– Мы нашли ее.

– Где?

– Недалеко была, можно сказать, под носом, не углядели, в соседней области.

– Хорошо. Привези ее. И смотри, Макар, головой отвечаешь, чтоб никто и тронуть не смел, руки вырву. Что бы она ни сказала, что бы ни делала, не трогать. Я лично ее буду наказывать.

Мужчина полоснул взглядом по своему подчиненному, тот кивнул, поправил кобуру под форменной курткой.

– Гектор поедет с вами, ему подчиняетесь. И переоденьтесь, не светите формой и документами. Не хватало мне еще проблем с соседями.

– Понял, – подчиненный кивнул, быстро вышел из кабинета.

Сложив перед собой руки на поверхности стола, мужчина повернул голову в сторону. В отражении стеклянных дверей офисного шкафа, заставленного красными папками, мелькнуло суровое лицо и две звезды на погонах.

Он расправил плечи, в шее хрустнули позвонки, потер пальцами виски, голова последнее время болела не переставая. А все из-за этой маленькой рыжей сучки.

Сбежала от него, от всех сбежала, тварь такая.

Просто исчезла, словно растворилась в воздухе. Полтора месяца искал, подключил все связи, что были, поставил на уши всю область и город.

Вокзалы, аэропорт, камеры на трассе. Ребята обшарили все притоны и клубы, даже взяли несколько наркодилеров. Лично перечитывал все списки найденных бездомных. В морг ездил пять раз и каждый раз думал, сдохнет там сам.

Нервный стал и дерганый, на подчиненных срывается. Пить стал больше, а впереди так отчетливо маячила новая звезда и звание полковника. А он, вместо того чтоб думать о работе, прокручивает в голове раз за разом тот последний вечер и разговор с Ариной.

А все потому, что ее нет рядом. Нет его милой, славной девочки, рыжей бестии, связавшей его нутро в тугой узел десять лет назад.

– Константин Андреевич, разрешите?

Молодая девушка с короткой стрижкой темных волос до плеч заглянула в темный кабинет. Подполковник посмотрел на часы – восемь вечера, ослабил ворот рубашки.

– Да, Оля, говори.

Девчушка зашла в кабинет, положила серую папку на край стола, провела ладонями по узкой юбке, быстро облизала губы.

Мужчина оглядел ее с ног до головы. Младший лейтенант Ольга Семенова, новенькая в их отделении. Совсем молодая выпускница юрфака, высокая полная грудь, тонкая талия, длинные ноги, в темных глазах ничем не прикрытый интерес.

Шлюшка маленькая.

– Здесь документы по делу Епифанова.

– Я понял. Что еще?

Мужчина продолжал рассматривать девушку, но уже без интереса, все мысли были заняты другой.

– Мне остаться сегодня?

Константин Андреевич Никифоров, подполковник полиции, начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями областного УМВД, а совсем скоро полковник и начальник этого самого РОВД, покрутив в пальцах карандаш, бросил его на стол.

Выпить захотелось жутко, а не трахаться.

Последнее время не просто выпить, а нажраться, чтоб не помнить ничего, чтоб утопить в алкоголе сознание и вытравить из него рыжую сучку, что засела злокачественной опухолью в мозге.

– Нет, ты не нужна.

Легкая кокетливая улыбка исчезла с лица девушки.

– Можешь идти, – сказал сухо и сдержанно.

Совсем скоро ему привезут его девочку.

Его любимую лисичку.

Гектор справится, ему и одному можно поручить такое пикантное дело, но парни помогут, от Арины все что угодно можно ожидать. Но Константин Андреевич и не предполагал, что это ожидание затянется так надолго, и встреча будет не через несколько часов, несколько недель.

Девушка еще немного задержалась, начальник может и передумать, но ему на нее было уже совершенно наплевать. Подполковник потерял к ней всякий интерес, она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Никифоров встал, расправил плечи, высокий, крепкий в свои сорок пять лет, подтянутый и привлекательный мужчина. У него никогда не было пороков и слабостей, кроме одной.

Кроме одной девушки.

Его слабость сбежала от него.

Рыжеволосая бестия.

Маленькая сучка.

Его любимая маленькая сучка.

Соблазн.

Болезнь.

Порок.

Его Арина. Богиня мира и спокойствия, но мифология врет. Его Арина – богиня порока и соблазна.

Уже десять лет как он тронулся из-за нее, а за последние годы так совсем подсел, как на самый убойный наркотик. Чуть должность в свое время не потерял, а все она – околдовала его, ведьма рыжая.

Взял телефон, открыл галерею. С фото на него смотрела девушка, распущенные волнистые волосы отливали темной медью, россыпь веснушек по лицу, серо-голубые глаза, белая фарфоровая кожа. Здесь ей всего пятнадцать, вот именно тогда он пропал, увидев ее.

На одних фото она улыбалась, на других прикусила губу и показывала средний палец. Дерзить любила, последнее время кровь пила из него, доводя до бешенства. Бунтовала, гоняла на машине, попадая в аварии, в клубах устраивала гулянки. Все свободы требовала, устала жить в клетке.

Открыл другое видео: она сидит сверху, распущенные длинные волосы закрывают лицо, двигается медленно. Запрокинув голову, ласкает грудь, чуть оттягивая набухшие темно-розовые соски. На правом плече и руке набиты розы с шипами и алыми пятнами. Никогда не любил эти ее рисунки, они только портят истинную красоту и чистоту тела. Член в брюках встал моментально, яйца заломило от боли.

Зря Ольгу отпустил.

– Ничего, моя сладкая, скоро увидимся. Будешь не так на мне скакать. Будешь вымаливать прощение всеми способами. Уж я-то постараюсь, моя милая рыжая лисичка.

Мужчина с силой сжал телефон, в стекле окна отразилось его искаженное от злости лицо.

Арина

– Как тебя зовут?

– А какое имя тебе больше нравится?

– Мне не нравится, когда девушки так себя не ведут.

– Я и не пытаюсь тебе понравиться.

– Хамишь?

– Иди к черту, кто бы ты ни был, как бы тебя ни звали. И это еще очень ласково я тебя послала, дядя.

Господи, как же я устала вот от таких персонажей в своей жизни.

– Все-таки хамишь. Тебе не идет.

– Ты мент?

– Похож?

Задумываюсь. Двигаюсь ближе, в помещении три на три метра под потолком горит яркая лампа, освещая нас. Опираясь локтями на стол – я без наручников, это уже хорошо, – внимательно рассматриваю сидящего напротив меня мужчину.

Ментов я знаю наизусть, по запаху, нутром чую, что бы они на себя ни надели, как бы ни пытались себя вести, меня не проведешь. Мужчина сидит в расслабленной позе, закинув ногу на ногу, положив одну руку на стол, смотрит в глаза.

Они у него голубые, пронизывающие насквозь. Светлые густые брови и волосы, красивая щетина, четкий контур губ; ухоженный, богатый, властный.

Как я же ненавижу вот таких.

Он похож на викинга, ему бы отрастить волосы и отпустить бороду, заплести ее в косы, взять меч и рубить врага. Наотмашь, с плеча до пояса, одним взмахом. Так и вижу: гора трупов, реки крови и он, весь перепачканный грязью, стоит в середине этого ада. Большой, грозный, вызывающий ужас у врагов.

– Ver thik, her ek kom! – прокричала громко, но он даже не шевельнулся, лишь улыбнулся кончиком губ. – Ты понял, что я сказала?

– В моих глазах много глупости?

– В твоих глазах то, что мне не нравится.

– Берегись, я иду! – Ответил, не переставая меня изучать, как забавного, сидящего напротив зверька, удивляясь тому, что он умеет говорить.

Удивил, но то, что он знает боевой клич викингов, еще ничего не значит.

– Так что, я мент?

– Нет, ты хуже.

Я помню, как вот такие же дяденьки приезжали к нам в детский дом по выходным с гостинцами и подарками, помогая и радуя несчастных сироток. А они, в свою очередь, помогали им воплотить в жизнь некоторые их фантазии.

Хочу курить, начинает раскалываться от боли голова.

Теряю к мужчине интерес, отворачиваюсь, распущенные волосы падают на лицо, резинку потеряла еще утром, в одной тоненькой курточке начинает знобить. Хочу уйти отсюда, задерживать меня не имели никакого права.

– Чем же? Чем я хуже?

– Я не понимаю, тебе поговорить не с кем? Вызови любую проститутку, она расскажет столько баек, что заслушаешься. О своей нелегкой доле и паскудной жизни, даже слезу пустишь.

– Хочу послушать твои. Ты проститутка?

– Мои не такие интересные. А похожа?

– На вокзале ты была со своими подругами, а еще раньше тебя видели в баре, что ты там делала?

Черт, откуда он все знает?

– А что делают в барах? Отдыхала, выпивала со своим парнем.

– И где он сейчас?

– Не знаю, наверное, в обезьяннике.

Закидываю ногу на ногу, скрещиваю руки на груди, моя защитная реакция от всего мира, проще, конечно, было давно утопиться, но умирать страшно, а жить еще страшнее, но приходится.

От него приятно пахнет, дорого. Весь воздух пропитан парфюмом, белая рубашка, черное полупальто, смотрю на часы и обувь. Дорогой мужик, очень дорогой, у Никифорова есть такие же часы, этой же фирмы, я знаю их цену.

– Я могу курить?

Легкий кивок одобрения, от его взгляда не закрыться, это начинает напрягать. Не понимаю, что ему от меня надо. Достав из кармана куртки сигареты, прикурила, жадно затягиваясь полными легкими, вкус ментола оседает на губах, облизываю их, выпуская медленно перед собой дым.

Я на самом деле была в баре, но я там работаю неофициально, без отметки в трудовой книжке, которой у меня никогда не было, без паспорта и каких-либо документов. У меня вообще нет ничего и никого в этом городе, даже телефона.

– Как тебя зовут?

– Маша.

– Врешь.

– Я устала, можно мне пойти уже? Меня парень дома ждет, волнуется, наверное.

Так забавно и непривычно звучит моя фантазия про парня, но приятно думать, что он у меня есть. Моего возраста – лет так двадцати пяти, уверенный, с планами на жизнь и амбициями, с будущим. Но увы, у меня такого нет.

– Как зовут парня? Можно?

Мужчина показывает на сигареты, толкаю к нему пачку. Он закуривает, красивые пальцы, легкий прищур от дыма, выпускает его в потолок.

– Жуткая дрянь.

– Согласна.

– Так как зовут твоего парня?

– Костя.

Никифоров бы описался от счастья, узнай, что он мой парень.

Смотрим друг на друга и курим. Интересная у нас игра, только вот мне не понять ее правила. Бар «Пробка», в котором я работаю барменом, собирает по вечерам разную публику, кто случайно хоть раз туда попадает, обязательно возвращается. Я вот я осталась совсем.

Вечер пятницы многолюдно, я разливаю светлое нефильтрованное, «Б-12» и «Отвертку», реже «Секс на пляже», накачанный парень в облегающей футболке подкатывает, делая нелепые комплименты и мешая работать.

Прекрасный вечер, который я уже успела полюбить, потому что он пах не только крабовыми кольцами, но и моей свободой, омрачили парни в бронежилетах с автоматами.

Я успела лишь выйти через черный ход на улицу, поймать такси, уехать на вокзал. А уже там две сучки, путаны малолетние, устроили скандал и драку, толкнули меня, я ответила грубо, и пошла массовка.

Ментам пришлось разнимать, нас троих погрузили и привезли в отделение, да не в какое-нибудь, а центральное.

Зря я орала на все отделение и качала права, ой зря. Вот именно тогда-то я и попалась на глаза троим мужчинам. Просто не РОВД, а шапито, сука, и почему мне везет как утопленнику?

Один из них, что сейчас сидит напротив меня и думает, что со мной делать, и приказал посадить в комнату и не трогать. Хотела бы я посмотреть, как меня бы начали трогать.

– А теперь послушай меня, девочка.

Его взгляд изменился – холодный, колючий, голос становится низким, я даже придвинулась снова ближе, но больше от любопытства.

– Ну-ка?

– Послушай меня и сделай правильные выводы. А когда сделаешь, то расскажешь, как, сколько и у кого вы брали наркоту, которой торговали в том сраном баре. Потому что я не позволю, чтоб в моем городе кто-то что-то делал без моего ведома.

Твою же мать! Черт! Черт! Черт!

Это что, у меня такая карма хреновая, что мне в жизни попадаются лишь ее хозяева?

Покровский

– Ты меня услышала? Или повторить?

Не свожу взгляда с девушки, а она, наоборот, морщится и отворачивается в сторону, качая головой, словно сожалея о чем-то. У нее очень красивые волосы – цвета темной меди, длинные, волнистые, именно они и зацепили, когда увидел ее сегодня.

Не пойму, почему сам, лично трачу на нее свое время? Надо бы отдать ее Сёмину, пусть прессует и вытаскивает информацию, он любит это делать.

– Хочешь, чтоб с тобой поговорил кто-то другой?

Повторяю еще раз, хотя не имею такой привычки. Как она сказала, ее зовут – Маша? Из нее Маша как из меня Ваня.

Соврала, в глаза глядя, соврала, значит, будет врать и дальше. Увидел ее вечером, когда спускались на первый этаж с Шумиловым и Тимуром, какая-то девица поливала отборным матом сержанта, как пыталась вырваться из его рук.

Вся в черной коже, каблуки, я бы и сам принял ее за путану, но дорогую очень, такие на вокзалах стоять не будут, таких привозят в загородные дома. При ней не было ничего – ни документов, ни телефона, лишь сигареты, зажигалка и немного наличных денег и связка ключей.

Один из оперативников узнал ее, была в баре, на который готовился рейд по наркотикам. Но патруль с вокзала она разукрасила, конечно, красиво, все рожи исцарапанные, вот же дикая кошка, нет, не кошка – лиса, хитрая и наглая.

– Хорошо, признаюсь, я соврала.

Непроизвольно сжимаю кулак, внутри тоже все сжимается в предчувствии. Нет, сука, нет, если она действительно распространяет наркотики, то, сука, я уже не знаю, куда катится этот мир.

Поворачивается, убирает назад волосы, они явно ей мешают, ведет одной рукой по шее, цепляя пальцами тонкую золотую цепочку, трогает крестик. У нее странные глаза, непонятный цвет – цвет густого серо-голубого тумана.

Или тому виной освещение?

Под курткой черная майка, вижу лишь край татуировки на груди справа. Кожа светлая, чуть заметные веснушки на лице и колечко пирсинга в носу. Сколько ей лет?

– Мне двадцать пять, зовут Арина. Я не проститутка и не торгую наркотиками и своим телом. Да, я была в баре, но ушла от греха подальше, не получилось, как видишь. Считаю, что вы не имеете никакого права меня задерживать.

Говорит уверенно, от былого нахальства и наглости не осталось и следа, глаза холодные, сжимает крестик в кулаке.

– А ты забавная.

– Хотела пойти в театральный, но не взяли. Там любят забавных.

– В проститутках лучше?

Специально задираю ее.

Видно, что держит себя, вздыхает, смотрит в потолок, прикрывая глаза. На шее под тонкой бледной кожей пульсирует венка, три родинки слева, получается треугольник. Я бы посмотрел на ее татуировки, уверен их много.

– Что ты делала в баре?

– Пила пиво. Да что вам дался этот бар? Обыкновенная дыра, недорогой алкоголь, но неплохая закуска.

Девушка не смотрит на меня, берет тлеющую сигарету с края стола, затягивается до самого фильтра, бросает на пол и тушит носком ботинка. Не люблю курящих женщин, но ей идет.

В движениях небрежность, легкая усталость, а еще вседозволенность. Так ведут себя отпрыски богатых родителей. Интересно, чья она дочь?

– Долго мы еще тут будем разговоры разговаривать? Я хочу в туалет и есть, а еще в душ и спать. Дяденька, отпустите меня, ну, не виноватая я, он сам пришел, ну, пожалуйста, дяденька.

С тем, что она плохая актриса, я погорячился, отличная, выходит. Но ей не идет так ерничать, вызывает желание взять эту рыжую копну волос в кулак и приложить ее хорошенькую мордашку об этот стол.

Сам тушу сигарету, бросив ее на пол, хоть бы пепельницы, что ли, поставили, я ведь просил увести ее в кабинет, а не в комнату допросов.

Но персонаж эта Арина занятный, точно не местная. Если бы такая молодая, красивая да дерзкая, что расцарапала лица патрульным и сломала одной проститутке нос, жила у нас, я бы знал.

Может, с новой партией приехала из соседней области, я ведь предупреждал Игната не возить сюда дрянь. Не войны же он хочет, на самом деле.

– Дяденьке надо подумать.

Мы снова изучаем друг друга. Клич викингов я знаю с детства, тогда читали книги, а не залипали в гаджетах и играли не в приставки, а во дворе. Вот откуда это знает расписная рыжая Арина, непонятно. Надо бы ее на наркотики проверить.

Но красивая, чертовка, нет, я не залипаю на малолеток, а она для меня именно такая. Мне сорок два, мне вообще заводить семью и отношения противопоказано. Слишком много будет соблазна у врагов, не хочется давать им рычаги давления на себя.

Мне хватило недавних разборок Немца и Соболя, один из которых всадил пулю в лоб, а я потом подчищал концы. Да и эти два деятеля сегодня, Шумилов с ТТ, тоже у них там все непросто. На фига мне эта головная боль? И так хватает, кому мозг выносить.

– Сейчас пописаешь в баночку, а потом поедем к твоему парню.

– Это зачем?

В глазах легкий испуг, спина прямая, губы чуть приоткрыты.

– Затем, что я так хочу.

Снова меняется в лице, морщится, опускает голову, прячась за волнистыми волосами. Не нравлюсь я ей, чувствую, что не нравлюсь, но у нас это, рыжая, взаимно. Но стало обидно. Неужели я такой старый, что не могу понравиться молодой девушке? Просто так, не за положение, статус и деньги? Что вообще за мысли лезут в голову, вроде трезвый.

– А ты всегда получаешь то, что хочешь? Так? Любую прихоть, любой каприз, любую девочку, да? А может и мальчика?

В глазах ненависть, лицо стало еще бледнее, кусает сухие губы, двигается ближе, прожигает взглядом. Да что с ней не так? Может, правда она наркоманка, сидит на какой синтетике, сейчас ее столько, что не разберешь.

– Да, я именно такой, девочка. И пока ты в моем городе, ты будешь делать то, что скажу тебя я.

– А если нет?

– Была в общей камере?

Нехорошая ухмылка. Закрывает лицо руками, падает на стол и начинает смеяться. А у меня нехорошее предчувствие, натерпелся я с ней.

Может, отпустить? Пусть катится на все четыре стороны. С ней будет много проблем.

Вот именно тогда это было бы единственным правильным решением, но Покровский не ищет легких путей и не отступает от задуманного.

Дурак.

Арина

– Миш, ты пальчики ее снял?

– Да, Тихон Ильич. К утру информация будет.

– Хорошо, скажешь начальнику, пусть все скинет мне.

Значит, Тихон Ильич – как пафосно, но ему идет. В отделении многолюдно, идем по узким коридорам, время – ночь, а в таких местах всегда кипит жизнь. Сука, аж воротит, из-за одного гондона ненавижу всех ментов вместе взятых.

– Пошли, чего застыла?

В холле у дежурки смотрю на двух бомжей, им хорошо, они спят, главное, чтоб было тепло, а где – неважно.

– Митрофанов, твою мать, уведи их в камеру, воняет, дышать нечем.

Какой-то мужчина с усталым лицом кричит в открытую дверь, ему отвечают, что там не место, и трогать бомжей никто до утра не собирается. Господи, как же весело, так бы и осталась здесь. Шутка.

– Мы едем писать? Я могу и тут, мне нетрудно, если уже тебе так приспичило.

– Слушай, рыжая, ты чего мне все время тыкаешь? Незаметно, что я старше тебя?

– О, пардон. Господин, как вас? Тихон Ильич? Или можно просто барин?

– И зачем я с тобой связываюсь?

– И правда – зачем? Ах да, я же проститутка и барыга наркотой. Сама совсем свое призвание забыла.

Стоим в дверях отделения, этот Тихон Ильич еще выше и крупнее, чем когда сидел, точно викинг, а еще громкий. Его вообще слишком много, начинаю уставать от величия и значимости.

Мужчина поджимает губы, снова рассматривает меня. Не понимаю, что он все пытается разглядеть? Никифоров говорит, я сука чокнутая, а я не спорю.

– Где твоя одежда?

– А на мне сейчас что?

Оглядываю себя, для октября, конечно, прикид у меня не очень, но я не собиралась сегодня делать дальние пешие прогулки. Кожаная куртка, такие же брюки и ботинки на каблуках. Есть еще джинсы, кроссовки, куртка теплее и белье, купленное в секонд-хенде, но я ведь сегодня на работе была, должна была выглядеть не как те бомжи.

– Ладно, пойдем, в машине тепло.

Меня галантно пропускают вперед, у самого крыльца шикарный черный, блестящий в свете ментовских мигалок «Порш Кайен Турбо» – почти одиннадцать миллионов цена, на минуточку, я Никифорову тыкала в журнал, показывала его, думала, купит, когда я свою разбила. Не купил.

Нет, меня не удивить дорогими тачками, часами и тряпками. Я абсолютно к этому равнодушна, потому что понимаю – не в этом счастье. Сама не знаю в чем, потому что не было его у меня.

– Слава, давай в клинику нашу, позвони, предупреди, что будем.

– Хорошо, Тихон Ильич.

Пахнет дорого, играет тихая музыка. И зачем я только сбежала из бара? Ну, полежала бы немного мордой в пол, дала бы себя обыскать. А так, дернулась от испуга.

Нет, плохо, все плохо – и то, что попалась на глаза этому Тихону, очень плохо. С меня сняли отпечатки пальцев, интересно, они есть в общей базе, или мой подполковник постарался, чтоб их там не было?

А еще у меня нет документов, нет ничего, что может удостоверить мою личность. Я вроде как в бегах, они мне ни к чему, но все-таки необходимы. Виссарион, владелец бара, обещал помочь с этим, нужно было только время. Я не светилась три недели, а тут – здравствуйте, появляется некто Тихон Ильич, качает права и вызывает отвращение.

– Откуда ты?

Мне задают вопрос, не хочу отвечать. Смотрю в окно: неплохой город, много огней, но погода скверная. Хорошо, пописаю я в баночку, дальше что?

– Я ведь все равно узнаю.

– Узнай, – поворачиваюсь, смотрю на мужчину. – Есть резинка? Нет, не презерватив, любая, волосы убрать.

Тихон запускает руку в карман пальто, достает пачку денег, подает мне резинку, которой они были скручены. Зеленая, обыкновенная банковская.

– Спасибо.

Собираю волосы в кучу, наконец убирая их. Все время хочу обрезать, но Никифоров сказал, что руки мне переломает, если сделаю это. Все из-за них в моей жизни, наверное, слишком привлекаю внимание к себе, или это мой скверный характер?

Больше мне не задавали вопросов, но я чувствовала пристальный взгляд, он прожигал и напрягал, становилось неуютно. Хочу просто выйти и пойти в то место, которые сейчас мой дом, у меня и такого никогда не было. Нет, был – детский дом номер два, где мы с братом провели свое «прекрасное» детство.

– Приехали, пойдем. И без фокусов.

– Да куда мне, это вы, Тихон Ильич, тут волшебник, перед которым открываются все двери в любое время суток.

– Твой уровень юмора я уже оценил, хреновый он у тебя.

– Мне и до этого далеко.

В холле клиники нас встретила милая девушка в белом халате, на моего сопровождающего она смотрела как на бога, не меньше. Два часа ночи, а она при полном параде, если бы меня здесь не было – выпрыгнула бы из трусов как дрессированная болонка.

– Тихон Ильич, рада вас видеть, чем могу помочь?

– Слушайте, а давай ты пописаешь? Девушка поможет.

На меня уничтожающие посмотрели сразу две пары глаз, а я лишь приуныла.

– Возьмите у девушки все анализы, что берут на наркотики и запрещенные вещества, я подожду тут.

– Хорошо. Пройдемте.

– Вы забыли сказать: «Хорошо, Тихон Ильич».

– Я… я не понимаю?

– Не слушайте ее и не поддавайтесь на провокации, она проститутка и торгует наркотиками. Жду пять минут.

Нарочно долго писала в баночку, а потом умывалась и смотрела на себя в зеркало. Мне двадцать пять, я вполне симпатичная, здоровая, ну, как здоровая, относительно. Впереди целая жизнь, как говорится, но она все никак не может начаться.

Может, это я такая несчастливая, поэтому все у меня наперекосяк все двадцать пять лет? Сначала родилась не у тех людей, потом оказалась им не нужна, а потом нужна, но не тому человеку.

– С вами все в порядке? Девушка!

– Нет, со мной не все в порядке.

Вода стекает по лицу, облизываю губы, сейчас еще немного постою здесь, и викинг выломает двери. Даже хочется на это посмотреть, но не стану, устала от всех сегодня.

– Держите, это все?

Вручаю девушке пластиковый стакан, жду ответа.

– Нет, нужно взять кровь из вены.

– Давайте возьмем, и если можно, то быстрее, я тороплюсь.

В процедурной светло и чисто, у нас в детдоме был такой бардак, и от всех болячек и болезней зеленка и аспирин. Снимаю куртку, бросаю ее на кушетку, кладу правую руку на стол. Медсестра немного тушуется, а когда, перетянув жгутом руку, пытается найти вены, морщит носик, разглядывая мои татуировки, которые покрывают всю руку.

– Слушай, а кто он?

– Кто?

– Ваш Тихон Ильич, которого все боятся и слушаются?

– Он уважаемый человек, бизнесмен.

– И все?

– Нет, я точно не знаю, но он что-то типо хозяина города.

– Ай, больно же.

Она находит вену, больно вонзая иглу, а мне становится совсем нехорошо уже который раз за этот день.

Черт!

Черт! Черт!

– А тут есть черный ход?

– Нет, и не думай, что я тебе буду помогать. Мне это место и моя жизнь дороже. Можешь идти.

Вот же сучка!

Покровский

Зачем вообще я занимаюсь ей сам?

Надо бы поручить эту странную девицу парням, пусть бы съездили к ней на квартиру, поговорили с ее парнем, если он конечно есть. Но понять не могу, почему делаю все сам? Словно мне заняться больше нечем.

Но рыжая очень занятная, такая непростая, с гонором. Говорит, прямо смотря в глаза, а у самой в них ничем не скрываемая ненависть, нет, скорее презрение. А как небрежно посмотрела на пачку денег, а потом резинкой от них собрала волосы?

Точно не проститутка и не наркоманка, те смотрят жадными голодными глазами, там всегда не хватает. Этого «добра» я насмотрелся с детства, район и дом, в котором жил, был наполнен именно такими персонажами. Там могли полоснуть по горлу осколком стекла за любое неверно сказанное слово или показанный жест.

Сижу в темном холле, ребята из охраны остались на улице, за дверью голоса. Наверняка рыжая обрабатывает девчонку, сбежать хочет, вот уверен в этом.

Улыбнулся.

Первый раз за несколько дней, наверное, хотя смешного мало. А вот наличие парня у этой Арины – не факт, что и это имя настоящее – огорчило. Надо бы проверить, есть он вообще или нет, а еще узнать, кто она такая, откуда и что делала в том баре. Нутром чую – непростая она, и отпускать не стоит.

– Мы закончили, Тихон Ильич.

– Да, мы закончили. Слушайте, а почему меня не осмотрит гинеколог, не возьмет мазок, а вдруг вы меня трахнуть захотите, а тут все анализы уже готовы?

– Все сказала?

– Нет.

– Можешь не продолжать, дальше мне неинтересно.

Арина вручила кусочек ваты, что прижимала к сгибу руки, медику, надела курточку, застегнула ее под горло, посмотрела на меня.

– Слушайте, Тихон Ильич, я устала, уже поздно. Давайте встретимся завтра, точнее, уже сегодня, как раз будут готовы анализы. Вы передо мной извинитесь, я приму извинения, и мы простимся навсегда. Ок?

Вот же наглая какая.

– Нет.

– Слушайте, а вы трудный, вам говорили об этом?

– Говорили, пойдем.

– Куда на этот раз?

– А с чего такая резкая перемена? В отделении ты мне «тыкала», смотрела так, будто готова была убить взглядом, а сейчас я Тихон Ильич?

– Священный трепет медсестры передался мне воздушно-капельным путем. К хозяину города только на «вы» и с придыханием, жаль, второе я не умею.

– Я заметил. Называй адрес.

Мы сели в машину, девушка, повернувшись, посмотрела удивленно, даже в плохом освещении было видно, как она устала, бледная, под глазами синие круги. Такая резкая перемена, вроде в полиции была свежее. А вдруг и правда наркоманка, и сейчас ее отпускает?

Подумал об этом, и так противно стало.

Нет, я много что и кого видал за свои сорок два года: передозировки, ломки, мольбу о дозе – я знаю, какое это дно, так двое моих друзей по молодости ушли. Но в то, что эта красивая молодая девушка – такая, глядя на нее, верить отказываешься.

– Ты бездомная? Доза нужна, да?

Долго не отвечает, только смотрит, плотно сжав губы, водитель ждет, в салоне тепло, но я вижу, как она дрожит. Минуту назад она шутила, а сейчас совсем другая, не спорит, не хамит. Что такого я сказал?

– Луговая шесть.

Господи, до боли знакомые адреса, Луговая восемь – малосемейка напротив шестого дома, дом, где я вырос, – тот самый гадюшник.

– Тихон Ильич? – Вадим поворачивается ко мне, сам выруливая со стоянки клиники.

– Ты слышал адрес?

– Да.

Дорога по пустым ночным улицам занимает двадцать минут, все это время Арина смотрит в окно, я не лезу к ней, самому надо подумать. Я должен знать, кто она такая и что здесь делает, если привезла груз, будет наказана, как все, кто захочет утопить город в дури.

– Пригласишь?

Не отвечает, просто выходит и идет к обшарпанной двери подъезда, она не закрыта и, конечно, без домофона, я иду следом, Вадим за мной. Вонь и обшарпанные стены, грязная лестница, в таких местах ничего не меняется и никогда не изменится.

Такие места нужно ровнять с землей или сжигать. Из детей, что родятся и вырастают здесь, не выходит ничего хорошего, я не исключение, моя жизнь лишь кажется беззаботной и красивой.

На лестничном пролете между третьим и четвертым этажами лежит тело, вонь от спящего бомжа смешалась с помоями и становится еще более невыносимой.

Квартира номер тридцать пять, замок ради приличия, темный коридор, Арина бросает ключи на старое трюмо, не включив свет, идет дальше, слышно, как льется вода, и я нахожу девушку на маленькой кухне. Она пьет воду прямо из чайника.

– Тебе плохо?

Снова не отвечает, включаю свет, слишком яркая лампочка освещает убогую обстановку. Потертый стол, две табуретки, пожелтевшая тюль на окне, еще один стол, шкаф и мойка, старый холодильник рычит как раненый зверь.

Сколько себя помню, у всех обитателей этих домов такая же мебель, значит, ничего не изменилось за двадцать пять лет, как я ушел и поклялся больше не возвращаться никогда.

Вот, вернулся, получается.

Арина обходит меня, позади топчется Вадим, девушка идет в другую комнату, я за ней. Она перетряхивает постель; низкий диван, плотные шторы на окне, ну, парня тут нет точно. Находит таблетки, глотает не запивая.

Чувствую себя паршивей некуда. Пока ехали, думал о ней черт-те что, наркоманка, проститутка, барыга наркотой, ничего хорошего не ждал, даже самому противно было убедиться, что она такая.

– Тебе плохо?

– Мне нормально. Ты хотел посмотреть, где я живу, и найти что-то определенное? Сделай это по-быстрому, я правда устала,– голос тихий.

Снимает куртку, кидает ее на кресло, не смущаясь нас с Вадимом, в ту же сторону летит майка, она без белья. Резинка падает с волос, они рассыпаются по спине, всю правую руку до плеча с переходом на грудь покрывает татуировка.

Стебли с острыми шипами черными чернилами и редкие бутоны цветов с алыми брызгами на них. Я не любитель такого художества у девушек, но ей идет, красиво очень.

Небольшая грудь с острыми ярко-розовыми сосками на бледной коже. Арина, также молча, надевает футболку, разувается. Она у себя дома, ее ничего не смущает, даже двое посторонних мужчин.

– Обыск отменяется? – спрашивает устало. – Вы начинайте, вдруг чего найдете, Тихон Ильич. Или хозяину города впадлу делать это самому?

В словах столько яда, а в глазах – ненависти, что можно захлебнуться. Становится все интересней узнать, кто она такая.

– Нет? Тогда вы знаете, где дверь.

Арина

– Чего ты плачешь?

– Страшно.

– И ни капельки, смотри, я же не плачу.

– Ты большой.

– И ты большая.

– Нет, я маленькая, я хочу домой. Хочу к маме.

– Малая, ну не реви. Нет у нас больше дома и мамы нет.

Резко просыпаюсь, лицо мокрое от слез, открыв глаза, смотрю в потолок, он серый от времени и пыли, но все лучше, чем видеть эти повторяющиеся один за другим сны.

Артемка снится постоянно, когда должна случиться в моей жизни очередная жопа. А еще заплаканная девочка с растрепанными кудрявыми волосами, она трет кулачками глаза, шмыгает носом, просится домой к маме.

Слишком светло. Опять не задернула шторы, ненавижу яркое солнце, оно всегда говорит о том, что в этом мире не все так плохо, что есть свет, добро, любовь.

Любовь? Нет, не знаю, что это такое. И знать не хочу.

Повернувшись на бок, рассматривая свои ботинки, думаю, что надо завязывать ходить на каблуках и в обтягивающих вещах, это всегда лишнее внимание, но я ведь была на работе. Хотя разливание пива за барной стойкой работой я бы не назвала – так, хобби, увлечение.

Виссарион добрый мужик, надо сходить узнать, по какому поводу в баре вчера был кипиш, и парни в бронежилетах с автоматами всех укладывали мордой в пол. А, точно, рейд наркоконтроля, из разговора и вопросов того важного Тихона Ильича можно сделать именно такие выводы.

Клетчатый плед на старом кресле, на нем брошенные майка и куртка, а сверху бумажка.

Кто-то решил написать записку?

Помню, что вчера он был здесь, я, выпив таблетку, предложила ему поискать то зачем он пришел, а потом просто легла и заснула. Так бывает, анемия с детства, голова начала раскалываться, слабость, в общем, все «прелести», в этот момент ни до кого, хоть погром и пожар.

Тихон – интересное имя, ему идет. Значит, хозяин города, а это не очень хорошо, что я попала в круг его интересов. Интересно, что скажут мои отпечатки пальцев? Никифоров точно удалил их из базы, или меня ждут еще сюрпризы?

Сев на диване, потерла лицо, нашла резинку для волос под подушкой, собрала их в хвост. Так и заснула в штанах, словно бомж, да потому, где и как я живу, можно понять, что я такая и есть.

Встав, прочитала записку: «Будь дома. В пять приеду».

Смотрю на старые часы, стрелки показывают десять утра. Времени полно, но сама не знаю для чего.

Да, странный он, но понять можно, авторитетный человек, хочет, чтоб все было по его правилам, по одной простой причине: я на его территории и должна жить по его законам. Но мне ведь законы не писаны.

Долго принимала душ, а потом столько же разглядывала себя в зеркало. Слишком бледная, если не буду нормально питаться, снова начнут торчать кости, Никифоров так это не любил, а я все делала ему назло. Последние лет пять у меня некий смысл жизни сделать ему гадость.

Три разбитых машины, семь дебошей в ночных клубах и два – в его отделении, один случай был совсем жесткий, я тогда закрутила роман с одним мажором, нет, мы не спали, думала: вот пусть Константин Андреевич убедится, какая я дрянь, и отстанет.

Но нет, не вышло, парнишка отделался легким испугом, а я – месяцем нахождения на даче под присмотром двух амбалов и одной старой грымзы. Забавные были времена, если бы не такие печальные.

Промокая волосы, захожу на кухню, первое, что вижу – упаковку минеральной воды, открыв холодильник, почти впадаю в ступор, он забит едой: фрукты, овощи, сыр, колбаса, икра, масло, яйца. Вот не люблю я такие сюрпризы, и ничего ни от кого мне не надо. Живот предательски урчит, сегодня с утра я не гордая и приму эти дары, все равно выкинет, если откажусь.

Мой завтрак за последние несколько недель был воистину прекрасен, спасибо благодетелю Тихону Ильичу, надо узнать фамилию, чтоб уж со всем величием обратиться. Проглотила таблетку, чтоб не чувствовать себя, как вчера – полной развалиной.

Выйдя из подъезда, накинула капюшон, солнце хоть и светит, но уже не греет, ветер гоняет по небу серые облака, а я одета по погоде: джинсы, свитер, куртка и кроссовки. Я сегодня молодец и постараюсь не влезать ни в какое дерьмо.

Пока шла три остановки до бара, постоянно оглядывалась как преступница, что зарезала троих, украла миллиард и теперь в бегах. Думала, что Тихон приставил ко мне смотрителя, потому что если Никифоров узнал, где я, то я бы так спокойно не гуляла по чужому городу.

Покурила пять минут у служебного входа в бар, наблюдая за пацаном, что вместе с собакой бегал по тротуару, разгоняя голубей. Я совсем не помню своего детства до детского дома, так, лишь обрывки воспоминаний, как испорченная пленка в кинопроекторе.

Но помню, что мы с братом просили у родителей собаку, и нам ее обещали, когда Артемке исполнится десять лет, а мне пять. Нам исполнилось, но собака у нас так и не появилась, а потом не стало и родителей.

– О, какие люди, Арина, свет моих очей. Видеть тебя – это радость для моих глаз. А если бы ты была сговорчивее, то мы бы могли волшебно провести время.

– Коба, у меня сегодня был слишком вкусный завтрак, и если ты дальше продолжишь нести нечто подобное, я блевану на твои начищенные ботинки.

– Какая грубая, невоспитанная, а главное – неблагодарная девушка.

Мужчина подходит ближе, за ним еще двое, из черной заниженной тачки бьют биты, Коба смотрит на меня сверху вниз, он считает, если я работаю в баре его отца, то что-то должна ему лично.

Медленно поднимаюсь, затянувшись, выбрасываю сигарету, выдыхаю дым мужчине в лицо. А вот сейчас он ниже меня, потому что ростом не вышел, маленький, коренастый, с ярко выраженным комплексом Наполеона. Не понимаю, как у такого душевного человека могло родиться это?

– Это из-за тебя вчера тут было шоу? Отец уже догадался, кто в его баре толкает наркотики? Или он все знает и закрывает глаза?

– Ты слишком любопытная для бабы, это нехорошо.

– А хочешь, чтоб я исчезала и не мозолила тебе глаза? Хочешь, вижу, хочешь, но даже больше, чем трахнуть, чтоб не позорила тебя перед твоими шавками. Сделай мне документы, и я уеду.

Говорю медленно, мы стоим очень близко, заглядываю в маленькие, глубоко посаженные глаза мужчины, в них интерес, а еще нездоровый блеск, Коба облизывает сухие губы. Я знаю такой блеск и ненавижу его.

Покровский

– Миша, ты узнал по пальчикам, кто наша рыжая девица?

– Нет, Тихон Ильич, она чистая, в нашей картотеке ее нет точно. Если бы где имела привод, то мы бы знали.

Иного я не ожидал.

– Фамилия у нее хоть есть, дата рождения, место? Хоть что-то?

– Узнаю, позвоню.

– Спасибо.

Отключаюсь, из отражения в зеркале на меня смотрит уставший небритый мужик, под глазами синяки, по белкам красные капилляры. Красавчик, как ни крути. Умываюсь ледяной водой, спал всего три часа, и то мучили кошмары. Господи, у меня – и кошмары, когда вообще такое было?

У девчонки нервы железные, просто легла вчера и заснула, не обращая на нас с Вадимом внимания. Я сначала долго пытался понять, что за таблетки она глотала не запивая, в блистере осталось всего две, и прочитать название было трудно.

Вадим помог, сказал, что его сестра пьет такие же всю жизнь, дефицит железа, если не принять вовремя, слабость, сердцебиение, бледность. А я, дурак, решил несколько раз, что она наркоманка и ей нужна доза.

С другой стороны, как я мог решить иначе? Я давно никому не верю и все свои сомнения проверяю, а надеяться на авось – значит лишиться головы в любой момент.

Потом также тщательно изучал содержимое шкафов и холодильника моей новой старой знакомой. Там смотреть было не на что, голь и нищета. Странно в ней было все. Дорогая кожанка, ботинки, штаны, татуировка, которую делают не за раз, и стоит она у хорошего мастера не три тысячи.

В ушах гвоздики с маленькими бриллиантами, уж их-то я узнаю, а вот курит дрянь и из еды черствый батон и два яблока. Ни документов, ни телефона. Ничего. А девушки ее возраста из гаджетов не вылезают. Вадим немного осмотрел квартиру, но ничего, кроме старого барахла и некоторых вещей, не нашел.

Пришлось приказать ему, как отвезет меня домой, заехать в магазин и купить нормальной еды. Вот тоже так и не понял, зачем мне это оказалось нужным? Но рыжую было немного жалко, она как ежик – щетинится, шипит, но вызывает смешанные эмоции.

Застегивая на ходу рубашку, прошел на кухню, отложив телефон, стал варить кофе, потянулся за сигаретой, но передумал, нечего на голодный желудок травить себя.

А вот в моем холодильнике еды нет так же. Банка соленых огурцов, начатая бутылка водки и кусок засохшего сыра. Три дня тут не был, за городом разгребал дерьмо Федотова.

– Слушаю, – ответил не сразу, кофе все-таки убежал. – Дьявол.

– Тихон Ильич, это из клиники, по вчерашним анализам девушки.

– Говори.

– Там все не так прекрасно.

– Что нашли?

– Гемоглобин понижен, так же, как гематокрит, вообще много заниженных показателей.

– А конкретно?

– Наркотических и психотропных веществ нет.

Это радует, я даже выдохнул и снова поразился своей реакции.

– На венерические заболевания по крови чистая.

– А это зачем надо было делать?

– Я подумала… может… извините.

Какое рвение от медицинского персонала, боятся за здоровье благодетеля.

– Спасибо, – быстро простился, рассматривая лужу подгоревшего кофе на поверхности плиты.

Значит, девочка чистая со всех сторон, пальчики не засвечены, наркотиками не балуется, но ведет себя так, будто ей много дозволено, а еще ненавидит меня. Допивая кофе, посмотрел в окно, октябрь паршивый, скорей бы уж зима, и снег лег, накрывая грязь и серость.

Надо бы понаблюдать за ней, узнать фамилию, не могу разобраться, но что-то в этой Арине не то и не так. Девушка-загадка, которую хочется разгадать. По опыту знаю, что есть вещи, которые лучше не знать, не ковырять и не лезть, но если уже зацепился, то покоя мне это не даст.

– Да, Тихон Ильич?

– Ты вчера все сделал?

– Еды два пакета привез, она даже не просыпалась, поспрашивал с утра у соседей, пока те трезвые, о ней, говорят, живет недавно, мужиков не водит и денег не занимает. Сняла эти апартаменты у некой Митрофанихи, чем занимается – не знают, да и знали бы – не сказали, там такой контингент, помнят лишь, что было десять минут назад, все проспиртованные.

Что не водит мужиков, прям вот ценная информация, а про местный контингент я сам знаю, вырос среди таких.

– Тихон Ильич? А нам на кой эта девица? Своих мало?

– Вадим, ты совсем берега попутал?

– Извините. Я, если что, во дворе.

– Жди, скоро буду.

Совсем, сука, все обозрели. Положил телефон в карман брюк, надев пальто и ботинки, беру перчатки, немного парфюма, ключи от квартиры. Надо бы ехать в офис, но тянет на Луговую шесть.

– Куда?

– В офис.

Вадим постоянно косится на меня, отвечаю на несколько сообщений, я ведь не только негласный хозяин этого города, но и уважаемый бизнесмен, исправно платящий налоги, которому необходимо хоть несколько раз в неделю появляться в своем кабинете.

– Вадим, съезди за ней и привези ко мне.

– Домой? А если не поедет? Она с гонором, говорят, что патрульному рожу расцарапала, а проститутке одной нос сломала.

– В офис привези, мне поговорить с ней надо. Если она разобьет нос тебе, я буду долго смеяться. Так что включи все свое обаяние и скажи, что дядя Тихон хочет ее видеть. Да без рук, девушка все-таки.

Чувствую, нелегко придется моему водителю, но нечего много трепать языком при шефе.

– Тихон Ильич, доброе утро, – ослепительная улыбка на милом личике, кокетливый взгляд.

– Света, какое утро, день уже.

– Добрый день, – моя секретарь виновато улыбается, быстро собирает в папку бумаги. – Савелий Петрович очень хотел вас видеть, но позвонить не решался. Там какая-то проблема на границе области, я толком не вникала.

Еще бы Света толком вникала, а Савелий мог и позвонить, но если этого не сделал, то знает, что, не разрешив проблему, огребет от меня по полной программе.

– Хорошо, тащи сюда Савелия, а еще чаю горячего и обед из ресторана.

– Да, хорошо. Что-то еще?

Оглядываю девушку с головы до ног, стройная, красивая, молодая, а еще безотказная, удобно иметь под боком такую, но снова то чувство, что я об этом еще пожалею.

– Нет. Пока нет.

– Как скажете, Тихон Ильич.

Девушка облизала губы, поправила пояс на тонкой талии, одернула короткую кожаную юбку, а когда ее шеф скрылся в своем кабинете, взяла телефон.

«Он на месте».

Отправила сообщение, улыбнулась. Какая же она была глупая: сопротивлялась дяде, когда он ее полгода назад отправил в секретари к этому человеку. Кричала, что никогда не будет шлюхой или проституткой, но ей понравился Тихон.

В нем есть все: сила, власть, опыт, он очень непростой и закрытый. Но на то она и женщина, которая должная найти ключик к его сердцу. А Тихон то не обращал на нее внимания, то звал. Но в любовных делах нужно быть умной, не надоедать и ждать нужного часа.

Арина

Бар, конечно, был закрыт для посетителей, да и из работников было три человека: официантка Виола, охранник Марат и владелец Виссарион.

Виола с Маратом лениво пили пиво, это в два часа дня, наблюдая за царящим вокруг бардаком. Он их, кажется, волновал мало, а по лицам было видно, что они, конечно, сочувствуют, но то, что сегодня внеплановый выходной, это прекрасно.

– Аринка, иди к нам, ты сегодня не бармен, иди, отметим то, что нас вчера пронесло. Или не пронесло, ты куда вчера пропала?

Виола махнула рукой, я пошла к ним, аккуратно наступая на осколки стекла и обходя сломанную мебель, думала о своей паскудной жизни и озабоченности некоторых особей. Если у мужика между ног что-то отдаленно напоминает яйца, это еще не значит, что перед тобой мужчина, это может быть просто ошибка природы.

Коба был ошибкой. В голове не укладывается, как у душевного и достойного человека родился такой сын, даже жалко Виссариона немного.

– По какому поводу банкет? – облокотилась на барную стойку, разглядываю своих коллег. – Виола, ты, как всегда, шикарна, кудри навела, это тебя так вчера впечатлили парни с автоматами, или произошло что-то романтичное?

Не собираюсь отвечать на ее вопросы, куда я делась и где была. Виола нервно улыбается, косится на Марата.

– Да не может быть! Правда, что ли? Секс? Между вами был секс?

– Тихо ты, чего орешь как ненормальная? Давай еще выйди на улицу и там ори.

Три недели, что я здесь работаю, Марат молча пыхтел и смотрел на Виолу, а та делала вид, что его не замечает, но при этом с каждым днем юбки были все короче, а вилки падали на пол чаще. И так, говорили, продолжается уже давно.

Бывший боксер с переломанным носом и балерина на пенсии, ну чем не идеальная пара?

– Да ладно, я рада за вас, ребята. Как вообще обстановка, что говорит начальство?

– Ничего, сидит в кабинете, песни поет, что-то воет на грузинском. А сейчас снова орать будут, эта паскуда – сынок его, чтоб он уже передоз получил – доведет отца до приступа.

Коба доведет кого хочешь, сама еле сдержала себя, чтоб не заехать ему в рожу, но от меня в этом деле толку мало, отдача будет больше. Коба долго улыбался в лицо, услышав мою просьбу, потом сплюнул под ноги, начал трогать мои волосы, а у меня зубы скрипели от отвращения.

– Ты ведь знаешь, что нужно сделать, да, малышка? Новые документы в обмен на твое тело, и чтоб без одолжений, а со всем пылом и жаром.

– Со всем пылом и жаром ты будешь трахать своих дружков-обезьян, вы ведь и так неразлучны, а может, между вами уже что-то есть?

Дружки все слышали, дернулись вперед, Коба остановил их, подняв руку. Делают вид, что они верные шавки, но это далеко не так, все мы кого-то используем, но чаще не замечаем, что используют нас.

– О, какая синхронность, ты им так же синхронно засаживаешь?

Вот зачем я все это говорила? Стояла бы и молчала, ведь знала, что ему от меня нужно и что он попросит взамен. Нет, Арина Витальевна, нужно было говорить гадости, словно от этого мне станет легче.

– Ты слишком разговорчивая, а твой ротик нужно использовать по назначению.

Господи, вот после этих слов блевать захотелось. Никифоров любил так говорить, когда я поливала его последними словами, собирая в красивые предложения весь свой лексикон матерной брани. Говорил именно так, не со злости, а ласково, обещая, что он именно это и сделает со мной.

Ничего не ответила, отвернулась и зашла в бар, только настроение все это тварь испортила. А у меня дома набитый жратвой холодильник, и светлое будущее стало появляться на горизонте.

– Вчера что нашли?

– Васа говорит, нет, иначе бы его тут не было. Шуму только навели да бардак устроили. Думаешь, кто донес?

– Нет дыма без огня.

Задумалась, глядя перед собой в одну точку – на разбитую бутылку “Джека Дэниэлса”, да, друг, тебе хорошо досталось. Значит, что мы имеем: наводку на бар и о том, что тут распространяют наркотики, и именно она оказывается неучтенной хозяином и благодетелем города Тихоном Ильичом.

Все старо как мир, мужики играют в свои игры, делят территорию, власть и влияние. Но он прав в том, что без его ведома ничего не должно происходить, иначе какой из него хозяин?

Но это не мое дело.

– Что хотел от тебя этот ублюдочный тип?

Виолетта наклонилась ко мне ближе, от нее пахнуло сладкими духами, в карих глазах любопытство и блеск влюбленной дурочки, сама такая была, но мой глупый поступок можно списать на молодость, а Виоле тридцать пять.

Она как-то рассказала мне свою историю, напилась тогда и все вывалила как на исповеди, заливая слезами мою единственную приличную майку. Как пахала с шестнадцати лет, зарабатывая артрит, как два аборта сделала, считая, что карьера важнее, а потом – как ее муж обобрал и бросил, все отнял и выкинул как испорченную, бесполезную куклу на помойку. А сам женился, живет счастливо, а она вот, может, не сопьется с Маратом.

– Что он мог хотеть одной извилиной?

– Девочки говорят, у него член маленький, – Виола понизила голос до интригующего шепота, скривила лицо. – Из-за этого и садист, и нервный такой.

– Да, а еще комплексы, детские обиды и душа – выгребная яма.

В пустом помещении послышался шум, крики, это из кабинета Виссариона, но воспитывать отпрыска уже поздно, я бы на его месте в горы его бы сослала баранов пасти.

– Пошел вон! И чтоб больше не появлялся! Чтоб ноги твоей не было в моем баре и твоей дряни! Ты всех нас подставляешь, как у тебя хватает совести, чтобы о тебе подумала мать! Хоть бы не пятнал ее память.

Сын ответил грубо, громко хлопнул дверью, мы повернулись, Коба пыхтел, волосы взъерошенные, пнул стул, посмотрел на меня.

– Это ты все, сучка рыжая, все ты виновата! Ты старику мозг запудрила, но ты все равно приползешь, на коленях молить будешь и о документах, и обо всем другом. А когда я узнаю, от кого ты убегаешь и прячешься, кровавыми соплями умоешься.

Многообещающее заявление, все может выйти именно так, но у Кобы скудная фантазия, у Никифорова куда интересней.

Но только не надо списывать со счетов вот таких выпендрежников, они самые опасные, потому что делают все назло и не всегда осознанно, лишь бы потешить собственное крохотное эго.

– Арин, не бойся, если что, Маратик его ушатает, правда, милый? И Васа никого не уволит, он бы сам это сделал после вчерашнего.

Маратик поднялся, расправил плечи, кивнул, молчаливая скала, хорошего Виолетта нашла себе защитника. Коба ушел, что-то долго орал, ругался, русские слова смешивались с грузинскими, это было забавно.

– Я так рада за вас, вы прям голубки.

– Арин, а ты что, правда от кого-то сбежала? Я, конечно, догадывалась, да все мы тут догадываемся, что ты девочка непростая.

– Да, от матери, она вампир у меня энергетический, гнет свою линию, все ждет, что я оправдаю ее надежды, я вот такая непутевая, не хуже Кобы, паршивая овца своего семейства. Замуж меня выдать хотела за одного упыря, вот я и сбежала, такая-сякая, почти из-под венца.

– Во дела, ну ты даешь, – Виолке понравилась моя сказка.

Отшутилась, но не говорить же им правду.

Арина

– Как ты?

Виссарион не ответил, тихо прикрыла дверь, подошла к столу, мужчина сидел ко мне спиной, устало опустив плечи, смотрел в окно. Как порой жестока бывает судьба: у человека есть сын, он за него волнуется, а тот не ценит.

У меня нет ни отца, ни матери, только брат – и тот далеко и уже не мой Артемка, не тот, которого я знала с детства. Также Никифоров постоянно тыкал меня как нашкодившего котенка в то, что я не ценю его заботы и покровительства.

– Васа? Не молчи. Давай ты выговоришься, и станет легче, а хочешь, принесу выпить?

Подхожу ближе, подвинув стул, сажусь, сложив руки на столе, жду, когда мне ответят. Надо от Виссариона узнать, что вообще здесь вчера было, а не от его истерички-сына.

– Это я виноват, только я. В том, какие наши дети, виноваты их родители.

– Чушь.

Не хочу рассуждать на эту тему. Все впустую, у каждого свой порог вины.

– Ты узнал, о чем я просила? Мне нужны документы, очень нужны.

Кручу статуэтку, что стоит на столе – фигурка пастушки в пышной юбке и шляпке. Да, кто-то плохо следит за своими овцами, я вот совсем сбежала из загона, хреновый у меня был пастух.

– Так что?

– От чего или кого ты бежишь, девочка?

Виссарион наконец поворачивается ко мне, заглядывает в глаза. У него морщинистое лицо, добрые глаза и темные с проседью густые волосы.

– Все мы от чего-то или кого-то бежим. Какая, в сущности, разница, главное – сделать шаг к свободе. Так что, ты поможешь мне?

Не нравятся мне такие разговоры по душам, вот не надо лезть в мою и устраивать там генеральную уборку. Никифоров считает меня неуравновешенной социапаткой, склонной к спонтанным и необдуманным поступкам.

Даже к психологу водил, милая женщина задавала миллион вопросов, что-то писала в красивом кожаном блокноте. В детском доме тоже был психолог, нам всем показывали странные картинки, совсем не слушали наши проблемы, а никто и не пытался жаловаться, а потом давались красочные заключения, что все мы живем в прекрасном мире и у нас все хорошо.

– Коба вел свою игру, я знал. Знал и ничего не делал, он так был ближе ко мне. Я старый, беспомощный глупец. Но я помогу тебе, девочка, за эти недели ты стала мне почти дочкой. Но это все не быстро, нужно будет подождать.

Мужчина засуетился, стал перебирать бумаги на столе, что-то искать, руки дрожали, на пол упало несколько листков с длинными столбцами цифр. Я видела уже нечто подобное, но не здесь, в другом месте.

– Вот он, нашел.

Виссарион взял свой телефон, надев очки, начал внимательно смотреть на экран. А у меня появилось предчувствие: не поможет он мне. Но чем бог не шутит? А со мной он любит шутить.

Знаю, что нужно использовать каждую возможность, но чем дольше я остаюсь в этом городе, тем он для меня опасней и ненадежней. Надо уезжать, лучше, конечно, на юг – там тепло, или в столицу – в этом муравейнике, где никому ни до кого нет дела, можно легко затеряться, а то и вовсе пропасть.

Можно к Нинке Улановой, моей сестренке по детскому дому, мы там все были братья и сестры, только чаще каждый сам за себя. У Нинки была мечта, она хотела свой салон красоты, на всех девочках тренировалась, лишь со мной у нее была проблема, а точнее, с моими волосами.

В отличие от меня, Уланова исполнила мечту: грамотно нашла богатого мужика, понимая, что по-другому никак, ну не кредиты же брать. Я даже знаю ее адрес, она скидывала фото – роковая брюнетка на фоне вывески «Нинель», жаль, телефон пришлось оставить в том месте, которое я много лет считала домом.

– Я пойду, буду завтра как обычно.

Не стала мешать Виссариону разговаривать, договориться так договориться. Вышла, прошла по коридору через кухню на улицу. Волосы растрепал ветер, застегнула куртку.

– Ну нет, ну пожалуйста. Коба, мне тебя хватило уже на сегодня.

И зачем я вышла именно тут?

Черный заниженный автомобиль Кобы был припаркован в стороне, музыка орала на весь проулок, двое его парней вместе с ним медленно подходили ко мне.

Надо бежать.

Я ведь не самоубийца – стоять и дальше нарываться на этих обдолбанных обезьян, а то, что они уже закинулись, это как дважды два. Но из этого тупика выхода было всего два: один перекрыт машиной, а другой – это дверь бара за моей спиной.

– А мы уже соскучились по нашей Златовласке.

– Коба, давай ее распишем на троих, у меня давно на нее стоит, особенно на этот сладкий ротик, который так и просит члена.

Один из дружков подал голос, другой заржал, Коба лишь ухмыльнулся.

– А друг на друга у вас уже не стоит?

И кто меня на этот раз за язык тянул?

Но ждать ответа не стала, резко открыв дверь, побежала по коридору бара, роняя за собой кеги из-под пива. Сзади был слышен мат, топот, шум такой, кажется, началось землетрясение.

Виола с Маратом не успели даже ничего спросить, как я пронеслась мимо них, выбежала на улицу через центральный вход и врезалась в чью-то грудь, по инерции отлетела назад, но, ухватив за куртку, мне не дали упасть.

– А я как раз тебя и ищу.

– Это наша девка.

Удивленно смотрю в лицо вчерашнего водителя Тихона Ильича, как его – Вадим?

– Твои кавалеры?

Мужчина кивает в сторону, я мотаю головой.

– Да придурки какие-то прицепились, то им прикурить дай, то отсоси, задолбали.

– Эй, отдай ее нам.

– Отдать? – Вадим смотрит на меня, хитро улыбается.

– Отдай, мне спасители не нужны, потом еще рассчитываться с вами придется, а я не люблю быть должной.

– В другой раз, тебя хочет видеть шеф.

Коба что-то кричал за спиной, слал на мою голову и задницу ругательства.

– Хорош орать! Девушку я забираю, скоро верну, и вы продолжите свои увлекательные скачки. Все понятно, люди с гор?

Люди с гор не ответили, а Вадим меня аккуратно повел к тому самому блестящему «Порше», галантно открыл дверь и пригласил сесть.

Я не отказалась.

Мне бы, конечно, хотелось ограничить наше общение с авторитетным человеком этого города, но, видимо, мои анализы не дают ему покоя. А может, что еще интересное узнал, пальчики ведь сняли. Я бы на месте Никифорова объявила свою любимую игрушку в федеральный розыск – с фотороботом и описанием совершенных преступлений.

Так и вижу фоторобот на стене всех участков полиции и ориентировку на Арину Владимировну Корнилову двадцати пяти лет и надпись большими буквами: «ОПАСНА».

Но что задумал Константин Андреевич, неизвестно, как и то, что ждет меня дальше.

Покровский

– Савелий, это что за ху…я? Ты сам-то понимаешь, что Саид нагибает нас, подводит все к тому, что мы согласимся на его условия? Нас нагибают все.

– Саид не дурак.

– А чего ты улыбаешься? Это ты должен был решить с ним все вопросы, а ты пришел ко мне и жалуешься.

– Тихон, ты пойми, есть вопросы, в которых мы должны быть более гибкими и лояльными, за ними стоят влиятельные люди, а идти им наперекор себе дороже.

Смотрю на Саву, сидит такой весь модный, уверенный, стильный костюм, начищенные до блеска туфли. Хитрый взгляд карих глаз, трехдневная щетина, бабы от него кипятком писают. Но мне нужна не его харизматичность, а продуктивная работа, которой я сейчас не вижу.

– Саид ищет пути в нашу область, но он их не получит, кто бы за ним ни стоял. Ты понимаешь, что тогда начнется? Город захлебнется наркотой, мне и так хватило последних случаев.

– Ты слишком близко все воспринимаешь, – Сава ответил с ленцой, бросил папку с бумагами на низкий столик, посмотрел на меня.

– Потому что мне не все равно! – повышаю голос. – Потому что я отвечаю за относительный порядок в этом городе и не хочу, чтоб вслед за этими послаблениями последовали другие! Потому что все идет к этому, все начинается с малого. А потом начнется беспредел!

Кузнецов вздыхает, поправляет ворот пиджака, я знаю его половину своей жизни, а последние пять лет он моя правая рука. Но что-то неуловимо меняется, еще не могу понять, что, но грядут перемены. Те, о которых будут вспоминать долго и друзья могут стать врагами.

– Ты понимаешь, что некоторые вещи могут решиться и без твоего согласия? Покровский, ты не думай, я за тебя и с тобой, но ты должен понять и принять очевидное.

Повисла тишина. Я знаю, к чему клонит Савелий, и это не просто наши догадки и размышления, а значит, моего согласия никто не будет спрашивать.

– Вот же сука, – процедил сквозь зубы, уперся костяшками в поверхность полированного стола, до боли сжимая кулаки и до скрипа – зубы. – Почему же тогда все не сказать мне лично?

– Но ты ведь умный парень, поэтому находишься там, где находишься.

– А тебя, я смотрю, все это мало волнует?

– Деньги не пахнут, а если кто-то и выбрал такой путь, то это его личная трагедия.

Снова вглядываюсь в лицо Савелия – когда он стал таким равнодушным? Когда я упустил этот момент от перехода нормального мужика к циничной сволочи?

– И еще: те два борделя, те самые элитные комплексы отдыха за городом – «Зефир» и «Монарх» – они теперь тоже Саида.

– Даже так? Губернатор их подарил или продал?

– Там какая-то возня у них семейная, меня не посвятили в детали.

Ой темнит мой Савелий, глаза отводит, пиджак поправляет, в окно смотрит, даже самому интересно, что будут дальше. Мы отдадим город Саиду? Ляжем под него и раздвинем ноги как шлюхи в элитных комплексах?

– Тихон Ильич, там Вадим привел какую-то ненормальную,– секретарь заходит в кабинет, сжимает губы, Савелий заинтересованно смотрит на нее.

– Света, давай конкретней.

– Я и говорю конкретней: девица, совсем чокнутая, хамит, сломала кулер с водой, разбила стакан, сидит, закинув ноги на стол. А Вадим просто смотрит на это все и улыбается. Я, конечно, тоже могу ответить тем же, но у меня воспитание, а это вообще ни в какие ворота не лезет.

Точно. Арина.

В приемной случилось мое вчерашнее любопытство и благородство.

– Что за чокнутая?

Савелий оживет – если дело касается женской юбки и хорошенького личика, он у нас в первых рядах. Не хочу, чтоб он видел Арину, сам не пойму почему.

– Вчера познакомились в отделении, буянила.

– Проститутка, что ли?

– Ага, – верю, что нет, но Савелий пусть думает иначе.

– Так что мне с ней делать?

Света не унимается, как ее зацепила рыжая, представил – и весело стало. Эта дерзкая сучка кого хочешь доведет до бешенства, как вообще дожила до своих лет, удивительно.

– Пусть зайдет.

А когда Арина появляется в кабинете, сердце дергается в груди.

Удар, второй, чаще, быстрее.

На ней простая осенняя куртка, джинсы, дешевые кроссовки, свитер, волосы собраны в пучок. На бледном лице безразличие, россыпь веснушек и лисьи глаза.

– Какой интересный экземпляр, – Савелий подходит ближе, рассматривая девушку, она позволяет это сделать. Но сейчас точно что-то будет.

– А у вас веселый зоопарк, Тихон Ильич, мартышка в приемной, ползучий гад в кабинете, весело живете.

– Она точно проститутка? А то сильно разговорчивая.

– Точно, но тебе и даром не дам. Тихон Ильич, давайте закончим эту аудиенцию, а то я сегодня стирку затеяла, белье в тазике замочила с утра, закиснут трусишки.

Девушка наигранно улыбается, а у меня руки чешутся ее наказать. Совсем недавно было желание душу из нее вытряхнуть и все узнать про то, почему так живет, что делала в том баре, но любопытства во мне меньше не стало.

– Покровский, где ты нашел такую дерзкую и острую на язычок шлюшку?

«Шлюшка» покоробила, а Арина сморщилась сама от этого определения, словно от неприятного запаха.

– Это я еще не острила. Так что? Будем оскорблять меня или скажем, в чем дело, да я пойду, вот реально, дяденьки, некогда мне с вами тренироваться, кто кого хлеще обольет грязью.

Выражение лица от игривого и насмешливого меняется моментально – так же, как и речь. Безразличие, ненависть, презрение, видно, как она сдерживает себя, смотрит мне в глаза, а в ее взгляде сталь и холод.

Кто же тебя так обидел, девочка, что все вокруг враги?

– Савелий, иди, как узнаешь что нового, звони.

Но Кузнецов не двигается с места, смотрит на девушку, чуть склонив голову, мне самому это начинает не нравиться.

– А я много заплачу, очень много. Поехали со мной, – вкрадчивый голос Савелия, он останавливается рядом с Ариной, я инстинктивно сжимаю кулаки. Неужели смогу ударить его?

– Мартышка из приемной отсосет бесплатно, она это умеет, на лбу написано. Рекомендую, а я не по этой части.

Кузнецов дернул подбородком, снова поправил пиджак, не любит Сава, когда ему отказывают, он же у нас красавчик нарасхват.

– Савелий, ты меня слышал? – повышаю голос, потому что эта сцена начинает напрягать, вижу, как Арина держит прессинг моего заместителя. Молодец, девочка, вот за это еще раз молодец и за то, что в ней нет наркоты.

– Увидимся, милашка.

Прозвучало не совсем дружелюбно, Савелий обернулся, быстро посмотрел на меня, вышел из кабинета.

– Козел конченый.

Нескрываемые, самые искренние эмоции прозвучали от Арины громко, девушка поправила выбившуюся из пучка волос прядь, взглянула на меня.

– Я слушаю.

А вот сейчас было сказано так, будто это не я хочу с ней поговорить и приказал привести, а она со мной, и разговор будет не из легких. Мне бы думать о другом, о деле, о том, что кое-кто без моего согласия начинает делать свои дела. Что мой город хотят утопить в наркотиках, а потом и в беспределе, а я пытаюсь разгадать ребус по имени Арина.

Арина

– У тебя какие-то проблемы?

Не отвечаю, смотрю в голубые глаза викинга, он и сегодня одет не по теме: рубашка, пиджак, а ему больше подойдет меховая накидка, кожаные штаны и тяжелый меч в руке.

Есть ли у меня проблемы? Проще сказать, чего у меня нет. Нет дома, семьи, перспектив и будущего, нет веры в людей и справедливость. Нет, единственного близкого человека, которого я оставила, наконец, решившись сделать шаг и жить ралли себя. Но пока даже этого у меня не получается.

Есть ли у меня проблемы?

Подполковник полиции Никифоров Константин Андреевич говорил, что проблема – это я. Самая настоящая, причиняющая всем и ему неудобства, а еще боль. Но он, как истинный мазохист, который любит эту самую боль, не отпускает меня, держит рядом, постоянно царапая пальцы о шипы. Это его кровь на моих татуировках, образно, конечно, но пару раз я ему пустила кровь по-настоящему.

– А у тебя?

Хозяин города – по версии одной медсестры – прищуривает глаза, вокруг них появляются лучики мелких морщинок, они ему идут, хмурит брови, о чем-то думает. Наверняка решает не судьбу мира, а лично мою. Как же я устала от этих вершителей и правителей.

– Я так тебе неприятен? – видимо, все эмоции отразились на моем лице.

– Мне бы сейчас сказать что-то вроде «нет, что вы, вы вполне приятный мужчина, секретарша даже ходит без трусов, а это показатель», но я совру.

– Значит, неприятен.

– Как и твой друг. Ведь друг? Паршиво ты их выбираешь. И секретарша паршивая.

– Обоснуй.

Почему ему так интересна моя персона и мое мнение? Наверняка уже накопал информацию обо мне, но даже любопытно, что он конкретно знает.

– Слушайте, Тихон Ильич, вы велели меня привести к вам, чтоб обсудить ваших сотрудников и друзей? Хотя я вообще не понимаю, зачем вам они? Закатывать в асфальт врагов напарники точно не требуются.

Вздрогнула от громкого раскатистого смеха, мужчина засмеялся, запрокинув голову. Я, оказывается, очень смешная сегодня, ну, хорошо, пусть будет так.

– Я очень рада веселью, но может, я пойду? Или вам есть, что мне сказать?

Тихон перестал смеяться, подошел ближе, почему-то под его взглядом стало неуютно, он словно пытается им расковырять ранку на коже, забраться внутрь, узнать, что там у меня, какие кровяные тельца бегут вместе с кровью по венам, неся кислород в мозг, заставляя жить, дышать, чувствовать душу.

А туда даже я сама себя пускаю редко.

Там очень некрасиво. Мерзко.

Там мое прошлое, которое я бы хотела изменить. Но этому не бывать никогда.

– Давно низкий гемоглобин?

– Анализ крови не дает покоя? Так всю жизнь. Что еще нашли?

– Ты вообще бываешь нормальной?

– Что есть норма? Что есть эталон нормы? Мартышка в приемной? Наращенные волосы, ногти, ресницы, накачанные губы и груди – это для вас нормальная женщина? Или что-то другое?

– Я о поведении и общении.

Нормальной я точно не была никогда.

Начинаю уставать от нашего разговора, а еще этот Тихон Ильич очень близко, я чувствую чуть уловимый аромат его парфюма, немного пряности и дым. На пару секунд прикрыла глаза.

Точно, это дым после сражений, дым и туман, в нем стоит высокий мужчина, склонив голову, опустив руки, а с меча на стылую землю, припорошенную снегом, капает кровь врага.

Сильные пальцы сжимают плечи, открыв глаза, вижу его взгляд, и снова становится нехорошо. Я знаю такие взгляды, я видела их уже. В них жалость и желание помочь, спасти.

– Не надо.

– Что не надо?

– Не надо меня жалеть и вот так смотреть.

– Такая независимая и гордая?

– Нет, ненормальная.

Часто дышу, запах дыма заполняет легкие, острыми иголочками покалывает кончики пальцев, в груди становится жарко. Смотрю на губы мужчины – они сухие, плотно сжаты, густая щетина, на скулах играют желваки.

Вспомнила одну скандинавскую легенду о доблестном викинге Гаральде Суровом и прекрасной Елизавете, дочери Ярослава Мудрого, нашла в пятнадцать лет книжку в детдомовской библиотеке. Она завалилась между полок, ее наверняка никто не читал, кроме меня, а я заучила до дыр.

В ней Гаральд из-за Елизаветы, из-за ее золотых кос и нежного лица отправился в Византию добывать богатство и славу, чтоб иметь честь назвать княжну своей женой. Я тогда так была впечатлена этим мифом, что приняла за отважного воина не того, жестоко ошиблась.

Тихон убирает несколько прядей, что выбились из пучка, задевает кончиками пальцев подбородок. У него прохладные пальцы, а я сжимаю свои в кулаки.

– В твоей крови нет наркотиков, в твоей съемной квартире тоже, но вот в баре, где ты работаешь, вчера был обыск. У тебя нет ни документов, ни телефона, даже отпечатки пальцев ничего не дали. Кто ты, девушка с красивыми рыжими волосами, острым язычком и взглядом, полным ненависти?

Сглатываю ком, что стоит в горле, надо уходить, прощаться с этим мужчиной с запахом дыма, с его глубоким взглядом и сильными руками. Мне не нужны сейчас никакие отношения, мне вообще нужны не они, даже секс и случайная связь мне ни к чему. Менять одного покровителя на второго не совсем хорошая идея, если ты решила начать жизнь заново.

– Меня зовут Арина, этого достаточно. Если это все, то я хочу уйти.

Он не отпускает, продолжая удерживать, одной рукой сжимая мое плечо – именно то, где набита татуировка и стебли роз с острыми как иглы шипами. Становится больно, словно они впиваются в мою кожу.

В том скандинавском мифе красавица с золотыми волосами не уберегла храброго викинга.

Черт! И зачем я думаю об этом? Неужели в двадцать пять лет я все еще продолжаю верить в сказки? Нет, их точно не бывает, если только страшные, но мы сами делаем себя их героями, верим, что нам кто-то может помочь, спасти, изменить жизнь, не осознавая, что за это все придется дорого заплатить.

Как это вышло?

Когда я успела расслабиться?

Рывок, Тихон целует, горячие сухие губы, мой тихий вскрик, упираюсь мужчине в грудь, но он и не чувствует сопротивления, продолжает мягко, но настойчиво ласкать мой рот языком. Расслабляюсь лишь на секунду, и именно в этот миг в груди разливается тепло, перед глазами яркие вспышки, я не отвечаю, а он не останавливается.

Так не должно быть.

– Отпусти!

С силой упираюсь ему в грудь, Тихон отстраняется, смотрит удивленно, а когда я, замахнувшись, обжигаю ладонь пощечиной, он не двигается с места и не пытается меня остановить. Вот теперь в глазах блеск гнева и ярости.

– Не надо так делать, – почему-то не хватает воздуха, говорю медленно, голос хриплый, а самой страшно до чертиков, до ужаса. – Не надо меня использовать.

– Ты видишь это так?

– Не надо меня использовать, я не вещь и не кукла,– еще немного и сорвусь в истерику, а это будет некрасивое зрелище.

Внутри все клокочет от ненависти, страха, обиды. Я хочу делать все сама, сама решать, кого целовать и с кем быть, принимать решения, путь они будет неправильными, но они будут мои.

– Я хочу уйти.

– Нет.

Хорошо, что не ударил, Никифоров бы прогнул меня как надо.

– Нет?

Теперь рядом со мной именно хозяин города, жестокий, властный, не терпящий возражений.

– Пока я не узнаю, кто ты и откуда, ты не выйдешь из этого кабинета. Располагайся, скоро привезут обед, мне необходимо уехать на несколько часов, а ты подумай. И мой тебе совет – рассказать правду.

Не такой он и благородный, как я себе надумала.

Арина

– И чтоб не выла мне по ночам, малявка. Ты поняла меня? Ты здесь не одна в своей розовой комнатке принцессы, здесь вас таких пятеро. А если начнут реветь все, то и получат все.

Девочка всхлипнула, прикусила губу, в больших глазах стояли слезы, за эти несколько дней, что она находится здесь, они прочертили неровные дорожки по щекам.

Мне стоит лишь прикрыть веки, вспомнить на долю секунды прошлое, и я вижу все, каждую мелочь, деталь, то, на что, кажется, не обращала внимания.

Зашарканный пол, облупившуюся от времен краску на дверях и блестящую от тысячи прикосновений ручку. Три лампочки без абажуров, тонкую пыльную паутину в углу над моей кроватью. Белые оконные рамы, трещины на стеклах, сквозняк, выцветшие шторы. Строгий голос высокой женщины с пучком волос на затылке.

Я чувствую запах: сырость, хлорка, горелое масло с кухни, сигаретный дым с лестничного пролета. Я слышу каждый шорох и звук: как баба Нюра, наша сердобольная и ворчливая уборщица, трет мокрой тряпкой пол после отбоя, как что-то шепчет во сне Катя, как скрипят половицы под шагами воспитательницы.

Я слышу свои мысли, они кричат, разрывая сознание, а сердце обливается слезами как я сама.

Наша старшая воспитательница приходила еще не раз, я плакала по ночам несколько месяцев, пятилетний ребенок не понимал, что происходит. Пока психолог, Марина Олеговна, это я потом уже поняла, кто она, не рассказала, что мы с братом останемся здесь жить.

Но к этому времени в веселой и жизнерадостной девочке Арине что-то сломалось. Точнее, сломалось все. Где-то внутри ломается что-то важнее костей.

– Артемка, но ведь это неправда, скажи, что неправда? Мама придет за нами, – я снова плакала, дергая брата за рукав спортивной кофты, а он просто смотрел в одну точку.

В нем тоже что-то сломалось. Это был теперь не мой Артемка – задира и хвастун, а еще самый лучший и веселый старший брат на свете. За этот месяц, что мы были здесь, он похудел на лице ссадины, волосы отросли, в глазах пустота, а еще злость.

– Все правда, Аринка.

– Нет, нет, этого не может быть.

– Ты сама видела.

– Я ничего не видела. Артемка, где мама? Скажи, она придет за нами? Скажи, пожалуйста.

– Не придет. Она умерла, они все мертвы. Они бросили нас.

Помню свои эмоции, это был дикий, самый настоящий ужас и страх. Я так не боялась больше никогда. Он пропитывал насквозь, заполняя тело и сознание, он повелевал мной, а меня уже не было.

Нет, тогда ничего такого я не понимала, а вот потом память постоянно откидывала назад, заставляя с каждым разом ловить все новые грани ужаса.

Марина Олеговна толком ничего не говорила, смотрела с жалостью в глазах, задавала разные вопросы, но всегда спрашивала о родителях в прошедшем времени. А в столовой через пару недель ребята, что постарше, тыкали в меня ложкой и говорили, что я та самая, у кого отец забил мать молотком, а сам застрелился.

Меня тогда накрыла истерика, первый мой приступ на фоне истощенной психики. Говорят, что дети в маленьком возрасте переносят потерю легче, чем в подростковом, – что ж, возможно, если их поместить в благоприятную среду. Наш детский дом так назвать нельзя было.

Несколько раз ко мне приходила женщина в погонах, показывала фотографии людей, спрашивала, знаю ли я их. Что вообще можно было узнать у пятилетнего ребенка? Все дяди и тети, что приходили в наш дом, были для меня хорошими, дарили подарки, угощали сладостями. Как я могла разглядеть в них врага?

– Только не плачь, малявка, не плачь. Ты должна быть сильной. Сильнее всех, кто так говорит о них. Нас бросили, но мы будем сильными.

– Но ведь папа не мог, он не мог так сделать. Он не такой, он любил маму.

Как только мы встречались с братом в коридоре или в столовой, не могли не говорить об этом, потому что это все не укладывалось в голове, это все было не с нами. Но с каждым днем жестокая правда накрывала с головой и утягивала на дно реальности.

Я понимала, но еще не могла поверить, что мама не придет. Все равно плакала ночами, но уже тихо глотая слезы, в таких местах ты вообще быстро принимаешь установленные правила, адаптируешься, чтобы выжить.

У каждого воспитанника детдома есть своя история, в которой за ними обязательно кто-то придет и заберет. Мама уехала на заработки, папа пропал в тайге на охоте, но они скоро обязательно приедут. Но все гораздо проще, мать безбожно пила, а отец сидит в тюрьме.

За нами с братом никто не пришел. Оказывается, у нас нет ни одного родственника. Разве такое возможно?

Все эти годы я часто просыпаюсь ночами от звуков глухих ударов и хруста ломающихся костей. Он пробирает до дрожи, тело покрывается липкой испариной. Я знаю, кто и что делает, и от этого хочется выть, срывая голос, царапая свою кожу до мяса, чтоб не представлять так живо этот звук.

Я все еще чувствую запах сырости и хлорки, это запах моего страха и обреченности. Спусковой крючок сознания, готового за секунду сорваться в пропасть паники.

Я все еще помню вкус своих детских слез и тепло маминых рук. Я никогда не поверю, что мой отец мог забить до смерти молотком мою мать. Но я лично читала уголовное дело с формулировкой: «Убийство, совершенное на почве ревности».

Тихон спросил, есть ли у меня проблемы? Да, у меня их полно – от растоптанного счастливого детства до ложных надежд и постыдной роли любовницы.

– Ты меня слышишь? Эй!

Возвращаюсь из воспоминаний в реальный мир. Я стою у большого окна холодно, убираю руки в карманы, сжимаю ледяные пальцы.

– Из тебя хуевая секретарша, никакой субординации. Он ведь трахает тебя?

Не оборачиваюсь, но представляю, как искажается гримасой ненависти лицо девушки.

– Ты совсем охренела? Здесь никого нет, я ведь могу тебя и послать.Тихон Ильич уехал, но привезли обед.

– А слушай, пошли, вот прям громко и от всей души, давай – пошли, а я пойду.

Быстро развернулась, подошла к девушке, она выше меня на каблуках, резкие черты лица. Яркая красота, брови, ресницы, губы, темные, ниже плеч, прямые волосы, хочется все стереть и нарисовать заново, сделать ее более естественной. Неужели у викингов такой отвратительный вкус?

– Совсем больная?

– Как тебя зовут?

– Света.

– Слушай, Света. Я ведь тебе до чертиков неприятна – и кулер сломала, и стакан разбила, и вела себя хамски, нас в детдоме не учили манерам. А еще у меня два привода по малолетке по хулиганке, мы тогда с парнями девице одной вроде тебя лицо порезали, кровищи было жуть.

Господи, несу первое, что в голову придет, я таких баек знаю сотни, даже в одно время хотела быть следователем, раскрывать преступления, узнать, что случилось с родителями.

Но мне запретили, как запрещали многое.

– Чего ты хочешь?

Света часто моргает, глаза бегают. Но соображает, это радует.

– Тебе ведь он нравится, да?

– Кто?

– Хозяин. Звучит-то как, прям до судорог.

– Не твое дело.

– Правда, не мое. Но ты меня сейчас выпустишь отсюда, а я не стану к нему приставать.

Двигаюсь ближе, облизываю губы, делаю яркий жест языком за щекой, изучаю ее реакцию.

– Да ты и не нужна ему в этом плане. Ты себя-то видела в зеркало?

– Господи, какая ты тупая. Знаешь, что какая у мужика самая эрогенная зона? Мозг.

Свете хватило полминуты, чтоб сообразить, чем мое знакомство с ее драгоценным шефом может закончиться, да и внешность моя не банальная сыграла на этом.

– Через двери нельзя, там охрана. Пойдем, я покажу, как выйти, достала ты меня уже.

Неприметная дверь, узкий коридор, еще одна – на лестницу.

– Спустишься на два этажа, там пройдешь через офис и выйдешь на другой стороне здания.

– Дай бог тебе хорошего мужика, но Тихон не про тебя, уж извини. Его мозг ты этими сиськами не трахнешь.

Не стала ждать ответа, прошла по указанному маршруту, свежий воздух взбодрил, накинула капюшон, устала я сегодня от визитов к мужчинам. Нащупала в кармане блистер с таблетками, выдавила одну, проглотила.

Пошла на остановку, домой, конечно, ехать опасно, у Виолетты брачный сезон, так что выбирать не приходится. Возьму у соседей телефон позвоню Виссариону, может быть у него, что получилось с документами.

Покровский

– Где она сейчас?

– В отеле на Северной?

– Почему именно там?

– Ну, мы не знаем. Тихон Ильич, мы решили не пугать, проводить и ждать вас.

– Да, хорошо, спасибо, Стас.

Вот же сучка малолетняя, и как вообще могла сбежать из закрытого частного колледжа, да еще в Англии? Мамаша ее – дура безмозглая – совсем не следит за дочерью, думает, если есть деньги, то ей все дозволено, и за нее кто-то будет ее воспитывать.

Мне бы сейчас решать проблемы с Саидом и губернатором, который решил играть в свои игры, причем не понимая, во что ввязывается, а я считал его неглупым человеком.

Саид его сожрет, проглотит и не заметит, а потом будет устанавливать свои правила. Точно, на носу ведь выборы, а на это недешевое занятие нужны большие деньги. От Савы еще помощи никакой он готов, как те шлюхи в элитных комплексах отдыха – лечь на спину и раздвинуть ноги. Сам что-то мутит стратег хренов.

А еще рыжая Арина с трогательными веснушками на носу, острым язычком, колкими словечками и сплошными загадками занимает все больше мои мысли.

Такое странное чувство, что я знаю ее давно и совсем не знаю. Красивая, хрупкая, а может, это все так обманчиво, то я могу и не заметить, как ее тонкие пальчики сожмут рукоять ножа и воткнут его в спину. Сколько таких случаев, когда мужики теряли голову от любви, взять хоть Немца с Соболем, а недавние Шумилов с ТТ? Все пропали в этих сетях.

– Как вы ее нашли?

– Карим мать провожал в аэропорту, ну, Алену не заметить трудно. Шла, оглядывалась, налетела на чей-то чемодан, у бабы какой-то залаяла шавка на руках, тут же заплакал ребенок. Она умеет суету наводить.

Стас посмотрел на меня, улыбнулся, хотя вот мне совсем не до веселья. Паршивка малолетняя, выпорю и запру в подвале дома. Но Алена умеет устраивать вокруг себя маленькие и большие катастрофы с самого детства.

Неделю назад ей исполнилось восемнадцать, самый паршивый возраст, она считает, что теперь ей все можно, я тиран и деспот. Она ждет свободы, а на самом деле запретов появилось в несколько раз больше.

– Скажи Кариму от меня спасибо.

– Ой, да перестаньте, Тихон Ильич, каждый бы из нас так поступил.

Снова стоим в пробке, пошел мелкий, словно крупа, снег, вроде и город небольшой, не столица, а вечно какие-то заторы. Те пять лет, что я пытаюсь как-то справиться с этим городом и его нелегальным бизнесом, мои ребята со мной и знают Аленку с детства.

Из милой и забавной девчонки, с которой постоянно что-то случалось, она выросла в красивую девушку, и теперь масштаб происшествий стал обширней и разнообразней.

Пытаюсь держать себя в руках, надо бы ей позвонить, но не хочу спугнуть и испортить эффект появления. Набираю другой номер, мне пофиг, сколько сейчас времени в Лондоне, и если эта сучка не ответит, я прилечу и лично сверну ей шею.

– Тихон, доброе утро.

В трубке сонный хриплый голос, шорох.

– Я тебе, Вера, сука, сейчас испорчу доброе утро! Ты вообще там, мать твою, охренела?

– О, господи. Почему всегда, когда ты мне звонишь, я слышу только неприятные слова в свой адрес? Тихон, так нельзя, мы давно не вместе, и ты не имеешь никакого права меня оскорблять, я пожалуюсь Симону.

– И что он мне сделает?

– Да ты ревнуешь.

– Вера, заглохни и ответь – где твоя дочь?

– А ты разве ее не встретил? Она сказала, полетит к любимому папочке, соскучилась по родине.

– Нет, папочка ее не встретил и слышит эту ересь впервые.

– Да?

– Да, Вера, да. Я слушаю тебя.

Вера молчит, наверняка думает, что сочинить, но сказочница из нее хреновая, такая же никудышная, как и мать. Вере было девятнадцать, когда она родила от меня Аленку, милая девушка с длинными светлыми волосами, ей не хватало сарафана и венка в волосах, такая русская красавица с небесно-голубыми глазами.

Повелся, не стану отрицать, может, даже и любил, в двадцать четыре года на все смотришь иначе, но рождение дочери было шоком и радостью, я люблю свою Аленку. А вот ее мать оказалась не такой уж и наивной девушкой в сарафане.

Жить вместе не получалось, у меня были совсем другие интересы, бизнес-схемы, легкие и не очень деньги. Короче, семьи не вышло, любви не получилось. И вот моей дочери восемнадцать, она учится и живет в Англии, ее мать вышла замуж за французского ресторатора Симона Тома и живет там же, но от моих денег не отказывается никогда, а пользы как всегда ноль.

– Ты язык проглотила?

– Девочка влюбилась.

– Что?

– Что ты так реагируешь? Да, у нее есть парень – виртуальный, они не встречались, она к нему и полетела.

Это какой-то ебаный пиздец. Виртуальный парень? Нет, я точно отдам ее в монастырь.

– И ты так просто ее опустила? Вера, блять, у тебя мозг есть?

– Есть, и не ори на меня! У меня его не было, когда я связалась с тобой, а сейчас есть.

– Нихуя у тебя нет.

Отключаюсь, не в силах слушать этот бред, готов разбить телефон, но сжимаю его в руке.

– Стас, мы долго будем еще ехать? Давай по тротуару.

Стас, нарушая все правила, через дворы объехал пробку, еще пять минут – и мы на месте – у «прекрасного» отеля, напоминающего клоповник, с названием «Айдар».

В том году здесь один наркоман убил проститутку, деньги нужны были, помню тот случай. Капитан Миша Кобзев рассказывал в подробностях, еще на меня наезжал, что я порчу ему все показатели и повышаю статистику по району.

– В каком номере?

– Семнадцать. Мне с вами, Тихон Ильич?

– Нет, позвони в офис, узнай, как там моя гостья, мы скоро будем.

Открыв дверь ногой, захожу в холл, накурено так, что дышать нечем. Девушка за стойкой хочет что-то сказать, но женщина постарше ее одергивает, они знают, кто я. Иду по коридору, где-то слышны стоны и громкий звук включенного телевизора.

Ударяю кулаком в дверь с номером семнадцать, без особых усилий замок ломается, Алена смотрит испуганно, сидит в кресле, в руках телефон.

– Папа!?

– Папа! Прикинь, твой папа? Который оплачивает сраный колледж в сраной Англии, чтоб его дочурка получала образование и не висела на шее у мужиков, как ее мать, а была самодостаточной личностью. А эта дочурка вот как поступает. Или там так плохо учат на психолога?

Алена встает, откидывает за спину распущенные волосы, смотрит с вызовом, поджимает губы, сейчас что-то будет. Не видел ее полгода, соскучился, а она мне такие выкидоны выкидывает.

– Я уже взрослая, мне восемнадцать лет, я сама вправе решать, где и с кем мне быть. У меня есть парень, и мы хотим быть вместе. У нас любовь. У нас чувства! Хотя, кому я говорю? Тебе не понять.

Господи, за что мне все это?

– Не знаю, как у него, а у тебя будет сегодня порка. Быстро собрала вещи – и на выход. И не заставляй меня ровнять с землей это место.

Аленка знает, что меня лучше не злить, смотрит полными слез глазами, топает ножкой. Вот как я могу отдать ее какому-то мужику? Ей восемнадцать, какая нахрен любовь? Только через мой труп.

– Папа!

– Еще слово, и я узнаю, что там у тебя за любовь, и вырву ему ноги. Я ведь сделаю это, ты знаешь.

Я хоть как узнаю, кто это, и, конечно, вырву ему все что можно вырвать.

Арина

– О, соседка, привет. Как жизнь молодая, а половая?

– Все отлично, Иван Степаныч, как у вас?

Мой веселый алкаш-сосед считает, что у него очень смешные шутки, но стоит на него посмотреть, и хочется не смеяться, а плакать. Но он не выделяется из общей серой массы всего дома и района.

Здесь все такие – запитые, опухшие, перебивающиеся случайными заработками или едва сводящие концы с концами. Местная шпана курит в пролетах траву, вокруг валяются шприцы, окурки, использованные презервативы – некое гетто под названием «Безнадега».

– Слышь, Аринка, дай рублей пятьдесят.

– Что значит «дай»? Иван Степанович, у нас тут не паперть у церкви, и никто подавать не будет.

Стоим у моих дверей, соседские открыты настежь, время к вечеру, мужик мается с похмелья, теребит края рубахи, накинутой на голое тело. В глазах мольба и то, что я его последняя надежда на сегодня выжить.

– Так я отдам, как пенсию получу, так сразу отдам.

– Пенсия вроде была позавчера.

– Да это сучка Машка все выгребла, воспитал паскуду неблагодарную. Вот с малых лет, с малых лет ее нанькал, мать-то бросила, отец на зоне сгинул, хотели в детдом забрать девчушку, я не дал.

Сука Машка – это внучка Степаныча, выгребает у него пенсию и приносит потом продуктами, Машка молодец. А дед молодец, что не отдал в детдом. Воспоминания моего детства скребут по венам тупой бритвой, в груди щемит.

– Возьми сто, потом вернешь, – сую в кулак соседу смятую купюру, мне бы самой начать экономить, сейчас у меня не безбедная жизнь любовницы подполковника полиции и очень непростого и влиятельного человека в городе.

– Дай бог тебе здоровья, Аринка, и мужичка хорошего, – Степаныч прячет заветную сотню в карман потертых трико. – Тут, кстати, ходил один – спрашивал о тебе у соседей.

Напрягаюсь. Пульс моментально подскакивает. Так скоро и паранойю заработать можно.

– Кто такой?

Вариантов у меня хоть отбавляй – от Никифоровских псов и шестерок Кобы до нового знакомого хозяина города господина Покровского. Я очень «везучая» на знакомства девушка. Наш разговор с ним еще не окончен, я позорно сбежала, хотя могла остаться и дать понять, что я совсем неинтересный для него персонаж.

НО. Сука, всегда есть некое НО.

Мне он понравился.

Первый раз в жизни мне осознанно понравился мужик, и это не стоит отрицать. Так не должно быть, но понравился. Мне вообще редко нравятся люди, в основном я их ненавижу.

Он смотрит иначе, говорит иначе, в нем есть сила, власть, которую я так не люблю, но она не напрягает, в нем есть стержень и надежность. Но когда-то я это все разглядела в другом человеке, который сделал меня своей марионеткой, тряпичной куклой для забавы. Можно ведь и второй раз ошибиться, а я не хочу.

– Здоровый, стриженый, в кожанке, все выпытывал, кто ты да откуда. А мне почем знать? Так и сказал: знать не знаю, а он деньги совал, не хотел брать, честно не хотел.

– Все нормально, Иван Степанович, если дают, надо брать.

– А кто такой? Бывший твой? Рожа вроде знакомая, а может и нет.

Сосед выпучил глаза, почесал затылок.

– Можно сказать и так, кулаками махал, вот я и ушла от него.

– Это ты правильно сделала, на кой сдался кухонный боец бабе?

Если высокий стриженый, то, скорее всего, водитель Тихона, но, конечно, может быть и человек Никифорова. Но тот бы расспрашивать обо мне у соседей не стал, да и внешность у того упыря другая.

– Я пойду.

Сосед махнул рукой, открыв свою дверь, зашла в полутемный коридор, разувшись, прошла на кухню, достав из кармана сигареты, прикурила, сделала затяжку, прикрыла глаза. Вот бы сейчас быть совсем далеко отсюда, в глухой тайге, в маленьком домике с тлеющими в камине поленьями.

Наверное, именно так выглядит мой персональный рай, где нет никого, где меня никто не трогает, и я просто живу. А еще хочется заработать амнезию и забыть все и всех.

Надо бы поесть, холодильник забит едой, но не хочется. Открыв окно, выбросила окурок, в комнате сняла куртку, легла на диван. Я совсем не помню маму, со временем воспоминания о ней стали угасать, она для меня словно ангел, который был, а потом улетел на небеса.

Брат ругал постоянно, чтоб я не вспоминала ни ее, ни отца, что они бросили нас, они не достойны памяти и слез. Артемка за годы в детдоме стал другим, злым, как дикий волчонок, связался с плохой компанией, там других не было.

Постоянные драки, кражи, мог сесть не один раз, но его кто-то отмазывал, а потом я узнала кто. Я много что узнала, сложив в одну мозаику все детали. Но это все случилось не сразу.

До восьми лет шла адаптация и принятие своего положения, чем дальше, тем становилось понятней, что за нами точно никто не придет. Мама действительно умерла, и теперь мы с братом единственные друг у друга родные люди.

Он приходил к нам и раньше, тот мужчина, но я не особо его замечала, всегда была в стороне. Каждый праздник в детский дом приезжали с подарками спонсоры, так называла их директриса.

Какая-то организация брала шефство над бедными сиротками и несколько раз в год делала широкие жесты. Нам не повезло – когда шефство берет полиция, то глаза закрываются на все, власть дороже любых денег.

Мне в тот год исполнилось пятнадцать, а ему было тридцать, крепкий молодой мужчина, темные волосы, внимательный взгляд. Он умел слушать, умел разговорить меня, умел рассмешить, а мне не хватало брата, который уже выпустился и жил в городе, и очень не хватало отца. Я зацепилась за это знакомство и создала себе кумира.

Воспоминания окутывают густым туманом, яркие елочные гирлянды, на мне ободок с ушками лисички и распущенные волосы. Моя первая влюбленность, неправильная, фальшивая.

– Тебя вообще учили закрывать двери?

Испуганно вздрагиваю, жмурюсь от включенного света, прикрываю глаза руками. Что вообще он тут делает?

– У меня нечего брать, и я рада гостям, но тебе – нет, и выключи свет.

Но почему-то я рада, что он пришел и вырвал меня из сна моих воспоминаний.

– Вставай и поехали.

– Куда?

Сажусь на диван, снизу вверх смотрю на Тихона: пальто нараспашку, рубашка, строгий и взволнованный взгляд, он смотрит, склонив голову, плотно сжимая губы.

– Тебе нужно отрастить волосы и бороду.

– Зачем?

– А еще купить меч и меховую накидку.

Вот сейчас я в его глазах полоумная странная девица, по которой плачет психушка.

– Ты похож на викинга.

– Хорошо, так и сделаю, даже есть несколько претендентов, чтоб тем мечом рубить головы. Вставай одевайся и поехали.

– Зачем? Мне и тут хорошо.

– Затем, что я задолбался за тобой бегать, посидишь в одном месте. И что ты наплела моей секретарше? Давай шевелись, времени нет торчать в этом клоповнике.

– Так стремно, да? А может, приляжешь, чего тянуть, можем все сделать здесь по-быстрому, и ты от меня отстанешь, наконец? Потому что я никакая не наркоманка, не проститутка, не торгую дурью, и хватит меня проверять. А то, откуда я и что делаю в этом городе, это мое личное дело, и оно никак не имеет отношения к тебе!

Срываюсь на крик, резко встаю с дивана, смотрю в упор на Тихона, а у того ни один мускул не дрогнул на лице.

– Если ты мне еще раз заедешь по лицу, я сниму с тебя штаны и отшлепаю.

– Что?

Но дальше я ничего не успеваю сказать, Тихон тянет меня на себя, ухватив одной рукой затылок, целует, губы горячие, сжимает пятерней волосы, а мне нечем дышать, и в груди разливается дикий жар.

Вот так целуются настоящие викинги.

Это еще одна причина, по которой он мне нравится.

Арина

– Корнилова, иди, тебя Выдра зовет, там снова твой приехал.

Самохина проходит мимо меня, специально задевая плечом, садится на свою кровать, поправляя длинные светлые локоны, спала на бигудях всю ночь, словно готовилась к встрече с принцем.

Катька была неплохая ровно до своего полового созревания, у нее из всех нас пятерых у первой пошли месячные в четырнадцать лет.

– Не понимаю, чего он в тебе нашел, нормальный мужик, красивый, а на тебя смотреть страшно. Но зато хоть пожрем, да, Корнилова, ты ведь поделишься?

Сегодня выходной, а значит, Самохина не просто так накрутила кудри. Я не хочу с ней спорить и вновь бить лицом о тумбочку, мне потом достанется больше, в тот раз кровищи была целая лужа, Нина говорит, три раза воду меняла.

– Катя, а ты еще не забыла свой сломанный под Новый год нос? Так Арина тебе напомнит, а не она, так я. И тебя что, саму плохо кормят?

Моя Нинка заступится, а мне осточертело все вокруг: эти стены, запах хлорки, скрип двери, вечные сквозняки – я хочу на свободу, я хочу жить по своим правилам, точнее без правил.

Через две недели выпускной, за окном июнь, Костя обещал, что мы поедем на море. Я вырвусь из этих стен, из состояния обреченности и обязательно буду счастлива. Надо только Артемку спасти, но Костя поможет, он обещал.

– Ой, Нина, ты бы молчала.

– А чего это я должна молчать? Шлюха из нас ты.

– Рот закрой, овца!

Смотрю на себя в зеркало, глаза горят, волосы распущенные, как он любит. Облизываю и кусаю губы, они становятся влажными и яркими. Я влюблена, точно это знаю, и мы будем вместе, несмотря на разницу во всем.

– Давайте вы вдвоем заткнетесь или уже забыли, кто вас отмазывает от гостей? Хотя некоторые так и лезут в дерьмо.

Девочки притихли, Катя смотрит с вызовом, Нина пожимает плечами, мол, ну дура, что с Самохиной взять? Нинка влюблена в моего брата, он приходит часто, а она сияет около него, я понимаю ее состояние, но Артем совсем не тот, кто ей нужен, пропадет с ним. Он уже пропал. Нехорошая компания, кражи, угоны, алкоголь, наркотики, он так и не простил родителей, даже на могилу к ним ни разу не ходил.

Девочки больше не спорят, но это ненадолго, если Катя завелась, то это закончится скандалом, или Выдра вызовет всех и расскажет в красках, кто они такие и что в итоге из нас всех выйдет.

Директриса, конечно, боится покровителей, но не до такой степени, чтоб разлагать дисциплину и не держать нас в узде. Наверно не зря ее боятся и уважают, но я не хочу вспоминать ее всю свою оставшуюся жизнь.

Женщина, стоя у окна, проводила меня внимательным взглядом, ничего не сказала, лишь поджала губы. Представляю, как я ей осточертела, но у нас это взаимно.

Стараюсь идти медленно, но не получается, длинный коридор, два этажа вниз, крыльцо, теплый ветер в лицо, запах сирени, черный автомобиль за высоким кованым забором.

– Привет, – тихо здороваюсь, словно голос пропал.

Мужчина за рулем откладывает телефон, смотрит на меня, улыбается. Мне иногда кажется, что Костя носит маску, что их у него много, он может быть приветливым, но в то же время жестким.

– Привет, моя рыжая лисичка.

От этих слов щемит в груди и разливается тепло. Костя, точнее, Константин Андреевич, как я зову его при всех, поправляет прядь волос, едва касаясь лица костяшками пальцев.

Он крепкий, высокий, мужественный, красивый, тогда я считала именно так, а еще благородный. Господи, я бы хотела жить вечно в той иллюзии, не снимая розовых очков, быть беспросветной дурой, я согласна, но так, увы, не вышло.

– У тебя скоро день рождения, какой ты хочешь подарок?

Вытирая вспотевшие ладони о джинсы, на несколько секунд опускаю глаза, но снова смотрю мужчине в лицо.

– Хочу почитать дело своих родителей.

Его взгляд меняется, теперь он колкий и неприятный, я знаю его, я видела, как он таким взглядом смотрит на других. Его боятся, даже Выдра всегда расшаркивается и закрывает глаза на мои отлучки.

– Нет. Там нет ничего для тебя интересного.

– Но мне важно, мне нужно знать, как это произошло.

– Тебе важно знать, сколько раз твой отец взмахнул молотком и на каком ударе проломил твоей матери череп? Тебе это важно знать? – тихо, но в ушах закладывает.

Эти слова сами звучат подобно ударам, я вздрагиваю, в ушах шумит кровь, перед глазами пятна крови и звук ломающихся костей.

– Арина, ты пойми, я буду делать для тебя все – все, что в моих силах, чтоб уберечь и оградить от подобного. Это грязь и зло, она не должна касаться мою славную девочку. И не проси меня об этом больше никогда. Ты меня поняла, Арина?

В чем-то он прав, что я могу там увидеть – правду, в которую отказываюсь верить?

– Ты услышала, что я сказал?

Костя берет двумя пальцами мой подбородок, заставляет смотреть в глаза, они у него темно-карие, иногда черные, что становится не по себе.

– Да.

– И запомни, моя славная лисичка, я всегда знаю, что лучше для тебя, нужно только слушаться и быть хорошей девочкой. Мы договорились?

Так было потом часто, каждый мой протест гасился принятием его точки зрения и беспрекословным повиновением, от меня ждали именно этого. Но так было не всегда.

С тех самых пор не люблю и не выношу, когда на меня давят и приказывают, а еще манипулируют и прогибают. Мой юношеский бунт не пройдет никогда.

Возвращаюсь в настоящее, Тихон медленно отстраняется от меня, губы покалывает, на языке вкус крепкого кофе, полные легкие дыма и пряностей.

– Я не собачка и не выполняю приказы, – говорю тихо, уже без вызова, хочу, чтоб до него дошло, что он мне не хозяин, хоть и хозяин всего города.

– А я еще не приказываю.

Холодный тон, пальцы сжимают плечи, я его немного выбешиваю, это ожидаемо, но нужно отдать ему должное, он лишь раз пытался начать меня ломать, когда в участке грозил другими методами и общей камерой.

– Зачем я тебе? Ты ведь все узнал.

У него красивые глаза, голубые, но сейчас в них плещется грозовое море.

Когда-то я Никифорову задала этот же вопрос, он ответил, что я по определению принадлежу ему и всегда принадлежала – с самой первой минуты, как он увидел меня. Я задавала этот вопрос еще много раз, всегда с другим подтекстом, но ответ был один и тот же, менялось лишь его восприятие мною.

– Нет, я ничего не узнал, ты мне сама расскажешь.

– Потому что ты должен все обо всех знать?

– Верно.

– Я ведь могу соврать.

– Соври, но так будет дольше.

– Ты не отстанешь?

– Нет.

Во мне сейчас два желания: послать его ко всем чертям и остаться со своими; и поехать с этим мужчиной, что пахнет дымом и занимает мои мысли, заставляя окунуться в прошлое.

Ждет, не говорит ни слова, не давит, под его крепкими ладонями становится тепло плечам, пульс учащается, облизываю губы. В голове мелькнула идея, что не Васа, а этот мужчина сможет мне помочь сделать новые документы, надо только выбрать правильную тактику и рассказать, какая я несчастная.

Почему-то от мысли, что я буду ему врать, стало паршиво.

– Хорошо, поехали.

Нет, совсем ничего хорошего, в груди скребет предчувствие, что те события, что были со мной, покажутся легким приключением.

Покровский

– Так, сидишь на своей попке ровно и никуда не дергаешься, парни за тобой присматривают. Ты меня поняла? И чтоб без фокусов.

Алена плачет в трубку, разбираю лишь слова «бесчувственный» и «несправедливо». Ой, да вот вообще наплевать на мнение пусть хоть восемнадцатилетней, но соплячке, которая решила, что влюбилась.

Не слушаю дальше, отключаюсь, путь посидит в загородном доме, подышит свежим воздухом, ей будет полезно проветрить мозги и подумать о том, что дальше жить надо думая головой.

Арина рядом сидит молча, вроде бы смотрит в окно.

– Значит, у вас, Тихон Ильич, хобби такое – спасать девиц и сажать их в крепость под замок?

– Типа того.

– Интересный вы.

– Можно на «ты», вроде как я все татухи твои видел.

– Не все.

– Значит, еще не все.

Девушка смотрит на меня, в полумраке салона автомобиля у нее черные глаза, а я хочу ее снова поцеловать. Интересно, о чем она думает? О том, какой я взрослый дяденька, кретин или что совсем крышей поехал? Я бы сам о себе так думал.

– Сколько тебе лет?

– Совершеннолетняя, а тебе?

– Сорок два.

– Солидно.

– Сам в шоке. Пойдем, приехали.

Выйдя на улицу, Арина подняв голову, рассматривает высотку, тут моя городская квартира.

– Нам, конечно, на последний этаж?

– Нет, предпоследний. Вадим, в девять жду, проконтролируй парней, чтоб не лажанулись, как это у них бывает.

– Хорошо. И, Тихон Ильич, вы это, поаккуратнее с ней, не внушает она доверия, мутная.

– Спасибо, Вадим.

К черту, надо всех наказать, чтоб не лезли с советами. Арина хмыкнула, но сделала вид, что не слышала, пошла за мной через холл к лифту. По выражению ее лица можно понять, что она не понимает, зачем я тащу ее в свою квартиру, да я и сам понять не могу. Это сродни тому, что я нашел на улице бездомного котенка, он исцарапал руки, но все равно хочу напоить его молоком.

– Проходи, прямо кухня, слева ванная, правее по коридору комната.

Снимаю пальто, бросаю ключи в стеклянную вазу, прохожу в гостиную, отвечаю на звонок.

– Слушаю.

– Короче, дела не очень. Губернатор мутит свои дела, мы ему не указ и не закон, решил, что он сам справится с Саидом, а тому это все на руку, два клуба – это только начало, Макаров обещал ему полную протекцию. Того и гляди целоваться начнут, а губер примет ислам.

Савелий на ночь с плохими вестями, на заднем плане шум, звон посуды, женский смех, музыка.

– Ты уверен, что так все серьезно и его нельзя переубедить? Никто этого еще не пробовал и тем людям, что его здесь поставили, это может им не понравиться. Они сами в курсе всего, что намечается?

– Пока не знаю, сейчас ужинал с его помощником, он такой радостный, потирает руки, в глазах нули, и это не миллионы.

– Я сам с ним поговорю, договорись о встрече. Можно, конечно, прийти к нему и открыть дверь ногой, но у нас ведь не лихие времена.

– С ними иногда так и надо, ты слишком лояльный.

– А кто мне сегодня говорил на все закрыть глаза и со всем согласиться? Не ты ли, Сава?

– Я к тому, что иногда нужно быть гибким и не прогибать мир под себя. Ты с той шлюшкой? Да? Угадал? Она дерзкая, если тебе не даст, обещаю ее наказать.

Чуть повернув голову, наблюдаю, как Арина, сняв куртку и налив стакан воды, сидит за столом, рассматривает картину, что висит на стене. Копия Моне «Вечер в Венеции» – кто-то подарил, уже не помню.

– Я потом накажу тебя, все, отбой, сделай, что я сказал.

Расстегивая верхние пуговицы рубашки, закатываю рукава, достав из бара бутылку коньяка, прихватив два бокала, сажусь напротив, разливаю. У нее очень красивые волосы и кожа, а еще веснушки. И ресницы дрожат. Тонкая шея, выпирающие ключицы, и стебли роз с острыми кровавыми шипами опутывают руку.

– Ты ела что-нибудь?

– Слушай, это все прикольно, даже мило, ты привел меня в свой дом, спрашиваешь, голодна ли я, зачем такие сложности?

– Но ты ведь поехала.

– Я поехала, чтоб ты отстал.

Она нервничает, кусает губы, отворачивается, трет виски, снова смотрит на меня.

– Но я ведь не отстану.

– Я пойду. Мне нечего сказать, кроме того, что уже сказала. Я не представляю опасность для благополучия граждан этого города, я не совершаю никаких противоправных действий.

– Где твои документы?

– Украли. Да, вот так бывает, просто украли.

– Бар?

– Я там работаю, Виссарион взял без всего, посоветовал жилье, платит.

– Повезло, да?

– Да, мало встретишь добрых людей. Очень мало.

– Сейчас что-нибудь приготовлю, сам не ел целый день. Пельмени будешь?

Не хочу нагнетать и усложнять обстановку, пусть просто сидит рядом и сочиняет любые сказки, потом все проверю. Сто лет не варил пельмени, но тут разучиться сложно, хорошо в холодильнике они есть, а еще овощи, выкладываю все это на стол.

– Режь салат, потом договорим.

– Я не хочу.

– Хочешь.

– Тебя странно видеть с поварешкой, – Арина все-таки моет овощи, встав рядом, берет нож, режет огурец, я закидываю в кипящую воду пельмени.

– Меч был бы лучше, я помню, но я не рыцарь.

– Это заметно, ты похож на викинга.

– Даже так?

Удивленно смотрю на девушку, а ведь в школьные годы сам увлекался всеми эпосами и сказаниями о них. Это сейчас сериалы, фильмы, а тогда только твоя фантазия и книжка.

– Да, есть немного.

– Откуда такое впечатление?

– В детдоме в библиотеке книжка была… Вот черт!

Арина дергается, бросает нож, вдвоем смотрим, как кровь льется на разделочную доску. Сам беру ее руку, тяну под струю воды, а потом, зажав рану, смотрю в серо-голубые глаза девушки.

– Детский дом?

– Дай я сама, все нормально.

Не отпускаю, продолжая зажимать рану, у нее холодные пальцы, кусает губы, не смотрит в глаза, словно сказала что-то лишнее, а теперь жалеет. Пельмени кипят, а у нас немая сцена, я жду ответа, а она его не даст.

– Что… что ты делаешь?

Усаживаю Арину на стол, она слизывает кровь с раны, на розовом языке красные разводы, а меня начинает потряхивать, как голодного вампира при виде еды.

– Так что там про детдом?

– Поцелуй меня.

Два слова, простая просьба. Молчу, у нее красивые глаза, словно небо затянуло тучами.

– Я ведь сейчас не остановлюсь.

– Пельмени переварятся.

Медленно протянув руку, выключаю плиту, двигаюсь ближе, от нее пахнет солнцем и ранним утром в конце лета, когда смешались все ароматы цветов и травы.

– Думаешь, они утолят мой голод?

– Нет. Я совсем так не думаю,– тихий шепот.

Самый верный ответ, молодец девочка.

Она вновь слизывает кровь с пальца, на виске пульсирует вена, сама неотрывно смотрит на мои губы, провоцируя этим взглядом еще больше.

Убираю ее руку, провожу по ее губам пальцем, целую, во рту металлический привкус крови, прохладный язык, сердце глухо стучит в груди, отдаваясь набатом в горло.

Я пью ее дыхание, сам лишаясь воздуха.

Я запомню эту минуту навсегда, именно в этот момент я стал зависим первый раз в жизни с третьего поцелуя, попробовал кровь этой рыжей девчонки, что пахнет солнцем и предчувствием беды.

– Что сказал Покровский?

– Сказал, что накажет всех, кто будет в его городе устанавливать правила.

– А может, городу лучше сменить хозяина?

Двое мужчин сидели друг напротив друга, их мысли были разными, но направление было одно. В зале ресторана играла тихая музыка, Савелий Петрович, взяв нож, постучал им по белоснежной скатерти, мужчина, сидевший напротив, склонил голову.

Значит, Покровский стал мешать, и грядут большие перемены.

Арина

Я никогда так откровенно не целовалась с посторонним мужчиной, был только Костя. Первый, единственный, до скрежета зубов, до ломоты в костях, от разбитых надежд до поломанной судьбы. Моя разбитая иллюзия.

Поцелуи с другими парнями были, но это носило больше акт протеста под большим градусом алкоголя, их провоцировала я сама, они все знали, что меня нельзя трогать.

Меня даже опасно трогать. Хоть с табличкой ходи «Опасно для жизни». Никифоров всячески оберегал и давал понять всем, что его игрушку трогать нельзя, но мне многое сходило с рук. Все истерики, пьяные дебоши, разбитые машины, хамство.

Я так долго, сама того не понимая, пробовала разные методы, чтоб от него избавиться, но ничего не брало. Меня наказывали, иногда жестоко – нет, он не бил, не сажал на цепь, в квартире, конечно, запирал, но у него был другой метод моего контроля – Артем.

Такой же непутевый и поломанный, как и я, старший братец. Который решил, что враги все, закон не для него, он сам устанавливает свои правила.

Это был моральный прессинг, день за днем из года в год, я сама поняла это не сразу, но вырваться и донести до человека, что я вольна жить как хочу, уже невозможно.

Чувствую свою кровь на его языке, зарываюсь пальцами в волосы, непроизвольный стон, хочу быть ближе, прикрываю глаза и лечу на тарзанке с крутого обрыва.

Я знаю, как это. Я летала и не раз.

В ушах звенит, понимаю, что это телефон Тихона, только когда он отрывается от моих губ.

– Извини.

Но он не отходит, еще несколько секунд прижимается щекой к моему виску, а я совсем паршиво начинаю себя чувствовать. Я ведь хочу его использовать, напеть сказку о несчастной Красной Шапочке, что сбежала от Серого Волка, хотя, так оно и есть, но использовать людей в своих интересах не моя тема.

– Говори, только быстро.

Тихон отвечает, уходит в другую комнату, слезаю со стола, нужно чем-то себя занять, а то я чувствую себя семиклассницей на первом свидании. Пельмени, конечно, переварились, но раскладываю их по тарелкам, ищу приборы, кухня как новая, даже некоторые предметы с этикетками.

Сажусь на стул, вновь смотрю на копию Моне, трогаю губы пальцами, они все еще горят от поцелуя. «Вечер в Венеции» слишком размазан, его «Кувшинки» смотрелись бы здесь лучше.

Тихон ругается, голос жёсткий, требовательный, а мне хочется уйти, убежать из этой идеальной квартиры, где я чувствую себя как Моне – не на своем месте. Мне проще в баре с Виолой и Маратиком, среди публики, что пришла потусить и напиться. Там я среди своих, среди толпы, которая дает ложное ощущение того, что я не одинока.

– Извини, дела.

– Да, понимаю.

Тихон садится напротив, внимательно смотрит на меня, потом на свою тарелку, начинает, есть – так по-мужски, с голодом. У него, наверное, все так, берет жизнь большими кусками и все, что считает своим. Сильные пальцы, на кистях выпирают вены и жилы. Интересно, у него есть татуировки?

– Ешь давай, а то плохо станет, тебе надо питаться. Ты таблетки взяла?

Все-то он помнит.

– Да, в курсе.

– Мне надо будет отъехать на пару часов, ложись спать, здесь две спальни, выбери любую.

– Проблемы с принцессой?

– Нет, скорее с гоблинами.

Он так с аппетитом ест, что у самой заурчало в животе, салат получился простой, пельмени вкусные.

– Найдешь, где чай, кофе, в холодильнике вроде есть сок.

– Ты всех непонятных женщин приводишь к себе домой, или это специальная квартира?

– Ты первая, и это моя квартира, год живу.

– Год?

– Да, что тебя удивляет? Прихожу сюда ночевать, можно сказать, гостиница это моя личная. А ты вполне понятная женщина, анализы сдала, а дальше сама расскажешь, кто такая.

– Откуда уверенность?

Он нравится мне еще больше и тактику выбрал правильную: не давить на меня. Или я просто ищу везде подвох? Забавная рыжая деваха с прогрессирующей паранойей.

– Чуйка.

– М-м-м-м… часто помогает?

– Всегда. Тут где-то должна быть аптечка, найди пластырь, заклей палец.

– Хорошо, босс.

– Все, ушел.

Тихон быстро встал, вышел, услышала лишь звон ключей и хлопок двери. Снова посмотрела на Моне, нет, совсем она сюда не подходит. Несколько минут доедала пельмени, потом мыла посуду, а дальше изучала квартиру.

Три комнаты, кухня, гостиная, два санузла, один, видимо, хозяйский – с джакузи. Все выдержано, строго, даже можно сказать, по минимализму, серо-кофейно-графитовые тона, но достаточно светло и просторно, мне нравится.

Я часто еще в детдоме представляла, каком он будет мой дом. Мечтали с девчонками после отбоя, Катька Самохина хотела дворец, говорила, что ее отец точно олигарх и обязательно приедет и заберет ее. Все мы тогда об этом мечтали, но никто никого так и не забрал.

Не стала шарить по шкафам, вот это тоже не в моей привычке, выбрала комнату, что меньше. Стоя у окна, смотрела на мелкий падающий снег. А может, он меня не ищет, ждет, как сама нагуляюсь и вернусь, Артемке сидеть еще два года, за хорошее поведение его никто не выпустит, там им и не пахло.

Братишка нашел время сесть, хотя нет, Никифоров ему же и помог, нужно было найти козла отпущения, показательно устроить процесс, поставить галочку, мол, мы отлично работаем, получить премию. Но Самсон сам отправил его с партией, сам давал указания. А я потом орала на Костю как резаная, что это он, сука, во всем виноват, что это только из-за него наша жизнь полное дерьмо.

– Нет, милая моя девочка, это ты еще шикарно живешь, и все благодаря мне. А вот кто в дерьме, так ты вспомни свою подружку.

Я тогда хотела убить его в сотый раз, молотком по голове, чтоб слышать, как ломается череп, а не наши жизни.

Катька Самохина, наша непризнанная дочь олигарха, несколько лет сидела на самой поганой и дешевой дури. Хотела ведь красивой жизни, а влюбилась не в того – в барыгу, он-то ее и посадил на свой товар. А потом ее нашли за городом, по первому снегу, голую, искалеченную, мне Костя специально это показал, чтоб я осознала, как хорошо живу и как нам с братом повезло.

Потом долго стояла под душем, намочив волосы, которые будут сохнуть целую вечность. Надо уже обрезать их, да все откладываю это событие. На часах было уже двенадцать ночи, пришлось все-таки залезть к Тихону в шкаф и стащить футболку, свои тряпки решила постирать, я так тут пироги стряпать начну скоро.

Не хочу вспоминать прошлое, но оно, как назойливая зубная боль постоянно дает о себе знать. Надо Нинке позвонить, узнать, как дела, но это опасно, не хочу подставлять подружку, Костя наверняка первым делом ее проверил.

Закрыв глаза, лежу в чужой кровати в чужой квартире, тишина такая, что закладывает уши, собственные мысли копошатся как муравьи в муравейнике. Надо ехать на юг к морю, чтоб из окна был всегда слышен прибой, а по утрам чайки, и бегала собака, да, хочу собаку, а еще поцелуй викинга.

Покровский

Все то время, что разгребал навалившиеся проблемы в виде двух трупов людей Саида на квартире элитной проститутки, думал об Арине. И чего нашим восточным гостям не сиделось за городом с развлекательном комплексе? Девушка, кстати, тоже была мертва.

Миша Кобзев качал головой, эксперты работали, я ждал, что приедет сам Саид, хоть посмотреть на этого «благодетеля», перед котором господин губернатор мечет бисер. Но чуйка говорила, что наша встреча рано или поздно неизбежна.

– Мы словно в Чикаго, кто такой кровожадный? – Миша вздыхал, писал протокол осмотра, лампы светили так ярко, что кровь казалась глянцевой. – Кто сейчас так убивает? Я бы все сделал с глушителем, эстетично.

– Миша ты мент, как-то не солидно рассуждать о способах убийства. Разве смерть бывает красивой?

– А девчонка как живая, хоть с ней по-людски обошлись.

– Да, просто всадили нож в сердце. Может это ритуал какой?

– Только маньяка нам не хватало.

Наклонился, стараясь ничего не задеть и не заляпаться кровью.

Она была рыжей, волосы закрывали половину лица, кожа бледная, но губы яркие. Все трое были обнажены, широкая кровать, белые шелковые простыни пропитаны кровью двух мужчин, на девушке лишь брызги и рукоять ножа в груди.

Рядом столик со спиртным, таблетки, пластиковые карты, скрученные в трубочку денежные купюры, дорожки белого порошка. Все атрибуты веселого вечера и ночи.

– Миша, бокалов, из которых пили шампанское, два. Обратил внимание?

– Думаешь, была подружка? Она и вспорола товарищам брюхо и всадила коллеге нож? Ребята проверят камеры, в подъезде и во дворе они есть, это хороший район.

– Что за девушка?

– А ты что, всех своих в лицо не знаешь?

– Ой, как смешно, я не сутенер.

– А кто сутенер, знаешь? Хотелось бы его контакты и график работы заведения.

– Может, она сама их принимала.

– Может и сама, проверим.

Отрицать было глупо, что я не могу это узнать. Сделал пару звонков, голова начала раскалываться от душного запаха сладких духов, смешанного с табачным дымом. Народ входил и уходил, слышны были голоса, щелчки камеры экспертов.

– Документы при мужчинах были?

– Да, в пакетах уже лежат вместе с личными вещами. Но пальчики я на всякий случай с них снял. Колоритные ребята, смотри, какие татуировки.

У обоих мужчин над левой грудью были исламские полумесяцы, звезда и арабская вязь, не трудно догадаться, что это наверняка строчки из Корана.

В тонких пластиковых пакетах было водительское удостоверение, выданное в Турции, только этого нам не хватало. Асман и Хаким, фамилии читать не стал – какой смысл? А еще два жетона на цепочках, с такой же мусульманской вязью.

– Очень верующие ребята были.

– Ислам запрещает носить татуировки на своем теле. Слушай, я поеду, торчать тут смысла нет, завтра наберу после обеда, пусть хоть что-то узнают обо всех участниках этого вечера.

– Тихон Ильич, тебе надо было в полицию идти, мне уже кажется, что ты мое начальство.

– Скоро майором будешь, Мишаня, я тебе обещаю.

– Да, жду не дождусь. А вот и настоящее начальство приехало, как бы кого не прислали, убиенные ребята не из нашего двора. Политического скандала нам не хватало.

Потом началась суета, приехал сам подполковник. Пройдя через кухню, вышел в подъезд, потом на улицу. Шел мелкий снег, он как рассыпанная крупа кружил над головой. В кармане пальто нашлась пачка с одной сигаретой, закурил, сел в машину, я сейчас сам за рулем, не стал вызывать парней.

Ведь я мог и не ездить сюда, я точно сбежал от собственных эмоций – взрослый дядька, переваливший за четвертый десяток. Моя ставшая совсем недавно совершеннолетней дочь, того и гляди, без присмотра сделает меня дедом.

И все это потому что меня кроет рядом с Ариной, вот сейчас смотрел на рыжеволосую убитую проститутку, а самого чуть не тряхнуло. Знаю ее всего двое суток, не зная практически ничего, и веду себя как пацан.

До дома по пустым улицам доехал быстро, открыл дверь, зашел как можно тише наверняка спит или сбежала. Но ее кроссовки стояли на месте, и висела куртка. Зайдя к себе в комнату, пошел в душ, стараясь не думать о ней и не проверять, как и где она.

Надев банный халат и не включая свет, пошел в гостиную, бар с выпивкой там. Налив немного виски, сделал глоток и сел в кресло напротив окна, за ним было темно, а обычно бывает видна луна, но не сегодня.

– В твоей квартире очень тихо, хоть бы часы с кукушкой купил.

Улыбаюсь, умеет она сказать что надо и когда надо.

– Обязательно куплю. Почему не спишь?

Не отвечает, слышу легкие шаги, девушка ведет рукой по спинке кресла, сглатываю ком, что стоит в горле, хочу снова ее поцеловать.

– Пришлось залезть в твой шкаф, взять футболку, у тебя совсем нет женских вещей.

Встает напротив, на Арине действительно моя белая футболка длиной на половину бедра, волосы распущенные.

– Я не вожу сюда женщин. Подойди.

Не хочу давить или пугать, вообще, хочу, если у нас будет секс, делать все медленно, если, конечно, получится. Но думаю, это выйдет плохо, я уже возбужден. В голове шум, делаю еще глоток виски, Арина подходит ближе.

А потом просто садится на меня верхом, берет из рук бокал, выпивает его одним глотком, глухой удар, роняет его на пол. Мои руки на ее бедрах, хочу трогать ее везде, целовать, ощущать. Под пальцами гладкая теплая кожа, мы смотрим в глаза друг другу, в темноте, безошибочно.

Задираю футболку – обнаженные ягодицы, на ней нет белья, а мой член уже стоит колом. От нее пахнет солнцем и ранним утром в конце лета, я стал гребаным романтиком, но когда вдыхаю ее аромат, ассоциации именно такие.

– Мы не закончили,– тихо шепчет.

– Мы и не начинали.

Веду одной рукой выше по спине, зарываясь в волосы, тяну на себя, Арина не сопротивляется, а когда целую, практически выдыхаю со стоном в ее рот. Вкус виски, прохладный язык, мягкие губы, это все бьет по нервной системе отбойным молотком.

Другой рукой забираюсь под футболку, лаская спину, сжимая ягодицы, но как только хочу потрогать ее между ног, Арина зажимается.

– Постой, постой, я хочу сама.

Хриплый шепот, снимает футболку, откидывает ее в сторону, глаза уже привыкли к темноте, могу разглядеть на ее руке и плече татуировку, такая же на левом бедре. Небольшая грудь, тонкая талия, двигается ближе, касаясь пальцами моего лица, а потом шеи и груди, распахивая халат.

Практически не дышу, лишь чувствую острую жажду обладать этой девушкой, она сейчас похожа на лесную нимфу. Хочется сорваться, отпустить себя, но лишь медленно ласкаю ее грудь, живот, сам тянусь к ней.

– Чего ты хочешь сама, Арина?

Не отвечает, это вообще ее любимое занятие – не отвечать на вопросы, а молчать и делать свое. Но я целую ее, все-таки проникая рукой между ее ног, накрывая нежную плоть, Арина вздрагивает, крепче обнимает меня за шею, замирает, но тут же расслабляется, позволяя мне себя трогать.

Арина стонет, дрожит всем телом, безумно влажная, а я готов, как подросток слить через несколько минут, если так это продолжится дальше. Под моими пальцами влаги становится больше, я натираю клитор и припухшие половые губки. Арина царапает мои плечи, ее дыхание учащается, стоны переходят в крик.

А когда она начинает кончать, дрожит всем телом, снова целую, до боли закусывая губы, убрав руку, начинаю медленно насаживать ее на свой член.

Снова вскрик, Арина пытается отстраниться, но я удерживаю ее.

– Тихо, тихо, иди ко мне, да, вот так, медленно. Ты невероятно красивая, знаешь об этом?

Нет, она не девственница, и это радует, только странно, откуда эта реакция? Но думать и анализировать сил нет совсем, Арина, расслабляясь, медленно оседает на мой член, горячая и узкая.

– Ты большой.

– Извини.

Раскачивается, а я, кажется, еще немного – и кончу. Мну ягодицы, сжимаю талию, жадно лижу сосок, засасывая и покусывая его. Хочу еще одного ее оргазма, меня рвет рядом с ней, когда она вот так, на мне, обливает член своим соком и стонет так, что я готов сломать ее, готов переломать ее ребра в своих объятьях.

Арина

– Малая, смотри, сколько денег, и их будет еще больше!

– Откуда они?

– Да какая разница откуда? Братишка заработал, братишка может себе позволить все что угодно и даже больше.

С опаской смотрю на небольшую кучу денег, в пачках пятитысячные купюры, перетянутые резинками. У Артема блестят глаза, лицо нервно искажено в подобии улыбки, я все еще помню своего Артемку – десятилетнего, когда еще у нас была семья.

Но нет, мне иногда кажется, что того прошлого не было, все приснилось, все было не с нами. Сколько бы я ни просила Костю, он ничего не говорит, а если говорит, то переходит от крика к уговорам, что лучше мне ничего не знать.

А я хочу знать. Хочу помнить. Хочу любить их. Потому что не верю, в то, что произошло.

– Ты снова ввязался в сомнительную историю? Убери их, даже не буду прикасаться.

Сажусь в кресло, за окном зима, скоро Новый год, который, как и прошлый, я проведу одна. Так свободная жизнь, к которой я так стремилась, оказалась ловушкой. У меня нет свободы, нет права выбора, но я с этим борюсь. Косте проще, чтоб я ни с кем не контактировала, он страшно ревнует, говорит, что любит, я верю, наивная такая.

– Так что за дела?

– Тебе лучше не знать.

– А может, тебе лучше не лезть в них?

Мне тогда было двадцать, Артему двадцать пять, время, когда ты бесстрашный, а еще плюс бессмертный. Это термоядерная смесь всех придурков, которые еще немого – и попадут в хреновую ситуацию, в кучу дерьма, из которого уже будет не выбраться.

– А может, тебе лучше не давать мне советов?

– Придурок. Хочешь, чтоб все было как в прошлый раз? Или как еще раз до него?

Артем не отвечает, собирает деньги обратно в спортивную сумку, я догадываюсь, откуда они у него, но все еще не хочу воспринимать эту реальность, живя в коконе своего мнимого благополучия.

Он всегда влезает в передрягу, Никифоров его отмазывает, а Артем готов молиться на него. Думаю, в этот раз он сам его во что-то втянул.

– Не ссы, малая, Никифоров все уладит, он мировой мужик. Если бы не он, не знаю, где бы мы с тобой были. Ты хоть знаешь, что он на тебя глаз положил еще в детдоме, ты вообще знаешь, насколько он влиятелен?

Я снова догадываюсь – по его разговорам при мне, по людям, что рядом, по тому, какие вещи меня окружают. Я сдала на права, мне обещали на Новый год машину, будет хоть чем себя занять, а не просто так сидеть в четырех стенах.

– У него есть жена, ты знал?

– У всех есть жена. Не парься.

Артем идет на кухню, открывает холодильник, у него есть своя квартира, и ему не разрешено приходить ко мне, но сейчас Костя как раз с женой, у него медовый месяц. А мне настолько больно, что хочется биться головой о стену.

Когда он неделю назад сказал мне об этом, не поверила, решила, что это шутка, розыгрыш, но Никифоров никогда не шутил. Он долго говорил, гладил по лицу, называл своей любимой девочкой, что он всегда будет рядом, что он меня безумно любит и никому не отдаст.

Было страшно и непонятно, как он может любить и так поступать? Разве это любовь?

Тогда меня сорвало с петель в первый раз, до этого я действительно бунтовала мало, живя под неким деликатным прессингом в придуманном для меня – детдомовской несчастной девочки – мире.

Я рыдала, выла, била посуду, я ненавидела весь мир за то, что он ненавидит и не принимает меня. Тогда впервые поняла, немного успокоившись, что чудес не бывает, что тебя никто никогда не спасет, и все вокруг ложь.

Могу сказать с уверенностью, что когда Костя вернется, он увидит другую Арину.

– Ты должна пользоваться тем, что тебе дают, жить на всю катушку здесь и сейчас.

– Я хочу свободы.

– Ее не будет.

Артем сказал это тогда слишком серьезно, прикусила до боли губу, в горле стоял ком, а мне хотелось остаться пятилетним ребенком, в том доме, со своими родителями и молить всеми известными словами уйти тогда вместе с ними.

По щекам текут слезы, они обжигают, сердце бьет набатом, вздрагиваю, просыпаюсь в холодном поту, еще темно, а меня колотит как наркоманку без дозы. Я не выпила свои волшебные пилюли, плюс эмоции и воспоминания.

Сажусь, под ступнями прохладный пол, надо пойти умыться и найти эти чертовы таблетки. Прикрываю глаза, по телу идет дрожь, вспоминаю, что было у нас с Тихоном, с мужчиной, которого я знаю двое суток.

Что это?

Моя месть Никифорову? Попытка доказать, что я вправе сама выбирать себе мужчину? Сама делать необдуманные поступки? Сама начать новую жизнь?

Но нет, это другое.

Обернулась. Мужчина спит, ровное дыхание, тонкое одеяло прикрывает пах, широкая грудь, шрам на правом плече, я помню его на ощупь. А еще его пальцы, то, как он касался, ласкал, как говорил в мои губы и целовал.

Я никогда такого не чувствовала.

Тихо встаю, выхожу из спальни, вижу в темноте как кошка, в прихожей куртка, нахожу таблетки, глотаю одну.

– Что ты делаешь?

– Черт, напугал.

Вздрагиваю, морщусь от включенного света.

– Ты решила пойти гулять голая? Не советую, идет снег, а ты очень сексуальная. Пойдем, замерзла, даже трясешься. Или тебе плохо? Арина, плохо?

Тихон уже рядом, разворачивает к себе, должно быть, странно выглядит голая девица в прихожей. Взгляд взволнованный, горячие ладони на моих плечах, глаза голубые, щетина отросла еще больше.

– Все в порядке, я забыла выпить.

Подхватывает на руки, несет обратно в спальню, укрывает нас двоих одеялом. Мои волосы мешают, убирает их в сторону, целует в висок, никакого сексуального подтекста, сплошная забота, это немного настораживает.

– Давно пьешь таблетки?

– Да, сказали, надо делать это постоянно.

– Как ты оказалась в детдоме?

– Как все там оказываются.

Мне бы не хотелось вспоминать это, но я делаю это постоянно, а еще никому не рассказываю, как некую постыдную и страшную тайну. Было бы проще знать, что мои родители алкоголики, и их лишили родительских прав.

– Расскажи свою версию.

В комнате полумрак, но за окном начинается рассвет, не так страшно рассказывать страшные истории.

– Мне было пять лет, утром нас с братом разбудили посторонние люди, увезли, а потом мы узнали, что наш отец забил нашу мать молотком, а сам застрелился. Все время думаю, лучше бы они были алкашами, но живыми.

– А родственники?

– Оказалось, у нас никого нет.

– Где твой брат сейчас?

– В тюрьме.

Тишина, но, как ни странно, я говорю обо всем легко.

– Отчего ты убегаешь?

– От кого.

Прижимаюсь к груди Тихона спиной, откидываю голову, его касания успокаивают, тепло и уютно.

– От кого?

– Я не хочу называть имен, но точно не хочу возвращаться в прошлую жизнь. Хочу начать новую, а для этого нужно все оставить позади.

Он больше ни о чем не спрашивает, благодарна ему за это. Обнимает крепче, мое тело все еще помнит его ласки, то, как я кончала вместе с ним, но разум сопротивляется, мне нельзя к нему привыкать.

Покровский

– Света, что это?

– Кофе.

– Я просил у тебя кофе?

– Но… я думала, что…

– Не надо думать, надо просто выполнять приказы.

Девушка опускает глаза, зря, конечно, я так на нее, но вот реально попала под руку. Света не доносит до моего стола чашку, вижу, как дрожат ее руки, разворачивается, быстро идет из кабинета.

Сука, нервный, сам не пойму, что со мной, хоть успокоительное пей. Все ведь хорошо было: ночь, проведенная с Ариной, ее откровение – какая она ранимая, а я любым вопросом боюсь спугнуть и оттолкнуть ее от себя.

Но утром, конечно, вышел скандал, я настаивал, чтоб она осталась у меня, а я в ее глазах моментально стал врагом народа.

– Мне нужно по делам, останься здесь.

– Ты не будешь мне указывать, что, как и когда делать, потому что я сама это решаю. Только я, никто больше, – процедила сквозь зубы, в глазах вечная мерзлота.

– Что такое ты говоришь? Я лишь хочу помочь, расскажи, в какую историю ты попала, я все улажу.

Она так странно улыбнулась тогда. Нехорошо.

– Я сама в состоянии себе помочь, одна ночь и наша близость еще не повод играть в супермена. И мне не нужны благодетели и спасители. Не надо. Меня. Спасать!

Пришлось отпустить, но ой как не хотелось этого делать, но давить сейчас – это значит не достучаться до нее никогда. Сам не могу понять почему, но необходимо это сделать. Ее фамилию, думаю, будет узнать не проблема, Вадим уже получил задание.

Пришлось отпустить, но от машины отказалась, сказала, что надо пройтись и подумать. Это не девушка, а катастрофа и миллиарды убитых моих нервных клеток.

– Она была у тебя, да? Та рыжая, дерзкая и наглая.

Совсем забыл, что Савелий сидит и внимательно наблюдает за моим психозом с секретарем.

– Не дала, что ли? Чего нервный? Только не говори, что ты потащил ее к себе домой. А я бы попил кофе, чего ты Светку прогнал?

Время идет к одиннадцати утра, Сава расслабленно откинулся на спинку кресла, поправил рукав рубашки, посмотрел в экран своего телефона.

– Кузнецов, тебя реально сейчас волнует только это? У нас ночью два турка со вспоротыми брюхами, как рыбы потрошенные, кровью своей пропитывали матрас на квартире проститутки. У нас губернатор делает что хочет. Это что, Сава, война намечается? А Саид может решить все по-своему, что это мы постарались, да черт, хрен пойми, что там в его башке, они же все идейные и помешанные.

В голове мысли прыгают одна на другую, если так реально рассуждать, то можно накидать несколько схем, почему и как это произошло, я бы накидал. Я бы такого мог напридумывать, но я ведь не в здравом уме.

– Да, Мишаня, говори.

Позвонил Кобзев, голос усталый, думал, что сутки ждать придется.

– Если коротко, то дела странные. Квартира оформлена на некую Марию Федоровну, старушку пятидесятого года рождения, откуда там элитный притон, не знаю, соседи ничего сказать не могут. Да там весь дом странный, никому ни до кого нет дела. Время смерти гостей между десятью и двенадцатью ночи, раненько так их оприходовали, и начать не успели. По камерам все чисто, они как специально в это время не работали, консьерж и внимание не обратил, пальчиков полно везде, все заляпано и натоптано.

– Что за девушка? Вторая, которая там была?

– Девушка интересная, из документов в сумочке нашли только водительское удостоверение на имя Виноградовой Есенин Артемовны, двадцать три года и ключи от шикарной тачки, она во дворе. Еще пробиваем, кто такая, но на втором бокале пальчиков нет никаких, может, просто ждали подружку.

– А гости на чем приехали, их тачку нашли? Не на трамвае же.

– По камерам, когда они еще работали, на такси, водителя ищем, при них были телефоны, у девочки тоже, целых два, специалисты работают, но я чувствую, два глухаря стопроцентные.

Все то время, пока я говорил по телефону, Савелий лениво что-то рассматривал в своем, и его спокойствие меня удивляло больше трех убиенных.

– Сава, ты если знаешь что – говори.

– Я смотрю на вещи трезво и не жду чудес, если Саид решил влезть в наш город, он влезет, это дело времени, слишком дерзкий, мы только можем чуть подкорректировать условия. Договорился о встрече с помощником губернатора – сегодня вечером в «Зефире», ты готов?

– Я всегда готов, но с его помощником мне разговаривать не о чем.

– Как знаешь. Так что там с трупами людей Саида?

– Глухо.

– Как обычно, – Савелий встал, вновь поправил рукав рубашки, прошелся по кабинету. – Ты как со своей рыжей наиграешься, дай знать, люблю таких.

– Да нихуя тебе не обломится.

Он засмеялся, зубы ровные, белые, такой модный франт, а ведь совсем недавно был простым мужиком, морду вместе били еще десять лет назад тем, кто хотел жить не по правилам. А вот люди меняются хотя, может, я и сам изменился, но не замечаю этого?

Савелий засмеялся, вышел, а я подумал не о том, что мне нужно решать кучу проблем, не о Саиде и его нападках, которые обязательно будут, не о господине губернаторе и его странном поведении, а об Арине, и что не дал ей телефон, потому что хочу слышать голос.

А еще о том, что мы не предохранялись ночью – как пацану сорвало крышу, кончил в нее, а она ни слова не сказала. Но думать о защите должен был я, потому что я мужчина и я старше. Черт, еще Алена, Вадим сказал, с ней остался Карим, а девчонка подозрительно молчит, не звонит и не истерит, это не к добру.

– Вадим, где она? – набрал своего водителя, ответил сразу.

– Гуляла по городу, потом зашла домой. Я пока поехал в бар тот странный, тут у них, конечно, бардак полный, никто ничего не знает, охранник подозрительный, официантка, владелец – старик грузин, у него имя Виссарион.

– А фамилию девушки никто не знает? Быть того не может. Она не могла возникнуть ниоткуда, давай, Вадим, включи все свое обаяние и узнай мне все.

– Хорошо, Тихон Ильич, мне ее дальше пасти? Может, вам кого из ребят прислать? Время какое-то мутное началось, а еще эти турки у Сени.

Вот обожаю своих парней, все-то они знают, за папку беспокоится, может, такие и не предадут в тяжелые моменты.

– Сеня? Это Есения? Ты знаешь ее? Знал?

Сжимаю телефон, напрягаюсь, словно боюсь упустить что-то важное.

– Нет, она слишком дорогая, да у меня девушка есть, брезгливый я. Ребята говорили, у нее есть покровитель богатый, больше ничего не могу сказать.

– Узнай про эту Есению все, что можно, с этого дня ты мой личный Шерлок Холмс, и за Ариной присмотри, чтоб не вляпалась в какую историю, она может.

Вадим ответил коротко, что все будет сделано. И что б я без него делал, надежды нет ни на кого, даже себе доверять уже не могу, отвлекаюсь постоянно на девушку с рыжими волосами и запахом солнца и цветов ранним утром в конце лета.

– Савелий, почему он такой нервный? Что я не так сделала?

Светлана смотрела на себя в большое зеркало, подкрашивала пухлые губы.

– Плохо ты старалась, Света, ой плохо, отвратительно, можно сказать, если своими прелестями не смогла вскружить Покровскому голову. Баба у него другая, моложе и сочнее.

– Это та рыжая? Вчерашняя?

Девушка испуганно обернулась, посмотрела Кузнецову в глаза, она часто видела его у дяди дома, он даже нравился ей в свое время, пока не появился Тихон.

– Прикинь, да? Всего день – и наш царь уже нервный, на тебя срывается, самому интересно, в какой позе она ему мозг насилует.

– Да она ненормальная, я вообще решила, что наркоманка, быть того не может.

– Тебе что сказали делать здесь? В зеркало смотреть и губы красить? Или в социальные сети титьки выкладывать? Так вот, не туда ты их выкладываешь, милая. А должна ночной кукушкой петь то, чему тебя учат.

Света прижала руки к груди, сделала шаг назад, Савелий смотрел с презрением, было неприятно, словно она виновата в том, что Тихон на нее не обращает внимания. А ведь она все делает для этого.

Кузнецов ушел, девушка взяла телефон, набрала длинное сообщение, перечитала несколько раз, отправила. Надо было избавиться от той рыжей сразу, а не просто отпускать.

Арина

– Ты дома, что ли, не ночевала?

– С чего взяла?

– Да мы утром заезжали с Маратиком, хотели тебя до бара подкинуть.

– Гуляла, говорят с утра полезно.

Докурила, выкинула сигарету в урну, выдохнув дым, который тут же унес холодный ветер. Осень рано началась, не люблю ее, всегда в это время грустно, еще больше грустно. Виолка снова в кудрях, на щеках румянец, а на шее засос, она прикрывает его платком, словно никто не заметит.

Не хочу говорить, с кем была, никогда у меня не было такой привычки – рассказывать о мужиках, да и был он один, и все его знали. Ненавижу его, а еще больше себя, что как наивная дурочка повелась, что так хотела ласки и заботы, которой никогда не было.

– Виссарион у себя, ты не видела?

– Тут один парень с утра о тебе спрашивал.

– Высокий, здоровый, с короткой стрижкой?

– Да, – Виолетта округлила глаза, приоткрыла рот, пепел с сигареты упал на белую блузку.

– Все нормально, я знаю его, одноклассник мой бывший, Вадим, жену свою ищет, та сбежала с любовником и обокрала его на пять миллионов.

– Да ладно! Такой красавчик, а жена сбежала? И чего бабам надо?

– А твоему чего надо было?

– Ой, сравнила, мой мразь конченая.

– Виола, дай позвонить, я быстро.

– Да, конечно.

Она дает мне свой простенький смартфон, без всей этой навороченной блокировки, набираю одиннадцать цифр, слушаю гудки, они есть, и это радует.

– Алло, если вы не по делу, то катитесь к черту, у меня выходной.

– Нинка, Нинка, привет.

Улыбаюсь, забыла, когда это делала, с Нинкой всегда так, она полна позитива и настроена на лучшее, этакая мартышка с барабаном на батарейках. Но она, конечно, против этого сравнения, но мне бы такой позитивный настрой.

– Рыжая, ты? Черт, Аринка, ты что опять натворила? Господи, где ты, что вообще произошло?

Никифоров звонил ей, искал, может, даже угрожал или обещал что-то, он это умеет – в барской манере, словно ему все должны. Нинка волнуется, говорит, не замолкая.

– Все в порядке, Нин, у меня все хорошо, я вырвалась и начинаю новую жизнь, ты не представляешь, как это круто.

– Это ты не представляешь, что он с тобой сделает, когда найдет, а ведь он найдет, Арин, злой как собака. Приезжай ко мне, я на даче тебя спрячу, у Валеры прекрасная дача, там красиво.

– Валеру твоего точно впутывать во все мои приключения нельзя, не хочу, чтоб у тебя были неприятности. Слышать хотела просто родной голос, все хорошо, реально, Нин, у меня все отлично.

Отключилась, пока не расплакалась, какая-то сентиментальная тоска в это время года, а может, после нашего секса с господином Покровским, который так нежно обнимал, целовал в висок. Сила, забота и уверенность в одном мужчине, это было необычно и непривычно.

Наверное, поэтому психанула, накричала, а еще дернулась и ушла, отказавшись от помощи. Но мне действительно нельзя быть с ним, а еще я не люблю людей его склада, не выношу, когда командуют, решают, как лучше для них.

– Арин, все в порядке? Ты так уже пять минут стоишь.

– Да, хорошо, спасибо, держи.

Отдала Виолетте телефон, вытерла слезы, слишком часто что-то они последнее время у меня. Главное – не вспоминать Артемку, не думать о том, что все могло быть иначе, будь мама с папой живые.

Узкий темный коридор, дверь, небольшой кабинет Виссариона, сам он, сидящий за столом, склонивший голову.

– Привет, ты узнавал про документы? Мне очень они нужны, ты обещал. Если нужны фотографии, они есть. Сколько надо?

– Присядь, не тараторь, девочка.

Вздыхаю, как же мне надоело это все, задушевные беседы – это прекрасно, но не сейчас.

– От кого ты бежишь, зачем? Расскажи мне.

И почему все хотят знать то, что я пытаюсь оставить уже наконец в прошлом и не вспоминать? Это один из разновидностей закона подлости?

– Мне просто нужен новый паспорт. Разве это такая великая проблема? Дай мне контакты людей, я сама к ним пойду и обо всем договорюсь. Сколько нужно заплатить? Назови цену, я найду деньги.

Пришла пора поработать сережкам с бриллиантами на мою свободу, а не просто быть подачкой на двадцать четвертый день рождения. Татуировки я люблю больше украшений, они как-то ближе.

– Деньги тут ни при чем.

– А что при чем? Почему ко мне все лезут в душу? Почему просто нельзя выполнить просьбу или сказать, что не сможешь?

Мужчина смотрел на меня уставшими глазами, я повысила голос, но прикусила язык, добрый он, и сын у него придурок и наркоман.

– А ты ему все простил? Простил, да? И разрешил торговать здесь дальше? Ну, это ожидаемо, мы всегда прощаем тем, кого любим, все. Печально, но факт.

– Дочка, нет, нет, все не так, все сложно.

– Да, все сложно, все пиздец как сложно, и мы все в дерьме по самые уши. Мы знаем это, мы даже не отрицаем, мы барахтаемся в нем и считаем это нормой. Но я устала, устала это делать, поэтому хочу выбраться, а для этого мне нужны, мать его, гребаные документы.

Я снова пытаюсь что-то кому-то доказать, паршиво все.

Смотрим друг на друга, двое измученных людей, у меня душа возраста Виссариона, я очень старая.

– Это адрес, зайдешь завтра с фотографиями, я все оплатил.

А вот это свет в конце тоннеля, это что-то после ничего.

– Спасибо.

Ответила коротко, вышла, плотно прикрыв дверь, тут же была прижата к стене в темном коридоре.

– Привет, сучка, ты сегодня такая же дерзкая?

Терпкий запах парфюма смешан с чем-то сладким, изо рта Кобы пахнет едой и перегаром, вот сейчас меня точно стошнит, уже подкатывает к горлу, зря дома ела.

– Я сегодня еще хуже, а у тебя стальные яйца?

Коба еще не успел принять, даже в полумраке вижу, как блестят капли пота на лбу, как дрожат губы, изогнутые в улыбке, но хватка на шее железная.

– Я ведь узнал, узнал, кто ты такая и откуда.

Похолодела, поднимаясь на носки, стараясь освободиться, он не мог ничего узнать, Коба слишком тупой и примитивный, с засыпанными, как новогодняя елка, дурью мозгами.

– Отпусти больно, – хриплю, цепляясь руками за куртку Кобы, он немного выбил меня из колеи.

– Арина Корнилова, правильно? Шлюха детдомовская.

Откуда? Черт, откуда?

Резкий выпад коленом, снова удар по яйцам, он сыплет проклятиями на своем языке, сгибается, а меня накрывает паника. Нет, нет, этого не может быть, он не мог узнать, вот только он.

Становится жарко, надо бы бежать, как обычно, я это делала последнее время, но иду в зал, сегодня моя смена, и сегодня я не стану убегать.

Тварь какая, вот же тварь конченая. Неужели все напрасно, все мои усилия, все прятки? И я снова вернусь в свою красивую тюрьму с очаровательным надзирателем и манипулятором?

– Арин, ты чего? Что с тобой? Давай за стойку, мы уже открылись.

– Да, Марат, уже иду.

Бросаю куртку за стойку, надеваю фартук с логотипом бара, собираю волосы резинкой для денег в высокий пучок, за стойкой уже несколько гостей. Напоить их – моя святая обязанность, но пока разливаю пиво, медленно оглядываю зал и боюсь увидеть знакомую фигуру и глаза.

Нет, не Никифорова – он сам никогда не приезжал за мной, посылая своего верного помощника и гончего пса Платона.

Покровский

Неоновая вывеска бара с огромной кружкой пива и креветкой мигает с перерывом – место, конечно, так себе, но по молодости бывал и не в таких. Мне бы сейчас сидеть в элитном комплексе, слушать сказки помощника губернатора и то, как он набивает цену себе и действиям своего начальства.

Но этот бред пусть слушает Сава, он у нас заядлый любитель всего элитного – от шлюх до пойла и сигар, в очередной раз удивляюсь, откуда в нем это взялось? Хотя наш Сава никогда не был простым парнем, дед – бывший чиновник обкома в семидесятые, внук родился в роскоши, пока того деда не обвинили в государственной измене, и вся семья Кузнецовых не стала изгоями.

– Тихон Ильич, может, мне сходить за ней? Я мигом притащу.

Приехал сам, пересел к своему шоферу, вот уже десять минут изучаем вдвоем, сколько на креветке перегорело лампочек. Хорошие у меня парни, переживают, а секретарша-то какая, готова по поводу и без, кинуться на колени и исполнить первоклассный минет.

Света сегодня реально как с цепи сорвалась, то плакала, то валерьянку пила, я как дурак пошел ее утешать, была некая вина, что нагрубил ни за что. А она начала раздеваться, вываливая грудь из блузки и лифчика. Вроде не весна, и я повода не давал.

Пришлось снова повысить голос и грубо оттолкнуть, хотя еще недавно – какую-то неделю назад – у нас с ней был секс и мне вроде как нравился.

Ключевое слово «вроде».

А сейчас все, что было до этой ночи, кажется паленым суррогатом, подделкой, пустышкой. И осознание всего этого пришло так неожиданно, словно я до ночи с Ариной и не жил.

– Так что?

– Что?

– Сходить? Привести ее?

– Сиди, я сам.

– Так контингент странный, надо бы подстраховаться.

– Что они могу сделать? Пиво пролить? Вадим, не беси меня.

Вышел, хлопнул дверью, надо было переодеться в более демократичные джинсы и куртку, но времени не было заезжать на квартиру. Не успел я дойти до двери, как из нее вывалился мужик, пройдя три шага, остановился и начал блевать.

Аккуратно обогнул беднягу, вошел в бар и тут же был оглушен музыкой, шумом, звоном посуды, а еще окутан облаком сигаретного дыма. Место действительно популярное, и недавний рейд наркоконтроля не отпугнул народ. Медленно обвожу взглядом зал: три официанта в черных длинных фартуках, несколько веселых компаний, причем это не молодежь, а взрослые люди, женщины, мужчины, все пьют, общаются.

Прошел дальше, но путь преградил здоровенный детина, вышибала, наверное, местный.

Молчаливый вопросительный взгляд, даже смешно.

– Арина. Где мне ее найти? – говорю громко, чтоб он меня услышал, тот лишь хмурит брови, на груди бейджик: «Марат. Охрана порядка». – Я по делу.

На лице Марата еще больше читается вопрос и настороженность, а у меня в груди колет ревность. Совершенно дурацкое и неприятное чувство. Не знаю, как бы наш немой диалог развивался дальше, но шум стал сильнее, громкий мат, удары, визг, звон бьющейся посуды, здоровяку пришлось выполнять свои прямые обязанности.

Как только он отошел, я увидел Арину сразу – за барной стойкой, в майке и черном фартуке, голые плечи, татуировки роз с острыми шипами и красные кляксы крови на них. Она смотрела в сторону драки, несколько прядей вьющихся волос выбились из собранного пучка.

Черт, какой день мы знакомы, а ведь я не знаю о ней ничего, но тянет неимоверно. У стойки толпится народ, с ней заговаривает какой-то парень, подхожу ближе, но не могу разобрать ни слова, Арина наклоняется, тот хватает ее за руку, а меня прошибает холодным потом и вспышкой ненависти.

Пара шагов, крепкий захват, удар головы парня о барную стойку, снова мат, а меня останавливают глаза Арины.

– Сука, мать твою, мужик, ты совсем охренел?

Парень пытается задеть меня, выворачиваю ему руку, стаскивая со стула, толкаю в сторону.

– Иди погуляй.

Сажусь на его место, Арина смотрит серьезно, убирая недопитый бокал с пивом, протирает поверхность стола.

– Что будете заказывать, мужчина?

– «Белый русский».

– Могу предложить темное нефильтрованное, а эти свои пафосные замашки оставь для других заведений, а то решат, что ты педик.

– И много педиков здесь заказывали такой коктейль?

– Ни одного.

– Что за нравы, давай нефильтрованное.

– Зачем пришел?

– У меня хобби такое – приходить за тобой и забирать.

Передо мной появился запотевший высокий бокал с холодным пивом, даже слюна потекла. Вечность не пил так пиво и в таком заведении. А я что, правда буду его пить? Сделал несколько больших глотков, Арина улыбнулась, пиво ледяной волной прошло пищеводу.

– Поехали?

– Я на работе.

– Разве это работа? Думал, просто хобби.

– Кому-то да.

Шум вокруг перестал напрягать, даже курить захотелось, достал пачку, сигарету, закурил, выпуская дым в потолок, еще выпил. Словно мне снова двадцать пять, и я зависаю в любимом месте, бред, ей-богу. Словно нет двух трупов, проблем с губернатором и Саидом, непонимания с дочерью. Есть девушка, которая понравилась, и я как дурак просто смотрю на нее.

– Скажи, что тебе нужно, я помогу.

Сказал прямо, девушка немного напряглась, посмотрела куда-то в сторону, снова на меня.

– Ты не говоришь, но то, что у тебя проблемы, это заметно.

Хреновый из меня аналитик, что понял это не сразу, а все пытался обвинить ее в чем-то. То в проституции, то в торговле наркотиками, а девочка просто запуталась, но слишком гордая, чтоб просить.

– Я все уже решила.

– Тогда поехали, кое-что покажу тебе.

– Сейчас? Я сейчас не могу.

Такая растерянная, забавная сейчас. Хочу протянуть руку и убрать волосы с лица, почувствовать, какие они. Тушу сигарету в пепельнице, снова делаю несколько глотков пива, кстати, не такое и плохое. Нельзя на нее давить, сразу становится колючим ежиком, выпуская иголки как шипы на розах, что наколоты на руке.

– Я подожду.

– Здесь?

– Да, может, кому нос сломаю, здесь вообще место интересное, тянет напиться и подраться.

– Так ты не только запираешь девушек в замках, а еще и дерешься? Как-то несолидно для хозяина города, не находите, Тихон Ильич?

– Знаешь, что хочу?

– Что?

Пиво точно ударило в голову на пустой желудок, киваю, заставляя Арину наклониться, а сам, удерживая девушку за шею, поднявшись, быстро целую в губы. Отпускаю, у нее глаза как два больших блюдца, на дне которых страх и удивление.

Кажется, в этот момент где-то разбилась посуда, а может, треснуло мое сердце.

– Совсем с ума сошел?

Она такая забавная, растерянная.

– Определенно.

– Арина! Можно тебя на минуточку?

Блондинка с кудрями в фартуке официантки смотрит подозрительно, кивает, просит подойти. Чувствую на себе еще чей-то взгляд, странное ощущение, словно сверлят мой затылок.

Но слишком людно, чтоб кого-то разглядеть. Лишь сейчас понимаю, после сделанного, что нельзя выставлять напоказ свои чувства и идти на поводу своих эмоций, ведь взрослый, а главное, не простой я человек.

Вот же черт. Надо срочно ее уводить отсюда.

Арина

Покровский, конечно, удивил, вообще все, что происходит в последнее время со мной, странно и необычно. Хотя для всех нормальных женщин, думаю, вполне буднично встретить мужчину, заняться с ним сексом. А потом чтоб он пришел и на глазах у всех тебя поцеловал, как бы заявляя свои права.

И почему меня это не напрягает, как с Никифоровым? Нет, он меня не таскал и не показывал всем, но знали именно все, чья я игрушка.

Лежу на кровати, раскинув руки, и смотрю в белый потолок, я снова у него в квартире, утро, за несколько дней пасмурной погоды появилось яркое холодное осеннее солнце. В теле болит каждая клеточка, тянет мышцы, губы припухли от поцелуев.

Господи, Арина, что вообще ты творишь?

Что вообще происходит?

Улыбаюсь, прикрыв глаза, натягивая одеяло на голову, вспоминаю, что было ночью, сильные руки Тихона, его хриплый голос, укусы. Викинг сдерживал себя, я это чувствовала, он делал это ради меня.

Ради меня никто ничего никогда не делал.

Мне бы надо снова выпустить шипы, думать о своей свободе, о документах, связаться с человеком, контакты которого дал Виссарион. Да еще его сынок, тварь конченая, сказал то, что я больше всего боялась услышать за все свои двадцать пять лет, что я шлюха детдомовская.

Коба задел, по как я думала, давно затянувшемуся гнойнику, непонятно как он узнал мою фамилию, надо было не по яйцам его снова бить, а спросить. Но мне даже мерзко находиться с ним рядом.

В мыслях полный бардак, нельзя менять одного покровителя на другого, Тихон нравится мне, его сила, уверенность, глаза, как он смотрит. Становится жарко, откидываю одеяло, тут же попадая в мужские объятья.

– Выспалась?

Прохладные ладони скользят по плечам, убирая распущенные волосы, целует в висок. Черт, это обезоруживает больше любых слов. Подминает меня под себя, придавливая телом, под моими пальцами снова шрам на его плече, отросшая борода щекочет, а он продолжает целовать уже шею.

– Ты пахнешь так, что я дурею.

– Оказывается, хозяин города такой романтик, я-то думала, ты каждый день, лично залив раствором цемента ноги, кого-то скидываешь с моста.

– Через день. Я все это делаю через день.

Тихон смотрит в глаза, на его лицо падают лучи солнца, морщинки, несколько родинок, волосы и борода сейчас отливают рыжиной. Чувствую, как он возбужден, трется членом о живот, на губах ухмылка. Машинально облизываю свои, а его взгляд становится тяжелым.

Он мой второй мужчина, не думала, что будет именно так: от своей ненависти и презрения в первые часы знакомства я перейду к тому, что во мне вспыхнет желание, и я отдамся сама. Мой секс с Никифоровым был некой обязанностью, а потом настоящей пыткой.

Когда от детской неосознанной любви ты переходишь к пониманию того, что тобой пользуются, тобой играют, рождается ненависть, а она плохой спутник желанию. Но Костя умел найти нужные слова, умел надавить, подобрать интонацию, ловко манипулируя и при этом прессуя. Сначала это была его безграничная одержимая любовь ко мне, потом шантаж братом, которого он сам же и посадил.

– Я снова хочу тебя.

Говорит серьезно и смотрит также, словно сам не рад этому.

– И мы не предохранялись, я совсем с тобой потерял голову.

– Переживаешь?

– Да, думаю, если родится рыжий пацан, его все в школе будут дразнить.

В груди колет острой болью, Константину категорически не нужны были от меня дети, его девочка не должна этим заниматься, она должна быть покорной, встречать и давать то, что ему нужно. А вся эта чушь про брак – лишь видимость, ширма приличия, за которой прячется большинство.

У него есть дети. Жена родила. Для этого, как он мне объяснил, и существуют жены, чтоб рожать, кормить грудью, вынашивать и воспитывать отпрысков. А я его милая, любимая лисичка, которая будет всегда рядом.

Во мне спираль, уже пятая по счету, Костя лично водил меня в частную клинику и контролировал, чтоб она была. Как еще не додумался стерилизовать меня.

– Я предохраняюсь, не переживай.

Хочу спрятать навернувшиеся на глаза слезы, но он мне не дает, снова целует, теперь уже лицо, щеки, веки. Меня захлестывает эта волна нежности и силы, становится нечем дышать от собственных эмоций. От того, что вот так может быть.

– Я больше переживаю, что он может быть не рыжим.

– Замолчи.

Нахожу его губы, целую сама, веду языком, тянусь навстречу, прижимаясь всем телом, раздвигая ноги шире, веду бедрами. Опустив одну руку, трогаю возбужденную плоть, сжимая пальцами, обхватив ствол, массирую его.

– Дразнишь меня, чертовка такая.

Тихон двигается ближе, перенося вес тела на руки, входит в меня медленно, смотря в глаза, а я вижу, как они у него темнеют, как играют желваки на скулах. Это красиво, это, сука, чертовски красиво.

Мне не надо смазки, я уже давно вся мокрая, ночью успели принять душ и моментально заснули. Я начинаю гореть изнутри, привыкая снова к его размеру, он растягивает, медленно входит, кусаю губы, запрокидываю голову.

Одной рукой Тихон приподнимает ягодицы, проникая глубже, громкий стон, толчок, второй, еще. Я чувствую его везде, слышу, как он громко дышит, как ладонь обжигает мою кожу.

– Еще… да-а-а-а-а… еще… а-а-а-а… сильнее… м-м-м-м-м…

Теряюсь в пространстве, в легких вакуум, сжимаю до ломоты в костяшках белье, кажется, еще немного – и я умру. Во рту пересохло, мышцы влагалища начинают сокращаться. Мой оргазм неизбежен, но кажется, я к нему еще не готова, хочется, чтоб не так быстро.

– Тихон… п-п-подожди…

– Нет, прости, девочка… не могу.

Быстрый утренний секс, когда все слишком очевидно, когда нет сил и смысла себя сдерживать. Никогда такого не было, вру, давно, тогда я думала, что люблю.

Несколько минут перед глазами яркие вспышки, я забыла, как дышать, тяжесть тела, укус плеча. Я лишь могу утробно стонать, кончая, выдыхая с остатками воздуха из легких имя Покровского.

Тихон стонет, его сперма вытекает из меня, он что-то бормочет, а мне хочется умереть именно в этот момент, чтоб остаться вечно в нем.

Я чувствую, что пожалею о своей слабости, что моих слез будет еще больше, чем было. Я буду выгрызать зубами воспоминания всего, что было из своей памяти, выковыривать тупым лезвием бессилия и обреченности.

– Арин.

– Молчи.

Мне приятна тяжесть мужского тела, не хочу открывать глаза, мои пальцы в его волосах, запах дыма от костра и соли с моря. С первой нашей встречи я постоянно вижу одну картинку: припорошенная снегом земля, ветер разгоняет туман, высокий крепкий мужчина, лицо скрывают спадающие на него волосы, опущенный меч и густые капли крови, капающие в стылую землю.

Викинг после жестокого боя.

Когда закончится наш мимолетный роман, я сделаю себе татуировку этого меча на спине.

– Арин.

– Тебе нужно купить меч. Скоро будет война.

Сама не знаю, что несу, бред сумасшедшей.

– Каков ее исход? – спрашивает на полном серьезе, переворачивается на бок, выходит из меня, сразу становится еще мокрее, гладит по лицу.

– Ты всех победишь.

– Но нужен меч.

– Обязательно.

– Может, автомат? Так надежней.

Смотрю в его голубые глаза, смеется. Сердце снова болезненно колет в груди. Я бы хотела быть простой девушкой, иметь родителей и случайно встретить такого мужчину.

Я бы влюбилась.

– Что с тобой? Расскажи мне.

Молчу, может, на самом деле стоит это сделать?

– Черт, извини, я должен ответить.

Звонит телефон Тихона, веселая мелодия, он легко поднимается, голым подходит к окну, на ходу отвечает на звонок, взяв телефон с комода.

– Слушаю. Алена, только давай без истерики! Говори быстро и по делу.

Алена? А может, у него жена есть и дети? И я добровольно иду в новый капкан, пытаясь убежать от прошлого, подсознательно иду на такие же отношения?

Широкая спина, у него татуировка на левой лопатке, ястреб или коршун летит, широко расправив крылья.

Нет к черту, ничего мне не нужно и никого.

Покровский

– Далеко мы едем?

– В аэропорт.

– Ты улетаешь?

– Не я.

Легко сжимаю пальцы Арины, она улыбается лишь глазами, волосы не собраны, а мне хочется дотянуться до нее и вдохнуть запах раннего утра конца лета. Тихон Ильич, ты стал романтиком и совсем потерял голову.

Да, потерял, три недели и несколько дней. Именно это время эта загадочная рыжеволосая девушка с веснушками на переносице, безумно вкусными губами и острым язычком со мной. Чуть не сбежала тем утром – после ночи, что я забрал ее в баре, дернулась, кричала что-то о свободе, о независимости, что ей не нужен защитник и покровитель.

А меня чуть не разорвало изнутри, я просто не понимал, с чего началось, ведь нормально все было. Хотя я совсем не знаю, что значит «нормально» в отношениях.

Еле как успокоил, подобрал нужные слова, думая о том, на фига мне это все надо? А оказалось что надо. Она уже у меня под кожей, ее запах, острые шипы роз на татуировках.

Три недели и несколько дней я не хозяин города Тихон Покровский, все валится из рук, Савелий даже звонит редко, я сам появляюсь в офисе через день. Дело с трупами турков так и висит мертвым грузом, а Саид улетел на родину хоронить своих, так и не вернулся еще.

Документы Арине сделали быстро, паспорт девочки, что убили вместе с турками, пригодился, я не сторонник таких махинаций, но пришлось, исправили лишь год рождения.

Она сама не захотела свое имя, так и не назвала фамилию, теперь женщину, которая лишила меня сна во всех смыслах этого слова, зовут Виноградова Есения Артемовна, ей даже новое имя идет.

– Так зачем мы в аэропорт, кого-то встречаем?

– Провожаем.

– А зачем мое присутствие?

– Нужно было сделать это раньше.

– Что именно?

– Познакомить вас.

– Ты говоришь загадками, мне это нравится.

Арина кутается в шарф, это одна из немногих вещей, что она купила за все то время, что со мной, а я предлагал много, я могу себе это позволить. Были еще зимние ботинки, пара футболок, простое белье и разные женские штучки, они не в счет.

И вот этот яркий оранжевый шарф сейчас закрывает половину лица, в глазах блеск и интерес.

– Это женщина или мужчина? Нет, не говори, я сама. Это девушка – та самая, что ты держишь взаперти под охраной, она звонит, а ты нервничаешь, психуешь и уходишь говорить в другое место. Считаешь, что я ничего не слышу и не понимаю.

– Верно. И ты все понимаешь.

– Твоя бывшая? Нет, с бывшими так долго и терпеливо не разговаривают.

– Это моя дочь, Алена, она прилетела сюда по ошибке, говорит, любовь у нее, но немного посидела, подумала, теперь летит обратно в Лондон.

– Сколько ей лет?

– Восемнадцать. Ее мать живет с мужем там же, а Алена учится в частном колледже.

– Значит, время ссылки вышло, птичка летит на свободу?

– Примерно так и есть.

Улыбаюсь, она говорит простые, но очевидные вещи, моя птичка летит на свободу, но крылья она расправит еще не скоро.

– Но это ведь только видимость свободы?

– Верно.

Ответил слишком резко, но я лучше знаю, что нужно моей дочери – что и кто. Арина больше ничего не спрашивала, долго смотрела на меня, потом в окно, на дороге снежно и пробки, совсем скоро Новый год, через каких-то две недели.

В здании аэропорта многолюдно, Вадим сказал, что Алена ждет у зоны регистрации, аккуратно взял Арину за руку, она не сопротивлялась, шла за мной.

– Папа, ну, сколько можно тебя ждать? Я уже вспотела и хочу пить, Вадим, купи мне водички.

– Алена, тебе не идет так себя вести, прекрати кривляться, и Вадим тебе не нянька.

– Разве? Я думала, что вся твоя охрана мне родней тебя, потому что они рядом, когда это надо, а у тебя дела постоянно.

– Все сказала?

– Нет.

– Познакомься, это Арина. И будь, пожалуйста, приветливее.

– Арина? А Арина – она кто?

– Алена!

Нарастает напряжение, моя рыжая девочка молчит, лишь внимательно рассматривает дочь, нет смущения и неприязни лишь интерес.

– Боже мой, какие люди! Тихон, ты улетаешь? А вот это зря, у нас начинаются великие дела.

Савелий, как вообще он тут оказался? То до него не дозвониться, то появляется как черт из табакерки. Такой свежий, бодрый, в одном костюме, за спиной водитель с дорожной сумкой и загорелая блондинка.

– Дядя Савелий, я так рада вас видеть, это я улетаю наконец обратно в Лондон от этого узурпатора и тирана.

– Лондон – это прекрасно. Хотя погода там сейчас скверная. Аленка, ты выросла настоящей красавицей, еще годика три я тебя украду у тирана отца.

– Я ноги оторву тебе быстрее.

Сава улыбается дочери, пропуская мою угрозу мимо ушей, а потом смотрит на Арину, не нравится мне его взгляд.

– А вы были в Лондоне? – это он задает вопрос Арине, хочу закрыть ее своей спиной, сжимая ее пальцы. Они уже виделись раз и Сава сделал свои выводы по поводу ее, мне плевать на них.

– Нет, я не была.

– У тебя еще все впереди, Тихон мужик щедрый, всех своих баб катает по красивым местам. Пока показывал только спальню, да?

– Сава, закрой рот, – хочется врезать ему, но рядом дочь, люди.

– Конечно, свозит, а теперь можно баба Тихона отлучится на пару минут в дамскую комнату? Хоть на что-то еще посмотрит кроме спальни.

Арина отходит в сторону, киваю Вадиму, чтоб шел с ней, Сава ухмыляется, Алена лезет с вопросами, дергая меня за рукав пальто, как капризный ребенок.

– Если ты еще раз откроешь свой рот и скажешь о ней какую-то гадость, я вырву тебе язык – и я не шучу, Савелий. Сука, ты ведь знаешь, я шутить не умею.

– Господи, Тихон, то ноги, то язык, ты словно маньяк,– Савелий все шутит.

– Папа, кто это? Кто такая? Это твоя девушка? Правда? С ума сойти! Ей есть восемнадцать? С каких пор тебя тянет на малолеток?

– Алена, заткнись, возьми чемодан и иди на регистрацию, тебя встретит твоя мать, и чтоб отзвонилась! Ты поняла меня? Поняла, я спрашиваю?

Дочка смотрит большими голубыми глазами, кивает, поправляет волосы, ищет в сумочке документы. Она знает, если я говорю в таком тоне, то лучше меня не злить.

– О, да ты, Покровский, совсем поехал крышей. Ты хоть знаешь, кто она такая? Ты хоть что-то о ней знаешь, кроме имени и того, что она классно трахается? И тебе не кажется это все подозрительным?

– Сава, не вынуждай меня.

Он подходит ближе, лицо бледное, сухие губы, на скулах играют желваки, в глазах блеск.

– Ты повелся как пацан на красивую картинку, на яркую девочку, а ведь она просто шлюха, засланная шлюха. Ей кто-то руководит, пытаясь отстранить тебя от всех дел. Ты не задумался, почему ничего не слышно о Саиде, почему все вокруг притихли? Нет? А ты подумай. Хорошо подумай, Тихон Ильич. Ты ведь умный мужик, всегда думал, а сейчас расслабился и потек.

Меня сейчас реально прорвет, действительно хочется взять в руки меч и залить снег кровью. В словах Савы, конечно, есть крупицы разумного, я действительно ничего не знаю об Арине, но я чувствую, она не такая, она не станет себя продавать.

Чувствую затылком взгляд, он прожигает, медленно оборачиваюсь, мимо проходят люди, но мне хватает нескольких секунд, чтоб поймать этот взгляд.

Высокий широкоплечий мужчина, рубашка, пальто, смуглая кожа, восточная внешность, он моложе меня. Он во всем черном, как огромная скала, смотрит оценивающе, гладит бороду, на мизинце сверкает кольцо.

Саид.

Тут грех ошибиться.

Значит, вернулся.

Как все удивительно вышло, и мы встретились в одном месте. Сава откуда-то прилетел, Саид вернулся в город. Из нас троих только я думаю о том, что все случайно? А на самом деле все роли давно распределены, и мне отведена не самая удачная?

Мне бы действительно думать о делах, о том, что нужно этому турку в моем городе, а все мои мысли о женщине. Вот куда она ушла так надолго?

Арина

Скотина долбаная. Все вокруг скоты и твари. Думает, если на нем костюм за две тысячи долларов, а сзади дорогая шлюха, так ему все можно.

Ненавижу таких хозяев жизни.

Шарф душит, снимаю его, крепко сжав в руке, просто иду сквозь народ, ищу указатель, где может быть туалет. Сама не понимаю, почему так взорвалась, при нашей первой встрече с Тихоном я тоже его ненавидела, но то было совсем другое, был протест.

Нет, обманываю себя. Ненавидела его за уверенность, властность. Но, черт, тут другое, Тихон особенный.

А этот Савелий вызывает отторжение, как наша воспитательница в детдоме, та всегда называла нас отребьем, мясом, нахлебниками государства, что тратит на сирот деньги, а мы, сволочи неблагодарные, все равно станем преступниками и проститутками.

Нахожу наконец туалет в нем шумно, плачет ребенок, какая-то тетка с баулами пытается в них что-то найти. Умываюсь холодной водой, не хватает воздуха, нужно просто выйти на улицу и подышать, нервы совсем ни к черту.

– Девушка, вы забыли.

Оборачиваюсь уже у открытой двери, женщина протягивает мой оранжевый шарф.

– Спасибо.

Не могла его не купить, он такой же яркий, как наши ночи с Тихоном, и такой же уютный, как дни, проведенный с ним.

Я влюбилась.

Нет, я уже люблю его. Знаю, этого не стоило делать. Но это уже неизбежно, как и наше расставание. Я чувствую его, оно уже отравляет, разрушает, делает болезненным каждый вздох, когда я думаю об этом.

Просто иду навстречу людскому потоку, свежий воздух, небо в тучах, снег, кто-то толкает в плечо, а потом, больно схватив за локоть, куда-то тащит. Ботинки скользят по тротуару, пытаюсь вывернуться, но вторую руку больно выворачивают, выпускаю из пальцев шарф.

– Эй, что… что происходит? Отпустите… отпустите меня. Какого хрена?

– Закрой, сука, рот, а то я тебе его закрою.

Пока еще могу, оборачиваюсь назад, я видела, как Тихон послал Вадима, чтоб тот шел за мной, но его нет.

Руку выкручивают сильнее, не могу разглядеть своих похитителей, черные куртки, на одном капюшон, у другого бейсболка натянута на глаза. А меня прошибает холодный пот и дикий, практически парализующий страх.

Он нашел меня, Костя нашел свою рыжую лисичку, и теперь ее ждет наказание, он ведь обещал мне это всегда, как только чувствовал, что я хочу уйти от него. Но уходить, по сути, было некуда, только бежать в пустоту, но мне хотелось и этого.

Как такое возможно, что среди белого дня похищают человека, вокруг толпа народа, и никто на это не обращает внимания? Идем быстро, парковка, черный грязный внедорожник, понимаю, что надо сопротивляться до последнего, надо вырываться, но захват слишком сильный. Да и куда мне против двух здоровых мужиков?

Меня швыряют в салон, натыкаюсь на что-то мягкое, резко отстраняюсь, хлопают двери, машина трогается с места.

– Ну привет, сука, собралась улетать?

– Коба, ты больной? Какого хера ты творишь?

Сын Виссариона не так страшен, как помощник Никифорова, я даже рада его видеть, хотя он мне противен.

– Ты нашел себе новых подружек? – киваю на водителя и того, кто сидит рядом с ним. – Те совсем конченые были.

Вот шутить и дерзить не время, а из меня так и прет задеть этого утырка. Не успеваю отодвинуться, Коба больно хватает меня за волосы, сжимает их в кулаке на затылке, смотрит стеклянными глазами, в которых нет ничего, только ненависть.

– Слушай, ты, шлюха детдомовская, я ведь все знаю, кто ты, откуда ты, и кто тебя ищет. Сбежала сучка от кобеля, да, свободы захотела?

Молчу, сжимаю челюсти до боли, Коба прав, сучка сбежала от кобеля, сорвалась с цепи и назад не хочет.

Тут уже отнекиваться нет смысла, Коба знает, интересно только как, кто ему рассказал?

– Кто?

– Любопытно, да? А мир – он тесен, а еще удивителен.

Коба улыбается, сухие губы, его взгляд хаотично бегает по моему лицу, нет, он не насильник, он наркоман, это его кайф. Доза – вот кто его женщина.

– Кто?

Хватка слабеет, я, конечно, могу сейчас врезать ему, но прилетит в ответ, а он может и совсем прибить в таком состоянии, потому что я знаю его, я видела. Артем как-то раз чуть человека не убил, еле оттащили, и все потому, что тот не дал ему сигарету.

Смотрю на мужчину, в нем нет ничего от его отца, только что нос и густые брови. Я не знаю, под чем он и как может среагировать на мои движения. Внедорожник на высокой скорости летит по заснеженной трассе, но точно не в город, парни, что сидят впереди, даже не обращают на нас внимания.

– На точке одной у меня паренек, Саня зовут, Саня Сирота, все знают, что он детдомовский, так вот, он видел тебя в баре, говорит, не поверил глазам своим, решил, спьяну ошибся.

Коба совсем отпускает меня, я немного двигаюсь назад, хочу нащупать в кармане куртки телефон, Тихон купил, но мне и звонить некому, только Нинке, делала это два раза, не удержалась, хотела слышать родной голос.

Я хоть позвонить не смогу, но по нему можно отследить, где я.

– Саня… Что за Саня?

Пытаюсь вспомнить всех, кто был в детском доме, в моем классе. Саня, Саша, да, был такой – невысокий парень, взъерошенные волосы, сидел на последней парте, пацаны его вечно задирали.

А телефона в кармане нет.

– Какая разница, кто он, главное, за тебя, милая, мне обещали много чего.

– Что?

– Сейчас посидим в одном красивом месте, отдохнем, ты ведь не возражаешь, нет? Парни тоже не прочь отдохнуть, – Коба кивает в сторону водителя и пассажира, я напрягаюсь.

– Что значит отдохнуть?

– А то и значит, мои яйца ждут, чтоб их приласкали, они столько раз от тебя получали, забыла?

Кобе весело, теперь он расслаблен, смотрю по сторонам, выпрыгнуть на такой скорости из машины – верная смерть. Телефона нет, Тихон не найдет, решит, что я сбежала, а меня сейчас привезут в «красивое» место, выебут хором и не раз, потом дадут пару дней зализать раны и передадут за вознаграждение Косте, сами того не понимая, что он их прикончит.

Слишком долгий путь к смерти для такой мрази.

– Если ты знаешь, кто я и кто меня ищет, советую не трогать.

– Покровский не поможет, не старайся. Мне плевать на него, скоро у города будет новый хозяин и новые правила, а может, его и вовсе не будет.

– Я не про него.

Сердце сжалось, прикусила до боли щеку зубами, не хочу, чтоб ему что-то угрожало, но мое первое представление Тихона как викинга с мечом после боя все не дает покоя.

– А про кого?

Коба не знает, он не знает, нет, скорее не представляет, кто был мой любовник и покровитель. Он слышал лишь рассказ некого Сани о моем прошлом, и то что-то невнятное, я жила в другом городе. А если так, то мои дела совсем плохи, он сам не знает, что делает, но уверен, что это ему принесет пользу.

– Отпусти меня, это может плохо закончиться.

– Ты решила меня напугать? Я ведь так и знал, что ты шлюшка еще та, строила из себя крутую недотрогу, а сама отсосала у Покровского по одному его кивку головы. Сегодня будешь также отсасывать у меня.

Коба громко рассмеялся, парни впереди подхватили смех, тот, что сидел за рулем, обернулся, сняв с головы капюшон, подмигнул. Желудок сжался в болезненном спазме, так бывает, когда накатывает страх.

А ребята не шутят, машина подпрыгнула на кочке, где-то звякнули бутылки друг об друга. Как вообще они узнали, где меня можно найти? Кто-то ведь слил информацию о том, что мы поехали в аэропорт, потому что до этого я практически никуда не ходила одна.

Как вообще можно было из одного дерьма тут же вляпаться в другое?

Снег повалил сильнее, но внедорожник и не думал сбавлять скорость, он прорезал белую пелену. А я понимала, что это может быть моей последней поездкой, потому что просто так я им не дамся.

Арина

– Давай шевелись, тебя тут никто не собирается носить на руках.

Коба толкнул меня в спину, заставляя зайти в дом. Не знаю, что я ожидала увидеть: жалкую лачугу в лесу, вагон вахтовиков или избу в деревне. Но когда мы въехали в высокие ворота, снег продолжал валить, высокие ели скрывали строение наполовину, а сам дом напомнил охотничий.

У Никифорова был такой, мы ездили несколько раз, конечно, не для занятий охотой, этим он занимался без меня.

Нас встретили еще двое мужчин, выпившие или под кайфом, но мне хотелось рвануть через кусты и деревья прямо в лес. Лучше уж замерзнуть там, чем дать собой попользоваться этим ублюдкам.

Нет, я, скорее всего, выживу, телесные раны затянутся, синяки пройдут, но как быть с психикой? Я видела таких девочек, которых пускали по кругу, ломали морально, слабые резали вены, что посильнее – делали вид, что ничего не произошло, но уже не чувствовали себя полноценными.

– О, у нас развлечение, Коба, ты молодец, а чего только одна баба? Бля, Коба, я не хочу ее тархать после кого-то, я хочу, чтоб она отсасывала столько мне.

– Слишком много хочешь, закрой свою пасть, Валера, и не трогай ее руками, первый с ней я буду развлекаться.

Мужчины носили из джипа пакеты и коробки с выпивкой, входя в дом, наткнулась на коренастого парня, ему от силы лет двадцать пять, как и мне. Значит, пятеро на одну, хреновые дела, Арина Витальевна, черная полоса моей жизни стала еще чернее.

Медленно осматриваю помещение, бардак еще не принял катастрофических размеров, на журнальном столике у большого дивана напротив огромной плазмы, висящей на стене, бутылки пива, остатки еды. Стены из круглого бруса, чучело кабана и оленя, представила между ними мою голову, стало грустно.

Дальше кухня, современная техника, налево коридор, наверное, там спальни, и надеюсь, что есть санузел. Это не охотничий домик, это чей-то островок для отдыха и отрешения от внешнего мира. Точно не Кобы, у него вкуса ноль, и не его новых ребят, слишком они просто одеты.

– Давай шевелись, знакомься с диваном, тебе на нем придется сегодня хорошо поработать.

Хлопает дверь, я в помещении с пятью мужчинами, чувствую их взгляды, нет, в них нет открытой похоти, но есть интерес и неизбежность того, что произойдет.

– Твоему папе не понравится то, чем ты решил заняться.

– В жопу папу, задолбал, праведник чертов. Учит уму-разуму, сам ничего не понимая, – Коба скинул куртку, сел на диван, сдвинул со стола тарелки. – Бля, Валера, убери весь этот бардак. – На стеклянной поверхности появился пакетик с белым порошком, пластиковая карта. Не могу на это смотреть, отвернулась, может, он реально унюхается в уматину и сдохнет.

У кого-то их моих сопровождающих зазвонил телефон, я застыла на месте, сжала кулаки, мужчина ответил, говорил коротко, только «нет» и смотрел на меня. Мне бы сочинять детективы, сколько я их перечитала и пересмотрела, а еще вот с таким же сюжетом, который сейчас происходит со мной.

Надо бежать. Не важно куда, в лес, в поле, к трассе.

– Даже не думай.

Вздрагиваю от голоса, это тот самый парень, что вел машину и был в капюшоне.

– Мне надо в туалет.

– По коридору, там вторая дверь слева, и уже сними с себя все тряпки, мы хотим заслуженного отдыха.

Куртку пришлось снять, пристроила ее на вешалке сверху других вещей. Туалет нашла сразу, снова долго умывалась, костеря себя за то, что где-то потеряла телефон, и за мной не прилетит вертолет спасателей. Руки трясутся, начинает мутить, вот совсем нехорошо становится, достаю из джинс таблетку, запивают водой из-под крана.

– Эй, застряла там? Выходи!

Сильный стук в дверь, вздрагиваю.

А в комнате уже практически веселье, двое закинутых – Коба и Валера, тот скромный парень, что не смотрел мне в глаза, что-то готовит на кухне, двое других уже разлили водку по бокалам, здесь стопки лишние. А на плазме яркие картинки какой-то попсы.

– Иди выпей – для храбрости. А то кислая, смотреть на тебя стремно.

– Она всегда так смотрит, как на тараканов, все вокруг мрази, одна она королева, – Коба тянет слова, Валера вяло смеется, господи, вот кто мрази и тараканы точно.

– А я люблю строптивых девок, они сначала сопротивляются, а потом так визжат на члене, текут и просят еще. Давай раздевайся и танцуй, а то скучно.

Даже не знаю их имён, но они чем-то между собой похожи. Короткие стрижки, накачанные, крепкие, у одного нет переднего зуба, похожи на наемников. Спортсмены, наверное, у которых девиз: «Наркотики – зло, мы только бухаем».

– Давай танцуй!

В меня летит пустая банка из-под пива. Блин, ну вот что делать в такой ситуации?

– Слушайте, парни, я понимаю, вам заплатили, и это чей-то заказ, но, может, не стоит вот так со мной?

– Почему не стоит?

Они реально тупые, а я еще хочу с ними договориться.

– Потому что я могу позвонить, и вам заплатят в два раза больше, а может и в три,– это уже крайний вариант связаться с Никифоровым, лучше уж он, чем несколько дней оргий здесь.

Первая мысль, конечно, было о Тихоне, не уверена, что он будет за меня платить, но попробовать стоит, пока они не нажрались водки и хоть что-то понимают.

– А… сучка какая, торгуется за свою шкуру, а сама и есть шкура.

Кобу никто не слушает, но и мои слова не особо воспринимают. Парни переглядываются, а потом просто начинают дико ржать. У нас вечер юмора и порно и бухла? Что смешного я сказал?

Начинает тошнить, держусь за горло, чувствую, как по спине течет холодный пот, а картинка перед глазами плывет. Что вообще происходит? Слабость во всем теле накрывает неожиданно. А когда оседаю на пол и резко проваливаюсь в пустоту, становится лучше. Слышу голоса, на лицо льют воду, бьют по щекам, нет, приходить в себя точно не стоит.

Потом меня несут – недолго, парни матерятся, орут друг на друга.

– Что с ней?

– Я, бля, не доктор, Чума, сука, отъебись, я хрен знает, что с ней.

– И что делать?

– Закрой рот! Эй, эй, как там тебя, Арина? Эй… вот же блядство.

– Так что?

– Ничего, пусть лежит, нам сказали подержать ее несколько дней, а если постараемся, кинем в лесочке, весной как подснежник оттает.

– Не нравится мне все это.

– Чума, не нагнетай. Все, пойдем, очухается, сама придет, здесь кругом лес на несколько километров, идти некуда.

Дверь закрылась, громкие шаги, тошнота прошла, открыв глаза, села. Уже начало темнеть, но я была в спальне. Широкая кровать, светлая мебель, зеркало в пол, шкаф-купе, темные портьеры и большое окно с видом на лес, в котором я может и сгину. А кто-то у нас романтик и любит природу.

Мой случайный обморок сыграл на руку, но что дальше? Значит, кто-то сказал продержать меня здесь несколько дней, ни в чем себе не отказывая? Почему только несколько? Что за это время должно произойти?

Я уже не уверена, что меня похитили по приказу Никифорова, логичней было отвезти к нему, да и трахать меня он никому не позволит.

Подошла к окну, открыла, посмотрела вниз, первый этаж, до земли метр, можно спрыгнуть, но впереди высокий забор. Далеко ли я смогу убежать? Хорошо хоть не разулась, и на мне все еще ботинки.

Собрала волосы под ворот свитера, спрыгнула легко, медленно прошлась вдоль дома, уже окончательно стемнело, но над крыльцом висел фонарь. Постоянно оглядываясь на дом, подошла к джипу, припарковали его крайне неудачно, чтоб выехать, придется развернуться во дворе, но зато не видно из окна.

– Господи, храни всех идиотов и дебилов, – вырвалось само собой, потому что ключ так и был в замке зажигания.

Я раньше также бросала тачки везде, Костя орал, а я бунтовала.

Без куртки замерзла сразу, можно, конечно, остаться в машине, заблокировать двери, но это надолго не поможет, а сопротивление вызовет агрессию. Обошла внедорожник, все так же поглядывая на крыльцо, они точно придут проверить, как я там, не померла еще, не стала удобрением для подснежников?

Когда открыла багажник, трясло от холода так, что, кажется, звенели мозги. Схватила какую-то черную тряпку, это оказалась мужская куртка, надела, жутко запахло бензином. А когда взгляд в темноте зацепился за канистру, застыла на месте. Мысли были совсем нехорошие.

Арина

– Надо было сразу отвезти ее в город, не нравится мне вся эта история.

– Плохо человеку, плохо, куда везти, опомнись, сынок. Отлежится немного, уж тогда и отвезем, чай, не без сердца мы люди. Спит уже вторые сутки, бледная вся, ничего, травок моих попьет, все хорошо будет.

Сквозь густую, как утренний туман, дрему слышу голоса, уже ставшие для меня знакомыми. Женский – заботливый, теплый, с такой интонацией может говорить только добрый человек. А еще у нее интересный говор, мне нравится.

– Как очнется, оклемается, поедет в город, наверняка ее кто-то ищет, такие тачки, на которой она въехала в сосну, просто так не теряются.

Голос грубый, резкий, взволнованный, слышу шаги, женщина что-то шепчет, чувствую на лице влажную и прохладную ткань.

– Прекрати, я тебя не так воспитывала, нужно помогать людям. Девочка могла насмерть замерзнуть, тебя ей сам бог послал.

– Бывает, поможешь, а беды потом не оберешься. Ладно, я сделаю объезд, скоро буду, не открывай никому. Мать, ты поняла?

– Да, иди уже.

Хлопнула дверь, я напряглась, хочется повернуться, а еще пить, болит правое плечо и голова. Пытаюсь открыть глаза, во всем теле слабость, но как только я это делаю, меня уносит в сторону, картинка начинает медленно кружиться.

– Давай, девочка, давай, просыпайся. Вот, я тебе помогу, надо это выпить.

Меня приподнимают, на губах влага, вкус травы, терпкий, горький. Делаю несколько глотков, но меня заставляют выпить все. Не помню, как я здесь оказалась, вообще не знаю, кто эта женщина. Лежу несколько минут, поднимаю левую руку, трогаю губы, мне кажется, но пальцы пахнут бензином, а я вся пропахла гарью.

– Как тебя зовут? Ты не спишь, я знаю, сейчас станет лучше.

Голос женщины где-то сбоку, она не рядом, звон посуды, шаги. Мне действительно становится лучше, глаза открывать страшно, но я пытаюсь снова. Коричневый потолок, деревянные балки, повернув голову, морщусь от боли. На окнах веселые занавески с голубыми цветами, а за стеклом белая пелена.

– Так как тебя зовут?

В заднем кармане джинсов был паспорт, точно помню, что был, а таблетки в куртке – в той, что осталось в доме с моими похитителями.

– Есения.

– Это не твое имя.

Женщина ответила так просто, словно я не отгадала детскую простую загадку.

– Почему не мое?

– Тебе виднее.

Теперь она рядом, наклоняется, закрывая собой свет, глаза не так режет. Худощавое лицо, темные с сединой собранные волосы, тонкие поджатые губы, внимательные, глубоко посаженные глаза. По голосу я представляла ее другой – пышной и круглолицей.

– Арина.

Нет смысла врать.

– Да, это твое имя, тебя так сильно хотели, вот ты и родилась.

Она говорит это без эмоций, глаза темные, ее сухая ладонь ложится на мою кисть, пальцы сжимают. Нет, я не верю в ведьм и колдуний, в провидиц или кто там еще есть? Но ее взгляд затягивает, головная боль отпускает, вспыхивают настолько яркие воспоминания: я бегу по коридору, смеюсь, мама хочет меня догнать и заплести непослушные волосы. Я часто оборачиваюсь, но солнце настолько яркое, что я не вижу маминого лица, лишь зеленую блузку и расческу в руках.

Слезы обжигают щеки, трудно дышать, мне одновременно больно и радостно.

– Ты похожа на нее.

Лучше бы я осталась с Кобой и его коллегами в том доме, чем вот так, позволять ковыряться в своих мозгах.

Резко сажусь, хочу это все остановить, немного ведет в сторону, прикрываю глаза, держусь за плечо.

– Обезболивающего у вас нет? И спасибо, что приютили. Как вас зовут?

Как можно медленнее поворачиваюсь, смотрю на женщину, та уже отошла в сторону и что-то разглядывает в тряпичном мешочке. Вся комната, в которой я нахожусь, увешана такими мешочками, веточками трав, это кухня, есть холодильник и вполне современная плита.

– Я Серафима.

– Серафима – и все?

– Таблеток у меня сроду не водилась. Только травы, все лекарства у нас под ногами, бери и пользуйся, нет, все пичкают себя этой отравой.

Вздыхаю, это все прекрасно, и то, что сын этой странной женщины спас меня, но мне нужно уходить, а лучше позвонить.

– У вас есть телефон?

– Тебе он не нужен.

– Почему?

– Там и без тебя забот хватает.

– Где?

Я, конечно, могу додумать сама, каждую ее фразу логически продолжить, но это странно, очень странно.

– Вот, выпей это, немного неприятно, но терпимо, тебе можно.

В руки дают стеклянный бокал, жидкость цвета крепкого чая, плавают травинки, нюхаю, мне уже все равно, что пить в этом доме, лишь бы вновь начавшуюся боль в голове остановить, а еще плечо. Делаю несколько глотков, прислушиваясь к ощущениям.

– Спасибо вам, что приютили.

– Сына доброго воспитала, это ты не смотри, что грубый да резкий, сердце у него золотое.

– Да, спасибо ему.

У меня забирают стакан, прикрываюсь теплым одеялом, я, оказывается, раздета, на мне лишь плавки, а убегала я в джинсах и свитере. Вновь оглядываю помещение – все, как в деревенской избе: тканые половики на полу, ведро с водой, ковшик, коромысло в углу, русская печь, за занавеской комната.

Не думаю, что они сгорели, нет, не должны, в комнате было открыто окно, да и они были не пьяны, я ведь слышала крики и мат, пока ногти ломала о замерзшие затворы на воротах.

– А как можно в город добраться? Мне очень надо.

Женщина повернулась, вытерла руки о фартук, пригладила волосы, склонив голову, начала меня изучать. Боль и правда отпустила, немного крутило живот, и хотелось пить после травяного напитка, а еще зарождался страх.

Серафима ничего не ответила, за дверями раздался шум, открылась дверь, и в помещение вошел высокий мужчина, у меня даже сердце кольнуло в груди, решила, что это Тихон, комплекция такая же. Но когда он снял шапку и полоснул темным взглядом, стало немного не по себе.

Одежда засыпана снегом, в руке ружье, кофта с высоким воротом, отросшая борода. Мне бы тоже не понравилась такая гостья, как я.

– Что там, сынок?

– Снег валит как ненормальный, все замело.

– Так на то и зима, чтоб он валил.

– Ну, рассказывай, находка ночная, от кого и куда убегала?

– Леня, ну чего ты так сразу полез к девушке?

– А то, что я не люблю сюрпризов и не люблю странных и проблемных гостей.

Волевой мужик, сразу чувствуется стержень и сила. Нет, они с Тихоном не похожи, этот не воин, этот Леонид больше защитник. Глаза черные, борода с проседью, кулачища на коленях лежат огромные. Как у такой щуплой старушки родился такой богатырь?

– Я жду.

Не хочу говорить – не потому, что это секрет, а потому, что не хочу ввязывать этих людей в то дерьмо, что я попала.

– Там был дом, деревянный. Где-то в лесу, точно не скажу.

– Он горел, полыхал красиво, далеко было видно. Твоя работа?

– Там были люди, что с ними?

– А вот ты мне скажи, что с ними?

– Леня, отстань от нее, иди ужинать, остынет все.

Но Леонид, как и его мать, сверлил меня взглядом, ждал ответа. Что мне сказать? Что я облила дверь и крыльцо дома бензином из канистры, нашла в кармане чужой куртки зажигалку, кое- как открыла ворота и поехала по занесенной дороге в ночь неизвестно куда? Лишь бы вырваться и не ждать веселой ночи в компании пьяных и обдолбанных мужиков.

Гонимая страхом, с трясущимися руками, давила педаль газа, пока внедорожник не занесло на очередном повороте, и я не врезалась в дерево, не ударилась головой и не потеряла сознание.

Мой эпичный побег, можно сказать, закончился ничем, но меня нашли и спасли, спасибо Леониду за это.

– Не пугайся, ты просто нравишься ему. Совсем одичал мужик в лесу, сколько говорю, чтоб бросил свое затворничество, столько лет прошло, не все женщины одинаковые. Это мне тут хорошо, а ему к людям надо.

– Мать!

Леонид скрипнул зубами, сжал губы, нахмурил брови. Вздохнула, рассказать придется, такой просто так не поможет, а мне надо в город, в любой город, лишь бы подальше и туда, где тепло.

Покровский

– Мишаня, расскажи мне, что хорошего?

– Нет информации, Тихон Ильич.

Сжимаю пластик телефона в руке, опустив голову, смотрю в одну точку, а потом на секунду прикрываю глаза и стараюсь держать себя в руках. Получается плохо.

Нет основания не доверять Миши Кобзеву, он делает все, что в его силах, начальству звонить не стоит, он и так после моего визита пил не то валерьянку, не то коньяк.

– А что камеры? Мишань, ну по камерам-то, ты сам знаешь, можно найти кого угодно и что угодно.

– Снег валит третий день, вся оптика заляпана, номера машин, из аэропорта три дороги – не много, но и не мало.

Да, поганый снег действительно валит третий день, ровно столько, сколько нет Арины. И как я мог так отвлечься, просто на минуту отпустил ее, даже чуйка не сработала, что все могло пойти не так, что она может исчезнуть. По камерам действительно ничего не видно, в помещении девушку все время кто-то закрывал, а на улице совсем все хреново.

– Она так и не дала о себе знать?

– Нет. Ладно, держи меня в курсе, Мишань, ты понял? Любая мелочь, подозрение, все что угодно.

– Хорошо.

Отключаюсь, бросаю телефон на стол, теперь смотрю на ярко-оранжевый шарф, его нашли на тротуаре – затоптанный, в снегу.

Три дня практически не сплю и не ем, мысли разные, они мешают жить и трезво соображать. Хочется напиться, забыться, но нет, сейчас не время. Саид словно специально появился в аэропорту, надо бы с ним поговорить, меня уже достала эта негласная холодная война, я не знаю, что задумал губернатор, зачем ему этот турок.

– Тихон Ильич? Можно?

Светлана робко заглядывает в кабинет, заходит, в руках поднос с кофе и даже какие-то тарелки.

– Я тут принесла, вам нужно покушать.

Не отвечаю, беру со стола сигареты, прикурил, дым обволакивает гортань, проникает в легкие, туманит разум, питаюсь только ими сейчас. А все потому, что не хочу верить ни единому слову Савелия.

Запах еды, на Светлане короткая юбка, длинные стройные ноги, блузка, пуговиц расстегнуто больше чем нужно, влажные пухлые губы.

– Вот, обязательно нужно покушать, это стейк, только привезли из ресторана, как ты… вы любите.

Разве я любил стейк?

– А пельмени есть?

– Пельмени? Нет… точнее, я не знаю, но можно заказать. Заказать?

Молчу, просто смотрю на девушку, красивая, яркая, как обертка от конфеты, но что-то меня в последнее время не тянет на сладкое. Света прикусывает губу, а потом медленно опускается предо мной на колени, делаю глубокую затяжку, несколько секунд не понимая, чего она хочет.

– Тихон, ты ведь только скажи, я все сделаю, я ради тебя все, все что угодно, только скажи, позови.

Ладони скользят по моим бедрам к паху, я инстинктивно дергаюсь, но девушка уже начинает расстегивать ширинку.

– Остановись, что ты делаешь?

– Ты ведь любил так раньше, я тоже, – она облизывает губы, а я тушу окурок прямо в стейке.

– Света, блять, ты совсем охренела?

– Я – нет, я люблю тебя, всегда любила, на все закрывала глаза, но мне так больно было, когда ты был с ней, так горько.

В ее глазах слезы, немного безумный взгляд, Света так и стоит на коленях, а мне хочется оттолкнуть ее, взять за плечи и встряхнуть хорошенько, чтоб опомнилась, чтоб прекратила нести эту чушь. Но то, что она начала говорить дальше, не укладывалось в голове.

– Я ведь даже не сказала, кто она такая, я думала, ты сам поймешь, что она не та, за кого себя выдает, а потом, когда увидела, что кто-то лазил в моем компьютере…

– О, я помешал? Извините, Тихон Ильич, я могу чуть позже зайти.

Савелий как всегда вовремя, но я, не обращая на него внимания, встаю с места, схватив Светлану за плечи, сжимаю их, девушка морщится от боли, встряхиваю.

– Говори, говори все, что ты хотела сказать.

– Я только…

– Я, сука, кому сказал – говори! Что ты знаешь про нее? Что знаешь?

– Эй, эй, Покровский, полегче! Ты чего разбушевался?

Савелий выхватывает Светлану из моих рук, та плачет, закрыв лицо руками, а я совершенно равнодушен к ее слезам.

– Что вообще здесь происходит? Какого хрена все что-то знают, кроме меня? – кричу, смотрю на Савелия.

– О, наш предводитель хочет знать, что происходит? Только сейчас? Пришло время прозрения, снять завесу страсти?

– Сава!

– Хорошо тебя твоя маленькая шлюшка обработала? Ничего не видел и не замечал, везде таскал ее с собой, но делал вид, что скрываешь.

– Что ты несешь?

– Я сейчас пытаюсь донести до твоего сознания правду и уже прекратить эту скорбь и поиски той, что залезла тебе под кожу и сварила мозг. Вот, это ее телефон, спецы проверили, несколько файлов, скрытые телефонные номера.

На гладкую полированную поверхность рядом с моим Сава кидает телефон Арины, я сам его ей купил, в нем был лишь мой номер и одно фото, она сама показывала. Позвоночник леденеет, сердце бьется реже, я сам задерживаю дыхание.

Нет, все, что говорит Сава, этого не может быть, но я сам отдал ему ее телефон, не посмотрев, что там, сам попросил проверить, может, есть какая-то зацепка: звонки, угрозы, сообщения.

– Смотри сам, Света, ты как? Все нормально? Иди попей воды.

– Нет, пусть останется, я с ней еще не закончил.

Практически онемевшими пальцами снимаю блокировку с экрана, захожу в галерею, там десять изображений, девять из них – фото документов, тех, которых не должно у нее быть, а десятое она сама – селфи.

Распущенные волосы, легкая улыбка, в глазах туман, обнаженные плечи, влажные, мной зацелованные губы. Оно было сделано четыре дня назад, как и другие фото, но по времени они сделаны днем, а ее селфи – ночью.

– Забавная девчонка, да? А я говорил, что она не простая и появилась именно тогда, когда надо.

Откладываю телефон, самого начинает разрывать изнутри, нет, мозг еще отказывается верить, оно слушает глупое сердце, которое любит ее. Любит эту девушку с облаком рыжих непослушных волос, с веснушками на носу, с серо-голубыми глазами и запахом солнца ранним утром в конце лета.

– Вышли все.

– А ты не хочешь узнать, как она так ловко шерстила в твоих документах, как залезла в компьютер Светланы? Вообще, чья она такая талантливая актриса и как сучка хорошо сыграла, надавив на твою жалость?

– Пошли все вон, я сказал!

В стену летит поднос с едой, звон битой посуды, Света вздрагивает, выбегает из моего кабинета первой. А вот Савелий продолжает стоять, лишь сверлит меня взглядом, а мне хочется кого-нибудь убить.

– Все еще хочешь найти ее? Найти и сказать «спасибо» за то, что Вадим в реанимации, что теперь надо ждать весточки от прокурора за те файлы по отмыву денег? За то, что мы этим подставляем других людей? Тихон, идет большая игра, если бы тебя просто хотели убрать, как мешающий элемент в новой системе, то убрали бы, но тут не все так просто. А твоя шлюха…

Сава не успел договорить, потому что ее никто не смеет так называть. Резкий взмах руки, четкий удар, в которой была вложена вся сила и злость, Савелий дергается, чуть не падает на пол, но удерживается на ногах.

– Сава, уйди, а то я могу потом об этом пожалеть, – цежу сквозь зубы, Кузнецов проводит языком по зубам, смотрит зло, сам бледный.

– Звонил человек Саида, вечером встреча, рекомендую подобрать сопли и привести себя в божеский вид.

Сава ничего никому не прощает, и этот мой удар еще вернется, чувствую это по его взгляду и гордо вскинутой голове. А мне плевать на все и всех.

Меня предали, это не первый раз, но больно так, словно вырезали сердце. Взгляд цепляется за яркий шарф, вот он, оттенок моей боли, хоть вешайся на нем. Но я приберегу его для другого случая и для другой женщины.

Арина

Снова пытаюсь унять головокружение, от деревянной стены по спине бежит тепло, кожа влажная, прикрыв глаза, просто сижу, вода в тазу под рукой. Не могу понять, каково мне сейчас: не так и хреново, приступов нет, а то, что голова кружится, это от сотрясение, так сказала женщина с прекрасным именем Серафима.

Постоянно думаю о Тихоне, мысли разные, больше не совсем хорошие. После моего исчезновения он мог решить что угодно, даже, что я просто сбежала, ведь я и раньше рвалась на свободу, даже паспорт теперь есть.

Но могла уйти разу, не проводя с ним этих недель. Не уходила, понимая: чем дольше с ним, тем будет больнее. Мазохистка чертова.

Но почему я даже не оставляла шанса? Шанса, чтоб остаться и быть с ним? Забыть прошлое, окунуться в эти чувства. И что дальше? Снова завесить от мужчины, быть ему должной? Жить в отношениях, построенных на сексе? Да, а может, к черту? И жила бы.

– Не время.

– Что не время?

От этой странной женщины можно свихнуться кукушкой, она порой такое скажет, что поверишь в экстрасенсов и колдунов, и ведуний.

– Не время тебе с ним быть.

Ну вот, опять порция мистики. Эти слова и фразы можно толковать как угодно, но мой мозг проецирует их на себя и ситуацию. Если честно, за эти три дня, что я здесь, уже устала удивляться и спрашивать, откуда она все знает.

– А с кем время быть?

Женщина стирает в тазу вещи, мы сидим в бане, не так жарко, я расслаблена, но что мне ответят, интересно?

Серафима поворачивается, смотрит в глаза, потом рассматривает мои татуировки, розы с шипами все так же опутывают руку и бедро, они часть меня, как и красные капли на них.

– Зря ты все это затеяла, девочка, все бы само разрешилось.

– Вы говорите загадками.

– Тебе так кажется.

– Послушайте, мне двадцать пять лет, десять из них я живу с мужчиной, – двигаюсь ближе, хочу, чтоб она меня поняла, чтоб перестала уже нести невесть что. – Да, будь я глупее, я бы радовалась, думая, что он меня любит, что это забота, но, черт возьми, это нихрена не любовь и не забота, это одержимость, болезнь. Это, мать его, натуральный абьюз, когда тебя ломают не физически, а морально. Когда ты должна жить по правилам и делать то, что считаешь нужным не ты. А еще, постоянный мягкий шантаж, когда давят на больное и ты живешь с этим годами. Братик мой играл в крутого, а сейчас сидит, отец убил мать, короче, жизнь сплошной карнавал и шоу.

Странно, что произнесла свою речь вполне спокойно, даже не накрыло как обычно, когда вспоминаю все это дерьмо. Серафима все время слушала внимательно, но в глазах ни капли сочувствия и участия. Мол, ну чего ты хотела девочка? Сама ведь напоролась на ублюдка, который крышевал все то, что происходило в стенах детского дома.

– Он не убивал.

– Кто?

– Отец твой.

– Я знаю, но от этого не легче.

– Зря сбежала, все бы решилось само.

– А как же «мы сами выбираем свой путь» и вся та херня?

– Твой путь только начат.

– Если честно, заебали ваши загадки, попрошу вашего сына завтра отвезти меня до ближайшей цивилизации.

– Дурная ты, девка, но счастливая.

Серафима снова принялась стирать, вот и поговорили, как говорится.

– Что-то счастья все нет.

Мне бы на самом деле надо в город или поселок какой, занять у Серафимы денег, купить билет туда, где тихо и тепло, осесть, найти работу, остричь уже эти волосы.

– Леньке ты моему понравилась.

Обожаю ее моментальные переходы на другие темы.

– Думаю, он готов мне свернуть шею и увести подальше с глаз.

– Бабы ему нравятся все не те.

– «Не те» – это какие?

– Бедовые вроде тебя, из-за одной такой и живет бобылем, чтоб она… прости меня господи, – Серафима бросила белье, мыльная вода разлетелась брызгами, быстро перекрестилась, смотря куда-то в угол.

С первого впечатления этот здоровенный Леонид может кого угодно в бараний рог скрутить одним взглядом, а оказывается, есть некая особа, которой удалось скрутить его. Плеснула в лицо воды, живот потянуло болезненными спазмами, прикусила губу, положив на него руку, наверное, месячные скоро.

Серафима прополоскала белье в другом тазу, отжала, повесила на веревку. Такая щуплая, маленькая, а столько в ней силы, что удивляет.

Голова опять закружилась, а еще начало подташнивать.

– Выпей того отвара, должно пройти, организм у тебя слабый, а плод сильный, – сказала, не поворачиваясь, словно о погоде.

Это мне сейчас послышалось с перегрева? Или я не того отвара хлебнула? Какой такой плод?

– Ленька-то мой в город все рвался, думал, там счастье, меня звал, мол, поехали, мать, дом построил, жить буду красиво, на машинах дорогих приезжал. А на кой мне дом его? У меня свой хороший, отец мой строил, родилась я здесь и тихо тут, и травки мои, грибочки рядом, куры…

– Я не поняла, что за плод?

Но в сознание уже закралось сомнение, в груди сдавило калеными тисками.

– Ребеночек, какой еще может быть. Вот дурная девка.

Я видела, как утром Серафима лихо рубила курице голову, сначала несколько минут что-то ей говорила, а потом – один взмах топора, и ее башка упала на снег, а следом фонтан крови. Но курица все еще махала крыльями.

То же самое примерно сейчас происходит со мной. Я как та курица – еще не поняла, что с ней произошло, но головы уже нет.

– Какой ребенок? Этого не может быть.

– Тебе откуда знать? Пошли обсохнем да в дом, что-то жарко мне.

Вышли из моечной, обернулась простынью, с мокрых волос вода капала на пол, села на лавку, все еще воспринимая слова сказанные Серафимой бредом.

– Держи, господи, точно непутевая, гонору много, силы в тебе намерено и воли, мужики того и гляди, поубивают друг друга, а она как квашня.

– Ребенка не может быть, у меня спираль, контрацептив такой, вы знаете?

Держу кружку, пальцы обжигает, делаю глоток, уже не тошнит, и в голове ясно.

– Ну, отчего же не знать, знаем, читали. Так ведь судьбе – ей все равно, что там, если суждено, то суждено.

Железобетонный аргумент.

Я десять лет жила половой жизнью, Костя трясся, чтоб я не залетела, по гинекологам таскал, волновался, чтоб не испортилась его девочка для утех, и все шло по его правилам. Но стоило мне сбежать, быть с другим мужчиной, как я забеременела.

– Вытри волосы, на улице метель, ты в папу рыжая?

– Да, я его солнечный зайчик.

Снова какой-то морок, откуда я это вспомнила? А ведь точно меня папа так называл, когда приходил домой, я слышала еще из своей комнаты, как во двор въезжала машина, хлопали двери, я бежала по ступенькам вниз. А он, зайдя в гостиную, подхватывал меня на руки и говорил, что я его солнечный зайчик.

Как я могла это забыть?

В горле ком, хочется начать рыдать и выть белугой от обиды и моей хреновой судьбы, рвать на себе волосы и хоть как-то вернуть время назад, чтоб увидеть их на минуту.

– Все, все, не плачь, девочка, они в лучшем мире, они вместе и всегда рядом с тобой.

Ладонь женщины гладит меня по плечу, слезы текут по щекам, в груди больше не давит, она успокаивает, пью мелкими глотками чай.

– Не расстраивай ее.

– Ее?

– Ему нужна отдушина, она ей и будет. Но не ищи встречи, неспокойно все у него, сам найдет скоро, потерпи.

Несколько слов, а я их понимаю, да так, что становится страшно. Неужели я поверила этой странной женщине?

Нет, это бред и странный чай из непонятных травок, и сотрясение.

– Мать! Мать, вы здесь?

– Чего орешь, оглашенный, тут мы, заходи.

Леонид пускает клубы морозного воздуха, сам в пуховике судя по лейблу, очень недешевому, а вот свитер ручной вязки, теплый.

– Посидите еще немного, у нас там гости, поговорить надо.

Взгляд у мужчины колючий, не нравлюсь я ему, а может, ему вообще все бабы противны после той, которой Серафима желала далеко не приятные вещи.

– Они ищут меня?

– Они ищут неприятностей и найдут на моей земле, если будут слишком наглыми и докучать.

Только сейчас замечаю в руках мужчины ружье. Значит у нас гости серьезные.

Покровский

Смотрю, как кровь вместе с водой стекает с разбитых костяшек рук в раковину, на этом белоснежном фоне она слишком яркая. В моем кабинете после ухода Савелия мало что осталось целого, разбил даже телефон Арины, что Кузнецов оставил на столе.

Прикрываю глаза, идет снег, кожей чувствую морозный воздух, а еще запах дыма и гари. Веду головой. Что это? Галлюцинации? Ведения? Тихий плеск воды, снежинки тают на лице. Я все это не вижу, только чувству. Сжимаю пальцами рукоять меча, в правом плече боль.

Точно бред. Открываю глаза, на костяшки льется вода.

Первый раз за сорок два года моей жизни меня так накрыло. Неконтролируемая ярость и злость вырвались наружу, ломал мебель, технику, осколки стекла и пластика скрипели под подошвой ботинок, царапая нервы.

Потом бил в стену, оставляя на светлой поверхности грязные следы. А перед глазами все еще ее образ, такой дерзкой и наивной девчонки, которая острой иглой забралась под кожу, оставляя в голове дурман.

Умываюсь ледяной водой, смотрю на себя в зеркало. Да, Тихон Ильич, бывали времена, когда ты выглядел куда лучше. Не так скажем дерьмово.

Элитный развлекательный комплекс «Зефир», здесь даже в туалетах позолота и хрусталь. Моя полутрезвая или полупьяная физиономия здесь сейчас не смотрится. Но я совсем не чувствую алкоголя, пил, как воду – большими глотками, стараясь заглушить ноющую боль. Как пацан, вот реально, не думал, что так бывает.

А я ведь поверил ей, да похуй мне даже вот сейчас, просто наплевать, кто она и что делала, и ради чего, я всего лишь хочу, чтоб была рядом. Свалила викинга без меча, а ведь говорила, что мне нужно его купить.

С еще больше отросшей бороды вода капает на рубашку. Зачем вообще я сюда приехал? Ах, да, Саид. Саид и его внезапно покинувшие наш мир друзья. А еще возня с губернатором, с его помощником и поведение Савелия.

Как же заебали они все меня.

Крысы начали копошиться, скоро начнут выгрызать себе место теплее и жирнее. А я потерял голову от рыжей красавицы с запахом солнца ранним утром в конце лета.

Гребанный романтик.

– Тихон Ильич, все нормально?

В помещение заходит Карим, все никак не могу к нему привыкнуть, Вадим все еще в реанимации, а я не могу поверить, что Арина ушла сама. Даже учитывая, что мне представили доказательства ее не бескорыстного появления в моей жизни и она должна была после такого уйти.

– Как Вадим? Узнавал?

Через зеркало смотрю на своего подчиненного, парень максимально собран, хорошие у меня ребята, но вот одного не уберег.

– Врачи говорят, состояние стабильное.

– Что по камерам аэропорта узнали?

– Ничего, народу много, она ушла с двумя, лиц не видно, кто-то из них и пырнул Вадима.

– Иди, я скоро.

Сжимаю кулаки, кожа на костяшках снова сочится кровью, стираю бумажными салфетками, хочется нажраться до чертиков, голова совсем не варит. Но нужно показать собравшейся публике, где их место и кто здесь хозяин.

В зале народу мало, но все знакомые лица, простые смертные здесь не бывают. Кругом пафос, начищенное до блеска столовое серебро, белоснежные скатерти с золотыми вензелями, фарфор и хрусталь. За круглым столом в самом удачном месте сидит широкоплечий крупный мужчина, взгляд черных глаз режет острым клинком.

Он расслаблен, по правую руку пустое кресло, а дальше худощавый мужчина восточной внешности, он что-то говорит своему господину на их языке, тот практически не слушает. Савелий рядом, спина напряжена, на шее нервно дергается кадык. И чего это ты так боишься, куда растерял свой былой задор и наглость, Сава?

Хочу собраться, но, сука, выходит не очень.

– Я так понимаю, Саид? Не скажу, что приятно, – сажусь за стол, хочется выпить, ищу глазами официанта, парнишка появляется через секунду. – Виски, чистый, много.

Турок молчит, миндалевидный разрез глаз, смуглая кожа, аккуратно подстриженная борода, идеально сидящий на широких плечах пиджак. Он держит пальцы у виска, на правом мизинце сверкает крупный бриллиант в золотой оправе.

Все ждут, меня изучают, когда на столе появляется долгожданный алкоголь, делаю два больших глотка, горло лишь немного обжигает, в груди растекается такое долгожданное тепло.

– Я слушаю вас, господа. Хотя нет. Это вы послушайте меня, – двигаюсь вперед.

– Тихон, не надо.

– Сава, что не надо? Ты мне будешь рот затыкать? Кому ты его затыкаешь, ты знаешь? Ты хочешь лечь под неизвестно кого? Хочешь, чтоб наш, нет, сука, мой город утопили в наркоте?

Повышаю голос, на нашу компанию обращают внимание.

– Я прошу вас успокоиться и понизить тон общения, – это уже помощник Саида открывает рот, но я даже не собираюсь его слушать.

Саид сам рукой, останавливая мужчину, тот моментально замолкает.

– Говори, – без намека на акцент, но голос с легкой ленцой, смотрит на меня.

– Тихон, подумай хорошо, – Сава вновь предупреждает.

– Это я предлагаю хорошо подумать, прежде чем лезть в мой город. Я не знаю, что наобещал наш губернатор, у Петра Васильевича очень богатая фантазия, у него скоро выборы, ему нужны деньги – и как можно больше. Но он забывает, что со мной надо считаться, и я здесь не для красоты и люди, что стоят за мной, совсем непростые, а это Петр Васильевич забыл.

– Почему меня должно волновать, кто за кем стоит?

А вот сейчас чувствуется легкий акцент, Саид также невозмутим, но рука на столе сжимается в кулак. Почему я должен объяснять суть таких простых вещей?

– Потому что ты не в своей стране, я вообще не понимаю, что тебе здесь нужно. Разве наркотики по твоей вере – это не грех? Не боишься кары всевышнего?

– Кто-то убил моих людей, – низкий голос разносится эхом по залу.

– Твои люди пошли к проститутке, а от них можно ожидать что угодно. У нас тут знаешь Россия, шмары творят что хотят.

Мне вообще, по большому счету, наплевать, кто им пустил кишки, не надо было приезжать. Саид смотрит на Савелия, словно тот ему что-то должен. После разоблачения моей Арины он у нас как волшебник, может выкинуть что угодно.

Допиваю свой виски, в голове появляется шум, начинает играть музыка. Резко поднимаюсь, мой стул падает на пол, как по команде рядом с Саидом появляются два охранника.

Опираюсь руками о стол, говорю громко, четко выговаривая каждое слово.

– Пока я жив. Хожу и дышу. Это мой город, и в нем не будет твоей дури.

Саид лишь ухмыльнулся, на Кузнецова я не смотрел. Разворачиваюсь и ухожу, Карим идет следом, подают мое пальто, но я его не беру, отмахиваюсь, нужно еще выпить, хочу утопить ту боль, что сейчас во мне.

Перехватываю у бармена бутылку, Савелий заплатит. Пусть это глупо, я ведь не глупый мужик, был не глупым, но хочу, чтоб сейчас так не болело.

– На квартиру, только быстро.

Машина срывается с места, а в меня вливается поток алкоголя. Закрываю глаза, вижу лишь ее улыбку, облако вьющихся волос, накрывающих меня, лучи солнца, пробивающиеся сквозь это золото.

Нет, она не могла.

Моя девочка не могла меня предать.

Арина

– Довезу тебя до станции, купишь билет куда угодно, но на самый ближний рейс.

Леонид смотрит на дорогу, суровый, злой, сжимает руль. Раннее утро, еще темно, метель закончилась, шарахнул, как выразилась Серафима, мороз, быть ему долгим и трескучим.

Меня одели в теплые носки, толстый вязаный свитер с высоким воротом и варежки с шапкой, под которую спрятала волосы. Серафима долго что-то бормотала, крестила, собирала бутерброды в дорогу, словно я ухожу в тайгу на неделю, а не еду в цивилизацию.

– Кто приезжал вчера?

Такое чувство, что я противна этому здоровому русскому мужику. Вот Тихон у меня четко с первой минуты ассоциировался с викингом, а Леня – с медведем. Медведь-шатун, который не заснул в зиму и теперь портит всем нервы.

– Так кто приезжал и что хотел?

– Человечки странные, девку одну искали. Рыжую.

– М-м-м-м, а ты чего?

Снова молчит, вот же противный какой. Мне самой интересно, кто и зачем меня ищет. Коба или те два наемника? И по чьему приказу действовали. Думаю, это точно не Никифоров и не его подручный Гектор, вот же сука, не хотела его вспоминать, а пришлось. Пса этого. У него даже имя, как кличка собачья.

– А я думал, ты мне расскажешь, кто тебя ищет. Заимку ты красиво спалила.

– Чисто случайно.

Леонид впервые за всю дорогу от дома его матери посмотрел на меня. Взгляд серьезный, отросшая борода, если бы я не знала, сколько стоят его ботинки, пуховик и эта тачка, можно было бы подумать, что он лесник и мается с похмелья.

– А Серафима сказала, что я тебе понравилась.

– Соврала, моя мать вообще много что говорит, а после начинаешь много думать.

Да, есть такое, сама думала всю ночь, прислушивалась к своему организму, трогала грудь, живот. Нет, я не могу быть беременной, это месячные скоро, они как раз закончились перед нашей встречей с Тихоном, если считать, то чуть задерживаются. И вообще, у меня график нестабильный. У меня вообще нет ничего стабильного. Надо купить тест.

Но от слов странной женщины становилось хорошо, сердце замирало, пальцы холодели, а в груди разливался жар. Разве так бывает, все сразу?

– Ты не ответил.

– Ты тоже.

Вот и поговорили.

Мне нечего особо рассказать, точнее, есть что, но это такое дерьмо, что язык не поворачивается и стыдно. А Леонид не хочет ничего говорить, ему вообще, я смотрю, чем меньше людей вокруг, тем лучше.

– Хорошая у тебя машина.

– Ты разбила почти такую же.

– Нет, твоя круче.

– Разбираешься.

– Нет, только бью.

Впервые услышала его смех, Леонид, наверное, сам от себя не ожидал такого.

– Богатый папа?

– Увы.

– Любовник?

Не отвечаю, снова стыдно. Интересно, так будет всегда? Смотрю на руки мужчины, два уродливых шрама на правой кисти, представляю, как это больно.

– Не больнее, чем резать вены.

Поджимаю губы, меня не удивляет его реплика, у него дар от матери читать мысли. Вены резать страшно. Страшно и глупо.

– Чем Покровский не угодил? Ты реально слила его информацию?

При упоминании знакомой фамилии внутри все сжимается, а вот вторая фраза настораживает. Я слила информацию? Кому? Какую? То, что этот Леня мужик непростой, можно понять – не сразу, но можно, а вот что обо мне ходят именно такие слухи – это странно.

Значит, он не будет меня искать, а если и будет, то лишь для того, чтоб наказать. Какого хрена вообще происходит? Что там за возня крысиная идет вокруг него?

– Я ничего не сливала.

– Ты белая и пушистая.

– Рыжая.

Кусаю губы, смотрю в окно, все еще темно, но уже кое-где мелькают фонари, по встречной полосе чаще попадаются автомобили. Вот она – неприязнь Леонида ко мне, хотя в нем изначально не было ко мне доверия, а теперь и подавно.

Кошусь на мужчину, у него такой вид, словно меня нет. Могу понять, но доказывать ничего не собираюсь. Бесполезно.

Я, кажется, задремала, потому что, когда раздался автомобильный сигнал, вздрогнула от испуга.

– Это железнодорожная станция, – Леонид показал на небольшое сооружение через дорогу. – Касса уже работает, купишь билет на ближайший поезд или электричку, в каком направлении – смотри сама. Здесь деньги, не шикуй и не оставляй все в одном месте.

Мне в руки засовывают скрученные и перемотанные зеленой резинкой купюры – пятитысячные, много. Мужчина ждет моего ответа, что я все поняла и именно так и сделаю.

– Почему ты мне помогаешь? Мог бросить в лесу и не тащить в дом.

– Я человек, а не зверь.

– Мог сдать вчера гостям.

– Я не крыса.

– Мог позвонить Покровскому.

Молчит несколько секунд, сжимаю в ладони деньги.

– Живи с этим сама, – низкий тяжелый голос, в нем горечь и боль.

Вот же черт.

– Тебя предали именно так?

– Выметайся.

– Спасибо. На самом деле спасибо. И я ничего не сливала.

Вышла, громко хлопнув дверью, морозный воздух обжег кожу, в глазах щиплет. Вот какого обо мне хорошего мнения, оказывается, да плевать, на всех плевать, я сама со всем справлюсь, моя совесть чиста. А если Тихон ни в чем не разобрался, сделал выводы, это его трагедия.

В маленьком окошке полная кассирша пьет чай с булкой, меня замечает не сразу.

– Какой ближний на юг?

– Адлер, через час, стоянка пять минут.

– Один, купе.

Тетка облизывает пальцы, даже через стекло до меня доходит душный аромат ее духов, начинает мутить, отворачиваюсь, медленно вдыхаю.

– Паспорт.

Я теперь Есения, надо об этом не забывать. Оплачиваю билет, прячу в карман джинсов. Просто гуляю по перрону, наблюдая, как дворник метет снег и матерится, разговаривая сам с собой. Адлер – это хорошо, море, сейчас не сезон, народу мало.

Назову девочку Вита.

Эта мысль приходит сама собой, как и та, что в Адлере не сезон. Задерживаю дыхание, тест не купила. Боюсь, что Серафима ошиблась, и ничего нет. Ее нет.

Виталина – в честь папы, я же Витальевна. И он никого не убивал, он не мог. Ложь все это. И Тема говорил со злости, говорил, что они нас предали и бросили.

Уже рассвело, час прошел в спутанных мыслях, предъявив билет, иду, прижимая к себе пакет с бутербродами, расталкивая народ в проходе, нашла свое купе. Двое парней, на вид около двадцати, играют в карты, удивленно смотрят на меня. Совсем не хочется трястись с ними двое суток, а еще отвечать на глупые вопросы и поддерживать беседу.

– Моя сверху, вы не против?

Показываю на полку, бросая туда пакет, снимая куртку и шапку. Поезд трогается, парни, кажется, забыли алфавит, но тот, что выше и смазливее, приходит в себя первым.

– Ну, это просто подарок, девушка, а вы не снегурочка?

– Я фея. Злая. Не люблю разговорчивых и прилипчивых.

– А имя есть у злой феи?

– Отъебись.

Не хочется грубить, но я сегодня совсем не расположена к знакомствам и светской беседе под подкидного дурачка.

– Очень приятно, я Макс, а это Ваня.

Макс начинает что-то без умолку трындеть, а у меня, как у собаки, шерсть на загривке встает дыбом. Воздух становится густым, неуверенно тяну руку за курткой, щелчок ручки двери, во рту пересохло. Ох, лучше бы я была с этими парнями дружелюбней, я уже согласна на тупые анекдоты и случаи из студенческой жизни, но только не то, о чем я думаю.

– Эй, тут занято. Дядя, куда ты прешь?

– Я тебе сейчас нос сломаю.

Слишком знакомый голос бьет по нервам, горько улыбаюсь. Неужели не увидеть мне море? Боюсь обернуться, в глазах парней испуг и замешательство. Они смотрят на того, кто за моей спиной.

– Эй, кукла, может, ты подвинешь свою попку?

А из моих легких выходить весь воздух. Нет, это не манера Гектора, у того в лексиконе нет слов «попка» и «нос сломаю», тот морально лишь взглядом может уничтожать.

Теснясь к парням, наконец могу рассмотреть зашедшего и занявшее все свободное место мужика. Запах перегара и одеколона, на щеке порезы от бритвы, сумка-баул падает на нижнюю полку рядом со мной, поезд набирает скорость.

– Ну что, малышня, есть что выпить? Трубы горят с утра. О, да ты реально кукла. Пирсинг в носу настоящий?

Громкий смех, от перегара начинает мутить. Два студента и вахтовик с похмелья – не самый плохой вариант для компании на двое суток. Все лучше тех моих ребят с погоревшей заимки, зря пацанам нагрубила.

Арина

Увидела море лишь из окна поезда. Оно было темное с большими пенными волнами, а над ним грозовое небо с тяжелыми тучами. Все как в моей жизни.

Веселого и хамоватого вахтовика звали Толян, нам с Ваней и Максом пришлось слушать пошлые анекдоты, смешные, по мнению Анатолия, случаи из его нелегкой жизни, пить до утра водку. Я пила лишь чай, объяснив с большим трудом, что у меня язва, и алкоголь противопоказан. Студентам возлияний крепкого алкоголя избежать не удалось.

Смазливый красавчик Максим свалился первый, Ваня еще держался, кивал головой, вяло улыбался, но тоже лег рядом с другом. Тогда все свое внимание Толян переключил на меня, но пришлось его осадить грубо, такими словами, что девочки произносить не должны.

– Слышь, рыжая, а ты, случаем, не сидела? Или, может, из блатных?

– Блатные сейчас не в моде.

– А чего такая грубая? Где нахваталась таких слов?

– Так у меня учителя хорошие были. Детдом, любовник-мент, брат на зоне.

Толя моргнул три раза, почесал затылок. Вообще, не знаю, зачем ему это сказала. Наверное, надоело казаться всем идеальной, такой рыжей кудрявой девочкой с веснушками, о которой все думают, что она родилась у эльфов в сказочном лесу. Всех эльфов давно сожрали монстры.

Заглянула проводница, Толян переключился на нее. Даже пьяному мужику неинтересна женщина с проблемами, ему нужно веселье и легкость. А ближе к вечеру следующего дня я увидела море.

Красивое, неспокойное, оно завораживало и восхищало. Оно пугало, завораживало, вселяло хрупкую надежду, могло дать и отобрать. На какой-то станции вышла подышать, студенты маялись с похмелья, пили пиво, Толя терся около проводницы, та вроде была счастлива, засос на ее шее, который она прикрывала шарфом, говорил о многом.

Здесь практически не было снега, но ветрено и холодно, зато все равно чувствовались запах соли и близость моря. Продавали рыбу, домашнее вино, пирожки, а мне страшно захотелось именно с капустой. Нащупала в кармане джинсов паспорт, боялась его потерять, хотя была такая слабая надежда, что Тихон по нему меня может найти.

Все чаще думала о нем, стоило прикрыть глаза, видела его сдержанную улыбку, лучики морщин вокруг глаз, пальцы покалывало от прикосновений к бороде. Аромат дыма и пряностей, сильные руки, требовательные губы, хотелось плакать от всего этого, но я держалась.

Я первый раз поняла, что значит любить. И могу сказать с уверенностью, что я люблю своего викинга.

– А с капустой есть пирожки?

– Да, еще горячие, берите, девушка. Вам сколько?

– Мы возьмем все, дорога дальняя, пригодятся.

Инстинктивно дергаюсь вперед, но мой локоть сжимают до боли. Первая мысль была кричать, но в бок уперлось что-то острое, а хватка стала железной.

– Так что, все берете?

– Все, все, сложите в пакет. Макар, расплатись.

– Отпусти, – говорю тихо, в ушах шум, слышу, как мой поезд начинает движение, как кто-то кричит имя Есения. – Отпусти, сказала.

– Не дергайся и иди рядом, я задолбался за тобой бегать.

– Так не бегал бы. Сколько можно быть шавкой?

Моя реакция на его появление была странной, наверно устала бояться и пугаться любого знакового силуэта. Мужчина промолчал, но не думаю, что он так легко проглотит мое оскорбление. Гектор вообще мало кому что прощает, это либо счастливые люди, либо покойники.

Меня быстро повели через здание станции к парковке, пыльный «Додж» с номерами моего региона был припаркован прямо на тротуаре. Грубо запихивали в салон автомобиля, шапка падает на глаза, но когда я ее поправляю, Гектор уже сидит рядом, смотрит на меня, чуть склонив голову набок.

– Набегалась?

– Пошел на хуй.

– Значит, набегалась. Как еще Костя не вырвал тебе язык.

Замечает так, между прочим.

Я ничего не знаю о нем, лишь странное имя Гектор и то, что он выполняет пикантные и неординарные, а еще очень личные поручения подполковника Никифорова. Найти слабое место человека, девочку или мальчика для нужного случая, надавить, припугнуть, не исключаю, что и убить. Рядом с ним неуютно, как со змеей, которая может ужалить в любой момент. Гектор во всем черном: водолазка, пальто, джинсы, короткие стриженые светлые волосы и голубые глаза.

«Додж» плавно тронулся с места впереди двое парней, я их знаю, подчиненные Никифорова, едят пирожки, они выполняют свою задачу. Хочется выть в голос и расцарапать Гектору рожу в кровь, выпрыгнуть на ходу и убежать, но это все глупо. Мне никуда не деться от Кости, пока хоть один из нас жив.

Обреченно вздыхаю, отворачиваюсь, смотрю в окно, но меня резко дергают в сторону, сжимают шею пальцами в удушающем приеме.

– Если ты, сука, хоть шаг сделаешь в сторону, хоть посмотришь в другом направлении, я лично переломаю тебе хребет и скажу, что так было. Я заебался подчищать за тобой дерьмо и искать блудливую кошку.

– Так не подчищай и не ищи.

Дышать становиться нечем, но я все равно огрызаюсь.

– Ты меня поняла?

От взгляда мужчины по спине бежит озноб, цепляюсь за его руки, но хватка железная.

– Я не слышу.

– П-п-поняла. Отпусти.

Глотаю воздух, шапка давно с меня слетела, наклоняюсь вперед, закрывая волосами лицо. Как же я ненавижу их всех, всех, кто, используя силу, унижает, подчиняет и ломает. Твари конченые он и его хозяин. Как он вообще меня нашел? Я больше ожидала встретить Кобу и моих несостоявшихся любовников, но только не Гектора и не здесь.

«Додж» как резвый буйвол несся по трассе, представляю, как он задолбался на самом деле бегать за мной. И эта неприкрытая агрессия, первый раз вижу.

– Как там Костя?

Немного успокоившись, смотрю на мужчину, сосредоточен, что-то набирает в телефоне, а у самого скулы белые, так сжал челюсти. Наверное, докладывает, что нашел куклу подполковника и в коробке, но без банта везет домой.

– Хорошо, улетел в Эмираты встречать Новый год. Дали полковника.

Полковника это хреново. Больше власти, больше безнаказанности и свободы, но не для меня.

– О, так мне не ждать теплого приема? Обмывает звезды?

– Могу попросить ребят, они скрасят твое одиночество.

Гектор кивает вперед, сам же смотрит на экран телефона, он вибрирует от входящих сообщений. Ребята не слышат, играет Каспийский груз, а меня начинает мутить от запаха пирожков, капусты и мать его от всего происходящего.

Расстегиваю куртку, оттягиваю ворот свитера, шея все еще болит, стараюсь глубоко дышать, жму на кнопку, опуская стекло, подставляю лицо холодному ветру.

– Останови.

– Что с тобой? – Гектор наконец отрывается от своего телефона. – Если это твои очередные закидоны, то не прокатит. Нам ехать долго, будешь плохо себя вести в багажнике места много.

– Я сейчас вам все здесь заблюю.

– Макар, притормози.

Открываю дверь, немного шатает, голова кружится, делаю несколько шагов, и меня выворачивает у колеса. Во рту привкус горечи, лоб покрылся испариной, вытираю губы ладонью, немного отпускает. Чувствуя спиной взгляд мужчины, даже знаю, о чем он думает сейчас.

Выпрямляюсь, смотрю в небо, уже темнеет, ветер треплет волосы, запах сигаретного дыма, Гектор курит.

– Это то, о чем я думаю?

Хитрый изучающий взгляд, легкая улыбка.

– Нет, отравилась какой-то дрянью в вагоне-ресторане.

Демонстративно беру у него сигарету, делаю глубокую затяжку, не курила, кажется, тысячу лет, странно, но и не тянет после Серафимы и ее травок. Но в светлых глазах усмешка, а улыбка похожа на оскал. Он своеобразный, нет, не отталкивающий, а наоборот, в Гекторе есть нечто дьявольски привлекательное, как у демона в человеческом обличье.

– Отравилась, говоришь? Ему это не понравится.

Да, Костя будет в гневе, не знаю, что от него ожидать. Я совру, если скажу, что мне сейчас не страшно. Страшно до безумия и дрожи, и уже не за себя.

Все эти дни я старалась не думать, считая слова Серафимы фантазией, а мои ощущения – спутанными и обманчивыми.

– Гемоглобин упал. А ты о чем?

Становится холодно, курю, дым быстро уносит ветер, волосы мешают, а когда он, снова взяв за шею, притягивает меня к себе, вздрагиваю, но стою на месте.

– Расскажешь мне, с кем трахалась? Я ведь все равно узнаю.

Молчу и улыбаюсь. Представляю, как ему не понравится. А теперь уже полковнику тем более.

Покровский

Вокруг меня чернота.

Она давит и затягивает. Душит и парализует.

Веки налиты свинцом, во рту сушит, с трудом поднимаю руку, провожу по лицу. С большим трудом открываю глаза.

Душно.

Жарко.

Белый потолок. Приподнявшись на локтях, осматриваю помещение. Бардак, разбросанные вещи, на полу пустые бутылки.

Сколько я вчера выпил? Последнее, что помню, как сел в машину, как велел Камилю отвезти домой, а дальше провал в пропасть. Много пил, что-то разбивал, курил. Ломало так, что готов был шагнуть из окна, первый раз в жизни были такие мысли.

Были разные ситуации, меня подставляли и предавали, я уходил в ноль и снова поднимался. Пацану, который ушел из дома в семнадцать лет, досталось много, но это все подобно пыли в сравнении с тем, что со мной сделала рыжая девчонка с запахом солнца.

Не понимаю, как за такое короткое время она забралась под кожу? Задурманила серым туманом своих глаз, отравила ядом губ. А потом… черт! Простонал, вновь схватившись за голову, хотелось пить и сдохнуть.

Физическая боль ничто в сравнении с болью души. С той, когда она выворачивает тебя наружу и щедро посыпает солью раны.

Медленно поднимаюсь, откидываю простынь, за спиной слабый стон, напрягаюсь. Повернув голову, фокусирую взгляд на женской ступне и накрашенных розовым лаком ногтях.

Нет.

Да ну нахуй.

Покровский нет.

Но признаюсь, что в первые доли секунды сердце дрогнуло, а потом заныло от боли.

– Тихон, все хорошо?

Знакомый голос, сжимаю челюсти до скрипа зубов, а по нервам скребет, так что хочется разбить кому-то череп. Как она здесь оказалась? Совсем ничего не помню, но я сижу голый, а в моей постели моя секретарша.

Не отвечая, но чувствуя взгляд девушки, встаю, иду в ванную, не могу смотреть на себя в зеркало, долго умываюсь и пью ледяную воду прямо из-под крана. А когда поднимаю глаза, то вижу в зеркале страшного бородатого лохматого мужика с жуткого перепоя.

Надо похмелиться. Но вместо того, чтоб пойти искать остатки алкоголя, вскинув руку, одним ударом разбиваю зеркало. Осколки царапают кожу, не чувствую боли, лишь отвращение к самому себе. Только затянувшиеся коркой раны вновь кровоточат, алые капли падают в раковину, стекают по кулаку.

– Тихон, что случилось? Что ты делаешь?

Не хочу ее видеть.

– Уходи.

– Надо обработать и перевязать, покажи. Зачем ты так?

Света дотрагивается до плеча, дергаюсь как от удара током. Если она еще скажет хоть слово или заденет меня – ударю.

– Я сказал, уйди!

Все-таки смотрю в отражении разбитого зеркала на девушку, на ней моя рубашка, немного потекший макияж, на шее синяки. Это сделал я? Она кусает губы, не уходит, прижимает руки к груди, в глазах слезы.

– Ты то зовешь, то гонишь. Как собачонка бегаю около тебя. Я не могу так больше, ты разве не видишь, что делаешь мне больно?

– Света, уйди, – голос охрип, опираюсь на раковину, так и стою перед ней голый, кровь капает на кафель.

– Все из-за нее, да? Все из-за этой рыжей девки? Как она появилась, ты не видишь ничего вокруг, не хочешь видеть. Она ведь обычная шлюха, я сама видела, как она…

Света не успевает договорить, хватаю ее за шею, сдавливаю. Смотрю в глаза, в них испуг, она вскрикивает, пытается оттолкнуть меня, упираясь в грудь ладонями.

– Ты сейчас закроешь свой рот и свалишь из моей квартиры. Из моего офиса и из моей жизни. Ты поняла меня? Чтоб я сука никогда! Слышишь? Никогда тебя больше не видел!

Хотел добавить, чтоб передала дяде, что я больше не нуждаюсь в присмотре, а дядя у нас кто? Дядя тот самый губернатор, что начинает меня раздражать последнее время.

Они решили, что я лох доверчивый, что не знаю и не замечаю все те движения происходящее вокруг меня. Но вот как раз последние не заметил, слишком увлекся одной рыжей и дерзкой девочкой.

– Передашь дяде, что я больше не нуждаюсь в присмотре.

Сдерживаю себя, проговариваю каждое слово, по щекам девушки катятся слезы, но мне ничуть ее не жалко. Пусть катится ко всем чертям, все пусть катятся в ад, видеть никого не могу, а в первую очередь себя.

– Тихон… прости… прости меня… я… я не хотела… прости. Все совсем не так, я не…я ничего не рассказывала…Тихон.

Разжимаю кулак, Света падает на колени, теперь цепляется за мои ноги.

– Я люблю тебя… давно люблю, я все для тебя сделаю, только позволь быть рядом… пожалуйста, Тихон… умоляю тебя. Я все сделаю…все что угодно…я все расскажу.

Нет ничего хуже, чем видеть, как перед тобой унижается женщина. Света гладит по бедрам, трогает член, тянется нему губами, продолжая стоять на коленях.

– Перестань, вон, я сказал, пошла!

Это все мерзко и отвратительно. Все, что со мной происходит за эти несколько дней. Практически переступаю через Свету, иду на кухню, здесь тоже бардак, вместо минералки выпил из бутылки остатки водки, как раз на пять больших глотков.

Позади всхлип, она так и не ушла. Чего ждет, не понимаю? Но я ведь не зверь какой, чтоб вышвыривать из дома девушек или бить. И что там она хотела рассказать? Мне просто нужно побыть одному.

Шаги, она уходит, из пачки сигарет беру последнюю, прикуриваю. Я не могу вспомнить, был ли у меня со Светой секс, но это вроде как очевидно. Был пьяный, позвонил, позвал, она приехала. Черт!

– Я так понимаю, что уволена? Мне не приходить?

Она еще здесь?

– Что ты хотела рассказать?

Пауза, лишь слышно прерывистое дыхание.

– Она мне обещала, что отстанет от тебя, если я ее отпущу тогда, в офисе. А ты зря так со мной, я ведь искренне, я люблю тебя.

– Это все? Мне не нужна твоя любовь. Уходи.

Устал ругаться, голова все равно раскалывается на части, водка не помогла, надо в душ и закинуться аспирином. Мысли скребут изнутри, сжимаю правый кулак, кровь сочится из ран, ничего не чувствую, лишь сердце колет.

Хлопает входная дверь, затягиваюсь до фильтра, выдыхая едкий дым перед собой. В стопке тушу окурок, опять иду в ванную. Стою под холодным душем, опершись о стену, смотрю, как вода, закручиваясь воронкой, стекает в слив.

Надо найти телефон, позвонить Кобзеву, пусть даст доступ моим ребятам еще раз проверить камеры всех вокзалов, пригорода, ближайших станций. Пусть узнают, может, что интересного произошло за эти дни в округе. А еще напрячь местных барыг и жуликов на предмет приезжих и подозрительных личностей. Надо было все это сделать сразу, перепроверить на сто раз.

Моя девочка могла уйти, но не могла предать. Чувствую это. Надо восстановить ее разбитый телефон ради одного фото. Присмотреться к Савелию, мой дружок и помощник явно мутит воду и затеял с Саидом свою игру. Примерно понимаю какую, но, сука, как же я буду рад слышать хруст его позвонков в моих руках, если все окажется правдой.

А я ведь найду, кому мое падение выгодно и накажу.

Замерз так, что уже тряслись губы, но ледяная вода привела в чувство, сделала разум яснее. Арина… Арина… моя Арина… только моя. Моя красивая и нежная девочка.

Скучаю по ней безумно.

Как пес без хозяина и дома.

Арина

– У нас проблемы?

– Проблема у нас одна, это – ты и то, что именно из-за тебя мы застряли в этой дыре.

Нечасто из уст Гектора услышишь такой поток слов, но мне приятно, что я причина его проблем. Улыбаюсь, сейчас день, и меня не тошнит, трудно делать вид, что ты не опорожняешь желудок в семь утра в номере с двумя парнями.

Придорожная гостиница на краю какого-то города по пути следования в наши края. Не могу сказать точно, сколько мы уже проехали и где сейчас, нас накрыла метель, это теперь мое любимое погодное явление. Даже она против моего возвращения, а птичка сама не стремится в свою клетку.

Живя в городе, ты замечаешь лишь километровые пробки, аварии и сбой в работе коммунальных служб, а вот на трассе все иначе. Мы ехали в нулевой видимости, белая мгла накрывала за минуты, агрессивный, готовый справиться с любой ситуацией «Додж» пер как танк, но циклон оказался ему не по зубам.

Несколько часов простояли на обочине, Гектор матерился, парни не могли поймать сеть и волну радиоприемника, навигатор завис. Но мне было не страшно, знала, мы выберемся, это природа против моего возвращения, но для разговора с Костей нужно подобрать правильные слова, чем я и занималась последнее время.

Нас вытащили спасатели через три часа, уже стемнело, ударил мороз, топливо было на исходе, но заканчивать свою жизнь, замерзая не пойми где, никто не хотел. И вот второй день мы в гостинице, тут есть еда, связь, но у сурового американца «Доджа» что-то там навернулось в электронике, и мы ждем некого супер-специалиста с супер-оборудованием. А я могла бы быть у моря, сидеть в кафе, пить латте и смотреть на прибой. Не судьба.

Я могу легко сбежать с любым проезжающим мимо дальнобойщиком, но не делаю этого. Если раньше я ломилась как ретивая кобыла, сбросившая сбрую и седло в поле, сбивая в кровь копыта без подков, то сейчас все иначе. Зря я тогда сцепилась с проститутками на вокзале, зря хамила патрульным, зря попалась на глаза хозяину города.

Слишком много «зря».

Вот так, вся моя жизнь идет через это поганое слово. Так можно договориться до младенчества. Надо не бежать, а бороться, надо было не быть овцой, которую ведут на заклание Косте, не цепляться за его заботу, не принимать больное чувство за любовь, а отстаивать свою свободу и независимость.

Ничего этого не было сделано. Но как это было делать пятнадцатилетней девчонке, которой некому было подсказать, что хорошо, а что плохо? Хороший вопрос.

Гектор, закинув ноги в начищенных до блеска осенних ботинках на журнальный столик, что-то читает в телефоне. Выйдя из душа, я не ожидала увидеть его в этом номере, парней нет, мы одни.

– Мы не можем поехать поездом?

– Нет, мы поедем на машине.

– А ты брезгливый.

– Не люблю скопище людей не пойми кого и откуда.

Вытираю волосы, тут же пытаясь запахнуть полы безразмерного халата. Хоть это и дыра, но даже есть фен.

– А с каких пор ты такая скромница?

Мужчина отрывается от телефона, кинув его на столик, смотрит на меня. Не скажу, что его внимание напрягает, это не наркоман Коба, не его дружки-наемники, Гектор вроде как знакомый и чувство опасности рядом с ним притупляется. Может потому, что он ничего не делал плохого мне лично.

Весь такой лощеный, свежая черная футболка – и где только взял? Он проводит пальцами по своему подбородку, прищуривает глаза, изучает меня.

– Год назад ты танцевала стриптиз в баре, как его, напомни – «Шульга», «Фольга»?

Как он мог забыть название того места, где сам ошивается? Прям великий конспиратор.

– «Фольга», было дело, выпила лишнего, а ты стоял и смотрел? Серьезно? Понравилось?

Сажусь в соседнее кресло, закинув ноги на столик, зеркалю его позу, также склонив голову, смотрю в голубые глаза.

– Надо было, чтоб Никифор тебя пиздил днем и ночью за такие выходки с детства.

Нет, меня с детства приучали к другому.

– А тебя пиздили? Ты тоже детдомовский? Метод насилия малоэффективен, он вызывает лишь протест.

Он не отвечает, на скулах лишь играют желваки.

Кидаю взгляд на его телефон, можно было взять без спроса, позвонить, но там точно заблокирован экран, как и у двух наших сопровождающих. Я могу позвонить только Нинке, ее можно попросить перезвонить на тот мой номер, чтобы она объяснила Тихону, где меня искать.

И почему дельные мысли приходят так поздно? Почему меня должно было вывернуть наизнанку несколько раз? Для того чтоб понять, что я действительно беременная, и этот ребенок от Покровского, и я уже не принадлежу самой себе, и не вправе скрывать этот факт и строить из себя героиню. А еще нужно не бегать и прятаться, а сходить к гинекологу.

– Так от кого залетела?

Он Люцифер, а не Гектор.

Смотрим друг на друга несколько долгих секунд, веду пальцами по все еще влажным волосам.

– Не помню.

– Даже так?

– Я получила свою долгожданную свободу, и меня понесло во все тяжкие. Почему нет?

– И то верно, почему нет? Но ты ведь, Арина, не такая.

Гектор так красиво протянул мое имя, намекая на то, что сколько бы я ни танцевала раньше пьяной в клубе, скидывая с себя одежду, я все равно никого к себе никогда не подпускала. И Костя об этом знал. Все об этом знали. И я действительно никого не подпускала. Собака была в этом плане верна своему хозяину.

– Говорю же, пьяная. Ром и кола сделали свое дело.

– Так, может, он был и не один?

– Может, – равнодушно смотрю в окно, уже стемнело.

– Так, может, и мы перепихнемся от скуки, скрасив время?

Во рту сразу пересохло, хочу облизать губы, сжимаю до боли в пальцах край халата.

Нет, Гектор блефует.

– Не побрезгуешь? Это теперь как ехать в плацкарте. Ты же не любишь железную дорогу.

Гектор достает из кармана джинсов серебристый квадрат с упакованным презервативом, бросает на стол. Сам садится прямо, начинает расстегивать ремень и снимать футболку.

У него белая кожа, немного растительности на груди, жилистый, широкоплечий, мышцы как у спортсмена, а не качка. Но меня поразили даже не его действия, которые мало укладывались пока в голове, а татуировка. Черные штрихи, ничего лишнего, реалистичный рисунок, словно выполненный карандашом очень умелым мастером.

Это был профиль древнегреческого воина в шлеме, с копьем в поднятой руке. Гектор, это был именно он, сын троянского царя, что сражался с Ахиллесом. Я помню, читала, Гектор пал от удара копья Ахилла. Но судьба Гектора – это путь истинного воина, который вызвал на бой после смерти друга заклятого врага и проиграл. Плохо представляю мужчину перед собой таким.

– Шутишь?

– Нет. Раздевайся.

– Косте это не понравится.

– Косте много что не нравится, но мы ему не скажем. Давай скидывай с себя эту тряпку.

Мужчина так быстро оказался рядом, хватает за халат, дергает, тут же начинает снимать его с меня, вскрикиваю от неожиданности, начинаю сопротивляться.

– Ты думала, что все так просто, да? Что можешь сидеть и врать о каком-то случайном ебаре? Или мне позвать парней, если ты так любишь групповушки? Можешь вот так, сидеть, смотреть и нагло разговаривать? Но я ведь не Костик, я могу сделать больно.

– Нет.

– Что «нет»? Или ты такая смелая лишь на словах? А по сути, обыкновенная шлюха и сучка одного хозяина?

– Отпусти.

Чувствую, как зашкаливает пульс, как мое сердце выламывает грудную клетку, как адреналин обжигает вены. Он сейчас может сделать что угодно со мной, а потом сказать, что я сбежала, я ведь совсем не знаю, чего ожидать от Гектора, и кто он такой для Никифорова на самом деле: помощник, друг, соратник, палач?

Вскинув голову, смотрю с вызовом и ненавистью, сейчас мне доступно только это, продолжая упираться в грудь мужчины, царапая татуировку ногтями. Еще один мужик обиженный бабами. Сейчас это так отчетливо по нему видно. Иначе с чего Гектору так на меня набрасываться?

– Никифор как-то сказал, выпив лишнего, что ему с тобой иногда страшно. Ты слишком похожа на своего отца. Взгляд убийственный, как сейчас.

А вот это реально выбило из колеи и оглушило. Но хватка ослабла, Гектор отпустил меня, толкнув в кресло, сам снова надел футболку, взял телефон.

– Утром выезжаем, у тебя есть время придумать красивую историю, может, полковник и не убьет тебя, хотя… сомневаюсь.

Он ничего больше не сказал, просто вышел, хлопнув дверью. А я так и сидела, оглушенная услышанным, прокручивая в голове раз за разом фразу, сказанную о моем отце.

Арина

– Ты меня не понимаешь, не слышишь и не хочешь слышать! Я хочу нормальной жизни! Хочу учиться, работать, хочу быть как все!

– Ты живешь лучше, чем все.

– Это не то, Костя! Сколько еще должно пройти лет, чтоб я тебе, в конце концов, надоела? Чтоб ты перестал видеть во мне куклу, начал понимать, что я человек, у меня есть желания!

Я кричала, срывая голос, слезы обжигали щеки, меня трясло в очередной истерике от бессилия и понимания, что я не могу достучаться до этого человека. А он просто смотрел на меня, как на избалованного ребенка, пил коньяк, красиво грея бокал в ладони.

– Я уйду сама. В один вечер ты вот так же приедешь, а меня уже не будет, и только не надо шантажировать меня Артемом. Ты сам его посадил, я знаю, чтоб держать меня на коротком поводке. Но я тут подумала…

– Ты подумала? Очень рад, что ты умеешь это делать, а не только читать книжки, разбивать дорогие машины и танцевать стриптиз в клубе.

Ничего не отвечаю на его замечания, да мне плевать, что там и кто обо мне думает, а что Костя – так и подавно.

– Да, я подумала, что мой брат выбрал сам свой путь. Это его карма – быть обиженным на весь мир, строить из себя крутого. Захотел сесть, пусть сидит. Он сделал выбор, а я хочу сделать свой.

Костя вальяжно расположился в своем кресле, здесь вообще все его – от коврика у дверей до упругого ортопедического матраса на широкой кровати. Некая пристань для утех со своей милой рыжей лисичкой, как он меня называл на той самой кровати. Живу на правах содержанки и вот уже в сотый раз завожу одну и ту же пластинку о свободе и о том, что я человек, имеющий право выбора.

– Но от твоего поведения зависит то, как он сидит. Понимаешь?

А вот это всегда удар ниже пояса. Артем был всегда больным местом, а Костя бил уверенно и всегда точно в цель.

Дернулась, отвернулась к окну, за ним ветер срывал листву с деревьев, а меня выворачивало от отвращения ко всему миру, к Косте, к самой себе, к брату, который хотел стать крутым.

– Иди ко мне.

– Нет.

– Подойди.

Голос холодной сталью режет по венам.

– Нет! Я ничего не хочу! – закричала громко, так, что у самой зазвенело в ушах и от ненависти побелело в глазах.

Костя долго смотрел, его взгляд вроде бы не изменился, но я знаю, я чувствую, когда он вот так начинает себя вести, воздух накаляется. Отставил бокал с недопитым коньяком на столик. Повернул голову в сторону, хруст позвонков, мне бы бежать тогда, спрятаться в ванной, выждать, когда он остынет и успокоится, но я с вызовом продолжала прожигать его взглядом.

Встал, медленно подошел. Нет, он никогда меня не бил, говорил, что мог бы, но тогда на моем прекрасном теле будет синяки, а он так его любит любить часами. Я очень часто ловила себя на мысли, что он болен, но тут же отмахивалась от нее, потому что тогда становилось страшно реально.

Никифоров – манипулятор с маниакально-одержимой зависимостью мной. Наделенный огромной властью, умом, хитростью и, что самое главное, терпением. Термоядерная смесь.

Я чувствую тонкий запах его парфюма, сама выбирала много лет назад. Пахнет не только им, ещё алкоголем, железом и… кровью. Не помню, чтоб я чувствовала этот запах раньше.

Он медленно поднимает руку, касается пальцами щеки, замечаю сбитые в кровь костяшки, и запах железа становится более насыщенным. А дальше по моей спине идет холод, и я перестаю дышать.

– Моя глупая маленькая лисичка. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, всегда любил, с того самого дня, как увидел. На тебе было летнее платье, белое, почти прозрачное, собранные волосы, но несколько прядей выбились, и первое, что мне захотелось сделать, это убрать их, потому что только я должен касаться твоей кожи.

Костя слишком близко, от его энергетики и сдерживаемой силы скручивает внутренности. Он ведет пальцами по виску, убирая волосы, спускается по лицу до шеи и, обхватив ее одной рукой, легко сжимает, заставляя, подняв голову, смотреть на него.

Он очень привлекательный мужчина: темные волосы, легкая седина на висках, карие глаза, щетина, острые скулы и красиво очерченные губы. Он может заполучить себе любую женщину бесплатно, бабы любят власть и силу. Но именно я попалась ему на глаза тем жарким весенним днем в детском доме.

Судьба? Карма? Провидение? Чертов счастливый случай? Может, лучше было умереть в тот день вместе с родителями.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя – с того самого мгновенья. С того самого первого взгляда, которым ты посмотрела на меня, – я чувствую его горячее дыхание, теплые пальцы, а у самой хребет покрывается толстой коркой льда. – И ты знаешь, что будет, если ты сбежишь, знаешь, да?

– Костя…

– Не заставляй меня произносить эти вещи вслух, я ведь сделаю из тебя живую куклу, но такую, которая уже не сможет ходить и говорить.

Я забываю, как дышать. Дергаюсь в сторону, но пальцы на шее сжимаются сильнее, заставляя стоять на месте. Мне нечего ответить. Он сделает это, с холодным рассудком и в трезвом уме, недрогнувшей рукой. Мне могут вколоть какую-нибудь нервно-паралитическую херь, и я реально стану инвалидом.

Касание губ, жесткие объятия, мне тогда было трудно вообще стоять на месте, казалось, что сейчас вынут хребет, и я упаду к ногам этого мужчины безвольным куском мяса.

– Лисичка моя, ты услышала меня?

Резко просыпаюсь, сажусь. Темно, лишь за большим квадратом окна тусклый свет от уличных фонарей. Несколько часов назад я переступила порог своей бывшей квартиры, потом привезли пакет с продуктами из магазина, а сейчас мне нечем дышать. Наша последняя ночь с Костей немного забылась за это время, но вот опять воспоминания всплыли гнилыми бревнами в мутной воде.

Надо было все равно бежать от Гектора – любым путями, куда угодно, а я решила сдаться и вновь решить наш конфликт словами. Ничего не выйдет, если только чудо, которое в сочетании с моим любовником невозможно. А еще та случайно сказанная им фраза о моем отце, и что Никифоров знал его, рождает тысячи мыслей и вопросов.

Включив торшер, прошлась по квартире; на столе, на том самом месте лежит мой телефон, который я оставила уходя. Разряжен, начала искать шнур, судорожно роясь в ящиках, нужно позвонить Нинке, срочно нужно.

Экран все никак не хотел загораться, но когда появилась заставка, руки тряслись, потом еле разблокировала.

Долгие гудки, слишком долгие. Кусаю губы, Нинка должна все сделать.

– Алло, – сонный родной голос.

– Нина, Нина, это я, Арина.

– Господи, что случилось?

– Слушай меня, слушай внимательно. Помнишь, я звонила тебе с другого номера? Позвони по нему, если возьмет мужчина, скажи, где я, назови мое имя и фамилию, ответь на все вопросы, которые он задаст.

– Я не…

– Нина, сделай так прямо сейчас, если не удалила тот номер.

– Да, я сделаю, но что стряслось? Арин, у тебя все хорошо? Где ты вообще?

– Я дома, на квартире. Нина, ты поняла меня? Все, расскажи все!

Отключилась, а саму трясет, пульс отдается в висках. Надо было Тихону рассказать все сразу, не молчать, не быть гордой и независимой, делая вид, что я справлюсь со всеми своими проблемами сама. Не справилась.

Ищу в вазочке на столе свои таблетки, глотаю без воды, а ведь обходилась без них несколько дней. Может правда травки Серафимы волшебные? Рука замирает в воздухе, по шее бежит холодок. Звук медленно открывающегося дверного замка, как скрежет железа по стеклу, звучит в тишине.

Покровский

– Тихон, что там у тебя происходит?

Голос низкий и строгий, морщусь, делаю глубокую затяжку, смотрю в звездное небо. Легкие обжигает холодный воздух и отравляет никотин. Не чувствую холода, стою у крыльца РОВД, несмотря на поздний час вокруг суета. Люди начинают сходить с ума от предновогодней эйфории. Мишаня Кобзев завален новыми делами от семейных драк до пьяных поножовщин.

– Все под контролем.

– Под каким, нахрен, контролем, Тихон?

Мужчина на другом конце телефона нервничает, но чувствуется, как сдерживает себя, не переходя на грубости. Несолидно ему так говорить. Слишком высокий статус.

– Под моим чутким.

Тяжелый вздох, на часах три ночи, но в трубке слышен детский смех, лай собаки. Найду Аринку, куплю ей волкодава, чтоб охранял и сторожил. Хотя она и его приручит, будет с рук есть и преданно смотреть в глаза. Улыбнулся своим мыслям, представляя все ярко и так живо, что сердце давит в груди.

– Тихон?

– Арсений Захарович, я говорю, все под контролем, и я понимаю всю тяжесть ответственности, только вот почему ее понимаю только я, а не вами согласованный губернатор? Складывается впечатление, что им руководит кто-то третий, или он просто бессмертный.

Мысли по поводу действий Царева Федора Дмитриевича были разные начиная от предположений, что он сумасшедший, и до подозрений, что он ведет свою игру, но тогда он точно сумасшедший. Замкнутый круг какой-то, но о плохом думать не хочется.

– К убийству двух турецких любителей распутных женщин и белого порошка я никакого отношения не имею, менты работают. А вот Саид персонаж интересный и загадочный, его мотив для появления вполне ясен, ищет новый рынок сбыта. Но нам ведь это не надо? Или надо?

А вот это было бы совсем хреново.

Пальцы заледенели, сжимаю пластик корпуса телефона до треска, прикрываю глаза, выравнивая дыхание. Если меня сейчас поставят перед фактом новых перемен, или Щербаков скажет, что он в курсе событий, сука, я не знаю, что буду делать, реально не знаю. Но дела я им испорчу основательно.

Если кто-то еще думает, что в этом или в каком другом городе каждый может делать что угодно, тот ошибается. Есть четкая схема, есть правила и установленные негласные законы. Они есть, и именно соблюдая их город, не вязнет в дерьме. Нет, это не рай и не его филиал, но никто не должен борзеть, и именно для соблюдения этого всего здесь есть Тихон Покровский.

Есть я.

– Нет, Тихон, иначе я бы не звонил из отпуска и не требовал объяснений.

Выдохнул, вновь посмотрел в небо, наконец почувствовав декабрьский холод.

– Разрули всю ситуацию, помощника своего придави, больно разговорчивый, не люблю я таких. И давай реши все деликатно, без громких дел и привлечения внимания, если нужна помощь – скажи.

– Я сам.

– За это я тебя и уважаю.

Мой собеседник отключился, пропал и детских смех, лай собаки и едва слышный прибой.

Деликатно, говорите? Не знаю даже, это совсем не мое, я слово-то такое недавно узнал.

С Савелием деликатно теперь не получится, не скажу, что я в глубоком шоке, но, черт, тебя рано или поздно кто-то предает, подставляет, скорее всего, это было слегка не вовремя.

Но теперь уже точно стала ясна подстава с Ариной, а ее пропажа – дело рук Савы. А еще Светка, ловкая сучка, подстилка Царева. Я ведь знал, знал и позволял быть рядом.

– Карим, найди Саву, передай, что хочу его видеть, буду ждать в загородном доме.

Не дожидаясь ответа, прячу телефон в карман пальто, снова хочется курить, но от сигарет уже мутит, заходя в здание, слышу женский голос и отборный мат, кто-то требует убрать руки и отпустить. Дежавю, не иначе, Арина также костерила молодого сержанта в нашу первую встречу, кажется, что это было целую жизнь назад.

– Мишаня, ну чего там?

– Признался, там уже ломка началась, еще пару часов – и на стену полезет, задолбали эти наркоманы. Я-то решил, маньяк у нас, серия пойдет, как в кино, красота, романтика, новое звание и звезда, отпуск, премия.

Кобзев устало трет глаза, заглядывает в пустую кружку, смотрит на меня. Шутит он так, у людей его профессии чувство юмора давно атрофировалось. Несколько часов назад взяли парнишку, что пустил кишки людям Саида.

– Представляешь, говорит, любовь у них была с той рыжей проституткой. Это от этого великого чувства он ее отправил на тот свет, видимо. Кричал как одержимый, мол, она обещала завязать, что ему нужны были деньги, что все случайно.

– Странный метод он выбрал.

– Так сатанист. Сатанист и наркоман – ебучая смесь. Ребята говорят, когда его брали, чего у него там только нет, в морозилке голова козла была, в банках кровь, надо проверить чья, надеюсь, того козла. Нет, все, увольняться пора, пойду в охранники в стриптиз, красиво, тепло, девочки сексуальные.

Так, минус одна проблема.

– Так, а клиентов ее зачем убил?

– Принес в жертву великому богу, ну, там, пиздец, в голове дерьмо вместо мозгов.

– Что по камерам?

– А вот по камерам интересно. Смотри, – Миша сдвинул кипу бумаг с клавиатуры ноутбука, пробежался по кнопкам пальцами. – Темный внедорожник с заляпанными номерами, который показался нам подозрительным, выехал с парковки аэропорта. Дальше по трассе камеры есть, но погода, скажем, была отвратительная. Но спустя трое суток такой же автомобиль тянет на буксире «Порше». Мои парни бы и внимания не обратили, но «Порше» и буксир показались подозрительными.

Миша вновь что-то нажал, пошла вторая картинка, как под ярким солнцем «Порше» тянет разбитый внедорожник, и номера отчетливо видны.

– А до этого был пожар, сгорела одна красивая избушка в лесу, там деревня рядом с поэтичным названием «Вешенки», анонимный звонок был, некий мужик был на охоте и увидел пожар.

– Есть жертвы?

Нахмурился, склонился ниже, рассматривая повторяющиеся кадры на мониторе. Красивые номера, три девятки, у Савы такой был – красный, и Вешенки мне знакомы.

– Не знаю, нас не вызывали туда, не наш район уже. Но я проверил по сводкам за три дня, вообще звонка не было. А нет звонка – нет неопознанных обгоревших трупов, и можно сказать, день прошел хорошо.

– Шутишь все, да?

– Боже упаси, я не умею шутить и клоунов ненавижу с детства.

Кобзев улыбнулся, а у самого глаза усталые, небритый, взъерошенный, надо своим сказать, чтоб еду привезли и кофе нормальный, а то пьет помои.

– Мишань, может, ко мне пойдешь? Тут вакансия скоро появится, работа не такая нервная, контингент тебе знаком, будешь как сыр в масле.

– Ого, вот это поворот событий, кто уходит на заслуженный отдых или вынужденный покой? – Он разворачивается в кресле, отталкивается, отъезжая дальше, смотрит хитро.

– Я не клоун, ты знаешь, шутить не буду.

– Не будешь, Тихон Ильич, но я откажусь: быть по другую сторону баррикад странно, да и все наши и так шепчутся за спиной о нашем общении. Но я ведь не глупый, знаю, кто в городе хозяин.

Качаю головой, надо это еще губернатору донести, но я подберу слова, ему не понравится, но проглотить их придется.

– Ты, если что, имей в виду.

– Имею. И вот еще, не знал, говорить или нет.

– Говори.

– Пальчики той девушки, рыжей.

– И?

Напрягаюсь, любое слово об Арине вызывает бурю эмоций, но самая первая – это страх, который я отгоняю в дальний угол, иначе, если она возьмет верх, я снова начну все крушить и бухать от бессилия.

– Запрос сделал в соседний областной центр, там странно отреагировали, начали задавать кучу вопросов. Но у меня там родственник дальний, позвонил я ему, сказал, мол, девушка нашлась, но кто такая, не помнит. А когда он перезвонил через пару часов, долго мялся, сказал, что вся информация о ней закрыта.

– Закрыта? Он рассказал, что за информация?

– Лишь имя: Корнилова Арина Витальевна, она любовница высокопоставленного человека в погонах, местного царя и бога полковника Никифорова.

Я не удивлен, но первая мысль, первая эмоция, что вспышкой молнии сверкнула в сознании, была ревность и страх за девочку. А еще, который день не покидает тревога, едкая такая, как кислота, разъедающая все вокруг, словно я могу потерять что-то на самом деле бесценное.

Теперь понятно ее поведение и непринятие помощи, хотела быть самостоятельной, независимой, молчала, ничего не говорила и бежала от кого-то.

Но то, что не смог узнать Миша, узнаю я.

Арина

– Вот и нашлась моя любимая непослушная лисичка. Набегалась?

То же самое спросил Гектор, но от него сказанное звучало как насмешка, а от Кости – приговором. Кажется, что каждое его дальнейшее слово будет звучать как стук молотка, который забивает огромные гвозди в мой гроб.

– Ты знал, что так будет, – мой голос как шелест осенней увядшей листвы под ногами. Она никому не нужна, так же, как и я.

Не пойму, почему мне так страшно? Я ведь никогда физически не боялась Никифорова.

Снова начинает мутить, вцепившись до ломоты в пальцах в столешницу, пытаюсь рассмотреть в полумраке помещения мужчину, что стоит от меня в нескольких шагах. Костя в форменной рубашке и пиджаке, на погонах все еще две звезды и не тающие с улицы снежинки.

Веет холодом. Может, я уже умерла и попала в свой собственный ад? А Костя мой первый, единственный надзиратель, палач и кукловод. Я помню все, что он обещал – сделать из меня свою любимую полуживую игрушку. Но ведь он не посмеет так поступить? Мозг отказывается верить.

Мужчина отходит в сторону, сглатываю скопившуюся слюну, вспыхивает верхний свет, зажмуриваюсь, инстинктивно обнимаю себя руками. Щелчок зажигалки, шаги, облако сигаретного дыма.

– Посмотри на меня.

Боюсь.

Не за себя боюсь.

– Посмотри на меня!– Голос режет тишину и мои нервы.

Если слова Серафимы и мои симптомы верны, то я действительно беременна, хотя в это мало верится. Я все еще не могу свыкнуться с этой мыслью и своим состоянием. Но страх за тот крохотный комочек, что уже растет внутри меня, страх за ребенка Тихона до такой степени всепоглощающий, что парализует.

– Моя любимая девочка боится? Ты боишься, Арина? Боишься меня?

Это что-то новое для него. Я никогда не показывала страх, могла кричать, проклинать, но во мне никогда не было этого животного страха перед кем-то.

Волны его энергетики сбивают с ног, качнулась. У Кости она особенная. Темная, угнетающая, парализующая. Запах сигаретного дыма и крови, вот что я чувствую в первую очередь, а еще собственный ужас и бессилие.

– Что ты хочешь, я не пойму? – срываюсь, вскидываю голову, смотрю в глаза мужчины.

Он постарел, или я забыла, как он выглядит. Седины и морщин стало больше, под глазами синяки, их скрывает ровный загар. Он медленно затягивается, выпуская дым в сторону, в зрачках одержимый блеск.

– Тебя. Ты ведь моя, Арина. Всегда моей была. Разве ты думаешь, я тебя отпущу?

Звучит совсем не ласково, как констатация очевидного неоспоримого факта, как мой приговор на все оставшиеся годы жизни. Хочется рыдать и рвать на себе волосы от неизбежности.

Костя тушит сигарету прямо об каменную столешницу, резко схватив меня за шею, тянет на себя, впиваясь сильными пальцами в горло.

– Твоя карма, Арина, быть моей любимой девочкой. Моей куклой. Моей вещью, которую я купил десять лет назад, нет, даже раньше. Купил, заплатив очень дорого, ты не представляешь как дорого.

– Это не так… нет…я не просила…

– Если бы ты понимала, как я люблю тебя. Как болею, если тебя нет рядом, нет твоего запаха, твоих губ.

Хрипит на ухо, ведет носом по виску, жадно вдыхая.

– Костя… это… ненормально… это не любовь.

– И если ты, сука, раздвинула перед кем-то ноги, я закопаю того ублюдка, он уже труп. Но ты ведь предала меня, да? Я чувствую это. По запаху.

– Костя… отпусти… я…

– Да, ты только моя, и никак иначе. Почему ты все не можешь это запомнить? Ты мой любимый солнечный зайчик.

Перестаю дышать.

Перестаю сопротивляться.

Мысли и слова застывают на месте. Это не его слова, так говорил папа.

Дальше я не чувствую ничего.

Ни того, как меня целуют, кусая губы, ни того, как рвут футболку, как сжимают грудь. Все выстраивается в логическую цепочку. Он знал, он знал моих родителей, он слышал эту фразу.

Он видел меня.

Он знает все.

Нет сил сопротивляться, я лишь как пьяная машу руками, голова кружится, дурнота усиливается. Меня ведет в сторону, но мужчина, продолжающий грубо сдергивать одежду, не дает упасть.

Не хочу жить, реально не хочу.

Надрывное дыхание, мои сдавленные стоны. Я как рыба, выброшенная на лед, глотаю воздух, но с каждым вдохом легкие обжигает огнем, а меня накрывает паникой.

– Нет… Костя, нет… не надо… прошу тебя… нет…

Удар, голова дергается в сторону, во рту скапливается кровь. Костя держит за плечи, встряхивает, в глазах дикая ненависть и желание.

– Девочка моя, не заставляй делать тебе больно, – громкий шепот в лицо.

– Я беременна, – выдыхаю, а сама зажмуриваюсь, ожидая нового удара. Если Костя нарушил свое же правило не трогать меня физически, то он может и продолжить.

– Что?

– Беременна, именно поэтому я сбежала.

Вру безбожно, смотря в упор, а у самой зуб на зуб не попадает. И мне уже неважно, что на мне разорванная футболка, открытая грудь, привкус крови во рту. Костя продолжает сдавливать мои плечи, вглядывается, сводит брови, губы изогнуты.

– Беременна?

– Да, это твой ребенок. Ты ведь не хотел, но так получилось, я так боялась тебе об этом рассказать.

Секундное замешательство, молюсь, чтоб мой обман был раскрыт не так быстро, потому что понятно, что по срокам, которые озвучит доктор – а Костя точно меня потащит к нему – будет ясно, что я беременна, но не от Никифорова.

Мужчина снова встряхивает меня, теперь смотрит на живот, которого совсем нет, наверняка высчитывает срок, а он должен быть как минимум три месяца.

– Этого не может быть.

– Я сама не знаю, как получилось, но так уж вышло. Я жду твоего ребенка. Нашего ребенка. Ты ведь не сделаешь ему больно? Костя, ты ведь говорил, что любишь меня, любишь свою лисичку.

Серафима бы не поверила в этот спектакль, да и Покровский тоже, но выбора нет, нужно тянуть время и включать актерский талант, чтоб выжить. Тихон найдет меня, найдет нас, верю, он сможет. Или я сама вырвусь. Зачем только дала себя привезти сюда снова?

– Никаких детей у нас не будет. Никогда.

Голос эхом по квартире, тихий, но для меня словно крик. Костя гладит пальцами мое лицо, стирая с щек слезы, я так и не поняла, что плачу. Его взгляд лихорадочно бегает, губы сухие.

– Костя, ты болен, так нельзя. Ты не сделаешь этого.

– Сделаю. Мне не нужна испорченная кукла. Мне нужна моя непокорная строптивая лисичка. А когда тебя выскребут, ты станешь еще послушней.

Господи, он безумен!

– Ты убил их. Это сделал ты? Моих родителей.

Медленно склоняет голову, взгляд обжигает кожу, саму меня трясет, пальцы немеют, живот тянет тупой болью. Никифоров старше меня на двадцать лет, значит, на момент тех событий, что произошли в моей семье, ему было двадцать пять.

– Хм… какая любопытная лисичка.

– Отпусти, отпусти меня!

Всхлипываю, вырываясь из цепкой хватки. Воздуха не хватает, новая волна истерики накрывает безумием и паникой. Сознание кричит вместе со мной и истекающей слезами душой.

Что бы Костя сейчас ни сказал, не поверю ни одному слову. Он обманывал меня, использовал, лгал в глаза и говорил о любви, построенной на крови и смерти моих родителях. На моем искалеченном детстве, на изуродованной судьбе брата, на моих рухнувших мечтах.

– Ненавижу… ненавижу тебя… отпусти… хочу, чтоб ты сдох!

– Успокойся… тихо… тихо… Арина, успокойся!

Костя пытается привести меня в чувство, картинка плывет, тело становится ватными.

Чернота. Темнота. Полный вакуум.

Я падаю в эту бездну, на дне которой мои десять лет, в течение которых я улыбалась, занималась сексом, верила своему… врагу.

Покровский

– Тихон Ильич, до Савелия Петровича не дозвонился, дал ребятам задание найти его.

Спрятаться решил мой «верный друг», значит. Наверняка за городом в одном из элитных борделей. Велико желание поехать, взять пару стволов, разнести там все к ебеням, но что это даст?

Минутное удовлетворение, что наказал физически предателя? Умнее надо быть, Тихон, умнее. Нужно сделать так, чтоб крысы сами себя сожрали. Кинуть их в глубокую яму и наблюдать их возню.

– Хорошо, Карим, все правильно, давай на Лермонтова, секретарша где моя живет, знаешь?

– Знаю.

Мои парни не задают лишних вопросов, Влад только лез с заботой, но ничего, он сильный, выкарабкается, врачи говорят, состояние стабильное, еще на свадьбе моей танцевать будет.

Так легко об этом подумалось, смотрю на просыпающийся после снежной ночи город, вроде вот хреново все, проблем выше головы, не спал сутки, а думаю о свадьбе и еще детях. Рыжих маленьких хитрых лисичках. Девочки? Почему нет? Поубиваю за них всех, так тепло от этого в душе. Никогда не думал о детях, что сейчас со мной не так? Все не так, и мне это нравится.

Приличный район, охраняемая территория, но шлагбаум поднимается, как только машина тормозит рядом. Был всего один раз у нее, черт дернул связаться с секретаршей, ведь знал, что она племянница губернатора и что не просто так рядом, да вообще плевать на это было. Просто свободная баба под рукой, без каких-либо эмоций и чувств.

Заспанный консьерж пропускает без слов, Карим идет впереди, на лифте поднимаемся на нужный этаж, долго не открывают. Из соседней квартиры выходит тетка в красной шапке с собачкой на руках, та лает как ненормальная, увидев двух суровых мужиков.

– Кто там?

– Свет, это Карим, поговорить надо.

Не открывает, сучка, делаю шаг в сторону, чтоб меня не было видно в дверной глазок, выламывать дверь не хочется.

– Я не одна.

– Да мне срать, одна ты или нет, дело серьезное, – качаю головой, противная собачонка все лает, а тетка специально топчется рядом. Какие, оказывается, высокие отношения между моими подчиненными.

А когда Светлана открывает дверь, грубо заталкиваем ее в квартиру, девушка успевает только вскрикнуть, а я уже, грубо ухватив за плечо, толкаю в комнату.

– Тихон… больно…что ты здесь делаешь?

Голый мужик, что лежит в кровати, тянется к полу, Карим перехватывает движение, заламывая его руку, поднимая с пола пистолет.

– Спокойно, дернешься, прострелю колено, бегать долго не сможешь.

Света падает рядом с ним, трет плечо, включаю свет, рассматриваю эту интересную пару, мужику, наверное, лет тридцать пять, на плечах и груди армейские татуировки, короткая стрижка, в глаза ненависть. Мы вроде незнакомы, чем я ее заслужил – непонятно.

– Тихон, послушай, это…

– Мне плевать на тебя и на то, перед кем ты раздвигаешь ноги, рассказывай.

– Что?

Сажусь в кресло, хочется курить, но лишь устало тру отросшую бороду, в висках пульсирует боль.

– Все. Что задумал твой дядя, Савелий, откуда взялся турок Саид. Пока я все не буду знать, отсюда никто не выйдет.

– Я… ничего не знаю, мне не докладывают, – Светка нервно кусает губы, косится на своего мужика, тот молчит, смотрит исподлобья, но вижу, как играют желваки на его скулах, злится.

– Я раз спросил по-хорошему, второй раз будет по-плохому и больно, не вынуждай. Кто такой? – Киваю на молчаливого мужчину.

– Наемник, – ответил Карим, указывая на интересную наколку.

– Как интересно мы попали, значит, моя секретарша и наемник. Так кто тебя нанял?

Нехорошая догадка мелькнула в голове, за ней пошла вереница событий, выстроенных в одну линию.

– Карим.

Одно мое слово, а висок любовника Светланы уже давит холодная сталь. Девушка вскрикивает, зажимает рот рукой, всхлипывает.

– Нет, нет, Карим, не надо! Пожалуйста, не надо, я все расскажу, нет.

– Молчи, дура,– любовник затыкает ей рот, ругается матом.

Ощущение, что я попал в дешевый криминальный боевик, вокруг меня происходят интересные дела, а я не в курсе, даже секретарша знает больше. Но у Светланы сдают нервы, она что-то бормочет, вытирает слезы, смотрит на своего любовника.

– Карим!

– Все под контролем Тихон Ильич, слегка покалечу.

Если то, о чем я думаю, правда, и это один из двух похитителей Арины, то мы очень удачно заглянули в гости. Карим не должен сорваться, но отомстить за друга хочет, сам бы это сделал, но нужно думать холодной головой, всех казнить будем потом. Надо купить меч.

– А с тобой буду разговаривать я. Начинай.

Пока слушал краем уха стоны и глухие удары из другой комнаты, удивлялся всему тому, что несла Светка. Никогда не надо списывать со счетов вот таких баб, на них никто не обращает внимания, а они все слышат, видят и понимают.

– Сава сам вышел на этого турка, а потом стал уговаривать дядю, обещать золотые горы. Как задаток в сделке тот отдал ему два клуба, но они и так с долгами.

– Игрок Царев, да? Все спустил на ветер, или еще что осталось?

Света вздрагивала при каждом звуке, что был за стеной, некрасиво вытирала слезы. Это что – любовь у нее к тому упырю? Черт пойми, что у этих баб на уме.

– Мало что осталось, очень большие долги, дочь свою замуж выдает за богатого наследника, сына Шевчука, но там вроде как все серьезно у них, дружат с детства, любовь.

– Дальше.

– Ждут на днях партию, думаю, наркотики, турок дает большой процент со сбыта, Сава дает каналы, Царев и все получают свои бабки.

Ну, примерно так я все и представлял, нужно было убедиться в правильности догадок.

– Кто украл Арину?

Света отвернулась, я придвинулся ближе.

– Я спросил!

– Скажи Кариму, чтоб не бил его больше, не могу слышать.

– Не можешь, сука? Не можешь, да? А женщину мою похищать, знать об этом, а потом приходить и ложиться ко мне в постель можешь? У тебя блять ничего не дрогнуло в это время?

Не сдерживая себя, хватаю девушку за волосы, кажется, еще немного – и я могу снять с нее скальп, или начну долбить головой об стену. Смотрю в заплаканные глаза и не испытываю ни капли чувства жалости.

– Не было ничего! Ничего не было у нас, ты пьяный был.

– Кто, блять?

– Сава, это его план – с телефоном, с документами, на заимку ее должны были увезти, там подержать пару дней.

Ну пиздец, я не знаю, каким способом теперь буду его убивать. Отпускаю Свету, делаю шаг назад.

– Где она сейчас?

– Сбежала, поджог устроила и сбежала. Юра не знает, где она, искали, а потом перестали.

Значит, моя девочка сейчас не пойми где, а я вот так стою и вытягиваю информацию из шлюхи, которая знает больше хозяина города, и ничего не предпринимаю. Но то, что она не у Савы или Саида, это хорошо.

– Где Савелий?

– В «Зефире», Юра сказал, он там окучивает Саида.

– Слушай меня сюда и запоминай, – сажусь на корточки, сдавив девушке шею, заставляю смотреть на себя. – Утром приведешь себя в порядок и поедешь к дяде с докладом, что ты была очень хорошей девочкой, что залезла мне под шкуру и узнала много интересного.

– Что?

– Что Покровский договорился с Саидом сам, и его план летит в трубу, что останется Царев ни с чем и будет должен всем еще больше денег.

– П…правда?

– Конечно, правда. Сделаешь все красиво, Юрка твой останется при своих причиндалах, но если это он порезал моего человека, то сидеть ему долго.

– Нет… нет… это не он, точно не он.

– Ты меня услышала?

– Да, да.

Хотел спросить, какого хрена она валялась у меня в ногах и стонала, что любит, когда есть мужик, но черт разберешь, что у баб в голове. Главное – сейчас найти мою рыжую девочку.

– Карим, забирай его, пусть оденется, и отвези в подвал. Узнаете, кто соратник его, возьмете и поговорите по душам.

Крикнул для стимуляции моей бывшей секретарши, Светка вновь заревела, курить захотелось еще больше. Надеюсь, она поняла всю серьезность той миссии, что на нее возложили?

В кармане громко звонит телефон, незнакомый номер, даже не нашего региона.

– Покровский, слушаю.

– Мне сказали позвонить вам и все рассказать, – женский голос, звонкий, немного напуганный рвет барабанные перепонки.

– Кто?

– Арина.

Сердце, о существовании которого я вспоминал редко, ухает в груди, сжимаю ладонь в кулак.

– Что с ней?

–Я…я не знаю.

– Где она?

– Звонила несколько минут назад, просила найти ваш номер, я ее подруга с детского дома – Нина.

– Где она? В Москве?

– Нет, она в N… Я не знаю, что она натворила, что опять выкинула, но думаю, вам нужно торопиться.

Арина

Яркий свет даже через закрытые веки режет глаза. Последнее, что помню, как кричала на Костю и билась в истерике, желая ему сдохнуть. Под ладонью гладкая ткань, приятно пахнет, тепло, но в одну секунду страх прошибает тело холодным потом.

Просыпаюсь.

Нет.

Он не смог.

Я бы почувствовала.

Он не мог его убить.

Он со мной.

Рука ложится на живот, кусаю сухие губы, немного отпускает. Мне что-то снилось, пытаюсь вспомнить. Лучи заходящего солнца пробиваются сквозь туман, дым костров, запах, я так его отчетливо чувствовала. Запах крови и железа.

Мужчина. Воин с опущенной головой и мечом, с блестящей стали которого капает кровь на припорошенную серым снегом землю. Мой викинг, мой славный воин, как же я хочу к тебе.

Горячие дорожки бегут по вискам. Люблю его, люблю до боли и разрыва сознания. Понимая, что все до этого, до встречи с ним было в моей жизни неправильно и неправильным. Жалким спектаклем, игру в любовь, моей глупостью и доверчивостью. Мне хватило всего несколько недель, его забота и тепло в глазах, его губы и руки.

Все это было настоящим.

– Что значит – ты не можешь? Так какого хрена я привез ее к тебе и плачу этой гребаной клинике бешеные деньги? Ты вроде бы у нас доктор с золотым руками? Так давай сделай что-нибудь ими!

Костя кричит за дверью, поворачиваюсь на бок, открываю глаза. Больничная палата, но то, что это именно она, выдает капельница, висящая на штативе, и слишком белые стены. В остальном это комната с кроватью и стильной мебелью, как в дорогих отелях.

Моя «любимая» клиника можно сказать, Кося регулярно сюда таскал, все боялся за мое женское здоровье, что его любимая игрушка сломается и перестанет исправно раздвигать ноги. Год назад здесь была, тачку еще новую разбила, в аварию попала после Нового года.

– Я не рекомендую проводить принудительное прерывание беременности, я вообще еще не видел ничего, даже пациентку, у меня нет анализов, нет УЗИ, нет элементарного собранного анамнеза.

Узнаю голос своего гинеколога, Эдуард Маркович ничего не будет делать, пока не проверит сто раз, а потом не перепроверит снова.

Поднимаюсь, вытаскивая из вены иглу, прислушиваюсь к ощущениям, голова не кружится, не тошнит, я в одном белье.

– Не переживай, малыш, никто не будет ничего прерывать, скоро приедет папка и устроит в этой элитной клинике маленький Армагеддон.

Улыбаюсь произнесенным шепотом словам, представляя, как Покровский появится огромной фигурой в коридорах клиники, как будет тихо закипать, а потом орать громче Никифорова.

Почему я так уверена, что он приедет? Не знаю. Чувствую.

А еще хочу в это верить, но придется что-то сделать и самой. Гоню мысли о причастности моего любовника к смерти родителей, если сейчас начну грузиться ими, толку от этого будет мало. Но застываю, впиваясь в больничное белье пальцами, смотрю в одну точку.

Я жила десять лет с палачом, с убийцей моих родителей, Костя никогда не врал – недоговаривал, молчал, уходил от темы, но не врал. А когда недавно спросила – промолчал.

Черт!

Прикусываю щеку, зажмуриваюсь, только бы не сорваться снова в истерику. Но понимание ситуации давит бетонной плитой, ломая хрупкие кости, кроша их в пыль, разрушая изнутри тот тонкий мир, в котором я жила.

Как я буду жить дальше, если мои догадки окажутся правдой?

– Вы уже проснулись, Арина?

Голос доктора звучит над головой, вздрагиваю, открыв глаза, смотрю в лицо мужчине. Он совсем не изменился с нашей прошлой встречи, примерно год назад, такой же ухоженный, стильная бородка, такая модная оправа очков, легкая улыбка. Второй мужчина после Кости, кто видел все мои прелести и знает много интимных подробностей.

– Как там? – киваю на дверь.

– Отвратительно. Ну, расскажешь, что случилось? По словам господина Никифорова ты беременна, как такое произошло?

– Господин Никифоров к этому не имеет никакого отношения, может, поэтому это и произошло.

– Но вы сказали ему другое?

– Да.

В моей жизни не так много встречается хороших людей, но Эдуард Маркович один из них.

– Даже так?

Мужчина удивленно вскидывает идеальную бровь, берет стул, садится напротив меня, быстро смотрит на закрытые двери, снова на меня. Берет за руку, измеряет пульс, крутит мою голову, разглядывает.

– Когда?

– Думаю, недели три назад.

– Кто?

– Вы не знаете.

– Ну и слава богу, а то у меня клиника, жена, дети, помирать не хочется. Но нужно все тщательно проверить, взять анализы, УЗИ, много всего. Вдруг тебе только показалось, о плохом думать не хочу.

Показалось? Да я уже свыклась с этим событием и почти имя начала придумывать, чтоб не сойти с ума от других мыслей.

– Я не дам себя выскребать. Вы понимаете меня? – сверлю светилу гинекологии взглядом, вкладывая в него все несказанные слова. – Что бы там ни хотел и чем бы ни запугивал вас Костя, этого не будет. И мне будет глубоко плевать на то, что вам дорого.

Эдуард Маркович пристально смотрит, он мужик умный, умеет анализировать, и я надеюсь не гнида. Жалко разочаровываться в нем.

– Надень халат, и пойдем, посмотрим тебя.

Доктор никак не отреагировал на мой выпад, вышел из палаты. Нашла халат, тапочки, в коридоре происходит заминка, меня просят подождать, когда освободится кабинет. Гектор, сложа руки на груди, стоит у окна, задумчиво смотрит на белый, сверкающий до рези в глазах на солнце снег.

– Тебя оставили проконтролировать мой аборт, или лично примешь участие, чтоб доложить от первого лица о проделанной работе?

Четкий хищный профиль, бледная кожа, светлая щетина, на скулах играют желваки, снова во всем черном. Несколько секунд полный игнор моей персоны. Как же они все меня достали, хочу стереть память и не помнить ничего до момента встречи с Тихоном, ни одной их рожи.

– И не противно? Не надоело?

Не понимаю, зачем задираю зверя, наверное, хочу выплеснуть всю обиду, что скопилась внутри. Она как кислота разъедает и без того исковерканную душу.

– Чего ты хочешь? – спрашивает, даже не поворачиваясь, плечи расправлены, кадык дергается на шее.

– Чтобы вы все сдохли и исчезли из моей жизни, – говорю самое мое заветное желание, как Деду Морозу на новогоднем утреннике, выплевывая слова в лицо мужчине.

А вот теперь смотрит в глаза, узкие зрачки, светло-голубая радужка, в нем чувствуется опасный зверь, волк, что ищет добычу. И он найдет. Найдет и загрызет. Нет, я не понимаю, что его связывает с Никифоровым.

– Я помогу тебе.

– Сдохнешь?

– Помогу это сделать другому.

Ступор.

Пальцы леденеют еще больше.

Задерживаю дыхание, слышу лишь биение своего сердца и шум в ушах.

Он шутит сейчас так? Нет, Гектор не умеет шутить, он даже улыбается редко.

Розыгрыш? Подстава? Проверка на прочность и вшивость?

Господи, а ведь в моем возрасте девушки решают куда проще задачи: какое надеть завтра платье, где отдохнуть в отпуске или как отшить надоедливого ухажера. У меня всего этого не было, я даже не понимаю этих проблем, мои вот здесь, сейчас, и как реагировать на этот ответ, ставящий в тупик?

Моргаю несколько раз, поправляю халат, цепляюсь взглядом за тонкий белый шрам над левой бровью мужчины.

– Ты хочешь свободы?

Но ему не нужен мой ответ, он и так его знает.

– Тут наши желания совпадают. Мне она тоже нужна.

Моя жизнь в последнее время полна неожиданных поворотов и событий. Гектор удивил. И он не шутит.

Покровский

– Серега, не спи, сейчас скину один номер, пробей, где он сейчас по геолокации, только срочно, вот кровь из носа, как нужен адрес. И да, запиши данные: Корнилова Арина Витальевна, девяносто седьмого года рождения, узнай все, что сможешь, с пяти лет воспитывалась в детдоме города N….

Маркелов мычит в трубку, спать я ему точно сегодня не дам, да и утро уже. А я как в прострации, не понимаю, какое время суток, все слилось в одну массу серых дней и ночей. Когда спал, когда ел, не помню, в организме лишь кофе и никотин.

– Да, и еще: закрой все личные счета, счета фирм, что завязаны на нас, чтоб доступ мог к ним иметь только я. Чтоб ни одна операция не прошла без моего согласия. Сава начнет давить, ссылайся на меня. Будут проблемы, звони, но лучше без них.

Отключаюсь, бросаю телефон на соседнее сиденье, сжимаю руль, стою на светофоре, смотрю в одну точку. Карима пришлось оставить у Светки с ее любовником, парни подъедут, заберут его, моя секретарша, надеюсь, сделает все, как я сказал. Но не они и даже не Саид с Савелием меня волнуют.

Этот город может сгореть в огне, накрыться кипящей лавой и покрыться пеплом, если я не найду свою девочку.

Прикипел сердцем, душой, всей своей сущностью, в сорок два года – нет, не влюбился, а полюбил женщину. Ее молчание, взгляд, касание рук, вкус губ, это все МОЕ, как и она сама. Только МОЯ с облаком рыжих волос, тихим стоном, серо-голубыми глазами и россыпью веснушек. Эта женщина с МОИМ запахом полевых цветов и солнца ранним утром в конце лета.

– Сука, как же все сразу и не вовремя!

Бью по рулю, сигналю нерасторопному водителю впереди себя, мотор машины ревёт под капотом. Нет времени ни для чего, а мысли разрывают мозг на части от того, что рассказала девушка с именем Нина.

– Она сказала рассказать все тому, кто возьмет трубку.

– Что рассказать?

– Все, что спросят.

Но мне нужен был только адрес, где я смогу ее найти. Нина сказала сразу, а я готов был сорваться в ту же секунду, хоть и понимал, что путь длиною в восемь часов могу и не осилить. Но нужно было все равно проверить, вот Маркелов этим и занимается. Пока забирал у Карима ключи, шел к машине, Нина говорила с таким надрывом, словно исповедовалась.

– Мы в детском доме вместе росли, с пяти лет знакомы, меня забрали у матери, лишили ее родительских прав, а Арина попала с братом старшим. Там такая страшная история была с ее семьей, мол, отец забил мать до смерти молотком и сам покончил собой. Но толком, что там произошло, никто не говорит и сейчас.

А это я еще считал, что моя судьба была ужасна и полна чернухи, нет, я в сравнении с моей Аринкой мальчик из «прекрасного» района и «дружной» семьи.

– У нас, конечно, много что было в детдоме, вспоминать не хочется, так, наверное, везде, но мне не с чем сравнивать.

– Ее обижали?

Проскрипел зубами, представляя, что до нее маленькой мог кто-то дотронуться.

– Нет, нет, в этом плане нет, хотя, может, лучше, чтоб было так, чем-то, что есть.

– В каком плане?

Не понимал тогда, о чем это Нина говорит, что может быть хуже насилия?

– Как сказать, она давно живет с одним мужчиной, почти десять лет. Но какая это жизнь, когда он считает ее своей куклой, собственностью, вещью? Я уверена, что он болен, как будто помешан на ней, одержим и имеет полный контроль.

Значит, Арина чужая женщина. Всегда было правило не связываться с такими, не иметь интрижек, не брать чужое. Но она УЖЕ МОЯ. И плевать на принципы.

– Она от него сбежала?

– Да, даже шантаж братом ее не остановил, он сидит за наркотики.

– Кто этот человек?

– Шишка одна из полиции, но на нем много кто и много что замешано, этот человек контролирует в городе практически все, многих людей имеющих чин и погоны.

Связь прервалась, но мне хватило и того, что я услышал. Теперь все складывалось и сходилось. Арина сбежала, не хотела говорить, кто она и откуда, а еще не хотела от кого-то снова зависеть.

Посмотрел на время – девять утра, шлагбаум у элитного развлекательного комплекса «Зефир» опущен, но охрана, заметив мою машину, пропускает сразу.

– Тихон Ильич, давно не были, очень рада вас видеть.

Морщусь от приветствия, мне бы в жизнь здесь не бывать, но грешен, было дело, заглядывал.

– Что желаете? Сауна, массаж? Могу пригласить Оленьку, она в тот раз вам понравилась.

Молодая женщина с идеальной укладкой светлых волос смотрит масляным взглядом. Утро в борделе еще ранее, а персонал готов ко всем прихотям клиента. Как ее зовут? Сабрина? Симона?

– Где Савелий?

– Савелий Петрович уехал несколько минут назад, если бы я знала, что вы его ищете…

Приторная улыбка на пухлых губах, душный аромат парфюма, женщина очень близко, а я совсем не расположен вести с ней беседу.

– Ты знаешь, кто сейчас стоит перед тобой?

Повышаю голос, вглядываюсь в глаза. Она должна знать и понимать, с кем сейчас разговаривает. Отвечать с первого раза и говорить правду.

– Да… да, конечно, – улыбка исчезает, женщина нервно поправляет воротничок платья, оглядывается по сторонам.

– Или у нас уже есть новый хозяин города?

– Я… я не понимаю, о чем вы?

– Мне разъяснить подробно?

Это вторая тупая баба за сегодня, которая делает вид, что ничего не понимает.

– Где Кузнецов?

– Второй этаж, третья дверь слева.

Поднимаюсь по лестнице, сожгу к чертям этот элитный притон, пинком открываю дверь, я сейчас на таком взводе, что практически с трудом контролирую эмоции.

Шлюха усердно насаживает свой рот на член Савы, голова ходит вверх-вниз, но вдруг девчонка испуганно дергается в сторону, кричит. На лице Кузнецова с десяток эмоций, но мне хватает одной, чтоб понять все.

Страх.

Но потом он сменился удивлением, а на лице появилась улыбка.

– Тихон, тебе нужна моя шлюха? Мог подождать часок, она бы освободилась.

– Мне хватит и тебя. Удовольствия получу больше.

Сжимаю кулак до ломоты в суставах, удар, второй, третий.

Перед глазами алая пелена, ненависть, смешанная с гневом, с бешеной скоростью разгоняет по крови адреналин. Останавливаюсь, держу своего бывшего уже друга за горло, тот что-то пытается сказать, качает головой.

– Тихон… Тихон… сука…совсем ошалел?

– Не переживай, я тебя не убью, это сделают другие. Но ты, тварь, посмел тронуть мою женщину, похитить ее и смотреть после этого мне в глаза. Думал, я твою сраную схему не вычислю? Был уверен, что все сойдет с рук, и ты так просто продолжишь кувыркаться, довольный собой, со шлюхами?!

– Это ошибка, Тихон, черт, ты мне зуб сломал, – Сава схаркивает темно-красные сгустки на светлый ковер, размазывая кровь по разбитым губам.

– Вернусь, если ты будешь еще жив, доставлю себе удовольствие – закопаю лично.

– Да я клянусь, не трогал твою шлюху, нахуй она мне нужна.

Снова наношу подряд три удара, хруст, вой. Слушать историю, что Сава ничего не знает о сгоревшем домике в лесу, о тачке, что была на трассе и попала в поле видимости камеры, не хочу. Просто хочу убивать его за то, что посмел обидеть мою девочку.

Отбросив вялое тело в сторону, выхожу в коридор, медленно по лестнице спускаюсь вниз. Гробовая тишина в холле, все делают вид, что ничего не произошло. На крыльце вдыхаю морозный воздух, по пути к машине, взяв снега, стираю с рук кровь, костяшки снова разодраны до мяса, но это даже приятная боль.

Курить хочется смертельно, в бардачке нахожу сигареты, первая затяжка, откидываюсь на сиденье, задерживаю дыхание, а потом выдыхаю. Телефон издает сигнал, читаю сообщение, город, улица, квартиру я знаю, Нина сказала.

Вновь набираю номер Арины, который мне дала ее подруга, но лишь длинные гудки, а душа на разрыв.

Что же ты раньше, моя хорошая, не сказала, что тебя спасать надо?

Я бы уберег, вот бог мне судья, как мог бы уберег.

Арина

– Все в порядке? Арина?

Доктор что-то говорит, я его совсем не слушала, все мои мысли сосредоточены вокруг сказанных недавно Гектором слов. Он поможет? Как? У меня лишь один вариант свободы – убийство. Но если я правильно поняла, свобода нужна ему так же, как мне.

– У тебя холодные пальцы.

– Все в порядке.

Эдуард Маркович скептически качает головой, но вопросов больше не задает, снова начал меня осматривать. Лежу, сцепив руки на груди, смотрю до рези в глазах в белоснежный потолок.

– Сейчас я закончу, сдашь все анализы, а потом сделаем ультразвуковое исследование. Кое-кому нужно об этом знать, а не орать и не ставить условия.

Прекрасно понимаю, о ком говорит доктор.

– Что… я хочу спросить, как там?

Спросила, а сама перестала дышать, грудная клетка горит огнём, вот сейчас он скажет, мол, все отлично, ничего нет, тебе, Арина, показалось. Беременности и быть не может, что ты там такого себе нафантазировала? У тебя стоит спираль, всем спиралям спираль, я доктор с кучей дипломов и не могу ошибаться, а уж передовые технологии и прочая муть – тем более.

– Визуально все хорошо, сейчас будет немного неприятно, необходимо убрать лишнее.

– Хорошо? Совсем хорошо?

– Ты какой ждешь от меня ответ? Что ты беременна и вошла в один процент статистики?

Я не знаю, какой жду ответ, но точно не про один процент.

– Черт… док… м-м-м, – дергаюсь, процедура малоприятная.

– Не выражайся при ребёнке.

Задержала дыхание, приподнялась на локтях, смотрю на макушку Эдуарда Марковича, нервно сжимая больничную сорочку, поймала себя на том, что улыбаюсь.

– Все готово, ты молодец, Арина. А вот к производителям данного контрацептива у меня много вопросов и претензий. И как у тебя так получилось?

– Сама не знаю, я здесь ни при чем.

– А кто? И не смотри на меня как на врага народа. Ты беременна, и это прекрасно, срок три-четыре недели, на УЗИ посмотрим точный срок, в твоем случае, не предохраняясь, вероятность забеременеть равна шестидесяти процентам. Ты уникальная девушка.

Стираю с щек слезы, сердце отбивает неровный ритм, кусаю губы. Это не я уникальная, это Тихон, только он, один на миллион, мог сделать. Наглый, настырный, но так на удивление легко смог показать мне, что есть на самом деле любовь. А она не в словах, она во взгляде, касаниях, заботе, в свободе выбора и реальной свободе быть рядом с тем, кто дорог.

– Это слезы радости?

– Я так люблю его.

– Ребенка?

– И его тоже… очень.

– Первый раз вижу за несколько лет твои слезы.

– Я не дам его убить, вы понимаете? Я сама прикончу того, кто это захочет сделать.

– Ты думаешь, я способен на такое?

– Я боюсь так думать. Давно не верю людям.

Молчим, слышно лишь, как тикают настенные часы, Эдуард Маркович снимает перчатки, обиженно поджимает губы.

– Я всегда только за жизнь. Иди сдай кровь, знаешь где, а потом в кабинет УЗИ – номер семь, я подойду.

Слезаю с кресла, накинув халат, следую в процедурный кабинет. Здесь все стерильно, пахнет спиртом, не чувствую иглу, погруженная в свои мысли. На автомате сгибаю локоть, снова выхожу в коридор. Опершись спиной о стену, прикрываю глаза, в желудке спазмы голода.

Чувствую взгляд – Гектор, точно он – еще тревогу, словно случилось что-то нехорошее, все мысли о Тихоне. Что там говорила Серафима, трудные времена у него, да, с таким другом, как тот упырь, что смотрел поганым взглядом, и секретаршей с клеймом шлюхи и врагов не нужно.

– Мне нужно отъехать на пару часов, глупить не будешь?

Гектор задает вопрос, только сейчас замечаю, как он устал, под глазами круги, бледный, кожа как сухой пергамент обтягивает скулы. Брови сведены, губы поджаты.

– Что ты задумал?

Он не собирается отвечать на мои вопросы.

– Нет, мне теперь нельзя. Ты не шутил?

– Кое-кого с тобой все равно оставлю, Костя не должен приехать. Новый год завтра, он отмечает его с семьей.

– Уже завтра?

Так вот почему все украшено мишурой, совсем потерялась в ходе времени.

– Арина?

– Я на УЗИ.

Не могу ничего обещать, потому что никому не могу верить, даже доктору. Я не знаю, что движет Гектором, на что он может пойти ради личной вендетты, верша месть, в каком положении окажусь я?

Полумрак помещения, удобная кушетка, мелодичный женский голос, я напряженно вглядываюсь в монитор, а там черно-белые разводы, ничего не понятно.

Я долгое время считала себя неполноценной, хотела семьи, практически не зная, что это такое, лишь из детских воспоминаний. Которые так неумолимо стирались из памяти, а я не могла их удержать.

– Ну, что тут у нас?

– У нас намечается истерика.

– Ну, это понятно, девочка нервная, но это пройдет.

Они так мило болтают обо мне, это забавно.

– А в целом, Лида?

– Эдуард Маркович, все хорошо, срок небольшой, все показатели для него в норме.

– Включи звук.

Щелчок, небольшой кабинет заполняют шумы, снова до ломоты в суставах сжимаю подол больничного халата.

Я понимаю, что это.

Сердцебиение моего ребенка.

Десятки, нет, сотни эмоций захлестывают меня, слезы вновь обжигают виски, губы дрожат. Господи, пусть с ним все будет хорошо, жизнь свою никчемную, никому не нужную, отдам за то, чтоб это сердечко билось вечно.

– Безотказно работает. Прекрати плакать, все хорошо, анализы будут через час, иди к себе, сейчас принесут еду, и ешь, пожалуйста, Арин, ешь, ты прозрачная почти, хоть ради него ешь.

Доктор кивает на монитор, я, размазывая по щекам слезы, шмыгая носом, несколько раз киваю, всхлипываю и действительно совсем не узнаю сама себя.

В палате пахнет едой: омлет, каша, горячий чай, хлеб с маслом, булочка, сок, фрукты. Устраиваюсь на подоконнике, смотрю в окно. Там на ярком солнце блестит снег, ослепляет так, что хочется зажмуриться. Мой солнечный зайчик, только так, мой маленький солнечный зайчик и смысл жизни. Кладу ладонь на еще плоский живот, стараюсь не расплакаться снова, но стоит только закрыть глаза, как вижу лица родителей. Да, я рыжая в папу, мама русая, а вот глаза у меня ее.

Щелчок открывающегося замка, веду плечами, по спине холодок, в руке застывает ложка с кашей.

Нет, Гектор сказал, Костя не придет, но я как параноик реагирую на все, чувствуя угрозу.

– Извините, нужно сделать укол.

– Что за укол?

– Витамины.

Девушка в светло-розовой медицинской форме и маске на лице проходит вперед, в руках кювета и шприц, меня передергивает от болезненных воспоминаний детства, когда в детдоме постоянно что-то кололи.

– Я не стану ничего ставить.

– Но…

– Я сказала, нет!

Девушка не стала настаивать, у меня наверняка бешеный вид, что лучше не связываться. Доела кашу, в ванной комнате – здесь она как в лучших отелях – умылась, смотрю на свое отражение приглаживая волосы, надо было собрать их, но резинки нет. У Тихона всегда были такие – цветные для денег, устало улыбаюсь, а руки трясутся.

Нет, с ним ничего не случится. Он сильный, он воин.

Но не пойму, почему так давит в груди и слишком обострено чувство тревоги?

Прижимаю к груди ладонь, спускаюсь ниже, накрывая живот. Не знаю, что будет дальше, но Костя так просто не отстанет, не отпустит меня. Гоню от себя мысли о брате, сколько уже можно просить за него, он сам решил загубить свою жизнь, пошел по одному, им выбранному, неправильному пути.

Иду снова в палату, сажусь на кровать, запустив руки в волосы, раскачиваюсь из стороны в сторону, успокаиваю себя, но мысли, одна страшнее другой, разъедают сознание.

Нинка позвонит, я знаю. Все расскажет, как я и просила, если Тихон спросит. А он спросит, я уверена. И тогда, если он захочет приехать, в его жизни будет на одного врага больше. Надо узнать, что Никифорова связывает с моими родителями, Гектор знает, но молчит, партизан чертов. А еще я не знаю, что он задумал, и это пугает.

Покровский

Жмурюсь от яркого солнца, открыв бардачок, пытаюсь найти солнцезащитные очки, отвлекаюсь от дороги на какую-то секунду, но тут же, замечая движения справа, выкручиваю руль в сторону.

Меня заносит на встречную полосу, истошный сигнал проезжающих машин, справляюсь с управлением. Под капотом пятьсот лошадиных сил, снова оказавшись на своей полосе, бью по тормозам, сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Сука! Куда прешь?!

Кто-то кричит из открытого окна, но орать нужно не мне, а тому черному автомобилю, что нагло подрезал меня и уже уехал далеко вперед. «Кайен» и еще пара машин застыли на дороге, перекрывая другим пути.

– Вот же сука ебаная! – ударяю по рулю, матерюсь, думая о том, что это не случайность.

Ладони вспотели, в висках барабанной дробью пульсирует боль. Смотрю на свою рожу в зеркало заднего вида, надо срочно кофе и холодный душ, чтоб не заснуть и хоть как-то привести себя в норму.

Через несколько минут заезжаю на подземную парковку городской квартиры, надо бы вызвать кого-нибудь из ребят, чтоб сели за руль, сам не доеду точно. Мне бы поспать часа два, тогда бы я смог и сам ехать, но времени нет. Я знаю адрес Арины, подружка сообщила, но лучше, чтоб мой прекрасный и талантливый хакер Сережа дал точные координаты.

– Карим, рассказывай.

Пока поднимаюсь на свой этаж, слушаю, что удалось узнать Кариму. Как я и полагал, похищение Арины – дело рук Савелия, как и вся его крысиная возня около турка и губернатора, а моя Арина – лишь отвлекающий маневр от этой возни.

– Я понял, найди остальных, узнай больше информации, и мне нужен водитель, пришли кого из ребят, у меня дела в другом городе, через час жду.

– И это, Тихон Ильич, насчет Арины – он сказал, что ее не трогали, думаю, это важно.

– Спасибо, Карим.

Не хочется даже думать об этом, иначе сорвусь, и от меня настоящего мало что останется.

Отключаюсь, лифт уже приехал, с третьего раза попадаю в замочную скважину, только сейчас замечая, как трясутся руки. Квартира встретила тишиной, стою и несколько секунд смотрю в одну точку. Здесь не жила ни одна женщина, моя рыжая девочка была первой. Встречала, выходя из комнаты в моей футболке, стройные ноги, шипы и розы с красными пятнами на бедре, эти шипы теперь рвут мое сердце. Облако волос и… запах…

Сжимаю челюсти до скрежета зубов, жалея, что не придушил Саву своими руками. Меня даже не трогает его предательство, в моем мире нельзя никому доверять и считать другом. Нож в спину никто не отменял, а если на горизонте маячат большие деньги с практически безграничной властью, его с легкостью воткнут в тебя, улыбаясь в глаза.

Сава в первую очередь посмел тронуть мою женщину, он не жилец в любом случае.

Бросаю пальто на спинку кресла, разуваюсь, раздеваясь на ходу, иду в душ, кругом бардак, в раковине кровь, осколки стекла. На автомате принимаю душ, несколько минут стою под ледяной водой, я сейчас должен быть максимально собран и не поддаваться эмоциям. Никаким раздражающим факторам и событиям, что могут происходить.

В спальне разбросанные вещи, незаправленная кровать, бардак, как и во всей квартире. Одеваюсь, джинсы, футболка, в зеркальном отражении на меня смотрит незнакомый мужик, но это я. Бородатый, взгляд дикий, щеки впалые.

А внутри только ярость, приправленная такой болью и виной перед Ариной, что кажется, в ней можно утопить весь мир. Как только я надел куртку, проверил паспорт и деньги, завибрировал телефон.

Выхожу, захлопнув дверь, смотрю на часы – почти полдень, прибавляю в уме, сколько времени понадобится, чтоб выехать из города и добраться до другого, надеюсь, Карим уже прислал человека.

– Говори, Сереж.

– Скинул точный адрес геолокации того номера, он зарегистрирован на Арину Витальевну Корнилову. А вот вся информация об Арине Витальевне закрыта, словно она появилась из ниоткуда в детском доме. Скупые данные, ничего особенного и примечательного: жила, училась, кстати, хорошо училась.

– А при каких обстоятельствах попала туда?

– Я тут вскрыл несколько… ну, в общем, не суть.

– Сережа, давай не тяни. Мне, блять, сейчас не до загадок.

– Корнилова Арина Витальевна, девяносто седьмого года рождения, мать Корнилова Ольга, отец Корнилов Виталий Владимирович, в двухтысячные занимал нехилое место в областной администрации, плюс хороший бизнес – оформленный, естественно, на жену – дом, машины, сбережения. У меня сейчас мало данных, если поковыряться, можно еще найти, но все у мужика было прекрасно, жил красиво, ни в чем себе не отказывал. Скорее всего он и в криминале замешан, в те времена без него никак.

– Было?

– Да, в одну ночь в две тысячи втором, глава семейства слетел с катушек и забил свою жену молотком до смерти, а потом самоубился, засунул дуло охотничьей винтовки в рот и снес себе половину черепа.

– Как так? – даже рука застыла у кнопки вызова лифта. Понимаю, что чужая жизнь и семья – потемки, но все-таки? Забить жену молотком – это вообще не укладывается в сознании.

– Не знаю, в деле написано так. Девочку пяти лет и мальчика – сын еще есть – Артем, тому было десять – определили в детский дом. Там они и жили до окончания средней школы. Вот после информации о девушке никакой, а брат ее сидит по двести двадцать восьмой, перевозка и хранение, там почти двадцать кило было, но с ним там все так мутно.

Лифт снова едет слишком медленно, пропала связь, но мне уже и этого хватило, я так и застыл, оглушенный услышанным и своими мыслями. Нарочно не спросил у подружки, как Арина попала в детский дом, хотел сам узнать – только факты, без красок, но даже они оказались сильными.

Как только вышел на парковку цокольного этажа, телефон снова зазвонил, ой не вовремя ты, дочка.

– Пап, привет, как дела?

Алена веселая, но чувствую – что-то не так, в Париже утро, и она звонит мне, это странно.

– Привет, милая, все хорошо, я немного занят, давай позже напишу.

– Я с тобой не общалась с отъезда, ты все еще с той девушкой, рыжей? Я рассказала маме, она говорит, что это у тебя ненадолго.

– Твою мать, как и тебя, никто не будет спрашивать, – ответил резко, даже грубо.

– Ты невыносим, вот раз в сто лет позвонишь, чтоб узнать, как дела, и все равно наткнешься на оскорбления.

– Алена, я знаю тебя, что случилось?

Дочка замялась, но тут же продолжила.

– А у мамы с Симоном будет ребенок, представляешь?

– Не представляю, из Веры мать никакая.

– Ты придираешься. А представь, если у тебя родится малыш? Ты у меня еще ого-го какой красавчик. А еще я познакомилась с парнем, ну как – с парнем, он старше меня, но не очень намного, но он невероятный…

– Малыш?

Не слышу других слов, а я ведь думал об этом, так отчетливо помню эти мысли и девочку с рыжими волосами и рассыпанными по носику веснушками.

– Пап? Ты слышишь меня?

Киваю, но замечаю боковым зрением, как с парковки выезжает черный автомобиль, а ко мне, здороваясь, идет Стас. Бросаю ему ключи от «Кайена», чтоб сел за руль и ждал меня, отхожу за бетонную колонну.

– Да, Алена? Извини, дел много.

– У тебя точно все хорошо?

– Терпимо, дочь.

– Тут такое дело, я познакомилась с мужчиной.

– Каким мужчиной? Алена, не начинай, меня посадят, если я начну косить всех твоих парней.

– Он не парень, он взрослый. Мы вместе летели в Париж тем рейсом…

Дальше ничего не слышу, кроме взрыва, воя сигнализации, меня кидает в сторону. Пытаюсь устоять на ногах, прижавшись плечом, сползаю спиной по бетонной колонне, телефон падает из рук.

Уронив на грудь голову, кажется, отключаюсь. Слышу звук колокола где-то вдали, дым, запах гари, подняв веки, боюсь пошевелиться. Под ногами грязь, куски льда и снег, мои ноги в кожаных сапогах, длинный и блестящий клинок меча, с острия которого капает кровь.

Запах жженого мяса, железа и стоны, а еще голос, едва слышный.

– Ver thik, her ek kom…Ver thik, her ek kom!

Клич викингов. Берегись, я иду.

Откуда вообще это все?

– Тихон Ильич? С вами все в порядке? Тихон Ильич?

Трясу головой, прогоняя наваждение, дышать нечем, кашляю, задыхаясь от гари.

– Стас, что случилось?

– Пиз… «Порше», взорвался. Извините за мат.

– Ты как сам?

– Нормально, сдетонировало с сигналки, а вот если бы вы на нее не поставили, то все – и мне пиз…, и вам, еще раз извините.

Оптимизм моей охраны воодушевляет.

– Давай уходить, ты на машине? Тогда едем на твоей, а то сейчас менты набегут, а у меня нет времени на общение с ними.

Арина

– Эй, проснись, слышь? Проснись.

Испуганно вздрагиваю, тяну на себя одеяло, меня кто-то бесцеремонно трясет за плечо, пытаясь стащить с кровати. Почему меня постоянно кто-то пугает и дергает?

– Одевайся, здесь вещи, и живо давай,– на кровать бросают пакет.

– Эй, отпусти! Отпусти, говорю, черт… нет,– мужчина все еще трясет меня, я пытаюсь вырваться.

– Я сказал, быстро встала и оделась, иначе поедешь в больничных тапочках и халате.

– Кто вы такие? Что вам нужно?

Вопрос глупый, мне и так понятно, кто это и от кого, но у меня сейчас так много врагов, что еще не факт, что это люди Никифорова.

– Без вопросов и давай живее, если что, нам сказали, можно с тобой не церемониться.

Загорается тусклый свет лампы на прикроватной тумбочке, мужчин двое, лица смутно знакомы. Мне на колени из пакета вытряхивают вещи: спортивный костюм, носки, шапка, куртка, на пол с грохотом падают зимние ботинки.

Где вообще охрана? Господи, да о чем это я? Какая охрана? Если это люди Никифорова, а это сто процентов, они могут войти куда угодно. И почему я решила, что за три дня, которые я здесь нахожусь, обо мне все забыли? Костя никогда и ничего и ни о ком не забывает.

– Ты оглохла? Мне блять еще раз повторить?

– Нет, отвали от меня и не трогай больше! Совсем охренел?

Отталкиваю от себя его руки, убирая волосы с лица, начинаю одеваться, натягиваю прямо поверх пижамы то, что мне принесли. Мужчины смотрят и молчат, а когда, зашнуровав ботинки и надев куртку, смотрю на них, лишь указывают на дверь.

И где вообще моя охрана, тот молчаливый мужик, что приглядывал за мной эти дни? Где Гектор, который обещал помочь?

Да, все правильно, нам нужно с Костей поговорить, иначе это не закончится никогда. Я буду убегать, меня будет ловить. Его болезненная, даже одержимая привязанность ко мне никак не может быть любовью. Любовь – она другая, я теперь знаю точно.

Вышли из клиники, не встретив ни одного человека, первый раз за эти дни вдохнула свежего морозного воздуха и зажмурилась. Черный внедорожник стоит, распахнув двери, мои сопровождающие лишь подтолкнули меня внутрь.

– И давай без глупостей, нам велено довезти тебя, а уж в каком виде – неважно. Но твое счастье, мы хотим только похмелиться, а не трахаться.

Самый разговорчивый сплюнул под ноги, достал бутылку минералки и стал жадно пить.

Можно было бежать, но как далеко я убегу от двух здоровых мужиков зимой, ночью, да еще и беременная? Я шаг боюсь сделать неверный, чтобы что-то не случилось, могу упасть, навредить ребенку, Тихон мне не простит. Думаю о нем постоянно, он как та ниточка, что связывает меня с нормальным миром, в котором могут быть простые человеческие отношения, в которые я все еще верю. Хотя где тот нормальный мир – и где я?

Мы были вместе всего несколько недель, но этого хватило для того, чтоб понять, как я его люблю, чтоб привязаться хотя, совсем для этого было не время.

Забившись в угол на заднем сиденье, смотрела в окно, проехали город с его новогодними огнями и разноцветными гирляндами, дороги пустые, люди все еще празднуют.

Ехали долго, мои сопровождающие молчали, запах перегара и сигаретного дыма вызывал тошноту, а неизвестность пугала еще больше. Последнее время во мне лишь одно смятение и боль, она так прижилась, что уже стала неотъемлемой частью меня. Я вглядывалась в дорогу и дома, пытаясь запомнить, где мы едем, и увидеть знакомые места, но за городом это стало труднее.

– Приехали, выходи.

За массивными воротами был участок, убранный снег, ровные сугробы, в кирпичном доме горели лишь два окна.

– Толян, уведи ее в подвал, шеф сказал, приедет утром.

– Подвал? Вы совсем охренели? Я вам что, террористка какая? Я могла и в городе сбежать от вас, но приехала сама, поговорить.

– Да нам плевать, шевелись, а то ребята скоро проснутся и захотят трахаться. А трех голодных до бабы мужиков с похмелья я угомонить не смогу.

– А где Гектор?

– Кто? Гектор? Этот вопрос не ко мне. Давай пошли, башка болит.

Да, лучше уж в подвал, чем встреча с обитателями местного дома, все повторяется снова, не жизнь, а какой-то замкнутый круг. Прошли по коридорам, повсюду бардак, лестница вниз, а потом за мной закрывается дверь, я остаюсь одна.

Не так все и печально, нет мокрого бетонного пола, вони, бегающих под ногами крыс. Сухо, немного прохладно, единственная лампочка над дверью, панцирная койка с тонким матрасом, на полу бутылка минералки. Знать бы, сколько сейчас времени, и что вообще будет дальше.

Сажусь, а потом ложусь на койку, поджав под себя ноги, кладу руку на живот, его еще совсем нет, а я знаю, что не одна. Я так хочу, чтоб с малышом ничего не случилось, больше всего этого боюсь, а для этого нужно мне самой быть сильной.

Проснулась резко, как от удара. Тяжелый взгляд мужчины, что сидел напротив меня, оседлав стул, уничтожал и давил. Костя так умеет – одним взглядом показывать на твое место и сколько еще осталось жить.

– Выспалась, моя непослушная лисичка?

Сажусь, убираю волосы с лица, двигаюсь дальше от него, инстинктивно прикрывая живот.

– А ты все не можешь мной наиграться? Может, уже кого помоложе найдешь, и чтоб смотрела на тебя, как на бога?

– А для тебя я, значит, уже никто? Или ты себе другого бога нашла, на член которого так легко запрыгнула и залетела?

Морщусь от неприятных слов, но смотрю с вызовом. Этот человек манипулировал мной, шантажировал на протяжении многих лет, он уничтожил мою семью. У меня нет доказательств, но я чувствую, я уверена.

– Я больше не твоя лисичка, Костя, это придется принять, как и то, что тебе придется меня отпустить.

– Всегда любил в тебе вот эту уверенность и дерзость, как бы хуево ни было, ты прешь и настаиваешь на своем. Я даже слегка возбужден уже от твоих слов.

Как я могла спутать любовь с детской благодарностью и привязанностью? Как я могла быть настолько слепой и доверять этому человеку, он ведь монстр?

– Костя, ты болен.

Мужчина быстро оказывается рядом, с силой отталкивая в сторону стул, грохот рвет тишину, хватает за волосы, до боли сжимая их в кулаке.

– Конечно, болен – тобой, лисичка. Как увидел, думал, трахну прямо там, на лестнице этого гребаного детского дома, меня бы ничто и никто не остановил, ты ведь знаешь это. Знаешь?

Да, я знаю, потом узнала о его безграничной власти там и вообще в городе.

– Ты и родителей моих убил, так? Ты тварь гребенная убийца! На тебе их кровь и наша с братом сломанная жизнь, которую ты подмял под себя!

Слезы обжигают щеки, кусаю губы, смотря в лицо этого привлекательного мужчины, а он для меня урод, самый настоящий больной моральный урод.

– Не трогай! Не трогай меня! Ты сука, урод! Больной, мать твою, урод! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Все годы ты пользовался мной, не давая жить. Отойди! Не трогай!

– Прекрати, сука! – легкая пощечина, но я вцепилась в его лицо, впиваясь ногтями в кожу.

Во мне сейчас столько агрессии и ненависти, что кажется, рухнет потолок. Я пытаюсь вырваться, пинаюсь, машу кулаками.

– Не прикасайся ко мне! Никогда не прикасайся!

– Вот же тварь!

Отталкивает меня назад, ударяюсь головой о стену, не могу взять себя в руки, дрожу, сердце выламывает ребра.

– Сука, твой отец сам виноват, нужно было всего лишь пойти на уступки, а он уперся, гордый и деловой!

Слушаю задержав дыхание, пальцы немеют, смотрю на Никифорова во все глаза: пальто нараспашку, лицо злое, на висках седина, под глазами темные круги.

– Но никто не хотел, чтоб так вышло, ребята перестарались.

В висках пульсирует, одно лишь слово повторяю губами, забыв, как дышать.

– Пе-ре-ста-ра-лись.

А потом начинаю выть, не слыша собственного голоса, чувствуя лишь безграничную, разрывающую меня на части боль. Не знаю, сколько прошло времени, но я лежу все на той же койке, чувствую, что мой палач рядом.

– Днем ребята отвезут тебя в другую клинику, где доктора более сговорчивые и выскребут все подчистую. А если ты не станешь послушной, из твоего Артемки на зоне сделают девочку и будут ебать еще пять лет.

Вообще ничего не чувствую, из меня выжали все эмоции до капли, до безразличия ко всему.

Арина

– И прекрати мне, блять, устраивать спектакли и истерики. Я, сука, по горло уже ими сыт! Ты моя! Понимаешь? Моя собственность!

Костя грубо трясет за плечи, пытается поставить меня на ноги, а я до такой степени морально выжата, что совсем нет сил сказать хоть слово или дать отпор. Открыв глаза, вижу лишь его искаженное от злости лицо, губы дрожат.

Вот сейчас он убьет меня прямо в этом подвале, дайте ему в руки молоток, и пусть он сделает это, как сделал с моей матерью. И ведь никто не узнает, не вспомнит, даже братишка – обдолбанный торчок, ради которого я прогибалась все эти годы под чудовище. Ребеночка жалко, очень жалко.

– Нет, сучка, ты не будешь мне падать в обмороки и притворяться. Я могу тебя запинать, чтоб ты сама выкинула этого ублюдка из себя, которого хотела выдать за моего ребенка. А могу дать поиграть тобой парням, но мне не нужна испорченная игрушка.

– Ты болен, Костя, отпусти… и не трогай меня… никогда не трогай своими погаными руками, – голос слабый, но Никифоров слышит каждое слово.

– Никогда, никогда я тебя, моя девочка, не отпущу. Я судьба твоя, карма, как и ты – моя. Сколько раз пытался забыть, трахал других, но всегда, как одержимый, выбирал рыжих. А перед глазами стояла ты, сука подлая, что посмела предать меня!

Больно хватает за волосы, тащит к двери, я лишь успеваю перебирать ногами, начинает тошнить от страха и неизвестности. Ступеньки кажутся бесконечными, где-то очень громко работает включенный телевизор, а в моих глазах пелена слез.

Яркий солнечный свет, морозный воздух, останавливаемся, хватка немного слабеет, теперь Костя сжимает мою шею пальцами. Подняв голову, вижу верхушки кедров, пронзающие яркое голубое небо. Словно ничего не происходит, словно у меня не уходит из-под ног земля, и мир не рушится на части.

– Отпусти ее!

Громкий крик, сердце, кажется, останавливается, пытаюсь понять, откуда он. Неужели за меня кто-то может заступиться? Кому нужна детдомовская девчонка, подстилка самого влиятельного человека в городе, которого наверняка все ненавидят?

– Я сказал, отпусти!

– Гектор, ты ли это?

Теперь я вижу мужчину, что стоит посреди большого двора без головного убора, пальто распахнуто, позади него открыты ворота, несколько автомобилей и больше никого. Даже удивительно, что нет ни одного человека.

– Отпусти девчонку, она тебе ничего не сделала.

– Это решать мне! Свали нахрен и появишься, когда я тебя позову.

Спускаемся с широкого крыльца, под нашими ногами скрипит снег. Облизываю губы, начинаю соображать, у них своя вражда, недаром Гектор говорил о свободе. Всех нас эта мразь держит – кого за горло, а кого за яйца.

Стараюсь не делать резких движений, а когда в руке Гектора появляется оружие, останавливаюсь, но Костя продолжает толкать меня вперед.

– Шутишь, да? Кто-то забыл, где его место? Напомнить?

– Не шучу! Отпусти ее! И где мое место, больше решать не тебе.

– Хм… как интересно. И что ты сделаешь? Выстрелишь в меня и думаешь, уйдешь отсюда живым? Или выживет эта кукла, которая тоже забыла, кто ее хозяин? А может, это вы за моей спиной трахались и снюхались? Не твоего ребеночка мы сейчас поедем выскребать?

Мы теперь стоим на расстоянии нескольких метров, слезы высохли, совсем не чувствую мороза, лишь энергию ненависти между двумя мужчинами. Гектор бледен, в голубых глазах арктический холод. Неужели он выстрелит?

Крамольная и греховная мысль, но я хочу этого. Всем сердцем хочу, всей своей грешной душой, понимая, что нельзя так. Но дай мне кто в подвале в руки оружие – я бы выстрелила. За моих родителей, за себя, за брата, за судьбу, что могла быть другой.

– А ты забыл, кто дал тебе все?

– Ты же это все до этого и отнял. Отпусти ее.

– Хм… какой забавный поворот: я приехал наказать свою шлюху, а придется еще показать место своей шавке.

Резкий толчок, меня отбрасывают в сторону, падаю на колени, отползаю, руки леденеют. Оглядываюсь по сторонам и замечаю, что никого нет, совсем никого. В доме как минимум человек пять, но никто не вышел.

– Ну что ты сделаешь? Убьешь меня? За нее, – кивок в сторону. – Или ты тоже, как и она, свободы захотел? Но ты ведь знаешь, сколько в моем личном архиве нераскрытых дел? В них не хватает лишь твоей фамилии в строке «подозреваемый».

– А ты знаешь, что мне плевать на них.

Никифоров подходит ближе, ему кажется все происходящее шуткой, сейчас Гектор перебесится, не посмеет тронуть хозяина, и все будет как прежде. Но я уже чувствую, как трудно дышать, все вокруг пропитано ненавистью, болью и злобой.

– Не слишком ли рано тебе стало на все наплевать?

Гектор не отвечает, сухие бледные губы, на скулах играют желваки. Вот он прикрывает на секунду глаза, а открыв их, улыбается. Серьезно? Мне не кажется? Он улыбается?

Не могу разобрать, что он говорит, но Костя ведет плечами, а затем следует выстрел, разрывающий тишину и мое сознание.

А дальше все происходит как в замедленной съемке. Никифорова отбрасывает назад, он падает на снег, заваливаясь набок, как раз в мою сторону, и я вижу, как белый снег вмиг пропитывается бордовой кровью.

– Арина! Арина!

Меня зовут, голос знакомый, а потом трясут за плечи и поднимают на ноги.

– Арина, не смотри туда, не смотри.

Теплые ладони на щеках, горячие губы осыпают лицо поцелуями, а у меня подкашиваются ноги. Цепляюсь за куртку мужчины, всхлипываю, начинаю плакать.

– Все нормально, все хорошо, моя девочка, все уже хорошо, я рядом. Сука, этот ненормальный сказал сидеть в машине и не высовываться, пока не будет сигнала. А потом выстрел, я, блять, чуть с ума не рехнулся.

– Тихон… я… я так рада, что ты приехал.

– Конечно, приехал, моя милая, за тобой приехал. Прости, прости меня, что не смог раньше, прости, моя любимая.

– Я думала, ты не станешь… решишь, что я сбежала,– всхлипываю, трясусь.

– Конечно, стану, стану, моя родная, всегда стану, я бы из-под земли тебя достал, наказал, а потом бы залюбил.

Тихон продолжает целовать, в глазах стоят слезы, не вижу ничего, лишь чувствую его запах, тепло, силу, любовь.

– Я так люблю тебя, очень сильно люблю,– шепчу, прижимаясь сильнее.

Мое сердце разрывается от счастья и радости, я, скорее всего, ненормальная. Мы оба ненормальные, что стоим и целуемся, а рядом на снегу просто лежит тело ненавистного мне человека.

– И я тебя люблю, моя девочка, люблю так, что трясет всего. Сам бы убил эту мразь.

– Самому нельзя, давайте уходить, не место для признаний. Камеры я отключил, жесткий диск забрал, тело унес. В доме включен газ, рванет через пятнадцать минут.

Гектор говорит сухо, на лице не одной эмоции, собран и сосредоточен. Интересно, что у него за вендетта была с Никифоровым, что все эти годы давило на него, и чем так долго держали на привязи, заставляя выполнять поручения?

– И не смей винить себя, поняла меня?

Смотрит в глаза, киваю, Тихон стирает с моих замерзших щек слезы, ведет в сторону. Оборачиваюсь, слежу, как Гектор, поправляя перчатки, закрывает ворота, как идет к своей машине. Нет, я точно вижу его не в последний раз. Но мне все еще не верится, что на моей прошлой жизни поставлена точка, и впереди только лучшее.

– Ты как?

– Хорошо.

– Стас, гони и печку включи на всю, холод собачий.

– Как ты нашел меня?

Тихон прижимает меня к себе, убирая волосы в сторону, целует в висок.

– Подружка твоя позвонила, но я уже начал искать, поздно, конечно, пил как черт, но все равно успел. А в городе, приехав по твоему адресу встретил того странного парня.

– Гектора.

– Да, и имя у него странное.

– Он убил его.

– А мог убить я, даже жалко немного, но там свои счеты. Точно все хорошо, ты бледная, испугалась? Не хочешь о нем рассказать?

– Нет, потом.

Мой огромный сильный мужчина смотрит в глаза, они у него светло-голубые, еще больше отросшая борода, лохматый, уставший.

– Я беременна.

Лучше сказать все и сразу, чтоб не было сюрпризов и разочарований потом. Тихон поджимает губы, сводит брови, сильнее сжимает мои плечи.

– Ты – что?

– Беременна. Если тебе это все не вовремя, ты скажи, я пойму…

– Молчи, дурочка… господи, какая ты дурочка, молчи, только молчи сейчас.

Целует так жадно и страстно, что перехватывает дыхание, а в груди становится горячо.

– А мне Аленка звонит и говорит: «Представь, папа, у тебя родится маленький?». А я думаю: совсем с ума сошла, какой мне маленький, мне тебя, паразитки, хватает. А оказывается, вон оно как на самом деле.

– Значит, все хорошо?

– Все прекрасно, моя девочка. Все больше чем прекрасно.

– А как же твои враги?

– Надеюсь, они сами сожрали друг друга, но если нет, придется добить.

– Ты купил меч?

– Сейчас домой приедем и точно купим. Знаешь, чем ты пахнешь?

– Чем? – отвечаю Тихону в губы, прикрываю глаза, хочется мурлыкать кошечкой на его груди.

– Ты пахнешь солнечным утром в конце лета.

– Это как?

– Волшебно. Люблю тебя.

Покровский

Как ненормальный вот уже целый час просто смотрю, как Арина спит. Телефон где-то гудит сигналом входящих звонков и сообщений в ворохе нашей разбросанной на полу одежды.

Лучи яркого январского солнца путаются в ее рыжих волосах, Арина иногда вздыхает, ресницы дрожат, сжимаю ее тонкие пальцы. А сам чувствую, что у меня есть сердце, что оно огромное, горячее, как то самое солнце, что сейчас мешает ей спать.

Люблю все в ней – от пирсинга в носу, веснушек на нем и набитых роз с шипами на тонкой и гладкой коже до дерзости, острых словечек и невероятной женственности, что, кажется, несовместима со всем этим.

Мы два дня уже в моем загородном доме, на то, что он наш, моя девочка отреагировала лишь милой улыбкой, но долго все рассматривала, пока охрана выгружала пакеты с едой.

Пришлось тогда на некоторое время оставить ее одну под присмотром парней, съездил в офис поговорить с моим компьютерным гением Сергеем и трудягой Мишаней Кобзевым. Мне иногда кажется, что вот они – два моих верных друга, которые даже не претендуют на это звание, но сделают все возможное, чтоб мне помочь.

Как ни странно, в городе все те дни, что я ездил за Ариной, было тихо. Кроме скандала на свадьбе дочери губернатора, но это вообще не моя забота. Светка сделала все правильно, но любовника и его дружка-наемника Карим немного подержал в подвале, сделал несколько сеансов внушения и передал правоохранительным органам.

Капитан, конечно, недоволен, но есть заявление о нападении от Вадима, Арина позже напишет свое, пусть ребята посидят, Светка поносит папиросы с карамельками, может, на них что еще найдут.

Савелий пропал, искать его я не собираюсь, но были попытки снять со счетов деньги, а не получилось. Губернатор пока сидел на жопе, а Саид искал Савелия. Надо бы, конечно, найти его самому и выпустить кишки, но так не хочется марать руки об эту мразь. Пусть его накажет тот, кому он много обещал.

Город отходил от встречи Нового года, а мой год начинался шикарно, несмотря на все те передряги, что происходят. Все разрулим, всех накажем, закопаем и посадим. Плевать на них – на Саву, губера, турка – моя девочка со мной, это главное.

– У меня во лбу будет дырка, ты так смотришь, – Арина говорит, не открывая глаз, тянется, как кошечка, одеяло сползает с ее груди, я улыбаюсь и облизываю губы.

– Да я и не в лоб смотрю.

– Пошляк.

– А еще голодный маньяк и извращенец.

Все никак не могу свыкнуться с мыслью, что она беременная, первый раз, когда добрался до ее тела вечером позавчера, хотел все делать нежно, долго, кайфовать. А вышло, что взял грубо, прямо на кухне, срывало крышу, скрипел зубами, моя девочка так откровенно кончала, а я думал, сдохну.

Прижимаю Арину к себе, она теплая, сонная, волосы рыжим облаком лежат на подушке, снова запах лета январским утром кружит голову. Веду руками по груди, ребрам, накрывая живот, втягиваю в себя, заполняя легкие до предела, ее запах, сердце рваным ритмом бьется в ребра.

– Тихон… дыши, – шепчет на ухо, целует меня в висок, зарываясь тонкими пальчиками в мои волосы.

– Я боюсь это делать рядом с тобой.

– С каких пор хозяин города чего-то боится?

– Пули не боюсь, а тебя и его потерять – да.

– Ты невероятный.

– А при первой встрече дерзкая девушка грубо послала меня очень в нехорошее место.

– Бесил.

– И ты меня.

Арина смеется, заставляет меня лечь на спину, садится сверху, закрывая нас от всего мира рыжей пеленой волос. Глаза блестят, смотрит внимательно, сам давно возбужден, но это уже не похоть, не желание опустошить яйца, хочу любить ее.

– Ты невероятный, – пальцы девушки трогают лицо, снова сердце разрывается на части от счастья. – Сильный, уверенный, мой викинг, спасибо тебе, и я рада, что грех на себя взял не ты.

Мы оба знаем, о чем говорит Арина, но никто не поднимал эту тему два дня. К ней, конечно, придется вернуться и показать дело ее родителей, копию которого удалось достать. Но это все будет потом.

– Но я бы взял.

– Знаю, мой любимый викинг, знаю.

Она целует меня, едва касаясь губами, сжимаю руками бедра, хочу чувствовать ее каждой клеточкой своего тела. Арина трется о мой каменный стояк, углубляет поцелуй, ласкает мой язык своим, а я, просунув руки между нашими телами, ласкаю ее между ног. На пальцах влага, в голове шум, в груди огонь.

Все происходит молча, нам не нужны слова. Арина приподнимается, помогает рукой, оседает на мой член, делает это слишком медленно, скриплю зубами. Моя девочка стонет, шипит как кошка, откидывает голову назад, раскачивается на мне, делает круговые движения бедрами, а сама ласкает свою грудь, щипает соски, кусает губы.

– Дьявол, Арина, я так сдохну под тобой.

Улыбается, но тут же, открыв глаза, наклоняется вперед, двигает попкой. Это сейчас не я ее, а она меня трахает. Хочется перевернуться, уложить ее на спину, войти возбужденным до предела членом глубоко, но я даю ей полную свободу.

Арина ускоряет движения, стонет громче, щеки порозовели, губы приоткрыты, в глазах туман. Вот она замирает на секунду, часто дышит, а потом, обхватив мой член внутренними мышцами, сжимает его, кончает, режет воздух криком.

Ухватив за шею, тяну на себя, впиваюсь в губы, делаю несколько выпадов бедрами, кончаю вслед за ней. Задыхаюсь эмоциями и запахом моей женщины.

– Ты невероятная, моя невероятная девочка, – целую лицо, укладывая Арину на бок, выхожу из нее. – Но нам сегодня нужно успеть на свадьбу.

– Свадьбу?

– Да, хочу сделать тебя своей женой. Нас ждут в ЗАГСе к двум.

– Тихон… это… это предложение? А который сейчас час?

Арина хочет подняться и найти часы, но я не даю, заставляя смотреть в глаза. Мне очень важно, как она отреагирует, никому никогда не делал предложение.

– Все должно быть не так, да? Но у меня есть кольцо.

– Я не знаю, как должно быть. Просто не знаю. Мне никогда не делали предложений.

Улыбается, в безумно красивых глазах искры. Убираю волосы с лица, глажу пальцами, не могу на нее насмотреться.

– Викинг пал к ногам женщины?

– Викинга никто не сможет сломить. Нет, он не пал, он нашел в ней силы и смысл.

– Не хочу думать о том, что могу тебя потерять, быть хозяином города очень опасно. Мне та женщина в лесу говорила, что у тебя неприятности.

– Хочешь, уйду и буду водить трамвай?

– Нет, не надо отнимать чужой хлеб.

– Не буду, если ты согласишься.

– Я согласна.

– Люблю тебя.

– И я люблю. А что за кольцо?

– Сейчас принесу.

Поднимаюсь с кровати прямо так, голый, и иду к комоду. Черная бархатная коробочка лежит в первом ящике, подхожу вновь к Арине, она лежит, едва прикрытая одеялом, красивая до рези в глазах.

– Только не вставай на одно колено, не надо, Тихон.

– Я ночью сделаю кое-что более приятное на коленях перед тобой. Надеюсь, с размером не ошибся, а то разгоню к чертям весь магазин.

У самого слегка дрожат руки, но колечко с круглым небольшим кристально чистым бриллиантом подходит на безымянный пальчик идеально.

– Оно очень красивое.

Арина тянется, целует меня, но потом испуганно смотрит в глаза и бледнеет.

– Что, что случилось? Арина, что?

– Тошнит.

Бросает одеяло на пол, скрывается за дверями ванной.

– Сначала в ЗАГС, а потом к врачу!

Кричу вслед упругой, убегающей от меня попке, нахожу в ворохе нашей одежды свой телефон, читаю уведомления, десятки пропущенных звонков.

– Говори, что случилось? – первый мой звонок Мишане Кобзеву.

– Труп Савелия Кузнецова был найден в служебном помещении нашего аэропорта, предположительно ранение острым предметом в шею. Могли и не узнать его, парик, борода, чужой паспорт, узнали, что лететь хотел в Москву, а уже оттуда был куплен билет в Германию.

Арину выворачивает в ванной, морщусь, жалко мою девочку, но ни капли – бывшего друга.

– Спасибо, Миш, после праздников будешь майором, обещаю.

– Да куда там, глухарь на глухаре.

– Это ожидаемый глухарь.

Прощаюсь, набираю свою охрану, Карим отвечает сразу.

– Доброе утро, Тихон Ильич.

– Действительно очень доброе, – слышу, как в душе льется вода, хочу снова к своей девочке, хоть пожалеть немного. – Докладывай.

– Улетел он в ночь, прямой на Стамбул и не один, девушка с ним была.

– Одна новость лучше другой.

Бросаю телефон на кровать, иду к Арине, тихо захожу в душевую, клубы пара окутывают ее тело, вода стекает по коже и волосам. Обнимаю сзади, целуя в плечо.

– Как ты?

– Нормально. Доктор сказал, токсикоз ожидаем.

– А хочешь в Грецию? Там вилла пустует, соседи хорошие, тебе понравятся.

– Сегодня? Нет. Извините, мужчина, я сегодня замуж выхожу.

Арина

– Посмотри на меня, солнышко, посмотри на меня. Что случилось?

– Я не хочу.

– Чего ты не хочешь?

– Не хочу идти в сад.

– Почему не хочешь?

Дочка всхлипывает, стирает ладошками с щек слезы. Сажусь перед ней на корточки, мы, конечно, ужасно опаздываем, но надо ее успокоить сейчас.

Прячу улыбку, не могу сдержать свою радость вот уже три года и четыре месяца, нет, скорее всего, больше. Поправляю белую шапочку и выбившиеся из-под нее рыжие непослушные кудри.

– Марьяша, посмотри на меня, ну, не опускай глазки, вот так. Ты такая красивая у нас с папой, знаешь?

– Знаю.

– Все-то ты знаешь. А тогда к чему эти слезы?

– Не хочу.

Дочь складывает руки на груди, дует губки, отворачивается. Так всегда: сначала она плачет, потом психует, хочет добиться своего, а потом рыжей лисичкой лезет в душу и получает то, чего хочет. Но я не папа, со мной этот номер проходит плохо.

– Тогда чего ты хочешь? – смотрю на часы – так и есть, уже опоздали, сейчас встанем в длинной пробке на въезде в город. Марьяна захочет пить, писать, кушать, смотреть мультики.

– Хочу собаку, – теперь она смотрит на меня своими ясными голубыми глазами, такими же, как у ее отца.

– А крокодила?

– Нет, его не хочу.

– Зря, я думала купить тебе крокодила.

– Я не хочу крокодила.

– Давай мы поедем, и ты подумаешь, хорошо? А заодно расскажешь про собаку.

Наконец выходим из дома, снег скрипит под ногами, вдыхаю морозный воздух, совсем скоро Новый год, вообще, зима в моей жизни вызывает массу противоречивых эмоций.

– Арина Витальевна, доброе утро, Марьяна, привет.

Наш водитель улыбается, подмигивает дочери.

– Саша, Саша, представляешь, у меня скоро будет собака, мама хочет крокодила, но собака ведь лучше, – Марьяна дергает меня за руку. Знаю я этого великого волшебника, кто пообещал девочке собаку, с ним надо вечером разобраться.

– О, как круто, крокодил мне кажется перебор,– Саша подыгрывает, помогает дочери забраться в машину, выезжаем за высокий забор.

Вообще, я уже привыкла к большому количеству охраны и всегда сопровождающих меня с дочкой людей, Тихон стал настоящим параноиком по поводу безопасности, но сам спокойно разъезжает по городу.

Марьяна о чем-то оживленно разговаривает с Сашей, уже и забыла, почему плакала, смотрю в окно, высокие ели, белый, искрящийся на солнце снег, словно моя жизнь была такой всегда.

Первое время после убийства Никифорова Гектором ждала, что случится что-то ужасное. Тихона арестуют, посадят, я не вынесу всего этого, а еще беременность, которая чем дальше, тем давалась труднее.

По центральным каналам показали несколько сюжетов о том, что было найдено несколько сгоревших тел в загородном доме. Одно из них предположительно недавно назначенного на должность начальника областной полиции Никифорова Константина Андреевича, ведется следствие – и больше ничего. Тихон сказал, что он уже многим стоял поперек горла огромной костью, дело замнут, так и вышло.

Наша дочь родилась раньше срока на месяц, самый нехороший срок, а до этого полгода на сохранении с угрозами выкидыша. Страшно было, с потерей ребенка боялась потерять все: Тихона, саму себя, веру в то, что я могу быть полноценной и жить как все.

Я вообще как-то резко стала другой: осмысленной, осознанной, молодой женщиной, которая ценит и любит.

Но все обошлось, мы вместе, Марьяна Покровская имеет свой личный фан-клуб, возглавляемый ее отцом и состоящий из воспитательниц в частном садике и нашей охраны.

– Доброе утро, любимая, – улыбаюсь, в груди разливается тепло – так всегда, когда слышу голос Тихона.

– Это самый лучший мужчина на свете?

– Ты так считаешь?

– Уверена.

– Значит, это именно он.

– Как все прошло?

– Хорошо, везу подарки.

– Я надеюсь, это не то, о чем твоя дочь говорит все утро? Иначе самый лучший мужчина на свете схлопочет по бородатому лицу.

– Жду этот момент, ты чертовски сексуальная в гневе. Как учеба?

Не видела своего мужа три дня, соскучилась страшно, кусаю губы, хочу его обнять, да и все остальное, на что он намекает, хочу безумно. Он, как всегда, переводит тему, чтоб не врать мне, а потом не ругаться. Да, мы, как и все, можем поскандалить, но это так здорово, оказывается, жить, понимая, что вы нормальная семья, хотя не совсем – чего лукавить?

– Хорошо, сегодня защита курсовой, мы опаздываем, а так все прекрасно.

– Ты справишься, моя девочка самая умная.

Тихон всегда дает мне веру в саму себя. Как и хотела, пошла учиться, хочу стать психологом, помогать таким детям, какими были мы с братом. Брошенным, запуганным, ничего не понимающим, а поэтому цепляющимся за первых людей, что давали хоть крупицу надежды, забывая о своем Я.

– Ты узнавал про Артема?

– Да, адвокат хороший, попробуем еще скостить срок, не переживай.

Один братик у меня головная боль, не хочет видеть, но помощь принимает, статья за перевоз наркотиков тяжелая, дела пересматриваются редко, но я надеюсь, у нас получится.

– Ариша, мне бежать надо, вечером увидимся, целую, родная.

– И я тебя.

– Это папа, да? Папа?

– Да, милая, это был папа, передает, что любит тебя и вечером прилетит. Они с дядей Вадимом привезут подарки.

– Ура! Подарки!

Марьяна лукаво улыбнулась, захлопала в ладоши, ее нельзя не любить, она наше маленькое солнышко.

Но вечером рейс Тихона отменили, город накрыл циклон, малышка все никак не могла заснуть, но на пятой сказке ее сморило. В большом доме было тихо, в гостиной лишь горел торшер, и без звука работал телевизор. Разбросанные игрушки, вещи, но все это не напрягало, а давало чувство уюта.

Я, кажется, так и задремала на диване, а проснулась от прохладных губ и колючей бороды. Испуганно вздрогнула, но тут же расслабилась, обнимая своего любимого викинга.

– Ты чего не спишь?

– Тебя ждала, не могу одна, ты знаешь.

– Скучал, сил моих нет, ты бы знала, иди ко мне.

Тихон быстро снимает куртку, бросает на пол, стягивает через голову джемпер, такой горячий, а губы холодные. Забирается руками под мою футболку, хочу чувствовать его, везде хочу чувствовать.

Остальная наша одежда летит в разные стороны, Тихон подминает меня под себя, устраивается между моих ног, снова целует, он возбужден, и сейчас не время для долгих прелюдий.

Толкается, громко выдыхаю, возбуждение горячей волной прокатывается по телу, царапаю его спину, принимая глубже. Он хрипит, что-то шепчет на ухо с ним всегда так, голова идет кругом. Не знаю, сколько проходит времени, но мне надо совсем мало, мышцы тянет в спазмах приближающегося оргазма, не могу кричать, лишь глотаю ртом воздух.

– Да, моя девочка… да, любимая… какая же ты красивая.

Тихон кончает следом, до хруста костей сжимая меня руками, между ног еще больше влаги, она горячая, обжигающая, возбуждающая.

– Я так сдохну на тебе, это будет самая сладкая смерть. Ну, привет, Ариш.

– Привет, любимый.

Тихон все еще во мне, убирает пряди волос в сторону, целует, а потом долго смотрит в глаза.

– Что?

– Мы тут подумали.

– «Мы» – это кто?

– Мы с Марьяной.

– И?

– И решили завести собаку и братика.

– О как. А нельзя выбрать что-то одно?

– Голоса разделились поровну.

– А мой голос учитывается?

Веду пальцами по лицу своего мужчины, седины стало чуть больше, как и морщинок вокруг глаз, но ему идет, красивый очень. Конечно, хочу родить ему сына, но боюсь, не справлюсь, а потери не вынесу, да и мой доктор не волшебник, говорит, что все может быть, если бог даст. Но я перестану в него верить, если отнимет.

– Конечно, вот я и спрашиваю. Как ты на это смотришь?

– На кого именно? Братика или собаку?

– На все сразу.

– Я боюсь, Тихон.

– Я не про то, мы можем усыновить того мальчонку из интерната, ты рассказывала о нем.

– Ванечку?

– Да, сама не своя ходила неделю, я же видел. Так что?

– Ты серьезно?

– Я всегда серьезен.

Тихон поднимается, сажусь на диван, вспоминаю того мальчика, ему пять лет, как и мне было. Мы тогда с группой приехали в интернат, нам показывали, с кем предстоит работать, увидела его сразу, стоял в углу и смотрел непонимающим взглядом.

У нас с ним схожая история, почти как под копирку: отец убил мать и сам вскрыл вены, но там реально наркотики. Не находила себе места, хотела вернуться, но просто так давать надежду нельзя.

Тихон не шутит, я знаю.

– Ты самый лучший мужчина на свете. Мой славный и смелый викинг, ты знал?

– Скажи еще.

– Люблю тебя.

– Меня и нашу новую собаку.

Он быстро встает как есть, голый идет в прихожую, возвращается уже с большой серой коробкой. Смотрю, что будет дальше, и не верю своим глазам.

– Его зовут Дизель, правда, красивый?

– А что за порода?

Скептически разглядываю достаточно крупного щенка в руках Тихона, он зевает, показывая розовый язык и еще мелкие зубы.

– Ротвейлер.

– А мельче никого не было? Шпица?

– Зачем нам мельче, чтоб я его раздавил?

– А так он раздавит меня.

– Не раздавит, он же не дурак, там родословная три листа, отец титулованный.

– Ну, если три листа, то да, конечно, красавчик.

Тихон тискает щенка, глаза блестят, он, наверное, хотел его больше, чем Марьяна.

А мое сердце через край наполняется любовью и теплом.

Пусть так будет всегда.

Пусть мой викинг будет всегда счастлив.