе не верит.

– Подруга. – Блисс подходит к Джульетте и кладет руки ей на плечи. – Ради всего святого, не говори, что этот Юный Консерватор Года – твой парень.

– Эм-м… – Почему-то Джульетта не торопится с ответом.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– Теоретически – нет.

– Теоретически? – Брови Блисс изумленно ползут вверх.

– Ну…

– О нет. Нет-нет-нет! – Блисс переводит взгляд на меня и прижимает руку к груди. – Как ты позволила этому случиться?

Теперь Джульетта тоже смотрит на меня. Кажется, вся ситуация ее смущает.

– Кто я такая, чтобы комментировать романтические увлечения моих друзей?

– Прости, но твой долг – забить тревогу, если подруга собирается встречаться с парнем, который даже слово «гей» без запинки произнести не может.

Боюсь, Блисс права. Я поднимаю глаза на Джульетту.

– Если честно, я тоже думаю, что он тот еще индюк.

Джульетта молчит, но выглядит почти преданной.

– Упс, – вырывается у Блисс.

– Может, о чем-нибудь другом поговорим? – спрашивает Джульетта и принимается убирать со стола пустые чашки.

Блисс поднимает брови и многозначительно смотрит на меня.

Когда Мак возвращается, я ненавязчиво увожу его в коридор и в красках расписываю, как тяжело у Джульетты на сердце после событий сегодняшнего утра – и как быстро ей полегчает, если кто-нибудь принесет молочный коктейль. Я даже не успеваю закончить предложение, а Мак уже вызывается добровольцем. Не уверена, хочет ли он впечатлить Джульетту – или убраться подальше от Блисс, которая вполне может довести его до слез своей прямолинейностью.

Мак уходит, а мы рассаживаемся на ковре в гостиной. Перед нами – упаковка маленьких брауни.

Сложив пальцы, как деревенский старейшина, Блисс умудряется смотреть на нас с Джульеттой сверху вниз, хотя я куда выше нее.

– Итак, каково это – встречаться с Роуэном Омонди? – Вопрос витает в воздухе, и я буквально ничего не могу с собой поделать.

– Пожалуйста, давайте не будем об этом? – морщится Блисс.

Я бросаю взгляд на Джульетту, но она снова замыкается в себе, совсем как недавно на кухне.

– Прости, – смущенно бормочу я.

– Да все в порядке, просто… – Блисс досадливо трет лоб. – Не знаю. У меня такое чувство, будто вся моя жизнь вращается вокруг Роуэна. И не то чтобы меня это радовало.

– О.

– Но, наверное, прямо сейчас я ничего не могу с этим поделать. Раз уж он мой парень… – Блисс произносит слово «парень» так, будто это грязное ругательство.

Я молчу. Тем временем Джульетта внимательно разглядывает Блисс.

– У меня были планы. Планы на мою жизнь. А теперь… – Блисс смеется, хотя по глазам видно, что ей ни капельки не весело. – Что теперь со мной будет? Неужели я так и останусь для всех подружкой парня из бойз-бенда?

– Все утихнет, – пытаюсь успокоить ее я. – Пара недель, и в новостях про вас забудут.

– Мы говорим о «Ковчеге», – с горечью напоминает Блисс. – Ты же в фандоме, ты должна знать, чем это грозит.

Она права. Пара недель – слишком оптимистичный прогноз. В фандоме эту новость будут обсуждать еще года три минимум. Люди станут следить за каждым шагом Блисс. Если она переедет, поступит в университет, отправится куда-нибудь в отпуск – вообще куда-нибудь отправится, – об этом обязательно напишут в интернете.

И – к чему лукавить? – они уже ее ненавидят. Фанатки, влюбленные в Роуэна, – а таких немало.

– Все будет хорошо, – нагло вру я.

– Ты милая, – грустно улыбается Блисс.

– Может, тебе стоит с ним поговорить? – тихо предлагает Джульетта.

– И что я скажу?

– Не знаю. Например, что тебя расстраивает вся эта ситуация? – Джульетта нервно накручивает на палец прядь волос. – Вдруг он придумает, как все исправить?

– Мне не нужна его помощь, – в который раз повторяет Блисс.

– Но он же твой парень! А ты ведешь себя так, будто вы даже не друзья, – резонно замечает Джульетта.

Блисс хмурится.

– Это другое. Мы редко видимся, потому что он вечно занят.

Джульетта отводит взгляд; судя по выражению лица, ответ Блисс ее не удовлетворил.

– Хорошо, – тем не менее бормочет она.

Но Блисс еще не закончила.

– Я понимаю, что ты настроена скептически, потому что неровно дышишь к Роуэну.

– Что?! – вскидывается Джульетта.

– Мне Ангел вчера сказала.

Теперь обе смотрят на меня. Хотя Джульетта скорее не смотрит, а прямо-таки сверлит взглядом.

– Так, погодите, – пытаюсь я остудить их пыл. – Вы же не собираетесь ссориться из-за парня? Потому что сами понимаете, ни к чему хорошему это не приведет. А еще это, честно говоря, довольно жалко.

Джульетта тяжело вздыхает и поворачивается к Блисс.

– Нет. Я не влюблена в Роуэна. То есть он, конечно, секси, но я шипперю его с Джимми. И теперь из-за всех этих новостей я ужасно расстроена. – Последние слова Джульетта произносит едва слышно. – Эта неделя – те еще американские горки.

Блисс хмыкает и качает головой.

– Точно, я и забыла. Роуэн, кстати, ненавидит всю эту чушь про Джоуэн.

Джульетта подтягивает колени к груди и опускает голову.

– Не хочу больше говорить о мальчиках.

Блисс кивает.

– Я вообще о них больше никогда не хочу говорить.

Я перевожу взгляд с одной на другую и, если честно, радуюсь, что все это случилось не со мной.

– Хотя Роуэн и Джимми правда любят друг друга. – Слова Блисс звучат как гром среди ясного неба. Мое сердце замирает. Однако Блисс торопится спустить меня на землю: – Не в том смысле. Они очень близкие друзья. Не думаю, что это делает их чувства менее особенными.

Хм, это мне в голову не приходило. Джульетта кивает – и вдруг улыбается.

– А ты клевая, – говорит она Блисс.

Та ухмыляется.

– И ты. Будем друзьями.

– Ага. И нахрен парней.

– Правильно. Там им самое место.

– Точняк.

Блисс поднимает руку с растопыренной пятерней, и Джульетта хлопает по ней ладонью. Они смеются и смотрят на меня. Перед глазами возникает лицо Джимми. Я чувствую себя предательницей, но тоже хлопаю по ладони Блисс.

Блисс остается у нас до вечера. Всякий раз, когда мы предлагаем позвонить Роуэну или ее маме или вызвать такси, она решительно отказывается.

Как будто решила делать вид, что все в порядке.

Когда приходит время послеполуденной молитвы, меня осеняет, что не просто так мне выпала возможность помочь Блисс. Это знак.

Сама судьба свела нас вместе.

К тому же Блисс практически полностью завладела вниманием Джульетты, оставив Мака тосковать в одиночестве. А мы втроем засели смотреть фан-видео с Джоуэном на ютьюбе, старательно отбирая самые трагичные – например, нарезки из взглядов парней друг на друга в замедленной съемке под грустные композиции Хозиера[13]. Блисс они приводят в абсолютный восторг, она смеется, как сумасшедшая. Потом мы болтаем, и Блисс рассказывает Джульетте то, что я уже слышала вчера, – об учебе в школе и желании спасать природу, а еще о дурацкой работе. Джульетта делится своей мечтой о работе театральным художником и рассказывает о розыгрышах, которые устраивала в частной школе.

Немного погодя мы решаем поиграть в «Карты против человечества», и я с блеском выигрываю, когда соединяю карту «Сейчас лучшее время моей жизни. Я молода, красива и передо мной» с картой «Бездна неудачных выборов». Джульетта благополучно забывает про молочный коктейль, принесенный Маком. Никому не нужный, он сиротливо стоит на кухне.

– Господи, – восклицает Дороти, когда мы всё ей объясняем.

– Это точно, – поддакивает Блисс и смеется, хотя, кажется, ей куда больше хочется плакать.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется, – торопится заверить ее Дороти, сплетая пальцы над кухонным столом. Бо́льшую часть дня она провела в «клубе здоровья». Понятия не имею, что это за место, но очень надеюсь, что в старости тоже буду там зависать. – Люблю, когда дома много народу.

Блисс благодарно улыбается.

– Спасибо, но я лучше вернусь к себе. Мама только что написала, она волнуется. Да и журналисты вроде начинают расходиться.

– Что ж, раз ты считаешь, что так будет лучше… Но если понадобится убежище, двери моего дома для тебя открыты.

– Еще раз спасибо, я очень это ценю.

Такси приезжает за Блисс ближе к ужину. Мы с Джульеттой машем ей на прощание, как солдату, уходящему на войну. Машина скрывается за углом, и мы остаемся одни под дождем. Рубашка Джульетты быстро покрывается мокрыми пятнами.

– А ведь многие мечтают оказаться на ее месте, – задумчиво произносит Джульетта и поворачивается ко мне. – Ты же понимаешь, о чем я?

Еще как понимаю. Блисс заполучила парня, о котором грезят миллионы девушек по всему миру. И все же она несчастна.

– А то, – отвечаю я.

– У меня такое чувство, будто моя мечта… «Ковчег»… мне больше не помогает, – вдруг говорит Джульетта. Это так неожиданно, что я даже не решаюсь спросить, что она имеет в виду. Джульетта смотрит на меня, словно ждет каких-то слов. Но что я должна сказать? Неужели я что-то сделала не так? Почему неделя, которую мы ждали весь последний год, с самого начала пошла наперекосяк?

– Сегодня был просто кошмарный день, – выдыхает Джульетта.

Я внимательно смотрю на нее и вдруг холодею от ужаса. Она выглядит раздавленной. Конечно, этот день нас всех потрепал, но я в жизни не видела ее такой несчастной.

– Ага. Вся эта история Роуэна и Блисс всплыла просто из ниоткуда.

Джульетта поднимает на меня глаза. На лице ее написано разочарование.

– Точно. История Роуэна и Блисс.

Я молчу, и она, не дождавшись ответа, заходит внутрь, оставляя меня под дождем.

Наверное, стоит пойти и извиниться перед Листером, но я не знаю, что ему сказать. Как бы я хотел, чтобы этот день закончился и жизнь снова потекла своим чередом.

Даже если это означает подъем в пять утра, час в кресле у стилиста, который приводит в порядок мои волосы и накладывает макияж, бесконечные интервью и общение с фанатами, репетиции, саундчек и концерт перед двадцатью тысячами зрителей.

Уж лучше все это, чем дом, полный тишины.

Девять вечера. Листер и Роуэн целый день просидели в своих комнатах, вылезая оттуда только в случае крайней необходимости – то есть в туалет или на кухню в поисках еды. Я валялся в кровати, периодически задремывая под «Бруклин 9–9», но уснуть так и не смог.

Я и забыл, как давят на меня стены этой квартиры. На самом деле это ужасно неблагодарно с моей стороны. В нашем доме могут с удобством разместиться человек двадцать. А я мечтаю о том, чтобы отсюда свалить.

Наконец я скатываюсь с кровати и встаю. От резкого подъема в глазах темнеет, висок простреливает боль. Восхитительно. Как раз то, что нужно.

Пойти, что ли, попросить прощения у Листера?

Но нет. Я не сделал ничего плохого. Ведь не сделал?

Лучше пойду к Роуэну.

Хотя с ним разговаривать тоже не тянет.

Хочу выкинуть из головы тот бардак, в который превратилась наша жизнь.

И ни о чем больше не думать.

Я иду на кухню, по пути бросив взгляд на комнату Листера. Дверь закрыта, изнутри не доносится ни звука. В гостиной темно, хотя солнце только клонится к закату. На кухонном столе белеет новый контракт, открытый на той странице, где я бросил его читать. Неужели это наше будущее? Мое будущее? До подписания осталось два дня.

Нет, об этом я тоже не хочу думать.

Я наливаю стакан воды, залпом выпиваю, наливаю еще один и иду к окну. Даже дождь, вопреки обыкновению, ничуть не успокаивает. Меня не покидает чувство, будто он скребет прозрачными пальцами по стеклу и пытается забраться в дом, чтобы его затопить.

Сглотнув, я смотрю на улицу внизу. Хотя мы живем в респектабельном районе, безлюдным его не назовешь. Если бы я мог выбирать, то поселился бы в Озерном крае, и чтобы на пятьдесят миль окрест не было ни души.

Желание вырваться из четырех стен буквально сводит с ума.

Год назад Сесили строго-настрого запретила нам появляться на улице без телохранителей. В тот раз мы решили пойти в кино после собрания в «Форт Рекордс» – кинотеатр был прямо за углом. Идея оказалась так себе: на выходе из здания нас поджидала толпа фанатов и журналистов. Людей было так много, что я запаниковал; Роуэн грубо распихивал напиравших, а Листера кто-то схватил за руку.

Больше мы одни не гуляли.

Я открываю окно, чтобы собрать в ладонь дождь. Холодный ветер врывается внутрь. Я глубоко вдыхаю. Надо же, я и не замечал, как у нас душно.

А что, если я… просто выйду из дома?

Всего на минутку. Надену толстовку с капюшоном или бейсболку. Никто и внимания не обратит. Просто постою у крыльца. Подышу свежим воздухом.

Не оставив себе времени на раздумья, я бегу в комнату, хватаю толстовку и мчусь к лифту. Пока кабина мягко скользит вниз, желудок совершает кульбит, словно я на американских горках. Забытый вкус свободы.

Двери лифта разъезжаются, и я пускаюсь бежать. Прочь, прочь от этих стен. Перескакивая через ступени, выбегаю на тротуар. Свежий воздух и свет, как же здесь светло! А дождь такой прохладный и чистый! Он не причинит мне вреда.

– Мистер Кага-Риччи!

Сердце пропускает удар. Я оборачиваюсь и понимаю, что меня окликнул Эрнест, наш швейцар. Какое облегчение. Он спешит ко мне так быстро, как может, то есть довольно-таки медленно. Все-таки ему восемьдесят два года.

– Мистер Кага-Риччи, а вам можно выходить одному?

– Что? – Я медленно моргаю, не совсем понимая вопрос.

Эрнест тем временем раскрывает зонт у меня над головой.

– Лучше зайдите внутрь, сэр, ливень-то какой! – качает головой Эрнест, стараясь не слишком пыхтеть после пробежки. – Да и не дело вам стоять тут одному.

Ненавижу, когда он называет меня «сэром». Он в четыре раза старше и застал еще Вторую мировую.

– Все в порядке, сэр? – озабоченно хмурится Эрнест. – У вас, кажется, кровь на шортах.

Я бросаю взгляд вниз. Так и есть. Все шорты в крови.

– Я… порезал руку. Чашкой, – бормочу я и неловко машу забинтованной кистью.

– Да? А выглядит так, будто вы с кем-то крепко повздорили, – хмыкает Эрнест. – Вы же не деретесь с друзьями, сэр?

– Нет, – отвечаю я, прекрасно понимая, что всей правды рассказать не могу.

Эрнест тяжело вздыхает, чем живо напоминает мне дедушку. И Дэвида Аттенборо[14]. Собственно, потому я с ним и подружился, когда мы сюда въехали.

– А что вы здесь делаете, позвольте спросить?

– Да вот, решил прогуляться.

– Под проливным дождем?

– Ну да.

– Боюсь, гулять без телохранителя – так себе затея, сэр.

– Я знаю. – Я поднимаю глаза на Эрнеста и читаю в его взгляде понимание и сочувствие. Хотел бы я его обнять. – А вы можете пойти со мной?

Эрнест снова хмыкает.

– Во время дежурства мне запрещено покидать здание.

– О. – Я запихиваю руки в карманы. – Тогда пойду один.

– Сэр, я правда не думаю, что…

– Я только обойду парк. Вернусь минут через десять.

– Но если вас кто-нибудь узнает…

Но я уже вышел из-под зонта и шлепаю по лужам.

– Со мной все будет в порядке, – бросаю я через плечо.

А если и нет, меня это не волнует. Эрнест что-то кричит мне в спину, но дождь заглушает его слова.

На самом деле парка в нашем районе нет – лишь длинная полоса травы, деревьев и цветов, стиснутая со всех сторон жилыми зданиями. Попасть туда могут только местные, поэтому я не жду подвоха. Тем более что на улице быстро темнеет: последние лучи закатного солнца даже не пытаются пробиться сквозь вязкие серые тучи.

В парке никого.

Я сажусь на скамейку, скидываю капюшон и снимаю бейсболку. Капли дождя легко жалят щеки, лоб и голые колени. Похоже на сеанс иглоукалывания. Я растираю лицо, умываясь дождем и прогоняя сон. Потом пробегаюсь рукой по волосам, мокрым и мягким. Смотрю на пальцы. Наконец я снова чувствую, что мое тело принадлежит мне, а не кому-то еще.

В траве у ног мелькает белка. Секунду спустя она рыжей молнией взлетает на дерево и бесследно исчезает среди темных ветвей.

Я с улыбкой наблюдаю за ней, а потом замечаю, что кто-то приближается.

Вот черт. Что делать? Бежать? Или прятаться? Вдруг меня узнают. Ну конечно, узнают. Нет, нельзя, чтобы меня застали в таком виде. Люди сразу догадаются, что я живу поблизости. Поползут слухи и…

– Молодой человек, вы видели рудбекию?

Я вскидываю голову и с ужасом осознаю, что слишком долго паниковал и сбежать уже не успею. Передо мной стоит женщина с ходунками. Она выглядит даже старше Эрнеста и дедушки. Увядшая кожа покрыта сетью глубоких морщин; выбеленные временем волосы трепещут на ветру, как нити паутины. На женщине фиолетовый дождевик, а глаза за толстыми линзами очков напоминают совиные. Ходит она раза в четыре медленнее Эрнеста.

Губы старушки изгибаются в кривой усмешке.

– Они прекрасны. – Дрожащий палец указывает на усаженную желтыми цветами клумбу в дальнем конце парка. – После дождя на них слетятся пчелы и бабочки.

Я молчу, а старушка заливается счастливым смехом.

– Они прекрасны, – повторяет она. – В каком чудесном мире мы живем!

А потом бредет прочь, медленно переставляя ходунки.

Небо темнеет; я понимаю, что близится ночь. Телефон я оставил в комнате и потому не знаю, сколько сейчас времени. Сквозь ветви деревьев просвечивают уличные фонари, наполняя парк приглушенным желтым сиянием. Дождь скрадывает очертания предметов, капли поблескивают, и, когда я открываю глаза, все вокруг кажется нереальным, мир будто тает, расплывается золотистым мерцанием. Я встаю – колени слегка побаливают от долгого сидения – и иду через парк. Под ногами хлюпает грязь. Я больше не наслаждаюсь прохладой, нет, я замерз и хочу туда, где сухо и тепло, где никто не будет со мной разговаривать, где…

– Господи, да это же…

Фак. Не оборачивайся, Джимми. Притворись, что ничего не слышал.

– Джимми! Джимми Кага-Риччи!

Я бросаю взгляд на другую сторону улицы, откуда доносятся крики. Так и есть, там стоят девочки. Наши девочки. Вот они уже бегут ко мне, не замолкая ни на миг.

– Джимми! Боже! Боже мой!

Трудно понять, кто из них говорит. Кажется, все четверо разом. Одну трясет от волнения. Вторая только и может, что попискивать от избытка чувств.

– Привет, – хрипло говорю я.

– Я так тебя люблю! – восклицает одна. – Без тебя я бы не дожила до конца школы!

Как же, любит она меня. Как будто она меня знает.

– Можно сделать с тобой селфи? – спрашивает другая.

– Может, лучше… – Я хочу сказать, что лучше не надо, но она не слушает и уже щелкает телефоном.

– Господи, что с твоей рукой? – ахает третья.

– Случайно разбил кружку и порезался, – коротко отвечаю я.

Девочки принимаются сочувственно охать.

– Ладно, мне пора, – говорю я, надеясь, что это прозвучало не слишком грубо. В груди медленно поднимается волна паники, дыхание учащается. Но так просто меня не отпустят.

– Подожди, подожди! Я только хочу, чтобы ты знал, как сильно изменил мою жизнь. Я очень, очень тебя люблю! Ты помог мне пройти через многое. Спасибо тебе.

Я моргаю, чувствуя, как усталость наваливается свинцовым грузом.

– Как ты можешь меня любить, если совсем не знаешь? – вдруг спрашиваю я.

Девочки замолкают.

– Мы… мы тебя знаем, – запинаясь, произносит одна, а остальные ей вторят. – Мы любим тебя!

– Но это не настоящая любовь, – возражаю я.

– Настоящая! – Девочки срываются на крик.

– Как вы можете любить кого-то, с кем даже ни разу не разговаривали? Вы не знаете меня в реальной жизни.

– Но сейчас-то мы разговариваем. Это и есть реальная жизнь.

– А до этого? Я же был для вас только фотографией на экране.

Девочки молчат.

– Я рад, что помог тебе, – бросаю я и ухожу, прежде чем они успеют что-то сказать или схватить меня, прежде чем они начнут звонить друзьям, прежде чем опомнятся и побегут за мной, чтобы выразить свою «любовь».

– Мы знаем тебя, Джимми! – кричат они мне вслед. – И любим тебя!

И пусть они не имеют в виду ничего дурного, от их слов у меня мороз по коже. Я в ужасе от того, как искренне они верят в свою «любовь». Господи, что я наделал? Когда я наконец добираюсь до дома и без сил опускаюсь на пол в прихожей, меня накрывает паническая атака. Я не могу дышать, меня трясет, мне кажется, что я сейчас умру, а если не умру, меня кто-нибудь убьет, и как я спасу себя? Как я смогу себя защитить?

– Джимми!

Может, пусть лучше какая-нибудь безумная фанатка прикончит меня во сне, и все это прекратится, и я…

– Джимми, посмотри на меня.

Господи, пожалуйста, пожалуйста, я просто хочу быть счастлив, разве я о многом прошу?

– Джимми, у тебя приступ паники. Посмотри на меня.

Захлебнувшись очередным судорожным вдохом, я пытаюсь сосредоточиться. Передо мной сидит Роуэн.

– Дыши со мной, – говорит он спокойным ровным голосом. – Вдох…

Он втягивает воздух через нос, и я стараюсь повторить – но у меня не получается, спазм стискивает горло, я тону. Кажется, меня сейчас вырвет.

– Выдох… – не сдается Роуэн.

Я дрожу, воздух толчками вырывается из груди. Не могу. Не получается. Все не так. Все плохо.

– Вдох.

Я пытаюсь, честно, пытаюсь, но не выходит, легкие отказываются принимать кислород.

– Выдох.

Роуэн твердит эти слова, как мантру, снова и снова, размеренно, монотонно. Я уже сбился со счета и не знаю, сколько времени проходит, прежде чем ко мне возвращается способность дышать. В конце концов я встаю с пола, чтобы, опираясь на Роуэна, доплестись до дивана в гостиной. Роуэн приносит мне полотенце – я весь мокрый от дождя и пота – и стакан воды. Руки дрожат так, что половину я проливаю на пол.

– Мы больше не живем в реальном мире, – шепчу я.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашивает Роуэн.

Боже милостивый, хочу. Очень хочу.

– Нет.

Сегодня я увижу «Ковчег».

Я услышала их песни, когда мне было тринадцать. Пасмурным ноябрьским вечером я валялась в кровати и просматривала бесконечные ролики на ютьюбе. И совершенно случайно наткнулась на них.

Их первое видео тогда набрало всего несколько тысяч просмотров. А они были моими ровесниками, парнями тринадцати и четырнадцати лет. Волосы Джимми напоминали коричневую мочалку, Роуэн еще носил дурацкие очки без оправы, а Листер – слишком короткие джинсы.

Музыкальный взрыв в семейном гараже.

Они исполняли кавер на песню «Blue» группы Eiffel 65’s – в своем, более рокерском стиле, причем Джимми играл сразу на двух синтезаторах.

Через пару недель видео завирусилось.

Мне нравится думать, что я была с ними с самого начала. Что я рядом вот уже пять лет. И когда я вижу в твиттере фотографии с концертов в Маниле, Джакарте, Токио и Сиднее, я чувствую себя частью этого. Я одна из немногих, кто прошел с «Ковчегом» весь путь.

И неважно, что они про меня не знают.

Суть фанатства не только в том, по чему ты фанатеешь. Нет, предмет поклонения, конечно, имеет огромное значение, но им всё не ограничивается. Мое увлечение «Ковчегом» – нечто большее, чем крики в сети о том, как я люблю наших мальчиков. Фандом подарил мне людей, с которыми я последние пять лет обсуждала то, что меня волнует. Помог обрести виртуальных друзей, которые стали ближе любых знакомых из реального мира. Благодаря «Ковчегу» я присоединилась к сообществу, созданному теми, кто жаждет любви и надежды – и хочет хоть на время убежать от своей жизни. Став фанаткой «Ковчега», я наконец поняла, зачем просыпаюсь по утрам. Теперь мне есть чего ждать – и есть о чем мечтать перед сном.

Но многие относятся к этому со снисхождением или даже пренебрежением. Особенно взрослые. Они считают нас глупыми девчонками. Конечно, ведь на слуху обычно те, кто в своем увлечении заходит слишком далеко, но по ним судят остальных. Взрослые считают, что мы любим «Ковчег» потому, что наши мальчики хорошо выглядят; что мы слушаем их песни потому, что они поют о знакомых и понятных мне вещах. Они полагают, что фандом «Ковчега» состоит исключительно из девочек традиционной ориентации, которые только и знают, что истошно визжать и грезить о том, как бы выскочить замуж за музыканта.

Они и половины не понимают. Да и откуда? Взрослые вообще невысокого мнения о подростках.

Но, несмотря на всю жестокость этого мира, мы выбираем «Ковчег». Мы выбираем надежду, свет, радость, дружбу и веру – пусть наши жизни не идеальны, пусть в них мало веселого и интересного, пусть мы сами не представляем собой ничего особенного, в отличие от парней из «Ковчега». Да, может быть, оценки у меня так себе, друзей почти нет, а через несколько дней я вернусь к своему невзрачному существованию и пойду учиться в университет средней руки, чтобы потом найти непримечательную работу, – но это чувство навсегда останется со мной.

Страсть. Страсть, которая помогает жить.

Когда Листер выходит из комнаты в свитере, будто сделанном из пластика, Роуэн встречает его появление тяжелым вздохом.

– Я ничего не имею против гранжа, но ты похож на мешок с мусором, – говорит он.

– Хотя тебе идет, – добавляю я. – В смысле, если кто и может хорошо выглядеть в мусорном мешке, так это ты.

Во взгляде, который бросает на меня Роуэн, ясно читается: «Не поощряй его!»

На часах десять утра, и вот уже тридцать минут наша квартира напоминает магазин одежды, в котором случился небольшой взрыв. Это обычная часть подготовки к шоу. Куча дизайнеров отправляют разнообразные наряды Таше и ее команде стилистов, те доставляют их нам, а мы выбираем. Разумеется, не без помощи упомянутых стилистов. Сейчас мы трое – я, Роуэн и Таша – сидим на спинке дивана и смотрим на Листера, который кружится по гостиной, как девочка в праздничном платье.

Наконец он кладет руки на бедра и резко выгибается вперед. А джинсы у него, надо заметить, очень тесные. Роуэн закрывает глаза рукой, заслоняясь от пикантного зрелища.

– Так что, да или нет? – игриво спрашивает Листер.

– Нет, – решительно отвечает Роуэн.

– Да. – Я поднимаю большой палец вверх.

– Нет, милый, – качает головой Таша. Из-за американского акцента ее голос звучит как-то по-матерински. – Ты в самом деле выглядишь отвратительно. Где куртка-бомбер, которую я тебе дала? Та, что из коллекции весна-лето от «Ветементс».

Листер закатывает глаза.

– Я просто подумал, что неплохо было бы что-нибудь поменять.

– Это последний концерт вашего тура. Ты не можешь выглядеть так, будто мы тебя на помойке нашли.

– Да ладно тебе, Таш, я никогда так не выгляжу, – подмигивает ей Листер. Таша в ответ бросает в него ботинком. Листер со смехом уклоняется и скрывается в комнате. Роуэн тоже уходит переодеваться.

– Джимми, а ты что выбрал? – спрашивает меня стилист из команды Таши.

Я в ответ растерянно пожимаю плечами. С подбором одежды у меня всегда проблемы – слишком уж ее много. Мне все нравится, правда все. И порванные джинсы, и худи с яркими слоганами, и рубашки под горло, и ботинки-милитари, и «Вансы», и серьги, и мягкие футболки из хлопка. Иногда выбор наряда для концерта увлекает меня больше, чем сам концерт.

– Как насчет этого? – Таша зарывается в сумку с одеждой и вытаскивает черную толстовку-худи с монохромной фотографией Джейка Джилленхола из «Донни Дарко»[15]. На одном рукаве крупными белыми буквами напечатано слово «ПРАВДА», на другом – «ЛОЖЬ».

– Выглядит неплохо, – киваю я.

– И к ней рваные черные джинсы? – предлагает Таша.

– Определенно.

Внезапно в гостиной появляется Роуэн в одних боксерах.

– Таша, а тебе прислали тунику, которую я присмотрел?

– Да, загляни в сумку возле двери. К ней подойдет джемпер с «Металликой».

– Точно, вот она. Как думаешь, лучше с леггинсами или с джинсами?

– С леггинсами, – решительно отвечает Таша.

– Заметано.

Возвращается Листер: страшный пластиковый свитер канул в Лету, зато теперь за его спиной развевается что-то подозрительно похожее на плащ. Таша сердито скрещивает руки на груди:

– Я такого не заказывала!

Листер, явно довольный собой, принимается бегать по комнате, напевая главную тему из «Бэтмена». Таша швыряет в него вторым ботинком – и снова промахивается. Листер картинно взвизгивает и легко уклоняется от снаряда, а затем бежит ко мне, чтобы накрыть плащом. Я не могу перестать смеяться – мы словно в тесной палатке, а Листер улыбается, и эта улыбка, непривычно мягкая, на миг переносит меня в прошлое, когда все это было нам в новинку, когда мы были еще детьми и искренне наслаждались происходящим. Но потом он сдергивает плащ, наваждение проходит, и все возвращается на круги своя.

– Вот уйду от вас, начну выступать соло и буду носить плащи, какие захочу! – заявляет Листер.

– Флаг тебе в руки! – машет рукой Таша. – А до тех пор спрячь этот кошмар от меня подальше.

Дверь комнаты Роуэна открывается, и он выходит в концертном костюме – черной тунике с черными леггинсами. В таком виде он похож на святого со старинных полотен. Правда, ни одного святого, насколько я помню, не изображали с именинным тортом в руках.

Пока я таращусь на утыканный свечками торт, Листер приглушает свет в гостиной, и все вдруг начинают петь «С днем рожденья тебя».

Меня.

Погодите-ка.

В смысле?

Какое сегодня число?

Роуэн подносит мне торт, и пение стихает.

– Ты опять забыл, да? – понимающе улыбается он.

– Да я вечно забываю, какое сегодня число, – бормочу я, смущенный всеобщим вниманием. Листер тоже широко улыбается; плащ он намотал на манер шарфа.

– Загадывай желание, Джим-Джем, – тихо говорит Роуэн.

Я смотрю на свечи и загадываю то же, что и всегда: быть счастливым. А потом разом задуваю. Все хлопают и радостно кричат.

– Сколько у нас времени, Таш? – спрашивает Роуэн, водружая торт на барную стойку.

– Полчаса, не больше.

– Успеем.

Листер включает музыку, и я узнаю одну из наших любимых групп, The Killers. В старые добрые времена мы слушали их в музыкальном классе и дома, закрывшись втроем в чьей-нибудь комнате.

Я чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Листер принимается скакать и подпевать, плащ задорно хлопает у него за спиной. Он носится по гостиной, пытаясь расшевелить стилистов, даже Сесили призывает танцевать, но безуспешно – она слишком занята, что-то печатая в телефоне. Наконец Листер подходит ко мне, берет за руки и тащит через всю комнату к дивану. Мы прыгаем на нем, как на батуте, и я вспоминаю батут в саду у Роуэна. Наверное, он до сих пор там стоит.

– Иди к нам, Ро! – зовет Листер. Он задыхается от прыжков, а я смеюсь над выражением лица Роуэна – эта выразительно поднятая бровь уже стала его фишкой. Тем не менее он покорно бежит к нам и запрыгивает на диван, чтобы меня обнять, отчего я чуть не падаю и смеюсь еще громче.

Музыка грохочет, начинается припев, и мы поем вместе с The Killers. Мы до сих пор помним слова, хотя в последний раз слышали их очень давно – то ли несколько месяцев, то ли несколько лет назад. Да я наши собственные песни быстрее забываю.

– Ну что, каково тебе быть девятнадцатилетним? – спрашивает Роуэн, перекрикивая музыку.

– Чувствуешь холодное дыхание смерти? – подмигивает Листер.

Нет. Кажется, я чувствую себя счастливым. Пусть и ненадолго.

Может, мое желание сбылось?

Когда Блисс уехала, все пошло наперекосяк. Мы с Джульеттой отдалились, и теперь я уже не могу винить в этом Мака.

Нет, я не вижу ничего плохого в том, чтобы дать друг другу немного пространства, но меня смущает то, что мы заполняем его неловким молчанием.

И хотя Блисс ясно выразила свое мнение о Маке, это не помешало Джульетте пойти с ним в супермаркет. Да, она ушла пятнадцать минут назад, пока я красилась в комнате. И даже меня не предупредила.

Обнаружив, что дома никого нет, я расплакалась. Нет, не закатила истерику, а просто расплакалась, как маленький обиженный ребенок. Я и сама понимаю, насколько это нелепо. В конце концов, что такого страшного сделала Джульетта? Подумаешь, ушла без меня в магазин. Неужели я настолько прилипчивая?..

Вытерев слезы, я иду на кухню и открываю тамблер, чтобы посмотреть последние дискуссии. Люди продолжают сходить с ума по поводу Джимми, Роуэна и Блисс и строят теории одна грандиознее другой. Например, что фотографию спящих вместе Роуэна и Джимми и фото Роуэна с Блисс слили в сеть пиарщики группы, чтобы внимание к «Ковчегу» не ослабло после окончания тура. Кто-то предполагает, что все снимки выложили сами Джимми и Роуэн, и это завуалированный крик о помощи: они любят друг друга и хотят рассказать об этом всему миру, но Роуэна заставляют изображать отношения с девушкой.

Многие соглашаются со мной, что Роуэн и Блисс встречаются, а Джоуэн – лишь плод фантазии фанатов.

Люди разобщены и подавлены. Должно быть, именно так вчера чувствовала себя Джульетта. Я же на удивление легко смирилась с тем, что на самом деле нет никакого Джоуэна – и любви между Джимми и Роуэном. Наверное, в глубине души я давно знала, что это ложь.

– Я смотрю, у кого-то хорошее настроение, – раздается у меня за спиной.

Я в эту секунду мою тарелку из-под хлопьев и чуть не падаю с сердечным приступом – настолько была уверена, что дома никого нет. Бабушка Джульетты стоит на пороге кухни с чашкой в руках. Она присаживается к столу и подносит чашку к губам, не сводя с меня пытливого взгляда.

– Очень хорошее, – отвечаю я, что довольно-таки забавно, если вспомнить, что десять минут назад я рыдала взахлеб.

– Радуешься из-за сегодняшнего концерта?

– С ума схожу.

Дороти снова отпивает из чашки.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Я хватаю посудное полотенце.

– Да, конечно.

– Джу и Мак… Они вместе?

Оу.

– Ну… Такое дело… – Что я должна ответить? – Они могли бы, но… Они только на этой неделе впервые увиделись вживую, так что все непросто.

– Понимаю… – Дороти задумчиво кивает и ставит чашку на стол. – Понимаю.

Какое-то время она молчит, а я комкаю несчастное полотенце, не зная, куда себя деть.

– Она столько говорила об особенном друге из интернета, но теперь я не уверена, о ком именно шла речь: о нем или о тебе. – Дороти грустно улыбается. – Я просто хочу разобраться…

Все мы хотим.

– А что она говорила об этом друге?

– Что наконец-то у нее появился кто-то, с кем ей нравится общаться. – Дороти пожимает плечами. – Джу нелегко пришлось в последнее время, но она не любит обсуждать свои проблемы. И у нее никогда не было близких друзей. Поэтому я обрадовалась, когда в ее жизни появился такой человек, пусть и в интернете. Интернет-дружба ведь тоже считается?

Нелегко пришлось? О чем она? Мне нестерпимо хочется спросить, но я боюсь показаться грубой.

– Конечно, считается! – восклицаю я вместо этого.

– Хорошо. – Дороти вдруг качает головой. – Вы только посмотрите на меня, пристаю к друзьям внучки, лезу в ее личную жизнь…

– Да все нормально.

– Просто Джульетта ничем со мной не делится, а я сейчас как никогда хочу быть рядом.

– Понимаю, – киваю я.

В смысле – сейчас?

Дороти тяжело вздыхает, не замечая моего замешательства.

– Вчера утром ей позвонили родители, и разговор вышел не из приятных, – добавляет она, а мне остается только гадать, что такого случилось с Джульеттой. – Ладно, пойду я, дела не ждут. – Дороти отставляет чашку и уходит.

Я остаюсь посреди кухни с полотенцем в руке. Да, Джульетта не из болтливых – но мне казалось, что мы с ней делимся всем, что нас тревожит. Однако я понятия не имею, о чем говорит Дороти. Случись в жизни Джульетты что-то настолько серьезное, что ее бабушка места не находит, она бы мне рассказала. Мы же лучшие подруги. Или только я так думаю?..

– Привет, пап. – Я сижу на кровати Джульетты и прижимаю к уху телефон. Вечером я буду на концерте, поэтому родителям надо позвонить заранее.

– Итак, настал тот день, да?

– Ага.

– Волнуешься?

Да, наверное. Но одним волнением дело не ограничивается. Я взбудоражена, и напугана, и сама не своя от счастья, и готова расплакаться в любой момент, а если наши с Джимми взгляды встретятся, то, видит Бог, я упаду в обморок.

Но папе это знать ни к чему. И я ограничиваюсь коротким:

– Еще как.

Папа молчит.

– Что тебе так нравится в этой группе? – спрашивает он наконец.

– Музыка.

Снова повисает пауза.

Наверное, церемония прощания со школой в самом разгаре. Одноклассники выстроились в актовом зале, скоро директор по очереди пожмет всем руки и похвалит за прилежную учебу. «Отличная работа» – два слова за два года каторги.

– Уверена? Может, все-таки дело в том, что они красавчики?

– Нет. – Я прикусываю губу. – Дело не в этом.

– А в чем, Фереште?

– Все… серьезнее.

– Мы не понимаем, Фереште. Помоги нам.

– Вы не поймете.

Не поймут. Потому что некоторые вещи объяснить невозможно.

Предконцертная рутина каждый раз одна и та же: приезд, саундчек, перекус, встреча с фанатами, перерыв, концерт – но я все равно нахожу, о чем тревожиться. Сегодня еще не так плохо, потому что мы уже семь раз выступали на Арене О2, так что я примерно представляю, как все пройдет, и не жду особых сюрпризов.

До встречи с фанатами наши сценические наряды переданы в надежные руки стилистов, а мы пока ходим в спортивных костюмах. В машине Листер засыпает у меня на плече, и его волосы щекочут мне шею. Я терплю, но, когда неотразимый мистер Бёрд начинает пускать слюни, не выдерживаю и щелкаю его по лбу.

Саундчек проходит быстро и без накладок. Играть перед пустыми трибунами довольно весело, потому что мы в кои-то веки можем творить, что вздумается. Листер переиначивает ритм, Роуэн добавляет аккорды в неожиданных местах, а я меняю слова в наших самых известных песнях. Короче, развлекаемся, как можем.

Потом мы отправляемся перевести дух в гримерку, где нас уже ждут Сесили и стилисты. Нервные работники стадиона мечутся туда-сюда и каждые две секунды спрашивают, не нужно ли нам что-нибудь.

В комнате дышать нечем. Она обставлена со вкусом – как-никак это знаменитая Арена О2, – но все равно тут слишком жарко. Я слоняюсь по гримерке, обхожу вокруг стола с напитками и закусками, лениво изучаю картины на стенах, растения в горшках и огромное зеркало. На стене висит гигантское барочное полотно с христианским сюжетом. Я пытаюсь сообразить, каким эпизодом из Библии вдохновлялся художник, но, видимо, не настолько хорошо знаю Священное Писание. Мне почему-то становится стыдно.

Оторвавшись от созерцания полотна, я иду к Роуэну, рядом с которым уже крутится Алекс. Вид у Роуэна откровенно несчастный. Да, во время саундчека он дурачился вместе с нами и на мини-празднике по случаю моего дня рождения старательно бодрился, но каждый раз, стоит смеху утихнуть, уголки его губ ползут вниз, и кажется, будто он сейчас расплачется.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю я.

Роуэн вздрагивает – он и не заметил, как я подошел. Алекс раздраженно вздыхает и просит его сидеть смирно.

– Да, все нормально.

– Что-то не похоже.

Роуэн молча показывает на телефон.

– Блисс со мной не разговаривает. – Он смотрит на свое отражение в зеркале. – Не понимаю почему.

Мы не видели Блисс с тех самых пор, как интернет взорвался новостью, что они с Роуэном встречаются. В нашу квартиру она перебираться отказалась, а потом и вовсе перестала брать трубку.

– Я ей раз пятьдесят звонил, – горько хмыкает Роуэн. – Понимаю, она расстроена, но… я же не виноват. Разве так сложно просто со мной поговорить? – Он косится на телефон. – Где она?

– Может, решила залечь на дно?

– Мы же встречаемся. – Роуэн понижает голос до шепота. – Что это за отношения такие, если мы даже поговорить не можем, когда случается что-то плохое?

Так себе отношения, думаю я, но оставляю эту мысль при себе.

– Завтра мы подпишем новый контракт и… – Роуэн замолкает на полуслове.

– И что? – настойчиво спрашиваю я.

Он снова смотрит в глаза своему отражению.

– И у нас не будет свободного времени. Мы с ней вообще перестанем видеться.

– Да ладно, все не так плохо…

– Свободного времени у нас будет еще меньше, чем сейчас. То есть не будет, – мрачно повторяет Роуэн.

Пока я смотрю на его отражение в зеркале, взгляд невольно задерживается на Алексе. Кажется, что он целиком и полностью занят волосами Роуэна и не следит за нашим разговором, но выражение жалости на лице выдает его с головой.

– Где Листер? – спрашивает Сесили. Она сидит, закинув ногу на ногу, на диване в гримерке и неотрывно глядит в телефон – что, впрочем, не мешает ей следить за происходящим вокруг. – Пора заняться его волосами.

Но никто не может ей ответить.

– В туалет пошел? – неуверенно предполагаю я.

Все молчат.

– Наверное, – вздыхает Сесили. – Позовешь его?

– Конечно.

За дверью гримерной начинается длинный серый коридор. Если повернуть направо, практически сразу попадешь в туалет для артистов. Он тоже отделан со вкусом: блестящие мраморные писсуары, зеркала в изящных рамах, даже над сушилками красуется декоративный бюст.

– Листер, ты здесь?

Из дальней кабинки доносится звон стекла – с таким звуком бутылка ударяется о плиточный пол, – а следом тихие ругательства.

Вот и ответ.

Я иду в конец туалета и останавливаюсь перед закрытой дверью. Что Листер тут забыл? И зачем ему бутылка?

– Ты в порядке? – спрашиваю я. – Давно здесь сидишь.

– Человеку уже и посрать спокойно нельзя, Джимми? – Листер смеется до того фальшиво, что у меня зубы сводит.

– А ты правда этим занимаешься?

Листер отвечает не сразу. Вместо этого он опять начинает смеяться, и я снова слышу звон. У него там точно бутылка. Что он делает?

– Может, откроешь? – прошу я. В голове бьется мысль, что нужно позвать Роуэна. Кажется, у нас назревают проблемы.

К моему удивлению, Листер послушно щелкает задвижкой, и дверь распахивается. Он сидит на унитазе с опущенной крышкой – к счастью, полностью одетый, – с телефоном в одной руке и почти пустой бутылкой красного вина в другой.

– Что за срочность, Джимми? – Листер смотрит на меня, сузив глаза. – У меня тут важное совещание.

Я вдруг чувствую себя маленьким и ничтожным. Пока я слонялся по гримерке и болтал с Роуэном, Листер в одиночестве сидел в туалете, накачиваясь вином.

– Ты все это сейчас выпил? – Я киваю на бутылку.

Листер смотрит на нее так, будто видит впервые в жизни.

– А! Ну да. Знаешь, решил, что пара глотков перед концертом лишней не будет. Только чтобы нервы успокоить.

Он пьян. Не до красных глаз, не до бессознательного состояния, но порядочно надрался – это факт.

За несколько часов до концерта.

Хотя ему запретили пить в дни выступлений – о чем я и спешу ему напомнить. Листер в ответ лишь презрительно фыркает.

– Да ладно тебе, Джимми, это последний концерт! – Он утыкается головой в стену кабинки. – Зато потом я смогу пить каждый день.

– И как ты собираешься выступать пьяным? У нас еще встреча с фанатами, ты не забыл? Люди заметят, – говорю я, чувствуя, как подступает паника.

– Ой, да все со мной в порядке. Смотри. – Листер встает так резко, что я от неожиданности отступаю на несколько шагов. А он небрежно отбрасывает волосы назад и кладет руки на бедра. – Никто ничего не заподозрит.

Я пристально смотрю на него и понимаю, что, пожалуй, он прав. Его выдают только слегка затуманенный взгляд и то, как губы изгибаются в кривой усмешке. В остальном Листер выглядит абсолютно нормально.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я.

– Что делаю? – недоуменно моргает Листер.

– Все время напиваешься.

Листер выходит из кабинки, тесня меня к раковинам. Он больше не улыбается.

– А в чем проблема? – спрашивает он, глядя широко распахнутыми глазами куда-то поверх моей головы. – Почему мне нельзя пить? Закатывать вечеринки, хорошо проводить время, наслаждаться тем, что у нас есть? – Он смеется. – Мы богаты и знамениты, Джимми. Ты хоть представляешь, что это значит для такого, как я? Для человека, у которого еще недавно не было ничего.

Я молчу.

– Нет, – горько усмехается Листер. – Не представляешь. Потому что твоя семья в деньгах никогда не нуждалась. А мы с мамой могли в любой момент оказаться на улице. И теперь ты стоишь и выговариваешь мне за то, что я имею наглость тратить честно заработанные деньги так, как мне нравится, и быть счастливым. Ты просто злишься на меня.

– Что за глупости, Листер, я не злюсь…

– Ради бога, как же я устал от вас с Роуэном! Возомнили себя взрослыми и разумными, относитесь ко мне как к ребенку. Думаете, что со всем разобрались. Но знаешь что? Ни хрена вы не разобрались. Вы ничем меня не лучше. Вы такие же, как я! Так что хватит смотреть на меня сверху вниз.

Я не знаю, что ответить. Листер делает еще шаг вперед, и холодный мраморный бортик упирается мне в поясницу.

– Прости, прости, – бормочет он. – Я не хотел на тебя кричать. Просто устал. – Он кладет бутылку в раковину и ласково треплет меня по щеке. – Прости, Джимми.

Затем обхватывает меня за плечи и крепко обнимает.

– Прости, что я такой дерьмовый друг.

Я по-прежнему не знаю, что сказать. Понятия не имею, что творится у Листера в голове, и боюсь спровоцировать его неосторожным словом. Но вечно молчать тоже нельзя. Я глажу его по спине.

– Ты алкоголик, – беззлобно говорю я, с предельной ясностью осознавая, что это правда. Как только я раньше не понял. Интересно, кто-нибудь уже говорил Листеру об этом?

– Я в курсе, – фыркает он. Видимо, думает, что это шутка.

После чего чуть отодвигается назад и заглядывает мне в глаза.

– Эй. – Он моргает медленнее, чем обычно. Пальцы рассеянно скользят по воротнику моего джемпера. – Хочешь?..

Вопрос он не заканчивает. Просто наклоняется и целует меня.

Желудок завязывается в узел – и не потому, что я в восторге от происходящего. Напротив, я глубоко потрясен. В голове мелькают воспоминания о моем последнем поцелуе. Тогда тоже не я проявил инициативу. Нет, я хочу поцеловаться с парнем всерьез – но не в такой ситуации, когда все ощущается неправильным. Хотя у меня это никогда не получается правильно, не так, как происходит в кино. Похоже, вся эта романтика просто не для меня.

Но Листер ничего не замечает. Он нежен, но его губы горчат, и мне не нравится вкус, а он прижимает меня все сильнее, и я застываю – потому что не знаю, как реагировать, и потому что он выше и крепче. Да, он очень важный для меня человек, но я никогда не испытывал к нему влечения… Или испытывал?

И хотя я мог бы поцеловать его – в конце концов, он очень красив, а я отчаянно хочу чувствовать себя нужным и желанным в хорошем смысле, а не в том, как воспринимают меня фанаты, – и хотя на долю секунды я действительно отвечаю на его поцелуй, мимолетно окрыленный возможностью быть с кем-то, кто знает меня настоящего…

Я не… Я просто…

Просто не могу.

А потому отшатываюсь и выпаливаю:

– Пожалуйста, не надо.

– О. – Листер обескураженно смотрит на меня. – Господи, прости. Мне жаль, я не…

Он обнимает меня, и я наконец чувствую, что это он, а не алкоголь.

– Мне очень жаль, – мычит он мне куда-то в плечо, словно просит прощения сразу за все человечество. – Я не так себе это представлял.

– Что представлял? – хрипло шепчу я.

– Как скажу тебе.

Пришедший в норму желудок снова завязывается узлом. Нет, быть такого не может. Только не сейчас. Листер же никогда… Я даже не думал…

– Тебе необязательно отвечать на мои чувства, – говорит он, и голос его срывается, но я не понимаю, смеется он или отчаянно пытается не заплакать. – Только прошу, не нужно меня ненавидеть.

– Я не ненавижу тебя, – запинаясь, отвечаю я, хотя на самом деле мне хочется сказать совсем другое. Что я люблю его – просто не так, как он любит меня, по крайней мере пока. И я хочу ему помочь, хочу, чтобы он перестал пить, но у нас у всех в жизни дерьма хватает, и я мало что понимаю в этом мире, кроме того, что нам нужно друг за друга держаться. А признание Листера, его невысказанные чувства… Я не хочу о них знать. Не сейчас. Сейчас у меня нет сил даже думать о них.

Наконец Листер отпускает меня – очень вовремя, на спине, наверное, уже синяк от раковины – и поворачивается к двери.

– Всего один концерт! И мы сможем упокоиться с миром! – бросает он через плечо. Голос у него жизнерадостный, но я еще не отошел от случившегося, и прощальное «упокоиться с миром» долго звенит в ушах и намертво застревает в мозгу.

– Я умру. Нет, я точно умру, – повторяю я по пути от станции метро к Арене О2.

– Я бы не советовала, – отвечает Джульетта с таким видом, будто две недели отдыхала в загробном мире и поставила ему два из пяти на «Трипэдвайзере».

Мы движемся в плотном потоке фанатов «Ковчега». Хотя многие при слове «фанатка» представляют визжащую двенадцатилетку, на самом деле мы куда более разнородны. Не спорю, среди нас есть и двенадцатилетние девчонки в футболках с символикой группы; на лицах – яркий грим, в руках – самодельные плакаты с сердечками и надписями «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛИСТЕР» или «РОУЭН, ДЖИММИ, ЛИСТЕР». Есть девушки постарше с цветными волосами; они одеты в драные черные джинсы и куртки, на ногах – мотоботы. Некоторые выглядят так, будто собрались в клуб: макияж, укладка, каблуки, блестящие клатчи. Я даже взрослых замечаю в толпе – довольно молодых, правда, но они все равно выделяются на общем фоне. Я знаю, что в их сердцах по-прежнему бьется любовь к «Ковчегу», и если по радио в машине включают наших мальчиков, они подпевают во весь голос – потому что им безразлично, что думают люди. И сюда они пришли, чтобы почувствовать абсолютное счастье. Наверное, многим знакомо это желание. Все мы здесь хотим стать счастливее.

Ну, кроме Джульетты.

Она с самого утра не в настроении, и я понятия не имею, в чем причина. Как она может быть не в духе сегодня, ведь мы так долго этого ждали?

И все эти дни она провела с Маком, вроде как любовью всей ее жизни.

Так в чем проблема?

Для встречи с фанатами отвели огромный зал, где уже выставили ограждение для очереди. Там, в конце пути, в специально отведенном месте за ширмой, у нас будет десять секунд на то, чтобы поздороваться с мальчиками и сделать фото на память.

Я выбрала свой лучший наряд: бейсбольную рубашку с пуговицами под горло и надписью Angels на груди (тетя с дядей привезли мне ее из Лос-Анджелеса, спасибо им за это огромное) поверх лонгслива. Я все равно жутко нервничаю из-за встречи с «Ковчегом», но хотя бы чувствую себя собой, что тоже очень важно.

Я мысленно повторяю, что именно скажу.

А потом я попрошу их сфотографироваться со мной так, чтобы Джимми и Роуэн держали меня за руки, а Листер стоял сзади и делал знак мира над моей головой.

После этого я смогу упокоиться с миром.

Зал уже наполовину заполнен, хотя до начала встречи еще два часа. Я вижу пару человек, которых знаю по твиттеру, и еще нескольких из «Везерспуна», но сейчас я слишком взволнована, чтобы подойти и поздороваться. Поэтому я продолжаю болтать с Джульеттой и Маком – хотя Джульетта сегодня не слишком многословна, а у Мака и вовсе такой вид, будто он предпочел бы сидеть в очереди к стоматологу.

Через десять минут Джульетта вдруг объявляет, что ей нужно в туалет, и оставляет нас с Маком вдвоем. Но я не позволю этому испортить мой день, не позволю отвлечь меня от главного. Ведь совсем скоро я увижу «Ковчег».

– Так сколько нам еще ждать? – не в первый раз спрашивает Мак.

– Два часа, – терпеливо отвечаю я.

– Два часа? – Его перекашивает от отвращения.

Я чувствую, как губы невольно растягиваются в улыбке.

– А что, какие-то проблемы?

Мак пожимает плечами и отводит взгляд.

– Да нет.

– Хорошо.

Какое-то время мы молчим, а потом я задаю вопрос, который весь день не дает мне покоя:

– Она ведь до сих пор не в курсе?

– Не в курсе чего? – Мак смотрит на меня с испугом.

– Того, что ты ненавидишь «Ковчег».

– Я его не ненавижу.

– Но ты не истинный фанат, – настаиваю я.

– Истинный фанат, – презрительно фыркает Мак. – Ты так говоришь, будто это религия какая или секта.

– И что ты собираешься им сказать? – Его сарказм я предпочитаю пропустить мимо ушей. – «Привет, я Мак и толком вас никогда не слушал, а сюда пришел потому, что вру девушке, которая мне нравится…»

– Отвали, тебя это не касается…

– Джульетта – моя лучшая подруга, так что очень даже касается.

– Лучшая подруга?! – смеется Мак. – Да вы только на этой неделе познакомились.

– Зато несколько лет общались в интернете.

– И что? Какое отношение это имеет к реальной жизни?

– А чем тогда ты от меня отличаешься? – огрызаюсь я. Не хотела ссориться, но этот парень меня довел. – Если подумать, мы в равном положении.

– Нет. – Мак вздергивает подбородок. – Я хотел встретиться с Джульеттой, чтобы мы узнали друг друга получше. А ты приехала только потому, что хотела с кем-то обсудить бойз-бенд. Ты вообще понимаешь, что такое дружба? Хоть раз говорила с Джульеттой о чем-нибудь, кроме этой чертовой группы?

Мак вдруг замолкает и смотрит куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь: Джульетта с мрачным видом пробирается к нам через толпу.

Я лихорадочно пытаюсь сообразить, что же ответить, но ничего не приходит в голову. А потом и времени не остается.

Зал набит битком – все на месте, и волнение растет с каждой секундой.

Хотела бы я, чтобы Джульетта пришла в себя и наслаждалась происходящим вместе со мной.

А Мак перестал испепелять меня взглядом.

До появления «Ковчега» остается десять минут. Не представляю, каково это – увидеть их так близко. Даже вообразить не могу, что я почувствую в этот миг.

Знаю только, что это будет счастье в чистом виде.

Я словно пилигрим, завершивший долгое паломничество.

– Что ты им скажешь? – спрашиваю я Джульетту в надежде хоть немного ее взбодрить. Она ведь тоже этого ждала.

Но Джульетта медленно моргает, как будто борется со сном.

– Честно говоря, не знаю. Не думала об этом.

Ох. Но я так просто не сдаюсь.

– А селфи сделаешь?

– Да, наверное.

Я прикусываю губу от досады.

– Ты не рада?

Я тут же жалею, что задала этот вопрос, но слово не воробей. Джульетта поворачивается ко мне, и вид у нее такой, будто она сейчас заплачет.

– Нет, просто… у меня… – Она явно хочет в чем-то признаться, но вместо этого отводит глаза и говорит совсем другое: – Да, конечно. Я очень рада.

Ладно, будем считать, что она просто нервничает.

До четырех часов – и встречи с фанатами – осталось две минуты. Через две минуты Джимми, Роуэн и Листер предстанут перед нами во плоти. Живые, дышащие, трехмерные.

Мальчики.

Наши мальчики.

Я завязываю разговор с девчонками, которые стоят в очереди позади нас. Они чуть младше меня, приехали из Германии – не смогли попасть на концерт у себя, пришлось лететь в Лондон. Даже я думаю, что это слегка безумно, но, наверное, когда у людей есть деньги, они могут позволить себе билет не только на концерт, но и на самолет. Лично я попала в Лондон только потому, что не потратила ни пенни из подаренного на день рождения и Курбан-байрам.

– Здорово, что с вами парень, – говорит одна из девушек на идеальном английском. Я завидую – у меня с языками беда. – Ужасно, что среди фанатов «Ковчега» почти нет парней.

Мак оборачивается, и я, не удержавшись, хлопаю его по плечу.

– Вот и я так думаю! Это Мак. Настоящий фанат «Ковчега».

– Ага! – У Мака вырывается нервный смешок.

Джульетта начинает прислушиваться к нашему разговору.

– Интересно, почему от «Ковчега» сходят с ума в основном девушки?

– Наверное, потому что они милые, – говорит немецкая фанатка. Мы удивленно смотрим на нее, и она пожимает плечами. – Ну мы же смотрим интервью с ними, их видео на ютьюбе и знаем, что они хорошие люди. Они не похожи на других музыкантов. Они нас понимают, им не все равно. Они нам как друзья. – Она смущенно улыбается, а ее подруги согласно кивают. – Они добрые. Такие парни нравятся девушкам. И внешность тут совсем ни при чем.

Все смеются, и даже Мак выдавливает из себя пару смешков.

– А кто из «Ковчега» нравится тебе больше всего? – вдруг спрашивает его одна из немецких фанаток.

– Ну… – Мак в замешательстве, я вижу в его глазах подступающую панику. Под прицелом наших взглядов он не знает, куда деваться. – Наверное, Оуэн, – наконец отвечает он.

Повисает неловкая пауза.

– Оуэн, – эхом откликаюсь я. – Хотела бы я посмотреть на Оуэна из «Ковчега».

Девушки прыскают со смеху и перебрасываются фразами на немецком.

– Погодите… – Мак понимает, что сморозил какую-то глупость. – Я хотел сказать…

– Да знаем мы, что ты хотел сказать, – останавливаю я его и смотрю на Джульетту.

Если раньше она была угрюмой, то теперь на ее лице выражение крайней растерянности.

– Оуэн?

– Я имел в виду…

– Я знаю, что ты имел в виду, – перебивает она и смеется, вот только смех ее полон горечи. – Прекрасно знаю.

Для миниатюрной девушки вид у нее сейчас устрашающий.

– Ты же не фанатеешь по «Ковчегу». – Это не вопрос, а утверждение.

– Что? Нет, я…

– Ты просто врал мне все это время, потому что я тебе нравлюсь, – продолжает Джульетта.

Мак заливается краской и беспомощно бормочет:

– Нет, ты все не так…

– Не так? А как? – Губы Джульетты кривятся в недоброй усмешке. – Просвети меня.

Но Мак не знает, как оправдаться.

– Блисс была права, – едва слышно шепчет Джульетта. – Боже мой.

Больше никто ничего сказать не успевает: зал взрывается криками, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, в чем причина.

«Ковчег» здесь.

– Там же есть ограждения? – С этим вопросом я пристаю ко всем, кому не повезло оказаться рядом: к Роуэну, Листеру, Сесили, случайному работнику сцены, даже к нашим телохранителям. – Барьер какой-нибудь?

Мы стоим в коридоре, за стеной шумит зал для встречи с фанатами. Охранники и работники Арены не отходят ни на шаг, вид у них напряженный и сосредоточенный. Я от волнения болтаю без умолку и одновременно пытаюсь делать дыхательные упражнения, которые, разумеется, не помогают.

Рука Роуэна ложится мне на плечо.

– Джимми, успокойся, – негромко говорит он.

– Как думаешь, они будут спрашивать нас о том, что случилось на неделе? О той фотографии?

– Ты не обязан отвечать на все вопросы. Ты вообще не обязан говорить, если не хочешь. Нас там будет трое.

– А вдруг они решат, что я не просто так надел эту толстовку? – Я вытягиваю руки, демонстрируя надписи «ПРАВДА» и «ЛОЖЬ» на рукавах. Фанаты же вечно во всем ищут намеки.

– Ладно тебе, это всего лишь толстовка, – качает головой Роуэн.

– Нет, они не позволят мне отсидеться. Они точно захотят, чтобы я что-нибудь сказал. – Я начинаю задыхаться. Остальные подозрительно на меня косятся, но пока молчат. – О нашей фотографии, о тебе и Блисс, о…

– Так, Джимми. – Листер наваливается на меня всем телом, словно ему трудно стоять на ногах. Он только что не сияет, воплощенный идеал современной красоты. У меня возникает ощущение, будто я здесь не к месту. – Не волнуйся. Если тебя спросят о фото, я сменю тему и расскажу о своей последней интрижке с…

– Ты что, пьян? – шипит Роуэн. От него не укрылось, что язык у Листера слегка заплетается.

Листер хмурится, словно всерьез раздумывает над ответом.

– Не исключено.

– Какого хрена? – Роуэн зол не на шутку. Он оттаскивает меня в сторону – подальше от Листера, – кладет руки на плечи и пристально смотрит в глаза. – Это была дерьмовая неделя, – произносит он особым «отеческим» голосом, который приберегает для случаев, когда я психую из-за всякой ерунды. – И я знаю, что сейчас твоя тревожность вышла из берегов, но ты должен успокоиться. Ничего плохого с тобой не случилось, Джим-Джем. И не случится.

– Все уже плохо, – уныло отзываюсь я.

– Ничего плохого с тобой не случится, – упрямо повторяет Роуэн.

Мне почему-то так не кажется.

– Я не боюсь, – тихо говорит он. – Помнишь?

– Я не боюсь, – послушно шепчу я, но в голове бьется вторая часть цитаты: «Я рожден для этого». И от нее мне хочется сбежать куда подальше.

Я слышу, как на улице шумит дождь.

Хотя погодите, это не дождь.

Это наши фанатки.

И крики означают, что они на седьмом небе от счастья.

Я фокусирую взгляд на точке в паре метров впереди, так что толпа сливается в разноцветное марево. Мы стоим на пороге большого зала; фанатки выстроились в длинную очередь, которая похожа на огромную пульсирующую змею. Я, как обычно, улыбаюсь и машу им. Мельком замечаю, что Роуэн справа и Листер слева заняты тем же самым. Листер спрашивает у зала, как дела, но в ответ раздается лишь пронзительный визг. Листер кричит, что мы очень рады их видеть, что мы будем ждать их за ширмой – для нас отгородили специальное место, – и добавляет, что нам не терпится выйти на сцену и сыграть для них. Но едва мы скрываемся за перегородкой, улыбка сползает с его лица, а Роуэн, убедившись, что никто нас не видит, крепко сжимает мою руку. Увы, поздно: я уже не с ними, я словно парю в невесомости и с отстраненным любопытством наблюдаю откуда-то сверху за тремя несовершенными созданиями, в который раз недоумевая, чем они заслужили столь слепое обожание.

Но вот за ширмой появляется первая девушка. На лице ее сияет улыбка – и мы улыбаемся в ответ. Привет! Как ты, хорошо? Хочешь сделать с нами селфи?

Они выглядят такими счастливыми.

Куда счастливее, чем на фото.

Джимми улыбается, широко, мечтательно, и оглядывает толпу с толикой недоверия, словно он даже предположить не мог, что так много людей придет с ним встретиться. На нем худи с Донни Дарко. Господи, как же я его люблю.

Роуэн улыбается, не разжимая губ, но глаза его светятся от гордости – он гордится тем, чего достиг вместе с лучшими друзьями.

А Листер, как водится, болтает без умолку. Я надеялась, что на сей раз это будет Джимми, но честное слово, я не возражаю – ведь сегодня Листер выглядит так, будто спустился с небес. Он теплый, сияющий, живой.

Они прекрасны.

Откуда такие прекрасные люди вообще могли взяться в нашем мире?

Рассмотрев каждого по отдельности, я переключаюсь на трио целиком. Этих парней связывают необъяснимые узы. Когда они стоят рядом, кажется, что еще чуть-чуть – и я смогу увидеть эти нити. Роуэн и Листер синхронно машут фанаткам; Роуэн, по обыкновению, пристроился слева от Джимми, Листер – справа. Они оба чуть выше его, зато он – сердце и душа «Ковчега». Роуэн и Листер вращаются вокруг Джимми, словно планеты вокруг маленького солнца. Не знаю почему, но я дико боюсь, что они разделятся. Не могу представить их поодиночке.

Наконец Роуэн, Листер и Джимми скрываются за ширмой. Все идет как надо.

Я быстро теряю счет людям, которые подходят к нам, чтобы пару минут спустя исчезнуть за занавеской. Хотя мы заранее не репетировали, все равно сразу определились, кто что говорит. Когда к нам направляется очередная фанатка, Листер приветствует ее, спрашивает, как дела, она отвечает, Роуэн реагирует на слова, которые требуют реакции (например, если она принимается рассказывать, как сильно нас любит, как мы изменили ее жизнь и так далее), а потом вступаю я с короткой, но прочувствованной репликой о том, как мы рады, что она пришла нас повидать.

Затем Роуэн предлагает ей сделать селфи, потому что из нас троих у него самые длинные руки.

Конец.

Пока все идет по плану.

Роуэн был прав: зря я беспокоился. Ничего страшного не случится.

Почти все поздравляют меня с днем рождения. Многие спрашивают, что случилось с моей рукой. Я честно отвечаю, что случайно разбил кружку.

– Я читала об этом в интернете, – вдруг слышу я. Слова застают меня врасплох, я теряюсь, что ответить, но Роуэн приходит на выручку:

– Хотите сделать селфи? У меня самые длинные руки!

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем нам предлагают прерваться минут на пять. Иногда мы работаем без перерыва, но сейчас Роуэну хватает одного взгляда в мою сторону, чтобы ответить:

– Отличная идея, пять минут будет в самый раз.

Кто-то протягивает мне бутылку воды, и я осушаю ее за десять секунд.

Листер садится на пол.

– Ты как? – шепотом спрашивает Роуэн.

– Нормально, – так же шепотом отвечаю я.

Мне жутко хочется рассказать ему о том, что произошло между мной и Листером в туалете – и признаться, что я дико боюсь фанаток.

А еще задать сакраментальный вопрос: какой смысл в «Ковчеге», если он делает нас несчастными?

Но когда Роуэн, пристально глядя мне в глаза, снова спрашивает:

– Правда?

Я вру:

– Да. Все хорошо.

И, кажется, он мне верит.

Перед нами в очереди еще три человека, а в хвосте тем временем назревает недовольство. До меня доносятся крики: «Да прекратите толкаться!» – люди дышат друг другу в затылок. Зал набит битком, и многие начинают нервничать.

Хотя СМИ привыкли выставлять нас не в лучшем свете, фанаты, как правило, довольно отзывчивые. Мы всегда готовы помочь другим членам фандома, потому что независимо от того, кто мы, чем занимаемся и откуда приехали, есть одна вещь, которая нас объединяет.

Впрочем, было бы ошибкой заявлять, что все фанаты – сплошь ангелы с крылышками. В толпе непременно найдутся те, кого природа эмпатией обделила.

– Почему все пихаются? – недовольно бормочет Джульетта. Это ее первые слова за последние полчаса.

Еще одна девушка скрывается за ширмой. Теперь перед нами только два человека.

Мак выглядит так, словно хочет умереть. И тоже упорно молчит. Пока мы стояли в очереди, мне пришлось болтать с соседями – они-то, по крайней мере, рады здесь находиться.

– Я могу уйти, – вдруг заявляет Мак.

Джульетта отводит взгляд.

– Лучше бы твой билет достался тому, кто действительно хотел сюда попасть, – ворчу я.

Мак смотрит на меня так, будто я прилетела с другой планеты.

А в следующий миг раздается грохот.

Зал замирает, и воздух взрезает громкий крик:

– Какого хрена, какого хрена?..

Из-за ширмы, спотыкаясь, выходит Роуэн – лицо его залито кровью.

Счастливая маска плотно пристала к моему лицу. Я делаю вид, что все в порядке, хотя червячок беспокойства продолжает точить меня изнутри.

А потом к нам устремляется очередная девушка. Она не улыбается, и в руках у нее нет телефона. Она явно не горит желанием с нами фотографироваться.

Нет, она достает из сумки кирпич.

Обыкновенный кирпич. Из таких строят садовые ограды.

Наши телохранители не супергерои. И она успевает швырнуть кирпич в Роуэна, прежде чем охрана сбивает ее с ног. Кирпич прилетает ему точно в голову. Роуэн с криком прижимает ладони к лицу, а девушка – какая-то случайная девушка, которую мы видим в первый раз, – истошно визжит, что ненавидит его, что он не имел права так поступать и что из-за них с Блисс ее жизнь теперь разрушена. Телохранители крепко прижимают ее к полу, а Роуэн тем временем убирает руки от лица и глядит на испачканные кровью ладони. Просто сидит и тупо пялится. Кажется, от шока он не до конца верит, что это происходит на самом деле. И я его понимаю. Мне тоже не хочется верить.

Потом Роуэн встает и, пошатываясь, выходит из-за ширмы. Наверное, ищет дверь, через которую мы пришли, но вместо этого оказывается прямо перед толпой. А я сижу на стуле, как приклеенный.

Все произошло за каких-то десять секунд.

Роуэн. Стряхнув оцепенение, я вскакиваю и иду за ним. Листер пытается остановить меня, говорит, что мне туда нельзя, но я ничего не слышу. Просто вываливаюсь за ширму и нахожу глазами Роуэна ровно за миг до того, как нас сметает потоком тел, вопящих наши имена.

Толпа отрывает меня от Мака и Джульетты и сносит веревочное ограждение. Те, кто жаждет прикоснуться к «Ковчегу», уверенно теснят тех, кто еще сохранил остатки разума. Почти две сотни фанатов в мгновение ока превращаются в бурлящую, неуправляемую массу. Я теряю Роуэна из виду – из его разбитой брови продолжает течь кровь – и, подхваченная потоком, оказываюсь в противоположной части зала. Билет на встречу, который я приберегла для автографов, вылетает из рук. Похоже, о нем можно забыть. Меня сжимают со всех сторон, становится трудно дышать. К горлу подступает паника. Сейчас я хочу только выбраться отсюда, и как можно скорее.

Я позволяю толпе оттеснить меня к стене. Ищу глазами Джульетту – она такая маленькая, что в давке ее легко могут сбить с ног – и не нахожу: слишком много народу вокруг. Меня снова толкают. Чья-то сумка больно задевает руку. Кто-то топчется по моим кедам.

От визга закладывает уши.

Но это не тот восторженный визг, к которому мы привыкли.

Сейчас в нем звучит страх.

Я знаю, в фандоме есть разные люди – в том числе и те, кто преследует наших мальчиков в отелях и пытается вычислить, где они живут; те, кому наплевать на их комфорт и личное пространство. Люди, в чьем лексиконе нет слова «сочувствие».

Большинство фанатов не такие. Большинство готовы заслонить «Ковчег» от пули – и будут защищать их до последней капли крови, встанут живым щитом, чтобы уберечь от беды.

Но пока среди нас есть больные на всю голову, стоит ли удивляться, что нас ненавидят?

Я медленно двигаюсь вдоль стены, пока не утыкаюсь спиной в ручку какой-то двери. Поворачиваю ее и проскальзываю в комнату, похожую на туалет, которым давно не пользовались.

Я долго шарю по стене в поисках выключателя; наконец свет загорается, и я вижу себя в зеркале. Шарф слегка перекосился, так что я торопливо поправляю его и вытираю смазавшуюся тушь. Теперь и не скажешь, что меня едва не затоптали.

Покидать туалет я не спешу – вместо этого опускаю крышку унитаза и сажусь в ожидании, когда сердце перестанет бешено колотиться.

Надеюсь, охрана скоро наведет порядок, и я смогу выйти отсюда и отправиться на концерт.

Если, конечно, его не отменят – потому что Роуэн может быть серьезно ранен.

Я так и не встретилась с «Ковчегом».

Так и не сказала им все, что собиралась.

Так и не поблагодарила их.

Неужели главным воспоминанием этого дня останется окровавленное лицо Роуэна?

Они обступают меня со всех сторон. Тянутся, трогают за руки. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Закрываю глаза и для надежности прижимаю к лицу ладони. Не хочу их видеть.

Меня словно швыряет приливными волнами.

Страшно тянет отключиться, но голоса фанаток ввинчиваются прямо в мозг. Одна визжит от восторга, что смогла ко мне прикоснуться. Другая кричит, чтобы меня оставили в покое и прекратили напирать. Кто-то твердит: «Не волнуйся, Джимми, мы тебе поможем, мы вытащим тебя отсюда». Кто-то восхищенно прочитает: «Господи, он такой красивый! Джимми, не переживай, мы тебе поможем. Да хватит толкаться! Вы ему дышать не даете! Какой же он красивый».

Я стараюсь не издавать ни звука, но меня захлестывает страх. Говорил же, что добром это не кончится. Меня тянут в разные стороны, кто-то ухватился за худи – я слышу, как толстовка трещит по швам. Из-под плотно сжатых век катятся слезы. Я ничего не могу с собой поделать, не могу приказать сердцу биться медленнее, ничего не могу, не…

– РОУЭН!

Кто-то зовет Роуэна так громко, что перекрывает шум толпы. Этот крик полон паники и боли, он так отличается от воплей фанаток, что я отрываю руки от лица и наконец открываю глаза.

Сесили Уиллс парит над толпой, словно Посейдон, восставший из глубин. Она то ли забралась к кому-то на плечи, то ли встала на стул и теперь маячит в двух метрах над полом. Секунду спустя я понимаю, что она тянется к Роуэну, который как-то умудрился добраться до двери. А Роуэн окровавленной рукой тянется к ней, но Сесили слишком далеко. Я смотрю на них, и перед глазами встает картина Микеланджело «Сотворение Адама», где Бог прикасается к человеку.

Охрана пробивается сквозь толпу, хватает Роуэна и уводит из зала.

Все это время две невысокие хрупкие девушки как могут защищают меня от толпы. Я уже не различаю слов, но вижу, как они отпихивают людей, которые пытаются ко мне прикоснуться – или просто падают вперед, потому что их толкают те, кто сзади. Вскоре я оказываюсь у стены – под пальцами скользит прохладная гладкость обоев – и начинаю потихоньку двигаться вдоль нее. Понятия не имею, куда я направляюсь, но паника не дает мне стоять на месте.

Наконец я нашариваю дверную ручку, проваливаюсь в какую-то комнату и тут же запираю за собой дверь. Только потом я поворачиваюсь в поисках угла, где можно спрятаться, или раковины, под которую можно забиться, – и натыкаюсь взглядом на девушку.

У меня чуть сердце не остановилось, когда кто-то вошел, – однако угроза инфаркта стала совсем реальной, когда я поняла, кто именно вошел.

Джимми Кага-Риччи.

Душа «Ковчега», музыкальной группы, на которой моя жизнь держится последние пять лет.

И вот он стоит всего в паре метров от меня.

Стоит и смотрит.

Быть этого не может.

Я, наверное, головой ударилась.

Или умерла.

Нет, я, конечно, грезила о встрече с Джимми, но никогда не представляла, что это случится вот так. Что он явится мне в порванной толстовке и с лицом, блестящим от слез. Я замечаю повязку у него на руке. Странно, он уже приехал с ней или его здесь успели поранить?

Джимми сам на себя не похож. В глазах плещется страх; беззаботной улыбки, которую я знаю по фотографиям и видео, и в помине нет. Он хмурится и дышит прерывисто, как загнанный зверь. А еще весь дрожит.

Но даже сейчас он нереально прекрасен.

Я безумно хочу его обнять.

Но он не знает, кто я. Разумеется. Откуда ему знать?

Для Джимми я – очередное лицо в море людей, выкрикивающих его имя.

Я осторожно делаю шаг вперед и открываю рот, чтобы спросить: «Ты в порядке?» – но он отшатывается к стене и выпаливает:

– Не подходи!

– Не подходи!

Слова вылетают сами собой. Черт. Я должен быть вежливым. Должен глубоко вздохнуть и вытащить наружу милого улыбчивого Джимми, который скажет «привет» и предложит сделать селфи. Но я не могу. Этот Джимми куда-то делся. Кажется, умер. Воздуха не хватает. Господи, пожалуйста, помоги.

Что, если она на меня набросится? Или сфотографирует? Или попытается убить?..

Она не выглядит опасной, но с виду они все милые. А эта еще и на голову выше меня, так что собьет с ног одним ударом. Но пока она стоит и улыбается. Нервно? Дружелюбно? Я так напуган, что ничего не понимаю.

Колени подкашиваются, и я опускаюсь на пол. Девушка остается на месте. Ближе не подходит. Это хорошо.

Я бросаю взгляд на дверь. Судя по крикам, толпа совсем обезумела. Я слышу, как снаружи кричат: «Там Джимми! Не входите туда! Не надо! Там Джимми!»

Снова перевожу взгляд на девушку. Вроде безобидная, но мне все равно страшно. Пожалуйста, не делай мне больно.

Она вдруг опускается на корточки, так что больше не нависает надо мной. На меня внезапно наваливается дикая усталость. Я обхватываю голову руками и утыкаюсь лицом в колени, пытаюсь сжаться в комок в глупой надежде, что вовсе исчезну. Думаю о Роуэне, о том, как он просит меня дышать во время панических атак. Вдох, выдох. Нет, не могу. Ничего не получается, когда его нет рядом. Один я не справляюсь.

Но кто-нибудь ведь обязательно придет? Придет и поможет.

– Джимми… Ты в порядке? – спрашивает девушка. Голос у нее громкий, глубокий. Или просто мне так кажется.

Она чуть придвигается ко мне, и я чувствую, как горло перехватывает от ужаса. Она точно меня убьет.

Рука сама лезет в задний карман джинсов, где лежит дедушкин нож.

Я крепко сжимаю его и выпаливаю:

– Пожалуйста, не надо.

– Пожалуйста, не надо, – говорит он, выбрасывая руку вперед. Я не сразу понимаю, что он сжимает.

Нож.

Не какой-нибудь столовый нож. Нет, этот нож предназначен для того, чтобы убивать людей. Строго говоря, это и не нож вовсе, а кинжал. С красивой рукоятью.

Я успеваю разглядеть это, пока сижу, оцепенев от потрясения. А в следующий миг вскакиваю и пячусь, чтобы убраться как можно дальше от Джимми Кага-Риччи и его кинжала. И тут же осознаю свою ошибку. Теперь мне не добраться до двери – она прямо у него за спиной.

Стоп. Что?.. Я же не думаю, что Джимми Кага-Риччи бросится на меня с ножом?

Это ведь Джимми. Мое солнце. Неземное сердце «Ковчега» – пусть слегка замкнутый, но всегда сияющий, всегда милый. Конечно, он пережил тяжелые времена, но на протяжении всего пути с ним рядом были верные друзья и фанаты, и он нес свою музыку миру.

Это ведь Джимми Кага-Риччи, о встрече с которым я мечтала много лет.

Или нет? Кто этот человек – напуганный, размазывающий слезы по лицу, размахивающий ножом так, словно боится, что я на него нападу?

Бред какой-то. Это не может быть правдой. Я не знаю, кто передо мной. И ничего не понимаю.

Не так я представляла нашу встречу.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. Господи, как дрожит голос. Мне страшно. Но почему я боюсь Джимми? Моего Джимми? Я же люблю его. Люблю уже столько лет.

Он дышит так, словно вынырнул из воды. Рука с ножом трясется. Он прячет лицо в коленях.

– Просто… не подходи, – хрипит он.

Он боится меня.

Меня. Гусеницы в человеческом обличье.

– Можно… Можно я выйду? – Я робко указываю в сторону двери, но даже от такого движения он дергается и сжимается еще сильнее.

– Нет! – почти кричит он, вскинув голову. – Если откроешь… Сюда придут остальные.

Глаза у него огромные и почти черные от ужаса. От красоты, которой я так восхищалась, не осталось и следа.

– Тогда… Скажи, я могу как-то помочь?

Такое чувство, что у него приступ. Может, он чем-то болен, астмой например? Или эпилепсией? Правда, я ни о той, ни о другой почти ничего не знаю, так что вряд ли от меня будет много проку.

– Я… – Он давится рыданиями. Я чувствую, как меня охватывает паника. Не знала, что страх может быть заразным. Впрочем, я еще никогда в жизни не видела человека, напуганного до такой степени.

Рука с ножом чуть опускается. Я отваживаюсь присмотреться к нему внимательнее. Кинжалу явно много лет, лезвие потускнело от времени и… затупилось? Интересно, им хоть масло можно резать? Что-то я сомневаюсь.

– Как тебе помочь? – спрашиваю я. Не потому, что боюсь его, а потому, что ему явно нужна помощь.

Вот только он не спешит с ответом.

– Как тебе помочь? – тихо спрашивает она.

Господи, я веду себя как псих, ненавижу себя.

– П-прости, – запинаясь, бормочу я и прикрываю лицо свободной рукой. Прости, что напугал, что размахивал ножом, что разочаровал тебя. – Я не собирался… Я не… Я просто…

Сам не знаю, что пытаюсь сказать. Что не собирался нападать на нее? Что только холодная тяжесть в ладони, напоминание о том, кто я есть, еще удерживает меня на краю?

– П-пожалуйста, – снова шевелю я непослушными губами, но девушка не двигается с места. Страх на ее лице сменяется замешательством, сквозь которое проступает жалость.

– Что с тобой? – наконец спрашивает она.

Я должен объяснить, что у меня обыкновенная паническая атака, такое со мной случается. Но выговорить получается только:

– Пожалуйста, помоги.

– Как тебе помочь?! – Она почти кричит. – Скажи, что мне сделать?

От крика становится еще хуже, страх снова стискивает горло.

– Я не понимаю, ты только скажи, я все сделаю! – твердит она.

Я не могу позволить ей выйти. Откроет дверь – и сюда ворвутся остальные фанатки. Мне невыносима сама мысль о том, что они увидят меня в таком состоянии.

И поэтому я должен сделать вдох.

И выдох.

Я вижу, что он пытается дышать медленнее, но у него не получается, все обрывается на полувдохе. Погодите-ка. Кажется, я догадываюсь, в чем дело.

Похоже, у него паническая атака.

Со мной такого никогда не случалось, и я мало знаю о панических атаках – кроме того, что они вообще бывают.

Он до сих пор сжимает кинжал, но больше не размахивает им. Рука безвольно повисла, словно нож вдруг стал слишком тяжелым. Похоже, нападать на меня он не собирается.

Я медленно опускаюсь на корточки.

– Меня зовут Ангел Рахими, – осторожно говорю я. На этот раз сетевое имя звучит совершенно естественно. Может, теперь оно и в самом деле мое.

Джимми поднимает голову и смотрит на меня, недоуменно сощурившись.

– Что?

– Меня зовут Ангел Рахими, – так же медленно повторяю я. – Я фанатка «Ковчега». Пришла на встречу с вами. Хочу тебе помочь.

– Ангел? – моргает он. – Тебя зовут Ангел?

– Ну… – Боюсь, если я начну объяснять, мы окончательно запутаемся. Лучше не усложнять. – Да, меня зовут Ангел.

Он продолжает на меня таращиться.

– Я не причиню тебе вреда, – говорю я.

– Что?

– Я не причиню тебе вреда. Я вообще безобидная. Даже паука убить не могу.

Он все смотрит и смотрит.

– Ладно, – наконец произносит он, и я перехожу к главному вопросу:

– У тебя паническая атака?

Нет, ну откуда мне знать – может, он обдолбался наркотиками и его кроет? Лучше уточнить.

К счастью, он медленно кивает. Уже легче.

– П-прости… – бормочет он, прерывисто дыша.

За что он просит прощения? За приступ паники?

Господи, как же мне хочется его обнять – и пусть сколько угодно плачет у меня на плече.

Но это всё мечты, а сейчас я должна радоваться, что мы вроде бы наладили общение.

– Попробуй вдохнуть поглубже, – предлагаю я. И, чтобы подать пример, сама вдыхаю нарочито глубоко. – Вдох. – С шумом выдыхаю. – Выдох.

К моему удивлению – я и не ждала, что он послушает, – он пытается повторять. Неотрывно смотрит на меня – глазами, круглыми от ужаса и блестящими от слез, – и делает три коротких вдоха за то время, пока я делаю один. Хотя меня саму потряхивает от волнения, я умудряюсь выдавить из себя улыбку и сказать:

– Вот, правильно! Молодец! У тебя получается!

Честное слово, чувствую себя мамой, которая пришла на школьные соревнования поддержать ребенка.

Не переставая дышать напоказ, я кошусь на нож в его руке. Кажется, хватка немного ослабла. Когда на каждый мой вдох приходится уже два его, он выпаливает:

– Почему ты мне помогаешь?

Теперь его голос хотя бы отдаленно напоминает голос того Джимми, которого я знаю, голос, который поет мне каждый день, о котором я думаю все время – и порой слышу во сне. Иногда мне снится сам Джимми – такой светлый, сияющий – и протягивает мне руку. Не удивлюсь, если происходящее тоже окажется сном.

– Потому что люблю тебя, – честно отвечаю я.

Его лицо застывает. Он резко утыкается взглядом в пол.

– Ты меня не любишь. Ты меня не знаешь, – угрюмо произносит Джимми. – Ты вообще представляешь, что такое любовь?

Не такой реакции я ожидала. Впрочем, я не собиралась признаваться ему в любви так, будто мы герои романтического фильма. Потому что романтикой тут даже не пахнет. Мои чувства куда глубже этой ерунды.

Боюсь, слово «любовь» тут вообще не подходит. Чувства, которые я испытываю к «Ковчегу», заставляют меня жить. Они помогают мне вставать с кровати, когда все вокруг видится в черном цвете и я ощущаю себя полным ничтожеством. То есть каждый божий день. Неудивительно, что Джимми меня не понимает. Ему-то не нужно цепляться за музыкальную группу, чтобы не рухнуть в бездну. Он звезда. У него есть все. Каждый день приносит ему радость, его жизнь полна страсти, он путешествует по миру с лучшими друзьями. Действительно, зачем ему думать о ком-то, кроме себя?

Нет, он понятия не имеет о том, каково это – отчаянно искать выход из круга мрачных мыслей.

– А ты? – с горечью спрашиваю я.

Ответить он не успевает. Дверь с грохотом распахивается, широкоплечий телохранитель поднимает Джимми с пола, будто он – расшалившийся трехлетка, и уносит. Я встаю и молча смотрю ему вслед, наблюдая, как охрана прокладывает путь через беснующуюся толпу.

А потом начинаю плакать.

Я не теряю сознания, но впадаю в оцепенение и перестаю понимать, что творится вокруг. Потому что все это происходит не со мной, а с телом, которое люди зовут Джимми Кага-Риччи. Я никакого отношения к этому телу не имею. И не имел. Люди смотрят на Джимми, но меня не видят. Они замечают только улыбчивого мечтательного музыканта, который ни капли не похож на Джимми настоящего.

Звучит как полный бред. Даже не буду пытаться объяснить. Некоторые вещи объяснять бесполезно.

Я толком не помню, как меня несли через толпу. Кажется, я только моргнул – и уже оказался в нашей гримерной. Все вокруг суетятся и кричат. Сесили орет на работников стадиона, работники орут на нее, организаторы тура орут на охрану, Роуэн орет на меня, спрашивая, куда я исчез, где я был и неужели я не понимаю, как это опасно, а Листер орет на Роуэна, чтобы он перестал орать, потому что я ни в чем не виноват и был в шоке, так что пусть оставит меня в покое.

Оставит в покое.

На голове у Роуэна белеет повязка, сквозь которую потихоньку проступает кровь – совсем как вчера сквозь бинт у меня на руке.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, пропустив все претензии мимо ушей, а когда Роуэн недоуменно хмурится, киваю на повязку.

– Твою мать, да, но…

Дальше я не слушаю и молча отступаю к дивану, чтобы сесть рядом с Листером. Тот планомерно осушает бутылку воды.

– Цел? – интересуется он, бросая на меня взгляд искоса.

В ответ я только смеюсь.

– Что случилось?

– Мне помог кое-кто по имени Ангел.

– Тебе помог ангел? – Брови Листера удивленно ползут вверх. – Ух ты. Может, религия и не такая бесполезная штука.

– Мы будем выступать, – упрямо твердит Роуэн. Все остальные – я, Листер, Сесили, менеджеры, работники О2, охрана – молчат.

Потом Сесили мягко возражает:

– Роуэн, милый, я правда думаю, что тебя нужно показать врачу…

– Это просто царапина. Даже не болит.

Я знаю, что он врет. По голосу слышу.

– Это небезопасно. – Сесили не оставляет попыток его образумить. – Тут не охрана, а одна видимость. Та девушка протащила в сумке кирпич. Кто знает, что они проглядят в следующий раз.

Сесили дело говорит. Моя паранойя с ней полностью согласна.

Но Роуэна ее слова только злят.

– Послушай, – в глазах у него сверкают молнии, – эти фанаты все у меня отняли. Личную жизнь. Девушку. Весь мир. Ты хоть понимаешь, что я даже на улицу теперь выйти не могу?!

Сесили и остальные менеджеры смотрят на Роуэна, не говоря ни слова.

– У меня осталась только моя группа. И музыка. Этого я им не отдам.

Сесили тяжело вздыхает, затем поворачивается к команде.

– Концерт состоится, – объявляет она.

– Что за девчонка тебе помогла? – спрашивает Листер. Мы по-прежнему сидим на диване, но Листеру уже накладывают макияж – что, впрочем, не мешает ему болтать.

– Ангел.

– Ну да, ангел.

– Не настоящий ангел.

– Ладно, ладно, я понял.

Мы смеемся, и звук этот кажется до странности непривычным. Такое ощущение, что мы не смеялись уже целую вечность.

– Обычная фанатка, пришла на встречу с нами. Хотела мне помочь, но я вел себя как последний придурок.

Мне не хочется вдаваться в подробности и рассказывать, как я вытащил дедушкин нож – Листер вообще не знает, что я повсюду его с собой таскаю. И про паническую атаку я тоже предпочел бы умолчать.

А от манеры носить нож в кармане пора избавляться. Надо было его дома оставить. Я повел себя глупо. Потому что идиот.

Листер не унимается.

– Даже селфи не захотела сделать?

– Нет, она ни о чем не просила. Искренне хотела помочь.

– Ух ты.

– Ага, самому не верится.

Такое нечасто бывает. Обычно фанаты хотят что-то от нас получить.

– Честно говоря, мне многие пытались помочь, – вынужден признать я.

– В смысле?

– Некоторые фанатки хотели до меня дотронуться и даже толстовку порвали, но другие меня защищали.

– Защищали? – фыркает Листер. – С чего бы?

– Сам не знаю. Но они отпихивали тех, кто пер напролом. И говорили: «Джимми, не волнуйся, мы тебе поможем».

– Шутишь?

– Нет. – Я качаю головой. – С тобой такое случалось?

– Не-а. Обычно они хотят со мной сфотографироваться или просят взять их за руку.

– Со мной такое тоже впервые.

Мы замолкаем. Роуэн с Сесили о чем-то спорят в углу гримерной, яростно размахивая руками. Понятия не имею, что они на этот раз не поделили.

– Вряд ли Роуэн поверит, если ты ему расскажешь, – говорит Листер.

– Это точно.

Стилист заканчивает и уходит. Мы с Листером остаемся одни.

– Слушай, – начинает Листер и запинается, ему явно трудно подбирать слова. Я поворачиваюсь к нему, и он на секунду опускает глаза, словно боится встретиться со мной взглядом. – Прости за то, что произошло. Я ничего от тебя не жду, не волнуйся.

Листер застал меня врасплох. Я думал, теперь мы оба будем старательно делать вид, что ничего не было.

– Все в порядке.

– Нет, подожди. – Теперь Листер смотрит прямо на меня. – Я не хочу, чтобы это разрушило нашу дружбу.

– Ничего с нашей дружбой не случится.

– Джимми…

– Листер, боюсь, меня уже ничем не удивишь, – говорю я и начинаю смеяться. Мне смешно, потому что это правда. – Вообще ничем.

– Ты о чем? – хмурится Листер.

– Меня здесь больше нет, – поясняю я, тыча пальцем в грудь. – Все это происходит не со мной.

– Джимми, ты себя хорошо чувствуешь? – озабоченно спрашивает он.

А я в ответ только громче смеюсь.

Алекс занимается моими волосами. Он не пытается со мной заговорить, и я это ценю. Мне уже выдали новую толстовку взамен порванной – просто черную, без рисунков.

Из головы не выходит девушка, которая хотела мне помочь.

Ангел.

Фамилию я не запомнил, но зовут ее точно Ангел.

Теперь меня не покидает ощущение, что наша встреча была знаком свыше. Словно Бог хотел мне что-то сказать.

Глупо, знаю.

В смысле, Бог не стал бы действовать так прямолинейно.

Интересно, она расскажет кому-нибудь о случившемся? Наверняка, она же фанатка. Возможно, уже выложила все в твиттер.

Хотя какая разница?

Что еще они мне сделают?

Зато, когда все закончится, я куплю дом в Озерном краю и поселюсь там вдали от людей. Никто не будет знать, где я, никто не будет донимать меня разговорами и тянуть руки. А я буду сидеть на крыльце с гитарой – в целом мире только я, музыка и птицы. Может, мне повезет встретить какого-нибудь фермера или защитника природы, который знать не знает, кто я такой, потому что не смотрит телевизор, а интернета в лесу нет. Я посвящу ему несколько песен, мы постепенно влюбимся друг в друга и заживем в уютном каменном домике, где благополучно состаримся в окружении оленей и зайцев.

– Джимми, иди, пора крепить микрофон. – Алекс бесцеремонно отвлекает меня от грез, а потом сочувственно похлопывает по плечу. Кажется, я минут пять просидел, уставившись в одну точку.

– Да.

– Справишься сегодня? У тебя снова была паническая атака?

– Неважно. – Я мотаю головой.

– В последнее время как-то они зачастили, – с искренним беспокойством замечает Алекс.

– Знаю.

– Что с вами происходит? Что-то у вас… – Алекс крутит руками, изображая сломанный механизм, – разладилось.

– Ага. – Я равнодушно пожимаю плечами.

Концерт не отменяют. Во всяком случае, никаких объявлений не было. Новости умалчивают о том, что произошло на встрече с фанатами. Но все и без того в курсе. В фандоме информация распространяется со скоростью света и уже выбивается в тренды твиттера. Кто-то снял давку на видео и выложил в интернет. Фотографиям перепуганного Роуэна с залитым кровью лицом нет числа. Кого-то вынесли из здания на носилках. Шепчут о сломанных ребрах. Все говорят, что Джимми плакал.

Но концерт не отменяют.

А я чувствую только тошноту и сосущую пустоту внутри.

Радость, переполнявшая меня с утра, испарилась без остатка.

Несколько минут я бестолково брожу рядом со стадионом, потом соображаю, что можно просто позвонить Джульетте.

Иду ко входу, сажусь на ступеньки и вытаскиваю из кармана телефон.

После нескольких гудков Джульетта наконец берет трубку.

– Да?

– Привет, это Ангел. С тобой все в порядке? Ты где?

Она отвечает не сразу:

– Да, со мной все хорошо.

Я слышу в трубке чужие голоса. Она разговаривает с кем-то? Или это случайные люди?

– Ты где? – повторяю я. Может, она меня не расслышала?

Но, кажется, дело не в этом.

– Я, наверное, домой пойду, – вдруг говорит Джульетта.

Что?!

– Но почему? – ошарашенно спрашиваю я.

– Просто… Все как с ума посходили. Мне это не нравится. Я хочу домой.

– Но концерт не отменили!

– Да, я знаю, но…

– Почему ты не хочешь идти?

– Не хочу, и все.

Теперь мы обе молчим. В голове не укладывается, что Джульетта собирается пропустить концерт. Мы ждали его целый год! Я ради этого в Лондон приехала.

– Мак тоже не идет, – между делом замечает Джульетта.

– Да он с самого начала не хотел! – взрываюсь я. Какая разница, идет он или нет? Он врал, чтобы встретиться с Джульеттой в реальной жизни. А друзья так не поступают. И парни тоже. Или кто он там Джульетте? Сейчас меня это мало волнует.

– Ага, я в курсе. Прости, – сухо отвечает она.

Я чувствую внезапный укол вины.

– Тебе не за что просить прощения…

– Почему же? – едко спрашивает Джульетта. – Ты явно уверена, что это все моя вина. Он с самого начала тебе не понравился. Как и я, – добавляет она после паузы.

– Что? – изумленно переспрашиваю я.

– Ну да, мы же встретились в реальной жизни, и я оказалась совсем не такой, как ты представляла. Уж прости, что не могу круглые сутки разговаривать о «Ковчеге». И что наивно надеялась узнать тебя настоящую, а не все твои сто тысяч мыслей о группе.

– Вижу, на самом деле ты не очень-то хотела встретиться с «Ковчегом».

– Знаешь, в жизни есть кое-что поважнее музыкальной группы.

– Что, например?! – Я уже кричу, и люди вокруг начинают оборачиваться.

– Ну, не знаю. Например, дружба и нормальные человеческие отношения?

– Если тебе этого так не хватает, может, пойдешь и переспишь с Маком? – Едва у меня вырываются эти слова, я сразу о них жалею. Но сказанного не вернешь.

– Ты думаешь, я этого хочу? – спрашивает Джульетта после недолгого молчания.

– Я… Я не знаю! – запинаясь, отвечаю я. – На встрече с фандомом ты весь вечер просидела с Маком, хотя мы должны были тусить вместе. А потом вообще бросила меня и ушла с ним в другой бар. Ты даже не предупредила меня о том, что он приедет! И… – К глазам подступают слезы, и я торопливо моргаю. Хватит на сегодня, я больше не хочу плакать. – И он твой особенный друг из интернета, о котором ты столько рассказывала бабушке.

– Я рассказывала ей о тебе.

Оглушенная, я не знаю, что ответить.

– Но, видимо, я ошиблась, потому что тебя не волную ни я, ни моя жизнь, – продолжает Джульетта. – В твоей голове один «Ковчег».

Я встаю со ступеней.

– Как ты собираешься жить, если все, что ты любишь, – это музыкальная группа? – наконец спрашивает она. И вешает трубку.

Билет на встречу с фанатами я выронила в давке, но билет на концерт, к счастью, надежно спрятан в сумке. Я захожу в здание, проигнорировав стол, где торгуют мерчем с символикой «Ковчега». Даже будь у меня деньги, вряд ли я бы что-нибудь купила: нет настроения торчать в очереди.

В фан-зоне уже яблоку негде упасть – приди я пораньше, без труда подобралась бы к самой сцене, а теперь приходится буквально просачиваться сквозь толпу. Ну хоть какая-то польза от того, что я одна. Чем дальше, тем плотнее стоят люди. Хотя до начала концерта еще полтора часа, в первых рядах уже не протолкнуться; фанаты медитативно покачиваются в такт движениям толпы. Что ж, я и отсюда смогу разглядеть «Ковчег». Остальное неважно.

Несколько дней назад я искренне верила, что в эту секунду буду подпрыгивать от радостного возбуждения и трясти Джульетту за плечо. Что мы обе будем счастливо улыбаться. Но рядом со мной ни одного знакомого лица. И я ничего не чувствую.

На телефоне осталось двенадцать процентов заряда, поэтому проверять твиттер я не рискую – просто выключаю мобильник и убираю в сумку. В зале темно. По толпе скользят лучи прожекторов: иногда они выхватывают меня, но уже мгновение спустя уносятся прочь, и я снова погружаюсь в темноту. Я стараюсь ни с кем не встречаться взглядом – нет настроения разговаривать. Все вокруг болтают и смеются, предвкушая встречу с кумирами. Я тоже предвкушала.

Следующие полтора часа я жду выхода исполнителя, который выступает на разогреве, и надеюсь впитать хоть немного чужого восторга. Но чем дальше, тем более наигранной и фальшивой мне кажется радость окружающих. Я гоню плохие мысли, но они упорно возвращаются. В ушах звучат злые слова Джульетты, сказанные по телефону. Наверное, завтра мне придется уехать.

Я закрываю глаза и вижу Джимми – он сидит на полу плачущий, сломленный. Или Роуэна с залитым кровью лицом. И ревущее море фанатов, тянущих к ним руки.

Когда «Ковчег» выйдет на сцену, я буду счастлива.

Обязательно буду.

Когда мы выйдем на сцену, я буду счастлив. Обязательно буду. Счастье всегда приходит вместе с музыкой. Перед ней отступает любая тревога.

Стоя за кулисами, я наблюдаю за выступлением парня на разогреве. Мы нашли его на ютьюбе, он тоже транс. Это я предложил его кандидатуру. Он написал мне в твиттере, спросил, сильно ли меняется голос у трансгендеров. У меня часто такое спрашивают. Хоть какая-то польза от моей известности.

Роуэн с Листером в четвертый раз просматривают список композиций, а я проверяю твиттер. В личке сотни сообщений: люди интересуются, все ли со мной в порядке.

Мне дико стыдно, что меня видели в таком состоянии.

Но в то же время я чувствую облегчение.

Оказывается, мне необязательно постоянно улыбаться.

Интересно, Ангел напишет о том, что случилось?

– Джимми, ты готов? – Сесили стоит рядом, скрестив руки на груди, и косится на мой телефон.

– Ага, – отвечаю я, убираю его в задний карман – и вдруг понимаю, что ножа там нет.

Он пропал.

Видимо, ужас отражается у меня на лице, потому что Сесили немедленно спрашивает:

– В чем дело? Что-то забыл?

– Н-нет, – кое-как выдавливаю я.

Нет.

Нет.

Наверное, он выпал в гримерной.

Когда я сидел на диване.

Или…

Я не помню, держал ли его в руке, когда меня выносили из того туалета.

Кажется, нет.

Значит, я должен туда вернуться.

Скорее всего, нож лежит на полу.

До нашего выхода еще есть время. В конце концов, без меня не начнут.

Я срываюсь с места. На миг все замирают от неожиданности, потом кричат что-то в спину. Кто-то бежит за мной – не знаю кто, я уже в коридоре. Бегу через гримерку в конференц-зал – к счастью, там никого, только валяются мятые пластиковые бутылки, порванные билеты и постеры, – тяну на себя дверь сломанного туалета, падаю на колени, шарю по полу, но ножа нигде нет.

Он пропал.

– Джимми? – Роуэн останавливается в дверях. – Ты что, блин, творишь? Нам через минуту на сцену!

Я поворачиваюсь к нему и говорю сдавленным голосом:

– Он пропал.

– Кто пропал? – Роуэн обеспокоенно оглядывает туалет. – Погоди… Ты здесь прятался?

Не плакать. Только не плакать. Хватит уже на сегодня.

– Значит… Значит, она его взяла, – бормочу я. Да, должно быть, Ангел подобрала нож. Кроме нее, здесь никого не было. Прихватила на память о том дне, когда Джимми Кага-Риччи бился в истерике у нее на глазах.

Роуэн протягивает мне руку.

– Джимми, у нас нет на это времени.

Я встаю.

– Прости.

– Так что ты потерял? – спрашивает он.

Мне хочется ответить: «Всё».

Мальчики поднимаются на сцену так, словно пришли, чтобы указать нам путь в Рай.

Они мгновенно становятся центром вселенной, они – воздух и свет, и фанаты идут на него, протягивая руки в немой мольбе.

«Ковчег» явился.

Джимми и Роуэн спрыгивают с платформы, оставляя Листера одного. Тот уходит за ударную установку и поднимает палочки в воздух, указывая куда-то вверх. Я смотрю туда, но ничего не вижу. Свет прожекторов сменяется с белого на оранжевый, включаются дымовые установки, и сцену окутывает туман. Низкая нота бас-гитары достигает самых дальних уголков стадиона.

Джоуэн выходят вперед. Джимми прыгает и улыбается, но теперь, когда я видела другого Джимми, этому я не верю. Роуэн бродит по сцене, кивает зрителям, смотрит в толпу. Он прекрасно знает, что они короли мира.

Низкая нота бас-гитары продолжает дрожать.

К худи Джимми пришиты черные крылья. У Роуэна на лбу едва заметно белеет пластырь, но все равно он выглядит невероятно. На нем черная туника. Как же я его люблю. Листер неподвижно стоит за ударной установкой и ждет. В свете прожекторов его волосы кажутся сияющим нимбом.

Совершив круг почета, Джимми с Роуэном возвращаются на платформу, где остались их инструменты. Листер с легкостью подхватывает Джимми, поднимает его под луч прожектора, и тот расправляет крылья. Фанаты вокруг меня приходят в неистовство: вопят, рыдают и бьются в истерике.

А я стою, придавленная весом нового знания.

Как они могут вести себя так, будто ничего не случилось?

Где настоящий «Ковчег»? На сцене сейчас – или в туалете два часа назад?

Мне хочется верить в тех, кто стоит передо мной в свете софитов. Но меня гложут сомнения.

На огромном экране за сценой вспыхивает изображение Жанны д’Арк с занесенным мечом.

– Лондон! – Низкий рокот Листера прокатывается по арене – и Лондон ревет в ответ, но теперь в этой перекличке чего-то недостает. Словно волшебство рассеялось.

К гитарной ноте присоединяется голос, который всегда открывает концерт:

Я думал, что сегодня все будет иначе, но концерт начинается как обычно, я даже нахожу в себе силы улыбаться. Не путаю слова песен, не роняю инструмент. Листер не забывает порядок композиций. Все идет как надо.

На середине «Жанны д’Арк» я спрыгиваю с платформы на сцену и подхожу так близко к фанатам, насколько это возможно. Размытые пятна превращаются в человеческие лица: одни улыбаются, другие плачут, третьи поют вместе со мной. На секунду вся тяжесть последних дней отступает, и я тоже улыбаюсь.

И вдруг замечаю ее.

Свет прожектора зацепился за блестящий шарф на голове.

Ангел не поет, не плачет и не улыбается.

Я и сам едва не перестаю петь.

Я могу все исправить прямо сейчас. Спрыгну в зрительный зал, схвачу ее за руку, буду умолять вернуть мне нож. Попрошу прощения за сцену в туалете, за то, что она увидела меня таким, какой я есть. Сейчас я готов сделать это на глазах у двадцати тысяч зрителей.

Но вместо этого я просто стою и смотрю на нее. Ангел не отводит взгляда. Мне вдруг кажется, что она понимает меня лучше, чем все, кого я встречал в своей жизни.

Теперь она знает. Знает, что улыбки, романтический ореол, образ сияющих мальчиков – просто фальшивка. Фантазии, замешанные на лжи.

И я ничего не могу с этим поделать.

Тяжесть ладони на плече отрезвляет меня. Роуэн, для которого гитара давно уже стала естественным продолжением руки, не переставая играть, спустился с платформы и подошел ко мне. Он поднимает брови, и в глазах, которые с трудом можно рассмотреть за бликующими от прожекторов очками, я читаю немой вопрос: «Ты в порядке?»

Я улыбаюсь ему, чем провоцирую зал на восторженный рев.

А потом начинаю последний куплет.

Я надеялась, что Джульетта будет рядом, когда я проснусь, но она легла спать в другой комнате. Где ночевал Мак, меня мало волнует. Может, поехал домой сразу после катастрофической встречи с фанатами и вернулся к обычной жизни. Плевать.

Интересно, Блисс тоже вернулась к обычной жизни? Или все-таки пересекла пропасть, разделяющую звезд и простых смертных, – и осталась с Роуэном?

Что до меня, я, кажется, в эту пропасть свалилась и теперь болтаюсь в безвоздушном пространстве, откуда нет выхода.

Проверяю телефон – на часах уже половина седьмого. Утреннюю молитву я пропустила и даже сейчас не могу заставить себя вылезти из кровати. Значит, дело совсем плохо. Я едва помню, как добралась вчера домой после концерта. Помню только, что ушла, не дожидаясь выхода на бис, – настолько это было невыносимо.

Я будто смотрела кукольное шоу и видела руки, дергавшие марионеток за нити.

Наверное, я драматизирую.

Наверное, завтра все предстанет в ином свете, и я вернусь в норму.

Самое позднее – к концу недели.

– А вот сегодня у тебя настроение, похоже, не очень.

Бабушка Джульетты заглядывает на кухню. Несмотря на ранний час, она уже одета и готова к выходу. И как только у стариков это получается? Встают на заре, вечно куда-то спешат, кому-то звонят. Энергия бьет через край! Наверное, ближе к семидесяти люди все-таки начинают жить в свое удовольствие.

Я сижу за столом с чашкой чая и тупо пялюсь на дверцу холодильника. Меня хватает только на слабую улыбку.

– Ну да. Простите.

Дороти садится напротив.

– Как прошел концерт? Хорошо провела время?

Я не знаю, что ей ответить, а потому выдавливаю из себя писклявое и не слишком убедительное «да».

– В твои годы я сходила с ума по «Битлз», – ни с того ни с сего делится Дороти. – В шестидесятые им не было равных. Девушки часами ждали на улице, только чтобы их увидеть. Слали любовные письма, кидали трусики на сцену, визжали, как банши[16]. Это называли битломанией. – Дороти кладет руки на стол и улыбается воспоминаниям. – Никогда не забуду, как Джон Леннон сказал: «Мы сейчас популярнее Иисуса». Многие взъелись на него за эти слова, но он был прав. «Битлз» стали новой религией.

Я молча жду продолжения.

– Несложно догадаться, почему так случилось. Парни из «Битлз» были совершенно безобидными. Да, они играли хорошую музыку, но тянулись к ним потому, что они были добрыми. И привлекательными, конечно, – но их красота не была пугающей и брутальной. Такое девушек скорее отталкивает. Нет, они были лохматыми и худосочными. Сейчас такое в моде, но в те времена к подобному еще не привыкли. Их было не страшно любить. А в шестидесятые девушки много чего боялись.

Интересно, я поэтому полюбила «Ковчег»? Потому что они безобидные?

Но теперь-то я знаю, что у них есть зубы.

И если подобраться слишком близко, они вполне могут укусить.

– Настоящее безумие; никто не представлял, что с этим делать. Особенно бедные «Битлз». Ты ведь знаешь, что в 1966-м они перестали давать концерты? Просто перестали, решили, что для них это слишком. Слава, пресса, девушки… Слишком много на них свалилось. – Дороти вздыхает. – Но пресса обвинила во всем фанаток. Газеты писали, что девушки так умирали по «Битлз» только потому, что в их жизни больше ничего не было. Ни мужей, ни детей, ни работы. Журналисты снова и снова прохаживались по тому, как они визжат. Господи, эти альфа-самцы из СМИ просто не выносят женского визга, – хмыкает Дороти. – Если подумать, это даже забавно. Они пытались унизить девушек, показать всем, насколько они жалкие, но на самом деле фанатки являли собой настоящую мощь. Они были сильнее, чем кто-либо.

А я вот совсем не чувствую себя сильной. Сейчас я скорее воплощение ничтожества и олицетворение уныния.

– «Битлз» перестали давать концерты еще и потому, что из-за визга фанаток никто не слышал, что они поют. Музыка и песни тонули в шуме толпы.

– А вы тоже болели битломанией?

Дороти снова смеется и опускает глаза.

– Это было очень давно.

Я бы с огромным удовольствием упал и проспал полдня – если бы не пришлось до четырех утра торчать на афтепати в честь завершения гастролей, а потом вставать в восемь, потому что у нас назначены съемки шоу.

После концерта мы даже не вернулись ночевать в свою квартиру. Я просыпаюсь в номере отеля неподалеку от Арены O2 и где-то с минуту просто лежу и таращусь в незнакомый потолок, пытаясь вспомнить, что за кошмар мне снился. Точно, мне снилось, будто я потерял дедушкин нож. Только вот ужас в том, что я потерял его на самом деле.

Лучше бы мне вовсе не просыпаться.

На тумбочке возле кровати противно жужжит мобильный – Сесили пишет, что пора вставать.

Сегодня мы подписываем новый контракт.

Все-таки хорошо, что мы не вернулись в нашу квартиру, куда кто угодно может зайти и сфотографировать меня.

Здесь, впрочем, ненамного лучше.

Господи.

Как мне все это надоело.

Пожалуйста, я просто хочу лежать в кровати и не шевелиться.

Мы никогда не завтракаем в отелях. Иногда нам приносят что-нибудь в номер, но на публике мы не едим. Порой это означает, что мы не едим вообще.

К девяти утра мы уже сидим в машине и направляемся на телестудию. Ехать до нее всего ничего, но Лондон в будний день – сущий кошмар. Листер постоянно прикладывает ко лбу бутылку с холодной водой. Роуэн прилип щекой к стеклу, мысли его блуждают где-то далеко, а время от времени он и вовсе отключается. На улице идет дождь.

Вспоминая о дедушкином ноже, я всякий раз испытываю горячее желание вырвать у Листера бутылку и расколошматить об пол. Но вместо этого только впиваюсь ногтями в ладонь – не лучшая идея, учитывая, что ее рассекает глубокий порез.

Заметив, что Листер и Роуэн уснули, я поднимаю прозрачную перегородку, которая отделяет салон от водителя, и звоню дедушке.

– Алло?

– Привет, дедушка, это Джимми.

– Джим-Боб! Я не ждал, что ты сегодня позвонишь. Как у тебя дела?

– Мы едем сниматься в телешоу… А потом подписывать новый контракт.

Дедушка хмыкает.

– Точно, новый контракт. Ты, наверное, рад?

Аж из штанов выпрыгиваю.

– Конечно, – отвечаю я.

– У тебя же вчера был день рождения, – спохватывается дедушка. – Как-нибудь отметили? Когда в следующий раз приедешь в гости, обязательно отметим.

– Ага, – бормочу я. Про вчерашний день рождения я совсем забыл. – Листер и Роуэн купили торт, а еще все пели «С днем рожденья тебя».

Интересно, когда я в следующий раз смогу навестить дедушку? Когда мне дадут выходной? А если он умрет прежде, чем я к нему приеду? Вдруг наша прошлая встреча была последней, просто мне об этом еще не известно?

– Замечательно! Я знал, что на мальчиков можно положиться и они устроят тебе праздник, если ты совсем замотаешься, – говорит дедушка. – Я тебе тоже подарок приготовил, положил на стол в кухне. Как приедешь – сразу поглядишь, что там.

Не сиди я в машине, рванул бы к дедушке в тот же миг.

– Не терпится посмотреть, – шепчу я.

– У тебя все хорошо? – с беспокойством спрашивает он. – Ты во вторник что-то совсем раскис.

– Дедушка, я…

Я хочу рассказать про нож – и не могу. У меня не хватает сил признаться, что его внук – абсолютно беспомощное, ни на что не годное существо. Я потерял семейную реликвию, которую обязался хранить до конца своих дней – как хранил ее он. Это был не просто нож. Как я ему скажу?..

– У меня все хорошо, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Прости, дедушка, мне уже пора.

– Дела, дела. Ну, беги! И позвони мне на выходных, ладно?

– Обязательно. Я тебя люблю.

– И я тебя. Ну, пока.

– Пока.

Я вешаю трубку и вытираю щеки рукавом.

Я одеваюсь, складываю вещи в сумку и ухожу, не попрощавшись.

О’кей, я оставляю Дороти записку с благодарностями, но Джульетте ничего не говорю.

В конце концов, мы живем далеко друг от друга и вряд ли столкнемся на улице – так что о неловких встречах можно не волноваться. Что же до общения в сети… Не думаю, что она когда-нибудь позвонит мне или напишет.

А я не из тех, кто делает первый шаг. Нет, мне проще затаиться, выбросить все это из головы и притвориться, будто ничего не случилось.

Друзья приходят и уходят, верно? Со мной такое уже случалось.

Жизнь вынуждает нас двигаться дальше. Идея о «Лучших Друзьях Навсегда» хороша для детских книжек, но в реальности вечной дружбы не бывает.

Ну, или просто мне так не везет.

Ладно, неважно.

Главное, что у меня есть «Ковчег».

Вернусь домой, сразу посмотрю видео с концерта.

И все наладится.

Ведь моя мечта сбылась.

Я счастлива.

Спустившись в метро, я включаю «Ковчег» на айподе. Джимми снова поет для меня – но почему теперь в этих песнях я отчетливо слышу крик о помощи?

– Алло?

– Привет, пап, это я.

– Фереште! Как я рад тебя слышать. Я ждал, что ты позвонишь. Мама думала, ты хотя бы эсэмэску пришлешь вчера вечером, но увы. В итоге она почти не спала ночью и начала ворчать, едва открыла глаза, так что…

– Я еду домой, пап.

В трубке – удивленное молчание.

– Домой? Ты же собиралась задержаться в Лондоне до воскресенья.

– Ага… Больше не собираюсь.

– Фереште, девочка моя, что-то случилось?

Я тяжело вздыхаю.

– Типа того.

– О нет. Что…

– Пап, все в порядке. Ничего особенного. Я просто хочу домой.

– Конечно, конечно. Я сегодня работаю из дома, так что могу встретить тебя в любое время.

– Я пока не знаю, во сколько у меня поезд. Позвоню с вокзала.

– Договорились. Уверена, что не хочешь ничего мне рассказать?

От неподдельной заботы в его голосе у меня перехватывает горло.

– Не сейчас, пап, – хрипло отвечаю я и смаргиваю набежавшие слезы.

– Но тебе хотя бы понравился концерт?

Вообще не понравился. Нисколечко. А еще меня не оставляет чувство, будто вся моя жизнь улетела в трубу.

– Да.

– Хочешь поговорить с мамой? – колеблясь, спрашивает папа.

С мамой. Интересно, она еще злится? Представляю, что она скажет, когда узнает, как я провела эту неделю. Уже слышу в ушах ее торжествующий голос: «Я ведь говорила, что добром это не кончится! А чего ты хотела? Нельзя так увлекаться какой-то музыкальной группой!»

– А она хочет со мной поговорить? – спрашиваю я.

Теперь папина очередь вздыхать.

– Ну разумеется, хочет.

– Тогда поговорим, когда я приеду.

– Ладно, – снова вздыхает папа.

До следующего поезда еще полчаса, и мне нужно чем-то себя занять. Я покупаю чай в «Старбаксе» и сажусь так, чтобы видеть остальной вокзал. В наушниках по-прежнему играет «Ковчег» – их третий альбом «Жанна д’Арк». Не самый мой любимый, но, может, я просто мало его слушала.

Чай еще не успевает остыть, когда я краем глаза замечаю в толпе знакомое лицо. Всклокоченные волосы, джинсы в обтяжку, рубашка, застегнутая на все пуговицы, – Мак направляется в «Старбакс». Потом вдруг останавливается и смотрит на меня. Судя по ползущим вверх бровям, слиться с обстановкой не удалось – меня заметили.

Не испытывая ни малейшего желания разговаривать, я притворяюсь, будто ничего не видела, встаю и устремляюсь в противоположную сторону, мимо вокзальных магазинчиков и кафе. На ходу оглядываюсь через плечо – Мак упрямо следует за мной. Я ускоряюсь, ныряю в ближайший продуктовый и делаю вид, что изучаю ассортимент сладостей – по крайней мере, это на меня похоже, – когда слышу за спиной:

– Ангел!

Скрипнув зубами от досады, я оборачиваюсь. Мак заходит в магазин и машет мне от дальних стеллажей. Я неуверенно машу в ответ, и Мак направляется ко мне, лавируя между покупателями.

– Привет, – без особого энтузиазма говорю я.

– Привет, – кивает Мак. Он чуть запыхался, словно бежал.

Мы молчим, не зная, что сказать.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я наконец.

– Если честно, надеялся поговорить с тобой до того, как ты уедешь, – помявшись, признается Мак.

– Тебя Джульетта прислала?

– Нет.

Странно.

Мак замечает мою озадаченность и смущенно улыбается.

– Мы проснулись, увидели твою записку, Джульетта расстроилась, и я…

– Решил меня вернуть, чтобы повысить свой рейтинг в ее глазах? – заканчиваю я за него.

Мак хмыкает.

– Так ужасно – сделать что-то хорошее для человека, который тебе нравится?

Я пожимаю плечами. Не ожидала, что Джульетта огорчится из-за моего отъезда. Мы все-таки довольно сильно поругались, и я была уверена, что нашей дружбе конец.

Неужели я ошиблась?

– Прямо как в типичном романтическом кино, где герой бежит через весь аэропорт, чтобы помешать героине улететь.

– Только ты не моя героиня, уж извини, – фыркает Мак.

– Переживу как-нибудь.

Мимо нас протискивается пара человек, и я предлагаю:

– Давай где-нибудь сядем.

Мы выходим из магазина и довольно быстро отыскиваем свободные кресла в зоне ожидания. Я бросаю взгляд на табло с расписанием поездов. Вокруг толпится народ, кто-то несется на перрон, кто-то бежит к эскалатору, кто-то неспешно идет к кафе. Шумное море людей не замирает ни на секунду.

– Зачем ты это делал? – спрашиваю я, когда мы усаживаемся друг напротив друга.

– Что? – удивленно моргает Мак.

– Врал.

Он отводит взгляд.

– Я очень об этом жалею. Мне не стоило…

– Да уж, не стоило.

– Знаю.

– Ты в самом деле влюбился в Джульетту?

– Влюбился? – фыркает он. – Мне не двенадцать.

Я поднимаю брови.

– Ну ладно.

– Прости, но в последний раз я слышал это слово классе в седьмом.

– Хорошо. Ты ее любишь? Так лучше?

Мак с трудом удерживается от смеха.

– А можно выбрать только из двух вариантов? Либо влюбился, либо люблю?

Вот теперь он начинает конкретно меня подбешивать.

– Давай тогда ты сам мне все объяснишь, чтобы я не гадала, – предлагаю я и откидываюсь на спинку кресла, скрещивая руки на груди. – Устраивайся поудобнее, мальчик мой, и не сдерживай себя – пусть нам станет совсем неловко.

Мак не торопится с ответом.

– Она мне нравится, – наконец говорит он.

– Просто нравится или очень нравится?

– Ты прямо как моя мама! Я на нее запал, так яснее?

– Да не кипятись ты, я лишь уточняю.

– Мы с ней много общались на тамблере. Я же просматривал ее блог и не мог не заметить, что она увлекается «Ковчегом». И поэтому сказал, что мне тоже нравится их музыка. Если подумать, я даже не соврал: я слышал их песни по радио, и мне действительно понравилось. Но потом все это слегка вышло из-под контроля… и кончилось тем, что я купил дорогущий билет на концерт и приехал в Лондон только для того, чтобы с ней встретиться.

– Ну и как, оно того стоило?

– Знаешь, я мог бы найти лучшее применение этим деньгам, – невесело смеется он.

Ага, а его билет мог достаться человеку, которому он действительно был нужен.

– В общем, я думал, что мы с ней очень даже неплохо общаемся в реале, – пока мы не пошли на эту встречу фанатов во вторник.

– А что случилось? – удивленно спрашиваю я. Как по мне, во вторник у них все было замечательно.

– Да ничего особенного. – Мак трет лоб. – Просто я вдруг понял, что она с куда бо́льшим удовольствием провела бы время с тобой.

– Со мной? – Моему изумлению нет предела.

– Ну да. Поначалу она только о тебе и говорила. – Мак складывает руки на груди. – Какую бы тему я ни предлагал, в конце концов все сводилось к тебе. Ты как будто была невидимой участницей всех наших разговоров.

Я молчу.

– А потом Джульетта стала подозревать, что я не так уж и люблю «Ковчег». Конечно, в отличие от тебя, она не хотела обсуждать его постоянно, но когда речь все-таки заходила о группе… Она видела, что мне неинтересно.

– И на том спасибо, – отвечаю я. Приятно слышать, что в итоге Джульетта тоже раскусила обман.

Мак поднимает на меня виноватые глаза:

– Честное слово, я думал, что «Ковчег» – просто группа, которая ей нравится.

Просто группа. Да как у него язык повернулся!

– Иногда приходится врать. – Он неловко приглаживает волосы. – Тебе никогда не казалось, что никто не знает тебя настоящую?

Когда я не отвечаю, Мак хмыкает и отводит взгляд.

– А я постоянно так себя чувствую, – признается он. – Дома, в реальном мире, я… это не я. Я всегда говорю и делаю то, что нравится окружающим. Даже близкие друзья не знают, что у меня на душе. – Мак качает головой. – А я не знаю, почему не могу быть с ними самим собой.

Я молча смотрю на него, ожидая продолжения.

– А потом я вдруг начал общаться с Джульеттой, – говорит он со стеклянными глазами. – И ей понравилось общаться со мной. Правда понравилось! А я наконец получил шанс быть самим собой. И тогда я подумал: может быть, если мы познакомимся в реале, в моей жизни появится человек, которого привлекаю настоящий я. – Мак произносит это на одном дыхании и замолкает, чтобы набрать воздуха. – Но я допустил ошибку. Я уже понял. Я соврал по инерции, просто чтобы найти с Джульеттой общий язык. Я и раньше так поступал. Врал людям, чтобы понравиться. А оказалось, что настоящую дружбу… или отношения… на лжи не построишь. И одна маленькая ложь быстро превращается в большую. По сути, наши с Джульеттой отношения тоже были ложью. Точнее, моей фантазией. Я их придумал. Чтобы хоть немного поднять себя в собственных глазах. Чтобы хоть во что-то верить.

На языке вертится очередная колкость. Я уже открываю рот, чтобы ее озвучить… и закрываю.

– В любом случае, теперь это неважно, – вздыхает Мак. – Не думай, я не собираюсь вымаливать у тебя прощение или типа того.

Тут я не выдерживаю и роняю голову на руки.

Черт.

Почему в моей жизни ничего не бывает просто?

Выждав пару секунд, Мак осторожно интересуется:

– С тобой все в порядке?

Я резко выпрямляюсь.

– Я поняла.

– Что поняла?

– Почему ты врал. – Я слабо улыбаюсь. – Я тоже так делаю. Дома, в школе. Говорю что-то только для того, чтобы понравиться. И молчу о том, что волнует меня на самом деле. Боюсь, что никто не придет в восторг от меня настоящей. Но с Джульеттой все по-другому.

– М-м-м, – глубокомысленно мычит Мак.

– Получается, мы оба облажались.

– Да уж, Джульетта лучше и честнее нас двоих, вместе взятых, – хмыкает Мак.

– Ага.

– В общем, я пришел сюда, чтобы уговорить тебя к ней вернуться.

Я качаю головой.

– Не могу. Я разрушила нашу дружбу.

– Да нет же! – Он громко хлопает ладонью по колену. – Джульетте нужна такая подруга, как ты.

– Которая только и знает, что болтать о музыкальной группе?

– Нет, подруга, с которой ей и правда нравится проводить время. Учитывая, что сейчас творится у Джульетты дома, ты ей очень нужна. Больше, чем когда-либо.

Погодите-ка, о чем это он? Что творится у Джульетты дома? Почему я ей нужна?

– Ты сейчас о чем? – недоуменно спрашиваю я.

– О ее родителях, – отвечает Мак так, будто это само собой разумеется.

Я расправляю плечи и глубоко вдыхаю, чувствуя, как в груди нарастает паника.

– О чем ты говоришь? – снова спрашиваю я.

– Ты шутишь, что ли? – хмурится Мак.

– Хрена лысого я шучу, Кормак! – рявкаю я. – Объясни наконец, что ты имеешь в виду.

То, что Мак говорит дальше, выбивает почву у меня из-под ног:

– Родители выгнали Джульетту из дома. У них и раньше отношения не ладились, но после того, как она отказалась идти на юридический, они очень сильно поругались. Ты же знаешь, что ее родители – крутые юристы? Старшие брат и сестра – тоже. А Джульетта взбунтовалась. И они просто вышвырнули ее на улицу, сказав, что, раз так, пусть сама зарабатывает себе на жизнь. Теперь она живет с бабушкой. Джульетта, конечно, не думала, что все так обернется. Ей очень тяжело пришлось. А ты не знала?

Нет.

Нет, я не знала.

– Она осталась совсем одна, – добивает меня Мак.

Я закрываю глаза, и в памяти всплывают обрывки разговоров. Вот мы в метро – я жалуюсь Джульетте на маму, с которой поссорилась накануне. Вот разговариваю с папой по телефону – и у Джульетты на лице возникает странное выражение. Она хочет что-то сказать, пытается снова и снова, но я упорно меняю тему, заговаривая о «Ковчеге». «Ковчег», в моей голове один «Ковчег» – вместо того, что на самом деле имеет значение.

– Но почему она молчала? – В горле вдруг пересыхает, голос срывается.

– Может, потому что ты не спрашивала? – выразительно поднимает брови Мак.

Но я уже не смотрю на него, а судорожно роюсь в рюкзаке в поисках телефона. Мне нужно срочно позвонить Джульетте, попросить прощения, пообещать, что мы больше не будем говорить о «Ковчеге». Пусть она все мне расскажет, я буду слушать, теперь я всегда буду ее слушать, мне так жаль, так жаль…

Но вместо телефона мои пальцы натыкаются на холод металла.

На дне рюкзака я нахожу нож Джимми.

– Джимми, можешь отойти чуть-чуть назад? Вот так, отлично. И еще немного. То, что нужно. Теперь аэрокамера тебя тоже видит.

Телестудии всегда намного меньше, чем кажутся на экране. И, как правило, из-за кучи осветительных приборов там очень жарко.

Пока звукооператоры настраивают микрофоны, инструменты и другие штуки, названия которых я не знаю, мы пару раз пробегаемся по сценарию. Мы планируем исполнить «Жанну д’Арк», а еще кавер на «All The Things She Said» группы t.A.T.u. – одну из наших любимых песен. Но во время первого саундчека я забываю слова, а во время второго путаю аккорды в середине «Жанны д’Арк». Роуэн подозрительно косится на меня и беззвучно спрашивает: «С тобой все нормально?» Обычно за мной такого не водится.

Запись начнется только в одиннадцать, так что после репетиции у нас еще остается время познакомиться с ведущим. Едва мы заходим в гримерную, как Листер бросается к столу с напитками – но, к своему сожалению, обнаруживает, что среди них нет ни одного алкогольного. После этого он падает в кресло и сидит там с невыразимо скорбным видом.

Мы с Роуэном только молча переглядываемся. Кажется, он, как и я, догадывается, что Листер – алкоголик.

И рано или поздно нам придется что-то с этим делать.

Если найдется время.

Полчаса спустя нас зовут в студию. Обнаружились проблемы с микрофонами, так что придется заново настраивать оборудование. Мы опять играем «All The Things She Said», а потом стоим и терпеливо ждем, пока операторы суетятся над пультами и проводами. Я кошусь на Роуэна. Взгляд у него отсутствующий, а гитару он прижимает к груди, как солдат – винтовку. И выглядит ужасно, даже на фоне последних дней.

Иногда я смотрю на него и не могу вспомнить, каким он был раньше. Мы познакомились в начальной школе – учительница посадила нас рядом и дала задание: узнать пять интересных фактов о своем соседе. Кажется, Роуэн тогда сказал, что его любимая группа – Duran Duran. А ему запомнилось, что я ни разу в жизни не ломал ни одной кости.

В те времена у Роуэна были очки без оправы и короткие тугие кудряшки. И свитер на пару размеров больше нужного. Когда мы оба признались, что мечтаем создать музыкальную группу, то даже не заметили, как стали лучшими друзьями.

Сейчас в парне рядом не осталось ничего от мальчика, который, сверкая глазами от радости, рассказывал мне, какую гитару ему подарили на день рождения. Или тащил в музыкальный класс – показать, как научился играть басовую партию из песни группы Vaccines. Он больше не смеется. И ничему не удивляется.

Хотя мы получили, что хотели. Так?

Мы хотели играть в группе.

– Где Блисс? – наконец нарушает молчание Роуэн. Он знает, что ответа у меня нет, и все равно спрашивает.

Листер начинает негромко выстукивать на ударных какой-то джазовый бит.

– Роуэн, – вдруг окликает он. Я смотрю на него с удивлением – он всегда зовет Роуэна «Ро». С чего бы изменять привычкам? – А ты в самом деле хочешь быть с Блисс?

Роуэн резко оборачивается и весь как-то ощетинивается.

– Что ты имеешь в виду? – сердито спрашивает он.

– Ну, вы же все время ссоритесь. Вам не надоело?

Роуэн застывает. Потом опускает голову.

Я нажимаю кнопки на ланчпаде и принимаюсь тихонько подыгрывать Листеру. Инструмент выключен, так что вместо музыки слышатся только ритмичные щелчки.

– Я люблю ее, – вдруг говорит Роуэн.

– И что?

– Я просто… хочу, чтобы мы могли быть вместе, как нормальные люди. Без… вот этого всего. Ну, знаешь. – Он обводит рукой студию. – И нового контракта.

– У нас еще осталось пространство для маневра. Мы можем поторговаться… – начинает Листер, но Роуэн его перебивает:

– Я знаю, но я хочу подписать этот контракт. С ним наша музыка зазвучит по всему миру. Хотя Блисс… и наши отношения… Видимо, такова цена славы.

– Как драматично, – хмыкает Листер.

Роуэн перебирает струны, невольно подстраиваясь под заданный ритм.

– Когда-нибудь мы сможем делать все, что захотим, – задумчиво произносит он.

– Это когда же? – спрашиваю я.

– Когда-нибудь, – отвечает Роуэн.

Листер уже напевает себе под нос:

– И когда он доберется до рая…

Слов я не знаю, но мелодия идеально ложится на аккорды, подобранные Роуэном.

– Он скажет святому Петру: «Разрешите доложить, сэр. Я отслужил свой срок в аду».

– Ребята, можете еще раз сыграть «Жанну д’Арк»? – кричит нам звукооператор из-за пульта.

Импровизация обрывается, и я включаю ланчпад.

– Время подписывать контракт! – объявляет Сесили и с громким хлопком выкладывает на стол несколько копий соглашения. – Кому нужна ручка?

– Погоди-ка, я думал, мы сделаем это после записи, – озадаченно смотрит на нее Роуэн.

– Увы, малыш. «Форт Рекордс» отменил встречу с нами, поэтому нужно как можно скорее отправить им подписанный контракт. Если будем медлить, можем вообще о нем забыть.

Я беру со стола один экземпляр и просматриваю по диагонали. Ничего не изменилось – контракт по-прежнему обещает нам «веселую» жизнь. Глаз невольно цепляется за кабальные условия: бесконечные гастроли и реклама. Где же во всем этом мы?

Меня не отпускает ощущение, что после подписания контракта «Ковчег» перестанет быть нашей группой и превратится в очередной конвейерный бренд.

Но Роуэн уже схватил ручку и с абсолютно невозмутимым лицом украшает договор витиеватой подписью.

– Джимми? – Сесили протягивает мне ручку.

Я смотрю на нее, но брать не спешу.

– Ты в порядке? – спрашивает Сесили, глядя мне прямо в глаза.

Не помню, когда такое случалось в последний раз. Сесили, может, и наша «мамочка», но иногда мне кажется, что я совсем ее не знаю.

– Хм-м, – мычу я.

Ручка. Я должен взять ручку, поставить свою подпись на соглашении и передать себя в распоряжение «Форт Рекордс».

– Что-то не так? – интересуется Сесили.

Я перевожу взгляд на Роуэна. Он отодвинул контракт в сторону и сидит, откинувшись на стуле с закрытыми глазами.

– Хм-м…

Листер тоже просматривает договор, хмурится, трясет головой и стучит ручкой по лбу.

Этот контракт возлагает на нас безумное количество обязательств. Я не уверен, что смогу их выполнить. Не уверен, что справлюсь. С этим контрактом мы потеряем «Ковчег» – а что получим взамен? Ложь. Много лжи. Фальшивых улыбок, срежиссированных интервью – и еще больше фанатов, которые будут жадно ловить слухи и сплетни, фотографировать нас, следить за нами… Ненавидеть нас.

– Мне нужно в туалет, – сдавленно бормочу я.

Сесили опускает руку – ручку я так и не взял – и смотрит на меня с тревогой. Такого выражения лица я у нее не припомню.

– Ладно, только не задерживайся, – наконец говорит она.

Я брызгаю холодной водой в лицо и только потом спохватываюсь, что мне уже нанесли макияж. Упс.

Кажется, я срываюсь.

Интересно, знаменитости поэтому начинают принимать наркотики? Потому что в какой-то момент не выдерживают?

Иногда я и сам об этом думаю. А вдруг с ними станет легче?

Когда я смотрю, как Листер курит и пьет, то с уверенностью думаю, что это плохо, – но понимаю, зачем он так поступает.

Чтобы не думать.

Ненавижу думать.

Дверь туалета распахивается, и входит Листер. Он явно не ожидал, что я буду торчать с мокрым лицом над раковиной, но быстро справляется с удивлением, улыбается и говорит:

– Смотрю, встречи в туалете входят у нас в привычку.

– Ага, – со смехом отвечаю я.

– Не волнуйся, я больше не буду тебя домогаться.

– Ты меня не домогался. – От последнего слова меня передергивает. – Ты просто неправильно меня понял. И остановился, когда я сказал «нет».

– Ну, разрешения у тебя я тоже не спрашивал. – У Листера вырывается грустный смешок. Кажется, он до сих пор расстроен из-за вчерашнего. А я об этом уже и думать забыл.

Листер идет к писсуару и расстегивает ширинку.

– Странно, что ты на меня не злишься, – говорит он.

– Не злюсь, – подтверждаю я. – Я знаю, что ты просто ошибся.

Листер хмыкает, но ничего не отвечает. Затем идет мыть руки и бросает на меня взгляд искоса. Он полностью готов к записи: стилисты нарядили его в дорогущий джинсовый пиджак, выпрямили волосы и намертво закрепили лаком. Если приглядеться, можно заметить слой тональной пудры у него на лице.

Но я слишком хорошо знаю Листера. И вижу, что он устал. Под глазами залегли тени, которые не скроешь никаким макияжем. Да и сами глаза красные и воспаленные.

Листер закрывает кран и поворачивается ко мне.

– Что не так? – спрашивает он, уже зная, что услышит в ответ.

– Контракт. – Я решаю, что отпираться глупо. – Мне он не нравится.

– Мне тоже, – кивает Листер. – Есть в нем сомнительные пункты.

– А мы… – Хватит ли мне храбрости, чтобы задать этот вопрос? – Нам обязательно его подписывать?

Листер удивленно поднимает брови.

– Знаешь, я об этом даже не думал.

– Ладно, забудь. – Я поворачиваюсь к двери. – Это неважно.

– Нет, погоди. – Листер хватает меня за руку и тянет назад. – Ты в порядке? Ты в последнее время какой-то… – Он качает головой, подыскивая нужное слово. – Сам не свой.

– Со мной все хорошо, – на автомате выпаливаю я.

– Может, тебе не дает покоя та фотография? Ну, где вы с Роуэном.

– Нет. Все хорошо.

– Ладно… Тогда что ты тут делал?

– В туалете? То же, что и ты.

Листер кивает и чуть отодвигается.

– Прости. Я, наверное, глупо себя веду.

Он скатывает в шарик бумажное полотенце и кидает в меня. Я со смехом уклоняюсь.

– Ты в курсе, что у тебя все лицо мокрое? – говорит он и принимается вытирать мне щеки другим полотенцем. – Ты же не плакал тут?

– Нет. Просто умылся холодной водой.

– Зачем?

– Потому что… Не знаю. – Меня снова разбирает смех. – Я не знаю.

Листер заканчивает вытирать мне лицо, бросает полотенце в мусорное ведро и, прежде чем я успеваю опомниться, притягивает к себе и трется виском о мою голову.

– Ты же знаешь, что я тебя люблю? – спрашивает он. Низкий голос рядом с моим ухом звучит неуловимо иначе. – Вы с Роуэном всегда были командой, но я… Я тоже тебя люблю.

– Х-хорошо, – запинаясь, бормочу я.

– Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

Я неловко обнимаю его в ответ.

– Зачем мне тебя…

Но Листер опускает руки и отстраняется раньше, чем я заканчиваю вопрос. Он улыбается, только вот я не могу понять, что скрывает эта улыбка. Не могу его прочесть. Да, временами Листер – настоящая ходячая катастрофа, но он хороший человек. И как ему может нравиться такой, как я?

– Кхм, о чем мы говорили? – вдруг спрашивает он и присаживается на край раковины. Я недоуменно моргаю. О чем мы говорили? Он что, опять набрался? Но ведь в гримерной не было алкоголя.

Я прислоняюсь к стене рядом с сушилкой. Напротив нас большое окно, открытое на микропроветривание. На улице снова дождь, но сквозь тучи пробивается солнце. Наверное, где-нибудь и радугу можно разглядеть, но стекло покрыто специальным напылением, так что нам не видно даже неба.

– Ты никогда не задумывался о том, что случится, если мы просто… сбежим? – внезапно спрашивает Листер. Я удивленно кошусь на него – он тоже смотрит на окно.

– В смысле – сбежим?

– Вылезем в окно, поймаем такси, приедем на вокзал – и просто исчезнем, – поясняет он.

О, я могу представить, что тогда случится. Все с ума сойдут, вызовут полицию, нас будут искать с мигалками – и в конце концов найдут. Кто-нибудь обязательно нас узнает: люди на улице, кассиры в магазине, водители такси, контролеры в поезде. Нам не скрыться: все знают, кто мы такие.

Знаменитости в воздухе не растворяются.

Однако я отвечаю:

– Все время об этом думаю.

А про себя добавляю: «И как же мне хочется перейти уже от слов к делу».

– Правда?

– Да.

Да, тысячу раз да. Я хочу сбежать.

– И обязательно попробую, – продолжаю я, собираясь уточнить: однажды. Но почему-то замолкаю.

Листер смеется: он думает, что я шучу.

– Ага, а Сесили выследит тебя и прикончит.

– Как думаешь, это окно можно открыть пошире?

Оно состоит из двух горизонтально составленных секций. Я кручу ручки, и нижняя поддается. Теперь капли дождя летят на покрытый плиткой пол, оставляя после себя мокрые пятна.

Листер молчит. Я бросаю на него взгляд через плечо.

– Ну… Теперь через него можно вылезти, – осторожно говорит он.

Я могу поехать к дедушке. Мы отпразднуем мой день рождения, он приготовит горячий шоколад, и мы поиграем в скрабл.

– Я могу сбежать. – Я смотрю на окно, как завороженный.

У Листера вырывается нервный смешок.

– Ладно тебе, хватит. Не шути так.

Я высовываю голову в окно. Мы на первом этаже, внизу – тротуар, а за ним – большая парковка, на которой почти нет машин. И людей тоже нет.

– Джимми…

Я втягиваю голову обратно.

Листер уже не сидит на раковине. И вид у него встревоженный.

– Ну вот, ты опять промок!

– Все хорошо, – рассеянно отвечаю я.

И перекидываю ногу через подоконник.

Несколько секунд спустя я уже стою на тротуаре, запрокинув голову к небу. Капли дождя жалят щеки.

Листер маячит с другой стороны окна: на губах ухмылка, но в глазах – страх и непонимание. Теперь я это ясно вижу.

– Джимми, брось… Таша будет ругаться, что ты намочил толстовку.

Я отступаю назад – прочь от него, прочь от окна.

– Я, пожалуй, пойду, – спокойно говорю я.

Улыбку Листера как ветром сдувает.

– Джимми, ты же не серьезно?..

Я отхожу еще дальше. Сердце бьется так быстро, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Господи, как же мне хорошо.

– Серьезно, – отвечаю я.

Листер тоже высовывается наружу.

– Джимми, не надо! Я просто шутил! Затея с побегом дурацкая, это уже не смешно.

Я могу найти Ангел. Вернуть дедушкин нож.

Я разворачиваюсь и пускаюсь бежать.

– А как же контракт? И запись?! – Теперь Листеру приходится напрягать голос, чтобы я услышал. – Не дури, возвращайся!

На парковке никого нет. Кроме криков Листера, тишину нарушает только шум дождя.

– Куда ты?! – в отчаянии спрашивает он.

Куда угодно. В кои-то веки я могу идти куда захочу.

Понимаю, это странно, но в подобных ситуациях я всегда думаю: что бы сделал Джимми?

Нет, конечно, настоящему Богу я тоже молюсь и прошу указать верный путь, но Джимми в этом отношении мне кажется более действенным – его-то я могу представить и предположить, как бы он поступил. Молитва скорее утешает и успокаивает, а мысли о Джимми помогают принять решение.

Итак, как бы поступил Джимми, окажись он на моем месте?

Вернулся бы к Джульетте, чтобы попросить прощения и быть рядом с подругой, в жизни которой настали тяжелые времена?

Или сосредоточился на том, чтобы как можно скорее вернуть нож?

Только вот есть одна загвоздка: Джимми в моей голове бесконечно далек от Джимми настоящего.

Потому что о настоящем Джимми я не знаю ровным счетом ничего.

Боже.

Раньше было проще.

Может, я все-таки приложилась головой во вчерашней давке и то, что случилось в туалете, мне просто привиделось?

Я бы не удивилась.

От унылого однообразия моей жизни вполне реально тронуться умом.

– Так что, ты вернешься? – с тщательно скрываемым нетерпением спрашивает Мак. Я молчу уже несколько минут, не в силах выбрать между Джимми и Джульеттой.

«Ковчег» или лучшая подруга?

– Я… не знаю, – хрипло отвечаю я.

Я в самом деле не знаю.

Мак вздыхает, принимая это за «нет».

– Ну, ты тут еще посиди, подумай, а я поехал к Джульетте.

С этими словами он встает и уходит.

Едва Мак исчезает из виду, я открываю рюкзак и включаю фонарик на телефоне, чтобы получше рассмотреть нож.

Я считаю, что правильно поступила, когда подняла его с пола. Если бы не я, кто-нибудь выкинул бы его, или продал, или забрал себе. В любом случае, нож пропал бы с концами. А я помню, как Джимми его сжимал. Кажется, он ему очень дорог. На рукоятке выгравировано «Анджело Л. Риччи». Анджело – звучит почти как Ангел. Забавное совпадение.

Наверное, нож принадлежал его деду или прадеду – или еще кому-то из предков. Итальянские корни у Джимми со стороны матери, так что его отец тут ни при чем. К тому же нож выглядит очень старым. Возможно, семейная реликвия?

Интересно, сколько он стоит. Если это настоящий антиквариат, то, скорее всего, немало.

Я должна его вернуть. Нужно написать Джимми, что нож у меня.

Я снова бросаю взгляд на табло с расписанием поездов. Мой отправляется через двенадцать минут.

Джульетта или Джимми?

Выбор очевиден, так?

Я должна поговорить с Джульеттой.

А Джимми подождет. Я могу позже связаться с ним в твиттере. Правда, есть вероятность, что мое сообщение затеряется среди тысяч других и он никогда его не прочитает.

В любом случае, Джульетта сейчас важнее. Нужно как можно скорее исправить то, что я натворила, – пока не стало совсем поздно.

Я встаю, забрасываю рюкзак на спину, беру чемодан и решительно направляюсь к выходу с вокзала.

И в этот самый миг у меня в кармане жужжит телефон.

На экране высвечивается сообщение в твиттере.

Найти Ангел в твиттере оказалось довольно просто.

Я забил в строку поиска «Ковчег Ангел» и среди результатов вскоре наткнулся на ее твиты о грядущем концерте и селфи с фанатками из бара, где они встречались пару дней назад. На аватарке у нее стоит моя фотография. Мне всегда было интересно: зачем они это делают? Почему бы не поставить туда свое лицо?

Даже ник в твиттере у нее jimmysangels – Ангелы Джимми. Бессмыслица какая-то.

Я трясущимися пальцами набираю сообщение.

У меня не осталось сил беспокоиться о том, что я делаю. Вообще-то ненормально писать фанатке и требовать, чтобы она вернула твой нож. Что со мной творится?

Кажется, сейчас я способен на все.

Парковка осталась далеко позади. Теперь я иду по тротуару вдоль дороги. Впереди виднеются отели – в таких обычно останавливаются люди, приехавшие для работы на студии, – и куча ресторанов. Возле одного – стоянка такси.

Поверить не могу, что это происходит на самом деле.

В кармане гудит телефон. Роуэн.

Я сбрасываю звонок и решительно направляюсь к такси.

Людей на улице немного. Будем надеяться, на меня не обратят внимания.

Я накидываю капюшон и как можно ниже натягиваю его на лоб.

Обратного пути нет.

Господи боже.

В следующую секунду я срываюсь с места и бегу, а губы сами растягиваются в широкой улыбке. Неужели это и есть счастье?

– Куда тебе, парень? – спрашивает водитель, когда я открываю дверь и плюхаюсь на заднее сиденье. За рулем такси – грузный седеющий мужчина с густым северным акцентом.

– Эм-м…

Об этом я не подумал. Даже предположить не могу, в какой части Лондона живет Ангел. А вдруг она вообще не отсюда? Снова проверяю телефон – она пока не ответила.

– Ну… Давайте на Кингс-Кросс. – Самый безопасный вариант. И такси там будет побольше.

Мужчина не отвечает, и я поднимаю на него глаза – вдруг он меня не услышал. Но нет, он с любопытством изучает меня в зеркале заднего вида.

– Ты же парнишка из группы, да? – спрашивает он, прищурившись. – Той, которая стала популярна в интернете?

– Ну… да.

– А разве у вас нет машины с личным водителем, который возит вас, куда нужно?

– Прямо сейчас – нет.

Мужчина продолжает пристально на меня смотреть, и на миг мне становится страшно. Он большой. Я маленький. Он суровый на вид, даже грубоватый, и белый, а я – трансгендер смешанной расы в узких обтягивающих джинсах. Затаив дыхание, я жду, что он скажет, но мужчина только беспечно пожимает плечами.

– Понятно. Ты, кстати, отлично выступил в прошлом году на «Икс-Факторе». Голос у тебя красивый. Не то что у участников, которых они туда набирают.

– …Спасибо, – слегка опешив, бормочу я.

Такси выруливает со стоянки.

– Моя жена просто без ума от этого шоу, но я так думаю: если Саймон Коуэлл[17] хочет найти настоящую звезду, пусть лучше пошарит в интернете. Молодежь ведь там собирается, верно?

Он все болтает и болтает, не давая мне вставить ни слова. Впрочем, это и неплохо. На телефоне – четырнадцать пропущенных. И куча эсэмэсок от Роуэна. Не могу заставить себя их прочитать.

Вместо этого я залезаю в твиттер. Ну наконец-то!

Сообщение от Ангел Рахими.

Я умерла и попала в рай. Покойся с миром, Ангел.

Джимми мне написал. А значит, запомнил, как меня зовут, и отыскал в твиттере. То есть думал обо мне, вбивал мое имя в поиск и щелкал на профиль.

Разумеется, учитывая обстоятельства, удивляться нечему.

И я прекрасно понимаю, что парень, по которому я сходила с ума последние пять лет, мало похож на настоящего Джимми Кага-Риччи.

Но все-таки, все-таки!

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь до ушей.

Много времени это не займет, правда же? Я просто отдам ему нож, попрощаюсь – и бегом к Джульетте, исправлять то, что натворила.

Мне не придется выбирать между ними. Я успею и там, и там.

Я направляюсь в ближайший «Старбакс» и снова заказываю чай. Думаю о том, чтобы взять кусок пирога, но быстро отказываюсь от этой идеи – не хочу встречать Джимми с набитым ртом. Хватит и того, что я одета как попало. Точнее, для путешествия на поезде, а не для общения со звездой. Спортивные штаны и безразмерная толстовка.

Просто супер.

Ладно. Успокойся, Ангел. Неважно, во что ты одета. Джимми вряд ли обратит внимание. Он приедет за ножом.

Я сажусь за столик и в который раз открываю рюкзак, чтобы проверить, на месте ли нож. Для надежности я завернула его в джемпер. Рассмотрев лезвие получше, я понимаю, что оно давно затупилось. И все-таки мне боязно его поцарапать или, того хуже, сломать. Меньше всего я хочу огорчить Джимми.

Я пью чай и проверяю телефон. Под сообщением появляется маленькая галочка – значит, Джимми его прочитал.

Знаю, радоваться тут особо нечему, но меня накрывает горячей волной. Пусть это не тот Джимми, которого я люблю уже много лет, пусть. Я ничего не могу с собой поделать – я счастлива, как никогда.

Хотя, если задуматься, это печально.

Ее сообщения буквально лучатся энтузиазмом. Удивительно: я-то думал, она не придет в восторг от перспективы отдать мне нож. И сомневался, что она останется моей фанаткой после того, как вчера у меня случился нервный срыв прямо у нее на глазах.

Обычно им не нравится видеть кумиров в таком состоянии. Это разрушает образ.

Пока мы едем до вокзала, Гэри, водитель такси, успевает рассказать мне все о своей жизни. Слушать его довольно-таки интересно. Гэри вырос на задворках Дарема[18], первая жена изменила ему с мужиком, который приходил чинить бойлер, его дочки-близняшки учатся на астрофизиков и когда-нибудь непременно полетят в космос. Иногда я забываю, что другие люди живут нормальной жизнью, в которой им не приходится каждый день изображать из себя кого-то и балансировать в паутине лжи.

На улицах Лондона оживленно. Когда мы приближаемся к пешеходной зоне, я натягиваю капюшон на лицо и забиваюсь поглубже в машину. Одного глазастого прохожего с телефоном достаточно, чтобы через пять минут весь мир знал о том, где я.

Предложи мне кто-нибудь на выбор суперсилу, я бы предпочел невидимость.

– Точно хочешь выйти здесь? – с сомнением в голосе спрашивает Гэри. – Тут полно народа. Что, если тебя узнают?

Он прав. Затеряться в толпе не получится – я сейчас слишком похож на себя, ведь меня готовили к съемкам. Узкие джинсы, укладка, макияж (ну или то, что от него осталось), фирменная толстовка-худи.

Плевать.

Я должен вернуть свой нож.

– Все будет в порядке, – отвечаю я.

– Может, тебя подождать? – спрашивает Гэри.

– Нет… Думаю, дальше я сам справлюсь, – говорю я.

Заберу нож и поймаю другое такси. Если честно, мне не хочется, чтобы Гэри задавал лишние вопросы.

Поэтому я отдаю ему деньги и вылезаю из машины.

Но, перед тем как закрыть дверь, внезапно слышу:

– Что бы тебя ни тревожило, это пройдет.

– Что? – Я непонимающе смотрю на Гэри.

Он барабанит пальцами по рулю.

– Таким, как ты, должно быть, нелегко приходится. У тебя есть друзья? Люди, которые могут тебя поддержать?

Я бормочу что-то насчет того, что со мной все хорошо, и хлопаю дверью. Хватит с меня.

Я иду, не глядя по сторонам: капюшон низко надвинут, в руке телефон. Но это не помогает.

Люди повсюду. Выходят из дверей вокзала, вылезают из машин, переходят дорогу, просто шагают по улице.

Я чувствую себя в центре пчелиного роя.

Не помню, когда в последний раз вокруг меня было столько обычных людей.

Увы, моя удача быстро заканчивается. Сначала я ловлю на себе пару любопытных взглядов. Потом их становится больше, и на лицах проступает понимание. Пройдя метров десять, я уже слышу позади шепотки: «Это разве не Джимми Кага-Риччи?»

Я поднимаюсь по ступеням ко входу в вокзал, когда кто-то тычет в меня пальцем и восклицает:

– Господи, это же Джимми из «Ковчега»!

Опускаю глаза и продолжаю идти вперед.

Я уже внутри.

Кто-то тянет меня за руку, вынуждая остановиться. Я оборачиваюсь, хотя знаю, что не должен, и одна девушка просит сделать с ней селфи.

– Прости, я сейчас не могу, – бормочу я, высвобождая руку, делаю шаг вперед – и натыкаюсь на других девушек с телефонами. Кто-то уже снимает видео. Все просят с ними сфотографироваться. Все что-то говорят.

Нужно выбираться отсюда как можно скорее.

Но меня уже взяли в кольцо. С одной стороны подтянулась толпа подростков. С другой – напирает мама с дочкой. За ними – группа парней лет двадцати.

Я сдаюсь и начинаю позировать для селфи. Это какой-то чертов рефлекс.

Я не могу просто уйти. Не могу отказать.

А фанаты тем временем обступают со всех сторон. Кто-то берет меня под руку. Я дергаюсь, но надеюсь, что никто этого не заметил.

Меня начинает трясти.

К горлу подступает паника.

Только бы никто не заметил.

Только бы меня не накрыло.

– Можно сделать селфи, Джимми?

– Твоя музыка помогла мне дожить до конца школы!

– Что ты здесь делаешь?

– Джимми, я так тебя люблю!

Я отвлекаюсь от прохождения особенно сложного уровня в игре «Роллинг Скай» – и обнаруживаю, что на вокзале царит нездоровое оживление.

В центре зала бурлит возбужденная толпа, и тому может быть только одна причина – Джимми.

Неужели он явился сюда без телохранителей? О чем он только думал?! Господи боже, он ведь одна из главных знаменитостей Соединенного Королевства!

И что мне теперь делать?

Попытаться ему помочь?

Позвать кого-нибудь из службы безопасности?

Да, это мысль.

Я хватаю сумки и выбегаю из «Старбакса», торопливо оглядываясь по сторонам. Пассажиры, одни только пассажиры, охранников нигде нет. И полицейских тоже. Что ж такое-то?! Боюсь, если я буду бегать по вокзалу в поисках охранника, для Джимми станет совсем поздно.

Я смотрю на толпу – она стремительно разрастается. На моих глазах словно формируется торнадо с Джимми в эпицентре. Сперва я его не вижу и не могу с уверенностью утверждать, что он там… Но все сомнения развеиваются, когда пара двенадцатилетних девчонок отходят чуть в сторону и, возбужденно повизгивая, принимаются что-то строчить в телефонах.

Я делаю глубокий вдох. Покрепче затягиваю шарф.

И отправляюсь в самое сердце человеческой бури.

В спину мне летят раздраженные крики и злобные комментарии, но в кои-то веки от моего роста и повышенной костлявости есть польза – я сравнительно легко продвигаюсь сквозь толпу. Локти – мое самое мощное оружие: в восемь лет я подбила глаз брату, просто слегка его задев.

Один раз я оказываюсь на полу, но быстро поднимаюсь и минуту спустя уже стою рядом с Джимми. Он смотрит в другую сторону – фотографируется с очередной фанаткой. Я осторожно хлопаю его по плечу:

– Джимми?

Он резко оборачивается. Выражение панического ужаса на лице мне знакомо – хотя, справедливости ради, держится он куда лучше, чем вчера. Однако глаза у него ненормально большие, и я вижу, как он прикусывает щеки изнутри, чтобы не сорваться.

Интересно, он меня узнает?

– Ангел, – говорит он.

Что ж, повезло.

– Помоги мне.

Помочь ему. Джимми Кага-Риччи просит ему помочь. Жизнь прожита не зря.

Я обвиваю его плечи рукой и кричу:

– Ладно, хорошего понемножку, ДЖИММИ ОПАЗДЫВАЕТ НА ПОЕЗД!

После чего начинаю аккуратно вытягивать его из толпы. Разумеется, люди не отстают, суют мобильники ему в лицо, ослепляют вспышками, вопят:

– Да ты кто вообще такая?!

– Я его… телохранительница, – ляпаю я первое, что приходит в голову. Не самая лучшая идея, учитывая, что у меня телосложение кузнечика и выгляжу я года на три младше настоящего возраста. Наверное, «менеджер» в такой ситуации был бы уместнее, но уже поздно.

Пока мы пробиваем себе выход на волю, Джимми цепляется за мою толстовку, словно перепуганный трехлетка. Странно ли это? Возможно. Но сейчас я люблю его больше жизни.

Наконец толпа остается позади.

Второй раз за неделю я спасаю людей, которые рискуют пострадать от повышенного внимания к своей персоне.

Что с моей жизнью не так?

Она возникает из толпы, будто я призвал ее силой мысли.

Ангел Рахими.

Долговязая, с худым лицом и выпирающими скулами. Из-под шарфа на голове выбилась прядь черных волос.

Я чересчур сосредоточен на вдохах и выдохах, а потому не особо обращаю внимание на то, что она делает. И вдруг замечаю, что фанатов вокруг больше нет, а мы быстро шагаем через вокзал. Ангел приобнимает меня за плечи, но мне, как ни странно, даже не хочется стряхнуть ее руку. Эта тяжесть не давит, а успокаивает, будто Ангел – моя мама или старшая сестра.

– Ладно… Будем идти, пока не найдем местечко потише, – бормочет она, но я вижу, что Ангел и сама не знает, где найти такое «местечко». Люди продолжают таращиться, некоторые фотографируют. Я не могу их остановить. Вообще ничего не могу сделать.

Наконец Ангел поворачивает налево, мы ныряем в магазин, и она уверенно тянет меня в дальний закуток.

– Кажется, оторвались, – говорит она, бросая взгляд через плечо. А потом смеется: – Всегда мечтала это сказать. «Кажется, оторвались», – повторяет она с американским акцентом.

Так, а почему я держусь за ее толстовку? Быстро убираю руку.

– Спасибо, – неловко благодарю я. Собственный голос кажется мне чужим.

– Ты в порядке? – спрашивает Ангел. В ее глазах светится неподдельное участие. – Там было жестко.

– Да, все нормально, – отвечаю я, хотя чувствую себя ужасно: сердце бешено колотится, руки трясутся, ладони мокрые от пота. В общем, ничего нового. И почему со мной вечно так? – А ты как?

– Чувак, все супер! – Ангел потрясенно мотает головой и раскачивается на пятках взад-вперед. – Только я не очень поняла, почему ты не взял с собой телохранителя.

– Я…

Что же я натворил?

Контракт. Запись. Роуэн. Листер. А я просто вылез в окно и сбежал.

Ангел поднимает руки и торопливо произносит:

– Не волнуйся, тебе не нужно ничего объяснять. Вообще, чья бы корова мычала, я сама вечно влипаю в неприятности.

Ответить я не успеваю – Ангел снимает с плеча рюкзак и вытаскивает сложенный джемпер.

– Я подумала, что не стоит доставать его посреди вокзала, – говорит она и тут же над собой смеется. – Прозвучало как эвфемизм. В общем, держи. И свитер оставь себе, он старый, я не буду его носить.

Я осторожно забираю у нее джемпер и чувствую, что внутри спрятан нож. Эту рукоять я узнаю из тысячи.

Она не соврала, она в самом деле его принесла.

Он не потерялся.

Слава богу.

– Ну что ж… Тогда я, пожалуй, пойду. – Ангел снова улыбается, отступает на шаг и закидывает рюкзак на плечи. Потом делает глубокий вдох. – Знаю, для тебя все это только лишние проблемы, но я… была очень рада встретиться и поговорить. Пусть даже так.

Искренность в ее голосе не имеет ничего общего с интонациями других фанаток, которые с привизгиванием произносят наши имена и невыносимо пафосно рассказывают, как мы изменили их жизнь.

– Я правда рада, что сумела тебе помочь, – продолжает Ангел. – После того как ты столько раз помогал мне.

– Но я… Я ничего для тебя не сделал, – мямлю я в ответ.

– Сделал, – улыбается она. – И много.

Потом кивает и поворачивается, чтобы уйти, – но я неожиданно для самого себя снова хватаю ее за рукав.

– Подожди!

– Да? – Ангел бросает на меня озадаченный взгляд.

Мне хочется провалиться на месте, но я все же выдавливаю:

– А ты можешь побыть со мной еще немного?

– Да… Да, конечно. – Ангел стоит неподвижно, и я отпускаю ее руку.

– Просто не хочу оставаться один, – оправдываюсь я.

– Все нормально, я тоже не люблю оставаться одна.

Какое-то время мы молчим. Потом она осторожно спрашивает:

– Ты уверен, что с тобой все в порядке?

Я прижимаю джемпер с ножом к груди и признаюсь:

– Вообще-то нет.

– А… тебе есть кому позвонить?

– Нет.

– Понятно… А что ты тогда собираешься делать?

Что я собираюсь делать? Ответ приходит сразу: дедушка!

– Я хочу домой.

– Домой? – удивленно моргает Ангел.

– Да. Я хочу домой, – твердо повторяю я.

– В смысле, в вашу квартиру?

– Нет. – Я мотаю головой. – В мой настоящий дом. Туда, где я вырос.

– А! – удивленно восклицает она, но потом кивает, будто ничего лучше я и сказать не мог. – Да, конечно. Это правильно.

– Ты поедешь со мной? – Вопрос вырывается машинально, я даже задуматься не успеваю. Но я правда этого хочу – сам не знаю почему. Потому что один я с вокзала не выберусь? Может быть. Или потому что меня к ней тянет? Я уже сам себя не понимаю. Вероятно, настоящая причина в том, что Ангел – единственная фанатка в мире, которая знает, что я собой представляю на самом деле.

И я не хочу прощаться с ней посреди магазина, чтобы разойтись раз и навсегда.

– Да, конечно, – отвечает Ангел, глядя на меня большими немигающими глазами. Такое чувство, что она согласилась бы поехать куда угодно: в Австралию, на Плутон и даже прямиком на небеса.

– А ты не занята? – на всякий случай уточняю я.

– Занята? – переспрашивает Ангел с таким видом, будто я сморозил несусветную глупость. А потом вдруг становится очень серьезной: – Слушай, а кто-нибудь знает о том, где ты?

– Помимо сотни людей, которые нас чуть не затоптали? – У меня вырывается горький смешок.

– Нет, я про Роуэна и Листера. Или вашего менеджера.

– Нет, они не знают.

И сейчас мне меньше всего хочется о них думать. Да и вообще о чем-либо.

– Ну что, пойдем? – спрашиваю я.

Ангел одергивает толстовку, поправляет шарф и кивает.

– Пойдем.

Сама не знаю, как так получилось, но вот я еду на поезде в Кент вместе со своим сыном, Джимми Кага-Риччи. В интернете я в шутку называла его «сынком», но с каждой минутой, проведенной вместе, действительно все сильнее ощущаю себя его мамой.

Я отдала Джимми свои солнцезащитные очки, чтобы его внешность не так бросалась в глаза. Они оказались ему велики, и выглядит он в них довольно-таки нелепо. А еще я оплатила билеты его карточкой, потому что он слишком нервничал, чтобы с кем-нибудь разговаривать.

Честно говоря, мне кажется, у него что-то вроде срыва.

Не удивлюсь, если и у меня тоже.

Только через десять минут после того, как мы садимся в поезд, я спохватываюсь, что надо бы написать папе и предупредить, что я пока не приеду.

«Все в порядке?» – тут же пишет он в ответ.

Я отправляю ему смайлик с поднятыми большими пальцами.

Собеседник из Джимми так себе – он почти все время молчит. Такое чувство, что мягкий, улыбчивый Джимми Кага-Риччи, которого я знала по видео и фотографиям, – всего лишь плод чьих-то фантазий.

Но тем не менее это он.

Незадолго до отправления поезда он поворачивается ко мне и говорит:

– Слушай, тебе не обязательно со мной ехать.

Но я бы поехала с ним куда угодно.

Я люблю его. Не знаю, как еще описать это чувство. Это не влюбленность, не одержимость, это самая настоящая любовь из разряда «я буду думать о тебе каждый день до конца своей жизни». Любовь, похожая на отчаянное желание обладать чем-то бесполезным, пускай ты и знаешь, что исчезни эта вещь – и ничего не изменится.

Как же я в это вляпалась?

– Слушай, далеко нам еще ехать? – спрашивает Ангел в такси, которое везет нас через Кент. Мы поймали его у станции Рочестер и едем уже полчаса: дедушка живет за городом.

Ангел смотрит в окно, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то за серой пеленой дождя.

– Далеко, – коротко отвечаю я, и она бросает на меня насмешливый взгляд.

– Как загадочно!

– Я не собираюсь сообщать тебе свой адрес. Прости, но это небезопасно.

– А когда приедем, ты что, глаза мне завяжешь? Как в кино? Боюсь, тогда наше приключение перейдет в разряд жутковатых.

Я не отвечаю.

– Да, ребята, не лучший день вы выбрали, чтобы гулять по болотам, – говорит водитель такси, женщина средних лет. Выговор у нее местный, хоть и не такой, как у Гэри. – В новостях предупреждают, что грядет настоящий потоп.

Я продолжаю молчать, и вместо меня отвечает Ангел. Кажется, она органически не способна терпеть паузы в разговоре.

– Что, так сильно льет?

Ее голос звучит фальшиво. Я как-то приноровился различать, когда она говорит, что думает, а когда пытается быть вежливой, добивается чьего-то расположения или просто хочет поддержать беседу.

Они принимаются болтать о погоде, и я отключаюсь. Мой телефон очень удачно разрядился.

– Так где вас высадить, молодежь? – спрашивает таксистка, когда мы въезжаем в деревню. Та совсем маленькая, вокруг – густые леса и зеленые луга, а все дома построены вручную, так что двух одинаковых не найти. Дедушкин – то есть мой – находится на другой стороне деревни, туда идти минут десять.

Ангел выжидательно смотрит на меня – она-то понятия не имеет, куда нам нужно.

– Давайте здесь, – говорю я. Ни к чему водителю знать мой адрес. В таком деле осторожность лишней не бывает.

Я плачу за проезд, и мы вылезаем из машины. Настроение у Ангел приподнятое, но вполне возможно, что она всего лишь притворяется.

Я начинаю подозревать, что она часто это делает.

До вечера еще далеко, но небо плотно затянуто тучами, и на улицах уже горят фонари. На дороге и тротуарах поблескивают лужи, и мы очень быстро промокаем до нитки. Никто из нас не додумался захватить с собой зонт или хотя бы плащ. Джинсы противно облепляют ноги. Ангел снова и снова поправляет хиджаб. Я предлагаю забрать ее рюкзак, но она решительно отказывается.

Пока мы идем, она не замолкает ни на секунду. Мне даже говорить ничего не нужно – она тараторит, перескакивая с темы на тему, беспечно рассказывает о семейных праздниках, школьных поездках, старых друзьях и видео в интернете. Это напоминает нервный тик. А может, ей просто не хватает внимания? Кажется, я в жизни не встречал человека, который бы так много и безудержно болтал.

Впрочем, ее болтовня странным образом успокаивает. Уж лучше это, чем оставаться наедине с тишиной и своими мыслями.

– Значит, тут и живет твоя семья? – спрашивает Ангел, в конце концов исчерпав запас историй.

– Только дедушка, – негромко говорю я.

– А остальные где? – не унимается Ангел.

Я не спешу с ответом.

– Не здесь.

Ангел чувствует, что это для меня больной вопрос, и замолкает, судорожно подыскивая безопасную тему для разговора. Если подумать, это немного забавно – то, как она боится меня рассердить.

– Моя семья живет в большом городе, а тут такое живописное место, – начинает она, но я вдруг перебиваю:

– Моя бабушка умерла.

Ангел спотыкается на полуслове и вопросительно на меня смотрит. А я продолжаю:

– Мама с папой вечно пропадали на работе. Потом они развелись. Оба строили карьеру, мотались по всему миру, а я с самого детства жил с бабушкой и дедушкой. Так что мы с родителями никогда не были близки. Им до меня тоже особо нет дела. Мы редко общаемся.

Ангел ничего не говорит. В деревне тихо, только шелестит дождь, и мы шлепаем по лужам.

– Старшая сестра учится в университете в Америке. Она старается не афишировать наше родство.

– Я не знала, что у тебя есть сестра, – растерянно произносит Ангел.

– Об этом мало кто знает.

Мы проходим мимо единственной на всю деревню остановки. Здесь я каждое утро ждал школьный автобус. Кажется, это было где-то в альтернативной реальности.

– То есть, по сути, твоя семья – это дедушка? – уточняет Ангел.

– Да.

Это заставляет ее замолчать на целую минуту.

– Я бы хотел немного пройтись, если не возражаешь, – говорю я, когда мы минуем деревенский паб и сворачиваем за угол.

– Ты же не собираешься меня прикончить? – спрашивает Ангел.

Я смотрю на нее, опешив от неожиданности. Ангел смеется, но у меня странное чувство, будто она не шутила.

– Нет, не собираюсь.

– Отлично, – кивает она и снова смеется.

– Зачем ты со мной поехала, если думала, что я могу тебя убить?

– Нет, ну прямо так я не думала, – фыркает Ангел.

Я бросаю на нее красноречивый взгляд, а она только хохочет над выражением моего лица.

– Не знаю, наверное, не так уж плохо быть убитой тобой. – Только произнеся это вслух, Ангел соображает, как странно прозвучали ее слова. – Ну, в смысле… Я…

– Вы все такие?

– Кто? И какие?

– Фанатки. Вы все… Готовы сделать все, что я скажу?

Ангел тщательно обдумывает ответ.

– Нет, думаю, не все, – говорит она наконец и, не вдаваясь в подробности, меняет тему: – А где ты хочешь прогуляться?

– Хм… Я хотел заглянуть в церковь. – Впереди, за редкой стеной плакучих ив, маячит осыпающаяся церквушка двенадцатого века. Не бог весть что, но, похоже, это единственная церковь, куда я еще могу пойти.

Ангел, очевидно, только что ее заметила.

– А, конечно, без проблем.

– Не волнуйся, я ненадолго. Если не хочешь, тебе заходить не обязательно.

– Да ладно, зайду. Никто ведь не будет против?

– Нет.

– Отлично. Ни разу не была в церкви.

– Даже в школе?

– Ну, я училась в не слишком религиозных школах.

– А в мечеть ты ходишь?

Ангел даже спотыкается, и я осознаю, насколько нелепым был мой вопрос.

– Да, хожу, – отвечает она.

– А я в мечети никогда не был.

– Загляни как-нибудь, там очень красиво.

– Ты часто туда ходишь?

Ангел переводит взгляд на дорогу.

– Да нет, довольно редко. Честно говоря, только по особым случаям. А ты часто бываешь в церкви?

– Нет.

– А.

Дальше мы шагаем молча, и в кои-то веки Ангел не торопится нарушить тишину. Мы просто идем и слушаем шелест дождя.

Церковь ничуть не изменилась – она именно такая, какой я ее запомнил. Тяжелые деревянные двери открываются в холодный каменный зал с темными стропилами и единственным витражным окном. Если расписание тоже осталось прежним, вечерняя служба состоится в семь часов. До нее еще достаточно времени, и пока в церкви безлюдно.

– Ее не закрывают? – с любопытством спрашивает Ангел.

– У нас тут низкий уровень преступности.

– М-м-м. – Ангел идет за мной, вертя головой во все стороны. – Интересно.

Ее глаза перебегают с вытертых подушек на скамьях к табличке с именами викариев, сохранившейся с четырнадцатого века, и маленькому распятию за алтарем.

– Тут куда скромнее, чем я думала, – говорит Ангел, вскидывая брови. – Без обид.

– Пышное убранство обычно в католических церквях. А это англиканская.

– А! – Ангел проходит мимо меня и усаживается на скамью лицом к двери. – Тут красиво. Немного жутковато, но красиво.

– Жутковато?

– Идеальное место для убийства.

У меня невольно вырывается смешок. Я сажусь напротив и внимательно смотрю на Ангел.

– Я не собираюсь тебя убивать.

– Ага, все убийцы так говорят.

Наши взгляды пересекаются над проходом, и мы оба прыскаем со смеху. Пустая церковь наполняется гулким эхом.

– Я часто приходил сюда с дедушкой. Ну, до того как мы основали группу и все завертелось.

Ангел закидывает ногу на ногу.

– Правда?

– Ага. Когда я здесь, мне кажется, что все хорошо. Здесь я могу от всего отрешиться. Прочее становится просто неважным.

Ангел кивает и отводит взгляд.

– Я понимаю, о чем ты.

Больше она ничего не говорит, и я спрашиваю:

– Ты не будешь против, если я… посижу немного на передней скамье?

– Конечно, иди.

Оставив Ангел любоваться витражным окном, я иду к алтарю, сажусь перед ним и впервые за многие недели – или даже месяцы – обращаюсь к Богу.

Он ждет. Он всегда ждет. Неважно, как долго я к Нему иду, неважно, как много дерьма случается в моей жизни, я знаю, что есть место, где меня ждут. Бога не волнует, сколько денег у меня на счету – один фунт или сто миллионов. Бога не волнует, если я совершил ошибку или снова облажался по полной. Бог спрашивает: «Как ты?» – и я начинаю плакать. Я стараюсь не шуметь, но мои всхлипы эхом отражаются от каменных стен. Бог просит: «Скажи что-нибудь», – и я говорю, что не знаю, что сказать. А Он отвечает: «Поделись тем, что у тебя на душе». Но я только плачу навзрыд. Бог говорит: «Все, что с тобой происходит, делает тебя сильнее», и я отчаянно хочу Ему верить, но не могу. «Я все равно люблю тебя», – говорит Он. Ну хоть кто-то любит.

Выйдя из церкви, мы бредем по мокрой кладбищенской траве – я решил навестить бабушкину могилу. Даже спустя пять лет ее надгробие светлеет новизной на фоне потемневших от времени камней вокруг. Бабушка не дожила до того, как моя мечта о музыке превратилась в удавку на шее. И эта мысль греет мне душу.

За лугами, раскинувшимися позади церковного дворика, солнце начинает клониться к закату – хотя сквозь дождевые тучи разглядеть это непросто.

– Ничего себе, тут есть могилы семнадцатого века! – восклицает Ангел. Она гуляет среди надгробий и зачитывает надписи, подсвечивая себе мобильным телефоном. – Потрясающе! Кое-где слова совсем стерлись.

Я смотрю на могилу бабушки. Кто-то – наверняка дедушка – принес цветы, и дождь успел их потрепать. А у меня цветов с собой нет – только разряженный телефон, банковская карточка и нож.

– О чем ты думаешь, когда молишься? – спрашиваю я у Ангел.

Она встает рядом со мной, читает надпись на камне и замирает, понимая, куда мы пришли.

– О разном, – говорит она, не отрывая глаз от надгробия. – Иногда вообще ни о чем. Молитва – она больше про чувства, чем про мысли. Ну, для меня, во всяком случае.

Для меня, наверное, тоже, думаю я, но вслух ничего не говорю.

– Жанна. – Ангел вдруг указывает на бабушкино надгробие. – Твою бабушку звали Жанна?

– Ага.

– Значит, песню «Жанна д’Арк» ты написал про нее?

– Ну да.

– А все думают, что это песня про вас с Роуэном.

Я смеюсь, хотя на самом деле мне хочется плакать.

– Я знаю.

Мне хочется плакать, но я держусь изо всех сил и продолжаю улыбаться. Я должна сохранять бодрый настрой, а слезы подождут. Наверное, я и плакать-то хочу потому, что чувства переполняют меня и ищут выхода. Или из-за того, что у Джимми сейчас тяжелые времена, и поэтому я слишком много думаю и о своей жизни тоже.

Ну нахрен. Об этом я сейчас думать точно не буду.

Желудок начинает недовольно ворчать – так что, когда мы подходим к очаровательному кирпичному коттеджу с большим садом, я уже молюсь про себя, чтобы дедушка Джимми оказался из числа тех стариков, которые не позволят молодежи уйти голодной.

Джимми стучит в дверь так громко, что я пугаюсь, как бы он не вышиб стекло.

– Дедушка немного глуховат, – объясняет он. – И еще всегда слушает радио.

Дверь открывает высокий худой старик в брюках и строгой рубашке. Остатки седых волос зачесаны назад, на носу поблескивают круглые очки с толстыми линзами. На ум сразу приходит директор школы из какого-нибудь старого фильма или пожилой академик.

Дедушка смотрит на Джимми – меня он, кажется, вовсе не заметил, – и лицо его озаряется самой невероятной улыбкой, какую я только видела в жизни.

– Джим-Боб! – кричит он и немедленно заключает Джимми в объятия. – Джим-Боб, я и не думал, что ты приедешь сегодня вечером!

– У меня… у меня телефон сел, – бормочет Джимми куда-то дедушке в плечо.

– Да все хорошо, хорошо! Приезжай в любое время, предупреждать необязательно.

Джимми чуть отодвигается, хотя дедушка продолжает обнимать его за плечи.

– И это… Я приехал с другом. Познакомься, дедушка, это Ангел.

С другом! Сердце замирает.

Джимми машет в мою сторону, и я испытываю короткий приступ паники – не знаю, нужно ли пожимать дедушке руку или нет. К счастью, он решает обойтись без рукопожатий и просто тепло мне улыбается.

– Друга! Ну и ну, Джимми не приводил домой друзей с тех пор, как ему стукнуло четырнадцать.

Я пытаюсь представить Джимми нормальным четырнадцатилетним подростком, который после школы прибегает домой с друзьями, чтобы поиграть в видеоигры. Нет, такое возможно только в параллельной реальности.

– Здравствуйте. Я Ангел Рахими, – представляюсь я. И зачем мне понадобилось называть фамилию? – Простите, что без предупреждения…

Я бросаю беспомощный взгляд на Джимми. Что мне добавить? Я даже не очень понимаю, зачем я здесь.

– Не надо извиняться, что ты. Я всегда рад гостям, особенно если это друзья моего внука. Я Пьеро Риччи. – Он отступает и распахивает дверь. – Вы только поглядите на себя, мокрые насквозь. Заходите-ка скорее, я приготовлю вам тосты на гриле.

Пьеро отдает мне кое-что из вещей покойной жены, чтобы я переоделась, а мою одежду вешает сушиться на обогреватель. В сумках тоже все промокло, хоть выжимай.

– Я сохранил только особенные наряды, – подмигивает он, вручая мне блузку в горошек. – Жанна очень ее любила. Говорила, что чувствует себя в ней звездным небом. Она бы никогда меня не простила, сошли я ее любимицу в благотворительный магазин.

Еще Пьеро отдает мне серые брюки. Кажется, в бабушке Джимми было метра полтора росту, потому что штанины заканчиваются на середине моих лодыжек. Желая как-то это компенсировать, я натягиваю носки повыше. Потом выхожу из комнаты, собираясь присоединиться к Джимми и Пьеро на кухне, – но застываю перед дверью, услышав, как они увлечены беседой.

– Нашел на распродаже, – говорит Пьеро; из-за стены доносится шелест страниц, затем стук пальца по бумаге. – Смотри, вот этот особенно хорош.

– Да, художник удачно ухватил выражение лица, – отвечает Джимми, и голос у него на редкость оживленный. За все время нашего реального знакомства я его таким не слышала.

– Приберег для твоего дня рождения. Думал, тебе понравится.

– Еще как! Спасибо, дедушка.

Я захожу на кухню и немедленно замечаю на столе альбом неизвестного художника. Джимми замолкает и быстро закрывает его, словно альбом слишком дорог, чтобы в него заглядывали посторонние.

– Какая ты высокая! – замечает Пьеро, по-доброму посмеиваясь над тем, как на мне сидят брюки его жены. – Не ударься о притолоку, когда пойдешь в гостиную.

Вместо хиджаба на мне цветастый шарф Жанны Валери Риччи. Смотрится он очень даже ничего. У Жанны был отличный вкус.

А вот у Джимми вся одежда по размеру. Правда, в моде такое было лет пять назад – бежевые брюки-чинос и свободная футболка-поло им в тон. Нечасто увидишь, как признанная икона стиля, практически каждый день мелькающая в журналах и блогах, расхаживает по дому в образе подростка, который отчаянно стремится выглядеть круто.

Признаться, это зрелище слегка нервирует.

– Что будете есть, дорогие мои? – спрашивает Пьеро, с видимым усилием вставая из-за стола. – Есть яйца, печеные бобы и тосты. Могу налить чаю…

Я сажусь напротив Джимми.

– Ух ты, звучит потрясающе…

– Дедушка, я сам приготовлю, – говорит Джимми, немедленно вскакивая. Это звучит так трогательно, что мое сердце на миг болезненно сжимается.

– Ну уж нет, ты посиди, мальчик мой. Я не позволю тебе возиться на кухне. – Пьеро включает чайник и принимается шарить в буфете. – Ты только посмотри на себя, кожа да кости!

Джимми послушно опускается на стул и бормочет под нос:

– Да ем я, ем.

– Видно, маловато. Растущему организму нужно много еды. Когда в следующий раз увижу Роуэна, обязательно поговорю с ним об этом. Пусть получше за тобой присматривает.

Я добираюсь до середины яичницы, когда за столом звучит вопрос, которого я так боялась.

– Ангел, а как вы с Джимми познакомились? – спрашивает дедушка, грея руки о чашку с чаем.

Я бросаю взгляд на Джимми – он равнодушно пожимает плечами и продолжает отщипывать крошечные кусочки от тоста, всем своим видом давая понять, что мне придется выкручиваться самой. К счастью, с этим у меня никогда проблем не было.

– Я обычная фанатка «Ковчега», просто мы с Джимми как-то разговорились… ну, после концерта. Нашли общий язык, переписывались потом, поддерживали связь… И теперь мы друзья.

Звучит довольно жалко, зато не так уж далеко от истины.

– Понимаю, – говорит Пьеро. – Приятно слышать! У Джимми в последнее время не так много возможностей завести друзей.

Странное заявление. Конечно, у Джимми полно друзей, причем богатых и успешных.

– Так почему ты вдруг решил приехать в гости к своему старику, а, Джим-Боб? – спрашивает Пьеро и встает достать что-то из буфета. По пути он похлопывает Джимми по плечу. Тот на протяжении всего разговора упорно молчит, а сейчас открывает рот только для того, чтобы сразу же его закрыть.

А затем вдруг начинает плакать.

Пьеро замечает это не сразу – он заваривает чай. Но потом он оборачивается с вопросительным «Хм?», и глаза его расширяются от удивления.

– Ох… Джимми, ты чего, дружок? – ласково спрашивает он и садится рядом с внуком. Тот продолжает всхлипывать и прячет лицо в ладонях. Пьеро обнимает его за плечи. – Тише, тише, все хорошо. Все хорошо.

Он бормочет какую-то успокаивающую чепуху, а я тихонько выскальзываю в гостиную. Чувствую, что неправильно вот так сидеть и смотреть, как Джимми плачет. Я тысячу раз читала об этом в фанфиках, но настоящая жизнь – совсем другое дело. В этих слезах нет ни романтики, ни драмы, лишь отчаяние и боль.

В гостиной работает радио. Я скольжу взглядом по кактусам в горшках, большому телевизору, айпаду, настольной лампе для чтения, набитым до отказа книжным шкафам, напольным часам и семейным фотографиям на стенах. Их я решаю рассмотреть подробнее.

Почти на каждой – Джимми. Вот малыш Джимми сидит на коленях у женщины. Вот года в три бегает по саду, в руке маргаритка, длинные темные волосы растрепались. Фотография из начальной школы – Джимми в красном свитере. А на этой ему двенадцать, он играет на гитаре и поет в каком-то пабе. Волосы торчат шипами, одет он в черные брюки-карго. Тут даже есть фотография его родителей (во всяком случае, я думаю, что это они): мужчина в деловом костюме – уроженец Южной Азии, рядом – высокая женщина с худым лицом и зачесанными назад волосами. Джимми мало на них похож.

В одной рамке – обложка прошлогоднего номера журнала GQ с «Ковчегом»: «БОЙЗ-БЕНД. ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ». Джимми посередине, в четком фокусе. В другой – листок со стихотворением. Судя по почерку, писал младшеклассник. Я задерживаю на нем взгляд, потому что стихотворение называется «Ангел»:

Дедушка оказался прав: я не замечал, что плохо питаюсь, но сейчас легко влез в свои старые вещи – хотя думал, что давно из них вырос и раздался в плечах. Неужели я снова стал таким же хилым, каким был в четырнадцать? И ведь не скажешь, что я морю себя голодом. Или все-таки морю?

А вот комната кажется куда меньше, чем я помню. Она уменьшается всякий раз, когда я приезжаю, как будто сжимается, чтобы однажды меня раздавить.

Внутри почти ничего не изменилось. На стенах висят постеры музыкальных групп. На шкафу темнеют наклейки. В углу комнаты притаилась моя старая гитара. На кровати – плюшевые игрушки. Постельное белье в белую и черную полоску. Я убираю подаренный альбом с репродукциями на книжную полку, но потом, поразмыслив, перекладываю на тумбочку возле кровати.

Раздеваюсь, предварительно вытащив нож из кармана джинсов. Привычная тяжесть в ладони успокаивает. Удивительно, как сильно я привязан к этому предмету. По сути, если я его выкину, ничего в моей жизни не изменится.

В итоге я кладу нож на тумбочку рядом с альбомом и забираюсь в кровать в одних трусах. Я еще не высох после прогулки под дождем, волосы до сих пор мокрые, но под плотным одеялом мне быстро становится тепло. Я как будто тону в знакомой мягкости и уюте – и если бы мог, тонул бы, пока не вынырнул в параллельную вселенную.

Я, конечно, сглупил, приехав сюда только ради того, чтобы поплакать у дедушки на плече. Вот такая слезливая вечеринка в честь дня рождения.

Еще большей глупостью было попросить случайную фанатку поехать со мной – потому что меня пугают люди в поездах, а она показалась хорошим человеком.

Но одно свое решение я не считаю ни глупым, ни жалким. Оно абсолютно верное.

Я наконец обрету свободу.

Я уйду из «Ковчега».

Едва проснувшись в кабинете Пьеро Риччи – я спала на матрасе среди художественных альбомов, под бдительным оком Иисуса на картине, – я понимаю, что о спокойствии можно забыть. Мне даже не приходится залезать в твиттер, чтобы узнать новости: краткое уведомление от приложения «Би-би-си Ньюс» (вообще-то я им редко пользуюсь) вылезает прямо посреди экрана.

С «пропал» они, конечно, немного переборщили, но в целом ушли недалеко от истины.

Полагаю, сейчас никто не знает, где Джимми.

И, судя по количеству пропущенных звонков и сообщений от Джульетты в фейсбуке, меня тоже потеряли.

И эсэмэска от папы:

Слава богу, он не знает, где я. Торопливо набираю ответ:

Остальные сообщения я пролистываю – везде пишут одно и то же, – пока не добираюсь до последних Джульеттиных.

Я торопливо просматриваю фотографии, снятые во время побега Джимми: я есть лишь на некоторых смазанных, и меня с трудом можно узнать. Это хорошо.

Все-таки нелегко спрятаться, когда ты всемирная знаменитость. Или по воле случая путешествуешь в ее компании.

Я чувствую укол вины. Джульетта из-за меня места себе не находила. Ну конечно, она волновалась, она же мой друг. И вчера я должна была ехать к ней, а не тащиться в Кент с Джимми.

К сожалению, ничего конкретного я ей написать не могу, так что отделываюсь общими фразами.

Джимми еще спит, так что я устраиваюсь с чашкой чая на кухне. Но мирное течение утра прерывает громкий стук в дверь коттеджа.

Пьеро – уже умытый и одетый – со вздохом встает из-за стола.

– Вот и мальчики приехали, – бормочет он, и это «мальчики» живо напоминает мне о том, как мы, фанаты, зовем «ковчеговцев» «нашими мальчиками».

А потом до меня доходит.

Роуэн Омонди и Листер Бёрд приехали сюда.

Я слышу, как Пьеро открывает дверь и говорит «Привет», но его тут же кто-то перебивает:

– Ладно, где он, мать вашу? Я его, нахрен, убью. С ним все в порядке? Он нормально добрался?

Голос из рассерженного становится заботливым с такой скоростью, что я не могу разобрать, кто именно говорит. Но затем я слышу топот шагов по коридору, и мимо кухни пролетает Роуэн.

Заметив меня краем глаза, он притормаживает и останавливается в дверях.

– Я через минуту зайду, и мы с тобой потолкуем, так что даже не думай, нахрен, смыться, – говорит он, грозно тыча в меня пальцем. А потом уходит.

Невероятно! Я никогда еще не видела, как Роуэн злится.

Листер Бёрд следует за ним; он одет в обычную белую футболку и спортивные штаны. Вид у него продрогший – он промок насквозь. Проходя мимо кухни, Листер бросает на меня виноватый взгляд.

Да, не так я представляла себе встречу с «Ковчегом». Мальчики примчались в Кент, одевшись в то, что под руку подвернулось, и, похоже, думая, будто я похитила Джимми.

Но приходится радоваться тому, что есть.

Я просыпаюсь от того, что меня схватили за плечи и нещадно трясут. Кое-как разлепив глаза, я пытаюсь сфокусировать взгляд, с непослушных губ соскальзывает невнятное «Что такое?» – и тут я понимаю, что за «ласковое» пробуждение стоит благодарить самого Роуэна Омонди.

– Ты гребаный придурок! – орет он. Господи, что же я натворил? – Идиот! Я, мать твою, поверить не могу, что ты так с нами поступил. Какого хрена ты не отвечал на сообщения? Нам из-за тебя пришлось переться в Кент! Почему ты ничего мне не сказал, даже предупредить не соизволил?..

Листер осторожно похлопывает Роуэна по спине:

– Ладно тебе, Ро, хватит трясти его, как снежный шар.

Роуэн открывает рот – наверное, еще не наорался, – но вдруг плюхается рядом на кровать и крепко обнимает меня.

– Господи Иисусе, я думал, что тебя похитили. Хорошо еще, я не забыл твой домашний номер. Ты только посмотри на себя: спишь в детской кроватке с ножом на тумбочке. Ты же мог пострадать. Боже…

Он отодвигается, но продолжает обнимать меня за плечи. Затем оглядывает с головы до ног, и в его очках я вижу свое отражение – встрепанное, растерянное, не до конца проснувшееся.

– Ты в порядке? Что-то случилось? Ты о чем-то мне не сказал?

Я прочищаю горло и пытаюсь собраться с мыслями.

– Это три разных вопроса.

Роуэн сокрушенно мотает головой.

– Зачем ты поехал сюда, Джимми?

Зачем?

– Я хочу уйти из «Ковчега», – едва слышно бормочу я.

Листер и Роуэн пристально на меня смотрят.

– Понятно, – наконец вздыхает Роуэн. – Где эта девчонка? Она должна мне кое-что объяснить.

Он уходит из комнаты, но Листер остается и, после недолгого копания в гардеробе, кидает мне футболку. Я сижу неподвижно, не совсем понимая, чего от меня ждут.

– Ты же не голый под одеялом? – спрашивает он и выразительно поднимает бровь, небрежно приваливаясь к шкафу.

– Сколько времени?

– Почти час дня.

Час дня! В последний раз я столько спал лет в шестнадцать.

Я натягиваю футболку и вылезаю из кровати.

– Может, штаны наденешь?

– А, да. – Я хватаю с пола старенькие чинос. Листер молча за мной наблюдает. – Прости, что вам пришлось сюда ехать.

– Ага, – кивает он.

Листер сам на себя не похож. Не улыбается, держится холодно.

– Мне правда очень жаль, – повторяю я. Голос хриплый, я практически шепчу. – Я сам себя ненавижу. Я хотел бы…

Листер вдруг испуганно смотрит мне в глаза.

– Только не говори того, что собирался!

– Прости. – Я опускаю голову, но он, конечно, уже обо всем догадался.

«Я хотел бы умереть» – вот что я собирался сказать.

– Да кто ты, мать твою, вообще такая? Без обид, но откуда ты взялась? – Роуэн и Ангел сидят по разные стороны кухонного стола. Роуэн довольно агрессивно жестикулирует, а Ангел выглядит так, словно не знает, упасть ей в обморок от счастья или расплакаться.

– Роуэн, давай следить за языком, – бормочет дедушка, доставая чашки из буфета.

– О’кей, но эта девчонка… – Роуэн тычет пальцем в Ангел, будто она – предмет чайного сервиза. – Она всю неделю крутилась возле «Ковчега». Во вторник весь вечер провела с Блисс, когда та пришла на сходку фанатов.

Я что, до сих пор сплю? При чем тут Блисс? Откуда Ангел ее знает?

Я перевожу взгляд на Ангел. Та смотрит на Роуэна широко раскрытыми глазами. Кажется, она побледнела. Роуэн кивает с мрачным удовлетворением.

– Ага, я все знаю. А ты думала, Блисс ничего мне не скажет? Она моя девушка. И она все мне рассказала. Тебя ведь зовут Ангел?

Листер резко поворачивается к Роуэну.

– Погоди, Ангел? – Затем он смотрит на меня. – Та самая Ангел? Ангел из туалета?

Взгляды всех присутствующих останавливаются на ней. Ангел выдавливает из себя смешок:

– «Ангел из туалета»… Звучит не так здорово, как «Аня из Зеленых Мезонинов»[19].

Но, кроме нее, никто не смеется.

– А потом Джимми вдруг исчезает, – продолжает Роуэн, – а в интернет вываливают кучу фотографий, на которых он с Ангел, и Блисс внезапно пишет мне: «Роуэн, я знаю эту девушку». А она мне со вторника ничего не писала! Ни строчки! А потом, потом внезапно выясняется, что Джимми едет с этой непонятной девушкой в Кент! На поезде! По-моему, я как минимум заслужил объяснение.

Он обводит комнату суровым взглядом, ожидая, что кто-нибудь одобрительно кивнет. Но все стоят неподвижно.

– Я сам решил… – начинаю я, но Роуэн меня перебивает:

– Джимми, да ты половину времени не соображаешь, что делаешь. Готов поспорить, если бы она тебя не подначивала, все с тобой было бы в порядке. Ты хоть понимаешь, что нам пришлось отменить съемки? И ладно бы только съемки, но ты сорвал подписание контракта. Сесили просто в бешенстве. – В подтверждение своих слов он поднимает телефон. – Она без конца мне написывает и требует, чтобы я тебя вернул.

– Ангел тут вообще ни при чем. Я сам решил поехать к дедушке и сам решил уйти из «Ковчега»…

– Ты не можешь сам принимать такие решения…

– Ты хочешь уйти из «Ковчега»? – едва слышно шепчет Ангел, но никто не удосуживается ей ответить.

Я чувствую, как в горле клокочет злость. Неожиданно у меня прорезается голос, и я начинаю орать на Роуэна:

– Хватит обращаться со мной так, будто я младше и глупее тебя!

Роуэн удивленно хмурится.

– Ничего подобного! – отбивается он. – Просто… ты более хрупкий, чем…

– Чем кто? Чем вы с Листером?

Роуэн подходит ко мне – я стою в дверном проеме.

– Ну вообще-то да.

– Я не хрупкий! Почему ты относишься ко мне как к ребенку?

– Да потому что ты позволяешь себе вытворять такое! Посылаешь все к черту и просто уходишь, когда у нас запись шоу в прайм-тайм!

Дедушка решительно ставит чашки на стол.

– Хватит, мальчики. Так вы не договоритесь.

Я кошусь на Ангел. К счастью, она держится и не плачет. Я бы разревелся, если бы мой кумир на меня наорал.

– Ладно. Ладно, я понимаю, тебе нужен перерыв, – примирительным тоном произносит Роуэн. – Понимаю, что ты хотел увидеть дедушку. Мог бы и получше время выбрать, но тут уж ничего не поделаешь. – Он поворачивается и снова указывает на Ангел. – Но я не хочу, чтобы эта фанатка ошивалась рядом с нами. Не знаю, какого хрена ей нужно, но меня от нее жуть берет!

– Я… Я могу уйти… Все в порядке… – запинаясь, лепечет Ангел и встает.

Но тут встреваю уже я:

– Никто ее не выгонит! Она не такая, как ты думаешь. Я хотел добраться до Кента, и она помогла мне…

– Джимми, да все они одинаковые! – Роуэн раздраженно закатывает глаза. – Только и хотят, что фотографировать нас, трахаться с нами – или смотреть, как мы трахаем друг друга.

– Довольно! – грохочет дедушка и хватает Роуэна за плечо. – Ты отправляешься в гостиную. Ангел может остаться здесь. Мне надоело слушать, как в моем доме кричат и выражаются. Больше я этого терпеть не намерен. Сейчас все успокоятся, и мы поговорим как взрослые – обсудим, что хочет Джимми, и решим, как лучше всего действовать. Возражения есть?

Возражений нет. Даже Роуэн сердито бормочет:

– Ну хорошо, – после чего выходит из кухни, наградив меня суровым взглядом.

– Хорошо, Джимми?..

Я смотрю на дедушку. Это выражение лица я помню еще по тем временам, когда он отчитывал меня за позднее возвращение после репетиций.

– Хорошо.

На протяжении всего разговора Листер ритмично похлопывает себя по бедру. Сейчас он ловит мой взгляд – и молча следует за Роуэном и дедушкой в гостиную.

Я поворачиваюсь к Ангел.

– Прости, – говорю я, надеясь, что этого будет достаточно.

У нее вырывается короткий смешок.

– Ты ни в чем не виноват, – отвечает она и опускается на стул.

Такое чувство, что Ангел во всем винит себя.

Итак, Роуэн ненавидит собственных фанатов. Такого я не ожидала. Но мне некого винить, кроме себя. Не нужно было соглашаться, когда Джимми попросил меня ехать с ним. Может, откажись я – и он вернулся бы на студию и не думал сейчас об уходе из «Ковчега». А я не стала бы невольной свидетельницей того, как рушатся отношения Роуэна и Джимми.

Из-за того, что Роуэн на меня наорал, я не переживаю. Но наблюдать за тем, как они ссорятся, по-настоящему мучительно. Как будто мир расползается по швам у меня на глазах. Но что я могу сделать? Боже, да ничего. А вдруг из-за меня они совсем перестанут разговаривать? Возненавидят друг друга?

Боже, боже.

Что я натворила?

Все случившееся – моя вина.

Зачем я здесь?

Что я делаю со своей жизнью?

Я встаю и решительно отодвигаю стул. Все сидят в гостиной, так что никто не видит, как я бегу в кабинет, заталкиваю в рюкзак толком не просохшую одежду и натягиваю свитер. Никто не видит, как я закидываю рюкзак на спину и волочу чемодан по коридору. Никто не видит, как я открываю дверь и ухожу, ни с кем не попрощавшись.

На улице по-прежнему льет дождь, причем такой сильный, что я почти ничего не вижу. Мир скрыт за серой пеленой, отчего возникает ощущение, будто я никак не могу очнуться от кошмара. Или это затянувшаяся фантазия? Я уже ничего не понимаю.

Стоит мне выйти на пустую дорогу, как чемодан плюхается в лужу и волна грязной воды заливает ботинки и носки. Я озадаченно гляжу по сторонам – лужам нет ни конца ни края. Может, таксистка не обманула, и на землю действительно обрушился потоп. За дорогой стоят несколько коттеджей, но за ними виднеются только затянутые дождевой дымкой поля. Кажется, в мире уже не осталось людей, и он медленно погружается под воду.

Я останавливаюсь.

Что я делаю?

Куда иду?

Кто я без «Ковчега»?

Я вытаскиваю из кармана телефон. После двух гудков в трубке слышится мамин голос:

– Алло?

Я вытираю залитые дождем глаза. Даже не думала, что так по ней соскучилась.

– Привет, мам, это я.

Интересно, она до сих пор злится? Будет на меня кричать? Я надеялась, что трубку возьмет папа.

– Фереште. – Мама ждет, что я скажу что-нибудь, но я молчу. – Я думала, ты вернешься только завтра.

Ноги вдруг становятся ватными – мне бы присесть, да негде.

– Мам, я не знаю, что делаю, – вдруг вырывается у меня.

– Фереште, что случилось? Расскажи мне, расскажи маме. Я здесь, девочка моя. Я здесь.

– Ты еще злишься?

– Я никогда на тебя не злилась. Только боялась.

– Почему боялась?

Мама отвечает не сразу.

– Потому что вдруг почувствовала, что совсем тебя не знаю. – Она говорит очень тихо – а может, со связью проблемы из-за дождя. – Ты так хотела увидеть эту группу, что тебе было плевать на собственные достижения. И ты так кричала… И я подумала: почему моя девочка так себя не ценит? Почему ее волнует только какая-то группа?

По щекам бегут слезы. Я стою под дождем и безудержно плачу.

– Я встретилась с «Ковчегом», – говорю я между всхлипами.

– С этой группой?

– Да…

– И все прошло… не очень?

Из-за шума дождя я едва ее слышу.

– Ну… все прошло не так, как я ожидала… Я думала… что обрадуюсь, когда увижу их… Но вместо этого почувствовала, что в мире нет ничего хорошего… что счастья тоже нет…

Рыдания сдавливают горло, я понимаю, что несу чушь, но ничего не могу с собой поделать. Я без сил опускаюсь на бордюр.

– Я не м-могу… Н-не знаю, кто я без них… – Пальцы свободной руки сжимаются в кулак возле лица. Я хочу себя ударить, хочу почувствовать боль. – Вся моя жизнь – это «Ковчег», н-но… Я больше в это не верю… И б-больше у меня ничего не осталось.

– Девочка моя… – шепчет мама, и боже, как я хочу, чтобы она оказалась здесь, чтобы обняла меня и утешила, как в детстве, когда я прибегала к ней с разбитой коленкой.

– Ты думаешь, что это глупо? – хриплым голосом спрашиваю я. – Что все это подростковые глупости?

Ну разумеется, именно так она и думает. Разве может быть иначе?

– Нет, Фереште, – отвечает мама. – Нет. Я думаю, что ты девушка с огромным сердцем.

Я закрываю глаза рукой и с трудом произношу:

– Я не знаю, во что теперь верить.

– Аллах с тобой. И я с тобой.

Я знаю, что она права, – во всяком случае, очень на это надеюсь. Но как объяснить ей, что этим не заполнить дыру в груди, оставленную «Ковчегом»?

– И у тебя есть ты, – говорит мама. – Фереште, моя…

Звонок обрывается. Я приближаю телефон к лицу и вижу, что сигнал окончательно пропал.

– Привет, Ангел, – внезапно окликает меня знакомый голос.

Я изумленно поднимаю глаза. В паре метров стоит Блисс Лэй. На ней те же джинсы, что были в среду, над головой – большой зонт.

– Решила поистерить под дождем? – улыбается она. – Как уместно и разумно.

– Что? Почему? Как?.. – оторопело бормочу я.

– Потеряла дар речи. Ожидаемо, – важно кивает она. – Я умею произвести впечатление.

Блисс опускается рядом со мной на тротуар и поднимает зонт так, чтобы он укрывал от дождя нас обеих.

– Ну и что с тобой стряслось? – спрашивает она.

– Кризис среднего возраста, – мрачно шмыгаю носом я.

– Та же фигня.

– Где ты была?

– Дома сидела. Не высовывалась на улицу с самой среды. Папарацци взяли нас в осаду.

– А сюда зачем приехала?

– Устала прятаться, – отвечает Блисс. – И решила, что пора брать жизнь в свои руки и разбираться с этим дерьмом. Роуэн написал, что они едут в Рочестер. Но я ему не ответила, – хмыкает она.

– О.

– А ты-то что тут делаешь? Далековато забралась. Ты же не преследуешь Джимми? Потому что это было бы странно. А я уже решила, что ты клевая.

Я открываю рот, чтобы рассказать, как много событий вместили в себя последние два дня, – и закрываю, только устало качая головой. Бесполезно.

– Ну супер, – вздыхает Блисс, и мы просто сидим, спрятавшись под зонтом, пока я выплакиваю остаток слез.

Дедушка включает телевизор – показывают передачу о торговле недвижимостью. Как будто бормотание ведущего о выставленных на продажу домах может нас успокоить.

Но никто не собирается успокаиваться. Листер меряет гостиную шагами, не отрывая взгляд от пола. Роуэн сидит в кресле, сердито скрестив руки на груди. Я устроился на диване и рассеянно оттягиваю ворот футболки.

Как объяснить им, что творится у меня на душе?

– Так, – говорит дедушка. – Я сейчас пойду и заварю нам чай. И пока я не вернусь, вы не будете обсуждать случившееся. Поняли? Вам троим будет полезно несколько минут посидеть и подумать.

Роуэн собирается возразить, но дедушка уходит прежде, чем он успевает что-то сказать. Так что Роуэн падает обратно в кресло и раздраженно притопывает по ковру, время от времени бросая на меня недовольные взгляды.

Я вижу в его глазах множество вопросов. Зачем я это сделал? Почему решил уйти из «Ковчега»? Неужели я ненавижу его и Листера? Как я мог так с ними поступить? Что со мной не так? Меня не радуют слава и деньги? Мне что, сложно еще чуть-чуть потерпеть?

Я и сам задавал их себе тысячу раз.

Через пару минут Роуэн не выдерживает и рявкает на Листера:

– Да бога ради, прекрати маячить!

Листер не спорит и просто замирает посреди комнаты. А потом вдруг спрашивает:

– Вы помните четырнадцатый день рождения Джимми?

Мы с Роуэном разом поворачиваемся к нему. Листер, убедившись, что завладел нашим вниманием, кивает и поднимает глаза к потолку.

– Мы праздновали его втроем. Жанна испекла огромный торт, мы принесли маленькие синие бутылочки WKD[20], а Жанна все думала, что это фруктовый сок. Нет, мы не напились, но притворялись пьяными.

Мы молчим, не понимая, к чему он ударился в воспоминания.

– А потом, – продолжает Листер, – мы собирались посмотреть «Властелина колец», но вместо этого засели в гараже и четыре часа сочиняли электроверсию «С днем рожденья тебя». А Жанна и Пьеро слушали и аплодировали. – На его лице появляется полубезумная улыбка. – Блин, Джимми, как думаешь, Пьеро не выкинул мою ударную установку? – Не дожидаясь ответа, он идет на кухню к дедушке. – Пьеро, а моя ударная установка еще стоит в гараже?

Роуэн плетется за ним, бормоча под нос проклятия.

Мне ничего не остается, кроме как пойти следом. Дедушка стоит посреди кухни, вид у него весьма озадаченный, в руке – пакетики с чаем.

– Ну да, – говорит он. – Я не знал, что с ней делать, поэтому она до сих пор там пылится.

– Отлично! – Листер подпрыгивает и, даже не оглядываясь, мчится к гаражу. Мы с Роуэном спешим за ним, не понимая, что происходит. А что еще нам остается?

У дверей гаража Листер оборачивается:

– Давайте, ребята! Тур в честь воссоединения группы начинается в Крошечной Замшелой Деревеньке среди болот северного Кента.

Роуэн вздыхает, но я вижу, что его сердитость потихоньку рассеивается.

– Листер, какого хрена ты творишь?

Но Листер не отвечает – просто скрывается в гараже и включает свет.

Вот оно, место, где родилась наша группа, где мы сочиняли музыку, репетировали и записывали первые видео, которые выкладывали на ютьюб. В глубине гаража стоит старая, тронутая ржавчиной ударная установка; обивка на стуле выцвела и потерлась. К стене прислонены два убогих пластиковых синтезатора. Дедушка даже сохранил нашу запасную акустическую гитару, украшенную наклейками с группой My Chemical Romance и вырезанным изображением руки с поднятым средним пальцем – за последнее спасибо Листеру.

Он немедленно садится за ударные и шарит под ногами, пока не находит палочки. Потом легко, на пробу прикасается к барабану – и я словно возвращаюсь в прошлое. Я помню этот звук. Мне опять четырнадцать.

– Ну же! – окликает нас Листер. – Давайте сыграем!

Роуэн косится на гитару. По сравнению с дорогущими инструментами, на которых он играет сейчас, старушка выглядит так, будто ее откопали на свалке. И все же он берет ее и проводит пальцами по струнам. Мы морщимся – она капитально расстроена, но Роуэн, не сказав ни слова, принимается за настройку, напевая под нос правильные ноты до тех пор, пока струны не начинают на них отзываться.

– Джим. – Теперь Листер смотрит на меня и кивает в сторону синтезаторов. – Подключай их скорее!

Секунду я колеблюсь, но затем иду к инструментам. У каждого отдельная стойка, один чуть выше другого. Раньше я включал на каждом свой сэмпл и во время песен играл сразу на обоих. Получалось довольно круто, особенно если учесть, что в то время я ничего не знал о ланчпадах и MIDI-контроллерах, секвенсорах и прочих программах. Все это случилось потом. А сейчас я включаю синтезаторы и с удивлением обнаруживаю, что даже спустя пять лет в гараже они исправно работают.

Листер уже наигрывает простой бит, мотая головой в такт. Я сразу узнаю вариацию на тему «С днем рожденья тебя», которую мы сочинили на мое четырнадцатилетие. Роуэн поднимает брови, но быстро подхватывает, без труда вспоминая аккорды. В акустическом исполнении звучит не так здорово, как в электронном, но все равно хорошо.

Я поворачиваюсь к синтезаторам и выбираю свои любимые сэмплы: «Тихую электрогитару» и «Басовый синтезатор». Ноты всплывают в памяти сами собой. Я даже не представлял, как крепко засела в голове эта нелепая песенка.

– День рождения у Джимми, – пою я прежде, чем понимаю, что делаю, и смущенно смотрю на ребят.

Листер широко ухмыляется. Роуэн все еще настроен скептически, но уже улыбается уголком губ, а пальцы проворно бегают по струнам.

– Кхм, я что, должен сам себе петь «С днем рожденья тебя»?

– Даже не думай, Джимми Кага-Риччи! – говорит Листер, палочки ускоряют бег, он кричит «ПЯТЬ, ШЕСТЬ, СЕМЬ, ВОСЕМЬ!», и гараж взрывается музыкой. Мы начинаем петь одновременно, и глупые слова глупой песенки сами ложатся на язык:

Когда Роуэн заходит в комнату и видит Блисс, довольная улыбка на его лице моментально сменяется выражением шока.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он, едва не поперхнувшись словами. – В смысле, что?.. Почему?..

– Ты же написал, что вы будете здесь, – пожимает плечами Блисс. – И я решила присоединиться к безудержному веселью. Кстати, не хочешь сообщить Сесили, что с Джимми все в порядке? Пусть уведомит СМИ, а то они уверены, что Джимми пошел по стопам Бритни Спирс и сорвался в пике.

После ее слов в комнате воцаряется напряженная тишина.

– Почему ты не… – Роуэн запинается на середине предложения и с трудом сглатывает.

На помощь приходит Пьеро:

– Так, детишки, давайте-ка оставим Роуэна и Блисс наедине, им многое нужно обсудить.

Листер выскакивает из комнаты прежде, чем Пьеро успевает договорить. Джимми беспокойно переминается с ноги на ногу и выходит только после того, как Роуэн ему кивает: иди, мол. Я смотрю на Блисс. Озорная дружелюбная улыбка, которую я часто видела на этой неделе, исчезла без следа. Теперь вид у Блисс такой, будто она приехала на похороны.

Я встаю и тоже без лишних слов покидаю гостиную.

Пьеро и Листер скрываются на кухне, а Джимми остается в коридоре, привалившись спиной к стене. В глазах пустота. Сейчас он выглядит особенно одиноким. Когда я выхожу из гостиной, он бросает на меня взгляд исподлобья.

– Привет.

– Привет.

– Ты плакала? – спрашивает он.

– А кто из нас не плакал? – парирую я.

– Справедливо.

– Ага.

Я прислоняюсь к стене напротив.

– Знаешь, ты в любое время можешь уехать домой, – говорит он, силясь улыбнуться. – Я не… Не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной за мной присматривать.

Он прав. И вскоре мне в самом деле нужно будет уехать.

– Не волнуйся, долго надоедать не буду.

– Почему ты приехала? – Тонкие стены дома вкупе с открытой дверью ничуть не приглушают голос Роуэна.

– Мы вроде хотели поговорить, – устало отвечает Блисс.

– Но почему сейчас? Ты всю неделю меня игнорировала, а теперь вот так заявляешься в Кент.

– Мне нужно было время подумать.

– Что ж, спасибо, что бросила меня разбираться со всем в одиночку.

– Мне тоже особо никто не помогал.

– Мы могли бы помочь друг другу! – говорит Роуэн.

– Нет, не могли, – отвечает Блисс. Какое-то время оба молчат. – Не могли. Роуэн, мы больше ничего хорошего не можем сделать вместе.

Я наблюдаю за лицом Джимми. После слов Блисс его глаза расширяются, и он начинает оттягивать ворот.

– Ты права, – подумав, отвечает Роуэн. – Ха. Ты совершенно права. Мы же только грыземся все время.

На этот раз пауза затягивается.

– Ты же знаешь, я люблю тебя, – говорит Блисс. – И ты мне небезразличен.

– Ага.

– Просто… романтических чувств у меня не осталось.

– О.

– И… я думаю… встречаться с парнем из «Ковчега», со всей этой славой, фанатами и папарацци, – это не та жизнь, о которой я мечтала.

– Понимаю.

– Вот, собственно, и все, что я хотела сказать.

До нас с Джимми доносится шмыганье носом – в гостиной кто-то плачет, но я не могу сказать, кто именно.

– Ты единственная, кроме Джимми и Листера, относилась ко мне как к человеку, – говорит Роуэн. А, это он плачет. – Я так хотел, чтобы у нас все получилось.

– Ты же знаешь, что этого недостаточно для отношений. И что так продолжаться не может.

– Да, да, – снова шмыгает носом Роуэн. – Прости. Прости за все.

– Тебе не за что просить прощения, – говорит Блисс. – Это было крышесносно.

– Правда?

– Ну да. Ты и твоя сумасшедшая жизнь – я отлично провела время. Но я хочу большего. И я могу больше.

– Конечно, можешь. И всегда могла.

Больше они ничего не говорят. Подождав немного, Джимми коротко кивает своим мыслям и уходит на кухню, оставляя меня в коридоре одну.

Я почти собираюсь идти за ним, как вдруг в кармане оживает телефон. Я не глядя нажимаю «Ответить». Скорее всего, это мама.

– Алло?

– Ангел? Это Джульетта. Я на станции Рочестер.

– Что? Но… Что ты здесь делаешь? – спрашивает Ангел в коридоре.

Я застываю, не дойдя до кухни. Странный вопрос. Интересно, с кем она разговаривает?

Обернувшись, я вижу, что Ангел прижимает к уху телефон. На лице – выражение легкого ужаса. Может, родители звонят? Неудивительно: они ее, наверное, совсем потеряли.

Ангел молчит, слушая человека на другом конце провода.

– Да, все в порядке. Я… Да, я до сих пор с Джимми, – бормочет она и снова замолкает. – Нет, не думаю, что это хорошая идея. Тут и так куча народу, это место уже напоминает сумасшедший дом…

Ангел морщится – ей явно не нравится то, что она слышит.

– Нет, не надо, – просит она.

Да с кем она разговаривает? Уже не похоже, что с родителями.

– Ладно, погоди, я… – Ангел неловко сглатывает. – Хорошо. Хорошо. Я спрошу адрес. И напишу тебе.

Ее собеседник, кажется, быстро вешает трубку, потому что Ангел убирает телефон от уха и несколько секунд озадаченно смотрит на экран.

У меня не получается сдержать любопытство:

– Кто это был?

– Моя подруга Джульетта, – отвечает Ангел. И поясняет, тщательно подбирая слова: – Я приехала на концерт в Лондон и остановилась у нее. А теперь она добралась до Рочестера, чтобы меня найти. – Ангел с сомнением смотрит на меня. – Будет очень плохо, если она приедет сюда?

Джульетта. Я ничего не знаю о Джульетте. Никогда о ней не слышал. Тоже фанатка «Ковчега»? Если я дам ей дедушкин адрес, она не выложит его в интернет? Да и зачем ей сюда ехать? Хочет с нами встретиться? Сфотографировать нас?

– Если нельзя, – нервно добавляет Ангел, – я лучше поеду к ней на вокзал. Она уже в Рочестере.

Я почему-то не хочу, чтобы Ангел уезжала. Не сейчас, когда все так непонятно. В нынешних обстоятельствах она единственная на моей стороне – и понимает, зачем я делаю то, что делаю.

– Клянусь, Джульетта никому не скажет, где живет твой дедушка. И будет вести себя адекватно. Она всего лишь хочет меня увидеть, она даже не в курсе, что здесь Роуэн и Листер.

Я сам знаю, что это ненормально, но почему-то доверяю Ангел.

И верю всему, что она говорит.

– Ладно, – киваю я и диктую адрес.

Когда приезжает Джульетта, время близится к двум. Я не хотела давать ей адрес, но она пригрозила, что позвонит в полицию и скажет, что Джимми меня похитил. Настроена она была и вправду решительно, поэтому я сдалась.

Я наблюдаю через окно гостиной, как Джульетта вылезает из такси, раскрывает зонт и идет к дому. Мокрые волосы, простая толстовка и джинсы – не сказать, чтобы ее сильно волновал внешний вид. Если бы она ехала сюда ради Джимми, то, наверное, нашла бы время принарядиться. Или нет? Я уже не знаю.

Сомневаюсь, что вообще знаю Джульетту.

Я открываю дверь раньше, чем она успевает постучать.

– Привет.

– Привет.

Она стоит на пороге, и мы обе чувствуем неловкость, не совсем понимая, что теперь делать. Обняться в честь встречи? Пауза затягивается, и в итоге я просто отступаю в сторону, пропуская ее в дом. Джульетта стряхивает дождевые капли с зонта и заходит, закрывая за собой дверь.

– Значит, с тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Жива-здорова. И меня даже не пытались убить. – Я смеюсь, надеясь разрядить обстановку, но Джульетта только скупо улыбается в ответ.

Из кухни выглядывает Пьеро – кажется, мы грозим извести его запасы чая. Я рассказала ему, что Джульетта приедет, сразу после того, как Джимми дал мне адрес. Пьеро совсем не возражал – напротив, скорее обрадовался дополнительной компании.

– Ты, должно быть, Джульетта! – говорит он. – А я Пьеро Риччи, дедушка Джимми. Чашечку чая с дороги?

– Буду очень признательна, – вежливо отвечает Джульетта. Она отлично держит себя в руках, но в глазах – изумление, восторг и почти благоговейный трепет.

Пьеро кивает и скрывается в кухне, а на пороге гостиной возникает Джимми. Кажется, он нервничает в десять раз сильнее Джульетты.

– Привет. Ты, должно быть, Джульетта, – повторяет он слова своего дедушки, но совсем иным тоном.

– Да, привет. Спасибо, что позволил мне приехать и убедиться, что с Ангел все в порядке, – отвечает она крайне взвешенно и очень по-взрослому для кого-то нашего возраста.

Джимми явно опешил от ее слов и не сразу соображает, что ответить.

– Без проблем.

– И… Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Джульетта.

– Спасибо за беспокойство, – кивает он, так и не ответив толком на вопрос. После чего возвращается в гостиную.

Какое-то время Джульетта стоит неподвижно, крепко сжимая в руке зонт. А потом говорит:

– С виду – обычный парень, да?

В этот момент из кухни выходит Блисс. Она собрала волосы в неряшливый пучок и накинула кардиган Пьеро. Джульетта изумленно вскрикивает:

– Ты тоже здесь?

Блисс улыбается до ушей.

– Ну да, во плоти. И я только что рассталась с парнем, так что не прочь повеселиться.

– Имей совесть, притормози хоть немного! – кричит Роуэн с кухни.

Думаю, несмотря ни на что, все у них будет хорошо.

Мы трое – я, Джульетта и Блисс – решаем проветриться. Прежде чем уйти, Джульетта успевает поздороваться с Роуэном и Листером, причем держится с ними так, будто налаживает контакты на встрече бизнесменов. Они реагируют как Джимми. Наверное, когда девушки при встрече с вами обычно истерически визжат, вы удивитесь, если они вдруг станут вести себя нормально.

Наша цель – деревенский паб в конце дороги. Я чувствую, что нужно оставить мальчиков одних, пусть Джимми и не хочет, чтобы я уходила. По пути в паб мы не произносим ни слова, хотя и ютимся втроем под одним зонтом. На дороге – море разливное, и мы бредем по тротуару, заняв его почти целиком.

Паб расположен в причудливом, похожем на жилой домике; в полупустом зале царит полумрак. Мы заказываем безалкогольные напитки – стакан молока для Блисс, лимонад для Джульетты, газировку для меня – и устраиваемся за столиком в углу. Голоса остальных посетителей тонут в шуме дождя за окном. Джульетта то и дело поправляет прядку, которая не хочет смирно сидеть за ухом.

Нам о многом нужно поговорить.

У меня в голове до сих пор звучат слова, сказанные ею в четверг: «Как ты собираешься жить, если все, что ты любишь, – это музыкальная группа?»

Конечно, она имела полное право так сказать.

Я люблю «Ковчег» сильнее всего на свете. Даже сильнее себя.

Для Джульетты все иначе. Думаю, в ее жизни хватает других событий. Пусть даже «Ковчег» и стал для нее своего рода убежищем – как для меня, – в конце концов ей хватило сил не делать их центром личной вселенной.

– Итак, – начинает Блисс. – Мужчины. Фу. Гадость. Я права?

Я фыркаю со смеху, и даже Джульетта улыбается.

– А с вами двумя что стряслось? Я чувствую здесь какое-то напряжение. – Блисс тычет пальцем в пространство между нами.

Когда мы обе отмалчиваемся, она поворачивается к Джульетте.

– Богатенькая девочка, ты таки бросила своего индюка?

Джульетта давится смешком.

– Ну да. – Она искоса смотрит на меня. – Он уехал вскоре после того, как вернулся с вокзала. Наверное, совсем общаться мы не прекратим, но… Больше между нами ничего не будет.

– Хорошо, хорошо. Я бы даже сказала, отлично! – одобрительно кивает Блисс и переключается на следующую жертву. – Теперь ты, крутышка. Как ты познакомилась с Джимми?

Это долгая история, но Джульетта ее тоже не слышала, так что я решаю рассказать все в подробностях. Давка на автограф-сессии, срыв Джимми в пустом туалете, потерянный нож, встреча на вокзале Сент-Панкрас – и поезд в Кент.

Мне самой не верится, что все это случилось со мной. Я обычная скучная девушка, откуда в моей жизни такие приключения?

– Трындец, – подытоживает Блисс, когда я наконец замолкаю. Джульетта ничего не говорит, но вид у нее ошарашенный. – Пожалуй, тут не обойтись без еще одного стакана молока.

Блисс встает и идет к бару, оставив нас с Джульеттой вдвоем.

– Кто станет добровольно пить чистое молоко? – с ужасом спрашиваю я.

– Кошмар какой-то! – поддакивает Джульетта. – Натуральный мазохизм.

Мы смеемся. Потом разом замолкаем – и разом же начинаем говорить:

– Я…

– Мы…

– Давай ты первая, – уступаю я.

– Нет, нет, давай ты.

Я вздыхаю.

– Прости меня. За то, что всю неделю была такой сволочью. Ты хотела, чтобы мы узнали друг друга получше, а я думала только о «Ковчеге». И… Мак рассказал мне, что родители выгнали тебя из дома.

– Он тебе рассказал? – переспрашивает Джульетта с широко распахнутыми глазами.

– Да, и мне очень, очень жаль… что я не знала, не замечала, не давала тебе возможности поделиться. Я всю неделю, не затыкаясь, болтала про «Ковчег» и про то, как меня достали родители. Но по сравнению с твоими они просто ангелы… – Я опускаю голову. Невыносимый груз того, что я натворила, снова обрушивается на меня и придавливает так, что становится трудно дышать. – Я была ужасной подругой.

Джульетта прикусывает губу.

– Ну… А ты прости меня за то, что я пригласила Мака. Подразумевалось, что это будет наша с тобой неделя, но я так радовалась, что у меня может появиться парень, что… Не подумала, как ты к этому отнесешься.

Что? Джульетта просит прощения? Но это же я во всем виновата!

– Ангел, ты мой особенный друг из интернета, – продолжает она, слабо улыбаясь. – Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо. Рядом с тобой я могу хотя бы пытаться быть собой. Пусть у меня и плохо получается. И мне нравится с тобой болтать. А ты всегда меня слушаешь!

К лавине комплиментов я как-то не готовилась. От неожиданности кусок льда из газировки застревает у меня в горле, и я судорожно пытаюсь откашляться.

– Я правда хотела рассказать тебе о родителях… Но никак не могла выбрать подходящий момент. А тебя в основном интересовал «Ковчег» – что совершенно нормально, я тоже долго ждала встречи с ними, но еще я… Не знаю. В жизни такие вещи говорить сложнее, чем в сети.

Я внимательно смотрю на Джульетту.

– Ты тоже мой особенный интернет-друг.

Джульетта смеется и смущенно приглаживает волосы.

– Хорошо.

– И пожалуйста, рассказывай мне о таких вещах. Я буду слушать. А если меня снова заклинит на «Ковчеге», просто скажи, чтобы я заткнулась. Я не обижусь, правда.

За столом воцаряется молчание, но такое уютное, что его не хочется нарушать. Джульетта задумчиво играет с соломинкой.

– Встреча с «Ковчегом» изменила меня, – внезапно признаюсь я.

– В каком смысле? – хмурится Джульетта.

– Они… – Как же такое объяснить? Это вообще возможно? – Для меня они были единственной причиной жить. Как будто я родилась для того, чтобы… любить их. – Я качаю головой. – Но я не могу любить тех, кого не знаю. А их я совсем не знаю.

Джульетта подпирает рукой подбородок.

– Я понимаю, о чем ты. Я тоже чувствовала нечто подобное.

– Правда?

– Да. Иногда я целыми днями боялась проверить новости в @ArkUpdates. Иногда даже злилась на мальчиков за то, что так за них волнуюсь. – Она пожимает плечами. – А порой испытывала жгучее желание бросить все это, зажить своей жизнью и начать думать о других вещах. Поэтому я и увлеклась Маком – мы практически не вспоминали про «Ковчег». И я в кои-то веки чувствовала себя собой. Честно говоря, он мне так и не понравился в этом смысле. Но с ним мне было хорошо, потому что не нужно было думать о «Ковчеге», чтобы… чтобы справиться со всем остальным.

– Да, я понимаю.

Джульетта улыбается.

– Вот мы и пришли к тому, что нужно просто больше заботиться о себе!

– Точно, – улыбаюсь я в ответ.

Блисс возвращается с новым стаканом молока.

– Вы не поверите, но, когда я сделала заказ, бармен вылупился на меня как на сумасшедшую.

Мы заливисто хохочем, и я думаю: должно быть, вот что значит иметь настоящих друзей.

День близится к вечеру, когда Роуэн заявляет, что хочет еще раз обсудить со мной и Листером судьбу группы. Блисс, Ангел и ее подруга Джульетта (которая, кстати, на фоне Ангел выглядит удивительно спокойной) уже вернулись из паба, где просидели почти час. Дедушка на кухне слушает аудиокнигу и что-то печатает на своем ноутбуке.

Мы втроем отправляемся в мою спальню. Меня не покидает чувство, что мы для нее стали слишком взрослыми и слишком грустными. А еще – что мы предаем прежних себя, тех ребят, которые играли тут на подержанных инструментах и заполняли строчками песен последние страницы школьных тетрадей.

Мы с Листером садимся на кровать, а Роуэн – на стул возле письменного стола. Затем он глубоко вздыхает и спрашивает:

– Почему ты хочешь уйти из «Ковчега»?

Мысли, которые крутятся у меня в голове уже много месяцев, наконец прорываются бессмысленным потоком:

– Потому что это одна большая ложь. Сплошная подделка. Я не получаю удовольствия от того, что мы делаем. И чувствую, что безостановочно вру. Я больше не могу заниматься тем, что мне нравится. Не ощущаю себя в безопасности даже в собственной квартире – и уйти из нее тоже не могу! Я давно об этом думал, но после того, как в сети всплыла фотография Джоуэна, я просто… просто… Да я с ума схожу! – С каждым признанием мой голос становится все громче. – Я просто схожу с ума!

Воздух в легких заканчивается, я замолкаю и кошусь на Листера. Он где-то успел раздобыть алкоголь и теперь держит в руке бокал с вином.

– Понятно, – говорит Роуэн, не сводя с меня пристального взгляда.

С минуту мы сидим в тишине. Потом Листер ставит бокал на тумбочку, берет мою старую гитару и начинает перебирать струны.

– Неужели ты сам не видишь, как все изменилось? – в отчаянии спрашиваю я. Вокруг танцуют призраки прошлых лет. Вот Листер прыгает на кровати, колотя барабанными палочками о стену. Роуэн ворчит, что не может подключить микрофон к моему компьютеру. – Неужели не чувствуешь, что это уже не то?

– По-твоему, ничего не должно меняться? – спрашивает Роуэн.

– Но не к худшему же! Контракты, фанаты, сплетни – все становится только хуже.

– А деньги? Слава? Миллионы людей, которые любят нашу музыку? Это тоже перемены к худшему?

– Так тебе это нужно? Известность и богатство? – недоверчиво уточняю я.

– Нет, я просто… – Роуэн качает головой. – Я просто не понимаю, что тебя так беспокоит.

– Меня беспокоит, что я не могу выйти на улицу, когда мне хочется. Не могу съездить к дедушке, когда захочу.

Роуэн слушает, не перебивая.

– Меня беспокоит, что мне больше не нравится быть частью группы.

Листер на миг перестает терзать гитару.

– Ладно. Ладно. Я понял. – Роуэн вздыхает и устало трет лоб. – Послушай, Джимми, я знаю, все это ужасно несправедливо, но… Это часть сделки, на которую мы подписались. А взамен – давай взглянем правде в лицо – стали одними из самых привилегированных людей планеты. Знаю, ты хочешь, чтобы все было идеально, но так не будет. Иногда приходится мириться с плохими вещами, стискивать зубы и ждать, когда тебе воздастся за терпение. Через год мы прославимся в Америке, а ты будешь вспоминать этот день и думать: блин, и чего я дергался?

– А если я буду ждать, ждать, но лучше не станет?

– Станет, – твердо говорит Роуэн.

– Ты не можешь этого знать! – Я снова повышаю голос. – А я не собираюсь просто сидеть и ждать, когда все изменится. Я сам все изменю. И хоть раз в жизни сделаю так, как хочу.

– А, то есть на то, чего хотим мы, тебе насрать? И на все, чего мы втроем достигли за последние шесть лет, тоже? – шипит Роуэн. – Сегодня мы впервые за несколько месяцев – или даже лет – просто играли вместе и веселились. Тебе что, совсем на нас наплевать?

– Не наплевать, но я больше не вижу в этом смысла. – Почему он не понимает? Почему только я чувствую, что наша мечта обернулась крахом? – Я больше не могу врать изо дня в день. Сниматься в шоу, улыбаться, махать фанатам и притворяться, что счастлив. Я больше не могу так жить.

– Ты ведешь себя как ребенок, – говорит Джимми.

– Зато ты ведешь себя как высокомерная задница…

– Да заткнитесь вы оба! – неожиданно рявкает Листер. – Боже, я в жизни не слышал, чтобы вы столько ругались.

Мы с Роуэном угрюмо замолкаем.

– Так мы ни к чему не придем, – замечает Листер.

– И что ты предлагаешь? – колко спрашивает Роуэн.

Листер делает щедрый глоток вина.

– Полагаю, нам следует уйти, – говорит он, глядя на меня.

– Что, нам с тобой? – уточняет Роуэн.

– Да, – кивает он. – Не думаю, что Джимми будет рад, если мы задержимся.

С этими словами Листер встает с кровати и выходит из комнаты.

Роуэн провожает его взглядом, потом смотрит на меня в последний раз – и тоже уходит.

А я, как бы ужасно это ни звучало, чувствую облегчение.

Хотя мы с Джульеттой помирились и все обсудили, ее все равно раздражает, что я не хочу возвращаться с ней в Лондон.

– Мы тут лишние, – говорит она, когда мы сидим на кухне и слушаем, как Роуэн и Джимми орут друг на друга. – Это неправильно.

Я понимаю, о чем она. Такое чувство, что мы наблюдаем за столкновением двух планет.

Чуть позже я нахожу Джимми в гостиной. Он один, глаза красные и припухшие. Я сажусь рядом.

– Привет.

– Привет, – чуть охрипшим голосом отвечает он.

Мне кажется, мы с ним вполне можем общаться без слов.

– Ты все еще хочешь уйти из «Ковчега»?

– Ага. В смысле да, хочу.

Я киваю и утыкаюсь взглядом в пол.

– Понятно.

Значит, все.

Это конец.

Я своими руками помогла уничтожить то единственное, что имело для меня значение.

– Почему тебе нравится «Ковчег»? – вдруг спрашивает Джимми, глядя на меня снизу вверх своими огромными карими глазами. Я так хорошо их знаю, знаю каждую его черточку, мягкую линию подбородка, легкую сутулость плеч и то, как волосы пушатся по бокам головы. И в то же время я не знаю о нем ничего.

– Вы наполняете мою жизнь светом, – говорю я. – Когда все плохо, когда по утрам я открываю глаза и мечтаю заснуть и не проснуться, вы вытягиваете меня на поверхность.

– Я ничего не делаю, – шепчет он.

– Еще как делаешь. – Я нервно сглатываю. – Если ты бросишь «Ковчег», я пойму. Но ты тоже пойми, что с вами уйдет и частичка меня. – Я прижимаю руку к груди.

– Частичка тебя?

– Без «Ковчега» все, что у меня останется, – это моя унылая жизнь. Вы – чуть ли не единственное хорошее, что в ней было. Вы – часть моей правды.

Джимми моргает.

– А ты – часть моей.

– Да?

– Да.

Джимми смотрит куда-то вверх. Проследив за его взглядом, я вижу, что он скользит глазами по своим детским фотографиям, по фотографиям родителей, по всей своей жизни.

– Это место все еще остается твоим домом? – спрашиваю я.

– Да, – кивает Джимми.

– Ты, наверное, так скучаешь по нему… И по дедушке.

Он снова кивает.

– Тот нож. – Теперь Джимми смотрит на меня. – Дедушка подарил мне его на шестнадцатилетие. Знаю, глупо всюду таскать его с собой, но он напоминает мне о доме.

Он лезет в задний карман, и на лице возникает выражение легкой паники. В руке – пусто.

– Наверное, остался во вчерашних джинсах, – бормочет Джимми.

– Он ведь очень старый?

– Да, принадлежал еще моему прадедушке.

Неудивительно, что он так отчаянно жаждал его вернуть. Джимми встает с дивана, нервно сжимая и разжимая пальцы.

– Подожди, я сбегаю и возьму его, – бросает он и устремляется в свою комнату.

Я снова смотрю на увешанную фотографиями стену. Сейчас меня интересуют старые снимки в коричневых тонах – особенно тот, на котором подписано «Анджело Риччи». В прошлый раз я не успела его толком рассмотреть, зато теперь подмечаю и высокие скулы, и темные оленьи глаза, и потерянное выражение лица.

Он невероятно похож на Джимми.

Голос Джимми выманивает меня из гостиной. Когда я выглядываю в коридор, он вихрем проносится мимо, а следом, качая головой, идет Пьеро.

– Ничего не понимаю! – почти кричит Джимми. – Наверное, ты вытащил его у меня из кармана и куда-то положил.

Он останавливается возле обогревателя в прихожей, на котором сохнут его вчерашние джинсы. Тщательно осматривает карманы, но ножа там нет.

– Я его не видел, – хмурится Пьеро. – Пусть я и старый, но память меня еще не подводит.

– Он точно был в джинсах! Я снял их вечером, а ты утром повесил на обогреватель.

– Может, ты выронил его где-нибудь на улице по пути сюда?

– Нет, вчера вечером он был у меня! В моей комнате! И там его тоже нет!

В прихожей, привлеченный разговорами, появляется Роуэн. Он уже накинул куртку, в руке – телефон. Судя по виду, он собирается уйти.

– Что происходит?

Джимми швыряет джинсы обратно на обогреватель.

– Он пропал.

– Кто пропал?

Джимми не отвечает, резко разворачивается и исчезает в своей комнате.

Вслед за Роуэном в прихожую подтягиваются Джульетта и Блисс. Роуэн вопросительно смотрит на Пьеро, и тот со вздохом поясняет:

– Он потерял свой нож.

– Нож? – изумленно переспрашивает Блисс, глаза у нее становятся большими, как блюдца. – Погодите, тот самый, фамильный? Вот же срань. Роуэн рассказывал про него. А зачем он понадобился Джимми?

– Просто нож для него очень важен. – Я решаюсь подать голос, и Роуэн тут же одаривает меня раздраженным взглядом. Кажется, он так и не смирился с моим присутствием.

– Ладно, нам с Листером пора. – Роуэн поворачивается в сторону ванной комнаты и кричит: – Алистер! Мы уезжаем!

Что… они уезжают?

Без Джимми?

Листер все не выходит – зато возвращается Джимми, и вид у него еще более взъерошенный, чем прежде.

– В комнате его нет, – упавшим голосом сообщает он. Руки сжаты в кулаки, глаза мечутся по коридору, обшаривая темные углы.

– Найдется, – говорит Роуэн.

А Джимми вдруг замирает и внимательно на него смотрит.

– Это ты его взял.

– Что?

– Так ведь? – Джимми подходит ближе. – Это ты взял мой нож.

Роуэн взял мой нож. Я вспомнил, что перед сном положил его на тумбочку возле кровати. Но теперь его там нет. Должно быть, Роуэн заметил нож, когда пришел меня будить, или потом, когда мы сидели и разговаривали втроем, и решил, что будет лучше его забрать.

Он с самого начала слишком остро реагировал. Типичный Роуэн. Примчался сюда, думая, что я сорвался и теперь опасен для самого себя, а утром ему первым делом бросился в глаза нож на прикроватной тумбочке. Вот он его и забрал – от греха подальше.

Да, именно так все и случилось.

– Ты шутишь, что ли? – Роуэн ошарашенно качает головой. – О чем ты вообще?

– Мой нож пропал, – мрачно чеканю я. – Только ты мог его взять.

– Да зачем он мне? Я к нему даже прикасаться не хочу! – Роуэн оглядывается в поисках поддержки. – Ладно тебе, Джимми. Я его не брал.

Теперь он еще и лжет мне в лицо?!

– Пьеро! – Роуэн указывает на дедушку, который стоит, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. – Это ведь ты забрал нож?

Дедушка, слегка опешив, качает головой:

– Нет. Он же не мой, как я мог его взять?

Рука Роуэна бессильно падает. Он не знает, что еще сказать.

– Джимми, ну хочешь, можешь меня обыскать. Клянусь, нет у меня твоего ножа.

– Просто верни его! – Я срываюсь на крик.

– Да нахрена он мне! – Теперь Роуэн тоже кричит. – Зато готов поспорить на пятьдесят тысяч, что его взяла она. Или ее подружка-фанатка. – Он сердито тычет пальцем в Ангел и Джульетту, которые тоже стоят в коридоре.

У Ангел вырывается истерический смешок, что в ее ситуации не очень-то помогает. Роуэн тоже смеется слегка безумным смехом и поворачивается к двери.

– Ладно, мне уже пора…

– Нет. – Я хватаю его за руку и тяну назад. – Не смей так со мной поступать. Отдай нож.

Роуэн резко выдергивает руку.

– Как поступать? Разве я могу поступить с тобой хуже, чем ты поступаешь со мной?!

– Мальчики, успокойтесь! – рявкает дедушка, потом смотрит на Роуэна. – Давай ты просто отдашь ему нож.

– Господи боже, в сотый раз повторяю: я его не брал!

До меня доносится шепот Джульетты:

– Ангел… Это ты его взяла?

– Что?! – возмущенно вскрикивает Ангел. – Я бы никогда ничего не украла у Джимми. Как тебе такое в голову могло прийти?

Я и сам знаю, что нож взяла не Ангел. Она единственная, кто мне помогает. Если бы ей был нужен мой нож, она могла бы просто его не возвращать.

– Ну… Ты в последнее время странно себя ведешь… – Джульетта замолкает на полуслове. Ангел смотрит на нее несколько секунд, а потом уходит на кухню.

– Ты не можешь сейчас уехать, – говорю я Роуэну.

Тот устало вздыхает:

– Да ты наверняка его где-нибудь выронил.

– Просто признайся, что взял мой нож.

– Правда, Роуэн, отдай нож, – пристально смотрит на него Блисс.

– Как я могу отдать то, чего у меня нет?!

– Значит так. – Дедушка хватает Роуэна за плечо и силой уводит в гостиную. Потом заталкивает меня на кухню. – Никто никуда не пойдет, пока мы со всем не разберемся. Пусть тот, кто взял нож, придет и отдаст его мне. Вопросов задавать не буду, обещаю. – Он шумно выдыхает. – Нож принадлежал моему отцу, и я не хочу, чтобы он оказался в чужих руках.

Я тяжело опускаюсь на стул в кухне. Ангел уже сидит за столом.

«Ты ведь его не брала?» – спрашиваю я одними глазами.

Ангел молча качает головой.

Мне нужно проветриться. В доме становится слишком жарко – во всех смыслах, – а людей непривычно много, так что я уже чувствую накатывающие волны паники.

Я выхожу на задний двор и бреду по мокрой траве, вдыхая свежий воздух. Дождь так и не утих; наверное, река уже вышла из берегов.

Моя светло-серая футболка быстро темнеет, за шиворот капает, в ботинках сыро.

Сколько еще мы просидим тут, скованные нерешительностью, не имея возможности уйти?

С таким же успехом я мог бы вернуться в группу.

Я бесцельно шатаюсь по саду и вдруг замечаю кого-то за кустом. Приходится прищуриться, чтобы разглядеть сквозь пелену дождя, кто там. Это Листер с сигаретой во рту. Он сидит на скамейке, откуда открывается чудесный вид на деревню и лес вокруг.

– Привет, – говорю я. Листер вздрагивает от неожиданности, а потом смеется, увидев меня.

– Не слышал, как ты подошел. – Он глубоко затягивается.

– Хватит курить. Умрешь молодым.

– Мы все умрем, – пожимает плечами Листер.

– Как пафосно.

– Все равно не собираюсь доживать до старости. – Еще одна затяжка. – Тоска же. Спасибо, я достаточно пожил и хочу отдохнуть.

Язык у него слегка заплетается, в руке – пустой бокал из-под вина.

– Успокойся, тебе всего девятнадцать. Ты еще долго проживешь.

– Мне уже девятнадцать. Я и так задержался на этом свете.

Я смеюсь, хотя есть в словах Листера что-то зловещее.

– Так что с нами будет? – спрашивает он, а когда я не отвечаю, гасит сигарету о скамейку, отставляет бокал в сторону и поворачивается ко мне.

На секунду кажется, что он собирается снова меня поцеловать, но вместо этого Листер утыкается лбом мне в шею, прижимается щекой к руке и обнимает за плечи. Он пахнет сигаретным дымом и алкоголем, но еще он такой теплый, что меня даже не тянет отстраниться.

– Я тоже хотел бы все изменить, – говорит он. Капли дождя соскальзывают с его волос мне на ногу. – В следующей жизни стану обычным человеком с нормальной работой. И никто не будет знать, кто я такой.

Хорошая ли это альтернатива? Не знаю.

– Джимми, я так виноват. Прости меня.

Я глажу его по руке.

– За что простить?

– Это я. – Он прячет глаза. – Я сделал то фото.

– Какое фото?

– Фото Джоуэна. Которое выложили во вторник.

Внутри что-то обрывается. Мне нужно время, чтобы освоиться с этой новостью.

Когда Листер продолжает, голос его дрожит:

– Я не врал тогда в самолете, я правда думал, что это не я. Но потом нашел его в телефоне и вспомнил…

Я ни слова не могу из себя выдавить. Листер выпрямляется.

– Послушай, это случилось несколько месяцев назад. Меня тогда окончательно достали все эти фанатские фантазии на тему Джоуэна… – Я вижу, что его глаза наполняются слезами. – Понимаешь, они все хотели, чтобы вы с Роуэном… любили друг друга. А меня как будто исключили из уравнения, лишили даже шанса быть с тобой. Я думал, если я хотя бы попытаюсь, фанаты… озвереют.

– Шанса быть со мной? – тупо повторяю я.

Листер продолжает, будто не слыша меня.

– Ты нравился мне много лет, но фанатам же насрать на это, они ничего не видят, им только Джоуэна подавай. И вот однажды ночью, после вечеринки у нас дома, я увидел, как вы двое спите в обнимку… будто женатая парочка или вроде того. – Слезы катятся по его лицу. А может быть, это просто дождь. Листер понижает голос до едва слышного шепота: – Я в жизни не чувствовал себя таким жалким и ненужным.

Я сижу, оцепенев, и ничего не говорю. Листер нервно хохочет, вскидывая руки в воздух.

– И я поступил так, как поступаю всегда! Превратил все в шутку. Напился, сфотографировал вас и отправил парочке друзей с подписью: «ЛОЛ! Посмотрите-ка! Джимми и Ро похожи на восьмидесятилетних женатиков!!» Видимо, один из них потом слил это в сеть. Но вина целиком и полностью на мне. Прости, Джимми. Ты даже не представляешь, как мне жаль.

Но Листер ни в чем не виноват. Это все моя вина.

Я виноват в том, что был слеп.

– Джимми, пожалуйста, не нужно меня ненавидеть, – просит Листер.

– Я не ненавижу тебя, – чужим голосом отвечаю я. – Я ненавижу себя.

Сокрушительная тяжесть правды разом обрушивается на меня, пальцы сами сжимаются в кулаки.

– Как же я себя ненавижу. Господи. Какого хрена я до сих пор живу.

Листер смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Мне нужно побыть одному.

Я резко встаю со скамейки и иду назад в дом. Листер что-то кричит мне вслед, но я больше не хочу его слышать – я вообще ничего больше слышать не хочу.

На Рочестер опускается вечер. Джульетта больше не уговаривает меня уехать с ней, зато теперь сама отказывается возвращаться в Лондон, так как не хочет бросать меня наедине с «Ковчегом». Поэтому они с Пьеро сидят на кухне и слушают радио.

Блисс обосновалась рядом – с книгой, которую добыла в кабинете Пьеро. Она уже вызывала такси, но диспетчер ответил, что единственную дорогу, которая связывает деревню с большим миром, перекрыли из-за подтопления и откроют в лучшем случае через несколько часов. Так что она застряла вместе с нами неизвестно на сколько.

Я ухожу в кабинет и сворачиваюсь на матрасе с телефоном в руках – вдруг кто-нибудь позвонит или напишет. Но телефон молчит. Хорошо, что мама с папой до сих пор не знают, что я здесь. Они бы с ума сошли от беспокойства.

О ноже Джимми по-прежнему никаких новостей.

Пьеро заглядывает в кабинет и спрашивает, не хочу ли я чаю. Я отвечаю, что хочу, и иду за ним на кухню.

– Ты не видела Листера? – спрашивает Пьеро по дороге.

– Нет.

– Хм-м, – задумчиво хмыкает он, но больше ничего не говорит.

Джимми и Роуэн снова орут друг на друга в гостиной.

– Мальчики, вы бы поспали, что ли, – мягко предлагает Пьеро.

– Как я могу спать, если меня в любой момент могут пырнуть ножом? – запальчиво отвечает Роуэн и бросает на меня красноречивый взгляд.

– Ну хорошо, – вздыхает Пьеро. – Дайте знать, если захотите чаю.

– Где Листер? – бормочет кто-то рядом со мной.

Открыв глаза, я вижу Джимми. Оказывается, я уронила голову на руки и задремала под шепот радио прямо за кухонным столом.

– Я его не видела, – отвечает Блисс, не отрываясь от книги. Она уже на середине «Тесс из рода д’Эрбервиллей»[21].

Мы с Джульеттой одновременно мотаем головой.

– В доме его нет, – говорит Джимми, почесывая шею. Вид у него такой, будто ему не помешает хорошенько поспать. Годика четыре кряду.

– Может, покурить вышел? – предполагает Блисс.

– Может, – кивает Джимми. – Но лучше я пойду и посмотрю.

Услышав это, Пьеро начинает рыться в ящике стола.

– Возьми фонарик, дружок. Солнце скоро сядет.

– Я с тобой, – решительно заявляет Блисс.

– И я! – восклицаю я, вставая следом.

– И я, – вторит мне Джульетта.

Пьеро тяжело вздыхает.

– Только без паники, молодежь. Будьте осторожны и смотрите под ноги. В такой дождь здесь легко увязнуть.

Когда мы направляемся к выходу, из гостиной высовывается Роуэн. Он выглядит таким же измотанным, как и Джимми.

– Куда вы собрались? – сиплым голосом спрашивает он.

– Я нигде не могу найти Листера, – отвечает Джимми.

Мы методично обходим сад за домом, потом сад перед домом. Роуэн бегает вверх и вниз по улице, даже заглядывает в паб – но тот закрыт из-за плохой погоды.

Листер словно испарился.

Мы возвращаемся в дом, заполонив всю прихожую. Джимми звонит Листеру, но его телефон бесполезно жужжит в гостиной. Джимми опускается на корточки, обхватывает голову руками и принимается бормотать:

– Он пропал. Он пропал.

– Да наверняка пошел погулять, чтобы прийти в себя, – говорит Блисс, хотя в ее голосе не слышно особой уверенности. – Ты же знаешь, какой он беспечный. Делает что вздумается.

– Но он же не тупой! – обрывает ее Роуэн.

Блисс поднимает обе руки: сдаюсь!

– Я просто пытаюсь рассуждать спокойно и не срываться в истерику. Джимми. – Она легонько толкает его носком ботинка. – Джимми, вставай.

– Он ведь не мог уйти далеко? – спрашивает Джульетта. – Как долго его нет?

Никто не знает точно. Никто не видел, как Листер уходил, а на часах уже почти восемь.

– Мы разговаривали два часа назад, – тихо говорит Джимми.

– Скорее всего, он ушел подальше, чтобы спокойно покурить. – Блисс еще пытается нас обнадеживать, но, судя по лицам, все предполагают худшее.

– Да, я хочу сообщить о пропаже человека, – говорит Пьеро. Он звонит в полицию; мы расселись вокруг кухонного стола и жадно ловим каждое слово. – Молодой человек девятнадцати лет. Рост метр восемьдесят, белый, волосы темно-русые, стройный. – Пьеро поворачивается к нам и спрашивает: – Во что он был одет?

– В белую футболку и серые спортивные штаны, – немедленно отвечает Джимми.

– В белую футболку и серые спортивные штаны, – эхом повторяет Пьеро. Какое-то время он молча слушает собеседника, потом продолжает: – Полное имя – Алистер Бёрд. Но все зовут его Листером.

Снова молчание.

– Да, я знаю, что он знаменит, – с едва заметной ноткой раздражения произносит Пьеро. – Но парнишка вырос в этих местах. Я друг семьи, сегодня он заглядывал в гости.

Неужели полиция ему не поверит?

– Пропал примерно два часа назад.

На этот раз пауза затягивается, а выражение лица Пьеро не сулит ничего хорошего.

– Нет, я не шучу, дело серьезное. В нашем районе настоящий потоп, мы места себе не находим, и…

Мы слушаем, затаив дыхание.

– Хорошо, я понимаю. Простите, что потратил ваше время.

Пьеро вешает трубку, и мы понимаем, что ничего не вышло. Никто не будет искать человека, который пропал всего два часа назад. У Джимми вырывается мучительный стон, он снова роняет голову на руки. Блисс громко цокает, явно не одобряя равнодушие полиции.

– Значит, сами пойдем его искать. – Джульетта – последняя, от кого я ждала подобного заявления. Тем не менее она сцепляет руки на колене и воинственно встряхивает волосами. – На улице темно, но у нас есть фонарики в телефонах. Думаю, мы его быстро найдем.

Роуэн внимательно на нее смотрит.

– Я до сих пор не уверен, кто ты такая, и ты мне все еще не нравишься, но сейчас я не могу с тобой не согласиться.

– Я Джульетта, – раздраженно отвечает она, чем вызывает у меня улыбку. Я думала, Джульетта будет следить за Роуэном влюбленными глазами, а она относится к нему как к надоедливому младшему брату.

– Значит, решено. – Блисс хлопает в ладоши. – Отправляемся на поиски. Ангел и Джимми, вы с нами?

Мы встаем и почти одновременно отвечаем:

– Конечно!

Это я виноват в том, что Листер пропал. Он снова и снова давал понять, что ему плохо. А я упорно не обращал внимания – даже после того, как он рассказал историю с фото. Я вообще его слушал? Или опять думал в этот момент о себе? Почему я никогда не замечаю, что творится с другими людьми?

Дома остается только дедушка. Мы отправляемся на поиски впятером; все подсвечивают себе дорогу телефонами, и лишь я – настоящим фонариком, потому что у меня разрядилась батарея. Дедушка одолжил Роуэну пару резиновых сапог – никому больше она не подошла, – а мы топаем в кроссовках и кедах, которые уже через пять минут покрываются толстым слоем грязи. Солнце начинает садиться, но из-за дождя этого практически не видно – только тучи становятся чуть темнее.

– Куда он мог пойти? – спрашивает Джульетта. – Хоть в какой стороне искать?

– Смотрите, тут следы на земле! – кричит Блисс из дальней части сада. Мы бежим к ней и убеждаемся, что Листер был здесь. – Значит, он пошел туда?

Она указывает на тропинку, ведущую в лес, где мы когда-то выгуливали старую собаку Роуэна, играли в полицейских и бандитов и строили секретные базы.

Сейчас по этой тропинке бегут крохотные ручьи. Что случилось с летом?

– ЛИСТЕР! – У Роуэна самый громкий голос, так что кричит в основном он.

Мы бредем по тропинке уже пятнадцать минут, уходя все глубже в лес. Помнится, когда-то мы даже ночевали тут в палатке. Я смотрю по сторонам, но в сумерках под дождем все выглядит неправильно, будто в дурном сне. Дедушкин дом давно скрылся из виду.

– ЛИСТЕР! – Роуэн вдруг останавливается и поворачивается к нам. Мокрая от дождя кожа блестит в тусклой подсветке телефонов. – Слушайте, продолжать поиски небезопасно. Река близко.

Что? Мы же не собираемся сейчас сдаваться? С Листером могло случиться что угодно!

Блисс кивает, соглашаясь с Роуэном.

– Ты прав… – Ее фонарик выхватывает из темноты продолжение тропинки. – Смотрите, там дальше все затоплено.

Луч света скользит по потоку воды.

– Но мы… – внезапно раздается голос Ангел. – Мы же не можем просто оставить его здесь!

– Справедливости ради, – у продрогшей Джульетты зуб на зуб не попадает, – мы даже не знаем, здесь ли он.

– Но если…

Роуэн все это время стоит, озираясь по сторонам. А потом вдруг разворачивается и зовет Листера так громко, что мы вздрагиваем от неожиданности, а Джульетта болезненно морщится и прижимает руки к ушам.

– Гребаный дождь, – бормочет Блисс.

– Давайте разделимся? – предлагаю я. Мы в самом деле не можем бросить поиски. Нужно продолжать. Я чувствую, как теснятся в горле рыдания. Это все моя вина. Мы должны его найти. Мы обязательно его найдем.

– Нет, плохая идея, – мотает головой Роуэн. – Будем держаться вместе.

Правильно. Как и всегда.

У Блисс вырывается громкий вздох.

– Ладно. Тогда давайте двигаться.

И мы шагаем вперед.

Мы с Роуэном оказываемся в хвосте группы и какое-то время молча идем рядом. Потом я слышу, как он шепчет:

– Почему? Зачем он ушел?

Я бросаю на него косой взгляд: это слезы или все-таки дождь?

– Я не выдержу, если вы оба меня бросите, – говорит он.

Неужели я правда его брошу?

Я не знаю.

Я больше ничего не знаю.

Понятия не имею, долго ли мы бредем по лесу, но мы наконец остановились. Кричать мы уже перестали. Сумерки сгущаются так быстро, что без фонариков почти ничего не видно. Тропинка утыкается в бесконечное поле пшеницы. Отсюда Листер мог пойти куда угодно.

– И что теперь? – спрашивает Джимми.

Но никто не торопится с ответом.

– Наверное, нам все-таки стоит вернуться, – негромко произносит Роуэн.

– Мы не можем! – яростно возражает Джимми.

И он прав. Я даже думать не хочу о том, чтобы уйти, оставив Листера одного в дождливой неизвестности.

Блисс с Джульеттой угрюмо молчат.

– Ты можешь возвращаться, если хочешь. Но я буду искать, – упрямо заявляет Джимми.

– И куда ты пойдешь? – В голосе Роуэна сквозит отчаяние. – Он может быть где угодно!

– Нужно просто продолжать идти, – устало говорю я.

Все смотрят на меня, и глаза Джимми загораются.

– Да! – кивает он. – Все верно. Если мы рассредоточимся по полю…

– Это небезопасно! – рычит Роуэн.

– Именно! – кричит Джимми. – А значит, Листер в опасности! И виноват во всем я. Делай что хочешь, а я без него не вернусь!

– Я тоже, – киваю я, вставая рядом с Джимми. Тот бросает на меня благодарный взгляд.

– Мы не можем бросить вас здесь одних, – сердито говорит Роуэн.

– Тогда выбирай: уйти или остаться.

Нас прерывает вспышка молнии, за которой приходит низкий рокочущий гром. Дождь усиливается.

– Ребята! – зовет нас Джульетта. Она присела возле тропинки и смотрит куда-то в кусты ежевики. Потом встает, держа что-то в руке. – Листер случайно не это пил?

Подойдя ближе, мы видим, что Джульетта нашла пустую бутылку из-под красного вина. Джимми забирает ее, несколько секунд изучает, а затем переводит взгляд на кусты. Такое чувство, что сквозь них кто-то продирался – в зарослях темнеет неприметный проход.

– Ага, – хрипло подтверждает он, бросает бутылку и начинает проламываться через кусты.

Все кричат ему остановиться – все, кроме меня.

Я без колебаний бегу следом.

Даже без фонарика понятно, где шел Листер. Примятая трава еще не успела распрямиться, а в грязи, несмотря на дождь, до сих пор видны следы. Я зову его, но никто не отзывается. Неужели мы опоздали? Я продираюсь сквозь ветки, не обращая внимания на шипы, которые оставляют на коже глубокие царапины. Плевать на боль. Что я натворил? Кто-то бежит за мной. Роуэн? Но, оглянувшись, я вижу Ангел. Ей не все равно. Странно, почему она это делает? Почему следует за мной? Почему все это вообще случилось?

– Мы найдем его, – бросает она на бегу, и я воспринимаю это как обещание настоящего ангела, который точно знает, что ждет нас впереди.

Заросли ежевики внезапно заканчиваются. Ангел едва успевает ухватить меня за футболку, чтобы я не слетел с обрыва: внизу шумит река – хотя место здесь мелкое, глубины сантиметров на пять-десять, – и в хорошую погоду она больше похожа на ручей. Но берег высокий и крутой, и я отчетливо вижу, что кто-то недавно съехал вниз по склону.

И точно – посреди ручья, покрытый грязью, лежит Листер Бёрд, а из левого бока у него торчит мой нож.

Джимми застывает и смотрит на Листера с выражением ужаса на лице. Я уже ни о чем не думаю – просто начинаю спускаться по грязи, нащупывая ногами точки опоры и осторожно перенося вес, чтобы не рухнуть в реку.

Должно быть, Листер поскользнулся и упал. Еще бы – после того, как в одиночку прикончил целую бутылку. А упав, случайно напоролся на нож. Возможно, он держал его в руке, пока шел.

Подобравшись ближе, я внимательно изучаю обстановку. Слава богу, голова Листера не ушла под воду, но глаза закрыты. Подойдя к кромке ручья, я вижу, что его грудь опускается и поднимается. Едва заметно, но все же.

Спасибо тебе, Господи, спасибо, спасибо.

– Он жив! – кричу я Джимми. Тот уже сбросил оцепенение и тоже спускается к реке, правда, куда медленнее, чем я.

Я пристально смотрю на Листера. Нож вошел ему в левый бок. Это плохо. Какие там важные органы слева? Почки? Кишечник? Господи, у меня двойка по анатомии, за что мне это?

Затем, посветив на Листера фонариком, я понимаю, что он покрыт не только грязью, но и кровью.

– Нет, нет, нет, нет… – Отчаянный голос Джимми вспугивает мои и без того беспорядочные мысли. Он уже рядом. – Зачем Листер взял нож?

– Сейчас это неважно.

Я похлопываю Листера по лицу – нам же нужно привести его в чувство? Во всяком случае, в триллерах обычно делают так. Листер вздрагивает и открывает глаза. На секунду кажется, будто он очнулся от послеобеденной дремы, – но потом боль вступает в свои права, и Листер кричит, а по щекам у него начинают катиться слезы.

– Все в порядке, мы здесь, – говорю я, но Листера бьет крупная дрожь, и я отчетливо понимаю, что ничего не в порядке.

– Больно… – Его голос едва слышен за шумом реки и дождя.

Джимми опускается на колени рядом и гладит Листера по волосам, приговаривая:

– Все хорошо, все будет хорошо.

Но, кажется, он сам себе не верит.

Я продолжаю осматривать Листера. Нога выгнута под странным углом – от одного ее вида желчь подкатывает к горлу. Сколько он уже здесь лежит?

– Кажется, он еще и ногу сломал, – тихонько сообщаю я Джимми, но Листер все равно меня слышит, и его глаза наполняются паникой.

– Вытащим нож? – спрашивает Джимми. Вид у него дикий, почти безумный.

– Разве он от этого не истечет кровью?

– Не знаю! Но нельзя же его так оставлять. Ему больно!

Тут Джимми прав. Листер очнулся, и каждое движение загоняет нож все глубже.

Однако времени на споры тоже нет.

– Мы не будем вытаскивать нож, – твердо говорю я. – Станет только хуже. Пусть лучше лежит спокойно и не дергается.

Джимми обхватывает лицо Листера ладонями и аккуратно поворачивает, чтобы тот смотрел прямо на него.

– П-пожалуйста, п-пожалуйста, – запинаясь, просит Листер чуть слышным шепотом. Он весь трясется от холода. Неудивительно: одному Богу известно, сколько он пролежал в ледяном ручье!

– С тобой все будет хорошо, – повторяет Джимми, приближая свое лицо к его. Глаза Листера огромные, полные боли, но он изо всех сил старается сфокусировать взгляд на Джимми. – Просто смотри на меня.

– Нужно вызвать скорую. – Я торопливо смахиваю с телефона капли дождя и набираю 999, но сигнала нет. Я раздраженно жму кнопку вызова снова и снова, руки дрожат от напряжения – однако все бесполезно. Не знаю, что еще сделать.

Листер начинает плакать. Ни один из самых драматичных фанфиков не заставлял меня вообразить такой плач. Это скорее перемежаемый всхлипами скулеж, который еще больше распаляет мою бессильную злость.

– П-прости, – сдавленно хрипит он, утыкаясь лбом в колени Джимми. – Это… с-случайно вышло…

– Я знаю, знаю. Все в порядке. – Джимми продолжает гладить его по волосам.

Дыхание Листера постепенно выравнивается, и я догадываюсь, что он сейчас опять отключится. Джимми, видимо, тоже это понимает – и наотмашь бьет его по лицу.

– Оставайся с нами, Листер, не засыпай! – методично твердит он.

Внезапно сверху доносятся звуки шагов. Подняв голову, я вижу на обрыве Роуэна, Блисс и Джульетту.

– Кто-нибудь, вызовите скорую! – кричу я, и Блисс без лишних слов достает телефон.

– Я п-просто х-хотел п-помочь, – бормочет Листер, с трудом открывая глаза. – Т-ты сказал, что ненавидишь себя… Я не хотел, чтобы ты с собой что-нибудь с-сделал… – Последние слова едва можно разобрать.

– Сигнала нет! – кричит Блисс. Джульетта тоже вооружается телефоном. Роуэн сползает по грязи и присоединяется к нам.

– Зачем Листер взял нож? – спрашивает он, тяжело дыша.

Джимми мотает головой:

– Не знаю.

– Скорая! – вопит Джульетта. Кажется, смогла дозвониться. Слава богу.

Роуэн отпихивает меня в сторону, чтобы быть поближе к Листеру.

– Давай, Алистер, не отключайся, держись. – Он легонько трясет Листера за плечо, но перестает, как только тот вскрикивает от боли. – Нужно вытащить его из воды!

– Нельзя! – рявкает Джимми. – Нельзя его двигать, он и так потерял слишком много крови.

– М-мой друг упал с обрыва, – заикается Джульетта. – С-сломал ногу… и на что-то… напоролся животом…

От слова «напоролся» меня, кажется, сейчас стошнит.

– Где мы? – кричит Джульетта, и Роуэн объясняет, что это за место.

Я встаю и отхожу в сторону. Теперь я только путаюсь под ногами. Дождь смывает кровь и грязь с моих рук.

– Они пришлют вертолет! – сообщает Джульетта.

Джимми ложится в грязь рядом с Листером и подсовывает руку ему под голову.

– Скорая уже в пути. С тобой все будет хорошо, – твердит он.

Я отступаю еще на шаг и вхожу в ручей – он совсем мелкий, едва достает до лодыжек. Затем опускаюсь на колени и погружаю трясущиеся руки в холодную воду, наблюдая, как она уносит с собой последние следы крови.

Когда прилетает вертолет скорой помощи, кожа Листера на ощупь как лед, и, хотя он еще дышит, мы не можем его разбудить.

Все, что происходит потом, помнится в тумане.

Сверху доносится стрекот винта, и Джульетта с Блисс светят на Листера фонариками своих мобильных в надежде, что так нас быстрее заметят.

Следующие минуты словно растягиваются на несколько часов.

Вот парамедики кладут Листера на носилки, пристегивают ремнями и аккуратно выносят на берег. Вот мы бежим за ними через лес, в поле, туда, где приземлился вертолет. Внутрь нас не пускают, и Роуэн тянет меня назад, пока Листер поднимается в небо. Нет, я должен быть с ним, должен быть рядом, ведь он может… может…

Затем я без сил опускаюсь в мокрую пшеницу и плачу.

А еще молюсь.

– Я купила «Спрайт» и мармеладных мишек!

Мы с Джульеттой стоим на вокзале в Рочестере, и я едва его узнаю – дождь наконец перестал. В ближайшем магазине я купила припасов в дорогу. Джульетта забирает их с удивленным смешком, заправляет непослушную прядку за ухо и улыбается мне:

– Откуда ты знаешь, что я люблю мармеладных мишек?

– Ты по меньшей мере сто раз упоминала об этом в переписке.

– Я правда так часто говорю про мармеладных мишек? – озадаченно хмурится Джульетта.

– Не то слово! – хохочу я. – Может, мармеладный мишка и есть твой особенный друг из интернета?

– Так, притормози-ка!

До нашего поезда еще двадцать минут, так что мы идем в зал ожидания и устраиваемся там в уютном молчании. Джульетта жует мармеладных мишек, а я прихлебываю молочный коктейль и наблюдаю за другими пассажирами. Это занятие никогда мне не надоедает. Интересно, куда направляется тот парень? О чем тревожится эта женщина? Чего боится вон тот мужчина? Какое их самое сокровенное желание? Я не знаю. Но теперь мир кажется мне куда более непредсказуемым, чем прежде.

– А мне ты что-нибудь купила? – звучит требовательный голос Блисс Лэй. Я поднимаю глаза – она идет к нам, широко улыбаясь.

– Конечно, купила! – Я достаю из рюкзака еще один молочный коктейль. – Держи, молочная девочка.

– «Молочная девочка» – не лучшее прозвище, но молочный коктейль – отличный выбор! – Блисс снимает крышку и делает большой глоток.

– Как там наш мальчик? – спрашивает Джульетта, прожевав очередного мишку.

Я проверяю телефон.

– Пока без новостей.

Мы молча переглядываемся. Я тяжело вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла.

Джимми и Роуэн умчались в больницу на такси, едва открылась дорога в деревню. За весь вечер они не произнесли и пары слов. Джимми больше не плакал, но мы толком не попрощались – он лишь посмотрел на меня, стоя в дверях, а потом развернулся и ушел. Возможно, это был последний раз, когда я видела его в реальной жизни. Но поняла я это уже потом.

Теперь мне останутся только фотографии, видео и интернет. В точности как раньше.

Роуэн всю ночь писал Блисс, чтобы держать ее в курсе. В доме Пьеро никто не спал. Сам Пьеро дежурил на кухне с включенным радио. Блисс и Джульетта сидели у окна. Я ушла в кабинет и молилась там, прося Бога помочь Листеру.

В одиннадцать вечера мы узнали, что Роуэн и Джимми добрались до больницы, а в половине двенадцатого – что Листера оперируют.

Следующие четыре часа прошли без новостей.

А в четыре утра в телефоне раздался тихий, дрожащий от усталости и перенапряжения голос Джимми.

С Листером все будет хорошо.

На утро назначили еще одну операцию, чтобы привести в порядок ногу, – но смерть от кровопотери, сепсиса и переохлаждения ему больше не грозит. Роуэн и Джимми неотлучно дежурят в палате. Новости о том, что Листер Бёрд попал в больницу, на главных страницах всех сайтов – правда, никто не знает точно, что случилось.

Никто, кроме нас.

– Это похоже на дурной сон, – говорю я.

– Или на очень плохой фанфик, – кивает Джульетта.

Мы смеемся.

– Никто бы не написал так про Листера, – возражаю я.

– Или про Джимми.

– Или про Роуэна, если уж на то пошло.

– Да уж, странная штука эта реальная жизнь, – вздыхает Джульетта.

– Угу.

Мы молчим, доедаем мармеладных мишек, допиваем коктейли и наблюдаем за вокзальной суматохой.

Что мы теперь будем делать?

Какой будет наша жизнь?

– Я правильно поняла, что ты бросила Роуэна? – спрашивает вдруг Джульетта, и я вспоминаю, что у них с Блисс еще не было возможности это обсудить.

Блисс пожимает плечами.

– Ну да. Нам было не очень хорошо вместе. Но мы останемся друзьями… – Она на мгновение запинается. – Честно говоря, я думаю, что друзья из нас получатся куда лучше.

– То есть ты все равно продолжишь с ним общаться? – Теперь мой черед спрашивать.

– А почему нет? – хмурится Блисс.

И то правда.

– Кстати, Ангел, у меня для тебя кое-что есть. – Джульетта кладет сумку на колени, расстегивает и, покопавшись, достает оттуда сложенный вдвое листок линованной бумаги.

Я с недоумением протягиваю за ним руку – и сразу узнаю детский почерк.

Это стихотворение «Ангел», написанное семилетним Джимми.

– Пьеро отдал его нам, – говорит Джульетта. – Думаю, он догадался, что мы с Джимми, скорее всего, больше не встретимся, и захотел оставить что-нибудь на память.

У меня нет слов, чтобы выразить охватившие меня чувства.

Дома у Пьеро я не успела прочитать второе четверостишие, так что сейчас впервые вижу стихотворение целиком.

Я смотрю на фото и чувствую, как на сердце становится тепло. Они выглядят такими счастливыми! На Ангел до сих пор бабушкин шарф с цветочками. Джульетта положила руку ей на плечо. И я не помню, когда Блисс в последний раз так радостно улыбалась.

Монитор возле кровати Листера мерно пикает, заверяя всех в палате, что пациент скорее жив, чем мертв. Хотя сейчас в этом нет особой необходимости, ведь упомянутый пациент с жадностью пожирает чипсы.

Роуэн присел на подоконник и наблюдает за ним со смесью отвращения и умиления.

– Ты только посмотри на себя, весь в крошках.

– Отстань, Ро-Ро. Я чуть не заколол себя ножом.

– И долго ты собираешься использовать это оправдание?

– Пока не надоест! – Листер отправляет в рот очередную горсть чипсов. – Жизнь нужно прожить на полную. Никогда не знаешь, какой день станет последним. Ну и так далее и тому подобное.

– Именно поэтому после операции нужно жрать чипсы, – мрачно подытоживает Роуэн, и Листер машет на него полупустой пачкой.

– Чипсы всё делают лучше, – наставительно произносит он.

Вчерашнюю поездку на такси я, наверное, запомню как худшие полчаса в своей жизни. Пока мы ехали, я успел убедить себя, что мы опоздали и Листер умер. И только когда мы добрались до больницы и узнали, что он в операционной, я позволил себе слабую надежду.

Затем в больницу начали просачиваться журналисты и фанаты, и нам разрешили спрятаться в комнате для персонала. Ничего удивительного, что кто-то слил информацию о том, где мы.

После операции Листера, еще не отошедшего от наркоза, на время перевели в платную палату. Затем он снова отправился в операционную – на этот раз хирурги занимались его ногой. Кажется, я начал дышать в полную силу только после того, как он вернулся.

Когда Листер пришел в себя несколько часов спустя, я кинулся к нему и, наверное, тысячу раз попросил прощения. Он пытался меня остановить, пытался сделать вид, что с ним все в порядке, – но любое резкое движение заставляло его едва заметно морщиться.

Меня все еще переполняет ненависть к себе.

Просто чтобы вы знали.

И я по-прежнему думаю, что я ужасный человек.

Но это вы и так знаете.

Я подхожу к Роуэну, который сидит на подоконнике. За окном – внутренний двор больницы, дети играют в «классики». Мы так и не завершили начатый разговор, и я чувствую, что время пришло.

– Что будем с ним делать? – шепчет Роуэн, едва заметно кивая на Листера, который счастливо хрустит чипсами.

Я не сразу понимаю, о чем он. Потом до меня доходит.

– А. Проблемы с алкоголем.

– Еще какие.

– Ну, у меня есть контакты пары хороших психотерапевтов.

Роуэн хмыкает.

– Замечательно. Честно говоря, нам всем не помешала бы терапия.

– Точно.

– Если хочешь, можешь уйти из группы, – вдруг говорит Роуэн. – Я меньше всего хочу, чтобы ты страдал.

– Я не хочу уходить.

Брови Роуэна изумленно ползут вверх.

– Что?!

– Нет, я хочу уйти, но…

– Давай ты определишься уже, – перебивает он меня, а потом смеется. – Я вконец запутался.

– Просто мы трое… Мы словно рождены для того, чтобы быть вместе. Я не могу вот так это оставить. Не могу – и не хочу.

– Рождены, чтобы быть вместе, – повторяет Роуэн. – Значит, это судьба?

– Ага.

– Классная фраза, использую в какой-нибудь песне.

– Валяй. Только пусть эта песня будет хорошей.

Роуэн улыбается.

– Непременно.

– Знаешь, мне правда бывает невыносимо в «Ковчеге»…

– Ты уже говорил.

– Но оставить группу… оставить вас… об этом мне даже думать страшно. – Я смотрю на Роуэна. – Вы двое для меня важнее всего на свете.

– Погромче, пожалуйста! На задних рядах не слышно! – подает голос Листер. – А я не хочу пропустить такую эмоциональную речь. Я ведь чуть не заколол себя…

– Да сколько можно?! – рычит Роуэн.

– Поверь мне, я только начал.

Я улыбаюсь Листеру:

– Я просто сказал, как сильно люблю вас обоих.

Листер склоняет голову набок и укоризненно на меня смотрит.

– И я чуть не пропустил такое! Неужели эмоциональный барометр Джимми в кои-то веки показывает ясную погоду?

– А еще я не ухожу из группы.

– Не уходишь?

– Нет.

Листер вмиг становится серьезным.

– Ты же знаешь, что мы многое поменяем? – говорит он.

– О чем ты?

– Мы больше не позволим… заставлять нас делать всякое. Манипулировать нами, прописывать каждое слово. Нет, мы будем делать то, что захотим. А новым контрактом «Форт Рекордс» может подтереться.

– Согласен, – бормочет Роуэн.

– Вот, к примеру, та девушка, Ангел, – продолжает Листер, хотя я уже не совсем улавливаю ход его мыслей. – Она знала, чего хочет. Во что верит. Что любит. А потом просто взяла и сделала! – Листер трясет головой. – Я таких никогда не встречал.

Роуэн снова отворачивается к окну.

– Да, она оказалась совсем не такой, как я думал.

– В смысле, не сумасшедшей фанаткой?

– Она совершенно точно сумасшедшая фанатка, но сумасшедшие фанатки не такие, как я себе представлял. Ну, по крайней мере не все.

– Если подумать, они нормальные, – говорю я.

– Или это мы странные.

– Ну-ка, повтори?

– ЭТО МЫ СТРАННЫЕ! – вопит Листер так громко, что я подскакиваю от неожиданности, а он морщится: – Блин, больно было.

– Господи, да отдохни уже, – вздыхает Роуэн.

– Отдыхать скучно, – надувается Листер, однако через десять минут благополучно засыпает.

Мы с Роуэном продолжаем сидеть на подоконнике, наблюдая, как медленно поднимается и опадает его грудь, и слушая ритмичный писк мониторов.

– Думаю, он в тебя влюблен, – вдруг говорит Роуэн.

– Что?! Почему ты так решил? – Я испуганно смотрю на него.

– Я же не слепой, – пожимает плечами Роуэн. – А ты чего так разволновался? Между вами что-то было?

– Эм-м… – Я чувствую, как заливаюсь краской. – Давай потом об этом поговорим.

Роуэн смеется. Его смех всегда напоминает мне о мальчике, с которым я когда-то сел за одну парту.

– Грядут перемены, – говорит он с мрачной торжественностью.

– Какие?

– Большие.

– Звучит зловеще.

В ответ Роуэн обнимает меня за плечи.

– Не бойся, Джим-Джем. Все с нами будет хорошо.

Мы сидим, погрузившись каждый в свои мысли, пока откуда-то снизу не доносятся крики поддержки. Мы недоуменно оборачиваемся: группа девушек во дворе машет нам руками и счастливо визжит, когда понимает, что мы их заметили. Кажется, одна кричит: «ПОПРАВЛЯЙСЯ, ЛИСТЕР!» – а остальные просто стоят и улыбаются.

Я бросаю взгляд на Роуэна – удивительно, но он тоже улыбается. А еще принимается махать в ответ.

– Но кое-что никогда не изменится, – говорит он.

Я смотрю на девушек и тоже начинаю махать – вкладывая в это нехитрое движение всю любовь, которую могу.