И тут ему показалось, что вот такие часы, когда ты беспечно и бездумно валяешься на тихом пляже, на испанском курорте, под солнцем, которое никогда не скрывается за облаками, как бы не засчитываются в срок твоей жизни. Они, эти часы и дни, словно идут помимо нее, своим отдельным чередом, и если бы можно было так валяться сколь угодно долго, то и жить можно было бы столько же, потому что невозможно в таком состоянии ни заболеть, ни состариться…

Мысль была вполне себе пляжная, глупая и бесполезная. Ее даже лениво вертеть в голове не хотелось. Но она все равно назойливо лезла в башку и очень раздражала…

В Испанию они прибыли все семьей, чего еще недавно Ледников не мог себе представить.

Потому как несколько лет назад семейство Ледниковых ни с того ни с сего слиняло. Слиняло в три дня, как Русь в революцию, словно пришел ей некий роковой срок. И казалось, от него тоже ничего не осталось и возврата уже быть не может…

А было это так. Позвонила мать и попросила срочно заехать. Обязательно. Ледников заехал днем, отца дома не было. Мать не выглядела взволнованной, разве что чуть напряженной. Сказала, что уезжает в Братиславу. Там уже несколько лет жила ее подруга с мужем, они преподавали в местном университете, и мать несколько раз ездила к ним в гости.

— Надолго? — рассеянно поинтересовался Ледников.

— Я подписала контракт с университетом — буду преподавать историю искусств. Пока на год, — легко, как о чем-то неважном и давно известном сообщила она. — А если все пойдет нормально, то с продлением еще на три года.

После естественной паузы Ледников недоуменно спросил:

— И как прикажешь это понимать?

Она улыбнулась:

— Просто принять к сведению. Согласись, от моего отъезда в твоей жизни теперь мало что изменится. Практически ничего.

— А отец? Он уже знает?

— Теперь уже знает, — все так же рассеянно, как о чем-то несущественном сказала она.

Ледников помолчал, а потом все-таки спросил:

— У тебя кто-то появился?

«Господи, мог ли он когда-нибудь представить, что спросит об этом свою мать!»

— Да нет, дело совсем не в этом, — засмеялась она. — Не придумывай шекспировских страстей, мой милый Гамлет! Просто мы с твоим отцом давно уже живем как-то врозь… Ну, теперь будем жить врозь в разных странах. Только и всего.

Вечером Ледников позвонил отцу, и тот нарочито будничным голосом поведал, что ничего страшного не случилось, мама просто хочет сменить обстановку, а еще ей давно хочется преподавать, заниматься со студентами и вообще Братислава рядом, а год это не срок.

Вот так у них, Ледниковых, было принято объясняться между собой даже в самых трудных ситуациях. Главное — не нагружать и не напрягать других.

Мать уехала, а через месяц отец ушел в отставку и перестал быть заместителем Генерального прокурора. Как-то неожиданно и стремительно у отца развилась болезнь суставов правой ноги, ему стало трудно ходить. Все чаще он стал прибегать к палке. На самом деле это была шикарная трость с серебряным набалдашником, купленная в антикварном магазине.

Теперь он пишет книги — история прокуратуры, российских прокуроров, разные интересные дела из прошлого, облекая их в форму небольших остросюжетных романов и повестей. Когда Ледников, уйдя из следственных органов, работал в газете, они вместе вели рубрику, в которой рассказывали всякие старые криминальные истории советских времен. Отец описывал сюжеты, а Ледников вводил их в литературное русло. Руководству газеты материалы нравились, потому что там вроде бы разоблачалось советское карательное и телефонное право. Хотя на самом-то деле и тогда все было гораздо сложнее, и многое проистекало не из тоталитарного устройства государства, а из обычных человеческих страстей, слабостей и заблуждений…

Прошло три года. Ледников навещал несколько раз мать в Братиславе, она выглядела вполне довольной своей жизнью, а потом ему вдруг позвонил отец и как-то вскользь, разумеется, как бы между делом, сообщил, что мать возвращается, командировка ее закончилась…

Вот так все просто и буднично. Опять же совершенно по-ледниковски. Будто ничего и не было и ничего не произошло. Жизнь вернулась в привычную колею, и, как это было заведено в их семействе, больше они этой темы не касались — Ледниковы никогда не лезли в души друг другу.

А зимой Ледникову пришла мысль съездить вместе, так сказать, всей семьей на отдых в Испанию. Родители неожиданно легко согласились. Ехать решили в мае, когда еще на Пиренеи не текла с раскаленного неба оглушающая жара, которую отцу уже было трудно переносить.

Отец с матерью поселились в отеле, а Ледников устроился в небольшом коттедже с крохотным двориком неподалеку, принадлежавшем его московскому приятелю-художнику. Тот с большой охотой вручил Ледникову ключи от пустовавшего большую часть года жилища.

В семействе Ледниковых, кроме всего прочего, было не принято чрезмерно докучать друг другу. Поэтому в Испании встречались они в основном за ужином, говорили все больше об испанских нравах и запутанной истории этой страны, сравнивали ее с российской. Тут было о чем порассуждать — только семь веков существования с маврами чего стоили… Даже рядом с монгольским игом это был срок.

Ледников отвлекся от мыслей о вечной молодости и решил пропустить бокал ледяной сангрии — смеси сухого вина, фруктов и специй, этакой «винной окрошки», рецепт которой в Испании можно варьировать бесконечно.

Устроившись в крохотном баре, с холоднющим и мокрым бокалом за столиком, Ледников вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся. Это была молодая женщина в больших черных очках и белом козырьке, надвинутом на лоб. Лица ее практически не было видно, и, тем не менее, Ледников узнал ее сразу. Да и мудрено было забыть ее.

Лера, а точнее, Валерия Олеговна Согдеева, была дочерью компаньона знаменитого олигарха Муромского. Когда началась катавасия с перестройкой и революцией, Олег Согдеев и Муромский прошли вместе весь привычный путь «лихих 90-х» — кооперативы, первые большие деньги, нефть, банк… Муромский всегда был главным в их паре. В натуре Олега Согдеева не оказалось необходимых для очень крупного бизнеса качеств — честолюбия, агрессии и жестокости, он просто хотел жить по-человечески. Он не считал, что жизнь — это экспансия, что размер прибыли важнее всего, что в бизнесе всегда нужно кого-то жрать, чтобы не сожрали тебя. Он был просто умный. И потому в мире бизнеса оказался чужим. Он начал страдать от регулярных приступов тоски и депрессии. Кончилось тем, что он отправил дочь Леру учиться в Лондон, а сам выбросился из окна во время отдыха в Сочи. По поводу того, что он выбросился сам, существовали большие сомнения, но доказательств обратного сразу не нашли, а потом дело забылось.

Все деньги и акции Согдеева остались жене, которой казалось, что она сильно недополучила в молодости радостей жизни, и хотела получить солидную компенсацию за годы, прожитые в нужде и обидах. Она тут же завела себе молодых любовников, причем нескольких сразу. Они ободрали ее как липку, втянули в безнадежные аферы. В общем, все, что заработал Согдеев перед тем, как выброситься из окна, вдруг куда-то пропало, испарилось.

Лера, к счастью, успела уже окончить университет в Лондоне и вернулась в Москву. Ее мать к этому времени просто свихнулась от наркотиков и распутства. Лера рассчитывала, что со своим британским образованием и с помощью Муромского, который всегда говорил, что память о его друге для него свята, она сделает карьеру и заработает хорошие деньги.

Муромский действительно взял ее к себе на работу. Она стала то ли референтом, то ли советником. Он сказал, что со временем, когда она осмотрится и поймет, что такое бизнес в России, он поможет ей открыть свое дело, а пока… А пока она стала его любовницей, хотя никакого желания на сей счет у нее не было. Она была вынуждена согласиться. Вот и все.

Шло время, открытие собственного дела все время откладывалось, к тому же очень много денег уходило на мать, которая вдруг пристрастилась к походам в казино. Потом господин Муромский пришел к выводу, что держать любовницу в своем офисе — неудобно. На самом же деле там появилась другая девица, посвежее. И он предложил Лере отправиться в Лондон, чтобы наблюдать за его сыном Рафаэлем, вести его хозяйственные дела. Мать тогда после очередного проигрыша разбилась в машине вместе с новым молодым другом, и теперь Лера уже сама захотела уехать из Москвы, надеясь там, в туманном Альбионе, побыстрее абстрагироваться от всей этой московской чехарды, успокоить нервы и решить, как ей жить дальше.

В Лондоне она оказалась один на один с Рафаэлем Муромским. Несколько экзотическое для российских просторов имя сего господина объяснялось просто — его мать была испанкой и носила гордое имя Франциска. А еще они очень не любили друг друга. Вернее, люто ненавидели. Франциска, которая много лет назад вышла замуж за бедного московского фарцовщика Муромского, со временем жутко растолстела и свихнулась от обилия денег, свалившихся на ее мужа. А Рафаэль вырос самым настоящим мерзавцем и подонком.

Вот так они и жили, ненавидя друг друга, пока однажды Муромского-старшего не нашли в бассейне своей виллы под Мадридом, плавающим, как бревно, лицом вниз. Официально объявили, что у него случился сердечный приступ, хотя были большие подозрения, что ему помогли отправиться на тот свет. Кто? Претендентов, согласно толкам испанской прессы, было много. Жена, сын, который тогда, как нарочно, оказался в Мадриде, конкуренты, «русская мафия», мифический КГБ… Муромский не оставил завещания, и между Франциской и Рафаэлем, матерью и сыном, началась жуткая свара за многомиллионное наследство.

Лера Согдеева жила тогда в Лондоне в одном доме с Рафаэлем, но не в его апартаментах, а в скромной однокомнатной квартирке на шестом этаже, отведенном под жилье для слуг и обслуживающего персонала. Она следила, чтобы не пустовал холодильник, платила по счетам.

Что же касается их отношений с Рафаэлем, то его любовницей она не стала. Хотя он этого и добивался. Она видела, что его вовсе не секс интересует. Рафаэлю надо было просто поиметь ее. Именно — поиметь. Для удовлетворения каких-то своих тайных желаний и комплексов. Это началось еще в Москве, когда она была любовницей его отца. Рафаэль знал это. И может быть, именно поэтому хотел, чтобы Лера отдалась и ему тоже. Зачем-то ему это было очень нужно — поиметь любовницу своего отца. Для него, скоро поняла она, поиметь кого-то — самое большое удовольствие в жизни, подлинная радость и наслаждение. Причем сделать это предпочтительно надо было так, чтобы еще унизить человека, нагадить ему в душу, чтобы не забывал.

Когда началась схватка между матерью и сыном за наследство, Лера подумала, что толстуха Франциска, которую окружала свора хищных испанских адвокатов, вполне может оставить своего отъявленного негодяя сыночка ни с чем. И она решила вытрясти из Рафаэля хотя бы часть денег, которые незадолго до смерти выделил ему отец на покупку завода в Англии, строившего яхты для богачей.

Для этого она разработала замысловатый и дерзкий план, воплощение которого в жизнь требовало немалых сил, фантазии и организационных талантов. Всем этим Лера была наделена с избытком. К тому же план этот вынашивала давно и приступила к его осуществлению еще в Москве, потому что сначала она хотела вытрясти деньги своего отца из Муромского-старшего. Для этого она провела серьезную исследовательскую работу, дотошно копалась в его прошлом, пока не нашла там сюжет, который можно было раскручивать.

Муромский-старший провел свою юность в затрапезном рабочем поселке Майский, где, как гласила поселковая молва, у него остался сын, матерью которого была местная учительница, тихая и кроткая. Расписаны они не были, документов никаких не осталось. Учительницы к тому времени, как Лера заинтересовалась этим сюжетом, уже не было в живых.

Сам предполагаемый сын, которого звали Леонид Горегляд, оказался сильным, красивым парнем, в прошлом десантником и работником милиции, но потерявшим работу из-за ранения, полученного во время задержания опасного преступника. Пенсию он получал нищенскую, бедствовал. Несмотря на боевое прошлое, характер имел зыбкий, неустойчивый. Он всегда колебался, но колебания эти шли не от ума, не от мысли, а от нетвердости и зыбкости характера. То есть совсем не Гамлет, тут другой вариант, более российский, чувствительный, эмоциональный. Наверное, сказалось детство без отца, он вырос под сильным влиянием матери, которая была человеком безответным и робким, не способным на самозащиту. Единственное, что она умела, — уходить от действительности в себя, в мир книг. И фамилия Горегляд подходила ей как нельзя лучше. В классической литературе это, как известно, называется «говорящая фамилия».

Лера отправилась в Майский, отыскала Леню, но тот предпринимать каких-либо усилий в этом направлении решительно не хотел. Он воевал в горячих точках, был ранен, а в это время настоящими героями страны становились те, кто сделал сказочное состояние на обломках империи. О них трубили газеты, их показывало телевидение, а уж слухи об их богатстве ходили самые фантастические. Среди этих героев был и Муромский. Вот тогда-то город и поселок Майский вспомнили своего блудного сына. Поползли самые дикие слухи о тех временах, когда Муромский химичил в местной типографии, и кто-то вспомнил о его близости со Светой Горегляд, а потом, само собой, сын Светы превратился в сына Муромского.

Слух крепчал и потихоньку стал одной из легенд поселка Майский, спорить с которым было уже бессмысленно. Леня, который уходил в армию уже сиротой, никогда и в мыслях не державший, что некий мужик в Москве по фамилии Муромский имеет к нему отношение, вернувшись, тут же получил прозвище «сын олигарха». Никаких возражений никто и слушать не хотел. Самое же подлое и невыносимое было то, что на Леню перенесли часть той завистливой ненависти, с которой относились к новым богатеям. Можно было подумать, что Леня что-то от богатств Муромского имеет! А он не имел ничего, кроме дурацких слухов и подозрений, будто ему что-то от богатств «отца» перепадает. И постепенно возненавидел он этого «папашу» по-настоящему. И всякое известие о блудном отце вызывало в нем дикое раздражение.

Лере тратить время на уговоры было некогда. Она просто влюбила Горегляда в себя. Сделать это было нетрудно, ибо в поселке Майский таких женщин никогда не бывало. Отдавшись ему, она получила возможность вертеть им как угодно — Горегляд просто потерял голову. Ради Леры он был готов на все. Правда, иногда он мог поинтересоваться:

— А вдруг он, этот Муромский, вообще не отец мне? Если все это слухи и сплетни? Ведь никаких доказательств у меня нет…

— Их нет, потому что ты их не искал, — с улыбкой отвечала Лера. И мысль эта казалась ему неопровержимой, потому что это была уже его собственная мысль. — Я сама слышала, как Муромский, будучи в хорошем подпитии, несколько раз признавался, что у него вполне может быть ребенок… Где-то там, где он был молод… Больше того, в последнее время это становится его навязчивой идеей. А что касается доказательств вашего родства, то они будут. В Москве сделаем генетическую экспертизу с биологическими материалами обоих Муромских — и старшего, и младшего… Они у меня уже припасены. Ошибка тут абсолютно исключена.

Через два дня они были в Москве, где в каком-то серьезном медицинском учреждении Горегляд сдал необходимые анализы и через несколько дней получил официальное заключение. Из заключения следовало, что Муромский-старший и Муромский-младший — близкие родственники.

С этими доказательствами они и отправились в Мадрид, где тогда жил Муромский-старший. Однако им не повезло — олигарха нашли в собственном бассейне, плавающим лицом вниз. Но Леру было уже не остановить. Она придумала новый план. Наезжать на испанскую жену было опасно. Да и плевать она хотела на неведомых детей бывшего мужа, если даже родного сына была готова упрятать куда угодно — хоть за решетку, хоть в сумасшедший дом… Судя по всему, Муромский успел выделить Рафе деньги на сделку по заводу. Пусть делится с братом!

— Придешь к нему, потребуешь долю, — инструктировала Лера. — Ну, этот выродок рода человеческого нормального языка не понимает. Так что придется действовать жестко. Чтобы до него дошло…

Рафа, как она и предупреждала, разговаривать вообще не пожелал, сказал, что детям лейтенанта Шмидта не подает, а в следующий раз вообще сдаст в полицию. Пришлось действовать по жесткому варианту. В театре сыпанули ему азелептин в бокал, когда его повело и он перестал соображать, подхватили под руки, погрузили в машину и отвезли на квартиру, где приковали к батарее. Предлагали подписать документы о переводе денег на счета, которые завела Лера. Но Рафа оказался тем еще перцем — визжал и обделывался от страха, но деньги отдавать не хотел.

Кончилось все более чем печально — сообщника Леры застрелила полиция, а у Рафаэля от пережитого помутился рассудок. Он, тем не менее, уже ничего не соображая и подвывая от ужаса, прибрел домой, к Лере…

Ледников знал всю эту историю достаточно подробно, потому что сам в то время был в Лондоне и оказался в нее замешан. Несчастного Горегляда полиция, обнаружившая квартиру, где держали Рафу, пристрелила, когда тот пытался бежать. А с Лерой, хоть на нее не пало никаких подозрений, тогда произошла метаморфоза, на которую может быть способна, наверное, только русская женщина. Она вдруг поняла, что ее долг теперь — спасать свихнувшегося Рафаэля от сумасшедшего дома, заботиться о нем, потому что больше это сделать некому.

Потом уже в Москве Ледников прочел сообщение в газетах:

«Госпожа Валерия Согдеева, доверенное лицо российского бизнесмена Рафаэля Муромского, выступила с заявлением, в котором говорится, что есть все основания бороться за наследство господина Муромского-старшего с его испанской супругой сеньорой Морьентес, проживающей в Мадриде.

Сам Рафаэль Муромский уже долгое время тяжело болен. Болезнь его связана с серьезными психологическими потрясениями и тяжелым нервным истощением. Слухов вокруг причин его болезни ходит множество. Врачи не делают пока никаких прогнозов. Хотя и подтверждают, что бывают моменты просветления, во время которых Рафаэль Муромский вполне дееспособен.

Госпожа Валерия Согдеева заверяет, что она никому не позволит воспользоваться нынешним состоянием господина Муромского и сделает все, чтобы его интересы и права были соблюдены. Борьба между ней и сеньорой Морьентес, у которой весьма сложные отношения со своим сыном, судя по всему, будет долгой и трудной. Предсказать ее итог не представляется возможным».

И вот теперь эта женщина сидела в нескольких шагах от него в испанском баре. Она явно узнала его. Подойти и поздороваться? Зачем? Осведомиться, как здоровье Рафаэля и как там тяжба вокруг наследства? Но на кой ему знать это!

Размышляя так, Ледников вдруг ясно почувствовал, что двое молодых людей с цепями на здоровенных шеях за столиком в углу наблюдают за Лерой. То есть попросту, «пасут» ее. Причем было совершенно очевидно, что два этих бугая, один тонконосый шатен с близко посаженными глазами, а второй натуральный кавказский джигит, их соотечественники, из чего следовало, что Лера опять замешана в какую-то сложную игру. Впрочем, если принять во внимание размеры наследства Муромского, за которое она сражалась, было бы удивительно, если было бы иначе.

Лера встала.

Интересно, подойдет она? Если подойдет, подумал Ледников, эти два бугая сразу заинтересуются, что тут за персонаж объявился. И последствия такого интереса могут быть непредсказуемы…

Лера прошла мимо, но уголки ее губ чуть дернулись вверх, что можно было принять за приветствие. То есть она давала Ледникову понять, что узнала, но подойти не считает нужным или возможным. Значит, ситуация действительно опасная. И поди угадай, какую игру ведет эта незаурядная дама сейчас.

— Ты думаешь, она тебя узнала?

— Уверен.

Они с отцом сидели после ужина на веранде ресторана, попивая кофе и слушая, как волны ритмично набегают на берег.

Дневное пекло спало, с моря тянуло прохладой. В общем, «ночной зефир струил эфир». Мать пожаловалась на головную боль и поднялась в номер. Так что они могли разговаривать открыто, не боясь разволновать ее ненужными подробностями дел давно минувших времен.

— Но подойти не захотела, — задумчиво сказал отец. — Почему?

— Кто ее знает? — пожал плечами Ледников. — Женщина она непростая. Как говорят в Галисии — las Meigas.

— И что сие значит?

— «Ведьма», если речь идет о женщине. Либо человек, имеющий некий магический дар и заключивший сделку с дьяволом. Пожалуй, к ней даже больше подходит второе.

— То есть она опасна?

— Ну, если вспомнить, какую комбинацию она разыграла с Муромскими, до какого состояния довела Рафаэля…

— Но, надеюсь, к тебе это отношения не имеет?

— Я тоже надеюсь.

Отец подозвал официанта, попросил принести счет.

— Ты говоришь, за ней следили?

— Да. Впрочем, если учитывать, в игре на какую сумму она принимает участие, это неудивительно. Сотни миллионов евро — очень большие деньги. Может быть, это была ее охрана…

— Может быть. Но пока эти деньги ей не достались. И неизвестно, достанутся ли вообще. А если и достанутся, то когда… Такие тяжбы вокруг наследства без ясного завещания — а Муромский такого завещания не оставил — длятся годами. Люди разумные идут в таких случаях на мировую, не дожидаясь, пока их разорят адвокаты.

— Мне кажется, ненависть матери и сына достигла такой степени, что мировая уже невозможна.

Отец чуть заметно усмехнулся:

— Муромский-старший выдержал свою роль до конца. Думаю, он просто не мог написать завещание. Ни физически, ни психологически. Видишь ли, все деньги, которые попадали в его банк, он совершенно искренне считал своими. Это были теперь его деньги, и тот, кто хотел их забрать обратно, становился заклятым врагом, в отношении которого были дозволены любые средства. Что уж говорить про бюджетные деньги, которые попадали на его счета… Его служба безопасности работала без выходных, защищая своего хозяина. А кроме нее, у него была еще криминальная крыша, которая решала дела с коллегами своего разлива. При этом сам Муромский был порядочный трус, но когда дело доходило до денег, у него отключался даже страх, он впадал в истерическую злобу, буквально обезумевал, как загнанная в угол крыса.

Официант принес счет. Ледников рассчитался.

— Пойду к себе, — поднялся он. — Книжку почитаю. Что-нибудь про любовь. Не хватает еще в Испании про наших бандитов думать.

Отец пристально и со значением посмотрел на него. Ледников успокаивающе поднял руки вверх.

— Я все понимаю сам. Вокруг денег Муромского крутится масса самого разного народа, готового на все. Поэтому никакого желания участвовать в каких-либо делах этой ведьмы, играющей с дьяволом, у меня нет.

— Как раз это я и хотел услышать, — улыбнулся отец.

Мобильник зажужжал где-то около двух часов ночи. Ледников долго смотрел, как телефон елозит по столу, потом все-таки нехотя встал. Он был совершенно уверен, что звонит Лера, и, взяв мобильник, уже придумывал легенду, доходчиво объясняющую, почему они никак не могут встретиться.

Но это была не она. Из Москвы звонил хозяин коттеджа. Приятель был сильно навеселе, как и положено настоящему художнику. Если учитывать, что в Москве было уже четыре утра, можно было понять, что загуляли там основательно.

— Тимофей, что тебе там не спится, — пробурчал Ледников, зевая и вздыхая. — У нас уже два часа ночи.

— Ледников, кто в Испании спит об эту пору? Там у вас все только начинается!

— У кого, может, и начинается.

— Старик, тут такое дело… У меня там есть приятельница, журналистка, которая зачем-то занимается нашими бандитскими делами. Я случайно проболтался, что ты можешь поведать ей кое-что интересное, ну и…

— Что и?

— Завтра она тебе позвонит… А может, и прямо заявится поутру — она дама решительная и настойчивая. Ты уж не отшивай ее сразу, ладно? Расскажи там пару историй из своего боевого прошлого.

— Что имеешь в виду?

— Ну, что-нибудь про нравы и обычаи наших бандюков… Она будет счастлива.

— Так она что — испанка?

— Испанка! Не вздумай ей такое сказать! Она — каталонка. А Каталония, запомни, не Испания. Ну, сам понимаешь, «Реал» и «Барса», Мадрид и Барселона и все такое прочее… Девка, кстати, классная. Потом спасибо скажешь. Только уж больно идейная, на предмет каталонской независимости сдвинутая. Ты с ней на сей счет не шути — не поймет.

— Нурия, — представилась она. И тут же добавила:

— Вполне обычное каталонское имя. В паспорте — Нурия Жоффрен.

Ледников кивнул. Все понятно, бедняжка всю сознательную жизнь объясняет, что у нее не арабское, а обычное каталонское имя. И, разумеется, она сразу заметила тень удивления, отразившегося на его лице, когда он услышал это самое «Нурия». На самом же деле его удивило не имя, а то, что девушка вполне прилично говорит по-русски. Вот это для Каталонии уже действительно необычно.

Он посмотрел на свои голые ноги, запахнул поплотнее халат, в котором вышел к калитке, и предложил:

— Пойдемте, выпьем кофе.

Нурия мило улыбнулась и прошла во дворик коттеджа.

Оставив Нурию снаружи, за круглым плетеным столиком, он отправился на кухню — готовить кофе. По дороге скинул халат, натянул джинсы и майку. С улыбкой подумал, что надо было бы надеть белую майку ненавистного поклонникам «Барселоны» мадридского «Реала». Но, с одной стороны, у него такой просто не было, а с другой — дама могла за это и кофе вылить на голову — нрав у нее, совершенно очевидно, был горячий. Кстати, сама она была в классических сине-гранатовых цветах «Барселоны».

Можно было осмыслить первые впечатления. Девица, как выразился Тимофей, действительно классная. Высокая, практически одного роста с Ледниковым, выразительные темные глазища, крупный, но изящный нос, каштановая грива, вольные, раскованные движения… Вполне может сойти за супермодель. Судя по реакциям, естественным и спокойным, без всякого кокетства, умна и знает себе цену. Выглядит молодо, хоть, пожалуй, уже к тридцати. Но откуда русский язык?

— И откуда же у каталонки такой русский? — поинтересовался он, когда кофе был продегустирован и вежливо одобрен.

— Выучила. Начинала еще в университете на филологическом, была в России… А главное, несколько лет работала с вашими туристами, которых с каждым годом приезжает все больше и больше.

— Работала?

— Да, года четыре назад друзья предложили попробовать себя в журналистике — писать о русских в Каталонии. Ведь их с каждым годом все больше. Я попробовала, и вот… Теперь пишу о русских у нас.

— О русских или о русской мафии? — уточнил Ледников.

— В последнее время больше о мафии. Знаете, я не хочу, чтобы Каталония стала прибежищем для ваших бандитов и преступников. Нам хватает своих.

— Понятно. Но… Уж коли вы специализируетесь на российском преступном мире, должны знать, что понятие «русская мафия в Испании» — слишком широко и неверно. Среди уголовников, нашедших здесь прибежище, весьма много представителей новых, так называемых постсоветских государств. Например, грузин.

— Мы их не различаем. Они для нас все одинаковы, — безапелляционно отрезала Нурия. Вот так — не различаем, и различать не хотим. — Странно слышать это от представительницы гордой Каталонии.

Представители гордой и независимой Грузии вас бы не поняли.

— Когда речь идет о свободе и культуре, я различаю Грузию и Россию. Но никакой разницы между преступниками не вижу, — ничуть не смутилась Нурия.

— Понятно, — кивнул Ледников. — Так называйте их грузинской мафией. Почему именно русская?

— Потому что все они вышли из России.

Ледников вздохнул. Такова она, судьба больших народов, — все грехи и зло от них, а все светлое и доброе — вопреки им. А ведь в жизни и истории бывает и наоборот. И бывает весьма часто.

— Ну, что ж, будем считать, что с теоретической частью мы покончили, — усмехнулся Ледников. — Перейдем к делам практическим. Что вас интересует? Что вы рассчитываете от меня узнать?

Нурия решительно отодвинула от себя пустую чашку.

— Вы знаете, что сейчас в Мадриде идет процесс над вашим вором в законе Георгием Арчиловым. Его кличка — Сатрап.

— Слышал краем уха… Но без особых подробностей. Я все-таки приехал сюда отдыхать, — напомнил Ледников.

Нурия просто пропустила это уточнение мимо ушей.

— Его обвиняют в отмывании денег, организации преступного сообщества, торговле оружием и людьми…

— В Испании, — уточнил Ледников. — Всем этим он занимался уже в Испании.

— Да, уже здесь, у нас. Он прибыл сюда десять лет назад. Обзавелся несколькими виллами, каким-то легальным бизнесом, но занимался тем же самым, чем занимался в России. После известной операции «Шмель», во время которой были задержаны сразу два десятка членов «русской мафии» в Испании, на него были получены показания… Но Сатрап бежал. Он был объявлен в международный розыск и полтора года назад задержан в Арабских Эмиратах и выдан Испании…

Ледников слушал рассеянно. Богатую событиями и смертями историю вора в законе Сатрапа он знал получше этой напористой каталонской красавицы, однако решил этого не демонстрировать. Во всяком случае, пока. В конце концов, он действительно на отдыхе.

— И что испанская прокуратура? — поинтересовался он.

— Она требует для него четырнадцать лет лишения свободы.

— Прилично.

— Но он отвергает все обвинения! — воскликнула Нурия.

— Разумеется.

— Он выдает себя за добропорядочного бизнесмена, любящего отца двух маленьких детей, с которыми его разлучили. На вопросы отвечает на довольно приличном испанском языке. Говорит, что следствие ввели в заблуждение, он вовсе не главарь организованной преступной группировки и не имеет сообщников. И вообще он никогда не занимался торговлей оружием и не владел в Москве крупными казино, откуда его банда и получала деньги, которые отмывала в Испании.

— Я надеюсь, у прокуратуры есть доказательства?

— Прокуратура утверждает, что, кроме отмывания денег, его группировка помогала одной частной российской нефтегазовой компании «Петро» проникать на испанский рынок. По данным следователей, не только испанских, но и швейцарских, сам Сатрап владеет пакетом акций «Петро»…

— Он и это отрицает?

— Нет. Но он говорит, что пакет этот совсем небольшой. Он действительно, приехав в Испанию, хотел вести дела вместе с «Петро», но быстро понял, что у него ничего не получится. Он не богат, но на приличную жизнь ему хватает, и потому он вовсе не собирался рисковать своим положением в Испании. Так что здесь он просто жил, растил детей и учил их испанскому языку. А главная его цель — чтобы дети получили испанское гражданство и стали полноценными гражданами Испании. Страны, в которую он влюблен и которой не может сделать ничего плохого, — скривила губы Нурия.

— Очень трогательно.

— В общем, он утверждает, что его оклеветали некие силы.

— А о том, что он стал жертвой русского империализма, который отнимает у граждан независимой Грузии бизнес, мстя им за свободолюбие и любовь к демократии, сеньор Сатрап не говорил? — невинно поинтересовался Ледников.

По тому, как Нурия на какое-то время запнулась, можно было сделать вывод, что Сатрап разглагольствовал и на сей счет. Но пламенная каталонская сепаратистка не хотела об этом говорить — ей не хотелось, чтобы сии дорогие ей мысли были связаны с таким персонажем, как Сатрап. В общем, обычная история — не лапайте хрустальную мечту моего детства своими грязными руками, хоть придется понять, что лапать будут неизбежно.

— На суде еще шла речь о том, что он пытался бежать из тюрьмы, для чего предлагал тюремщику взятку в двадцать тысяч евро, — продолжала перечислять подвиги Сатрапа Нурия. — Но он утверждает, что всего лишь просил тюремщика тайком приобрести ему мобильный телефон, чтобы говорить с семьей и детьми.

— Телефон за двадцать тысяч евро? Видимо, не простой телефон.

— Он сказал, что назвал эту сумму в шутку, просто так…

— И что суд? Поверил?

Нурия пожала плечами:

— Не знаю.

— Так что вас беспокоит? Мало ли какую чушь Сатрап будет нести, чтобы выглядеть добропорядочным бизнесменом. Благородный и независимый испанский суд разберется.

Нурия саркастически улыбнулась:

— У меня впечатление, что суд идет как-то не так…

— Что доказательства обвинения слабы? Или у Сатрапа очень сильные адвокаты?

— Адвокаты у него действительно хорошие. Вчера суд объявил перерыв, что адвокаты Арчилова уже сочли хорошим знаком. По их словам, «складывается ощущение, что у суда недостаточно доказательств виновности обвиняемого»… Суд объявил перерыв и может выпустить Сатрапа под залог! Вы представляете себе!

— Ну, наверное, ему запретят покидать Испанию…

— Да, и обяжут являться два раза в неделю в полицейский участок — по понедельникам и четвергам!

Ну, вот мы, кажется, и добрались до сути визита, подумал Ледников. Предисловие закончилось, сейчас сеньора перейдет к делу.

— Я хочу воспользоваться перерывом и опубликовать несколько материалов, доказывающих, что Арчилов — самый настоящий преступник, заслуживающий самого строго наказания, — сурово объявила Нурия. Выглядела она при этом непреклонной и неумолимой воительницей древнего мира.

— То есть хотите оказать давление на суд? — уточнил Ледников.

— Да! И меня никто не остановит. Я не собираюсь безучастно наблюдать, как наша страна становится прибежищем бандитов и уголовников, которые насаждают у нас свои порядки!

Глаза Нурии пылали искренним гневом. Искренние чувства всегда впечатляют, даже если за ними сомнительные основания. А уж когда и основания заслуживают уважения…

— Я так понимаю, вы хотите, чтобы я дал вам какую-то информацию на сей счет? — серьезно спросил Ледников.

— Да, именно для этого я и приехала.

— Видите ли, я давно не занимаюсь подобными делами. Я не располагаю ни официальными данными, ни документами. Все, что я могу — высказать кое-какие общие соображения на сей счет. Но вряд ли на их основе можно предъявить суду что-то серьезное.

Нурия отодвинула от себя давно пустую чашку.

— Понятно. Ну, что ж…

В голосе ее явно прозвучала насмешка и чуть ли не презрение. А как еще относиться к тому, кто не хочет участвовать в освобождении прекрасной Каталонии от ужасных «русских бандитов». Только когда таких же бандитов брали в Москве, она наверняка обрушивала свой гнев на российских империалистов, которые занимаются в своей столице этническими чистками.

Он проводил Нурию до калитки. На улице ее ждал зеленый «ситроен». Она уселась в машину. Откинулась прямой спиной на спинку кресла, вытянутые прямые руки положила на верхнюю часть руля и на какое-то мгновение замерла в этом положении. В этот момент она будто сливалась с машиной, превращаясь в одно целое с ней.

У Ледникова гулко заколотилось сердце. Именно так чувствовала себя в машине Анна Разумовская, его Анетта, женщина, которая вошла в его жизнь еще в студенческие годы и никогда не уходила из нее, что бы ни происходило. «Мы будем всегда», — часто говорила она, и у Ледникова не было оснований ей не верить. Но два года назад ее убили в Швейцарии — ее машину столкнул в пропасть грузовик. Ледникову тогда удалось выяснить, кто именно это сделал, и свести с ними все счеты, но Анетты Разумовской уже не будет рядом никогда.

Он вдруг обнаружил, что «ситроен» Нурии давно скрылся, а он стоит один на улице под палящим солнцем и не понимает, что теперь ему делать.

И весь долгий и невыносимо жаркий день мысли о прошлом не покидали его. Нахлынувшие воспоминания о Разумовской слились со строками поразившего когда-то рассказа Бунина «Холодная осень».

В нем холодным осенним вечером русский офицер, уходя на войну, прощается с невестой и говорит: «Если меня убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, а потом приходи ко мне…» Его убили через месяц, а она прожила длинную, полную страданий и одиночества жизнь. И уже в самом конце ее поняла, что в ней, в этой самой жизни, не было ничего более важного и прекрасного, чем тот последний вечер небывало холодной осени, и что жила она с верой, что он ждет ее где-то там, такой же молодой и прекрасный.

Так и Ледникову теперь хотелось верить, что Разумовская, молодая, ничуть не изменившаяся, ждет его там и простит ему все прегрешения и слабости, когда они встретятся.

За ужином с родителями он был столь молчалив и рассеян, что они посматривали на него озабоченно, пришлось сослаться на головную боль. Вернувшись в коттедж, растворил окна и плюхнулся, не раздеваясь, в нагревшуюся за день и все еще не остывшую постель.

Ты поживи, а я буду тебя ждать там… Ты поживи, а я буду тебя ждать там…

Это был уже ставший привычным за несколько дней в Испании добропорядочный семейный ужин — Ледников, мать и отец. Пили вино, рассуждали о достоинствах каталонского кулинарного стиля mar i muntaya, в котором сочетаются вроде бы несочетаемые продукты моря и гор, например фрикадельки из ягненка и каракатица или курица и креветки, в общем, самые неожиданные контрасты вкусов, температур и фактуры: типа кальмаров с шоколадом или гуся с грушами…

А еще Ледников просвещал родителей на предмет великого футбольного противостояния «меренгос» и «блауграны», «сливочных» и «синегранатовых», «Реала» и «Барсы», Мадрида и Барселоны. Противостояния, за которыми не какие-то куцые футбольные споры, а скрежещущее и безжалостное столкновение жизней, философий, безудержных и неумолимых, как рок, страстей.

О, это древнее противоборство двух самых крупных испанских городов — имперского, стройного, делового Мадрида, вознесенного волей короля на месте не выдающейся ничем деревушки в центре государства на полуострове, и красавицы Барселоны, возникшей на месте древнеримского города между морем и двумя высоченными холмами. «Реал» как представитель единого государства, подчинившего и вознесшего народы и провинции, и Каталония, которая всегда помнит о том, что хочет отделиться от Испании и быть только сама собой… В самом начале Гражданской войны в Испании франкисты заняли Барселону и расстреляли президента «сине-гранатовых». Диктатор запретил каталонскую автономию и каталанский язык, и единственным местом, где говорили на каталанском, остался стадион «Ноу Камп».

Только на стадионе каталонцы могли тогда выкрикнуть слова нескончаемой ненависти в лица футболистов мадридского «Реала», и именно тогда на стадионе «Барселоны» был развернут знаменитый плакат «Каталония — не Испания», который и сейчас присутствует на всех битвах между «белыми» и «сине-гранатовыми»… И было сказано тогда: «Мы собираемся здесь во имя нашей борьбы потому, что „Барса“ больше чем клуб». Это словосочетание «Mes que un Club» («Больше чем Клуб») становится девизом «Барселоны» навсегда… Благодаря другу-художнику, Ледников был на этих играх между «Реалом» и «Барсой», так называемом El Clasico, и в Мадриде, и в Барселоне. И он видел, как это бывает, своими глазами.

Вот по Мадриду, по Кастельяне, где уже зажглись вечерние огни, в окружении полицейского кортежа медленно движется громадный бас, на ветровом стекле которого красуется надпись «F. C. Barcelona».

«Пута „Барса“, пута „Барса“! Хей! Хей!» — беснуются болельщики «Реала». «Барселона» для них всегда только puta, шлюха, которую они могут только презирать и ненавидеть. А ведь недавно еще были времена, когда автобус неотступно «вели» от гостиницы до самого стадиона, закидывая камнями. Сейчас времена иные, политкорректные, везде полиция и камеры слежения, а когда-то… Еще несколько лет назад, когда каталонцы победили на «Сантьяго Бернабеу», «мадридисты» выбили в нем все стекла, а футболисты лежали на полу, закрыв головы руками, осыпаемые звенящими осколками. Сегодня уже не то, но игроки из Каталонии в Мадриде идут в раздевалку с каменными лицами, погруженные в себя — ни дать ни взять солдаты, отправляющиеся на войну. В Барселоне же белостеклянную тушу автобуса «Реала» встречают воплями «Mandril, mandril! Ovejas, ovejas!». «Овцы» — презрительная кличка «мадридистас». Их снежно-белый автобус подъезжает к сине-гранатовому жерлу «Ноу Камп» словно чужеродное создание из иного мира. Однажды один модный дизайнер, которому поручили сделать новый дизайн синегранатовой формы, ввел туда новый и чрезвычайно, на его взгляд, изысканный элемент — тончайшую белую полоску. Дизайнер был проклят и изгнан, а святотатственная форма чуть ли не сожжена. Чтобы никто не мог видеть этого позора — белого рядом с сине-гранатовым…

Знаменитый португальский футболист Луиш Фигу как-то сказал, тщательно подбирая слова: «В футболе множество неприятных вещей. Но ничего нет страшнее, чем перейти из „Барсы“ в „Реал“. Или наоборот. Ты становишься Иудой». Великий футболист, перебравшийся из Барселоны в Мадрид, он на себе испытал все прелести такого действа. Даже в Мадриде он передвигался только с охранниками. В Барселоне же пытались поджечь его дом. Во время игры на «Ноу Камп» в него бросили бутылку виски и свиную голову. А когда каталонские болельщики прорвали полицейский кордон, Фигу вынужден был бежать от фанатов, вчера еще поклонявшихся ему. Знаменитая радикальная группировка барселонских болельщиков «Boixos Nois» провела акцию ритуального сжигания футболок Фигу за пределами города, которую снимало местное телевидение…

Мать слушала с улыбкой, отец с некоторым изумлением — оба они от футбола были совсем далеки. Но тут-то дело было не в футболе, не в ударах ногой по мячу, а совсем в ином — в страстях и заблуждениях человеческих.

— Ты что — болельщик «Барселоны»? — решил уточнить отец.

— Я? Нет, для этого я слишком хорошо знаю, чем обычно оборачивается борьба с империализмом. Трогательные интеллигенты, заботящиеся о своих культурных корнях, неминуемо начинают выступать «за отделение цивилизованных развитых регионов Северной Италии «от мафиозного нищего юга». А романтичные каталонские сепаратисты морщатся от того, что им надоело кормить «отупевших от бесконечной сиесты дармоедов из Андалусии», которые мало того что ленивые нищие, так еще и «полуарабы»… И расширения своих прав, оказывается, невозможно добиться без унижения других? Если нет боязни, что империя тебя накажет, можно глумиться. Как сказал мне один знакомый, испаноязычных в Каталонии скоро обяжут вешать отличительный знак на рукав.

— Ну, это преувеличение, — улыбнулся отец. — И сильное.

— Да, но ведь дети испаноговорящих, живущих в Барселоне, не имеют теперь возможности учиться здесь на испанском языке. Вообще, мне сдается, в идее каталонской независимости есть банальная политическая спекуляция. Пляска с бубном и искусственное разжигание страстей на пресловутом трехвековом угнетении каталонской культуры. Угнетение давным-давно закончилось, но… Во-первых, извольте расплатиться с нами. Во-вторых, теперь мы свою уникальность будем внедрять всеми имеющимися средствами, в том числе и насильно… И цель здесь понятна. Что мы ее не знаем? Чем больше автономии, тем больше возможностей у местной власти плодить кормушки для себя и близких — местечковые министерства и институты, иностранные представительства и прочая, и прочая. Молодые особи с некрепкими мозгами тем временем расписывают заборы экстремистскими надписями и жгут на улицах портреты короля и испанские флаги… А группа местных старшин на этом фоне хапает все больше и больше…

— Совершенно украинская ситуация, — вздохнул отец.

— Вот именно. Со своими тараканами. И уже в ход идут идеи о превосходстве каталонской нации, которая может позволить себе все — ей, видите ли, положено за годы угнетения… А скажи каталонцу, что тут сейчас ущемляют права испаноговорящих, он тебе скажет, что это не проблема каталонцев. Вот так изящно. Они замкнулись в своих проблемах и считают, что имеют на это полное право, даже когда задевают или обижают других. Они уверены, что им можно, им простительно, это справедливо и нельзя осуждать… Можно в разговорах между собой презрительно называть остальных испанцев «потомками андалусской цыганвы» и принципиально не переходить на испанский в разговоре с ними. Это принципиальное «непонимание» языка «поработителей», хотя этот язык один из самых распространенных в мире… Зато со счастливой улыбкой говорить на жутком английском…

— А ты помнишь, что писал об испанском сепаратизме Хосе Ортега-и-Гассет? — негромко спросила мать. — Еще в 1920 году? — Мать преподавала много лет в университетах. И потому ее реплики зачастую носили академический характер. Но эта тема не была для нее сугубо умозрительной. Несколько последних лет она провела в университете Братиславы, а известно, что отношения словаков с чехами, которых словаки называют немцами, весьма напоминают отношения испанцев и каталонцев.

— В «Дряхлеющей Испании»? — вспомнил Ледников.

— Да.

— Ну, не буквально…

— А писал он, что каталонцы жалуются на угнетенное состояние, хотя они самый привилегированный народ Испании. Но нынешняя Испания одряхлела и не может предложить нации ни грандиозного проекта, ни великих предприятий, ни чудесных идеалов… И в такой ситуации неминуемо возникает вопрос: а стоит ли нам жить вместе? Ибо жизнь — движение вперед, направленное от настоящего в будущее. И только бледных отзвуков пусть и великого, и героического прошлого тут недостаточно. Ну, что-то в таком духе, — махнула рукой, словно стесняясь чрезмерного пафоса, мать.

— Пусть так, но самим-то нужно отвечать за себя, за то, что вами двигает… При этом, наверное, нужно еще оставаться приличными людьми. А то все и всех засовывают в свой узколобый национализм, как в испанский сапог. И попробуй в нем уйти далеко.

В какой-то момент он, видимо, заснул. Потому что вдруг увидел в дверном проеме чью-то фигуру и никак не мог понять, откуда она взялась. Человек несколько раз негромко стукнул в распахнутую дверь.

— В чем дело? — по-испански спросил Ледников. — Кто вы? Что вам надо? — Подобные загадочные визиты не нравились ему по определению.

Негромкий женский голос ответил по-русски:

— Это Лера… Согдеева…

Вот так. Всего-навсего. Ледников спустил ноги на пол, пригладил волосы.

— Только не включайте, пожалуйста, свет! — предупредила она. Вот только этого и не хватало — сидеть в темноте. — И к чему такая таинственность? — раздраженно спросил Ледников.

— Просто я не хочу, чтобы нас видели вместе.

— Кто?

— Я вам сейчас расскажу…

— А это обязательно — мне рассказывать? Я что-то не помню, чтобы обещал вам помогать…

— А мне больше не к кому обратиться.

— И вы думаете, это меняет дело?

— Но вы ведь не выгоните меня.

— Рассчитываю, что вы уйдете сами.

— Но выслушать меня вы можете?

— Зачем? — холодно осведомился Ледников. — Вам что, хочется просто высказаться перед кем-то? Вряд ли. Вы не из таких. Значит, вам что-то обязательно понадобится. Не знаю что именно — помощь, информация, может, просто совет… Но я-то тут при чем?

— Тогда, в Лондоне, мне показалось, что вы — человек, который не отталкивает руку, протянутую за помощью.

— Все зависит от того, чья это рука.

— Понятно. Я готова заплатить, если…

— Послушайте, Лера, я вовсе не частный детектив, который ищет работу. У меня совсем другая специальность. А здесь я и вовсе на отдыхе.

— Я знаю. И все же…

— Ладно, заходите. Пойдемте на кухню, что ли…

Вытащив из холодильника бутылку минеральной воды и сделав пару больших глотков, Ледников подумал, что сейчас лучше всего было бы не слушать чужие тайны, а выкупаться в ночном море. Но предлагать сие упражнение нежданной гостье он не стал, потому как это вряд ли входило в ее планы.

— Итак, я вас слушаю, — сказал Ледников.

Вежливо выслушать и вежливо, но твердо расстаться — таков был его немудрящий план. Было ясно, что выпроводить ее просто так не удастся. Она явно настроена изложить свое дело.

Лера подошла к окну, тревожно оглядела пустой, залитый лунным светом дворик.

— Чего вы так боитесь? — хмуро спросил Ледников. — За вами что — следят? Вам угрожают?

— И следят, и угрожают.

— И кто же?

Лера повернулась к нему лицом:

— Вы знаете, в какой мы сейчас с Рафой ситуации?

— Что-то слышал. Но и только. После Лондона я, признаться, не следил за вашей деятельностью. Вы уж извините.

В нем уже проснулся хитрый и внимательный следователь, давно знающий свое дело и ведущий себя согласно обстоятельствам. В данной ситуации самое выгодное было — показать ей, что он совсем «не в теме», и выслушать ее интерпретацию истории. А потом, уже сопоставив то, что он знает, с тем, что услышал, попытаться понять, какую игру ведет эта хитроумная las Meigas.

— Кстати, если вас интересует мое мнение, вам следовало изначально идти на мировую и попросту разделить наследство Муромского…

— Мать Рафы, сеньора Морьентес, категорически не хотела этого… Нам пришлось обращаться в суд. Но дела Муромского оказались слишком запутанными, разбирательство тянется и тянется, а у нас с Рафой просто заканчиваются деньги. Его лечение стоит очень дорого, если учитывать, что здесь требуется строгая конфиденциальность. Я не хочу, чтобы его состояние обсуждали в газетах и полоскали по телевидению.

— Думаю, в Испании сеньора Морьентес обладает определенными преимуществами.

— Разумеется, здесь она своя, и испанцы заинтересованы в том, чтобы деньги остались в стране. Но дело не только в ней, но и в ее адвокатах. Сама она только глупая и жадная баба, но ее окружает свора адвокатов, которая кормится на этом процессе. А один из них, некий Гонсало Навас, по-моему, рассчитывает после победы прибрать к рукам все деньги. Она испытывает к нему тяжелую страсть пожилой женщины, и он крутит ею как хочет. А мы с Рафой противостоим им практически одни.

— У вас что же, нет адвокатов?

— Есть, но они, во-первых, были не самые лучшие. А во-вторых, как я установила, фактически работали на того же Наваса…

— Вы сказали — были? — уточнил Ледников.

— Да, потому что сейчас у нас новые адвокаты.

— А на них вам денег хватило? Откуда же они взялись?

— Откуда… Представьте себе, из России.

— Вот как. Любопытно.

— Еще как! В один прекрасный день ко мне явился элегантный мужчина лет тридцати пяти в очках без оправы, со странным маленьким ротиком, похожим на куриную гузку, и чудной русской фамилией Келлер… — Лера внимательно посмотрела на Ледникова, явно пытаясь уловить, какое впечатление произвело на него это известие. Но лицо его было непроницаемо. — И сказал он мне, что знает все наши с Рафой затруднительные обстоятельства и готов помочь. Вернее, это готовы сделать серьезные люди, интересы которых он представляет.

Ледников понимающе кивнул. Ситуация потихоньку прояснялась. — И на каких условиях? Сколько процентов от наследства Муромского он за это потребовал?

Лера чуть помедлила.

— Пока конкретные цифры не назывались. Было сказано, что к ним мы вернемся после окончания суда. Но, думаю, процент будет серьезный. Потому что мне объяснили, что серьезные люди — это партнеры Муромского еще со времен первоначального накопления капитала. И я, зная судьбу своего отца, должна понимать, что это правда, так как Муромский патологически не любил отдавать долги, а тем более, делиться.

Ледников повертел в руках бутылку, отпил еще пару глотков.

— И кто же эти серьезные люди? Их фамилии не звучали?

— Пока нет.

— Господин Муромский действительно кинул в своей жизни очень многих…

Лера усмехнулась: — Я бы даже сказала — слишком многих. Весь его бизнес держался на этом. Вернее, это был его бизнес — кидать других.

— Ну и что было дальше?

— А дальше мы попали под плотную опеку наших благодетелей. Кроме адвокатов, за нами с Рафой присматривают несколько громил, якобы заботящихся о нашей безопасности.

В том, что это правда, Ледников мог убедиться сам днем в баре на пляже.

— Ну что ж, честно говоря, тут нет ничего удивительного, — решил подвести он какие-то предварительные итоги. — Деньги Муромского слишком велики и слишком грязны, чтобы не появились охотники оторвать себе от них кусок. Вы должны были это понимать, когда встревали в историю с дележом наследства.

— Что именно я должна была понимать?

— Понимать, что решили взять не по чину — силенок не хватит. Если за той же сеньорой Морьентес испанское государство, готовое при нужде вступиться за нее, то кто за вами?

— Я все это понимаю. Как понимаю и то, что после того, как нам удастся что-то отсудить, благодетели заставят перевести деньги на нужные счета, а потом… Хорошо, если меня хотя бы оставят в живых, а скорее всего, убьют… Рафу упрячут в сумасшедший дом. Все это я прекрасно понимаю.

— Ну, зачем вас убивать? Если у вас отнимут деньги…

— Потому что это — бандиты. Нормальные российские бандиты, которые решают вопросы без всяких там изысков, самым простым и доступным их соображению путем.

Ледников медленно допил воду, встал и сунул пустую бутылку в мусорное ведро.

— Ну и что дальше?

— Вы хотите спросить, какое вам до всего этого дело?

— А что еще я должен, по-вашему, спросить?

— То есть вы не хотите нам помочь?

— А с какой стати я должен вам помогать?

— В случае успеха я готова вам заплатить. Не просто деньги, а очень большие деньги. Столько у вас еще не было…

Ледников вздохнул:

— Видите ли, Лера, меня не интересуют очень большие деньги. Потому что это обуза, которую я не хочу взваливать на себя. Я обойдусь деньгами, которые позволяют мне жить так, как я хочу, не тратя на них свои умственные и душевные силы. Вам лучше всего обратиться в испанскую полицию. Там люди решительные и умеющие действовать.

Лера вздохнула:

— Я понимаю… Скажите, а я не могла бы попросить вас о, так сказать, разовой помощи?

— Кого-то замочить? — засмеялся Ледников.

— Нет.

— Значит, разузнать, что это за серьезные люди пожаловали к вам за своей долей наследства Муромского?

— Я о другом. Вы сами сказали, что за сеньорой Морьентес стоит государство. Я подумала, а может, и наше любезное отечество заинтересуется ситуацией с деньгами Муромского? Все-таки мы с Рафой — граждане России. И могли бы перевести отсуженные деньги на родину. Тем более, значительная часть денег Муромского, как вы сами знаете, когда-то принадлежали российскому бюджету.

Ледников невольно восхитился столь изящному ходу мысли. Девушка способна на многое и ничего не боится. Кто знает, хорошо это или плохо, но, судя по всему, сражаться за деньги она будет до конца, до последнего вздоха. К тому же, она-то уверена, что в деньгах Муромского значительная часть — деньги ее несчастного отца, смерть которого была слишком подозрительной и слишком выгодной Муромскому…

— Какое я имею отношение к российскому государству? — пожал он плечами. — Я давно уже не госслужащий.

— Я подумала… Сейчас в Испании находятся представители нашей прокуратуры в связи с процессом над мафией. Может быть, вы скажете им о ситуации в связи с нашим делом? Почему бы им не заявить, что они следят за ним и готовы помогать своим гражданам?

— То есть вам с Рафой?

— Да, нам, гражданам России. Я не могу сама встретиться с ними, а вам ничего не мешает это сделать. Вы сами работали в прокуратуре, ваш отец…

— Стоп, девушка, — резко перебил ее Ледников. — Забудьте про моего отца. И даже не вспоминайте о его существовании. Никогда. Вы как-то очень легко распоряжаетесь людьми, вам не кажется?

— Извините. Я не хотела. Но поймите, я в отчаянии! Я боюсь. За себя, за Рафу… Боюсь, понимаете! До отчаяния, до тошноты!

— Откажитесь от денег Муромского, от суда. И спите спокойно.

— Я уже не могу!

— Не хочется напоминать вам о жадности, которая губит…

— Вы не понимаете! Дело уже не только во мне. Мне не дадут!

— Что вам не дадут?

— Они, эти люди, не дадут мне выйти из процесса, неужели вы не понимаете?!.. Меня или убьют, или заставят продолжать силой, а убьют потом. Как вы не понимаете? Валентин Константинович, вы же все понимаете!

Она стояла у окна, поднеся руку к горлу, словно пытаясь сдержать рыдания.

— Извините, мне не надо было приходить… Мне пора, а то они могут обнаружить мое отсутствие и тогда…

И она исчезла. Так же неожиданно, как появилась.

Проснувшись с гудящей от бессонной ночи головой, Ледников тут же отправился на пляж, рассчитывая, что морская вода подействует целительно, и плавал долго, до полного изнеможения. Чашка кофе в баре окончательно привела его в нормальное состояние. Отец с матерью отправились рано поутру на какую-то экскурсию, когда они вернутся, было неясно. Можно предаться блаженному чувству одиночества…

Обедать он решил у себя — в холодильнике были какие-то мороженые штуки, до которых у него еще не доходили руки. И вот теперь можно было ознакомиться с запасами, оставленными еще месяц назад Тимофеем. Зная его вкусы, он мог рассчитывать если уж не на омаров, то на креветки или кальмаров. А на худой конец пиццу с морепродуктами.

Ледников брел под уже всерьез раскалившимся солнцем по пустынной дороге в шлепанцах и драных джинсах, майку нес в руке. Вдруг рядом с ним совершенно по-киношному затормозил белый «мерседес». Дверца распахнулась, из машины высунулся человек в тончайшем белом костюме и белой же шляпе.

— Валентин Константинович! — радостно прокричал он. — Какими судьбами в Испании?.. Какая встреча! Садитесь, подвезу. — У человека был странно маленький ротик, похожий на куриную гузку. И он носил чудную фамилию Келлер.

— Да мне тут недалеко, как-нибудь дотопаю, — стал отнекиваться Ледников.

Ясно было, однако, что разговор с Келлером неизбежен. Как ясно было, что и появился он тут вовсе не случайно. Ледников даже глянул по сторонам — не сопровождает ли Келлера парочка мордоворотов для придания его предложению большей убедительности. Но вроде бы никого поблизости не было.

— Господи, Валентин Константинович, что же мы с вами как неродные? — засмеялся Келлер. — Встретились в каком-то испанском захолустье двое русских и вместо того, чтобы от радости при виде своего человечка пропустить по графинчику доброго испанского вина, начинают препираться!..

— Ну, отчего же не пропустить? Пропустить можно, — не стал спорить Ледников. — Места знаете? А то я тут еще не осмотрелся.

— Знаем, знаем мы тут хорошие места! Уж чего-чего, а это…

— А как там с дресс-кодом?

Ледников с сомнением оглядел свой наряд.

— Нормально там с дресс-кодом, — замахал руками Келлер. — Там такой дресс-код, что скорее меня в моей шляпе не пустят, а вы просто идеально подходите.

— Ну, раз так…

Ледников уселся рядом с Келлером в прохладный салон. Когда тронулись, спросил:

— Так что за местечко-то? Чем кормят?

— Офигительной паэльей. Офигительной! Хозяин готовит ее сам на открытом огне в огромном медном тазу на глазах посетителей. Так что все без обмана — натурпродукт!

Келлер взглянул на свой золотой «Патек» и сообщил:

— Как раз через полчаса начнется раздача готового блюда, так что мы успеваем вовремя.

— Там что все по расписанию?

— Строго. Строго по расписанию. Каждый день. Все как в аптеке. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Аркадий Келлер был адвокатом, но не обычным. Он был адвокатом потомственным и, можно сказать, родовитым. Ледников был не просто знаком с ним. Они вместе учились на юрфаке, правда, не дружили да и компании водили разные. А потом Ледников столкнулся с Келлером во время расследования одного жутковатого дела, которое он, а в то время еще молодой специалист, вел при оперативной поддержке тоже еще молодого опера Сереги Прядко, который теперь вырос до подполковника милиции и, судя по всему, будет расти еще выше.

А тогда несколько дней стояло настоящее бабье лето, и было к тому же воскресение. Непривычно малолюдная и маломашинная по этому случаю Москва купалась в осеннем золоте и отчаянно ясной синеве неба. Хотелось жить, оказаться где-нибудь в лесу с красивой женщиной… А Ледников с Прядко ехал «на труп», потому как ему повезло в такой день дежурить по прокуратуре.

Это была совсем еще молодая девушка. Как следовало из найденных документов, студентка. Звали ее Ануш Богдасарян. Она лежала на кровати в спальне, одежда ее была разодрана в клочья, руки связаны проводом, отрезанным от торшера. На теле ее медэксперт насчитал около двадцати колотых и резаных ран. При этом смертельными, по его мнению, могли быть только две — в области сердца и правого легкого. Характер остальных — длинные, но неглубокие разрезы на спине, животе, горле — свидетельствовал, что девушку долго истязали и пытали.

О том, что у нее хотели выведать, догадаться было несложно — в спальне под широким подоконником был вмурован небольшой сейф с кодовым замком. Дверца его была распахнута, а внутри ничего не было. Судя по следам на замке, сначала его пытались открыть то ли долотом, то ли ломиком, потом все-таки узнали код… В гостиной на столе красовались полупустые бутылки с настоящим армянским коньяком, остатки дорогой еды.

— Ну, командир, рисуй картину, и будем действовать.

Серега Прядко после нескольких удачных совместных дел свято поверил в способность Ледникова сразу, с ходу нарисовать возможную картину преступления и выдвинуть рабочую версию. Такими способностями Ледников действительно обладал, но не злоупотреблял и «рисовал картины», только поднабрав фактов и улик. Но в данном случае можно было рискнуть, настолько очевидной представлялась история… — Так что мы имеем, командир? — нетерпеливо переспросил Серега. Он и сам уже явно догадался если не обо всем, то о многом — нюх у него был хоть куда. Фантазии, правда, маловато. Хотя оперу избыток фантазии и чувствительности, в общем, и ни к чему.

— А имеем мы вот что… — приступил к делу Ледников. — Девушка и двое ее знакомых мирно садятся за стол и начинают выпивать и закусывать. Потом они, эти знакомые, решают заглянуть в содержимое ее сейфа, о котором им то ли уже было известно, то ли хозяйка поведала за столом. Требуют назвать код, она отказывается, тогда они начинают ее пытать. Пытают долго… В конце-концов, она не выдерживает и называет им код. Они выгребают содержимое сейфа, добивают ее и исчезают… Примерно так. Так что надо отрабатывать знакомых, друзей, подруг, искать того, с кем она собиралась приятно провести время за таким богатым столом.

— Да, поляна накрыта хоть куда!

Серега щелкнул ногтем по бутылке из-под коллекционного коньяка.

— Но есть один вопрос… — отвлек его внимание от гастрономического изобилия Ледников.

— Какой?

— Почему она так долго терпела? Почему сразу не назвала код? Судя по всему, ее пытали довольно долго, а она молчала… Почему? Жадная такая была? Бесстрашная? Нечувствительная к боли? Не похоже. Даже внешне. — На большой фотографии, висевшей в гостинице, сразу бросалось в глаза добродушное, беспечное лицо Ануш…

— Может быть, ее напоили до бесчувствия?

— Может. Или чего-то подсыпали…

— Ну, это экспертиза быстро установит.

В гостиную вошел эксперт-криминалист Петя Струминский, возившийся со своими снадобьями уже не один час в спальне. Петя был фанат своего дела. Когда работал он, можно было быть уверенным, что ничего не будет упущено, все следы и отпечатки обнаружены. Если другие эксперты, например, брали с собой на место происшествия набор из трех препаратов и затрачивали на работу по обработке следов максимум час, то Петя не ленился таскать с собой по двадцать препаратов и мог провозиться часов шесть, а то и восемь. Ему было страшно интересно работать, он постоянно выискивал новые методики обработки следов, мог даже купить какой-то новый препарат за свои деньги. Как было с люминесцентными порошками. След, обработанный таким порошком, при свете монохромного или лазерного осветителя становился гораздо контрастней и давал основания сделать гораздо более надежные заключения. Последний раз, когда Ледников работал с Петей, тот с восторгом демонстрировал ему эффект цианакрилатов — особых летучих клеев. Помещаешь в закрытую камеру предмет, на котором вроде бы нет следов, например тот же протертый пистолет, и флакон с клеем. Летучий клей испаряется, предмет покрывается белым налетом, и следы рук становятся рельефными… Петя вообще убеждал Ледникова, что следы остаются всегда, если эксперты их не выявили, значит, неправильно выбрали техническое средство для обнаружения. И если бы все эксперты работали, как Петя…

— Ну? — нетерпеливо спросил Сережа. — Пальчики есть?

— Выше крыши, — успокоил его Петя. — Буду идентифицировать.

— На теле тоже? — поинтересовался Ледников.

— Ну а куда они денутся?

— Слушай, а ты можешь определить, какие оставили до смерти, а какие после? Или спрашивать об этом уже наглость?

— Да нет, почему, — невозмутимо ответил Петя. — На коже живого человека след руки быстро расползается, как бы расплавляется. А вот на трупе остается, как на какой-нибудь кожаной куртке. Поэтому если тела касались через некоторое время после смерти, то следы будут более четкими…

И тут зазвонил телефон. Ледников снял трубку, негромко сказал:

— Да. Кто это?

— Слушай, это ты кто такой! — яростный голос с восточным акцентом, казалось, разносится по всей комнате. — Ануш мне позови! Немедленно!

— Так кто вы все-таки? — терпеливо спросил Ледников.

— Я — отец, понял! Отец Ануш! А ты кто и что там делаешь? Зови Ануш, тебе говорят!

— Я следователь прокуратуры Ледников…

— Какой следователь! Зачем прокуратуры!.. Что у вас там, в Москве, творится?

— Так вы не из Москвы звоните?

— Из Сочи я звоню. Где Ануш?

— Вам придется срочно вылететь в Москву… Ваша дочь убита.

В трубке раздались то ли рыдания, то ли придушенный вопль.

Через несколько дней Ледников и Прядко подводили итоги расследования. Прядко отработал всех возможных знакомых Ануш, друзей и сокурсников, Ледников несколько раз встретился с ее отцом, могучим мужиком, которого горе буквально пригнуло к земле. К тому же стали известны результаты экспертизы, которые подготовил дотошный Петя Струминский. Выяснилось к этому времени, что в крови Ануш оказалась значительная доза сильнодействующего психотропного вещества.

И вот какая картина нарисовалась.

Ануш не была красавицей. Полная, коренастая, с крупным мужским носом, она не привлекала внимания молодых людей. Но при этом была добродушной, искренней и беспечной. Мать ее умерла несколько лет назад, отец, успешный бизнесмен, нашел молодую жену и уехал с ней в Сочи, оставив дочери богатую квартиру и машину. Ануш жила одна в Москве, училась на социолога, у нее было немало подруг, которые знали, что у нее всегда можно занять денег, а потом забыть отдать. А вот мужчины у нее не было. И хотя она делала вид, что ее это нисколько не заботит, на самом деле у нее была страстная и тайная мечта — встретить, наконец, кого-то для серьезных отношений… Видимо, встретила. Потому что на записи видеокамеры, установленной в подъезде дома, видно, что она за несколько часов до смерти заходит в подъезд не одна. Рядом с ней какой-то мужчина. Даже точное время зафиксировано. Но ничего больше запись дать не могла…

— Потому что ставит камеры черт знает кто! — ругался Прядко. — Ну, пригласите специалистов! Нет, у них же конкурс, блин, тендер! Или блатные выигрывают, или те, кто по дешевке предлагает сделать!.. И что мы имеем? Камера стоит так, что в кадре — слепая зона, лиц практически не видно, одни спины. А качество? Вообще ни хрена не видать! Да еще для экономии пускают со скоростью не двадцать четыре кадра, как положено, а четыре или вообще два!.. И получается — вот нога появилась, а на следующем уже только спина маячит…

В общем, опознать человека рядом с Ануш оказалось невозможно, сколько эксперты ни бились над записью.

Судя по рассказам подруг, в последнее время у Ануш проявился знакомый, которого она никому не показывала. Причем сначала подруги даже думали, что она просто все выдумала. Но оказалось — нет. Однако, кто этот ее знакомый, ни одна из девушек не знала. Ничего не знал о нем и отец Ануш, хотя, как он сам говорил, чувствовал, что с дочерью что-то происходит.

Вся надежда была на Петю Струминского. И Петя не подвел. Отпечатки, которые он обрабатывал своими алхимическими средствами, рассказали о многом. Гостей у Ануш действительно было двое. Отпечатки пальцев обоих остались на сейфе, на теле Ануш и на ножах, стоявших в подставке на кухне. На ножах, хотя их и мыли, остались кровь и кусочки кожи Ануш. Более того, отпечатки одного из гостей удалось идентифицировать — они нашлись в картотеке. И принадлежали некоему Павлу Грибанову, проходившему пару лет назад за грабеж и осужденному на небольшой срок ввиду его болезненного состояния — в детстве он переболел гнойным менингитом, отразившемся на его центральной нервной системе. Была проведена судебно-психиатрическая экспертиза, которая заключила, что признать невменяемым его нельзя, однако в состоянии нервного напряжения и особенно под влиянием алкоголя он перестает себя контролировать.

— Ну что — наш клиент! — радостно заключил Сережа Прядко.

Он очень уважал такие удачи, потому что верил: настоящим сыщикам, таким, как они с Ледниковым, всегда везет.

— Я поехал брать?

— Давай, — улыбнулся его охотничьему нетерпению Ледников. — Только не забывай, что у него в голове тараканы.

— Не бойся, у меня не забалуешь.

— И начинай сразу с ним работать. Там был второй. И сдается мне, этот второй был главным. Вряд ли девушка сама привела домой такого типа, как Грибанов… Будет упираться, постарайся вывести его из себя. Раз уж он псих, надо это использовать.

— Сделаем, командир, — лихо пообещал Сережа.

На него можно было положиться, колоть подозреваемых он умел. Да и клиент попался не самый трудный. Сережа расколол его на раз.

Грибанов рассказал, что все дело было организовано его школьным еще приятелем Виктором Тутаевым. Тот встретил его месяц назад и сказал, что можно будет провернуть одно серьезное дело, такое, что они оба упакуются по полной программе. Да и дело простое. Несколько дней назад Тутаев позвонил и сказал, чтобы Грибанов завтра ждал его звонка. Позвонил, как договаривались, назвал адрес. Грибанов приехал, девушка уже была в отключке. Они выпили, закусили и начали собирать ценные вещи в сумку. Потом взялись за сейф. Он никак не поддавался, а поднимать большой шум они боялись. Решили разбудить телку, но она не просыпалась — видимо, Тутаев перебрал с лекарством. Когда они все-таки ее разбудили, — а Грибанов уже стремительно зверел под влиянием выпитого, — она не могла никак вспомнить комбинацию цифр. Называла то одну, то другую, но сейф никак не открывался. Грибанов хлестал Ануш по лицу, рвал волосы, но ничего не выходило. Тогда Тутаев пошел на кухню, принес ножи и включил музыку погромче. Первым полоснул Грибанов, раз-другой, забрызгался кровью, решил выпить еще и пошел в гостиную. Когда вернулся в спальню, увидел Тутаева с окровавленным ножом в руке, склонившимся над Ануш, и какой-то странной улыбкой на лице…

Через некоторое время Ануш назвала правильный код. В сейфе оказались несколько десятков тысяч долларов и евро, бриллиантовые кольца и серьги, золотые цепочки и браслеты. Когда они выгребали все и запихивали в сумку, Ануш вдруг страшно и громко застонала. Тутаев выругался и полоснул ножом ей по шее…

Из дома выходили по одному. Тутаев дал Грибанову немного денег, сказал, что надо залечь на дно, не светиться, а он — реализует драгоценности. Тогда все и поделят.

Тутаева взяли через пару дней. С ним пришлось поработать на совесть. Поначалу он вообще от всего отпирался, но потом стал выдавливать из себя по крохам признания. Да, с Ануш он был знаком — случайно встретились в турагентстве, она выбирала себе круиз подороже, там и разговорились. Стали встречаться. Он был у нее два раза дома, тогда и оставил отпечатки пальцев. Потом он поведал, что рассказал о богатой квартире старому знакомцу Грибанову и тот предложил взять сейф, которым хвасталась легкомысленная девушка. Договорились, что Тутаев подсыплет лекарство, а когда Ануш заснет, подъедет Грибанов и вскроет сейф. Вот и все, чего он хотел. О пытках не мог и помыслить, это все псих Грибанов, а он все время сидел в соседней комнате, заткнув уши, чтобы не слышать стонов Ануш…

Одновременно вдруг изменил свои показания Грибанов — он взял всю вину на себя. Тутаев сидел в соседней комнате и к Ануш не прикасался…

И как раз в этот момент у Тутаева появился новый адвокат. И звали его Аркадий Келлер.

Встреча бывших однокашников, а ныне следователя и адвоката была дружественной, но в меру, хотя тогда они еще были на ты и обходились без отчеств. Келлер выгораживал, как мог, «интеллигентного юношу», который по легкомыслию связался с чудовищем-уголовником, потому что оказался должен крупную сумму людям, которым долги надо отдавать, если хочешь прожить достаточно долго. Ледников слушал, а сам думал о том, что отпечатки пальцев неопровержимо указывают: Тутаев держал в руках те самые ножи, орудия убийства, и касался тела Ануш как до ее смерти, так и после… И было еще одно обстоятельство, о котором ему поведал неугомонный Петя Струминский.

— Слушай, старик, — прервал поток красноречия, который обрушил на него Келлер, утомившийся слушать Ледников, — тут вот какое обстоятельство обнаружилось. Наши эксперты установили, что у твоего «интеллигентного юноши» узор на большом пальце левой руки сложнее, чем на правой…

Келлер замер от неожиданности.

— А при чем здесь это?

— А при том, что должно быть наоборот. Во всяком случае, у нормального человека. А такая особенность преимущественно распространена среди маньяков… Так что у твоего подопечного, вполне возможно, существуют маниакальные отклонения. Потому он девушку и стал пытать сам. И если сейчас ты его отмажешь, он уверится в своей безнаказанности и повторит это увлекательное упражнение. Обязательно.

Келлер пожал плечами:

— Ну, это все предположения, домыслы…

— Которые мы обязаны учитывать.

Потом была еще одна встреча, во время которой Келлер мялся, вздыхал и вообще был на себя не похож. А через пару дней оказалось, что у Тутаева снова сменился адвокат — от Келлера то ли отказались, то ли он сам ушел. Новый защитник, немолодой толстяк в бабочке с зачесанными на лоб вихрастыми бровями, при первой же встрече открытым текстом заявил Ледникову, что если он не станет настаивать на участии Тутаева в пытках и убийстве, то его отблагодарят весьма приличной суммой… Потому как у безутешной матери Тутаева, готовой ради сына на все, оказался брат, занимающийся гостиничным бизнесом, и еще масса родственников, сразу горой ставших за своего.

Ледников опереточного толстяка послал подальше, а про себя подумал, что Келлер все-таки человек с приличиями и профессиональной честью — его, видимо, тоже толкали на подкуп следователя, но он предпочел уйти. Так что Келлеру надо отдать должное, хотя о нем уже тогда ходили самые разные слухи.

Ресторанчик действительно был незатейливый — прямо на берегу в нескольких метрах от моря десятка два столиков под тентами и пальмами. Чуть в стороне у огромного таза, под которым тлели угли, возился хозяин — коренастый пожилой мужик в шортах и фартуке на голое тело, ровно, как хороший газон, заросшее седыми волосами от макушки до самых пяток.

Их усадили за крайний столик у самой воды, принесли мокрый графин сангрии и ведерко льда. Келлера, судя по всему, тут знали.

— Вы тут постоянный посетитель? — поинтересовался Ледников.

— А то! — засмеялся Келлер. — Я ведь теперь в Испании бываю чаще, чем в Москве.

— Жара не мучает?

— Привыкаю понемногу.

Распробовав сангрию, которая оказалась совсем даже неплоха, Ледников улыбнулся:

— Ну, Аркадий Генрихович, рекогносцировка окончена, приличия соблюдены, перейдем к делам?

— До паэльи? А может, после? Ее уже скоро будут подавать…

— После нее, боюсь, меня в сон станет клонить. Ночь была какая-то муторная, не выспался… — с намеком сказал Ледников.

Он был уверен, что Келлер все знает о ночном визите Леры, потому, собственно, и прибыл.

— Знаю, — не стал таиться Келлер.

— Откуда? — решил повалять ваньку Ледников. Келлер решительно отодвинул бокал и наклонился вперед. Видимо, решил брать быка за рога.

— Да все вы прекрасно понимаете, Валентин Константинович. Спать вам не дала некая госпожа Согдеева. И вовсе не в том смысле, в каком женщина может не дать выспаться мужчине. Она пожаловала к вам среди ночи для серьезного разговора.

— Я так понимаю, вы за ней следили?

— Разумеется. Не я лично, конечно.

— Разговор не писали?

— Нет. Говорю вам честно. Не успели подготовиться и потому не установили у вас жучки, что, в общем-то, ничего не стоит сделать. Просто не ожидали, что она пойдет к вам. Я и не знал, что вы знакомы.

— Ну, что значит знакомы… Так, пересекались.

— Нет, это моя ошибка. Я должен был знать, что вы были в Лондоне, когда разыгралась вся эта мистерия с похищением Рафаэля Муромского. И не просто были, а принимали в ней весьма серьезное участие.

— Мало ли в каких делах я принимал участие. Впрочем, как и вы…

— В том-то и дело. Должен был подготовиться лучше, — жестко сказал Келлер. — Меня извиняет только то, что я подключился к этому делу недавно…

От костра донеслись одобрительные возгласы, зашлепали аплодисменты — заросший седым волосом хозяин определил, что паэлья готова, и приступил к раздаче. Через минуту официант поставил перед ними два огромных блюда с оранжевым рисом, в недрах которого чего только не таилось — мясо, овощи, курятина, креветки, мидии…

Какое-то время ели молча, размышляя о том, как строить разговор дальше.

— Ну что ж, местечко занятное, — благодушно сказал Ледников, справившись с гигантской порцией. — Спасибо, что показали, надо будет запомнить.

— Не за что. Сочтемся.

Келлер вытер свой крохотный замаслившийся ротик и перешел к делам:

— Не знаю, что наговорила вам эта дама, но, не скрою, мне не хотелось бы иметь вас, Валентин Константинович, в числе противников…

— Господи, да на отдыхе я тут, на отдыхе! И не собираюсь ни в чем участвовать. Ни в делах, ни в процессах, ни в расследованиях.

— Верю. Верю. Но вы же знаете, как это бывает… Человек не хочет, не предполагает, ни сном, ни духом — и вдруг, оказывается, втянут в историю, о существовании которой еще день назад и не помышлял…

— Вы хотите сказать, что я уже втянут?

— Судя по всему.

— Без меня меня женили?

— Увы. Давайте так, мы с вами оба знаем тактику и стратегию следственной работы, поэтому не будем темнить там, где темнить уже поздно. Я не жду от вас полной откровенности, но хочу, чтобы вы ясно представляли себе диспозицию и расстановку фигур, прежде чем решить, на чьей стороне играть…

Ледников согласно кивнул. А что он еще мог сделать?

— Ну и отлично. Ситуация с наследством Муромского-старшего вам известна. Наследники, мать и сын, ненавидят друг друга, но не они ведут игру. За матерью свора испанских крючкотворов во главе с красавцем Гонсало Навасом. Они вдолбили ей в голову, что не надо идти ни на какие уступки и тогда она получит все. Ну, разве что кинет потом какие-нибудь гроши на оплату пребывания Рафаэля в сумасшедшем доме. Это синий угол ринга. В красном углу — свихнувшийся Рафаэль и мадам Согдеева, возомнившая, что ей в Лондоне являлся святой дух и отныне ее земная миссия — стоять на страже интересов Рафаэля, которого она тогда в Лондоне, как вы помните, лично до сумасшествия и довела…

Ледников неторопливо хлебнул сангрии. После острейшей паэльи она была особенно уместна и хороша.

— Вы в это верите? — спросил он. — В миссию? В служение несчастному и обиженному?

— А вы верите? — хмыкнул Келлер. — Зная ее прошлое? Представляя, что произошло с ее отцом? Зная, как с ней поступил Муромский-старший? Зная, как вел себя с ней Рафаэль, пока не свихнулся? — Честно говоря, совершенно себе не представляю — верить или нет? — признался Ледников. — Женская психика — вещь непостижимая. Мне приходилось сталкиваться с такими историями…

— Мне тоже. Но сейчас у меня нет времени разгадывать сей кроссворд, — отрубил Келлер.

— А состояние Рафаэля? Он что-то понимает в происходящем? Его мнение что-то значит?

— Состояние у него сумеречное с некими спорадическими проблесками, в которых нет ни расписания, ни системы, — четко сформулировал Келлер. — Был момент, когда показалось, что психика его пошла на поправку. Как раз тогда он и наделил Согдееву правом представлять его интересы. Выправил официальную доверенность. Но, видимо, это напряжение оказалось ему не по силам и последовал срыв.

— Вы его видели? Рафаэля?

— Имел удовольствие. Все время боялся, что он вцепится мне зубами в глотку.

— Когда я видел его в Лондоне, он просто выл от страха.

— Он и сейчас воет. Регулярно. А потом на него накатывает дикая агрессия.

— А ее, Согдееву, он действительно слушает?

— А черт его знает! Во всяком случае, когда она с ним, он не воет.

— Ясно. Но вы-то как в этой истории оказались, Аркадий Генрихович? С какого бока припека? Ваш интерес тут в чем?

— Я адвокат и просто представляю интересы своего клиента. Моего личного интереса тут нет.

— А кто ваш клиент?

Келлер улыбнулся укоризненно:

— Валентин Константинович, вы же знаете, что, если бы я мог, я бы давно назвал вам его… Но не могу. Такова его воля.

— Понятно. А в чем интерес вашего клиента?

— А как вам описала его ночью Согдеева?

— Вы уверены, что мы говорили именно об этом?

— Ну, не сексуальные предпочтения друг друга вы обсуждали!

Ледников легко рассмеялся:

— Действительно, о чем можно говорить с красивой женщиной летней испанской ночью наедине?.. Только о делах. — Ледников видел, что пора сделать шаг навстречу Келлеру, продемонстрировать желание обсуждать дела. Нет никакого смысла обострять ситуацию, если хочешь в ней разобраться.

— Если коротко, она сообщила мне, что некий адвокат, заявляющий, что он представляет интересы некоего клиента, вложившего несколько лет назад деньги в предприятие Муромского-старшего, изъявляет готовность помочь ей в борьбе с испанской женой Муромского за наследство. С тем, чтобы после победы в суде она передала этому человеку часть наследства, которая принадлежит ему по праву. Фу!.. Ну, вот примерно так.

— В принципе, это так и есть. Но возникает вопрос: почему она пришла с этим к вам?

— Она сказала — только потому, что здесь ей больше идти было не к кому. А тут вдруг я, на свою беду, зашел в бар, где она страдала от одиночества, выпить сангрии… И она решила, что это знамение Божье. Она же теперь иными категориями не мыслит.

— Ну, допустим… И что она от вас хотела?

— Совета.

— И все?

Ледников решил, что пора господина Келлера немного и осадить.

— Аркадий Генрихович, мы с вами давние знакомые, но не перегибайте палку. Я не на допросе, а вы не следователь. Или мы ведем дружескую беседу, или…

— Да-да, извините, увлекся!

Келлер повертел в руках бокал, заказал пробегавшему мимо официанту кофе. Потом сообщил:

— Валентин Константинович, у меня к вам предложение о сотрудничестве.

— Ого! А как же мой отдых?

— Одно другому не помешает. Согдеева персонаж не простой. Она способна на сложные партии. Мне бы не хотелось, чтобы она использовала в своих комбинациях вас.

— А как она может меня использовать? Для чего?

— Для давления на нас. Она может козырять вами, вашими возможностями для торга с нами, который она ведет ежедневно. Мадам просто не понимает, что даже часть наследства Муромского — это деньги, которые ей не по силам удержать. Они ее раздавят и погубят. «Это, конечно, верно, подумал Ледников, вот только и ты со своим клиентом вовсе не благодетели рода человеческого». Подумал, но, естественно, сказал совершенно иное:

— И какого же сотрудничества вы ждете от меня?

— Ничего особенного. Просто когда мадам будет обращаться к вам за советом, советуйте ей сотрудничать с нами и соглашаться на наши предложения.

— А они гуманные?

— Вполне. Ее и Рафаэля никто не собирается обижать. Просто ей надо правильно оценивать свои силы. Можно ведь и надорваться.

Потом Келлер подбросил его до дома и, когда Ледников уже выбрался из машины, сказал вслед:

— Валентин Константинович, вы теперь начнете считать варианты и пытаться выяснить, кто же мой клиент… Хочу вас предупредить, что сделать это тяжело, даже с вашими способностями и возможностями. Там очень давняя и мало кому известная история… В общем не тратьте время зря. Это я так — по-дружески.

Итак, милый друг, тебя хотели развести как фраерка. Даже не спросили ни о чем, не поинтересовались — согласен ты или нет. Просто решили использовать. Включили в игру, где действует пресловутое правило «вход — рубль, выход — два».

Ледников зло ударил кулаком в хлипкую стену коттеджа. Как писал классик, его терзал самый страшный гнев — гнев бессилия. К счастью, другой классик предупредил, что нигде так не полезно промедление, как в гневе. Так что давай, милый, помедлим.

Он прошел на кухоньку, включил кофеварку. И пока она шумела, по капле заполняя благоухающим напитком стеклянный сосуд, ясно понял, что наглец Келлер был прав: самое главное — узнать, кто его клиент, а вернее, хозяин. Одна история, если это какой-то бывший партнер Муромского по бизнесу, пусть и нечистоплотный, как они все. И совсем другая история — если это нормальный бандит, какой-нибудь вор в законе, которых сейчас в Испании развелось в избытке. У этих свои законы. Если ты даже случайно оказался в сфере их интересов, то играть с тобой будут по их правилам, где ты фраер, в отношении которого все дозволено…

Вот только насчет фраера они заблуждаются.

Ночью он проснулся от какого-то прикосновения. Чьи-то прохладные, легкие, чуть влажные пальцы коснулись его лба, потом щеки, потом груди…

Странно, но он ничуть не испугался, будто знал, кто сидит на краю его постели. Он открыл глаза, и они какое-то время в темноте смотрели друг на друга. Смотрели и молчали.

Потом Лера встала, поднесла руки к плечам, и легкое платье бесшумно упало к ее ногам. Ее стройное тело в ночном свете отливало перламутром. На ней не было ничего, только что-то кружевное на бедрах.

Она так же молча легла рядом и с содроганием прильнула к нему. Потом чуть слышно застонала, хотя он еще даже не пошевельнулся. И в этом стоне-зове было столько искренности и откровенного желания, что нельзя было на него не откликнуться…

Отца Ледников нашел с книгой на балконе. Книга называлась «Love and the Spanish», то есть «Любовь и испанцы», автором ее была английская писательница с русским именем Нина.

— Интересно? — полюбопытствовал Ледников, кивнув на книгу.

— Любопытно, а где-то и поучительно, — поднял палец отец. — Ну вот, например… «Каким бы развратником испанец или испанка ни были, в его или ее жизни обычно наступает время, когда глубоко укоренившееся всенародное уважение к тому, что испанцы именуют „чистотой“, любовью к плотской чистоте, одерживает победу… Это страна веселых грешников, но в не меньшей степени — кающихся донжуанов и магдалин».

Ледникову вдруг показалось, что отец чуть заметно подмигнул ему. Можно подумать, он знает, что случилось ночью. Но откуда? У него, конечно, дьявольская интуиция, но не до такой же степени!

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Просто любопытное наблюдение. Тебе так не кажется?

— Мне как-то не до того.

— Понятно… Кстати, твоя лондонская знакомая больше не объявлялась?

Ледников уставился на отца. Неужели знает?.. Да нет, не может быть! Лера скрылась так же неожиданно, как появилась. Вдруг выскользнула из постели, подхватила валявшееся на полу платье, поцеловала его в лоб и чуть слышно произнесла: «Спасибо». И исчезла. Не гнаться же было за ней без штанов!.. Осталось только ворочаться с боку на бок, тупо смотреть в потолок и думать, что это было? Просто порыв молодой женщины, уже давно не бывшей с мужчиной? Или хорошо рассчитанный поступок, за который еще будет предъявлен счет?.. — Так она больше не объявлялась? — настойчиво спросил отец. — Никаких новых предложений от нее не поступало?

— Нет, — с чистой совестью ответил Ледников. И это была чистая правда. Никаких предложений и просьб. Ничего не было, кроме страсти, которую вряд ли можно было изобразить… Но пора было менять тему. И Ледников сказал:

— Я тут встретил еще одного знакомца. Правда, на сей раз московского.

— Не слишком ли много случайных встреч?

— Пока еще не решил. Кстати, хотел расспросить тебя о нем.

— Он что — и мой знакомый?

— А вот сейчас мы это и узнаем. Я встретил адвоката Келлера.

Отец закрыл и отложил книгу про огненные любовные испанские страсти.

— Ну, судя по тому, какое здесь сейчас пекло, ты вряд ли встретил Келлера-старшего. Он, помнится, всегда очень тяжело переносил жару. Значит, речь идет о Келлере-младшем, или, как он любил себя когда-то называть, Келлер-джуниор…

Ледников кивнул.

— И что ты можешь о нем сказать?

— Смотря, зачем тебе информация?

— Пока не знаю.

— Темнишь, сынок, — укоризненно покачал головой отец. — Ну да ладно… Генрих Семенович Келлер в советские времена был широко известный в узких кругах адвокат. Человек он был советский, хорошо знал и никогда не нарушал правила игры для адвокатов той эпохи. Его это никак не задевало и не возмущало. Он просто знал, что адвокат в Советском Союзе и адвокат на Западе — что называется, две большие разницы. И всю жизнь вел себя соответствующим образом. Поэтому был вхож в высокие кабинеты и официально признан как один из лидеров адвокатского сословия. А вот сынишка его, этот самый джуниор, оказался вылеплен совсем из другого теста. Он вступил на добротно подготовленное отцом семейное адвокатское поприще в годы, когда советское государство со всеми его писаными и неписаными законами рухнуло в историческую пропасть. И Аркадий сразу стал играть по иным правилам…

Отцу явно хотелось немного повспоминать дела давно минувших дней. Случалось с ним такое весьма нечасто, он как огня боялся невыносимой старческой болтливости, но тут, видимо, сыграла роль курортная расслабленность.

Аркадий вступил на поприще защитника прав человека и закона, когда влияние адвокатов на исход судебных дел стало несопоставимо с советскими временами. Я помню, как «старорежимные» прокуроры жаловались тогда, чуть не плакали: мол, адвокаты теперь главные люди в суде, все решается через них, судьи их боятся, журналисты на руках носят…

И это при том, что сами прокурорские с прессой не работали. Все держали в тайне.

— Ну да, школа-то была совсем другая — ориентировались не на общественное мнение, а на райком партии. В общем, прокурорские посчитали себя чуть ли не обиженными. Я каждый день слушал жалобы и стоны… Эти адвокаты создали, понимаешь, себе имидж этаких человеколюбцев и правдорубов, святых борцов за истину. При этом адвокатскую лицензию может получить кто угодно. Законодательство не запрещает вести адвокатскую практику проштрафившимся ментам, опозорившимся прокурорам, нечистоплотным судьям и следователям… Они все и валят в адвокаты скопом, устанавливают в судах и на следствии свои правила.

Но правда в этих стонах была.

Была, разумеется.

Они помолчали. Каждый из них мог рассказать кучу историй на сей счет. На глазах Ледникова адвокат, который не смог развалить дело об убийстве — доказательства были железные, свидетелей полно, — тянул деньги с родителей молоденького убийцы, уверяя их, что он «зарядит» всех, кого нужно. Мало того, он умудрился брать с них даже после приведения приговора в исполнение. Парня уже расстреляли, но известия об этом еще не поступило, а адвокат все добирал деньги с несчастных родителей, прекрасно зная, что его подопечного нет на свете… Другой адвокат родителям осужденного на смертную казнь послал из Москвы телеграмму: «Добился изменения приговора». Те на радостях перечислили ему огромную сумму. При этом формально он не соврал, потому как действительно добился мелочной поправки в приговоре. Но на исход дела это все равно не повлияло! Он знал адвокатов, которые убеждали заключенных продать квартиры. Мол, за такую огромную взятку их наверняка освободят, а он, адвокат, точно знает, кому надо дать. Заключенные давили на несчастных родственников: «Продайте квартиру!» Те продавали, не догадываясь, что деньги шли в карман адвокату. И никто уже не узнает, был ли с ним в доле следователь или судья? Или это были просто сказки, и он все присвоил себе.

Отец помассировал висок пальцем, словно у него разболелась голова. — Самое же опасное, что речь теперь не о том, чтобы спасти невиновного, отыскать смягчающие обстоятельства… Нет, главной доблестью многих адвокатов стало умение развалить дело, чтобы спасти убийцу, выиграть процесс любой ценой… А правда сама по себе совершенно не интересна, она только мешает…

Ледников вспомнил командировку в Ставрополь, где в следственном изоляторе сидело существо по фамилии Гасанов… Этот был садист самый натуральный, настоящий изувер. В изоляторе, где, благодаря огромным деньгам, которые туда ему передавали, Гасанов, окруженный прихлебателями и шестерками, чувствовал себя хозяином и как-то в приступе злобы вырвал глаз сокамернику, который, как ему показалось, сделал что-то не так. Ему грозил новый солидный срок. А потом вдруг выяснилось: опера из изолятора установили, что глаз вырвал кто-то другой, а Гасанов и вовсе отличается примерным поведением… Тем бы все и закончилось, но один из заключенных, доведенный до отчаяния, написал кровью записку о беспределе в камерах и просто выбросил ее из автозака, когда его везли на допрос. К счастью, записку кто-то подобрал и отнес в прокуратуру.

Ледникова и его старого приятеля капитана Прядко отправили в Ставрополь разобраться, потому что на местных надежды не было. Быстро выяснилось, что за чудом с глазом стоял адвокат Гасанова, который состоял при его брате-миллионере. Именно адвокат возил операм деньги, ящики с коньяком, дарил их женам драгоценности. Именно он добился, чтобы они состряпали новое дело. Оперов раскололи моментально, потому как все лежало на поверхности, а вот адвокат Гасановых остался в стороне. Правда, через какое-то время его нашли за городом в собственной машине с полиэтиленовым мешком на голове. Но это, что называется, была уже другая история.

Была у Ледникова с тем же капитаном Прядко и другая командировка — в Мурманск. Там арестовали уголовного авторитета по кличке Типун. Имелись данные, что он знает, где находится тайник с большим количеством оружия, включая автоматы и гранатометы. Прядко тогда сработал виртуозно, убедил Типуна показать, где тайник. Уже собрались ехать за оружием, был готов конвой, машина, но неожиданно появился адвокат, вернее, адвокатесса, которой кто-то стукнул про поездку. Она пишет Типуну записку: «Откажись от поездки. На тебя навесят лишние статьи». И Типун тут же дал задний ход. Схрон, между прочим, так и не нашли. Сколько народа потом положили из этого оружия? Прядко орал тогда на адвокатессу так, что Ледников боялся, как бы он ее не удавил. А она смотрела на него кукольными глазками — у вас своя работа, а у меня своя…

Отец вздохнул:

— Помню, ко мне зашел перед каким-то совещанием Келлер-старший и тоже стал жаловаться на адвокатов, так сказать, новой формации… Говорил, что подозреваемые сейчас боятся порой адвоката больше, чем следователя, прокурора, суда… Потому что адвокат напрямую связан с уголовным миром. Какой-нибудь бандит, может, и готов рассказать следствию, кто заправляет в банде, назвать главного отморозка. Но он молчит, потому что на допросе присутствует его адвокат, нанятый на деньги этого самого отморозка. Обо всех показаниях он тут же доложит тем, кто его нанял. Скажи лишнее — убьют в камере еще до суда.

— А чего это вздумал тебе, прокурорскому, жаловаться?

— Честно говоря, я не сразу понял, чего Келлер так разволновался. Собственно, о том, что многие адвокаты стали посредниками между чиновником и своими клиентами, уже давно было всем известно. Мало того, они не просто посредничают, нет. Одних склоняют к взяткам, а других на них раскручивают. При этом солидная часть сумм, разумеется, оседает в их собственных карманах.

Отец какое-то время помолчал, словно переживая заново давний разговор. Потом продолжил:

— А потом Келлер стал очень горячо говорить об отношениях адвокатов с криминальными авторитетами и ворами в законе. Он-то хорошо знал, что конечный этап этого пути один. Адвокат, связавшийся с такими персонажами, не понимал, что всегда будет для них лишь юридическим «халдеем», с которым, как с банальным официантом, все дозволено, который все стерпит. Каким бы великим ловкачом адвокат себя ни считал, у него не было шансов выиграть эту партию, потому что в любой момент на его юридическое хитроумие или ловкость могли ответить бейсбольной битой, ножом или выстрелом из пистолета. А старший Келлер знал старую истину: «Не связывайся с братками, не давай им советов, потому что при первом же подозрении — подвесят за язык. Или просто так убьют, как станешь не нужен. Потому что ты для них все равно — халдей. Был и останешься».

— Ну, тут он абсолютно прав.

— В какой-то момент я все-таки сообразил, почему старик Келлер пришел ко мне с этой исповедью. Видимо, Келлер-джуниор вступил на тот самый путь, с которого нельзя свернуть, а осторожные мудрости отца воспринимал как старорежимную глупость. В общем, Келлер-старший панически боялся, что сын неминуемо вляпается в какую-нибудь дурную историю. Боялся и в то же время надеялся, что вот уж тогда-то он придет к отцу за помощью… Обычные надежды стариков, еще пытающихся проявить себя в новые времена, но не представляющих, как это сделать, — грустно улыбнулся отец.

— Он что, сказал тогда, что боится за сына?

— Нет, впрямую не сказал. Я потом навел кое-какие справки. Келлер-джуниор принципиально брался только за самые громкие и скандальные дела. Он защищал воров, коммунистов, дельцов, проворовавшихся чиновников… Ему было все равно — виновны они или нет, убивали сами или стали жертвами, крали или их подставили… Важно было прогреметь, прозвучать, попасть в газеты и на телеэкраны. Ведь в глазах окружающих он — законник и занят защитой закона. Но при этом — человек, который может закон обойти, потому как знает, что надо сделать, чтобы остаться безнаказанным.

— А ты случайно не помнишь, кто из его подопечных мог иметь дела с Муромским? Чтобы сегодня предъявить права на часть наследства?

— Нет. Я им вплотную не интересовался. Это была не моя епархия. Да и не до него было. — Отец внимательно посмотрел на Ледникова. — Ну, будем считать, что лирическая прелюдия завершена, вечер воспоминаний подошел к концу. Так что было нужно этому недостойному потомку славного адвокатского рода Келлеров от тебя?

— Ты не поверишь, но он предлагал мне сотрудничество.

— И какого рода?

— Ну, скажем так, удерживать госпожу Согдееву от неразумных поступков, если она будет обращаться за содействием… Всего-навсего. Причем, именно только если будет обращаться сама.

— И?

— Разумеется, я ему ничего не обещал.

Отец покачал головой:

— Что-то это все мне сильно не нравится. Тебя зачем-то пытаются втянуть в чужую игру, где тебе к тому же не известны главные игроки… — Ну, кое-кто известен. Во-первых, это наша las Meigas… Затем госпожа Морьентес и ее защитники. Собственно, не известен лишь третий — тот, кого представляет Келлер-джуниор…

— Тебе все это нужно?

— Нет, конечно. Но что я могу сделать? Они просто приходят и просят о помощи или содействии. Я посылаю их подальше… Вот и все.

Расставшись с отцом, Ледников решил выполнить данное ему обещание — погрузиться в жизнь настоящего отдыхающего, которому все по барабану. Для этого он приобрел толстую испанскую газету, а потом нашел пустую скамейку под пальмой. Устроившись на ней, он принялся методично изучать газету, как какой-нибудь очумевший от безделья отдыхающий изучает московские газеты в Сочи или Крыму.

Начал он, разумеется, с футбола. Узнав все об очередном витке великого противостояния «Реала» и «Барсы», он углубился в статью, которая извещала, что в ближайшее время парламент Каталонии запретит корриду на своей территории. Ибо это варварское зрелище, развращающее людей. Однако, как подмечал журналист, депутаты руководствуются скорее не любовью к животным, а политическими соображениями, желанием отмежеваться от всего, что в мире отождествляется с Испанией. Ведь в Испании корриду называют «национальным праздником», что самолюбивым каталонцам совсем не нравится. Коррида сближает их с остальными испанцами, а ведь Каталония была и будет более прогрессивной, культурной и европеизированной, чем другие провинции.

За всем этим обычный сепаратизм: отказываясь от того, что называется «corrida», Каталония сохранила «correbous», то есть «бегущий бык». Это не национальное, а именно каталонское развлечение, в основе которого — наслаждение от издевательств над тем же самым быком. Сие развлечение практикуется в разных видах. Один из них заключается в том, что животному на рога цепляют «bou embolat» — «горящие шары». Бык, обезумевший от дикой боли, причиняемой его мозгу от горения рогов, бежит по улицам города и сносит все на своем пути в отчаянной попытке убежать от пламени.

Из-за ограждений за ним весело наблюдает прогрессивный, культурный, европеизированный каталонский народ. Дикому ликованию нет предела. Это шоу привлекает огромное число туристов, жаждущих в XXI веке посмотреть на подобную диковину. А туристы — это деньги, замечал автор, который явно был болельщиком «Реала», а не «Барсы». Зажег быку рога, пустил его по улицам города и греби деньгу — дешево и сердито. Сберегли каталонцы и другое развлечение — сбросить бедное животное в море, чтобы веселиться, наблюдая, как бык пытается спасти свою жизнь. Такие праздники проводятся во многих каталонских поселках, и для их отмены требуется гораздо больше любви к животным и политической смелости, чем для отмены «национального праздника» Испании, грустно усмехался автор.

Уразумев, чем принципиально в глазах каталонца различается «corrida» от «correbous», Ледников вздохнул, посмотрел на безоблачное небо и снова погрузился в чтение.

На сей раз его внимание привлекло небольшое эссе известного испанского писателя. А писал он о том, что население Испании неумолимо сокращается, что скоро испанцы превратятся в самую дряхлую нацию на земле. А в это время население южных соседей, того же Марокко, столь же стремительно растет, как и желание есть и жить так, как едят и живут в Испании, стране, где для сбора овощей нужно ввозить эквадорцев, а починить кран в ванной может только польский сантехник… Удивительное дело: университеты каждый год выбрасывают миллионы безработных без малейших перспектив, но днем с огнем не сыщешь белого каменщика… Чтобы исправить положение, придется открыть страну для иммигрантов, причем без всяких ограничений. Они не только не помешают, они — спасут. Испанцам волей-неволей придется принять всех этих африканцев, мавров, латиносов, украинцев, что тянутся в страну в поисках счастья, пророчествовал писатель, они смешаются с нашими детьми. В Испании появятся полицейские-негры, клерки-мексиканцы, военные мавры, как в других странах. Что-то мы потеряем, а в чем-то непременно выиграем. Испания получит новые силы, чтобы существовать и развиваться.

Наши внуки сойдутся с африканцами и туарегами, правнучки будут синеглазыми мулатками с гибкими колумбийскими телами… А все эти ревнители расовой чистоты могут отправляться ко всем чертям. Нравится им или нет, но в один прекрасный день их дочь забеременеет от жениха-перуанца, а какой-нибудь Родриго Кортес назовет свою внучку Долорес Абдулла Нгобо…

Впечатлил финал эссе. А подавать испанским националистам судно в доме престарелых будет уж точно араб, предрекал автор. Вот ему-то пусть и рассказывают о методах «лингвистического погружения» и прочих способах приобщения к испанской культуре. Посмотрим, станет ли он слушать!

Тема была знакомой. Ледников и сам теперь просыпался по утрам в Москве от криков на каком-то азиатском языке и скрежета, сводившего зубы. Это дворники, завезенные московскими властями с каких-то гор, обсуждая что-то свое родное, везли московский мусор на какой-то самодельной тележке, живо напоминавшей о временах самого раннего Средневековья.

С ними вести разговоры о «лингвистическом погружении» было столь же продуктивным занятием, сколько и с арабом, приносящем судно в испанском доме престарелых.

Ледников не успел погрузиться в размышления о грядущих перспективах великого переселения народов, которое обуяло весь мир, потому что почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он поднял глаза, и у него вдруг сжалось, а потом сильно забилось сердце. Темноволосая женщина сидела в остановившейся в нескольких шагах от него открытой «мазде», положив вытянутые руки на руль, и смотрела на него. Он снова поразился ее сходством с Разумовской. Если бы она вдруг насмешливо сказала что-то вроде: «Мальчуган, тебе что, особое приглашение нужно?» — он бы ничуть не удивился.

Но женщина ничего не сказала. Она просто вышла из машины и пошла в его сторону. И походка у нее была что надо, как выражаются некоторые деятели искусств, волнительная…

Нурия села рядом и с улыбкой сказала:

— А вы теперь вылитый добропорядочный буржуа на отдыхе, которому ни до чего нет дела… «Черт подери, она разговаривает со мной так, будто мы давным-давно знакомы». Мало того, словно он перед ней в чем-то провинился и даже что-то там должен.

— Стараюсь, — лениво сказал Ледников, нарочно принимая еще более вольную позу. — Да и странно было бы, если бы я старался вести себя иначе.

— Ну почему? Кстати, не все ваши соотечественники ведут себя так.

— Да что вы?

— Представьте себе. Вчера в редакцию, где я работаю, зашла женщина, русская, и оставила для меня диск с данными про сеньора Арчилова. Там очень интересные факты. Видимо, она читала мои статьи и тоже не хочет, чтобы преступник оказался на свободе.

— Есть женщины в русских селеньях, — сказал Ледников.

А что, спрашивается, еще он мог сказать? Но заканчивать разговор так быстро не хотелось, и он спросил:

— А вы, наверное, тоже горячая противница корриды?

— Разумеется! — фыркнула Нурия. — Наконец-то у нас не будет этого варварского, позорного развлечения.

— А как же «correbous»? Уставной совет Каталонии почему-то считает возможным сохранить это зрелище? Тоже весьма не вегетарианское…

— Речь идет о сохранении этой традиции только там, где она уже существует. А заводить «correbous» там, где ее до сих пор не было, не разрешается. Приходится учитывать, что у этой традиции — глубокие корни, уходящие в историю нашего народа.

Ну, разумеется, корни глубокие. Правда, у традиционной корриды они намного глубже, но она национальный праздник всей Испании, и это ее самый страшный порок.

— Скажите, Нурия, а сардану вы танцуете?

Она смерила его пылающими глазами:

— Конечно. А почему вы об этом спрашиваете?

— Просто я бы с удовольствием посмотрел на вас, когда вы танцуете. Думаю, это была бы впечатляющая картина.

Сардана — один из самых странных танцев, который Ледникову довелось видеть. Было это в Барселоне. Оркестр, большей частью из духовых инструментов, располагался на возвышении перед порталом собора и играл довольно быструю мелодию. А на просторной площади двигались пять-шесть хороводов с поднятыми вверх руками. В них было человек по двадцать-тридцать. Они мерно двигались под музыку, делая ногами простые и однообразные движения. Они именно двигались, а не плясали. Причем каждый вокруг сложенной в центре горки из курток, плащей и сумок. Словно язычники вокруг священного костра или дерева. У людей не было цели повеселиться. В танце не было никаких вольностей — каких-либо лихих прыжков, затейливых коленцев, неожиданных вскриков. Люди не улыбались, а были старательны и сосредоточенны. Весь смысл действа был в том, чтобы быть точно таким же, как все. Так что был это вовсе и не танец. Сардана больше всего походила на ритуальное действо, на отточенный веками обряд, подтверждающий принадлежность каждого человека в хороводе к каталонскому сообществу. Сомкнутые руки, гордо поднятые над головами, неразрывный круг — зримое выражение объединяющей этих людей глубинной идеи, недоступной и непонятной другим. Вступать в этот хоровод у человека постороннего особого желания не возникало. Один из туристов, наблюдавший, как и Ледников, за сарданой со стороны, сказал, что это похоже на сиртаки. Но тут было другое. Больше всего сардана напомнила Ледникову чеченский зикр. Этот ритуально-обрядовый хоровод в бешеном темпе, состоящий из самых простых движений, когда люди в кольце двигаются друг за другом в едином темпе, был мощной психологической процедурой, сплачивающей людей воедино, превращающий их в «своих». Правда, зикр исполняют только мужчины, а в сардане всегда много женщин, причем уже не самых молодых, то есть с вполне определенной психикой…

— Сегодня вечером я улетаю в Москву, — прервала его воспоминания Нурия.

— Вот как. Надолго?

— Нет, всего на несколько дней… Может быть, вы хотя бы подскажете кого-нибудь, к кому я могла бы обратиться там за информацией? И кто согласился бы мне помочь? — несколько даже высокомерно спросила Нурия. Ледников помолчал. Вряд ли кто-то из официальных представителей Следственного комитета или прокуратуры захочет говорить с ней откровенно. Нужен кто-то, кто занимался Сатрапом и его связями, но сейчас не связан рамками службы…

— Может быть, надо заплатить? — нетерпеливо спросила она. — Ведь у вас там теперь все делается за деньги. Я готова. — Нурия смотрела на Ледникова чуть ли не с холодным презрением.

— Не думаю, что вы располагаете средствами, которые могут серьезно помочь в Москве, — рассмеялся он. — Я дам вам телефон моего знакомого, который был в курсе дел Сатрапа, сейчас он, правда, лицо неофициальное… И еще телефон человека, возглавляющего частное Бюро криминальных расследований.

— Я могу сослаться на вас?

— Разумеется. Иначе они просто не станут говорить с вами. Во всяком случае, более или менее откровенно.

— Ну что ж, спасибо и на этом, — сказала она.

— У вас есть хватка. Я бы даже сказал бульдожья, если бы не боялся вас обидеть…

— А вы знаете, сколько в Испании безработных? Особенно среди молодых? Работа стала привилегией для избранных. Тысячи профессиональных журналистов не знают, куда пристроиться. Молодые журналисты ищут возможность устроиться хотя бы практикантами и согласны работать даже бесплатно. Девушкам порой приходится надеяться не на талант, а на большие глаза и губы «аля Анджолина Джоли»… К счастью, у меня есть своя тема, я знаю русский язык, что у нас редкость. Но все равно, мне надо работать как проклятой.

— По-русски еще говорят «лезть из кожи вон» или «вертеться как белка в колесе»…

— Белка… — усмехнулась Нурия. — По-испански говорят «hechar los higados», то есть «выплевывать печенки». Или «hechar las asaduras» — «выворачивать внутренности».

— Грубовато.

— Зато куда точнее. Всего доброго!

Она стремительно встала и пошла к машине, а Ледников все время глядел ей вслед и не мог отвести от нее глаз.

Завидовал ли он Ледникову тогда, когда узнал его, в университетские годы? Да пожалуй, что и нет. Точно нет. Скорее, удивлялся тому, как удачливо и благополучно может складываться все у человека, причем, похоже, без всяких стараний с его стороны. Привлекателен, удачлив, а главное, сразу всех располагает к себе, опять же ничуть не прилагая для этого каких-либо усилий. А еще, несомненно, умен и талантлив. А еще за спиной — мощная фигура отца. Иногда даже мелькала мысль: и куда все это одному, мог бы и поделиться!

Удивление переросло в раздражение, когда у Ледникова завязался пылкий роман с Анной Разумовской, при взгляде на которую у Аркадия Келлера тогда холодели до покалывания кончики пальцев. Это было уже чересчур! Потому что Разумовская была той, о которой он, Аркадий, мечтал. Мечтал не просто как о женщине, обладание которой обещало невозможное с другими блаженство, он ясно понимал, что Разумовская, с ее породой и умом, придала бы его жизни совсем другое дыхание, иную высоту. Но Ледников отнял ее навсегда, потому что абсолютно ясно было — у них с Разумовской не обычный студенческий романчик, тут люди сплели свои жизни намертво, так тесно, что другому нечего рассчитывать вместиться между ними, надеяться, что когда-то это чувство иссякнет и можно будет этим обстоятельством воспользоваться. Нет, эти будут любить и мучить друг друга всегда. Так что оставь надежду всяк, кто рядом…

Нельзя сказать, чтобы Аркадий страдал долго, нет, он был не из таких, утешение нашлось достаточно скоро. Но вот некий счет к господину Ледникову у него с той поры остался. И он знал, что если карты когда-нибудь лягут соответственно, то счет сей он предъявит.

Он был уже достаточно известным и вполне не бедствующим адвокатом, когда им овладела мысль, что пора бы решить все свои финансовые вопросы радикальным образом, чтобы деньги перестали играть решающую роль в его жизни и работе. Для этого нужна была серьезная сумма, которая обеспечивала бы независимость в делах, а также вилла в Испании, которая давно уже нравилась ему больше всех других стран. Работать в Москве только по делам, которые интересны, а жить большую часть времени в Испании — таков был вкратце план. Тогдашние адвокатские гонорары этот уровень не обеспечивали…

И тут ему предложили взяться за дело Тутаева. Разговор был откровенный — ему сказали, Тутаева надо любой ценой спасти от обвинений в пытках и убийстве молодой девушки. И объяснили, что сделать это в принципе нетрудно — его подельник Грибанов, уголовник с психическими нарушениями, готов взять всю вину на себя. С ним проведена соответствующая работа, ему доходчиво объяснили, что в таком случае ему будет гарантирована защита, поддержка на зоне, хорошо заплатят его семье. Смертная казнь в связи с психическим нездоровьем ему не грозит, а размер срока мало зависит от того, пойдет ли он один или вместе с Тутаевым. Даже наоборот, если он будет утверждать, что убивали вместе, то судить будут за групповое убийство, а это еще хуже…

Все эти вопросы уже обговорены и решены. Дело упирается в следователя по фамилии Ледников, который провел кучу экспертиз и ведет дело к обвинению в убийстве и пытках обоих — и Тутаева, и Грибанова. Подобраться к Ледникову никак не удается, и тут вдруг выясняется, что Келлер учился вместе с Ледниковым… Словом, Келлер должен попытаться договориться с Ледниковым, как старый товарищ, объяснить ему ситуацию, рассказать, что осуждение Тутаева убьет его мать, довести до сведения, что денег не пожалеют. А всего-то надо потерять или не предъявлять кое-какие экспертизы, которые подтверждают причастность Тутаева к смерти девушки. Ее все равно не вернешь, а парню и его семье сломают всю жизнь.

Келлер согласился. Особых проблем он не увидел, в конце концов, наше дело предложить, ваше дело — отказаться. Он взялся и… не сумел. Просто не сумел предложить Ледникову деньги. При встречах вертелся, пыхтел, проклинал себя, но так и не решился. Почему? Он долго потом думал на сей счет, но ничего утешительного ему так в голову и не пришло. А признаться себе, что просто струсил, побоялся, представляя себе, чем ответит Ледников, не мог. Так и вертелся сам перед собой, потея от бессильной злости. Но счет его к Ледникову вырос уже многократно.

Больше они по делам не сталкивались.

Через какое-то время ему предложили заняться делом бывшего опера управления по борьбе с организованной преступностью Алексея Петрухина, неожиданно для всех обвиненного как участника в похищении людей с целью получения выкупа. Самое пикантное состояло в том, что, еще служа в органах, Петрухин участвовал в раскрытии нескольких этих самых похищений с целью выкупа и даже получил за это медаль «За отвагу» и грамоту из рук министра, а после выхода в отставку уже как частный детектив раскрыл несколько подобных преступлений. История была мутная — то ли Петрухин вычислял похитителей, то ли работал на них, то ли его решили подставить, чтобы избавиться от слишком усердного сыщика…

Предложение защищать Петрухина поступило через посредника, истинный заказчик был неизвестен, гонорар предложили нормальный, но не более того, однако какое-то невнятное чувство подтолкнуло Келлера — берись.

Прежде чем начать работать с подзащитным, он основательно влез в его прошлые дела и подвиги. Через знакомого следователя, с которым они обменивались кое-какими услугами, ему даже удалось ознакомиться с делом Петрухина. И выяснилось следующее.

Как-то вечером Ядвига Семеновна Вишневская попросила сына студента-медика Кирилла погулять с собакой. Едва он вышел из подъезда с таксой по кличке Чапа, как чьи-то сильные руки в перчатках зажали ему рот, скрутили руки за спину…

Кирилла затолкали на заднее сиденье машины, а когда тронулись, грубо разжали рот и влили в горло чуть ли не бутылку водки. Кирилл скоро вырубился. По двору бегала и повизгивала перепуганная Чапа.

Через час в квартиру Вишневских позвонили. Это был сосед сверху — он обнаружил во дворе трясущуюся от холода и повизгивающую от страха Чапу. Ядвига Семеновна Вишневская с недоумением смотрела то на радостно шмыгнувшую в квартиру Чапу, то на соседа, который рассказывал, что нашел собачку у подъезда, одну, а Кирилла не видел…

Ядвига Семеновна была женщина сильная, преуспевающая, но не очень счастливая. У нее был свой небольшой фармакологический бизнес, отнимавший все ее время и силы, и не было мужа, который несколько лет назад погиб в авиакатастрофе. Она так и осталась одинокой женщиной со всеми вытекающими последствиями. Завести на глазах уже подросшего сына нового мужчину она и помыслить не могла, в ее жизни, кроме Кирилла и работы, ничего, собственно, и не было. Ну, разве что ласковая Чапа с масляными добрейшими глазами…

Когда поздним вечером ей позвонили, она уже понимала, что с Кириллом произошло что-то жуткое. Пугающе грубый мужской голос потребовал за возвращение сына три миллиона долларов.

— Я заплачу, только не трогайте Кирилла! — торопливо, захлебываясь прокричала Ядвига Семеновна. — Но у меня нет столько! Я не соберу…

— Не морочьте мне голову! Мы знаем, сколько у вас на счетах денег.

У нее оборвалось сердце.

— Вы же мать, неужели вам деньги дороже сына? Единственного сына, студента, отличника, спортсмена… — хохотнули в трубке. Ядвиге Семеновне стало совсем плохо.

— Кстати, если хотите, можете идти в милицию. Они все равно ничего сделать не смогут. Мы знаем, как ведутся такие дела… Все. Позвоним через три дня.

Увы, таких денег на руках у Вишневской не было: бизнес в последнее время приносил одни убытки, контракты не выполнялись, долги росли.

Она в отчаянии бросилась в милицию, написала заявление, однако скоро поняла, что большого желания искать сына, у милиционеров нет. Случайно услышала, как один из них сказал другому в коридоре, что пацан наверняка инсценировал похищение, чтобы раскрутить мамашу на бабки. Надоест прятаться, сам выйдет. И вообще эти самопохищения уже задолбали… Но она-то знала, что ее сын на такое пойти не мог.

Похитители позвонили, как и обещали, через три дня. Услышав, что денег нет, пригрозили убить сына. А потом смилостивились — ищи, мамаша, бабки, мы подождем, только ты хорошо ищи…

Разумеется, Ядвига Семеновна, фирма которой не могла позволить себе иметь собственную профессиональную службу безопасности, начала искать людей, которые могли бы помочь освободить сына. Во время очередного визита в милицию один из сотрудников отвел ее в сторону и тихо сказал:

— Есть один человек… Он профессиональный опер, занимался именно похищениями людей, грамоты и медали за это получал, но пару лет назад вышел в отставку… Связи, опыт все при нем… Поговорите с ним, может, возьмется. Фамилия его Петрухин. Зовут Алексей Германович. Если он что-то найдет, мы подключимся…

Вишневская бросилась к Петрухину. Он ей сразу понравился. Спокойный, уверенный в себе мужчина примерно одних лет с Вишневской. Выслушав ее, сказал, что, судя по всему, похитители не садисты, сына не тронут, с ними можно торговаться… И в принципе он готов этим делом заняться.

Петрухин произвел на Вишневскую такое впечатление, что она сразу предложила ему место начальника торопливо учрежденной службы безопасности своей компании с приличной зарплатой. Разумеется, заниматься он будет только поисками сына…

Женщина энергичная и самостоятельная, Вишневская поставила одно условие — он должен постоянно держать ее в курсе расследования. Петрухин, подумав, согласился. И приступил к работе.

Как он доложил Вишневской, работать предстоит в двух направлениях — в переговорах сбивать цену выкупа и одновременно искать похитителей. Как? Начать с похожих преступлений. Похитителей можно будет вычислить по почерку.

На связь представитель похитителей выходил по скайпу через Интернет по ноутбуку сына и появлялся на экране в маске, пугавшей Вишневскую до судорог. Обычно рядом с ней в таких случаях был Петрухин, но он стоял чуть в стороне, чтобы его не было видно на экране. Однажды похититель вдруг потребовал повертеть веб-камерой на ноутбуке, чтобы он мог видеть все помещение. Ясно было — хочет проверить, нет ли кого рядом с Вишневской. У той заколотилось сердце, но Петрухин не растерялся — он моментально рухнул на пол и замер у ног Вишневской. Похититель удовлетворенно хмыкнул, когда она покрутила ноутбук, и сказал, что надо спешить. Пока они не хотят никому причинять вреда, но, как бизнесмен, она должна понимать, что время — это деньги. Пока сына кормят бананами и апельсинами, но скоро могут начать пальцы и уши резать и присылать мамаше…

Вишневской опять стало плохо. Но Петрухин успокоил — просто пугают, судя по всему, на такое они не пойдут. Потому как по информации, которую он раздобыл с помощью бывших коллег из милиции, эти похитители к кровавым жестокостям не прибегают. То есть у него уже появились конкретные подозреваемые… За ними несколько похищений детей бизнесменов. Их так же держали довольно долго, по несколько месяцев, в каких-то подвалах, а после получения выкупа, который оказывался значительно меньше первоначально названных сумм, просто выталкивали из машин на пустынном шоссе…

Расследование требовало немало денег, но Ядвигу Семеновну траты не смущали. К тому же она, уставшая от одиночества, уже скоро стала испытывать к Петрухину, спокойному, сильному, никогда не теряющемуся мужику, вполне определенные женские чувства. Ежевечерние «доклады» Петрухина очень быстро стали ритуалом, без которого она не могла обходиться. А потом один из затянувшихся докладов закончился тем, что Вишневская и Петрухин стали любовниками. И случилось это прямо в ее рабочем кабинете.

События развивались именно так, как и предсказывал Петрухин. Похитители постепенно сбавляли сумму выкупа и уже опустили до миллиона. А Петрухин установил, что глава банды находится за границей и команды поступают оттуда. Он даже вычислил его давних знакомых, через которых получил информацию, что жизни Кирилла пока ничего не грозит. Вишневская уже не могла ждать. Ее мучили страх за сына и стыд, что она в это страшное время завела себе любовника, отказаться от которого у нее уже не было сил. Нервы ее были на пределе. И Петрухин, поняв, что тянуть с расследованием уже нельзя, предложил собрать какую-то посильную сумму и предложить ее похитителям. У них тоже заканчивается терпение, предположил он, и поэтому они согласятся на реальные деньги, пусть и не такие, на которые рассчитывали сначала.

Его расклады оказались верными. Бандиты согласились на двести пятьдесят тысяч долларов, которые набрала Вишневская. Деньги упаковали в сумку, и Петрухин выбросил ее из окна ранней первой электрички на указанном километре, который ему назвали по мобильнику буквально за минуту до этого.

А Кирилла в тот же день вытолкнули из машины на обочину шоссе. Добравшись домой, он рассказал, что держали его, судя по всему, в подвале гаража Где-то за городом. Спал он на матрасе, брошенном на бетонный пол, причем было понятно, что до него там держали кого-то другого. Подвал был разделен надвое решеткой с толстыми прутьями. Через решетку Кирилла кормили — в основном лапшой быстрого приготовления. За ним следили через видеокамеру, прикрепленную на потолке. Кирилл рассказал, что вел себя намеренно спокойно, старался отключаться и побольше спать — «Иначе можно было сойти с ума». Его не трогали, хотя как-то один из охранников и пригрозил отрезать пальцы. Кирилл тогда сказал: «Дайте я сам отрежу. Я — медик и сделаю так, чтобы не было заражения». У охранника глаза вылезли на лоб…

Дело было закончено, когда Петрухин спросил, надо ли ему заниматься им дальше и искать похитителей, чтобы вернуть деньги, Вишневская резко воспротивилась. Черт с ними, с деньгами, как-нибудь выпутается. Ее больше волновало, что теперь будет у них с Петрухиным. Она сама предложила ему пожениться. Петрухин ответил, что надо какое-то время подождать. Теперь есть Кирилл, и надо посмотреть, какие у них сложатся с ним отношения… На том и порешили.

А через какое-то время Петрухина арестовали. По обвинению в похищении людей.

Случилось вот что. В ходе розыска еще одного похищенного наследника богатого бизнесмена, опера в который раз прослушивали кассеты с записью переговоров с похитителями. Как раз в этот момент в комнату зашел сотрудник другого отдела и, услышав голос на пленке, воскликнул:

— О, это же Лехи Петрухина голос!

Опера только переглянулись. Потому что сами все это время мучились — голос вроде знакомый, но вот чей? А тут сразу как пелена с глас спала — точно, Петрухин! Стали поднимать другие материалы — на них тот же самый голос. Не веря в происходящее, провели экспертизы в разных учреждениях. Ответ был один и тот же — в том, что голос принадлежит Петрухину, уверенность процентов семьдесят… Вспомнились и другие сомнительные истории.

Несколько лет назад, еще до увольнения Петрухина из органов, брали двух бандитов во время получения выкупа. Брали со стрельбой, с погоней. Бандиты оказались то ли акробатами, то ли альпинистами — уходили чуть ли не по вертикальным стенам. Но взяли. А потом одного из них, причем явно главного, с поддельным паспортом следователь просто отпустил, сочтя, что «доказательств его причастности к похищению нет, задержанный — просто свидетель происшедшего, а бежал от милиции потому, что сильно испугался… А то, что паспорт поддельный, якобы выяснилось после того, как преступника отпустили». Другая история. Взяли человека как главного организатора похищения. И он тоже ушел — зашел с милиционерами за сигаретами в магазин по дороге и сбежал через черный ход…

Оба раза в делах мелькали крупные суммы, которые задержанные предлагали операм за освобождение. Оба раза и следователь, и милиционеры, упустившие преступников, ушли с работы… И оба раза в делах участвовал Петрухин.

Вот такая сложилась картина. Вишневская в открывшееся не хотела верить — ее чувства к Петрухину были сильнее предъявленных ему обвинений. Она буквально осаждала следователя, стараясь объяснить, какой замечательный человек Петрухин, умоляла Келлера сделать все, чтобы Петрухина освободили, обещала ему деньги помимо гонорара…

Собственно, защита не была делом слишком трудным. У обвинения было немного прямых улик, поэтому главное было — заставить суд усомниться в том, что на записях голос Петрухина. Сделать это удалось, проведя несколько дополнительных экспертиз, которые подтвердили, что прямой уверенности в том, что голос принадлежит Петрухину, нет. Ну и всячески выпячивая обстоятельство, что специалист в расследовании похищений никогда не стал бы сам лично вести переговоры о выкупе по телефону, прекрасно зная, что они пишутся… Сыграло свою роль и душераздирающее выступление на суде Вишневской, в восторженных тонах описавшей доброту и честность начальника ее службы безопасности.

В общем, Петрухина освободили в зале суда, а вечером Келлер встретился с посредником в тихом ресторане, который когда-то принадлежал одному из творческих союзов. Посредник, пожилой уже, насмешливо усталый мужчина, протянул Келлеру конверт, в котором был обговоренный гонорар, и чуть заметно растянул губы в улыбке:

— Деньги за работу нормальные, но на приличный дом в Испании, конечно, не хватит…

Аркадий удивленно посмотрел на собеседника — откуда он знает про дом в Испании?

Посредник улыбнулся еще шире:

— Не удивляйтесь, про дом в Испании вы сами сказали как-то мимоходом еще при нашем первом разговоре. А я запомнил. Утомительная привычка — запоминать все подряд, но бывает и полезной. Кстати, а вам не приходила в голову мысль, что этот бизнес, которым увлекся ваш бывший подопечный Петрухин, в принципе может быть практически абсолютно безопасным и по-настоящему прибыльным при соблюдении некоторых условий?

— Приходила, — не стал отпираться Аркадий. — Если правильно выбирать объект, если назначать сумму выкупа, точно зная, сколько за объект могут заплатить, если обходиться без ненужных жестокостей… Ошибка с Вишневской заключалась в том, что не выяснили предварительно ее финансовое положение, не просчитали, с какой суммой она в состоянии расстаться. Я, например, знаю людей, которые пошли бы на такие траты совершенно спокойно. Мало того, сделали бы все, чтобы при этом не привлечь внимания милиции. А вот покойный господин Муромский, несмотря на свои миллиарды, за своего сына не дал бы ни гроша…

Посредник слушал Аркадия доброжелательно и внимательно.

— Да-да, все верно. И этому самому Петрухину теперь придется расплатиться за самодеятельность. Сначала он сам выбрал объект, а потом сам же снизил сумму выкупа, не получив на это разрешения… Так что за ним теперь долг. В организации, с которой он сотрудничал, строгая дисциплина, не любят импровизаций, особенно если они заканчиваются неудачно…

Какое-то время ели молча.

— Впрочем, бог с ним, с этим Петрухиным, — небрежно отмахнулся посредник. — У меня к вам есть разговор куда более серьезный… Собственно, дело с Петрухиным было лишь проверкой. Мы наблюдали за вами все это время и пришли к выводу, что с вами можно иметь дело. Причем дело такого размера, что позволит вам иметь совершенно иные финансовые позиции в жизни…

Из того, что говорил посредник, можно было сделать два вывода. Либо он способен читать чужие мысли, либо эти мысли столь не оригинальны, что угадать их ничего не стоит.

— Под словом «мы» подразумевается организация, которая стояла за Петрухиным?

— Да, но Петрухин вовсе не основная сфера их деятельности. Так, случай. Подвернулся опер, решивший заработать, его и использовали. Там занимаются вполне солидным и легальным бизнесом. Что касается вашего доброго имени и репутации, которыми вы наверняка не хотите рисковать без особой нужды… Во-первых, можете судить по мне — и доброе имя, и репутация при мне, а ведь я достаточно давно сотрудничаю с этими людьми. Во-вторых, вам уже приходилось иметь дело с людьми куда более сомнительными… — Посредник ободряюще улыбнулся:

— К тому же мы с вами понимаем, что репутация адвоката в наше время зависит не от имени клиента, а от количества выигранных дел.

— Есть еще вопросы личной безопасности…

— Опять же можете судить по мне. Как видите, я жив и здоров. Просто есть договоренности, которые не нужно нарушать. И все.

— И все, — задумчиво повторил Аркадий. Разумеется, это далеко не все, но предложение выглядело чертовски привлекательным.

— Итак, ваше решение? Мы подошли к черте. К Рубикону, если хотите. Или мы останавливаемся и расходимся, или идем дальше. Со всеми вытекающими последствиями.

— А почему вы не возьметесь за дело сами?

— Ну, возраст уже… академический. И потом, там есть обстоятельства, которые делают вашу кандидатуру предпочтительней. Итак?

Аркадий пожал плечами:

— Я вас слушаю.

— Что и следовало ожидать, — удовлетворенно сказал посредник. — Уверяю вас, будет интересно. И весьма выгодно.

Вечер Ледников решил провести без всякого умственного напряжения. Планы были вовсе не наполеоновские, тихие были планы — посидеть в кафе на набережной за бутылочкой пристойного испанского вина и просто поглазеть на текущую мимо курортную публику, среди которой попадались экземпляры вполне оригинальные и любопытные. В общем — погрузиться в блаженное состояние соглядатая чужой жизни, разглядывающего ее с со снисходительной и беззлобной улыбкой. Единственным темным пятном в этом тихом великолепии была возможность встретить ненароком Келлера или Леру с их далекими от него интригами. Но была и надежда, что они не возникнут тут или просто не заметят его.

Он уже облюбовал местечко в небольшом баре, когда какой-то потный тип, заросший жесткими и толстыми, как проволока, волосами до самых надбровных дуг, грубо оттолкнул его и плюхнулся на стул, делая вид, что просто не видит Ледникова.

— Эй! — вспылил Ледников. — Amigo! Ahijuna!

Это испанское словечко, посылавшее к черту, нравилось ему своим звуковым сходством с вполне определенным решительным русским выражением, в отличие от слишком киношной и карнавальной «caramba».

Потно-волосатый тип сделал вид, что ничего не слышит, а когда Ледников решительно взялся за гнутую спинку металлического стула, вдруг принялся орать, как резаный и звать на помощь:

— Socorro! Socorro!

Ледников еще не успел подивиться мгновенному превращению наглеца в труса, когда почувствовал сильный удар сзади по спине. Потом еще один. Кто-то сзади схватил его за горло. Не оборачиваясь, Ледников резко двинул локтем туда, где должна была располагаться рожа невидимого противника. И, судя по боли в локте и глухому вскрику, попал. Вот только противник был явно не один. Ему с двух сторон стали ломать за спину руки, повалили на землю и принялись цеплять наручники… Вывернув до боли шею, он разобрал, что над ним трудятся, сопя и ругаясь, трое невесть откуда взявшихся полицейских.

А заросший до бровей гад, развалясь на стуле, с ухмылкой наблюдает за происходящим.

Ухватки и манеры испанских полицейских Ледников знал достаточно хорошо, поэтому сопротивляться не стал. Чуть что, набежит еще десяток, и начнут управляться с тобой все хором.

Он спокойно, стараясь беречь от ударов голову, дал запихать себя в украшенную гербами со всех сторон полицейскую машину, надеясь, что в участке, куда его отвезут, все разъяснится. Хотя поведение волосатого гамадрила теперь выглядело явно подозрительным.

В участке Ледникова молча обыскали, выгребли все из карманов и просто запихнули в камеру, где, к счастью, никого больше не было. И забыли. Хорошо еще наручники сняли. Можно было, конечно, требовать адвоката, начальство, но время было уже позднее, и Ледников решил подождать с вопросами до утра. Тем более, что над вопросами надо было подумать. Хорошо еще, родители укатили на пару дней в Барселону, чтобы осмотреть творения безумного гения архитектуры Гауди. Надо будет постараться вывернуться до их возвращения. Совершенно ни к чему беспокоить их на отдыхе своими проблемами.

Следуя старому солдатскому правилу, когда-то давно вычитанному у Ремарка, Ледников, прежде всего, устроился поудобнее. Надо было успокоиться и посмотреть на случившееся хладнокровно, несколько даже со стороны. Тут же вспомнилось недавнее происшествие на Майорке, то есть в Испании же, с российскими яхтсменами. С одной стороны, отвлекает от стенаний о собственной горестной судьбе, а с другой — происшествие очень похоже на то, что случилось с ним, так что вполне в тему и навевает нужные мысли…

Итак, трех российских яхтсменов, участвовавших в престижной международной регате, задержали в Пальма-де-Мальорке. Ребята после тренировки пригнали яхту в порт, а сами пошли в ближайший бар — перекусить и выпить немного вина, что яхтсменам не возбраняется, тем более на курортном побережье, где все пьют вино как воду. Напиваться, разумеется, они не собирались — внутри команды есть жесткие правила, нарушать которые себе дороже… Мирно сели за столик и принялись ужинать. Прошло всего около получаса, то есть даже сугубо теоретически они не могли упиться до невменяемого состояния и взяться за подвиги, потребовавшие вызова полиции…

В общем, трое российских парней ужинают, как вдруг неожиданно двери бара распахиваются и в помещение врывается толпа полицейских. Именно толпа — штук восемь. Без всякого предупреждения, предъявления документов и каких-либо требований они набрасываются на мирно ужинающих яхтсменов и начинают их избивать. Те ничего не могут понять, лишь закрывают головы, по которым дубасят дубинками… О сопротивлении не могло быть и речи — во-первых, на них набросилась полиция, во-вторых, яхтсмены не боксеры и не борцы. Один из них весил около шестидесяти килограммов всего, другие чуть больше. Какие из них драчуны с полицией да еще в чужой стране…

После избиения их повязали и доставили в участок как особо опасных преступников.

Но Ледников хорошо знал одного из них, видел других, — нормальные, адекватные ребята, вовсе не конфликтные, дружелюбные.

В камере их продержали без всяких объяснений часов двенадцать, а потом появился говорящий по-русски адвокат, которого, видимо, заранее подыскали, — на Пальма-де-Мальорке вряд ли таких много. И сообщил сей адвокат вот что: «Вам всем грозит три года тюрьмы, ясно? Поэтому подписывайте немедленно вот эти бумаги, мы поедем в суд, признаетесь в нападении на полицейских, покаетесь, и вам присудят депортацию на родину и небольшой штраф». Кстати, как оказалось, пока яхтсмены сидели за решеткой, полицейские «сняли» в больнице свои побои и оценили нанесенный ущерб здоровью — от 250 до 650 евро на каждого участвовавшего в драке полицейского.

Наши уперлись — подписывать документы и признавать свою вину, о которой они ни сном, ни духом, не будут, а на суде расскажут, как все было на самом деле. Адвокат, убедившись, что запугать парней сразу не удалось, тут же пропал. А полиция отвезла их в какую-то лабораторию на экспертизу, где взяли анализы на наркотики и алкоголь. И быстренько вынесли заключение, что все трое до сих пор чуть ли не мертвецки пьяны…

В конце концов, составив рапорты, полицейские все-таки выпустили парней до суда. Вновь появившийся адвокат ненавязчиво намекнул им, что, если бы полицейские захотели, они могли у них и белый порошок найти, объяснил, что в регате команда уже участие принимать не сможет, что нужно сознаться в нападении на полицейских в связи с опьянением и ждать решения суда, которое в случае признания вины и раскаяния не будет строгим.

Команда нашла другого адвоката, и его стараниями суд перешел из обвинительного процесса в договорной. Было предложено заключить мировое соглашение: команда платит небольшой штраф (соизмеримый с мифическими ранениями полицейских), а полицейский департамент не будет организовывать депортаций и предъявлять каких-либо претензий. В итоге на том и договорились. При этом с яхтсменов полностью была снята всякая уголовка. Российское консульство согласилось с таким исходом дела.

Признаться, поведение испанской полиции осталось для всех загадкой. Что было за ним? Может, сыграло роль то обстоятельство, что накануне была обезврежена бомба, заложенная под днищем полицейского автомобиля недалеко от их казармы? Допустим, полицейские проводили облаву и наши просто попали под раздачу… Или наших парней с кем-то спутали? А возможно, полицию просто навели на них, чтобы вывести из соревнований? Настучали, что это члены знаменитой «русской мафии», терроризирующей побережье. Ну, в общем, какая-то причина все же была…

Ледникова тоже вполне могли подставить по такому сценарию. Но кто и зачем?

Самое умное и уместное в этой ситуации было — постараться как можно быстрее заснуть, чтобы не морочить себе голову ненужными мыслями и подозрениями. Надо быть свежим с утра, когда понадобятся силы для того, чтобы разобраться в происходящем и противостоять наезду, который, судя по всему, неминуем. Знать бы еще, со стороны кого и в чем его обвинят… И что предложат…

Но не спалось, в голову лезли какие-то странные, совершенно неуместные и лишние мысли. Так вдруг вспомнилось, что во время первой поездки в Испанию в городке Сантильяна-дель-Мар он оказался в частном музее, где была собрана и бережно хранилась внушительная коллекция средневековых орудий пыток из разных стран Европы. Многие из этих чудовищных орудий были подлинные, то есть пропитанные за века использования кровью несчастных жертв, а часть — реплики, тщательно и с любовью воссозданные по старинным рисункам и чертежам. При воссоздании учитывалась каждая мелочь — так что хоть сейчас пытай…

Этот самый Сантильяна-дель-Мар был словно специально создан для такого музея. В городе, полностью сохранившем облик мрачной и кровавой эпохи, кажется, не было ни одного современного здания. Тут прошлое Испании, которое невозможно себе представить без Святой инквизиции, словно возвращалось в свои права. В самом музее, с названием Museo de la Inquisicion, кроме мерзких инструментов и приспособлений, глядя на которые, можно было потерять веру в разумность людей, красовались еще восковые фигуры палачей и их жертв, обильно политые красной краской, то есть были воссозданы сцены пыток. Фигуры были невыдающегося качества и небольших художественных достоинств, но, может, именно из-за этого производили особо гнетущее впечатление — под пытками то, что оставалось от людей, уже нельзя было назвать человеческим телом.

Глядя на все эти кóзлы, к которым привязывались допрашиваемые, дыбы, на которые их вздергивали, кресла с железными шипами, на которые усаживали, металлический шкаф с шипами внутри, в котором запирался узник, плети, щипцы, так называемую «кошачью лапу», с помощью которой можно было сорвать с допрашиваемого кожу, «испанский сапог» и прочие изощренные изобретения человеческой фантазии, невольно думалось: хорошо, что сегодня такого нет. Но Ледников по своему опыту знал — и сегодня существуют зверства, ничуть не уступающие этим…

Тщедушный, но деловитый экскурсовод, который чувствовал себя среди этих орудий и механизмов примерно как у себя на кухне дома, рассказывал:

— А сейчас мы посмотрим «стол пыток», который применялся практически во всех странах Западной Европы, а не только испанской инквизицией… Напомню, кстати, что инквизиторы имели право применять только три вида пыток, не более. Инквизиции в соответствии с ее догмами дозволялось лишь «пытать веревкой, водой и огнем». То есть можно было использовать пыточный стол или дыбу, растягивая мышцы и дробя кости, часами вливать в человека воду или поджаривать его на медленном огне. Все эти пытки по официальной трактовке считались «бескровными»… А вот «испанский сапог», «кошачью лапу», щипцов или кнута испанская инквизиция никогда не применяла. Ими пользовались в обычных гражданских судах по всей средневековой Европе…

Поглядев на призадумавшихся посетителей, носатый экскурсовод блеснул бесовским взглядом глубоко запрятанных под лоб глаз:

— Не надо думать, что Испания отличалась от других стран какой-то особой жестокостью и свирепостью. Вся Европа пользовалась этими приспособлениями… Была испанская гаррота — удушающий ошейник, и были венецианские тиски для сплющивания головы приговоренного… Да и вообще человечество находило применение пыток вполне разумным и законным на протяжении многих веков. Пытки оправдывали еще древние греки в античные времена. Сам Аристотель говорил, что с их помощью следует добывать показания в судах. Человечество посвятило очень много времени и усилий ума совершенствованию практики пыток. В Древнем Риме, например, были разработаны правила пыток. Во-первых, тот, кто приводит их в исполнение, не обязательно садист, то есть получающий от них удовольствие. Это просто работа. Применять пытки нельзя было и в присутствии несовершеннолетних. Если подвергаемый пыткам сознавался, то истязания немедленно прекращались…

Экскурсовод облизнул красным языком влажные губы и продолжил:

— Особого расцвета и совершенства законодательство, регламентирующее область применения пыток, достигло в Испании в период действия Святой инквизиции… Палачу давались строгие инструкции, которые он был обязан неукоснительно выполнять. Пытка могла быть легкой, тяжелой или особо тяжелой. Им соответствовали три степени допроса. При легкой пытке палач просто демонстрировал допрашиваемому свои орудия и приспособления… При этом он мог подробно описать сам процесс пытки. К примеру, рассказать, что в такой-то момент допрашиваемый будет испытывать адскую боль в суставах… Или что на таком-то этапе у него не выдержат и будут сломаны кости.

Если после этого морального истязания обвиняемый не признавался, палач переходил ко второй стадии — к тяжелой пытке. Человека раздевали догола, чтобы он чувствовал себя особо беспомощным и уязвимым, связывали и укладывали на козлы или подводили к дыбе… Если он и тут не признавался, начинался особо тяжелый этап — собственно пытка как таковая… Надо сказать, сеньоры, тогдашние правила пыток и казней учитывали при выборе наказания состав преступления. Например, в Испании была особая пила, которой распиливали пополам осужденных за гомосексуализм…

В какой-то момент Ледникову удалось выбраться из этих липких и неотвязчивых воспоминаний и заснуть. Однако видения не оставляли. Во сне он вдруг увидел себя в мрачном подземелье, где под потолком трещали и коптили горящие факелы. За узким столом сидели несколько человек в сутанах, и в одном из них, самом главном, судя по всему, он вдруг узнал тщедушного экскурсовода с бесовским взглядом. Экскурсовод холодными глазами смотрел на человека, который сидел напротив на грубом табурете. На человеке была какая-то ряса с капюшоном, надвинутом на глаза.

Экскурсовод сказал что-то палачу, тот подошел к обвиняемому и сорвал с головы капюшон.

Густая волна волос рассыпалась по плечам, и Ледников, к ужасу своему, узнал Нурию Жоффрен… Экскурсовод что-то спрашивал, Нурия только отрицательно качала головой. А потом вдруг Нурия оказалась лежащей на станке, а ее нога зажата между двумя досками. Палач взял несколько деревянных клиньев и стал молотом вгонять их в специальные гнезда… Страшный вопль Нурии разнесся по всему подземелью…

Ледников вырвался из кровавой мглы сна и какое-то время лежал, приходя в себя, чувствуя, что весь покрыт холодным потом. Ну, понятно, почему ему приснилась пытка «испанским сапогом» — все из-за этого музея в Сантильяна-дель-Мар, который он зачем-то вспомнил! Но почему его подсознание привело туда именно Нурию?.. И что это, черт побери, значит!

Сеньор Рамон больше всего походил на доброго деревенского дедушку, любителя вкусно поесть и выпить доброго винца. Тут было все: и седая, вернее, сивая грива до плеч, и громадные усы, и печальные навыкате глаза, и вислые бульдожьи щеки, и печальная, мудрая улыбка. Но представлял этот дедушка, судя по всему, не сельскую полицию курортного городка, а спецслужбы, так что верить его грустным глазам не стоило.

Сеньор Рамон с болью поведал Ледникову, что избитые им полицейские и добропорядочный испанский гражданин Луис Ареола — судя во всему, так звали волосатого гамадрила — были осмотрены еще вчера в местной больнице. Составлен протокол о хулиганстве, сопротивлении властям, нанесении телесных повреждений. Так что сеньору Ледникову грозит весьма приличное наказание за дебош в общественном месте и нападение на полицейских. Испанский суд с такими вещами шутить не любит.

После этого сеньор Рамон устало прикрыл глаза, грустно улыбнулся и замолчал, давая Ледникову время осмыслить услышанное.

После недолгого размышления Ледников, который после ночных размышлений был совершенно готов к такому повороту сюжета, подчеркнуто миролюбиво сказал:

— Сеньор Рамон, я выслушал вас очень внимательно. Весьма. Видимо, теперь моя очередь выразить свое отношение к тому, что произошло. Я могу выразить самый решительный протест, потребовать адвоката, потребовать предоставить мне возможность связаться с российским посольством…

Сеньор Рамон пожал плечами:

— Разумеется. Но мы еще не осматривали ваши личные вещи…

— И не нашли в них подозрительный белый порошок, — засмеялся Ледников.

— Наркотики — это совсем не смешно, — хладнокровно заметил сеньор Рамон. — А еще мы не осматривали дом, в котором вы живете сейчас…

— Ну да, а там можно найти склад оружия или лабораторию по производству наркотиков, — согласно кивнул Ледников. — Давайте не будем тратить время на пустые разговоры про мифический порошок и склад оружия. Считайте, что я оценил серьезность ваших намерений. Поэтому перейдем к делу. Я хочу знать, что вам от меня надо? Зачем была провернута эта… операция по моему задержанию? С какой целью? Может быть, мы вовсе даже не враги? Может быть, вас ввели в заблуждение на мой счет?

Сеньор Рамон согласно кивнул головой и сложил руки на животе.

— Вам знакома сеньора Нурия Жоффрен? Журналистка?

«Ага, — подумал Ледников, — что-то начинает проясняться».

— Именно знакома. Мы виделись один раз несколько дней назад. Она приезжала ко мне сюда по рекомендации моего московского друга. — Зачем? Что ее интересовало?

— Интересовала ее информация о так называемой «русской мафии» в Испании, о которой она пишет в своей газете. В частности, информация о воре в законе Арчилове по кличке Сатрап, который сейчас пребывает под испанским судом и ждет приговора. Сеньора Жоффрен опасалась, что приговор может быть слишком мягким, поэтому хотела до вынесения приговора опубликовать в своей газете разоблачительный материал о Сатрапе. Она собиралась лететь для этого в Москву и просила меня порекомендовать ей источники информации.

— И вы…

— Я назвал ей двух своих знакомых, которые могут ей помочь в этом деле. Один из них независимый журналист, другой бывший следователь. И мы расстались. Я даже не знаю, вернулась ли она из Москвы.

Сеньор Рамон шумно вздохнул:

— Вернулась. Она прилетела, села в аэропорту в свою машину и… пропала. Мы не можем найти ее уже несколько дней.

— Ясно…

Значит, этот сон, в котором Нурию пытают испанским сапогом, приснился ему вовсе не просто так. Это было предчувствие, которое он не раз гадал…

— А вы — последний человек, с которым она виделась перед отлетом, — внушительно подняв палец, сообщил сеньор Рамон. — К тому же, ее пустую машину обнаружили неподалеку от вашего дома.

— Понятно.

Хотя понятного в этой истории было совсем немного. Например, откуда полиции известно, что она была у Ледникова перед отлетом? Если сама Нурия не могла этого сказать? Значит, за ней следили? Зачем и кто? Следил, а потом сообщил в полицию…

Ледников невольно встал, потом снова сел.

Сеньор Рамон вроде бы сонно следил за ним из-за полуопущенных век. Однако взор его был остер и холоден.

— У меня только один вопрос: откуда вы узнали о том, что Нурия была у меня? — быстро спросил Ледников. — Кто вам об этом сообщил?

Сеньор Рамон чуть заметно усмехнулся:

— Странные вопросы для специалиста в нашем деле, каковым вы являетесь. Я не обязан на них отвечать. Это тайна следствия. Так вы ничего не желаете сообщить о сеньоре Жоффрен? Предупреждаю, если вы будете молчать, вас ждут серьезные неприятности.

— Послушайте, сеньор Рамон! Вы, как я понимаю, уже покопались в моей биографии, знаете, кто я.

Сеньор Рамон невозмутимо кивнул. Глаза его были невинны, как у ребенка.

— Мы знаем, кем вы были и кто ваш отец, — многозначительно сказал он. — Понимаем, что когда он узнает о вашем задержании, то предпримет всяческие усилия, прибегнет к старым связям, которые у него есть в Испании. Но вы должны понимать, что Испания не Россия, здесь у нас дела делаются по-другому.

— Хочется верить.

— И вообще родственные связи не гарантия добропорядочности, — добродушно сказал сеньор Рамон. — Возможно, вы помните, в какие истории оказывались замешаны сыновья премьер-министров Англии и Франции? Так что хорошая родословная и почтенные родители еще ничего не гарантируют.

— Ну, хорошо, давайте поговорим как профессионалы. Почему вы так легко поверили в то, что я могу быть причастен к ее исчезновению? — А я этого не говорил.

— Но сочли нужным устроить самую настоящую провокацию с привлечением полиции, дабы задержать меня. А теперь шантажируете и запугиваете. Почему вы просто не спросили меня, что я знаю о сеньоре Жоффрен? У вас что, есть доказательства моей причастности к «русской мафии»? Моего сотрудничества с Сатрапом, на которого собирала материалы сеньора Жоффрен?

— Мы еще не копались в ваших делах подробно, но если вы будете упорствовать…

Надо сказать, несмотря на топорность всей истории, сеньор Рамон не выглядел упертым самодовольным упрямцем. С ним, судя по всему, можно было говорить и даже договариваться.

— Сеньор Рамон, у меня к вам предложение.

— Наконец-то, вы поняли, что не надо упорствовать!

— У нас с вами два варианта. Либо я начинаю борьбу за свое освобождение, привлекая все возможности — хорошего адвоката, шум в прессе, новые экспертизы, наше посольство, связи отца… И все ваши силы уйдут на эту борьбу. Вам будет не до исчезновения сеньоры Жоффрен, которую, судя по всему, надо спасать. Либо вы отпускаете меня, и я постараюсь сделать все, чтобы выяснить обстоятельства ее исчезновения. Разумеется, держа вас в курсе. И рассчитывая на вашу помощь. Я предлагаю вам честное сотрудничество.

Сеньор Рамон изобразил на лице задумчивость.

— Не тратьте время зря, — напирал Ледников. — Женщину нужно спасать. Шантажом и силой вы из меня ничего не выколотите. А вот сотрудничать я готов. И уверяю вас, я знаю о нравах русской мафии побольше вашего!

— Чего ради вы будете нам помогать, если не имеете к этому никакого отношения?

— Ну, вам, испанцу, думаю, не надо объяснять, как должен вести себя мужчина, гордость которого задета? Вернее, оскорблена! Меня подставили, а я никому не позволю использовать себя как пешку в чьей-то грязной игре. Это раз. И два — сеньора Жоффрен произвела на меня самое благоприятное впечатление, хотя и является поклонницей «Барсы»… А вот вы, сеньор Рамон, сдается мне, мадридист?

— То, что я болею за «Реал», не имеет в данной ситуации никакого значения, — пробурчал сеньор Рамон.

— Но все-таки приятно сознавать, что мы оба «реалисты», — подмигнул Ледников.

Начало всякого расследования — рутина, неизбежная и предсказуемая, как программа «Время». До зевоты известная последовательность одних и тех же шагов и действий, поиск ответов на одни и те же вопросы. Круг знакомств жертвы, враги, угрозы, мотивы преступления, возможные свидетели…

Ну и так далее, согласно отработанной веками и описанной в учебниках по теории и практике ведения следственных действий. Потом появляются зацепки, подозреваемые, версии, рабочие и фантастические, которые порождаются отчаянием и усталостью…

На сей раз рабочая версия, вполне готовая к разработке, лежала на поверхности. Кто еще мог быть заинтересован в исчезновении Нурии, которая летела из Москвы с материалами, способными повлиять на суд, кроме самого Сатрапа и его людей?

Так что начинать нужно было тут. В любом случае. Хотя, конечно, не стоит отбрасывать и другие варианты. Но этот, самый вероятный, нужно было отработать в любом случае.

Что же мы имеем?

Человек, которого в испанских газетах высокопарно именовали «главарем русской мафии самого высокого ранга» и «самым охраняемым заключенным Испании», давно уже пребывал в изоляции. Его держали в камере площадью около 10 квадратных метров, которая находилась под круглосуточным наблюдением. Соседние камеры слева и справа из соображений предосторожности держали пустыми. Из этой камеры его через определенное время переводили в другую, все из тех же соображений. А раз в несколько месяцев переправляли в другую тюрьму, чтобы он не успел наладить каких-либо контактов с сотрудниками тюрьмы. Гулял он один. Очень редко ему разрешали встречу с женой и детьми. Еще он встречался со своими испанскими адвокатами.

Мог ли приказ о похищении Нурии отдать лично Сатрап? Тут возникали большие сомнения. Не потому, что он в принципе не способен, пребывая в тюрьме, передавать свои распоряжения на волю. Какие-то каналы он вполне мог отыскать через тех же охранников. Но тут все было проделано слишком быстро.

Решение могли принять люди из его окружения, оставшиеся на свободе и, как сообщил сеньор Рамон, предпринимавшие уже усилия, чтобы вытащить Сатрапа из кутузки. Усилия эти не увенчались успехом. Вот с установления людей из окружения Сатрапа, способных принимать столь серьезные решения, и надо было начинать.

За парой всем известных подручных Сатрапа давно уже плотно следили люди сеньора Рамона, так что вряд ли они могли организовать похищение… Однако были еще так называемые «спящие» — доверенные лица, которые руководили бизнесом Сатрапа в его отсутствие. Они действовали через подставных лиц, нигде не светились, но установить их, конечно, можно было. Только для этого требовалось время. А его-то и не было. Нужно было срочно отыскать источники, которые могли знать «спящих», так сказать, в лицо.

И тут Ледников вспомнил о Ринате. Это был одноклассник его друга, он работал в Мадриде в отделении громадной страховой компании, действовавшей по всему миру. Эти ребята собирают, отцеживают и хранят массивы информации о клиентах, причем как реальных, так и перспективных. Кто? Где? Когда? А также с кем, по какому случаю, по каким расценкам, с какими откатами?.. Как говорил приятель Ледникова, ЦРУ, КГБ и Моссад им в подметки не годятся. Ну, разве что таинственное и всемогущее NSA, Агентство национальной безопасности США, занимающееся сбором информации по всему миру на основании анализа коммуникационного трафика зарубежных стран, можно было поставить рядом с ним. Наверное, тут было преувеличение. Но вряд ли большое. Если сегодня частные армии и частные военные подразделения все чаще оказываются эффективнее вооруженных сил государств, то, что уж говорить об организациях разведывательного толка.

Ринат вспомнился еще и потому, что он занимался в свое время Муромским-старшим и его наследством, а потому ему можно было предложить кое-какие сведения на сей счет взамен на информацию о «спящих» Сатрапа… Он, конечно, друг друга, но просто так ничего не скажет.

Потом Ледников позвонил сеньору Рамону и сообщил, что ему нужно срочно вылететь в Мадрид. В ответ последовала тягостная пауза весьма неодобрительного свойства. Посмаковав угрожающую тишину, Ледников сказал, что сеньор Рамон может послать с ним своих людей, только пусть они не мешают. На том и порешили.

Ринат был по-прежнему нездорово толст и ослепительно белобрыс. Несмотря на мадридский зной, щеголял в шелестящем кремовом костюме, в котором плавился, как мороженое в стаканчике.

Встреча состоялась в чудном парке Ретиро на берегу озера, вокруг которого толклась масса людей, бренчали на гитарах уличные музыканты, а бесчисленные предсказатели судьбы обещали раскрыть будущее…

Двое испанцев средних лет, сопровождавших Ледникова на всем пути в Мадрид, были явно люди сеньора Рамона. И Ледников нисколько не удивился, увидев их в парке. Впрочем, они не мешали.

Когда Ледников рассказал, что его интересует, Ринат на какое-то время ушел в себя. Он исходил потом, наливался краской и что-то подсчитывал, видимо решая, стоит ли раскрывать все свои карты.

— Старик, речь идет о жизни молодой женщины, — настойчиво поторопил его Ледников. — Ее могут убить.

Ринат посмотрел на него ничего не выражающими глазами. Он давно уже жил в мире, где чья-то жизнь не является самой большой ценностью. В этом мире господствовала своя иерархия.

— Кстати, я узнал кое-что по наследству Муромского… Информация любопытная.

Мотнув отвислыми щеками, Ринат быстро взглянул на Ледникова. Сообщение прошло, и было усвоено.

Судя по всему, поведал Ринат, постаревший и подуставший от дел Сатрап решил всерьез осесть в Испании, добиться для детей гражданства и заниматься вполне легальным бизнесом. Вот только делать он мог только то, чем занимался всю сознательную жизнь — воровать и вымогать. К тому же было его окружение, которое привыкло жить по своим понятиям. Плевать на закон, чувствовать себя выше других входило в их кодекс чести. В Испании Сатрап быстро создал целое хозяйство — строительная фирма в Каталонии, несколько фирм в Аликанте и Коста дель Соль. Они занимались скупкой земельных участков и недвижимости на побережье, затем «подряжали» свои же фирмы для строительства роскошных домов и коттеджей, которые потом выставлялись на продажу. Занимались также автозаправочными станциями, гостиничным бизнесом, скупали рестораны… Ну и, разумеется, давали взятки местным чиновникам, чтобы ускорить процессы.

— А что испанцы?

— Испанцы сначала просто очумели от количества русских с сумасшедшими деньгами и желанием иметь золотые краны в ванной. А потом они пригляделись к ним и очумели уже от страха. Тем более что российские спецслужбы, от которых бандиты и киллеры бежали в Испанию, просветили их на сей счет. И если в России всех этих бандитов пачками отправляли в тюрьму, то здесь только присматривались. Гражданская гвардия и полиция стали вести за ними тайное наблюдение. Надо сказать, что поначалу их деятельность в Испании не вызывала особых подозрений. Они стремились стать здесь благонамеренными гражданами, но… Естество понемногу стало брать свое.

Началась торговля живым товаром, похищения людей… Причем похищали в Москве, а деньги шли сюда. Ну, естественно, из Москвы стали поступать сигналы в местную полицию.

— Сатрап не может руководить из испанской тюрьмы своим хозяйством. Значит, есть исполняющие обязанности?

— Двое. Первый — Отар Телиани. Мерзкий тип. Проститутки и похищения — это было по его части. Сатрап поставил одно условие — все похищения только в Москве или Петербурге, женщины тоже только наши. Испанки и испанцы — неприкосновенны.

— Но Сатрап уже давно в тюрьме.

— В том-то и дело. В его отсутствие у Отара просто могло снести крышу. У него же мания величия.

— А кто второй «спящий»?

— О, это персонаж любопытный. Зовут его Олег Красавин. Ходят слухи, что он крутился в свое время в избирательном штабе Ельцина.

— Кто там только не крутился. И все с коробками из-под ксерокса под мышкой.

— Красавин, когда его об этом спрашивают, закатывает глаза и глубокомысленно улыбается, откидывая длинные волосы… Очень подходящая для него фамилия, кстати. Он вообще такой весь… голубоватый. Но это только внешне. По ухваткам. На деле у него с ориентацией все в порядке. Есть жена, дети. Он в Испании уже очень давно, почти пятнадцать лет. Испанский для него теперь как родной, масса знакомств, в том числе и среди людей известных. Сначала занимался мелким бизнесом, что-то продавал то ли в Узбекистан, то ли в Казахстан… Но без особого успеха. А потом у него вдруг появились деньги, он даже стал спонсировать свою жену, которая считает себя выдающимся дизайнером. И это неожиданное благополучие как-то так совпало с появлением в Испании Сатрапа.

— А что между ними общего?

— Думаю, Сатрап искал человека, который знает Испанию, местные порядки и лазейки и поможет ему тут обосноваться. Этакий зам по Испании. А вывести его на Красавина могли люди из Грузии, ведь он там известен не только как вор в законе, но и как спонсор ведущих политиков. Это сейчас они называют его преступником и заочно осудили на двадцать лет. А когда они только шли к власти, деньги брали у него весьма охотно. Когда Сатрапа арестовали, именно Красавин стал зачищать следы. Проводил обмен собственников с помощью подставных лиц, некоторые компании были ликвидированы, другие сменили названия, менялись счета, переводились деньги из банка в банк… Но все равно хозяйство Сатрапа посыпалось, от него откусывали кусок за куском — и в Москве, и в Испании. Обычная история, когда хозяин оказывается в местах, отдаленных от событий. Так что Сатрапу, если он не хочет остаться с голой задницей, надо срочно выбираться на волю. И адвокаты ему говорили, что это вполне реально.

«А тут появляется Нурия со своими разоблачениями, вздохнув, подумал Ледников. Но как подручные Сатрапа ее выследили? Неужели сигнал пошел из Москвы?»

— Так что там у нас с наследством Муромского? — нетерпеливо оборвал его мысли Ринат. Видимо, он решил, что пора и ему получить свою порцию знаний о темных сторонах жизни. — Вроде бы там все идет к мировому соглашению, и все добро поделят между мамашей и сыном.

Ледников подержал паузу, а потом многозначительно сообщил:

— Там объявился новый претендент.

И замолчал. Надо было набивать цену.

— Как интересно! — сразу оживился Ринат. — И чего же он хочет?

— Свою долю большого пирога.

— А основания? У него есть какие-то основания требовать?

Ледников улыбнулся. Ринат так взволновался, что вот-вот закипит и забулькает.

— Он утверждает, что помогал Муромскому на заре его предпринимательской деятельности и тот остался ему сильно должен.

— Вот оно что, — задумчиво закатил глаза Ринат.

— Так что сей господин считает, что имеет право на приличный кусок, весьма приличный.

— И кому же он предъявляет претензии?

Ледников опять подержал паузу. За Ринатом было весьма забавно наблюдать — внешне это была аморфная куча, как выражался один знакомый, а внутри шла бешеная работа — прикидывались кандидатуры, считались варианты, возможные убытки и прибыли…

— Ну, так как он понимает, безутешная испанская вдова, окруженная знойными испанскими адвокатами, пошлет его подальше, а еще может и местную полицию на него натравить, то он наехал на вторую сторону…

— На спятившего сыночка Рафаэля и его опекуншу госпожу Согдееву, — уточнил Ринат. — Что ж, вполне разумно… Они — граждане российские, а судя по сегодняшним настроениям в Испании, им тут особого сочувствия ждать не приходится…

— Так что госпоже Согдеевой, учитывая болезнь Рафаэля, приходится держать оборону в одиночку, — подвел итог Ледников. — И трудно сказать, насколько ее сил хватит.

— Ну, она девушка сильная, — не стал беспокоиться за судьбу Леры Ринат. — С характером вполне мужским. Так кто же на нее все-таки наехал?

Ледников развел руками:

— Признаться, не интересовался. На нее вышли представители этого человека и предложили… свою помощь. В борьбе за наследство. Мол, сначала надо выиграть в суде, а потом разберемся, кому что достанется.

— Ну, понятно, — покивал головой Ринат. — Сначала помогут, а потом станут обдирать как липку.

— Пожалуй, что и так, — не стал спорить Ледников. Да и с чем тут было спорить.

— И на кого они, эти люди, похожи? Бандиты? Криминал? — Ринат выжидательно смотрел на Ледникова.

«Стоит ли ему говорить про адвоката Келлера», — подумал Ледников. И решил, что пока хватит откровенностей. Всего хорошего должно быть в меру. Если Ринат понадобится еще, то надо иметь в запасе что предложить ему на обмен. Потому как Ринат иной формы сотрудничества не признает — только натуральный обмен.

— Не знаю, — развел руками Ледников. — Об этом надо поинтересоваться у сеньоры Согдеевой. Я в эту историю, признаться, встревать не желаю. Другое дело вы, ваша контора… Девушка нуждается в помощи и готова за это заплатить в случае успеха. А Муромский-старший был вашим клиентом. Так что судьба его наследства вам должна быть небезразлична. Попробуйте с ней связаться, она, по-моему, ищет сочувствия и содействия.

Ринат промокнул платочком вспотевший лоб.

— Тут все зависит от степени рисков. Если там уголовщина, то это одна история, одни риски… Если там деловые отношения — другая.

— Чего не знаю, того не знаю, — скромно сказал Ледников.

У него была такая привычка — не выкладывать никому ничего до конца. Что-то оставлять только для себя. Возможно, привычка дурная, но что поделаешь. Как сказал поэт, «привычка свыше нам дана, замена счастию она…» В данном случае речь, конечно, не о счастье, просто не надо, чтобы Ринат знал чрезмерно много. Узнав про Келлера, он мог самостоятельно выйти на него. И кто знает, с какой целью. Во всяком случае, это могло помешать планам Ледникова. А этого уже достаточно, чтобы держать язык за зубами. Не считая иных соображений.

— А что касается сочувствия, которого ищет, как вы говорите, сеньора Согдеева, то человек, который ввязывается в борьбу за миллионы, должен забыть о существовании таких понятий, — жестко сказал Ринат. — Содействие — возможно. Но только на основе вполне конкретных договоренностей.

— Вот ведь как у вас все устроено, — удрученно покачал головой Ледников.

— Не только у нас, — хмыкнул Ринат.

— А где еще?

— Во всем мире.

На этом глобальном умозаключении и расстались.

В темноте проникнуть в дом оказалось совсем несложно — окно в ванной было открыто. Видимо, люди, жившие на этой улице, а это были крутые мужики с постсоветского пространства, ворочавшие большими делами, не опасались за сохранность своего жилища. Практически весь первый этаж занимала просторная гостиная, уставленная кожаными диванами и креслами светло-фисташкового цвета и массивной мебелью в старинном стиле.

На второй этаж вела, разумеется, винтовая лестница. Ледников быстро поднялся наверх — посмотреть на всякий случай, что там находится.

Две спальных комнаты с туалетами и небольшой кабинет с просторным письменным столом, на котором красовался тонюсенький серебристый ноутбук «Макинтош» и фотография длинноносой девочки с восточными глазами лет двенадцати. Рядом, нарушая гармонию, чернела бейсбольная бита. Ледников подержал ее в руке и решил взять с собой. На всякий случай.

Спустившись вниз, он убедился, что дверь в гостиной открывается внутрь, и устроился в кресле дожидаться хозяина для серьезного разговора.

Его, этого самого хозяина, Ледникову приходилось видеть пару раз в Москве, когда Отар Телиани проходил по делу о «похищении человека группой лиц по предварительному сговору из корыстных побуждений с целью получения материальной выгоды». Это был не человек, а злое и жестокое хищное животное без каких-либо смягчающих обстоятельств. Вместе с двумя сообщниками он среди бела дня в центре Москвы, на Смоленской площади похитил бизнесмена Джонни Силагадзе. Бедняжка Джонни, который, надо отдать ему должное, тоже был тот еще тип, сидел в машине и ждал жену, отправившуюся в роскошный магазин неподалеку. К машине подошли несколько человек, которыми руководил Телиани, вытащили Джонни из «мерседеса» и запихали в микроавтобус, притормозивший рядом. Сначала его привезли в кафе, которое принадлежало родственнику Телиани, и в подвале жестоко избили как раз бейсбольными битами. Потом Джонни, который уже мог только стонать, перевезли на съемную квартиру, откуда позвонили его жене и потребовали выкуп — полмиллиона долларов. Ну, и дали послушать стоны супруга.

Жена бросилась по знакомым и собрала половину суммы. Джонни отцепили от батареи и выволокли на улицу. Телиани сказал, что на сбор оставшейся части он дает два дня.

Когда стало ясно, что собрать деньги не удастся, жена уговорила Джонни пойти в милицию. Задержать Телиани и его охранников не составило большого труда — они и не скрывались. Были уверены, что Джонни в милицию не пойдет, так как это были «их» дела…

«По жизни», так сказать, Джонни занимался перепродажей загородных домов, и вымогатели посчитали, что он им задолжал, потому как они нашли ему несколько выгодных клиентов. Потом в деле появились: покупатели-чеченцы, связанные с боевиками, спецслужбы, которым якобы нужно было платить отступные, чтобы они не посадили всю компанию вместе, продажа партии оружия, которая была отправлена из Одессы в грузинский порт Поти накануне начала войны в Южной Осетии… В общем, много чего интересного появилось. Но все это были лишь оперативные данные и неподтвержденные показания некоторых фигурантов дела, однако адвокаты Телиани давили на это обстоятельство, намекая, что, наказав такого персонажа, как Джонни, продававшего оружие врагам России, обвиняемые чуть ли не оказали услугу российскому государству.

Телиани во время следствия и суда молчал, повторяя только по наущению своих адвокатов, одну фразу — «Обвинение против меня полностью сфабриковано». Когда Джонни похищали, он находился совсем в другом месте, и вообще впервые его видит. Свидетели же стали отказываться от своих показаний, прослушки телефонов вдруг оказались недостоверными, дело вернули на доследование, подсудимых выпустили. И скоро Телиани оказался в Испании в команде Сатрапа, в банде которого он начинал свою уголовную деятельность. Представить себе, что в Испании он зажил мирной и добропорядочной жизнью, можно было, только потеряв всякую связь с действительностью. Топтать людей и получать от этого удовольствие было для него такой же естественной потребностью как жрать и пить. Похищение Джонни было, пожалуй, самой мирной акцией из всех, что числились за этим скотом. О том, как он обращался с несчастными девушками, которых здесь превращали в проституток, даже думать было тошно. Он насиловал их лично или, развалясь в кресле, наблюдал, как это делают его подручные скоты…

Раздался шум мотора, по окнам полоснул свет автомобильных фар, и во двор въехала машина. Это явно был хозяин.

Ледников бесшумно поднялся и встал у входной двери так, чтобы оказаться у него за спиной, когда тот войдет. Он не боялся, что Телиани будет не один. В противном случае его должны были предупредить звонком по мобильному.

Когда дверь распахнулась и прямо впереди него оказалась грузная фигура, Ледников, не медля не секунды, обрушил удар биты чуть пониже затылка. Шею он сломать не боялся, потому что у Телиани такой части тела практически не было — его лысая башка лежала на плечах, как арбуз на столе.

Телиани, хрюкнув, растянулся на полу. Ледников моментально сковал ему руки за спиной наручниками. Потом подтащил тяжеленную тушу к дивану, взгромоздил туда мордой к спинке и туго завязал Телиани глаза полотенцем, которое предусмотрительно захватил на кухне.

Придя в сознание, батоно Телиани, таким образом, обнаружит себя стоящим у дивана на коленях со связанными руками и ничего не видящими глазами. Это должно было произвести на него впечатление. Подобные вещи вообще работают. Американцы знают в них толк. Например, раздевают допрашиваемого догола или сажают его на стул, у которого одна ножка сломана… Долго такого не выдерживают.

Устроившись за спиной Телиани с битой в руке, Ледников стал дожидаться, когда он очухается. Тот пришел в себя довольно быстро — зверь был сильный, хотя уже и покрылся основательным слоем жира.

Когда Телиани застонал и заворочался, Ледников вспомнил, что не придумал еще, в качестве кого он будет с ним беседовать. В качестве голоса с небес? Представителя испанской полиции? Конкурента? Сотрудника родного КГБ?

И вдруг само собой произнеслось по-испански:

— Где моя сестра?

Телиани затих. Потом негромко спросил:

— Кто ты?

Ледников ткнул концом биты в затылок:

— Отвечай на вопрос. Где моя сестра?

— Какая сестра? Я не знаю… Что тебе надо в моем доме?

— Слушай меня внимательно. Ты со своими людьми похитил мою сестру, журналистку, когда она прилетела из Москвы…

— Зачем?

— У нее были материалы против твоего хозяина. Если с сестрой что-то случилось, лучше тебе сразу сдохнуть. Если она жива, говори, где она!

— Я не знаю ничего про твою сестру. Клянусь матерью!

— Поклянись своей дочкой. Но сначала подумай, что с ней будет, если ты не скажешь, где моя сестра.

Телиани завозился, замычал от страха:

— При чем здесь моя дочь! Слушай, я не трогал твою сестру. Сатрап ничего не говорил про нее! Он не доверяет мне теперь… Все, что касается суда, он обсуждал только с этим… Красавиным. Он теперь доверяет только ему! Это мог сделать только он! Клянусь!

— Значит, тебе не жалко свою дочь… Думаешь, ты один поставляешь девочек в бордели?

Телиани заскрипел зубами.

— Я не трогал твою сестру! Я не знаю, кто она! Ну, поверь же мне!

Ледников встал. Пожалуй, этот палач действительно не при делах. Нурия попала в другие лапы. Теперь с этим животным надо было поговорить помягче — они сразу реагируют на смену тона.

— Ладно, допустим, это сделал не ты. Но ты должен был что-то слышать про это…

— Ничего. Поверь, ничего. Я уже три месяца ничего не слышал от Сатрапа и не общался с ним. Теперь все идет через Красавина. Это он платит охранникам в тюрьме, чтобы те передавали Сатрапу записки. И звонит Сатрап теперь только ему…

Телиани что-то еще говорил, мотая головой, но Ледников его уже не слушал. Он вышел из дома. У ворот уже стояли несколько полицейских машин, а рядом с одной из них красовался сеньор Рамон собственной персоной.

— Говорит, что не знает, — покачал головой Ледников.

— Ему стоит верить?

— Боюсь, он действительно не знает.

— Но мы с ним все-таки поработаем… — многозначительно пообещал сеньор Рамон.

— Берите его. А я пока займусь вторым, он живет здесь неподалеку.

— И что вы намерены ему сказать? — скептически спросил сеньор Рамон.

— Я намерен его напугать.

— Чем?

— Расскажу ему о том, какое будущее его ждет. Это должно произвести на него впечатление.

Сеньор Рамон ничего не сказал. Хотя у него наверняка были свои соображения на сей счет. Он только спросил:

— Сколько вам потребуется времени?

— Немного. Совсем немного. О смысле жизни я с ним беседовать не собираюсь.

Олег Красавин, судя по всему, был закоренелым метросексуалом. Он наверняка был им еще до появления самого этого термина, введенного лет пятнадцать назад каким-то британским журналистом. Им британец обозначил современных мужчин, тратящих уйму времени и денег на свой внешний вид и ведущих соответствующий образ жизни. Метросексуал посещает спа-салоны, красит ногти бесцветным лаком и даже иногда бреет ноги. Метросексуал — это нечто противоположное «мачо», потному, вонючему, грубому самцу. Он поклонник всего модного, богатого, стильного. Обыватель обычно не отличает метросексуала от гея, что вполне объяснимо, но это ошибка. Метросексуал может быть любой сексуальной ориентации. Вот и у Красавина была вполне благополучная семья.

Из-за позднего времени и жары Красавин предстал перед Ледниковым в шелковом японском халате.

— Это вы мне звонили? — осведомился он. — Чем обязан в столь поздний час? Учтите, у меня мало времени, я рано утром улетаю.

Ледников прошел в дом. Это было настоящее логово метросексуала — изящная мебель, самая навороченная техника, картины на стенах, тьма каких-то безделушек.

— Олег Венедиктович, я задам вам пару очень конкретных вопросов и рассчитываю получить на них столь же конкретные ответы.

— А прежде не могли бы вы объяснить столь же конкретно, кто вы такой? И кого вы представляете?

— Вы еще не догадались?

— Кое-какие соображения у меня есть… Но хотелось бы услышать что-то и от вас.

— Ну, извольте… Я — представитель российских спецслужб, оказывающий содействие испанским правоохранительным органам. А они, как вы наверняка знаете, сейчас проводят несколько оперативных мероприятий против так называемой «русской мафии» в Испании. Наверное, слышали? Операция «Шмель» и так далее…

— Да, кое-что я слышал, разумеется. Но какое отношение имею я ко всему этому? Кстати, у меня есть впечатление, что испанцы действуют порой очень грубо, не слишком утруждая себя доказательствами…

— Действуют так, как им позволяет закон. Могу вас просветить. Согласно испанскому законодательству, следствие имеет право лишить человека свободы в «превентивном», предварительном порядке на срок до двух лет. В особых случаях этот срок, если суд не готов вынести приговор, может быть продлен еще на два года… Представляете? Можно провести в заключении четыре года до разрешения судьи выйти под залог или до его решения о прекращении дела ввиду недостатка доказательств и улик…

Лицо Красавина застыло.

— Уверяю вас, четыре года в испанской тюрьме — это серьезно. Конечно, это не наша Бутырка, но для человека впечатлительного и привыкшего к определенному уровню комфорта удовольствие хилое…

Ледников демонстративно обвел глазами жилище Красавина.

— Во всяком случае, раем она не покажется. А учитывая, какой политический резонанс приняло дело «русской мафии», что поставлено на кон, вряд ли стоит рассчитывать на благожелательность испанской Фемиды. Испанский суд, как известно, самостоятелен и неподкупен, но судьи тоже люди. И они тоже испанцы, которые сейчас сильно запуганы «русской мафией»…

— Простите, так при чем здесь я? — дрогнувшим голосом спросил Красавин.

Ледников улыбнулся. — Да какая разница, — махнул он рукой. — При том вы или при этом? Все это так — несущественные детали. Можете считать, что вам не повезло, и вы попали под поезд. Или под грузовик… Что вам больше нравится? Согласитесь, глупо человеку, попавшему под грузовик, спрашивать: а при чем здесь я? Так уж сложилось.

— Но…

— Никаких «но», Олег Венедиктович. Я же вам объясняю — все уже произошло. Знаете, как в дурном кино? Человеку наносят удар и говорят: падай, ты убит. И он падает. Так вот я пришел сказать вам, что грузовик уже стоит у ворот вашей чудесной обители. Хуже того — мотор уже ревет, как в песне поется… Я пришел дать вам последний шанс попытаться выбраться из-под его колес.

— Я не понимаю вас! — чуть ли не взвизгнул Красавин.

Ну, что ж, пациент готов давать признательные показания, оценил его состояние Ледников. Но, пожалуй, стоит ему еще немного пощекотать нервы.

— Кстати, наденьте, наконец, штаны, — издевательски посоветовал он Красавину. — В вашем чудном халатике только по испанской тюрьме слоняться, а не вести серьезный разговор.

Красавин покраснел и скрылся за дверью. Наверняка, как у всякого закоренелого метросексуала, у него была огромная гардеробная комната, где были развешаны и разложены его бесчисленные наряды.

Но, как оказалось, в гардеробной Красавин хранил не только наряды, потому что он появился в штанах и рубашке, но с пистолетом в руках. Он направил его на Ледникова и по возможности мужественным голосом даже не сказал, а прокричал:

— Убирайтесь! Иначе я пристрелю вас, а полиции скажу, что вы проникли в мой дом и угрожали. И мне ничего не будет!

— Вот и помогай людям, — огорчился Ледников. — Ты их выручить хочешь, а они на тебя с пистолетом… Полицию вам, кстати, вызывать не придется. Они уже здесь и ждут моего сигнала, чтобы ворваться в дом. И если вы в меня выстрелите, они представят совсем иную версию событий, от которой вам не поздоровится.

Красавин заметно обмяк и опустил руку с оружием. Ледников подошел к нему и просто отобрал у него пистолет, как у ребенка.

— Пусть эта штука побудет у меня. Кстати, она вам совсем не идет. Не ваш стиль.

— Что вам от меня надо? — чуть не плача пробормотал Красавин.

— Мне надо, чтобы вы рассказали, где находится похищенная людьми Сатрапа испанская журналистка, на днях прилетевшая из Москвы. Надеюсь, она жива. Потому что иначе… Иначе можете считать, что ваша жизнь прекращена. Нормальная человеческая жизнь. Потому что оставшиеся дни вы будете гнить в тюрьме.

— Но я ничего не знаю! Какая журналистка? Какой Сатрап? О чем вы?

Ледников вздохнул:

— Господи, что за люди… А господин Арчилов вам тоже не знаком? С ним вы тоже никогда не встречались?

Красавин опустил голову.

— Вас, между прочим, знающие люди считают его «правой рукой».

— Хорошо, я… Да, я с ним знаком. Несколько лет назад один мой знакомый из Азербайджана, занимающий солидный государственный пост, попросил меня помочь своему другу и компаньону, который решил обосноваться в Испании. Но при этом совершенно не знает, как здесь ведутся дела, не знаком с нужными людьми…

— Ваши собственные бизнес-проекты в то время пребывали в весьма печальном состоянии, и вы решили взяться за это дело. Тем более, что вам посулили хорошие деньги. А еще больше можно было получить, так сказать, в процессе, по ходу дела…

— Если вы знаете, то зачем спрашивать?

— Чтобы вы знали, что я знаю. И не пытались врать. Врать-то вы все равно будете, но учитывайте, что я все-таки знаю о вас достаточно много.

— Да, я вел его дела. Но это был обычный бизнес.

— Да-да, рестораны, бензозаправки, недвижимость… И вас ничего не смущало? Например, такие персонажи, как Телиани, этот зверь в образе человеческом.

— Я не имел с ним никаких дел. А сам Арчилов казался вполне добропорядочным человеком. Грубоватым, но… Среди крупных бизнесменов мне приходилось встречать и куда больших хамов.

— Не сомневаюсь.

— Поймите, я только помогал правильно организовать бумаги компании, знакомил его с испанскими чиновниками…

— А когда его арестовали, прибрали все к своим рукам.

— А иначе бы все развалилось, пошло прахом. Нужно было готовить балансы, заниматься административной работой, не потерять проекты, которые еще не заблокировала прокуратура… дело должно крутиться. Меня умоляла об этом его семья. Жена буквально рыдала и готова была встать на колени, потому что они могли остаться вообще без средств к существованию. Звонили люди из Москвы, просили помочь «брату»…

— И вы бросились помогать. Как мне рассказали испанские коллеги, пытались подкупить судью, давали взятки охранникам…

— Это все клевета!

— Возможно. Меня это не интересует. Разбирайтесь с испанцами сами. Меня интересует пропавшая журналистка. Потому что после того, как суд объявил перерыв и пошли слухи, что Сатрапа могут выпустить под залог, она решила, что не допустит этого. И отправилась в Москву, чтобы набрать материалы о Сатрапе. И немедленно опубликовать их, чтобы суд потерял желание выпускать его под залог. По возвращении в Испанию она пропала. Покинула самолет, села в свою машину и пропала.

Красавин как завороженный смотрел на Ледникова.

— Естественно предположить, что это было нужно Сатрапу и его людям, которые готовили его побег из Испании в случае выхода под залог. Испанская полиция так и предположила. Сейчас они просто в бешенстве, потому что гибель соотечественницы им не простят. Мне с огромным трудом удалось уговорить их, чтобы они позволили мне встретиться с вами. Встретиться, чтобы убедить в необходимости рассказать, где сейчас находится журналистка. Это единственная возможность облегчить вашу участь. Единственная и последняя.

На глазах Красавина проступили слезы. Он вдруг зарыдал.

— Но я не знаю! Я не имею к этому никакого отношения!.. Помогите мне! Спасите меня!.. Ведь я ни в чем не виноват.

Ледников смотрел на него без всякой жалости. Сколько он уже видел таких, как Красавин, юристов, бизнесменов, журналистов, следователей, решивших, что они вполне могут пойти на сделку с уголовниками и спрятать все концы в воду. Но расплата всегда наступала. И чаще даже не потому, что правда выходила наружу, а потому, что их заставляли платить по полной те, кому они продались.

— Значит, вы мне ничего не скажете?

Красавин всхлипнул:

— Мне нечего сказать, поймите! Нечего!..

— Ну, что ж, тогда подождите немного и за вами пожалуют.

Ледников встал, потянулся и направился к выходу. Открыл дверь. На минуту задержался в дверном проеме. Выразительно посмотрел на Красавина и сказал:

— Не беспокойтесь, ждать долго не придется — вас возьмут прямо сейчас.

На Красавина было жалко смотреть. Но Ледников холодно добавил:

— А что касается того, в чем вы виноваты, а в чем нет… Надо было понимать, что, как только вы согласились участвовать в делах такого персонажа, как Сатрап, возможность подобного развития событий стала практически неизбежной. Уже тогда все было решено.

Выслушав его рассказ, отец хмуро сказал:

— Самое разумное, что ты можешь предпринять, — ближайшим рейсом улететь в Москву.

— Но ты же понимаешь, я не могу это сделать. Женщина пришла ко мне за помощью и после этого пропала. Я не могу после этого скрыться, как напуганный щенок. Да и испанцы тогда получат право считать, что я в чем-то виноват. Отец хмуро молчал. Ледников знал, что он прекрасно понимает его.

— И что же ты намерен делать? — наконец, спросил отец.

— Думать. Кое-что в этой истории меня смущает. И сильно.

— Например?

— Например, у меня сложилось впечатление, что ни Телиани, ни Красавин к похищению не причастны.

— Ты им поверил? — удивился отец.

— Дело не только в этом. Если мыслить хоть немного спокойно и трезво, это похищение совершенно не на руку самому Сатрапу. Еще день-другой, и газеты взорвутся. Русская мафия похищает испанскую журналистку!.. Это будет тот еще тарарам. А подозрения, разумеется, падут на Сатрапа. И тогда мало ему не покажется… Все его уверения о добропорядочности летят к чертям. И ожидать снисхождения суда ему не придется. Наоборот, суд только ожесточится.

— И что же получается?

— Если исключить какие-то личные мотивы, то… Мы живем в эпоху поголовных провокаций. Вполне можно предположить — похитить Нурию могли именно с целью поднять скандал вокруг Сатрапа.

— Чтобы помешать ему выйти из тюрьмы?

— Например.

— Мудреная комбинация для обыкновенных бандитов, — не спешил соглашаться отец.

— Да в том-то и дело, что мы имеем дело не с обыкновенными бандитами. Тут чувствуются люди тонкие, мыслящие…

— Ну, допустим… Но может быть и другой вариант. Другие мотивы… Ты о них думал?

— Думал. Уже давно идет грызня вокруг оставшихся без присмотра хозяина владений Сатрапа. На его охране сидел Красавин. С помощью провокации, связанной с похищением Нурии, легко подставляется и он…. Подставляется — и выводится из дела.

— Неплохо задумано, — признал отец. — А что ты можешь сделать в такой ситуации? Не забывай, ты в чужой стране, у тебя нет никаких полномочий, тебя в любой момент могут упрятать в тюрьму как какого-нибудь яхтсмена.

— Я могу думать и сопоставлять данные. В конце концов, мы с тобой знаем о прошлом Сатрапа куда больше испанских судей и полицейских. И к тому же знаем, как он делал свои дела. Как и главное — с кем. Надо разгадать, кто стоит за похищением, а дальше испанцы разберутся сами. Сеньор Рамон шутить не будет.

Отец встал, прошелся по комнате.

— Ну, хорошо. Давай прикинем, что к чему… А ты мог бы узнать, какую информацию журналистка раздобыла в Москве?

— Попробую. Хотя…

— Что?

— Думаю, дело в этом. Тут весь расчет не на саму информацию, а на скандал, который поднимется вокруг самого факта похищения.

— Пожалуй, ты прав. Только матери ничего не говори, — сказал отец. — Пусть отдыхает.

— Об этом ты мог и не предупреждать.

— Да, кстати. Не хотел к тебе лезть с воспоминаниями о прошлом, но…

У отца был пунктик. Он считал, что старость наступает в то время, когда человек начинает жить не собой и своими делами, а жизнью других — детей и внуков. А еще один симптом старости — постоянные воспоминания о прошлом, в которые старики впадают автоматически, даже не замечая этого, без всякой нужды и повода. Поэтому он следил за собой и старался говорить о прошлом только при реальной надобности. Видимо, тут как раз был такой момент.

— Но что?

— Но мне кажется, есть смысл вспомнить про Муромского-старшего и начало его славных дел…

Ледников недоуменно пожал плечами. С чего вдруг? При чем здесь Муромский-старший?

— Помнишь, в его окружении был такой Хаким?

— Ну, вроде был.

— Этот Хаким занимался тем, что решал вопросы… И у него была своя бригада для таких дел. Ты покопайся там, покопайся… Глядишь, и всплывут персонажи, знакомые тебе по сегодняшним событиям.

— Но ты можешь хотя бы намекнуть, кто именно?

— Подумай сам. Я не хочу навязывать тебе своего мнения. Мало ли какая глупость может взбрести в голову старому отставнику.

— Ладно, не наговаривай на себя.

— Зато если окажется, что мы оба подумали одно и то же… Два таких орла не могут ошибаться одновременно, — усмехнулся отец.

Испанские полицейские в бронежилетах и масках работали так же жестко и решительно, как российские омоновцы. Среди ночи они врывались в роскошные виллы, вытаскивали из постелей заспанных людей и волокли в машины. Кое-кого выводили с полотенцами, наброшенными на головы, чтобы задержанные остались неузнанными.

Ледников узнал бычью морду Телиани, бессмысленно и жалко улыбавшегося Красавина.

Потом на экране телевизора появился суровый и сосредоточенный сеньор Рамон.

Он сообщил, что операция против русской мафии проводится одновременно в нескольких курортных городах Испании. Полиция давно вела наблюдение за этими людьми, однако нужно было собрать необходимые доказательства, чтобы соблюсти закон. К тому же было необходимо выявить тех испанских чиновников, которые за взятки оказывали содействие русским мафиози.

Сеньор Рамон сделал многозначительную паузу и продолжил:

— Возможно, оперативная работа длилась бы еще какое-то время, однако исчезновение мужественной и честной испанской журналистки Нурии Жоффрен заставило полицию принять решительные меры. Как известно, Нурия Жоффрен боролась за то, чтобы Испания не была прибежищем для преступников из других стран. И в частности, для преступников из России. Она исчезла после своей поездки в Москву, где собирала материалы, связанные с судебным процессом над членами русской мафии, идущим сейчас в Испании. Можно смело предполагать, что собранная информация оказала бы серьезное влияние на ход процесса. И потому, собственно, Нурия Жоффрен была похищена сразу после возвращения на родину.

Тут последовала еще одна пауза. Надо отдать должное сеньору Рамону, он знал, как вести себя перед телекамерами.

«Теперь, после проведенных арестов, полиция рассчитывает узнать, кто конкретно стоит за похищением, и найти сеньору Жоффрен. Мы все молимся за то, чтобы она была жива»…

Когда новости закончились, люди в баре, куда Ледников завернул выпить чашку кофе, разом заговорили. Естественно, отпуская сильные выражения в адрес этих русских, которые решили, что в Испании им все позволено, потому что у них во всех карманах пачки денег, которые они неизвестно откуда берут.

Ну да, неизвестно, подумал Ледников. Прекрасно известно. Просто некоторых испанских чиновников, которые помогали всем эти «тамбовским» и «ореховским» бандитам устроиться здесь, больше интересовало количество денег, которое осядет на их собственных счетах, а не происхождение этих самых денег.

— Как тут у нас оживилась жизнь с вашим появлением, Валентин Константинович! Просто все бурлит!

Ледников поднял глаза. Перед ним стоял Аркадий Келлер с оскаленными зубами. Если это и была улыбка, то совсем недобрая.

— Я присяду?

— Да ради бога.

Келлер сел и уставился на Ледникова. Губы его были плотно сжаты.

— Черт знает что творится в нашем захолустье! Аресты, автоматы, маски-шоу… Прямо летят самолеты и пушки палят!

— Ну-ну, не надо преувеличивать, — отмахнулся Ледников. — Подумаешь, задержали пару человек!

— Да не скажите… Тут не парой человечков пахнет, а спецоперацией. И началась она с вашим приездом.

— Совпадение. Бывает.

— Не думаю… Знаете, городишко тут маленький, все на виду, так что ваше сотрудничество с полицией не осталось незамеченным. Так кто же вы теперь, Валентин Константинович Ледников? Тайный агент Кремля? Или Интерпола?..

— Ну, Аркадий Генрихович Келлер, если я тайный агент, то докладывать вам о своем задании, не уполномочен. А вот ваш интерес к происходящим событиям наводит на размышления…

— Да какой там интерес! Так, праздное курортное любопытство. А то подыхаешь тут от скуки, и вдруг — такой детектив!

Они смотрели друг на друга с губами, растянутыми подобием улыбки. За этой гримасой у каждого скрывался весьма и весьма серьезный вопрос.

— А что это вы так вдруг разволновались? — прищурился Ледников. — Какое вам дело до криминального авторитета, сидящего в тюрьме, и его подручных? Вам-то что? У вас здесь, насколько я понимаю, другие интересы. Война за испанское наследство. Или я чего-то не так понимаю?

Келлер шумно выдохнул, как спортсмен, сбрасывающий напряжение перед началом поединка.

— Вы правы. Просто, знаете, весь этот шум играет на руку нашим противникам по процессу.

— Каким же это образом?

— Ну, уже пошли разговоры, что наследство Муромского, если его отдадут сыну, может оказаться в руках пресловутой «русской мафии», о которой, как мы с вами знаем, у испанцев вполне превратное представление… Так что эти театральные аресты бьют, хотите вы этого или нет, по всем русским в Испании. Может, просветите: ждать ли продолжения? И к чему готовиться?

Ледников добродушно рассмеялся:

— Хороший же из меня тайный агент, если я буду всем рассказывать детали секретных операций!

— Да, действительно, — легко согласился Келлер. — Кажется, я не совсем понимаю, с кем говорю.

— Да вы не обижайтесь, Аркадий Генрихович. Просто мне нечего вам сказать на сей счет. Кстати, с Лерой Согдеевой я говорил.

— Да? — не стал скрывать своего удивления Келлер. — И о чем же?

— Как о чем? — чуть ли не с обидой спросил Ледников. — О том, о чем вы просили с ней переговорить. Сказал ей, что наследство, которое она планирует получить для Рафы, слишком велико, чтобы она справилась с его управлением. Нужна помощь других людей, солидных, знающих, как обращаться с большими деньгами. Тем более, сам Рафа недееспособен и вполне вероятно никогда не будет уже таковым. А ей из-за этого наследства придется всю жизнь сражаться. Причем в схватках без правил, где нет места сочувствию и благородству. В общем, доложил, прямо, как вы учили…

У Келлера чуть дрогнули губы.

— От вас не знаешь, чего ждать, Валентин Константинович, — сказал он. И прозвучало это как угроза.

— Честности, Аркадий Генрихович, всего лишь честности. Знаете, в одной книжке американского писателя у главного героя спрашивают: «А в чем твой рэкет? Никак не могу понять, в чем твой рэкет?» А он отвечает: «Мой рэкет — честность». Занятно, правда?

— Правда, — согласился Келлер. — Тут действительно есть о чем подумать. Ну, мне пора. Не буду отвлекать вас от ваших секретных дел.

Келлер шел к выходу, а Ледников смотрел ему вслед и думал: он что-то затеял… Но что? Установить это надо бы как можно скорее…

Расплатившись, он выбрался из бара и побрел под палящим солнцем к дому, пытаясь собрать воедино всю информацию последних дней. Арестовав сразу ораву подозреваемых и ничуть не стесняясь того обстоятельства, что кого-то наверняка прихватили просто так, для политического пиара и демонстрации собственной решимости, сеньор Рамон сделал то, что он мог и должен был сделать. Нормальный ход, если учитывать давление, которое оказывает на него испанская пресса.

Но самому Ледникову надо было проделать иную работу, ту, на которую сеньор Рамон вряд ли был способен.

Дома он залез в Интернет и прошерстил несколько хорошо известных ему сайтов. Конечно, сеть — это, как известно, большая помойка и доверять сваленным там грудам информации и кучам домыслов глупо. Но он знал, как с этим добром обращаться, кому можно верить, а кому нельзя. К тому же он и сам знал достаточно много, чтобы, сопоставляя собственные знания и залежи сплетен, слухов и злонамеренной дезинформации, вдруг поймать момент, как в детском калейдоскопе, и сложить картинку, которая слишком похожа на истину, чтобы ее можно было не принимать во внимание.

Потом он вынул из холодильника бутыль с водой, в которую выдавил лимон, задернул в спальне шторы, включил вентилятор, повалился на постель и прикрыл глаза. Оставалось дождаться, когда мозг, который все это время набирал обороты, выдаст нужный результат.

Итак, отец считает, что какие-то концы надо искать в тех баснословных уже временах, когда Муромский-старший в безвольно развалившейся России закладывал основы своего состояния. Примчавшись в Москву из скучной Испании, куда он перебрался после женитьбы на испанке и где ему не давали развернуться — даже собирались посадить! — он начинал в каком-то полуподвале, который стал именоваться банком. И были там телефон, сейф и секретарша, готовая на самые разнообразные услуги. А потом в этом учреждении появился Хаким, известный криминальный авторитет, с которым Муромский познакомился во время пребывания в местах не столь отдаленных, куда его отправили за мошенничество. Хаким предложил Муромскому сотрудничество — он со своей бригадой берет на себя вопросы безопасности банка и получает за это свой процент от прибыли. К тому же Хаким кладет в банк свои деньги, которые таким образом должны перестать быть грязными. Работа закипела.

Дел хватало обоим. Муромский имел нюх на деньги. К тому же в той обстановке развала государства, можно было, например, приобрести право на работу с долгами бывших социалистических или развивающихся стран и получать на этом тысячи процентов прибыли. А Хаким улаживал проблемы, которых тоже было в достатке. Решал самыми разными способами, порой весьма брутальными, включая угрозы, похищения, физическое насилие. Муромский физически не мог расставаться с деньгами, которые попали в банк. Для этого он шел на любой обман, а иногда даже рисковал головой. Несколько раз Хаким спас его от весьма жестоких наездов. Однажды разъяренные клиенты с ножами собирались отрезать ему уши прямо на рабочем месте, в другой раз там же ему намеревались раздробить голени принесенными с собой ломиками. Когда Хаким убеждал его, что есть люди, с деньгами которых так играть не стоит, он только отдувался:

— Если будем всем возвращать деньги, что же нам останется?.. А вообще-то, это твои вопросы, друг мой, ты их и решай.

И Хаким решал, не стесняясь в средствах.

Банк становился все солиднее, Муромский пролез в ряды пионеров и идеологов молодого российского бизнеса, его уже стали приглашать в Белый дом и Кремль на какие-то встречи и мероприятия. Фигура Хакима стала портить реноме банка. О том, что он не собирается больше пребывать в банке, который связывают с Хакимом и его сумрачными молодцами, Муромскому заявил его ближайший партнер и компаньон Олег Согдеев. Да и сам Хаким, надо отдать ему должное, понял, что его времена прошли. Он тогда уже принял решение перебраться в Испанию и предложил Муромскому расстаться по-хорошему — пусть он только выплатит ему его долю. А доля эта была весьма приличной.

Перед Муромским встали две проблемы — Согдеев и Хаким. Скоро Согдеев нелепо погиб — упал с балкона в сочинской гостинице. А через пару недель машину Хакима, вернувшегося из Испании, обстреляли по дороге из аэропорта в Москву.

Знающие люди говорили, что Муромский счел оптимальным решить обе проблемы одним способом — избавившись от людей, эти проблемы представлявшие. Причем Согдеева он убрал руками Хакима — попросив того оказать ему последнюю услугу и пообещав сразу после этого рассчитаться окончательно. Разумеется, Хаким должен был отправиться на небеса вслед за несчастным Согдеевым, но ему просто повезло — его только ранили. Ну и, конечно, Хаким сразу сообразил, кто хочет избавиться от него, — не такой уж это был сложный ребус.

Между ним и Муромским началась самая настоящая война. Но преимущество в ней было на стороне Муромского. Во-первых, за ним уже стояла такая служба безопасности из бывших сотрудников спецслужб, что справиться с ней было нелегко даже Хакиму и его подручным. А во-вторых, Муромскому надо было Хакима просто убрать, а тому надо было предварительно заставить Муромского выплатить причитающиеся ему деньги. Боевые действия длились несколько месяцев и окончились гибелью Хакима — его пристрелили в Греции. Причем о пребывании его там знали только самые доверенные люди. Из чего следует, что эти самые доверенные оказались не самыми верными.

Но каким образом в эту историю вписывается Сатрап?..

Утром позвонила мать и попросила срочно зайти. Голос у нее был, как обычно, спокойный, но в нем чувствовалось какое-то напряжение. Явно что-то произошло. Сполоснув лицо, Ледников помчался в гостиницу.

Мать открыла дверь и улыбнулась ему ободряюще, словно пытаясь поддержать.

— Что произошло? — с тревогой спросил Ледников. Пока он торопливо вышагивал по узким улочкам городка, чего только не пришло ему в голову. — С отцом что-то?

Мать покачала головой:

— С нами все в порядке. Просто… Представь себе, мы чуть не утонули… Ледников застыл в недоумении. Родители, конечно, были уже немолоды, но оба плавали вполне прилично и до сих пор могли провести в воде черт знает сколько времени.

— Вернее, нас чуть не утопили, — все так же спокойно объяснила мать.

— Кто?

— Иди к отцу, он на балконе и все тебе расскажет. А я в аптеку спущусь, посмотрю что-нибудь из лекарств. У нас обоих подскочило давление. Мы как-то были не готовы к таким приключениям.

Отец сидел в кресле на балконе, закинув ноги на столик, и смотрел на море, которое на горизонте так плавно переходило в небо, что найти границу между ними было почти невозможно. Только если внимательно присмотреться. Похоже, отец именно этим и занимался — пытался понять, где кончается вода и начинается воздух. Занятие весьма философское. И вид у него был соответствующий — умиротворенно-отсутствующий.

Ледников оперся руками о металлическую ограду балкона и тоже какое-то время молча смотрел туда, где вода сливается с небом. Потом, не оборачиваясь, спросил:

— Что значит — вас чуть не утопили?

— Значит, вполне могли утопить, — рассудительно ответил отец. Но Ледникову было не до философствований.

— Ты можешь по-человечески рассказать, что случилось? Нашутиться мы еще успеем.

— Могу, — покладисто сказал отец. — Рассказываю. Мы с матерью решили покататься на водном велосипедике… Ну, знаешь, такая штука с педалями?

— Представляю.

— Встаем мы рано, поэтому прокатиться решили пока еще народ не раскачался после ночных гуляний. Море было почти пустынное, пляж тоже… Поехали. Красота неописуемая — солнце только всходило. Тишина, какая-то особенная свежесть… В общем, хочется жить и не умирать никогда. А потом появился он.

— Кто? — повернулся к нему Ледников. — Ты его узнал?

— Катер. Появился катер. Вон оттуда, — отец ткнул пальцем за спину. — Он просто беззвучно летел параллельно берегу. И это тоже было очень красиво — белый катер на фоне восходящего солнца. Мы остановились и смотрели, как он мчит… А потом я понял, что он заворачивает в нашу сторону. Сначала я ничего плохого не подумал — может, просто хотят помахать рукой таким же ранним пташкам? А потом сообразил, что он вполне может проехаться по нам, по нашим головам… И даже намерен это сделать. Но когда я сообразил, что нам грозит, изменить уже было ничего нельзя. Он летел на нас, и что мы могли сделать на своем велосипедике?.. Пуститься в бегство? Кричать? Звать на помощь? Кого?

Отец пожал плечами.

— Единственное, что мне пришло в голову — надо прыгать в воду и нырять как можно глубже. Не знаю, что бы это дало… Честно говоря, мы уже и это не успевали сделать — он был совсем рядом… А потом он просто свернул в сторону и в последний момент проскочил мимо в паре метров от нас… Каким-то чудом нас не перевернуло волной… Так и умчался… Вот, собственно, и вся история.

Отец снова принялся изучать линию горизонта.

— История хоть куда! Как мать?

— Вроде бы нормально… Главное, она считает, что это была просто случайность. Какие-то загулявшие люди решили полихачить и просто не справились с управлением… И слава Богу, что она так думает!

— Но ты так не считаешь?

— Это был наезд. Точно рассчитанный и хладнокровный. Он свернул в самый последний момент… Я даже думаю, что за нами следили. Время было слишком неподходящее для случайных встреч.

— То есть тебя хотели запугать… Но кто?

— А может быть, и не меня…

— А кого тогда? Не мать же!

— Тебя.

Ледников недоуменно уставился на отца.

— Меня?

— Да, тебя. Таким вот образом тебя решили предупредить.

— О чем?

— То ли ты забрался куда-то слишком глубоко, то ли подобрался к кому-то слишком близко… Так что будь осторожен.

В словах отца, пожалуй, было кое-что похожее на правду, но Ледникова больше волновала другая версия событий.

— А что если наезжали все-таки на тебя. Тут сейчас толпы людей, у которых могут быть к тебе, как они сами выражаются, предъявы… Ты возбуждал против них дела, отправлял за решетку, добивался выдачи в Россию… Тебе могли просто элементарно мстить.

— Могли, — спокойно согласился отец. — Но тогда бы они точно убили, а не пугали. Похоже, что это все-таки твои клиенты, мой милый…

— Ладно, не будем препираться. Сойдемся на том, что оба хороши.

— Да уж, сочтемся славою, ведь мы свои же люди…

— Вопрос — что теперь делать? Думаю, самое разумное — вам с матерью ближайшим рейсом улететь в Москву.

— А ты?

— Я закончу здесь свои дела.

Отец внимательно посмотрел на Ледникова. Ясно было, что теперь уже не до шуток.

— Твои дела здесь становятся слишком опасными.

— Не думаю. Если мои предположения верны, то мне ничего не грозит. К тому же я могу принять кое-какие превентивные меры сам. Люди, которые позволяют шутить с нами таким образом, очень скоро поймут, что делать этого не стоило. К тому же я могу обратиться в испанскую полицию. Думаю, сеньор Рамон не даст меня в обиду. Во всяком случае, на данном этапе, когда я ему нужен.

Отец пристально посмотрел на Ледникова:

— Ну, смотри. Только не переиграй.

— Ты же знаешь, я предпочитаю загребать жар чужими руками, — засмеялся Ледников.

— Кто бы говорил, — вздохнул отец. — Ладно, давай сменим тему. В конце концов, мы живы и здоровы. И кое на что способны. Ты покопался в делах Хакима времен его работы на Муромского?

— Да.

— И?

— Есть соображения.

— Мне тоже кое-что вспомнилось…

— До наезда или после? — усмехнулся Ледников.

— Во время, — хмыкнул отец. — Знаешь, когда этот катер летел на нас, удивительно многое вспомнилось… — Вот так у них, у Ледниковых, принято отделываться шутками в самые неподходящие для этого моменты.

— Так вот, — уже серьезно продолжил отец. — Вспомнилось мне, что у Хакима тогда был молодой подручный, которому он доверял.

— Сдается мне, доверял чрезмерно.

— Вот именно. Ходили упорные слухи, что Хакима убрали с помощью близкого к нему человека.

— Думаешь, искать надо тут?

— Если других идей нет, надо отрабатывать ту, что пришла в голову. Даже если она неверна, что-то может возникнуть по ходу дела.

— Вполне может быть. Но вам лучше все-таки уехать. Не дай бог, мать догадается, что это было покушение, хоть и показательное…

— Да знаю я, знаю.

Оставшись в одиночестве, Константин Кириллович попытался привести свои мысли в порядок. Однако ему пришлось признаться себе, что утреннее приключение произвело на него сильное впечатление. Смерти он никогда не боялся, обходясь незатейливым афоризмом, что пока мы живы, смерти нет, а когда она есть, нет уже нас… Что-то в этом роде. Думал, когда приходилось почему-либо размышлять на сей счет, только о том, как его смерть скажется на близких. Вот и теперь подумать об отъезде нужно было не из-за страха за себя. Не приведи Господь, если что-то случится с женой… Или с ним, но на ее глазах!

Сын был прав — старых знакомых с «предъявами» в Испании оказалось с избытком. И хотя времени с тех пор, как он оставил службу, прошло немало, среди них были персонажи, для злобы которых срока давности не существовало.

Он не любил вспоминать последние годы службы, которые пришлись на лихие девяностые, но сегодня под влиянием пережитого утром избавиться от нахлынувших воспоминаний не удавалось. Они всплывали в сознании беспорядочно, никак не связанные друг с другом…

Криминал всего постсоветского пространства открыл тогда для себя Испанию. И дело было не только в роскошных пляжах, шикарных виллах, девушках в бикини, финиках с оливками и прекрасном вине. В Испании обнаружились замечательные возможности для надежного вложения и отмывания «грязных денег». Многие местные банки, особенно мелкие, долгое время были весьма неразборчивы в клиентах, не требовали никаких деклараций, подтверждений легальности доходов. В результате в некоторых курортных поселках возникли целые улицы с обитателями весьма подозрительной наружности и весьма специфического поведения. Дома, машины, яхты — все у них было самое дорогое и роскошное. Ну и соответствующие манеры.

Как-то около тридцати таких новопоселенцев провели встречу на огромной яхте, специально арендованной для этого мероприятия. У испанской полиции, которой российские органы сообщили, что готовится самая натуральная встреча воров в законе, только на испанской территории, оказались на руках свидетельства и документы, из которых следовало, что новопоселенцы делили сферы влияния в Средиземноморье и заключали соглашения, кому что принадлежит. Вечером они развлекались с четырьмя десятками девиц, которых им доставили на сей раз с Украины и из Молдавии. Когда полученные сведения просочились в прессу, скорые на язык газетчики прозвали мероприятие «Ялтинской конференцией» по аналогии со встречей Сталина, Черчилля и Рузвельта, деливших послевоенный мир.

Регулярно побережье облетал слух о каком-то особом чудачестве этих людей. Так, не получив официального разрешения устроить у себя на вилле фейерверк, один из новых сеньоров, державший в Москве оптовые рынки, снял зал в самом шикарном отеле только для того, чтобы во дворе отеля все-таки посмотреть на фейерверк. Наутро его телохранитель явился платить по счетам, в руках у него был мятый пластиковый пакет с пачками денег.

Время от времени приезжие по старой привычке выясняли отношения, оставляя на улицах трупы. Полиция реагировала вяло — ведь разбирались пока между собой. Поначалу основным промыслом новопоселенцев в Испании была поставка проституток с постсоветского пространства, которых беспощадно обирали. Затем последовало неизбежное — наркотики, контрабанда, вымогательство, подкуп должностных лиц и отмывание преступных доходов. В общем, список известный.

Бандиты помельче не брезговали и добычей не столь солидной. Полиция как-то задержала группу граждан, которая занимались похищениями своих соотечественников, живущих и работающих в Испании. Похищали, а потом под пытками вымогали деньги. Преступники проживали большей частью в курортном городе Торревьеха, который порой называют криминальной столицей Испании. В компьютерах задержанных обнаружилась информация о десятках состоятельных соотечественников, об их доходах, адресах, семейном положении, членах семьи. То есть работали основательно.

А еще превращали российских граждан фактически в рабов на местных плантациях. Традиционно сбор цитрусовых, который длится с конца ноября до самого марта, был здесь делом потомственных бригад из Марокко и сельских регионов Испании. Однако в последние годы согласных на изнуряющую работу в поле становилось все меньше и меньше. Новопоселенцы предложили фермерам свои услуги в поставке бессловесной и бесправной рабочей силы с постсоветского пространства.

Механизм обращения в рабство оказался безумно прост, но работал бесперебойно. В провинциальном российском или украинском городе объявлялась контора, которая приглашала нуждающихся сограждан на полевые сезонные работы под синим испанским небом за хорошие деньги. Правда, сначала нужно заплатить самим — за поездку и оформление документов. Люди наскребают заветную тысячу долларов, занимая-перезанимая, оставляя в залог дома и квартиры. Добравшись под видом туристов до Испании, еще четыреста долларов отдают за самое дешевое жилье, а потом еще сто за воду и свет. На этом их траты не заканчиваются — то якобы надо дать взятку, то заплатить штраф за нарушение договора. В результате после адской работы «негры» оказывались еще и должны своим благодетелям. Фактически это был рабский труд.

Готовя документы на сей счет для испанских властей, Константин Кириллович встретился с женщиной, которая нанялась на заработки в Испанию с единственной целью — собрать деньги на покупку компьютера для сына. Как началось с бесконечных выплат еще в России, так и продолжилось в Испании, где женщину встретил молодой человек с ухватками бандита, который объявил, что будет заниматься дальнейшим ее трудоустройством, но за это ему надо заплатить пятьсот евро. Денег у женщины практически не было, пришлось отдать все наличные и поклясться вернуть остальное после того, как заработает. Она работала в поле с 8 утра до 8 вечера. В двухкомнатной квартирке с ней жили еще семь российских баб, задавленных нуждой на родине. Платить за квартиру и коммунальные услуги им пришлось самим. Даже рабочей одежды с собой у них не было, поскольку, чтобы таможенники поверили, что перед ними туристки, женщины везли с собой только купальники и легкие платья.

В общем, по окончании каторжных работ в конце месяца женщина получила на руки после выплаты всех «обязательных платежей» 12 евро… За тысячи километров от дома она осталась без денег и обратного билета. Работодатели предложили пойти подработать в какой-то самый дешевый бордель для нелегалов из Африки, поскольку в таком возрасте в заведение рангом повыше ее не возьмут.

Этой женщине вернуться помогло российское консульство. И вот тогда, глядя в бездонные выплаканные глаза этой невольницы на испанской плантации, которая еще несколько лет назад преподавала филологию в российском университете, Константин Кириллович вдруг подумал, что темно будущее народа, который обрекает своих женщин на такую судьбу, позволяет так обходиться с ними…

Но тогда перед ним был хотя бы человек. Несчастный, обиженный и оскорбленный, но человек. Большей же частью, занимаясь российскими бандитами, осевшими в Испании, ему приходилось иметь дело и не с людьми вовсе, а зверями в облике человеческом. Такими, как братья Щенниковы…

Их обвиняли в нескольких десятках убийств, не говоря уже про иные подвиги. Взять их не могли долго, потому что у них были свои люди в органах. А когда взяли, то начались чудеса — вдруг с братьев сняли наручники и разрешили посетить ночной клуб, дабы «попрощаться с близкими», как объяснили потом оперативные работники. В клубе опера тоже присоединились к «прощавшимся», да так увлеклись, что просто «не заметили», как братья исчезли… История по тем временам, когда вся система тряслась и качалась, вполне обычная.

Объявились братья в Испании, оглядевшись, занялись «делами». Поначалу испанцы никак не реагировали на требования задержать их и выдать в Россию — все им не хватало доказательной базы. Иногда их, правда, задерживали, но тут же отпускали.

Со временем, когда такие, как Щенниковы, показали себя во всей красе уже под испанским солнцем, ситуация переменилась. Испанцы поняли, что кровавые преступления, которые совершали в России новые владельцы шикарных вилл в курортных городках, вовсе не выдумки российских спецслужб. Тем более новопоселенцы стали активно налаживать связи с местным криминальным миром — в Малаге, Льеде, Жероне, Тенерифе, на Мальорке…

К тому же из прослушанных и записанных переговоров вдруг выяснилось: «русская мафия» в той же Марбелье занимается уже вовсе не проститутками и рабами на плантациях, а поставкой оружия в Южную Америку, Ливию, Ирак… И это не все. Эти люди успешно внедряются в европейские финансовые сферы, а их финансовые возможности, похоже, практически не ограничены…

Тут уже стало не до шуток. Испанской полиции пришлось принимать экстренные меры. Начались облавы, операции под красивыми названиями, суды, посыпались приговоры, решения об экстрадиции. Глядя как-то по телевизору процесс доставки из жаркой Барселоны в холодную Москву закованных в наручники братьев Щенниковых, которых привезли прямо в майках и шортах, Константин Кириллович невольно вспомнил сколько сил ему лично пришлось потратить в свое время, добиваясь от испанцев их выдачи… А сколько еще таких же натуральных бандитов он и сегодня мог встретить не только в Испании, но и во Франции, в Италии, в Греции!.. От всех не спрячешься, да ему такое никогда и не приходило в голову.

В этот момент вернулась жена. Она протянула ему таблетку и стакан воды. Глядя на ее усталое после пережитого утром лицо, Константин Кириллович подумал, что прятаться ни от кого он не будет, но о самом близком человеке побеспокоиться обязан.

В новостях рассказывали о новых достижениях испанской полиции. Какого-то очередного члена русской мафии в ходе операции по розыску Нурии Жоффрен засовывали в полицейский автомобиль. Когда человек обернулся, Ледников узнал Аркадия Келлера.

Затем на экране уже привычно появился усталый, но сосредоточенный сеньор Рамон. Он доложил, что русский адвокат является одним из руководителей организованной преступной группировки, возглавляемой криминальным авторитетом Георгием Арчиловым, известным под кличкой Сатрап, и занимался разработкой планов освобождения Арчилова из тюрьмы. Ни больше, ни меньше. Ай да Аркадий! Далеко пошел…

— Мы понимаем, что арест российского адвоката вызовет большой шум. В том числе и политический. Но у нас есть все основания для ареста, — сурово рассказывал сеньор Рамон. — Отношения между адвокатом Келлером и подсудимым Арчиловым имеют давнюю историю. Адвокат защищал этого человека еще в то время, когда тот совершал преступления в Москве. Постепенно эти отношения расширялись, становились все доверительнее. Адвокат Келлер стал не только давать своему клиенту юридические советы, но и сделался полноправным членом организации, которую тот возглавлял. Можно сказать, вошел в доверие к боссу. Но при этом держался в стороне и всячески скрывал, что работает на Арчилова. Сеньор Рамон сделал многозначительную паузу.

— Когда босс оказался в испанской тюрьме, адвокат Келлер занимался тем, что анонимно нанимал испанских адвокатов для его защиты. По существу он был тайным связным между Арчиловым и его сообщниками в России и Испании. Приезжая в Испанию из России, он привозил с собой крупные суммы денег для передачи сообщникам, которые рассчитывали с помощью подкупа добиться освобождения своего босса… Он обещал родственникам подсудимого, что скоро тот будет на свободе. И, судя по тому, как шел суд в последнее время, у него были на то основания. А материалы, которые готовила к публикации журналистка Нурия Жоффрен, могли резко перевернуть ход судебного процесса. Сеньора Жоффрен очень мешала этому адвокату, если его можно так называть…

Ледников сделал звук погромче.

— Могу сообщить, — еще больше посуровел сеньор Рамон, — что в ходе последних обысков у членов группировки были обнаружены автоматическое оружие и боеприпасы. Что может свидетельствовать о том, что группировка собиралась отомстить за арест своего главаря и готовила покушения на высокопоставленных сотрудников испанских силовых структур…

Здесь Ледников даже присвистнул. По поводу покушения сеньор Рамон явно загибал. Но, с другой стороны, все это было в рамках правил игры — это не утверждение, а просто предположение, которое на какое-то время еще больше развязывает ему руки. Нормальный ход.

Тут позвонил отец.

— Ты телевизор случайно не смотришь?

— Так, одним глазом. А что?

— Ну, как впечатления?

— Впечатления сильные.

— Откуда наш сеньор Рамон всего этого набрался? Я имею в виду — про Келлера? Тут работал кто-то из наших сограждан… И сработал очень ловко. Чувствуется класс.

— Интересно — кто?

— Уж не ты ли? — засмеялся отец.

— Знаешь, у меня была такая мысль, но я не успел — слишком поздно сообразил, что Келлер мог быть связан с Сатрапом в прошлом…

И тут в дверь позвонили, причем, как выразился русский писатель-классик, позвонили беспрекословной рукой. Поэтому Ледников ничуть не удивился, увидев у калитки двух полицейских с мрачными лицами. Подумал только, будут ли его задержание снимать на камеру, и стоит ли накинуть на голову большое банное полотенце.

Но полицейские повели себя достаточно мирно. Как оказалось, их прислал сеньор Рамон, который хочет срочно видеть сеньора Леднико-ва. Отказываться от приглашения не было ни резонов, ни возможности, и Ледников проследовал к полицейской машине.

Лицо сеньора Рамона, к которому его провели, было усталым, осунувшимся. Он вовсе не выглядел победителем, только что осуществившим грандиозную операцию по задержанию пустившей щупальца по всей Испании русской мафии.

— Они ни в чем не сознаются, — пробурчал сеньор Рамон, когда они с Ледниковым остались вдвоем. — Твердят, что не имеют никакого отношения к исчезновению журналистки.

— А похитители?.. Они никак не проявлялись? Никаких требований?

Сеньор Рамон мотнул головой.

— И никаких следов? Ее никто не видел?

— Пассажиры рейса, которых мы опросили, не помнят ничего необычного. В аэропорту тоже все было буднично. Сеньора Жоффрен быстро прошла паспортный контроль и отправилась к стоянке, где оставила перед отлетом в Москву свой автомобиль. Села в него и уехала. Больше ничего. — Сеньор Рамон поднял на Ледникова свои печальные глаза.

— Честно говоря, я надеюсь, вы можете тут что-то прояснить. Вы же лучше меня знаете всю эту публику, знаете обычаи русских…

Вступать в надоевшую и бессмысленную дискуссию о том, что окружение Сатрапа называть русским, значит впадать в заблуждение, Ледников не стал. Сеньору Рамону явно было не до того.

— Может быть, подоплека тут в ином, — предположил он. — А значит, и мотивы похищения иные. И заказчики тоже.

— Что вы имеете в виду?

— Мы исходили из того, что похитители не хотели появления статей сеньоры Жоффрен, которые могли повлиять на решение суда по Сатрапу… И похитили ее именно поэтому. То есть это друзья или близкие Сатрапу люди.

— Ну да…

— А что если это сделали его враги?

— Враги?

— Да, враги Сатрапа.

— Но зачем? Зачем им мешать появлению публикаций, разоблачающих Сатрапа? Где логика?

Ледников вздохнул:

— Давайте представим себе, что могла привезти из Москвы сеньора Жоффрен? Какие такие страшные материалы? Ну, рассказы о прошлых подвигах Сатрапа, которые он совершал уже много лет назад в Грузии и Москве… Они что, сильно заинтересовали бы испанский суд? Тем более, что это были бы именно истории, тянущие на газетные публикации, а не официальные юридические документы. Скорее, это было интересно испанской публике, а не суду, которому нужны факты. Причем факты, касающиеся деятельности Сатрапа в Испании… Вряд ли сеньора Жоффрен привезла такие материалы из Москвы.

Сеньор Рамон задумчиво покивал головой.

— А вот исчезновение испанской журналистки, которая много писала о процессе, резко меняет ситуацию. Особенно сразу по возвращении из Москвы, откуда она привезла какие-то материалы, о которых никто не имеет представления…

— Кроме вас, — тихо сказал сеньор Рамон.

— В смысле? — не включился Ледников.

— Вы же сами только что рассказали, какие материалы могла раздобыть сеньора Жоффрен… И вы подсказали ей людей, к которым она обращалась в Москве. Вы говорите, в них не было ничего опасного для Сатрапа, но почему я должен этому верить?

«Так, — подумал Ледников, — видимо, все-таки придется закутывать голову полотенцем, когда меня возьмут под белы руки и поведут в испанское узилище. Он явно недооценил старикана Рамона, решив, что тот устал, разочарован и не знает, что делать. У старикана явно что-то на уме. Но что? Что-то он знает, вернее, узнал.

— Сеньор Рамон, могу я задать вам один вопрос?

— Попробуйте.

— Что послужило причиной ареста адвоката Келлера? Что вас толкнуло на это? Откуда вы узнали, что Келлер связан с Сатрапом и работает на него?

— Это секретная информация, — строго сказал сеньор Рамон, и лицо его стало значительным и надменным, как у надгробного памятника.

— Понятно. Кто-то вам, говоря по-русски, на него настучал…

— Да нет, вам еще не все понятно. Мне стало известно еще кое-что…

— И что же?

— Оказывается, вы хорошо знакомы с адвокатом Келлером… Вы вместе учились и встречались с ним уже здесь… Откуда я знаю, о чем вы говорили во время ваших встреч? Что обсуждали? Не расскажете?

Ледников задумался. Рассказывать что-либо было еще рановато. Старикан играет втемную, и кто знает, что у него там, на его уме испанского полицейского.

— Вы понимаете, что теперь я могу с чистой совестью упрятать вас в тюрьму к вашему студенческому приятелю? — сеньор Рамон откинулся на спинку стула и посмотрел на Ледникова весьма выразительно. — Может, тогда вы станете пооткровеннее? И перестанете испытывать терпение испанской полиции?

«Ну, если бы терпение уже закончилось, подумал Ледников, я давно уже был в тюрьме, а не вел тут душеспасительные разговоры. Все-таки старикан Рамон был серьезный и честный полицейский, он чувствовал, что версия о похищении Нурии подручными Сатрапа не выглядит неуязвимой. Поэтому он подстраховал себя от упреков в бездеятельности, арестовав бригаду сатраповцев. А с другой стороны, он чувствует, что Нурию найти таким образом вряд ли удастся. И все-таки надеется, что Ледников может подсказать новый вариант следствия… Так что терпение его еще не закончилось. Но и надеяться на то, что оно бесконечно, не стоит».

— Сеньор Рамон, я понимаю, что будь на вашем месте другой следователь, он мог бы упрятать меня за решетку, — примирительно сказал Ледников.

— Я не делаю этого вовсе не из любви к вам. Я все еще рассчитываю на вашу помощь.

— У меня есть некие соображения, но прежде мне хотелось бы проверить кое-что — не хочу указывать вам на сомнительный след.

— Вы опять темните, — пробурчал сеньор Рамон.

— Нет, просто не хочу забивать вам голову сомнительными подозрениями. Не могли бы вы ответить на два моих вопроса?

— Вы забываете, кто из нас ведет официальное расследование…

— Я помню. И тем не менее. Вы не скажете все-таки, откуда к вам пришла информация по Келлеру? О том, что он работает на Сатрапа? Я уже спрашивал об этом, но…

— Это тайна следствия, — отрезал сеньор Рамон. Но Ледников не собирался отступать.

— Поверьте мне — это очень важно. Это был анонимный сигнал? Звонок? Письмо по электронной почте?

Тяжелые веки сеньора Рамона медленно опустились. Что можно было принять за подтверждение.

— А информация о моих связях с Келлером? Она пришла из того же анонимного источника?

Веки тяжело опустились еще раз.

По давней, еще с юношеских лет возникшей привычке, Ледников проигрывал про себя предстоящую встречу. Представлял себе, как он будет вести себя, с чего начнет, как отреагирует на встречные реплики, перебирал возможные реакции противника. Чем острее предстоял разговор и серьезнее борьба, тем тщательнее отыгрывал он варианты. Сюрпризы неизбежны, потому что противник у него серьезный, а его позиции не слишком сильны, но чем меньше будет неожиданностей, тем лучше… Простое правило: если ты решил вмешаться в схватку, действуй изо всех сил.

Он остановился у невысокой каменной ограды белого цвета, за которой виднелась небольшая лужайка и двухэтажный белый дом, утопавший в зелени. На металлической калитке темно-коричневого цвета висела телекамера. Встав прямо перед ней, он позвонил.

Через какое-то время на широком крыльце появился мужчина. На нем были черные джинсы, черная майка и черные очки. Сандалии на босу ногу тоже были черные. Этакий весьма характерный прикид для персонажа определенного сорта и весьма определенного рода занятий.

Мужчина сбежал по ступенькам и подошел к калитке. Он был достаточно молод, лет тридцати, и слишком светловолос для испанца.

Какое-то время они молча рассматривали друг друга.

— Мне нужно поговорить с Валерией Олеговной, — по-русски сказал Ледников.

— Вряд ли она сейчас сможет принять вас, — вежливо, но с чуть заметной издевкой произнес светловолосый. — Она очень занята.

— Скажите ей, что моя фамилия Ледников. И что этот разговор в ее интересах и интересах господина Муромского.

— Боюсь, что она все-таки…

— А вы не бойтесь. Скажите, что, если она не поговорит со мной, тогда вместо меня сюда пожалует полиция.

Светловолосый задумчиво пошаркал ногой по земле.

— Подождите.

— Долго я ждать не буду, — крикнул Ледников ему в спину.

Надо отдать должное светловолосому — долго ждать не пришлось.

Он вернулся довольно скоро и молча распахнул перед Ледниковым калитку.

Ледников прошел в дом. Весь первый этаж занимала просторная гостиная с потолком, уходящим под самую крышу. Лестница с металлической оградой поднималась на второй этаж, где было несколько дверей, ведущих в многочисленные спальни. Гостиная была так густо уставлена цветами, пальмами и прочими растениями, что походила не на комнату, а на оранжерею или зимний сад.

— Подождите здесь.

Светловолосый любитель черного цвета кивнул на кожаный диван темно-вишневого цвета и поднялся наверх. Через какое-то время из двери, за которой он исчез, появилась Лера.

На ней было то самое легкое платье, в котором она приходила к Ледникову той самой ночью. Эта девушка рассчитывает все ходы, подумал он, и учитывает каждую мелочь.

Лера легко сбежала по лестнице. Сейчас она подойдет и поцелует меня, подумал Ледников и вспомнил, каким страстным и гибким было ее тело той ночью. Но она села напротив него и устало вздохнула:

— Извини, но… Ты действительно попал в не самый удачный момент.

Мы уже на ты, отметил Ледников. А впрочем, глупо было бы выкать друг другу после такого.

— Рафаэль очень плохо себя чувствует, его опять мучают ужасы, и нам никак не удается его успокоить, — объяснила Лера.

— Нам?

— Да, нам с Антоном. Он открывал тебе… Это друг Рафаэля еще со школы. Помогает мне ухаживать за Рафаэлем…

— Бескорыстно?

— Нет, мы платим ему деньги.

— Это ты его нашла?

— Нет. Рафаэль вспомнил о нем и попросил меня его разыскать… А почему тебя Антон так заинтересовал? Ведь ты пришел не ради него?

Действительно, одернул себя Ледников, пора возвращаться к тем сценариям, что ты продумывал, когда шел сюда. Дался тебе этот самый Антон!

— Я пришел ради тебя.

— Наконец-то я услышала это, — чуть насмешливо улыбнулась она. — Признаться уже не надеялась…

— Да, я пришел спасти тебя.

— От чего?

— От тюрьмы. Где ты окажешься через пару часов, если… Если вы не отпустите Нурию Жоффрен. Только не говори мне, что с ней что-то случилось! Тогда для тебя все кончено.

Лера медленно покачала головой.

— Что? Что ты хочешь сказать? Она что… мертва?

Лера опять покачала головой. И тихо сказала:

— Я ничего о ней не знаю.

— Ты лжешь.

— Я говорю правду.

— Нет, ты лжешь! Ты лжешь, как привыкла лгать всегда, каждое мгновение! Ты и в постели притворяешься — лжешь, думая только о том, что тебе выгодно в данную минуту.

— Я не знаю о ней ничего.

— Послушай, послушай меня внимательно. Ты обречена. Я ничего не могу для тебя сделать. Только в одном случае, если вы немедленно освобождаете Нурию! Немедленно!

— Ты все время говоришь — вы… Кого ты имеешь в виду?

— Откуда я знаю. Но ты же не могла похитить ее сама! В одиночку!.. Значит, есть кто-то еще! Может, этот самый Антон!

Лера с непонятной улыбкой покачала головой:

— А почему ты все-таки решил, что это сделала я?

— Потому что больше это сделать было некому. Все указывает на тебя. Эти деньги Муромского свели тебя с ума! Ты уже ни о чем другом не можешь думать и готова идти к ним по трупам.

— Нет, ты ошибаешься…

— Да! Ты умная, хитрая, но ты переступила грань и уже не можешь остановиться. Слушай, слушай меня внимательно! Когда на тебя наехал Келлер, которого нанял Сатрап, ты стала бороться. Ты решила добиться, чтобы Сатрап остался за решеткой как можно дольше. Ведь это Сатрап тот серьезный человек, который хочет, чтобы ты отдала ему наследство Муромского.

— Ты узнал… Я так и думала.

— Я знаю не только это. Я знаю, что Сатрап был подручным у бандита Хакима, когда тот работал с Муромским. И я думаю, это они убили твоего отца, когда Муромский решил от него избавиться.

Лера сидела, обхватив плечи руками, и слегка раскачивалась, словно пытаясь успокоить мучавшую ее боль.

— Но потом между Муромским и Хакимом началась самая настоящая война. И Муромский сделал то, что умел лучше всего, — он купил Сатрапа, которому Хаким слишком доверял, и тот просто продал своего хозяина, подставил его под пули. Но он не знал, что Муромский обманет и его. И не заплатит ни гроша. Сатрап много лет пытался добраться до Муромского, но… Муромский стал для него птицей слишком высокого полета. Зато когда Муромский отправился на тот свет, он решил отобрать свое у его наследников. С его испанской женой он благоразумно связываться не стал. А вот ты со своим свихнувшимся подопечным показалась ему вполне подходящей фигурой для шантажа. Но он не знал, с кем связывается…

Ледников невольно усмехнулся наивности Сатрапа.

— Он не знал, что ты будешь бороться зубами и ногтями. Что ты пойдешь на любую подлость, но не отдашь свое какому-то там бандиту… И ты начала действовать. Действовать так, как примитивный бандит Сатрап не мог себе и представить. Сначала ты решила сделать все, чтобы он не вышел из тюрьмы. Ты просто отнесла в редакцию, где работает Нурия Жоффрен, пламенная противница «русской мафии» в Каталонии, материалы про Сатрапа. И Нурия их опубликовала. Но на суд это не произвело никакого впечатления. Тогда ты решила, что нужны другие способы. И тут тебе повезло. Во-первых, Нурия решила бороться с Сатрапом и дальше, а во-вторых… Тут объявился по дьявольскому совпадению я… И ты решила включить меня в свои манипуляции. А уж когда Нурия обратилась ко мне за помощью! Чтобы перепугать испанцев посильнее, можно и меня связать через Келлера с Сатрапом! Ты лепила заговор не хуже сталинских следователей…

Лера слушала Ледникова молча, с каким-то отсутствующим видом.

— А потом ты решила, что похищение Нурии — вот бомба, которая заставит всю Испанию возненавидеть Сатрапа и требовать его осуждения. А тут опять удача — Нурия летит в Москву за новыми материалами по Сатрапу. А перед этим встречается со мной, с человеком который знаком с Келлером и мог продать ему душу вместе с потрохами…

Лера посмотрела на Ледникова глазами, полными слез, но ничего не сказала. Только опять опустила голову.

— Дождавшись возвращения Нурии, вы взрываете бомбу — похищаете ее. Твой расчет блестяще оправдывается. Полиция начинает хватать окружение Сатрапа, пресса кричит о его злодеяниях… Ясно, что суд в такой ситуации вынесет ему самый строгий приговор. Но тебе же всего мало. Тебе нужно добить врага, разнести в клочья. Ты сообщаешь в полицию про Келлера — извещаешь, что он работает на Сатрапа. А потом стучишь и на меня…

— Зачем? — тихо спросила Лера. — Зачем на тебя?

— Затем, что ты не можешь остановиться, ты уже такая же сумасшедшая, как твой разлюбезный Рафаэль!

Ледникову вдруг на мгновение стало стыдно от своего заливистого напора, но он сразу же подавил этот стыд. Тут не до него.

— Зачем? Затем, что ты знаешь, что, в отличие от испанской полиции, которая не представляет, с кем имеет дело в твоем лице, я могу разгадать, кто за всем этим стоит. Затем, что ты знаешь — я буду искать Нурию, потому что ты использовала меня, заманивая ее в ловушку!.. Затем, чтобы банда заговорщиков, работающих на Сатрапа, выглядела в глазах бедных испанцев еще страшнее и могущественнее!.. Твой порочный ум работает без остановок. И не знает усталости. Ты никогда не остановишься сама. Тебя можно только остановить. И я намерен это сделать.

— Знаешь, после того, что между нами было, я не могла донести в полицию на тебя. Не могла… Поверь мне хоть в этом.

Лера сидела, буквально сжавшись в комочек, беззащитная и напуганная. Ледникову вдруг на какое-то мгновение стало не по себе — жалость опять резанула его. Ведь эта женщина совсем недавно стонала в его объятиях. Надо было взять себя в руки. Нельзя ей позволить запутать себя. Она изображает из себя невинность, но ты лучше других знаешь, на что она способна. Вспомни труп парня на полу лондонского вокзала. Она соблазнила, обманула его и, по сути, подставила под пули полицейских. Точно так же она поступила бы и с тобой. И поступит, если ты поверишь ей. А несчастная Нурия, что сделали с ней!..

— Ты можешь мне не верить, но я не причастна к похищению этой бедной журналистки…

Ледников вскочил, взял ее за плечи, сильно встряхнул. Так сильно, что она даже поморщилась от боли.

— Прекрати, наконец, лгать. Или ты уже не способна говорить правду?

Торопливо, словно захлебываясь и даже не пытаясь вытирать слезы, она заговорила:

— Я хотела использовать ее возможности, но больше ничего. Да, я отнесла материалы в редакцию, оставила их там для нее… И все! Но ее статьи вышли, а суд просто не обратил на них внимание… Я поняла, что зря надеялась. Но когда появились сообщения, что она пропала, когда начались аресты подручных Сатрапа, я решила, что ситуацию надо использовать, и сообщила в полицию про Келлера… Вот и все.

— Ладно. Я вижу, что душеспасительные разговоры тут неуместны. Значит, так… Я даю тебе три часа. Через три часа Нурия должна быть на свободе. И никаких других условий. Если через три часа она не будет освобождена, я выложу все свои соображения полиции, и тогда они займутся тобой по-настоящему. И ты поймешь, что это такое.

Когда в дверях он обернулся, то увидел, что она смотрит на него с печалью и нежностью.

«Все-таки удивительная женщина, — думал он, сидя в баре за бокалом сангрии. Ему казалось, что он предусмотрел и проиграл про себя все ее возможные реакции и был готов ко всему. Но все пошло не так как он себе это представлял. — И все-таки я сделал то, что должен был сделать, с усмешкой подумал он. Я с ней сладил, несмотря ни на что. Но она была хороша, чертовски хороша…

И, что уж там скрывать, ему очень хотелось ей поверить. Поверить, что она ни в чем не виновата. Больше того — хочется до сих пор.

А потом раздался звонок по мобильному, и глухой, явно искаженный голос торопливо пробормотал по-русски:

— Улица Бокерия, дом номер четырнадцать, комната на втором этаже…

До старинной улочки было рукой подать. Здание под номером четырнадцать оказалось заброшенным и полуразрушенным. Здесь могли обитать только бродяги, потерявшие человеческий облик. По загаженной лестнице Ледников поднялся на второй этаж. Перед ним был длинный коридор с десятком дверей. Он распахнул первую и оказался в комнате с ободранными обоями, обломками мебели и каким-то тряпьем, наваленным на полу. Вторая комната оказалась ничуть не лучше.

В третьей на ветхом стуле сидела женщина с завязанными глазами и связанными руками и ногами.

Это была Нурия.

Она повернула голову в его сторону, но ничего не сказала. Видимо, за время заточения она устала задавать вопросы, на которые не следовало ответов.

Ледников осторожно снял с ее глаз повязку. Она на мгновение взглянула на него, а потом крепко зажмурила глаза, отвыкшие от света. Она так и сидела с закрытыми глазами, пока Ледников развязывал веревки на руках и ногах.

— Это вы? — тихо спросила она.

— Да. Все позади, Нурия, все позади. Как вы себя чувствуете?

— Не могу понять… Пока.

— Это нервы. Как с вами обходились?

— Сносно. Во всяком случае, никакого насилия. Меня держали в каком-то подвале, я даже не представляю где…

— А как вас похитили? Кто?

— Я ничего не помню… В аэропорту я села в машину, и вдруг какой-то сильный запах… И я потеряла сознание. Потом я сообразила: видимо, кто-то прятался сзади.

— Вас, судя по всему, усыпили.

— Но кто? Зачем?

— От вас ничего не требовали?

— Нет, со мной даже не разговаривали. Появлялся какой-то человек в маске и приносил еду. Вот и все. А час назад примерно меня привезли сюда… Это из-за материалов, которые я везла из Москвы?

— Не думаю. Вы сами по себе большая ценность. Из-за вас разгорелся такой скандал, что никакие материалы против Сатрапа уже и не нужны.

— Мы можем выйти отсюда? Тут такой запах…

Сеньор Рамон на полицейской машине примчался минут через пять после того, как Ледников ему позвонил. Через несколько минут примчалась машина скорой помощи, и Нурию увезли в больницу.

— И откуда вам стало известно, что она здесь? — сурово спросил сеньор Рамон. — Вы понимаете, что все это выглядит подозрительно? — Еще как.

— Так как вы это объясните?

В этот момент сеньору Рамону позвонили. Выслушав позвонившего, он посерел лицом и смачно выругался. Ледников молчал, справедливо решив, что сеньор Рамон сам решит, как продолжить разговор. И он его продолжил:

— Только что полиция нашла труп молодой женщины. Недалеко отсюда… — Сеньор Рамон угрюмо посмотрел на Ледникова. — Есть основания считать, что она русская…

— А что с ней случилось?

— Трудно сказать сразу. Возможно, задушена… Если хотите, поедем со мной. Может быть, поможете ее опознать. Не удивлюсь, если и она вам знакома…

Тело нашли в кустах в десятке метров от дороги. Платье было разорвано, ноги бесстыдно раскинуты, голова неестественно свернута в сторону.

Это была Лера. И это было то самое платье, в котором она приходила к Ледникову ночью.

— Изнасилована? — спросил сеньор Рамон полицейских, куривших в сторонке.

— Судя по всему.

— Ладно, подождем криминалистов. Но тут, похоже, все ясно — изнасиловали, а потом задушили.

Сеньор Рамон подошел к Ледникову:

— Ну? Она вам знакома?

— Да. Это Валерия Согдеева.

— Погодите… Это не та женщина, которая судится из-за наследства утонувшего русского олигарха?

— Да, это она.

— Господи, что ее сюда занесло?

«Занесли, — мысленно поправил сеньора Рамона, Ледников. — Никаких следов борьбы. Значит, тело привезли на машине и спрятали в кустах. И если это так, то вы, господин Ледников, вполне вероятно, следующий…»

— Мне это не нравится, — решительно сказала мать. — Мне не нравится, что мы улетаем, а ты остаешься. После всего, что тут случилось… — Я остаюсь, чтобы помочь полиции. Так что буду под ее бдительным присмотром. Со мной ничего не может случиться. Лети спокойно.

Ледников обнял мать и поцеловал в лоб. Уже объявили посадку на московский рейс, пассажиры шумно двинулись к выходу. Отец, державшийся подчеркнуто спокойно, решительно сказал:

— Ну, все, нам пора. Довольно причитать. Через несколько дней он тоже будет в Москве, отец сказал это чуть более сурово, чем требовалось. Из чего следовало, что он по-прежнему не в восторге от того, что Ледников остается. — Не забывай, о чем мы говорили, — негромко сказал он, наклонившись к Ледникову.

В машине Ледников думал о том, что он тоже мог бы сейчас лететь в Москву вместе с родителями, и все были бы этому только рады. И сеньор Рамон тоже. Потому что полицию вполне устраивала версия, что Лера стала жертвой каких-то обдолбанных наркоманов или мелких воришек, которых во время курортного сезона здесь появляется множество. Они шляются по местным городкам, ночуют на улицах или в заброшенных домах, так что поймать их очень и очень сложно. Это двадцать лет назад в здешних местах преступности почти не было. Сейчас сюда в сезон слетаются преступники всех мастей — от мелких жуликов до налетчиков, наркоторговцев и профессиональные вымогателей, похищающих состоятельных отдыхающих для получения выкупа. Этим занимаются как граждане Испании, особенно цыгане, так и алжирцы, марокканцы, румыны…

Хотя теперь появились и шакалы посерьезнее. Недавно удалось задержать болгарскую банду, которая проникала в дома и квартиры по ночам, одурманивала спящих наркотическими веществами и забирала деньги и ценные вещи. Они вполне могли и убить, если сталкивались с сопротивлением. А недавно задержали «гастролеров» из-за океана — из Аргентины. Главарь банды жил здесь постоянно и выбирал объекты для нападений. «Бойцы» же приезжали в курортный сезон на короткий срок по туристской визе. Они нападали на гостиницы, ювелирные магазины, на состоятельных отдыхающих, которых зверски пытали, чтобы получить деньги и ценности. Брали только наличные и ювелирные изделия. Награбленное увозили на родину, а на замену одних «гастролеров» приезжали другие… В общем, от нынешних преступников можно ожидать чего угодно.

Истории о былом благолепии и нынешнем беспределе Ледников выслушал за распитием доброго испанского вина в крохотном кабачке, куда сеньор Рамон пригласил его отметить освобождение Нурии Жоффрен. Вино там подавали в старинных кувшинах. Ледников хорошо понимал его благодушное настроение. Если бы заточение Нурии затянулось, старому полицейскому не поздоровилось бы. Газеты и телевидение стерли бы его в порошок. Зато теперь он был на коне. Нурия на свободе, а кто именно ее похитил — вопрос следующий. Пройдет время, и он забудется. Во всяком случае, вокруг него не будет шума и можно будет, не торопясь, заниматься с задержанными. Даже если они и не причастны к похищению, грехов за ними достаточно.

Что же касается убийства Леры… Сеньор Рамон многозначительно пошуршал усами. Черт подери, но и здесь сразу запахло политикой. Пресса тут же напомнила о процессе по наследству и стала гадать, кому была выгодна смерть Леры. И получалось, что сеньоре Морьентес — добропорядочной испанской вдове отправившегося в мир иной олигарха… Потому что Лера была практически единственной защитницей интересов недееспособного Рафаэля Муромского. Как признался сеньор Рамон, когда принесли очередной кувшин вина, полиция окажется в очень сложном положении, если выяснится, что следы ведут к сеньоре Морьентес. И совсем иное дело, если подтвердится, что Лера стала случайной жертвой то ли наркоманов, то ли грабителей…

— Нет, конечно, если у нас будут факты, то… — шевелил усами сеньор Рамон. — Но… Вы же понимаете…

Понять все это было несложно. Ситуация, знакомая следователю в любой стране мира. Но он, Ледников, уже не следователь. И у него теперь своя история. Которая, как он чувствовал, еще не закончилась. Потому как в ней было некое темное место, о котором напомнил отец. Вернее, это было не темное место, а темный персонаж, который пока никем не принимался во внимание.

Несколько лет назад Ледникову пришлось лететь в Лондон, чтобы помочь своей знакомой, оказавшейся в весьма неприятной ситуации. Как потом выяснилось, история была связана с прогремевшей на всю Европу сделкой по приобретению пакета акций знаменитой британской компании RWG. Компания, которая полтора столетия строила эксклюзивные яхты, оказалась на грани разорения. Акции собирался приобрести не кто иной, как Рафаэль Муромский, в то время только закончивший институт. По сути это было его первое самостоятельное движение в бизнесе. Деньги на сделку, разумеется, обещал дать Муромский-старший. Возможно, ему захотелось посмотреть, получится ли что-либо у беспутного сыночка. Вдруг в нем обнаружится наследственная деловая хватка?

Перед отлетом Ледников по привычке собрал на всякий случай всю доступную информацию о семействе Муромских. Конкретно о Рафе ему многое поведал приятель из спецслужбы, следивший по долгу службы за новыми владельцами огромных состояний и их потомством, которое должно было получить эти капиталы в наследство. Информация наводила на размышления.

В дорогой частной школе Рафа был одним из лидеров в компании таких же наследничков. Рафа был физически очень слаб, но брал наглостью, хитростью, умением спрятаться за спины других. А еще он был мстительный. Обиды и унижения запоминал навсегда и мстил, но не сразу, а выбрав подходящий момент. Причем самыми разными способами. Кого закладывал учителям, на кого натравливал приятелей посильнее. Мог подбросить наркотики, а потом заложить. Когда подрос, стал прибегать к услугам мужиков из службы безопасности банка отца. Пару непонятливых придурков аккуратно припугнули так, что мало не показалось. Сами охранники, конечно, руки не марали, а организовали драку в кегельбане с какой-то шпаной, после которой одного из обидчиков Рафаэля родителям пришлось везти для лечения за границу.

Входил в компанию и некий Антон Стригин. В отличие от Рафы, сильный и ловкий, он поначалу был чуть ли не главным авторитетом в компании этих раздолбаев. Но отец его потерял свое дело в результате рейдерского захвата, и положение Стригина в компании сразу пошатнулось — там деньги родителей считали не хуже, чем на Уолл-стрит. Стригин сильного характера не обнаружил — чтобы не выпасть из круга, незаметно превратился в исполнителя желаний и поручений Рафы, который набирал все большую силу в компании. Соответственно росту состояния Муромского-старшего.

В студенческие годы Рафа и его порученец Стригин жили обычной для этого круга жизнью — наркотики, девицы, дорогие машины, курорты… Вроде бы обошлось без уголовщины, хотя кто его знает, что там случалось за высокими заборами особняков.

— Паразиты, от которых ни толку, ни пользы не будет, — рассказывал Ледникову приятель. — Вырожденцы чертовы! Всего второе поколение, а уже вырожденцы. Из них идет дурная энергия, разлагающая все вокруг. Когда папаша этому мерзавчику Рафе квартиру в Лондоне подарил, он стал среди девок победнее кастинги устраивать — на поездку в Лондон. Вез со своим приятелем Стригиным туда сразу нескольких. Оплачивал проезд, проживание, подарки… Что они там с этими девками вытворяли, можешь себе представить. При этом от девок-то ничего не скрывалось, все знали, как расплачиваться придется, но все равно они в очереди выстраивались…

После окончания института отец пристроил Рафу в свой банк. Не обремененный никакими обязанностями, он жил то в Москве, то в Лондоне, а потом вдруг объявился в качестве покупателя RWG…

А вот Антон Стригин после окончания института затерялся — дела его отца шли все хуже, сам он мог рассчитывать только на должность рядового клерка, типичного представителя офисного планктона. В общем, он вывалился из круга таких, как Рафа.

Это имя, Антон Стригин, мелькнуло потом, когда Ледников просматривал дело бывшего опера Петрухина, который, как считали многие, уйдя в отставку, занялся тем, с чем боролся, будучи на службе, — похищением людей. Причем специализировался он на детях богатеев, для которых миллион долларов выкупа не самая большая проблема.

Так вот оказалось, что у Петрухина был дальний родственник — некто Антон Стригин, в юности тусовавшийся в компании богатых юнцов и прекрасно знавший, кто из них чего стоит и за кого родители не пожалеют пресловутый миллион.

Однако защищавший Петрухина адвокат Келлер сумел добиться от суда оправдания своего клиента. А что касается Стригина, то он, благодаря усилиям того же Келлера, и вовсе к суду не привлекался — его участие в похищениях сочли недоказанным.

И вот теперь рядом с Рафой возникает его одноклассник по имени Антон, а поблизости плетет свои сети адвокат Келлер… А последнее время адвокат Келлер занимается наследством Рафы, стараясь оттяпать от него огромный кусок для своего клиента по имени Сатрап…

Слишком много совпадений, чтобы это были только совпадения. И для того, чтобы уверенность была стопроцентной, Ледников быстро сгонял в Интернет — он хорошо помнил, что во время лондонской истории там мелькало множество фотографий Рафы. В том числе и в компании школьных друзей. Когда он отыскал эти фотографии, все сомнения пропали. Зато появились основания потолковать с Антоном Стригиным поплотнее.

Он опять вышел весь в черном и явно не расположен был говорить.

— Вы не вовремя, — процедил он. — Я еле успокоил Рафу, с ним была истерика.

— С чего бы это? — холодно спросил Ледников.

— Вы что, не знаете, что случилось с Лерой!

— Я-то знаю. Но вам-то что до нее?

— Послушайте…

— Нет, это ты меня послушай, Стригин. И слушай внимательно. Я задам тебе несколько вопросов, а ты мне на них ответишь. Понял? Только не вздумай врать. Я знаю правильные ответы. И задам тебе эти вопросы только для того, чтобы проверить, способен ли ты говорить правду. Ты меня понял? Пошли в дом.

Стригин решил не спорить. Идя следом за ним, Ледников заметил, что волосы у него не столько светлые от природы, сколько выкрашены прядями.

В доме Ледников уселся на то же место, где сидел, разговаривая с Лерой. Стригин устроился напротив, закинул ногу на ногу.

— Так вот, Антон Стригин, слушай меня внимательно. Я тебе расскажу кое-что о твоей собственной жизни. Для того, чтобы ты понял, какое дерьмо эта самая твоя жизнь.

Лицо Стригина застыло. Потом он попытался презрительно усмехнуться, но получилось у него плохо.

— Когда твоя холуйская служба у Рафы в студенческие годы закончилась, ты оказался на мели. И все, чего ты хотел — вернуться в мир богатеев и жить этой сладкой жизнью, ничего не делая. В таком состоянии тебя обнаружил дальний родственник Петрухин, специалист по похищениям. Не знаю, то ли он предложил тебе использовать твои знания этого мира, то ли ты сам предложил свои услуги… Собственно, какая разница!

Ты искал клиентов — детишек, за которых много дадут, причем не поднимая особого шума. Какие-то ваши подельники их похищали. А Петрухин отслеживал действия или бездействие милиции. Все шло хорошо, но вот суммы, что вы зарабатывали, оказались невелики. Потому что, как выяснилось, Петрухин работал на какого-то большого дядю, который жил в Испании и забирал деньги себе…

Ледников внимательно наблюдал за реакцией Стригина. Тот все это время без особого успеха пытался делать невозмутимое лицо.

— А потом случилась история с похищением Кирилла Вишневского, на которой вы погорели. Большие дяди, на которых вы работали, нашли адвоката Келлера, и он вас с Петрухиным спас. Но если Петрухин стал отработанным материалом, то ты, Антон Стригин, оказался нужен. Потому как дяди затеяли большую игру с наследством олигарха Муромского, в которой самую важную роль играл Рафа Муромский, твой дружок по юношеским проделкам и безобразиям. Тебя привезли в Испанию и в какой-то из моментов, когда на Рафу нашло недолгое просветление, ты втерся ему в доверие и стал жить здесь… Видимо, напомнил ему ваши пакостные подвиги в студенческие годы…

Но ты не просто жил, ты был агентом Келлера. Доносил ему обо всем, что делает Лера Согдеева, что она собирается предпринять… Но быть просто доносчиком, тебе показалось мало. К тому же ты понимал, что если наследство заграбастают Сатрап и Келлер, тебе мало что обломится, совсем мало… А может обернуться еще хуже — ведь ты свидетель, никому не нужный. А как с такими поступают, ты уже знал.

В общем, ты посчитал, что лучше, если наследство достанется Рафе. С ним ты сможешь договориться. Но тут тоже было препятствие — Лера Согдеева…

Знаешь, Стригин, большие деньги обладают способностью ослеплять. Они сводят с ума. Люди, которые вчера мечтали о тысяче баксов, вдруг очумевают, когда им кажется, что они могут получить миллионы. Миллиона, о котором они вчера и думать не могли, им становится мало и они готовы пойти на все, чтобы получить два… А если три!..

Ледников покачал головой.

— В общем, ты стал играть в свою игру — весьма сложную и запутанную. С одной стороны, ты работал на Келлера и его клиента Сатрапа. С другой — ты был заинтересован в победе Рафы, а значит, должен был помогать Лере, которая защищала его интересы. Но, просчитал ты, в какой-то момент, когда победа Рафы будет уже предопределена, Леру надо будет устранить, чтобы она ни на что не претендовала…

— Не знаю… — облизнул пересохшие губы Стригин.

— Я вот не знаю, кому пришла в голову идея похитить журналистку… Думаю, Лере… Такие замысловатые комбинации — ее стиль. Наверное, она что-то сказала об этом, а ты, вспомнив прошлое, организовал похищение. То ли сам, то ли с помощью каких-то отморозков, которых здесь сейчас пруд пруди… Ты слышал, как я потребовал от Леры освободить журналистку, и понял, что пора сделать это, потому что Сатрап уже не выберется из этой переделки. Во всяком случае, в ближайшие лет десять. И Лера уже только мешает. Она уже не нужна, от нее можно избавиться…

— Господи, как вы не понимаете?!..

— Чего?

— Все не так! То есть что-то так, а на самом деле все по-другому…

Вдруг наверху хлопнула дверь.

Подняв глаза, Ледников увидел, что у решетки на втором этаже стоит человек. Он не сразу узнал его. Да это было немудрено. Последний раз он видел его в Лондоне, когда обезумевший от страха и пережитого ужаса тот выл в темной комнате, сжавшись клубком, будто зародыш в утробе.

На сей раз Рафа был в шикарном шелковом халате и пестром шейном платке. Он явно пополнел за это время, волосы его были зализаны назад, как у истинного кабальеро, и лоснились. На нездорово одутловатом лице не хватало только фатовских усиков.

— Рафа, ты же спал! — встревоженно сказал Стригин.

— Спал. Но проснулся. Слышу, у нас гости. Вот решил поздороваться… — Рафа уже спускался к ним по лестнице, держа руки в карманах халата.

«Он выглядит совершенно нормальным, подумал Ледников. Только вот малоподвижный образ жизни ему на пользу явно не идет».

Рафа подошел к ним, улыбнулся, потом вынул руку из кармана…

Ледников не сразу понял, что в руке у него небольшой пистолет. А потом Рафа поднес пистолет к виску Стригина и нажал на курок. Стригин дернулся и с открытым ртом откинулся на спинку дивана.

Рафа повернулся к Ледникову. Лицо у него было безумно спокойно. Безумно.

«Если он начнет стрелять, сделать ничего нельзя, соображал Ледников. Разве что валиться на пол и попробовать нырнуть под пулю. Но все равно шансов ноль. Одна надежда, что он не такой уж опытный стрелок. Хотя черт его знает!..»

Рафа с любопытством смотрел на Ледникова, водя дулом из стороны в сторону. Ну что — бросаться на пол башкой вперед и будь что будет?

— Давайте-ка пойдем вон туда, — Рафа кивнул на диван у окна в другом конце громадной комнаты. — Мне нужно с вами переговорить.

— Труп мешать не будет? — осведомился Ледников. Рафа улыбнулся:

— Да мы недолго. Ничего с ним не случится. Но если вас смущает, то…

Он покрутил головой, потом сдернул со столика скатерть и набросил ее на лицо Стригина.

— Так лучше?

«Пожалуй, с нырянием можно и погодить, — подумал Ледников. — Если бы он хотел выстрелить, то выстрелил бы сразу. Но, судя по всему, у него есть какая-то мысль, которую он хочет мне объяснить».

Когда они уселись друг против друга — Ледников на диване, Рафа в кресле с пистолетом в руке, — последовал весьма неожиданный вопрос:

— А вы, кажется, давно «Гамлета» не читали?

— Давно, — не стал спорить Ледников. Тем более, что это была истинная правда.

— Вот видите. А если бы читали, то, может быть, и нашли ошибку в ваших логических построениях…

— Какую?

— Во всем, что вы говорили Лере и этому… — он показал дулом на труп Стригина, — было много верного, но был изъян. Громадный, решающий!

Рафа укоризненно покачал головой. И продолжил:

— Так вот вернемся к нашему Гамлету… «I am but mad northnorthwest; when the wind is southerly I know a hawk from a handsaw…» Перевести?

— Не стоит. «Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли».

— Браво! Теперь вы понимаете?

— Хотите сказать, что сегодня у нас южный ветер…

— И опять браво! С вами приятно иметь дело. Надоели дураки. Но дело не только в том, что такой ветер сегодня. Дело в том, что южный ветер здесь вообще бывает куда чаще, чем норд-норд-вест… А вам это так и не пришло в голову…

— И на старуху бывает проруха… Кстати, давно это с вами случилось?

— Что именно?

— Благотворное влияние южного ветра давно почувствовали?

— Довольно. Еще в Лондоне.

— А Лера? Она знала об этом? О ваших метаморфозах?

— Разумеется. Собственно, это ее идея — оставаться для всех ненормальным. Мне, разумеется, вовсе не хотелось корчить из себя психа. Но она убедила меня, что так выгоднее… для нас. Вы же знаете, она умела плести комбинации.

«Знать одно, а вот разгадывать — совсем другое», — подумал Ледников. Но пора было двигаться дальше.

— И все-таки я не понимаю ваших отношений, — сокрушенно признался он. — Ну, ладно, когда вы, скажем так, нездоровы, при норд-норд-осте… Она опекает вас, защищает ваши интересы. А вот при южном-то ветре? Кем она была для вас?

Рафа посмотрел на него высокомерно. И так же высокомерно сказал:

— Она была единственной женщиной, которую я любил.

— Ага, — недоверчиво протянул Ледников. Рафа дернулся, словно ужаленный.

— Вам этого не понять.

— Признаться, понять это нелегко. Ведь она как-то рассказала мне, что вам — еще до того, как задул нордост, — хотелось просто поиметь ее… Вам это было очень нужно — поиметь любовницу своего отца. И вообще поиметь кого-то — это было самое большое удовольствие для вас, подлинная радость и наслаждение. Причем сделать это надо было так, чтобы еще унизить человека, нагадить ему в душу…

Говоря это, Ледников внимательно следил за Рафой. Нужно было понять, насколько он владеет собой. Сначала его лицо окаменело, а потом исказилось судорогой. Но он справился с собой.

— Мало ли какие комплексы мучают юнца! Юношеские фантазии бывают удивительно мерзкими. Вспомните свои. Ну!.. Что вам хотелось тогда?..

— Сейчас речь не обо мне.

— Ага! — торжествующе ухмыльнулся Рафа. — Боитесь признаваться. Ну да ладно, черт с вами! А что касается Леры. Да, поначалу мне хотелось сделать ей больно, потому что она просто не замечала меня. Я был для нее никем. Но потом все переменилось. Она стала для меня единственным близким человеком. Единственным! Последним! Мы строили с ней планы, мечтали путешествовать после получения наследства… Но потом появился этот мерзавец адвокат с предъявой от Сатрапа…

— Кстати, вы знаете, что Сатрап вполне мог быть причастен к убийству Олега Согдеева — отца Леры?

— Догадывался. Как вы сами понимаете, мой отец мне об этом не говорил. Как и о своей роли в этой истории.

— А Лера? Она это подозревала?

— Что именно?

— Что вы — сын убийцы ее отца? Что он сделал это руками Сатрапа?

— Она была слишком умна, чтобы не думать о таком раскладе. Но ведь прямых доказательств не было. Даже ваша прокуратура ничего не доказала.

— И тогда вы вступили в борьбу с Сатрапом и Келлером…

— Разумеется. Что мы должны были отдать им деньги? Вернее, мои деньги.

— Скажите, похищение журналистки — ваших рук дело? Лера буквально клялась мне, что она не имеет к этому отношения.

— А, — отмахнулся Рафа. — Какая разница! Она как-то сказала, что если бы эту журналистку похитили, то все подозрения пали бы на Сатрапа и тогда ему не поздоровилось бы. А я запомнил.

— И кто это сделал? Стригин? Как специалист по похищениям?

— Да нет, он мог только следить и доносить. Мне доносить про Леру, Келлеру — про нас с Лерой… Здесь, в Испании, есть люди, которые работали в службе безопасности банка отца, когда я был еще школьником. Это профессиональные ребята, я обратился к ним. Сначала они не хотели с этим связываться. Не хотели рисковать своей спокойной испанской жизнью. Но когда узнали, что журналистку надо просто похитить и спрятать на несколько дней, не причиняя никакого вреда здоровью, согласились. Работа-то плевая — усыпить и спрятать в подвале, а потом выпустить.

Рафа вдруг насупился. Он прикусил губу, глаза его беспокойно стали шарить по комнате. «Уж не северный ли ветер задул», — подумал Ледников.

Пора было что-то предпринимать. Рафа не зря стрелял Стригину в висок. Вложи Стригину пистолет в руку и нарисуется весьма убедительная картина самоубийства. Как в нее вписать Ледникова? Очень просто — пристрелить из того же пистолета. А потом вызвать полицию и сказать, что был наверху, услышал шум, выстрелы, спустился вниз, а тут два трупа… Полиция не станет особо разбираться, что тут делали эти русские, от которых в последнее время столько хлопот. Наверняка, не поделили какие-то грязные деньги. В результате один убил другого, а потом застрелился сам — русская душа, как известно, загадочна и темна. А больше в доме никого не было. Не подозревать же бедного сумасшедшего, который все это время находился наверху, потому что уже второй день чувствует себя особенно плохо — у него обострение душевной болезни.

План, пожалуй, не безупречный, но для сумасшедшего вполне даже ничего. Да и какая Ледникову разница, поверит в эту историю испанская полиция или нет, если он уже получит пулю, а то и не одну, потому что начинающий заводиться и злиться Рафа вряд ли обойдется одним выстрелом. Будет палить по-женски — пока патроны не кончатся.

— А знаешь, ведь это ты убил ее, — с ненавистью глядя на Ледникова, сказал Рафа. — Да-да, именно ты.

— Вот как, — вежливо удивился Ледников. Оказывается, они уже перешли на ты.

Судя по ходу мысли и тону Рафы, дело двигалось к развязке. Прежде чем начать стрелять, ему еще надо почувствовать себя правым. Странная мысль для закоренелого мерзавца. Ну да душа человеческая — потемки.

— И как же я это сделал?

— Ты разрушил нашу жизнь. Она была единственным человеком, которому я мог доверять. Единственным! Самым близким. Как и я для нее.

— Ну…

— Что ну?!.. Не веришь. А ты поверь! Да, вот так все повернулось. Мы были врагами, а потом оказалось, что нас только двое. Только двое — и страшный мир вокруг. Где мать, моя мать, ненавидит своего сына!.. А потом объявился ты, и она стала другой. Она стала другой. Я чувствовал, что она уже не принадлежит только мне, что другой человек занимает ее мысли. Да она и не могла это скрыть. Она стала проговариваться. Стала убеждать меня, что ты нам поможешь… Но я-то видел, что она уходит, закрывается, что она уже не моя… И на кой мне эти миллионы, если она уже чужая! А потом Стригин рассказал мне, что она была у тебя ночью и чем вы занимались… Вот тогда я и решил! Сначала я хотел, чтобы ты просто убрался отсюда. Для этого мы наехали на твоих родителей, чуть не утопили их. Но ты все никак не хотел угомониться.

«Отец тогда был прав», — невольно отметил про себя Ледников.

— Я понял, что она может расколоться. Во всем признаться тебе. И тогда я нанял людей…

— Ты приказал ее изнасиловать перед смертью?

Рафа неестественно расширившимися зрачками уставился на него:

— Если бы не ты, она была бы живой!

И сейчас.

Ледников издевательски захохотал.

— Сынок, не рассказывай мне басни, — зло сказал он, с презрением глядя Рафе в глаза. — Кого ты хочешь обмануть! Меня? Или себя?.. И все равно не поверю ни одному твоему слову. Все это вранье. Что я не знаю вашу породу? И про тебя я знаю слишком много, чтобы ты мог меня развести на эти слюнявые сказки! — Ледников даже смачно сплюнул на ковер. Демонстративно.

— Такие, как ты, не способны любить! Она была просто нужна тебе. Потому что она боролась за твои деньги. И вообще без нее твоя мамочка давно упрятала бы тебя в сумасшедший дом… Но ты никогда не доверял ей до конца! Никогда. Ты не мог поверить, что человек может любить другого и жертвовать всем ради него. Потому что сам на это не способен. Ты все время был уверен, что она притворяется, обманывает тебя… Что когда вы получите деньги, она украдет их и скроется. И знаешь, почему ты так думал?

Рафа неотрывно смотрел на него безумными глазами. Рука его, сжимавшая пистолет, тряслась, на лбу выступили капли пота.

— Ты думал так, потому что знал — тебя не за что любить. Тебя можно только ненавидеть или бояться.

— Нет, я верил, что мы с ней…

— Да никогда ты не верил в это! Ты только и ждал момента, когда можно будет избавиться от нее! Ты рассчитывал сделать это после суда по наследству. Хотел избавиться от нее, когда получишь деньги!

— Нет, — промычал Рафа. — Нет!

— Да! — злорадно протянул Ледников. — Да. Не знаю только, как бы ты это сделал… Выгнал на улицу без гроша? Или предложил пойти в прислуги за копейки? А? Так что ты придумал? Что ты приготовил для нее? Для единственной женщины, которая тебя пожалела?

Рафа смотрел на Ледникова выпученными глазами, на губах его выступила пена.

— А-а-а… — негромко завыл он. Завыл так, как выл тогда, в Лондоне.

Вой его становился все громче. Он выл и мотал головой из стороны в сторону, как заведенный, уставившись в потолок. Руки его бессильно упали по сторонам, пальцы разжались, и пистолет вывалился на ковер.

Ледников встал и отбросил его ногой в сторону. На всякий случай.

Какое-то время он смотрел на Рафу, потом отошел к окну.

Он вдруг ощутил страшную усталость. Слава богу, его расчет оказался верен. Прежде чем Рафа начнет стрелять, надо было просто довести его до такой степени злобы, чтобы больная психика его не выдержала. Нужно было, как во время пытки испанским сапогом, забивать клинья в его сознание все глубже и глубже… Пока оно не сломается. Конечно, тут был риск. Ведь Ледников не знал, в каком состоянии психика Рафы находится на самом деле и что она способна выдержать. Но другого выхода просто не было.

В конце концов, он не Господь Бог, чтобы по своему желанию вызывать северный ветер.

Как сообщает наш корреспондент Нурия Жоффрен, во вторник Национальная судебная палата Испании огласила приговор по одному из дел «русско-грузинской мафии», главным фигурантом которого является гражданин Грузии Георгий Арчилов, которого в материалах следствия называют вором в законе по кличке Сатрап. Этот влиятельный криминальный авторитет обвинялся в отмывании денег и участии в организованной преступной группе. Схожие обвинения были предъявлены и другим подсудимым. Всего по делу проходили восемь человек, в том числе адвокат Арчилова россиянин Аркадий Келлер. Последнего, несмотря на все заверения, что он прибыл в Испанию, чтобы защищать интересы своего клиента, тоже обвинили в отмывании денег.

Однако доказать это в суде не удалось, и адвоката Келлера полностью оправдали. Зато его клиент Арчилов был приговорен к семи годам лишения свободы. Ближайший помощник преступного авторитета Олег Красавин — к четырем годам.

Наш корреспондент Нурия Жоффрен отмечает, что обвиняемого Арчилова признали виновным только в отмывании денег, суд посчитал, что его членство в преступной группировке не доказано. Следствие обвиняло Арчилова в том, что он организовал преступную группу, которая через сеть созданных в Испании компаний отмывала средства, полученные преступным путем. Источником нелегальных доходов был, по мнению следствия, игорный бизнес, контрабанда наркотиков и оружия, «крышевание» — криминальная защита интересов предпринимателей в различных сферах экономической деятельности, вымогательство и похищения людей в России и других странах бывшего СССР. Все остальные фигуранты дела и были членами этой группировки.

В деле фигурировали еще трое граждан Испании, которые за взятки помогали преступным операциям.

При этом, как с возмущением отмечает Нурия Жоффрен, вероятнее всего, преступник Арчилов, которого скандально выпустили до суда под залог, в испанскую тюрьму уже не попадет — ему зачтут четыре года, уже проведенные в следственном изоляторе, и просто выдворят из страны. В то время как одного из его подельников, причастного к отмыванию незаконно полученных доходов, в России осудили реально к девяти годам лишения свободы.

«Да, эту поклонницу сарданы так просто не остановишь», — подумал Ледников. С сайта каталонской газеты, на который он после возвращения из Испании повадился заглядывать, на него смотрели пылающие, неумолимые глаза Нурии Жоффрен.

А потом позвонил художник Тимофей и сообщил, что с ним только что связалась по скайпу «наша боевая каталонская подруга», как он выразился, и завтра она прилетает в Москву. И, кстати, специально спрашивала, сможет ли она увидеть сеньора Ледникова.

— Она сказала, что ей надо что-то у тебя уточнить относительно какого-то наследства, — объяснял явно подвыпивший художник. — Что там за испанское наследство, а? Про какого-то сумасшедшего сатрапа мне что-то объясняла… Я так ничего и не понял. Ты уж разберись, а? А то она житья не даст. Она девка крутая. Я ее даже боюсь немного.

«Вот и еще одна las Meigas на мою голову свалилась», — подумал Ледников. И не очень-то огорчился…

2010 г.

Ледников свернул в темную арку, ведущую во двор, и буквально уперся в двух парней с банками пива в руках. Это пиво его и сбило с толка. Не будь у них в руках банок, он бы, естественно, насторожился, потому, как причины для опасений у него на днях появились. А тут просто двое хлебают пивко вечерком…

Ничего не подозревая, Ледников шагнул в сторону, но один из парней тоже качнулся ему навстречу, и они опять уперлись друг в друга. Обычное дело — двое пытаются разойтись, шарахаясь в одну сторону. Ледников, вздохнув, посмотрел в глаза парню, маячившему перед ним, и они ему очень не понравились. Наглый, злой взгляд…

«Пожалуй, дело не в пиве», — подумал он. И тут же затылок пронзила тяжелая ослепляющая боль, ноги подкосились и он тяжело рухнул на грязный асфальт.

Когда сознание вернулось к нему, он понял, что его обыскивают. А потом услышал:

— что — только мобильник?

— Да, больше ничего не трогать.

— Может, бабки возьмем?

— сказано — ничего. Все, уходим.

Потом была минута тишины, а уж затем он услышал яростный, захлебывающийся лай злющей собачонки пожилой соседки со второго этажа. И ее, соседки, голос:

— Прекрати, чудовище! ты что, своих не узнаешь!

Ледников попытался приподняться, но земля ушла из-под ног, он сумел только сесть, прислонившись спиной к стене.

соседка с трудом удерживала на поводке бесстрашную от злобы собачонку и смотрела на него перепуганными глазами.

— что с вами? Вам плохо? Вызвать скорую?

— Не надо.

Ледников осторожно ощупал раскалывающийся затылок. Шишка надувалась порядочная, но череп, судя по всему, был цел. И крови тоже не было. Видимо, нападавшие были гуманистами — били не арматурой и не обрезком водопроводной трубы, а слеппером — короткой дубинкой из толстой обувной кожи, внутри которой стальная пружина, а на «ударном» конце плоский или шарообразный утяжелитель. Орудие, скорее, для профессионалов, чем для уличной шпаны…

Набрав побольше воздуха в грудь, Ледников решительно встал. Пожалуй, добраться до квартиры он был вполне в состоянии. Криво улыбнувшись соседке, которая молча смотрела на него растерянными глазами, он побрел к подъезду. Свирепая собачонка тоже вдруг затихла, опустила морду и завиляла, словно извиняясь, хвостом.

Поднявшись в квартиру, он, морщась от сверлившей голову боли, скинул с себя грязную одежду, умылся, достал из холодильника лед, завернул его в полотенце и приложил к затылку. Потом подошел к зеркалу, внимательно посмотрел самому себе в глаза — кстати, совершенно осмысленные — и с издевкой сказал:

— Ну вот, кому-то хотелось приключений… Получите и распишитесь.

В последнее время Ледников не раз ловил себя на мысли, что прошедший год стоит явно особняком в его жизни. И стоило бы разобраться, как-то уразуметь, что с ним происходит. И что есть такое его нынешние томления и неудовольствия собой — каприз, никаких последствий не суливший, либо знак судьбы, призывавший к неким капитальным переменам впереди?

Ледников уже год вел рассеянную и малоподвижную жизнь. Один из приятелей по университету, владевший издательством, специализировавшимся на исторической литературе, как научной, так и художественной, предложил ему поработать с книгами на юридические темы, и он согласился. Во-первых, интересно, а во-вторых, чрезвычайно, даже чрезмерно удобно — свободный график, можно при желании целыми днями работать дома. А можно, соответственно, и не работать. Как говаривал знакомый журналист, прикладываясь с утра к бутылке пива, это в газете все нужно было сделать вчера, а в журнале все можно сделать завтра. Ну, а в издательстве все можно сделать послезавтра или на следующей неделе.

В то время он вдруг ощутил полное одиночество. У него уже не было Разумовской, единственной женщины, которая имела полное право сказать ему: «Я женщина твоей жизни, мальчуган». Ее убили, он нашел и наказал виновных, но образовавшуюся пустоту заполнить оказалось нечем. Родители неожиданно поменяли московскую квартиру на дом в деревне аж на границе Владимирской области и перебрались туда, поближе к природе. Случайные связи со случайными женщинами не в счет. Неторопливость и предсказуемость происходящего вдруг стали ощущаться как некоторая отъединенность от бурно бившей по соседству жизни. Все-таки он привык к иным темпам и напряжениям. Да черт с ней с отъединенностью! Хуже было другое — ощущение какой-то ущербности текущей жизни, ее неполноценности. «В кого ты превратился, мальчуган!» Он иногда буквально слышал разочарованный и злой голос Разумовской. Уж она-то ему спуска не давала.

Чтобы окончательно не превратиться в книжного червя, он даже стал ходить на частные курсы самообороны, которые вел его старый знакомый. Курс был вполне брутальный — никаких тебе японских условностей, китайских церемоний и белых штанишек. Знакомый учил выходить с наименьшими потерями из случайных спонтанных драк. Ударить так, чтобы вызвать болевой шок, сломать пальцы, выдавить, если совсем уж плохо приходится, глаз… Ну и прочие милые вещи. Например, если противник упал, можно обеими ногами прыгнуть ему на грудную клетку, чтобы сломать ребра, и тогда он уже точно не встанет. Главное, надо было наработать автоматизм действий, потому что в драке думать некогда. А Ледников в последнее время как-то подзабыл былые навыки в этой области. Занятия, надо признать, освежали и бодрили. Да и от меланхолий отвлекали, особенно во время контактных спаррингов, когда соперники входили в раж, и приходилось отбиваться от них уже всерьез.

Несколько дней назад Ледников возвращался домой с юбилея своего приятеля художника. Сбежал, потому что тупо напиваться не хотелось, а женщины, которая могла бы хоть немного увлечь, в огромной мастерской, забитой подвыпившими людьми, не нашлось.

Время приближалось к полуночи. По совершенно пустынному переулку в метрах двадцати впереди него шла женщина с тяжелыми сумкам в обеих руках. Судя по походке и расплывшейся фигуре, она была совсем уже немолода.

Сеял мелкий дождик, мокрые листья деревьев в свете редких фонарей казались покрытыми лаком.

А потом сзади возник мчащийся на сумасшедшей скорости джип. Пролетев в метре от Ледникова, автомобиль вильнул и отшвырнул женщину вместе с сумками на несколько метров вперед. Затем он резко взял вбок и, протаранив дорожный щит, закрывавший вырытую во время каких-то ремонтных работ яму, ухнул обеими передними колесами прямо в нее. И затих.

Ледников бросился к женщине, которая, не выпуская сумок из рук, лежала лицом к земле. Из сумок выпали какие-то пакеты, банки, покатились яблоки. Ледников осторожно пощупал шею женщины и понял, что она мертва.

Выпрямившись, он посмотрел на безжизненный джип, из которого не доносилось ни звука, потом достал айфон и включил видеокамеру. Прямо от тела женщины к джипу тянулись следы колес.

Двери машины распахнулись и из нее вывалились две темные фигуры и побежали прямо на Ледникова. Это были типичные охранники, каких теперь тьма вокруг. Бездельники мало на что годящиеся, но уже не способные к нормальной жизни и работе. Значит, в джипе есть кто-то, кого они охраняют…

В этот момент из джипа появился этот самый третий. Рассмотреть его Ледников не успел, потому что двое первых были уже рядом.

— Слышь, ты, хорек! Ты чего тут снимаешь? — проорал на ходу один, довольно здоровенный амбал. — А ну, сучонок, давай сюда камеру!

Амбал протянул к Ледникову руку, но он легко отшатнулся в сторону и сунул телефон в карман куртки. Второй охранник, пониже и худощавее, ничего не говорил, но явно хотел зайти Ледникову за спину. А вот этого допускать не надо! Ледников сделал еще один шаг и, чтобы продемонстрировать свою неопасность, мирно сказал:

— Милицию надо вызывать. Доездились вы, мужики…

— Это ты доходился, обмылок!

Первый амбал, сопя, бросился на Ледникова, но тот нырнул под его руку и, оказавшись у него за спиной, резко рубанул ладонью чуть ниже уха. Икнув, амбал закачался, а Ледников не медля ударил ногой ему сзади под колено. Именно так, как делал на брутальных курсах самозащиты. Амбал завалился. Второй трезво оценил ситуацию и сунул руку в карман. А если у него ствол? Ледников уже готовился прыгнуть вперед, когда из-за поворота медленно вырулила патрульная машина полиции, обдав их ослепительным светом фар.

Худощавый посмотрел, прищурившись, в сторону полиции и благоразумно вынул руку из кармана. Из машины вышли полицейские, один из них был с автоматом, и не торопясь, направились в их сторону.

Вот так все и началось. Очень скоро выяснилось, что следствие по делу о наезде никуда не спешит, а скорее, наоборот затягивает дело. Следователем оказался довольно молодой человек, уже начавший отращивать порядочный животик. Его безбровое лицо было скучным, как у работника какой-нибудь жилконторы, которому надоели своими бесконечными просьбами жильцы, у которых течет кран или засорился унитаз. Такой себе следачок из молодых, но, судя по всему, из ранних.

Когда Ледников рассказал, как все было, безбровый уткнулся в бумаги и строго произнес:

— А вот со слов граждан, которых вы так легко обвиняете чуть ли не в преднамеренном убийстве, картина вырисовывается другая…

— Интересно какая? — полюбопытствовал Ледников.

— Женщина просто решила перебежать дорогу перед машиной, они пытались избежать столкновения, резко свернули, но… К сожалению, было уже поздно. Когда же они бросились ей на помощь, вы набросились на них… У одного из граждан после вашего удара повреждено ухо. Он может на всю жизнь перестать им слышать. О чем есть медицинская справка…

Ледников невольно улыбнулся. Дело заворачивают так, что он может оказаться виноватым. Напал на благородных граждан, спешивших на помощь пострадавшей.

— А улыбаться тут не надо, — раздраженно выговорил пузан, хмуря несуществующие брови. — Мы не в цирке.

— Вот как? А если мы не в цирке, то как же получается, что женщина, которую машина ударила в спину и отбросила к забору на несколько метров лицом вниз, оказывается, перебегала дорогу?

— А экспертиза этого не установила, — сверкнул глазенками безбровый.

— Чего этого?

— Того, что удар был нанесен сзади. И в протоколе не указано, что граждане в джипе были пьяны. А вот вы были выпивши, — многозначительно сказал пузан.

— И это в протоколе указано?

— Вот именно.

— Понятно. И тормозной путь тоже ни о чем не говорит? Они же выскочили на тротуар?

— Потому что пытались избежать столкновения.

— Вот оно как… Прямо герои. Может, их еще к орденам представить? Или достаточно медалей? — усмехнулся Ледников.

— Гражданин Ледников, хватит острить. Вам надо думать о том, что вам придется отвечать за хулиганство. Против вас свидетельствуют три человека. Кстати, вы делали тогда видеосъемку… Предлагаю вам сдать свой мобильный телефон, чтобы следствие могло изучить сделанную вами съемку…

— Не могу, — огорченно сказал Ледников.

— Почему? — насторожился пузан.

— А я его потерял. Куда-то он запропастился. Может, оставил где…

Пузанчик сурово прищурился, и глаза его вовсе исчезли с лица.

— В игрушки хочется поиграть? Ну-ну… Пока можете быть свободны, только постарайтесь никуда не уезжать из города. Это в ваших интересах.

Расставшись с безбровым следаком, Ледников сел в машину и, разумеется, тут же оказался в бесконечной московской пробке. Самое время было оценить диспозицию, если понимать ее как «расположение моментов действия в хронологической и логической последовательности». То есть попросту — что, зачем и почему. Правда, в психологии под диспозицией понимают нечто другое, а именно — устойчивую предрасположенность личности к определенному характеру поведения и четкой последовательности поступков. Ладно, к собственной личности мы вернемся в любой момент, она всегда к нашим услугам, а вот логическую последовательность, которая привела к тому, что пузатый следачок наехал на Ледникова, причем наехал откровенно, ничего не стесняясь и не боясь, установить не мешает.

Ясно, что безбровый хорошо «заряжен». Вопрос — кем и как? Или своим руководством, на которое сразу вышли серьезные люди, или просто хорошими деньгами. Очень хорошими — ишь как он пучил глазенки… И у случайного свидетеля происшествия господина Ледникова теперь есть два пути — либо отстаивать правду, либо махнуть рукой и отойти в сторону, пусть разбираются сами. Вот только безбровый в своем усердии сильно перебрал, он так наехал на Ледникова, что ему остается только защищаться. Иначе на него навешают грехов столько, что ни в одну тюрьму не примут. А чтобы правильно защищаться, надо знать, с кем имеешь дело. Судя по всему, люди влиятельные. И готовиться к встрече с ними надо основательно.

Размышляя так, Ледников, наконец, добрался до дома, оставил машину на улице и нырнул в арку, где его ждали двое с банками пива в руках и третий, за спиной, со слеппером…

Звонок телефона оторвал его от лечебных процедур. Интересно, какой незваный гость вдруг пожаловал?

— Господин Ледников? Валентин Константинович? Вас беспокоит адвокат Елозин, Сергей Авдеевич. Нам бы надо поговорить.

— Мне адвокат пока не нужен, — хмуро сообщил Ледников невесть откуда появившемуся защитнику. Если, конечно, этот самый Елозин действительно кого-то защищает.

— Адвокат в нашей жизни нужен каждому, — как-то очень уверенно отозвался Елозин. — Кстати, хочу вернуть вам ваш айфончик… Симпатичная штучка.

— А откуда он у вас, господин Елозин?

— Нашел на улице. Представляете — шел и нашел. Итак, я поднимаюсь к вам?

— Вы где?

— Внизу. Открывайте дверь.

— Надеюсь, вы один? Если с вами ваши башибузуки…

— Разумеется, я один.

Когда раздался звонок в дверь, Ледников, подумав, снял со стены кукри — замысловато изогнутый нож-топор племени гурков, весьма впечатляющий на вид, открыл дверь и на всякий случай сделал шаг назад, чтобы в случае чего успеть взмахнуть кукри.

Елозин, весьма элегантный мужчина лет сорока в дорогом костюме и тщательно подобранном фиолетовом галстуке, с портфелем в руке, входить не спешил. Он внимательно посмотрел на нож и почтительно присвистнул.

— Внушительня штука. Это что же — для меня? Но я совершенно без оружия.

— Знаете, когда вас сзади бьют по голове, это наводит на определенные мысли. Начинаешь принимать превентивные меры.

— Понимаю.

— Ну, раз вы такой понятливый, входите и закрывайте дверь.

В комнате, вольно устроившись в кресле, Елозин сразу приступил к делу. Покопался в своем портфеле и протянул Ледникову айфон:

— Кстати, вот ваш аппарат. В целости и сохранности.

— Ничего нужного не нашли, — усмехнулся Ледников.

— Нет, — не смущаясь, согласился Елозин.

Он вообще вел себя так, будто они сто лет знакомы и немало дел провернули вместе.

— Да я, собственно, и не рассчитывал. Понимал, что вы все уже скинули на какой-нибудь сервер.

— На несколько.

— Какая разница! — махнул длинными пальцами Елозин. — Все равно это ничего не даст.

— Вы пришли именно это мне сообщить? Если это все — до свидания. У меня голова болит.

— Сами виноваты, Валентин Константинович, сами…

Елозин и не думал вставать. Судя по всему он был настроен на долгий разговор и уверен, что Ледников не даст ему сразу коленом под зад.

— И что вас туда занесло, — сокрушенно вздохнул Елозин. — Выбрали бы другой переулок, и… голова бы не болела.

— Теперь уже поздно об этом говорить.

— Но не поздно поправить. Я, собственно, здесь именно для этого.

— А что тут можно поправить? Убит человек. Тот, кто это сделал, должен понести наказание. Вы же юрист, должны это понимать.

— В том-то и дело, что я юрист. И знаю, что надо сначала доказать вину. А вы это сделать не сможете. Даже с помощью той видеозаписи, которая была спрятана вами где-то там, в недрах интернета.

— Ну, если бы вы были в этом абсолютно уверены, то не натравливали на меня следствие, не организовывали нападение, не пришли бы сюда сами…

Елозин сокрушенно покачал головой.

— Видите ли, просто мой клиент обладает такими возможностями и средствами, что привык решать проблемы быстро и сразу. Он не привык ждать. Не привык возвращаться к одному вопросу дважды. Поставил перед службой безопасности задачу — закройте вопрос, вот они и бросились… решать. Я вмешался, потому как наслышан о вас и вообще не люблю силовые, так сказать, методы… Зачем? Все можно решить на стадии следствия, на худой случай в суде… Но вот наш патрон — он чрезвычайно нетерпелив и не привык откладывать дела на потом.

— А я вот не привык, чтобы меня били по голове.

— Понимаю. Но ведь и его можно понять. Речь идет о его дочери. Единственной. Что вы хотите — наследница. Ради которой он на все готов. Ну, купила новый джип, решила попробовать сама…

«Вот оно, значит, как, — подумал Ледников. — Значит, в машине была женщина…» Видимо, богатая барышня то ли напилась, то ли нанюхалась чего-то и решила покататься по ночному городу в сопровождении охраны. На видеозаписи этого разобрать было нельзя. Когда подкатила полиция, она сразу нырнула в джип и отсиживалась там. Так что Ледников ее и не видел. Но господину адвокату знать это необязательно. — Согласитесь, любящего отца вполне можно понять, — прервал его мысли Елозин.

— Чувства понять можно. Но и барышне, судя по всему, не мешало бы кое-что понять. А для этого ей не помешает хорошоя встряска.

— Не помешает, — не стал спорить Елозин. — Барышня, как вы выражаетесь, та еще. Но отец этого не допустит. Ни за что. Потому что есть еще кое-какие дополнительные обстоятельства… — Связанные, кстати, с государственными интересами.

— Ого! Вот оно даже как, — иронично заметил Ледников.

— Именно так. И мы могли бы даже обратиться за содействием к некоторым весьма влиятельным особам в органах власти и управления. И нам бы такое содействие оказали. Но я решил предварительно поговорить лично с вами, потому что знаю, что вы человек, для которого государственные интересы — не пустой звук.

Возражать Ледников не стал — он только удивленно поднял брови и сказал:

— Странная манера — соединять государственные интересы с банальной уголовщиной.

— Валентин Константинович, дорогой! — взмолился Елозин. — Неужели мне надо объяснять вам, что у человека такого масштаба, как мой патрон, личные неприятности неотделимы от дел, которыми он ворочает. А государство сейчас поручило ему решать очень и очень серьезный вопрос… И из-за этой глупейшей истории может сорваться важнейшее дело. Чрезвычайно! Рисковать никто не захочет. Слишком много сил вложено. В общем, такое развитие событий совершенно исключено. Совершенно. И потому я здесь.

— Вот как — исключено. Да еще и совершенно…

— Слушайте, она что, ваша родственница? — уже несколько раздраженно спросил Елозин.

— Кто?

— Эта погибшая особа.

— Убитая женщина, — поправил его Ледников.

— Нет, погибшая, — напористо повторил Елозин. — Потому что это был несчастный случай. Понимаете, несчастный случай.

— Даже если так, все равно в нем есть виновные, которые должны понести наказание. Иначе мы превратимся в средневековую Японию, где самурай мог испытать новый меч на любом простолюдине, не боясь последствий. Это так и называлось — цудзи-гири, буквально «убийство на перекрестке дорог». Похоже, правда? Но и там этот милый обычай давным-давно запретили, считая варварским. А у нас, похоже, новые самураи объявились. Орудуют, правда, не мечами, а джипами.

Елозин вскочил, нервно прошелся по комнате. Видимо, начинал терять терпение.

— О господи! Черт с ними с этими самураями!.. Послушайте, эта женщина, которая погибла, прожила жалкую, ничтожную, бедную жизнь. Ее сын — тупая шпана, у которого нет ничего святого и ничего впереди. Ее дочь — некрасивое, забитое существо, мать-одиночка с больным сыном. Им предложат какието деньги, и они снимут все претензии. С радостью заключат мировое соглашение! Они будут просто счастливы! Для них смерть матери — удача, которая вдруг подвернулась им впервые в жизни.

— Смерть матери — удача? — уточнил Ледников.

— Вот именно, — жестко подтвердил Елозин. — Освободилась жилплощать в их убогой квартире, у них могут появиться какието деньги… Впервые в жизни! Вам-то чего нужно? Хотите, чтобы вам тоже заплатили? Назовите сумму. Только держите себя в руках и будьте благоразумны.

— Я стараюсь.

— В смысле? — подозрительно осведомился Елозин.

Ледников засмеялся.

— Стараюсь держать себя в руках. Знаете, Сергей Авдеевич, есть такая очень важная для жизни штука — самоуважение. Без него человек хиреет, превращается в дерьмо. А вы пришли ко мне и предлагаете засунуть его в задницу и походить перед вами на задних лапах.

Елозин какое-то время усваивал услышанное, потом взял свой замечательный портфель, набитый важными бумагами.

— Понятно. Ну что ж… Только вы должны понимать, что штука эта, может быть, и полезная для жизни…

— Она не полезная, она — необходимая, — мягко поправил его Ледников.

— Пусть так. Только она очень дорого обходится, — поднял указательный палец Елозин. — А в некоторых случаях — чрезмерно дорого.

В общем — не всем по карману. Имейте это в виду. Вот моя визитка. Если придут в голову иные мысли — звоните.

А через несколько дней пришла эта женщина, от которой веяло несчастьями и убогостью — дочь погибшей. Не поднимая глаза, она говорила о своей уже навсегда не задавшейся жизни, о пьянице-брате, который издевался над ее сыном-аутистом. Брат пригнал ее сюда чуть ли не кулаками, чтобы она уговорила Ледникова отказаться от своих показаний, потому что если они сейчас не получат деньги за погибшую мать, он, брат, выгонит ее из дома с ребенком, а так господин адвокат обещал разменять их квартиру на две раздельные…

И еще что-то в этом роде, с рыданиями и слезами, от чего на Ледникова накатила невыносимая тоска.

— Вы пожалейте нас с сыночком, — бормотала женщина. — Он, брат мой, просто выкинет, его, как напьется, из окна… Вы его не знаете! У меня теперь, без мамы, только одно спасение — разъехаться с ним, иначе он нас с сыном не помилует… А господин адвокат сказал, что не только квартиру, но и денег дадут на лечение сына. Вы поймите меня правильно, я маму очень любила, но что теперь делать-то?

А потом вдруг совсем помертвелым голосом как-то торопливо, будто давясь, добавила, что мама давно уже болела и врачи давали ей совсем немного, так что…

«Так что? — подумал про себя Ледников. — Что!?.»

Разумеется, женщине он ничего не сказал. Зачем? И еще вдруг мелькнула ясная догадка, что женщину прислал Елозин, да и к тому же явно подготовил к разговору — втолковал, что нужно говорить, что может на Ледникова подействовать…

Но что с того? Что это меняло?

Вечером он позвонил Елозину и сказал, что ему все равно, как они будут решать вопросы. Вот только менять свои показания он к безбровому пузанчику-следователю не пойдет, обойдется этот тип и без него. «И не надо, — понимающе подхватил Елозин. — Пусть сам поработает». И еще, добавил Ледников, он обязательно поинтересуется, были ли выполнены обещания данные семье. «Да все уже делается, Валентин Константинович, все уже на мази. Я был уверен, что вы человек разумный. Вы не представляете себе, как помогли этой бедной женщине. Вы ее с сыном просто спасли!»

Слушать этот треп было невозможно, и Ледников просто оборвал разговор. Мелькнула, правда, мысль, что надо было поинтересоваться, что там за государственные интересы скрываются. А то окажется, что нет их, и не было.

В эти же дни в Москву рейсом из Франкфурта вернулся Илья Борисович Нагорный импозантный мужчина лет пятидесяти с бородкой, весьма недурно сохранившийся для своих лет. Встречала его жена, красивая, но уже заметно увядающая женщина в темных очках.

Пока шли к машине, Нагорный искоса поглядывал на жену, пытаясь понять, в каком она состоянии. Убедившись в своих подозрениях, он решительно усадил ее на место рядом с водителем, а сам сел за руль. — Чего так? — насмешливо осведомилась Марина.

— Не хочу, чтобы мы врезались в столб или выскочили на встречку. Марина, ты опять пила!

— Это было вчера, — и не думала отпираться она.

— Ну да, а сегодня продолжилось, — зло пробормотал Нагорный.

Равнодушно пожав плечами, Марина закурила и уставилась в окно. Уже когда выбрались на шоссе, с вызовом спросила:

— Это все, что тебя интересует?

— Нет, разумеется.

— А что тебя интересует еще?

— Например, как наши дела?

— А как ваши дела? Как аферы в Германии? Удалось облапошить добропорядочных бюргеров? Ты им втюхал какую-нибудь фальшивку? Или мазню современного гения, не умеющего рисовать?

Нагорный быстро глянул на нее, но решил не обострять ситуа-цию. Всерьез ссориться с женой он не собирался. Были заботы и поважнее.

— Наши дела в Германии сложились неважно, — примирительно сказал он.

— Что так? Бюргеры поумнели? Или опять зарвался?

— Скорее, поставил не на ту лошадь.

— Ну да… Тебя опять надули наши западные друзья. А знаешь, почему это происходит с завидной регулярностью? — с вызовом поинтересовалась Марина.

— И почему же?

— Потому что ты перед ними лебезишь. Это здесь ты смел и находчив, а там… Там ты все равно чувствуешь себя перед ними человеком второго сорта.

— Ерунда.

— Нет, милый, не ерунда, — с удовольствием продолжала Марина. — Ты как был советским фарцовщиком, так и остался. Только и всего. Учишь тебя, учишь, толку никакого.

Стиснув зубы, Нагорный какое-то время молчал. Справившись с нахлынувшей злостью, поинтересовался:

— А у нас тут ничего любопытного не образовалось?

Марина молчала, но по виду ее было ясно, что новости есть.

Надо только дать ей почувствовать свою незаменимость и превосходство.

— Ладно, Марина, не сердись, ты же знаешь, что я просто хочу тебе добра. А эта привычка пить с утра до добра не доведет.

Марина издевательски расхохоталась:

— Слушай, не строй постную физиономию, это тебе совсем не идет. Добра ему захотелось! Илюша, для тебя добро имеет лишь сугубо материальное выражение!

— Ну, почему же, — вяло запротестовал Нагорный. Углубляться в такие материи ему вовсе не хотелось — было не до них.

— Да, ладно, давай не будем о вещах, недоступных твоему пониманию, — великодушно процедила Марина. — А что касается дел… Возник один старикан и сказал, что у него есть подлинник прижизненного портрета Державина…

Нагорный, подняв брови, уставился на жену:

— Ты серьезно?

— Смотри на дорогу, а то в столб врежешься!

— Думаешь, это и на самом деле может быть подлинник? — уже загораясь, спросил Нагорный.

— А вот придет старикан с портретом, мы и определим, — охладила его пыл Марина. — Теоретически — может. Я смотрела источники. — Слушай, это же потянет тысяч на пятьсот долларов! Полмиллиона…

— Вот именно столько старикан за него и хочет, — засмеялась Марина.

— Он что — с ума сошел?

— Да нет — говорит, безвыходные обстоятельства, деньги нужны срочно. Что-то про свою дочь рассказывал…

— Ты умница.

— Ишь, как мы запели… Может, ты мне еще нальешь?

Илья Борисович последние несколько лет большую часть времени проводил в Штатах и Европе — российский рынок художественных ценностей ему как-то приелся. Ведь он крутился на нем с юных лет, когда впервые окунулся в этот мир, распродавая коллекцию часов внезапно умершего деда. Это было в последние годы советской власти, когда жизнь сорвалась с катушек и понеслась, как сумасшедшая черт знает куда. Однако правоохранительные органы еще действовали, и начинающий коммерсант Нагорный свел с ними тесное знакомство. Из него пытались сделать секретного агента, а Илья, хоть и был молод тогда, решил, что выгоднее быть как бы двойным агентом — работать и на органы, и на себя. Тем более, что с помощью информации, которая доходила до него, он провернул несколько вполне серьезных дел. Но в какойто момент зарвался и обнаглел. Кураторы из органов поняли, что, выполняя их поручения, он слишком много берет для себя, прикрываясь именем конторы. На него обиделись и включили в группу спекулянтов антиквариатом, не делавших никакого различия между честно купленным товаром и краденым, и даже добытым банальным грабежом или обманом. Мало того, их еще обвинили в том, что они сами заказывали и организовывали грабежи и нападения.

Но делалось все уже второпях и наспех, в условиях разламывающегося государства, так что в суде доказать, что Нагорный тоже был заказчиком и наводчиком, не удалось. Сел он ненадолго только за скупку краденого. И вышел на свободу уже в момент крушения государства рабочих и крестьян. Тут же объявил себя узником совести, пострадавшим от политических преследований, и жертвой тоталитарного режима. В те приснопамятные времена этого было довольно, чтобы чувствовать себя в полной безопасности.

О том, чтобы сменить специальность, Нагорный даже не задумывался. Ибо тогда уже просторно распахнулись границы и открылся доступ на антикварные рынки Запада, где российские культурные ценности, которые во времена обнищания большинства народа и паралича так называемых «органов» можно было добывать без всяких усилий, стоили совсем иные деньги. Тогда же Нагорный и познакомился с молодым искусствоведом Мариной, которая влюбилась в него с чрезмерной горячностью. И стала незаменимым советчиком и экспертом, потому как была из семьи потомственных искусствоведов с большими связями в этом особом и замкнутом мире, где действовали свои законы и установления, говоря по-блатному, понятия. Марина, скоро ставшая женой Нагорного, придала его бизнесу — тогда он уже был владельцем антикварного салона «Элита» — основательность и респектабельность.

Время летело, и в стране стремительно складывался новый контингент покупателей раритетов — так называемые «новые русские». Одни скупали произведения искусства для форса и престижа, между которыми они не видели никакой разницы, другие, понимали, что это весьма надежное вложение бешеных денег, упавших им в руки. Появление этих «ценителей», запросто перебивавших цены на западных аукционах, заставило Нагорного снова вернуться на родные нивы, но на Запад его все равно влекло неуклонно. Устроиться там основательно было его заветной мечтой.

Надо сразу отметить, что Илья Борисович от рождения был наделен природой способностью втираться в доверие, морочить голову самым фантастическим образом, врать без всякого зазрения совести, давать любые обещания и не выполнять их. Среди попечителей и партнеров его салона, тем не менее, числились некоторые известные юридические лица и солидные банки. Это следовало из содержимого буклетов, которые Нагорный раздавал своим клиентам. А так ли это было на самом деле, никто сказать не мог. Дела его шли так хорошо, что он мог надолго уезжать из России, оставив все здешние дела на попечение жены. Но на Западе, где все расчетливы и чтут законы, а обещания подтверждают контрактами, нарушать которые себе дороже, Нагорный зарвался, погорел на рискованных сделках, а пару раз его развели и кинули еще более прожженные дельцы. В общем, он вернулся в Россию — зализывать раны и поправлять свое финансовое положение, а за кордоном бывал теперь только наскоками.

Нагорный сидел в своем рабочем кабинете. Перед ним на столе стояла специальная белая посудина, на которой лежала монета. Он надел защитные медицинские очки, плотно прилегающие к лицу, перчатки, взял стоявшую рядом колбу с какой-то жидкостью, вытащил пробку и капнул на монету несколько капель. Жидкость вспухла пузырями, задымила, размывая поверхность монеты. Верхний слой ее стал расползаться, образуя дыры, и в них проступил новый рисунок… Нагорный аккуратно очистил монету сначала кисточкой, потом специальной салфеткой. На очищенной от верхнего слоя монете красовался профиль лобастого курносого мужчины с тяжелой челюстью, под которым видны были цифры —1825…

Налюбовавшись монетой, Нагорный спрятал ее в сейф, снял очки, перчатки, бросил их в ящик стола, откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза.

Без стука вошла Марина — элегантная, изящная и холодно деловитая. Илья Борисович открыл глаза, внимательно посмотрел на жену.

— Можешь не принюхиваться, — раздраженно бросила Марина. — Я не пила.

— Умница, я очень рад. Ты же знаешь, как быстро алкоголь действует на женщин, в кого они превращаются.

— А чем мне еще прикажешь заниматься? Например, сегодня вечером? Тебя же опять не будет дома. Что на сей раз? Деловой ужин? Или светский раут с девочками из эскорта?

— Дорогая, ты же знаешь, что девочки из эскорта не моя прихоть. Что делать, если наши богатеи не могут без них?

— Ну, конечно! Они не могут! А ты у нас праведник.

— Я этого никогда не говорил. Да и тебя это не волновало, когда мы встретились… Что ж ныне? — усмехнулся Нагорный.

— Да что тебе объяснять!

Нагорный встал, подошел к креслу, на котором сидела Марина, положил руки ей на плечи, слегка сжал пальцы.

— Оставь, пожалуйста, — брезгливо дернула она плечами. И даже попробовала встать.

Но Нагорный рук не убрал, не давая ей подняться.

— Марина, нам нужны деньги. Большие деньги. Нам с тобой, чтобы решить все наши проблемы.

— Наши… Это твои проблемы. Я даже не знаю, чем ты теперь занимаешься, что за дела проворачиваешь за моей спиной. Все темнишь…

— Кстати, где твой старикан с портретом Державина? — не стал вступать в перепалку Нагорный.

— Откуда я знаю! Обещал позвонить.

— Так позвони ему сама!

Нагорный наклонился ниже, губы его заскользили по ее шее.

— Ты сегодня так хороша! Упоительна…

Марина замерла на секунду, прислушиваясь к себе, а потом стала отвечать на его поцелуи. С каждым разом все более страстно…

Поздним уже вечером Нагорный, как и предсказывала Марина, оказался в закрытом клубе-ресторане «Граф Калиостро». Это был трехэтажный особняк с колоннами в старинном стиле, стоявший на небольшом холме и окруженный тенистым садом. Вот только места вокруг были невеселые — обшарпанные хрущобы, трубопроводы, склады, чудовищные трубы теплотрассы в ободранной изоляции, киоски с дешевой дрянью. Марина, когда они были здесь с ней на деловых переговорах, заметила, что вечером богато освещенный клуб выглядит, как вулканический прыщ на нечистом лбу какого-то зачуханного подростка, забывшего уже, когда он мылся в последний раз. Но внутри клуб поражал роскошью и обилием позолоты.

В одном из кабинетов на втором этаже, отъединившись от шума ресторана и ищущих взглядов длинноногих молодых красавиц, которые всегда украшали интерьер клуба вместе с картинами и антиквариатом, сидели Нагорный и адвокат Елозин.

Нагорный с многозначительным лицом расстелил на столике салфетку, достал бумажник и торжественно выложил на стол монету с лобастым мужчиной. Ту самую, над которой колдовал в своем кабинете.

— Это и есть тот самый знаменитый Константиновский рубль? — полюбопыствовал Елозин.

— Тот самый.

— Самая дорогая монета в России?

— Самая дорогая — рубль Анны с цепью. Но Константиновский — самый известный…

— Чем же он так славен?

— Как вы помните, после неожиданной смерти императора Александра I императором должен был стать его брат Константин Павлович, польский наместник, проживавший в Варшаве. Но Константин категорически отказался от всех прав на российский престол, императором стал другой брат — Николай. Декабристы отказались присягать ему на верность, вывели войска на площадь…

— Где и были расстреляны из пушек картечью, — перебил его Елозин. — Это я помню, в школе проходил. А рубль-то откуда взялся? — Случай. Начальник Монетного двора был не в курсе дворцовых интриг и приказал изготовить новые рубли с изображением Константина. Десяток монет успели не только отпечатать, но и срочно отправили в Варшаву. Когда с декабристами и императором разобрались, монеты просто сдали в архив и надолго о них забыли. Только через много лет Николай II найдет их и в качестве забавного нумизматического курьеза станет дарить своим немецким родственникам…

— Неужели известна судьба каждой?

— В том-то и дело, что нет… На сегодняшний момент точно известно нахождение шести монет. Одна в Эрмитаже, одна в Историческом музее, четыре у частных коллекционеров, в основном у американцев.

— И сколько же они стоят? — полюбопытствовал Елозин.

— На аукционах их стоимость доходила до четырехсот тысяч долларов, но цена все время растет. Сегодня она может быть гдето около миллиона долларов…

— Ну-ну… Прямо-таки миллион!

— Но дело же не в деньгах, Сергей Авдеевич! Попробуйте их найти на аукционах! Их могут выставить только в случае какихто чрезвычайных обстоятельств! Потому что иметь в своей коллекции Константиновский рубль — предел мечтаний каждого коллекционера. Это идеальный подарок для него, поверьте мне. Идеальный!

Неожиданно за дверью послышался звук шагов. Нагорный прислушался, встал, подошел к тяжелой двери, чуть приоткрыл ее, оглядел коридор. И убедился, что там никого нет. Плотно закрыл дверь, вернулся в свое кресло.

— Значит, это один из тех рублей, местонахождение которых было неизвестно? — уточняет Елозин, с насмешливым любопытством поглядывая на всполошившегося Нагорного.

— Да.

— А как это проверить? Вы же понимаете, что ошибка исключается.

Нагорный озабоченно поджал губы.

— Ну, экспертиза такой вещи — дело весьма деликатное. Сразу возникает миллион вопросов — откуда, почем, как попал, какая история за ним… Могут и донести. Нам это надо?

— Нет, нам это не надо. Нам нужна стопроцентная гарантия подлинности.

— Что ж, если вы считаете нужным, мы найдем специалистов с безупречной репутацией, которые проведут соответствующие экспертизы и дадут неопровержимое заключение…

— Вот так и поступим. Время у нас пока есть.

Утром следующего дня Илья Борисович проснулся не в спальне, а в гостиной на диване в состоянии похмелья, которое он уже давненько не испытывал. Дело было даже не в физических страданиях, а в мучительной уверенности, что вчера он наворотил каких-то непоправимых бед, что-то потерял и совершил непростительные глупости. После того, как Елозин убыл из клуба, Илья Борисович ненароком оказался в компании старого приятеля, окруженного молодыми девками из эскорт-агентства. И незаметно перестал себя контролировать. Не то чтобы он напился до полной потери памяти, но какие-то вещи помнил достаточно смутно. И это было хуже всего.

Неожиданно в голову ударила страшная мысль — Константиновский рубль! Он зачем-то демонстрировал его не только Елозину, но и приятелю!..

Накинув халат, трясущимися руками Нагорный достал из пиджака бумажник, вытряхнул его содержимое на стол — монеты не было. Потом он обшарил все карманы пиджака и брюк — с тем же успехом. Бросился в прихожую, рылся в карманах плаща…

В таком состоянии его застала появившаяся из спальни Марина.

— Что это на тебя нашло? — зевнув, спросила она. — Давненько я не видела тебя в таком состоянии.

Нагорный только застонал в ответ. Марина внимательно посмотрела на него:

— Что с тобой? Что-то случилось? Тебя вчера на подвиг потянуло?

— Случилось, — Нагорный обхватил голову руками. — У меня пропала очень ценная вещь. Очень дорогая.

— Ладно, не переживай. Сопрешь где-нибудь другую, не в первый раз.

Нагорный страдальчески уставился на нее.

— Ты даже не представляешь себе, о чем идет речь! И чем это может для меня кончиться!.. Это катастрофа.

— А откуда мне знать? Ты же с некоторых пор не посвящаешь меня в свои дела. Все делаешь тайком. Ты стал такой таинственный, что я даже боюсь, уж не шпион ли ты?

— Марина, мне не до шуток!

Марина присела на диван рядом с ним:

— Ты представляешь себе, где это могло случиться?

— Примерно…

— А может, эту вещь у тебя украли?

Нагорный ничего не ответил, мучительно перебирая в голове события и подробности вчерашнего вечера.

— А ты подумай получше, — сказала Марина. — Может быть, это какая-нибудь из девиц, которые там всегда вертятся? Она не могла обчистить нашего папика?

— Какого папика?

— Тебя, мой милый. Ты распускаешь перед ними хвост, но для них просто богатый папик, которого грех не обобрать.

Звонок телефона помешал Нагорному высказать все, что у него накопилось на душе.

— Слушаю, — раздраженно сказал он.

— Здравствуйте, господин Нагорный. Как наши дела? — поинтересовался звонивший.

Илья Борисович сразу узнал этот голос, и ему стало еще хуже.

— Надеюсь, наш подарок произвел впечатление на клиента? — мягко, но настойчиво поинтересовался звонивший.

— Да, конечно, — пробормотал Нагорный. — Самое благоприятное.

— Вы уже передали его?

— Нет, он пока хранится у меня. До юбилея еще есть время, поэтому… К тому же они требуют провести дополнительные экспертизы.

— Ну, что ж… Сделайте то, что они просят. Только будьте осторожны. Эта вещь досталась нам весьма непросто. И вообще она уже в игре с очень большими ставками.

— Я все понимаю.

— Ну что ж, желаю удачи.

Закончив разговор, Илья Борисович откинулся на спинку дивана и шумно втянул в себя воздух.

— Боже мой, в каком дерьме я оказался! Если я не найду ее… Ты не представляешь, что со мной могут сделать!

Марина смотрела на него по-прежнему непримиримо:

— Неужели убьют?

— О господи, какая ты стала!

— Не стала. Меня такой сделал ты!

— Ну, конечно! Что ты на меня так смотришь? Хочешь предложить мне выпрыгнуть из окна? Или повеситься?

— Не хочу. Потому что знаю, что это бесполезно. Ты слишком любишь себя и молоденьких шлюшек!

— Ну да, а ты у нас просто монашенка! Правда, сильно пьющая.

— Повеситься! — расхохоталась Марина. — Да тебе и мысль такая не может прийти. Это не для тебя.

— Все, хватит на сегодня! — заорал Нагорный. — Закончили!

— Ну, хватит, так хватит, — легко согласилась Марина и ушла на кухню.

Нагорный схватил телефон:

— Граненый, это я. У меня пропала одна вещь… Надо найти. Любой ценой.

Шло время, а отвратное послевкусие от истории с погибшей женщиной все не проходило. Будто его унизили или безнаказанно оскорбили. И сколько Ледников ни успокаивал себя, горечь и злость постоянно возвращались.

И тут весьма вовремя неожиданно заявился Сережа Прядко, старинный приятель, с которым они вместе начинали служить родине — Ледников следователем прокуратуры, а Сережа опером в милиции. И если Ледников в какой-то момент по не слишком очевидным даже для себя причинам сошел с дистанции, то жилистый и азартный Прядко продолжал забег, и уже было ясно, что служебные перспективы у него весьма радужные. Ледников всегда знал: Сережа Прядко свое возьмет. И не имел ничего против. Если бы таких оперов было побольше, с законом в стране дела обстояли бы по-другому.

Правда, глядя на широкоскулое лицо своего приятеля, Ледников всегда вспоминал прочитанное где-то сообщение, что британские ученые в ходе специального исследования пришли к выводу, что обманщиков и аферистов можно определять по лицу: мужчины с широкими физиономиями более склонны к поступкам, так сказать, неэтичным. Многомудрые британцы установили, что граждане с более широкими лицами по отношению к общим пропорциям тела в ходе деловых переговоров чаще прибегали к обману, нежели испытуемые с узкими лицами. И во время карточной игры они также чаще лгали и обманывали, чтобы выиграть. В общем, профессора доказали, что определенные физические характеристики могут указывать на склонность человека к обману и мошенничеству. Они объяснили это тем, что у мужчин с более широкими лицами повышен уровень агрессии, поэтому они более склонны к демонстрации своей доминирующей роли, а также к асоциальному поведению, в частности к обману и аферам.

Признаться, Ледникова выводы профессоров не слишком убедили. Его жизненный и профессиональный опыт как раз подска-зывал, что среди аферистов и лгунов достаточно часто встречаются и персонажи с узкими, вытянутыми физиономиями. Но, глядя на Сережу Прядко, он всякий раз думал, что западные профессора, может быть, в чем-то и правы — Сережа был мастер разводок и известный темнила. Но, как он утверждал, сугубо для пользы дела. А если представить себе контингент, с которым он работал, то упрекать его в склонности «замутить» и откровенно надуть было несправедливо. За себя в этом плане Ледников не опасался, он слишком хорошо знал Прядко, а тот знал об этом. Но, с другой стороны, привычка — вторая натура. И потому, когда Сережа с Ледниковым хитрил и темнил, он, или как бы невзначай ставил его на место, либо просто принимал вид, что ничего не замечает, но поправку на ветер, конечно, делал.

У Прядко была с собой бутылка действительно хорошего виски, так что, как писал Пушкин, «шампанское явилось, разговор оживился…»

— Кстати, про твои дела с шатуновскими? — поинтересовался Прядко после второй рюмки.

— С кем? — удивился Ледников.

— С людьми Шатунова. Есть такой депутат Госдумы, а по совместительству владелец нескольких крупных компаний. Ты же с ним попробовал бодаться?

— А ты откуда про него знаешь? — подозрительно спросил Ледников.

— Да не от тебя, — укоризненно покачал головой Прядко. — Кстати, мог бы старому другу позвонить, посоветоваться кое о чем… А то затеял игру в героя-одиночку. Что за дела, Валь? Я на тебя удивляюсь.

— Это мое личное дело.

— Отставить личные дела, — голосом старшины отрезал Прядко. — А если эти придурки завалили бы тебя в какой-нибудь подворотне?

— Пусть попробуют.

— Они и пробовать не будут.

Постно-отеческие наставления Прядко уже бесили:

— А чего ты от меня ждал? Чтобы я, как бобик, сразу отдал им съемку и забыл, что на моих глазах убили человека?

— Нет. Просто делом должны заниматься те, кому положено. Полиция, суд…

— Видел бы ты этого следователя!

— А я его видел. Причем неоднократно. Он делал то, что ему приказали. Что, ты этого не понимаешь? Ты оказался в ситуации, когда все твои карты легко бьются. Там таких людей подключили… Что я тебе объясняю? Ты же сам в конце-концов все понял.

— Да, в конце-концов я все понял, — не стал спорить Ледников. — Только, знаешь…

— Знаю. Знаю, что у тебя на душе. Но давай не будем думать, что мы с тобой последние защитники Отечества.

— Иногда мне кажется, что так оно и есть.

— Мне тоже, — подмигнул Прядко.

— Наверное, это гордыня.

— Кто знает.

Помолчали, а потом Прядко сказал:

— Кстати, ты ко мне за помощью, почему не обратился?

— Да не хотел тебя по пустякам беспокоить. Хотелось самому разобраться, куда я вляпался. По старой памяти.

— Понятно. А я вот не гордый. Пришел. И очень на тебя рассчитываю. И думаю, ты мне не откажешь.

— Смотря в чем, — насторожился Ледников. Ясное дело, сейчас будет уговаривать помочь в расследовании какого-нибудь гиблого дела.

— Я просто тебя знаю, Валь, — напирал Прядко. — Достаточно хорошо.

— Может, ты знаешь обо мне даже больше меня самого?

— Может. Так очень часто бывает в жизни, — усмехнулся Прядко. — Со стороны, как говорится, виднее.

Прядко согнал с лица улыбку, и глаза его словно заледенели.

— Валя, есть человек… Он воевал, несколько раз ранен, в Грозном в танке горел. Он наш боевой товарищ, понимаешь? И у него страшное горе. У этого человека ничего не осталось в жизни…

По тому, как говорил Прядко, было ясно, что пришел он не просто так. Он не часто бывал в таком злом и напряженном состоянии, для профессионала, в общем-то, не самом обычном.

— А что случилось-то?

— У него пропала единственная дочь, студентка… И никто не хочет ничего делать. А он, дядя Коля, друг моего отца. Я его с детства знаю. И Дашку, дочь его, тоже знаю. Правда, не видел давно.

— А ты сам что? Ничего не можешь сделать?

— Там Следственный комитет работал и ничего не нашел. Пропала, и никаких концов не нашли.

В Москве каждый год пропадают около трех тысяч человек, автоматически вспомнил Ледников статистику, которую когда-то серьезно изучал. Примерно 300 из них вообще не находят — ни живыми, ни мертвыми. Бесследно исчезают лишь жертвы тщательно спланированных преступлений. Остальных обычно находят в течение года — живыми или мертвыми, чаще случайно, чем в ходе целенаправленных поисков.

В лихие 90-е в столице даже создали Бюро регистрации несчастных случаев, тогда появилось много неопознанных трупов — шли бесконечные бандитские разборки, передел влияния, криминальные войны… Со временем контингент пропавших и исчезнувших изменился — стали преобладать одинокие старики, бомжи, алкоголики, наркоманы, молодые женщины и дети. Настала, так сказать, мирная жизнь… Как-то в Троице-Лыкове обнаружили целое захоронение — 37 трупов. Орудовала банда, которая убивала одиноких стариков, чтобы овладеть их квартирами… В последнее время поисками пропавших стали заниматься частные агентства, движения волонтеров и добровольцев. Эти ребята способны на многое — недавно заклеили весь город листовками с фотографиями пропавшей студентки университета, организованными группами прочесали все лесополосы и парки рядом с университетом… Вот только никаких следов девушки не нашли. Не нашла ее и полиция, как будто девушка просто растворилась. Привлекали даже экстрасенсов, но, как рассказали сами волонтеры, еще ни один маг на их памяти реально найти человека не помог. О судьбе девушки так ничего и не известно. Только то, что уголовное дело все же возбудили.

— Валя, мне кажется, что тут дело темное и запутанное. Даша не просто села в такси к маньяку или наткнулась в парке на насильника… Поэтому я не советовал дяде Коле идти к частным сыщикам и этим самым волонтерам… Толку не будет. А сыщики еще и обдерут, как липку, а он и так человек небогатый, как ты сам понимаешь.

— Понятно. А что ты хочешь от меня?

— Даже не знаю точно. Любой помощи. Поинтересуйся хотя бы просто? Может, какие-то версии возникнут. Чтобы было, хотя бы за что зацепиться. Ты же на этот счет мастак. Валь, я тебя очень прошу…

На следующий день поехали к отцу пропавшей девушки, и Ледников увидел человека, который не хотел жить. Горе сломало его, раздавило, он словно ослеп и не понимал, где, в каком мире теперь находится. И жутко было видеть висящие на стенах фотографии, где бравый и счастливый майор Николай Трубич обнимает жену и дочку, принимает награду в Кремле…

— Мужики, сделайте что-нибудь! — тоскливо повторял он. — Нельзя же так! Дочь пропала, жена слегла, и никому никакого дела!

У следователя глаза бегают, рассказывает мне, сколько у него дел. Сережа, вы для меня — последняя надежда. А иначе… Выйду на Красную площадь и застрелюсь. И пусть они все знают, что с людьми так нельзя. Для чего же я жил?

— Дядя Коля, мы сделаем все, что можно, — опустил голову Прядко.

Ледников молча смотрел на Трубича. За время, что он ушел из прокуратуры, он уже отвык от встреч с потерпевшими и потому чувствовал себя виноватым перед этим человеком, к которому судьба оказалась столь немилосердна.

На улице Прядко, покрутив головой, предложил:

— Пошли, что ли посидим где… Вон кафе какое-то.

Ледников согласно кивнул. Давно он не видел Серегу Прядко, хваткого и неугомонного сыскаря, в таком состоянии. От коньяка Ледников отказался, Прядко тоже не горел желанием пить, ему предстояло очередное совещание, от которых он и так на стенку лез. Обошлись кофе.

— Ну и? — спросил Ледников, хотя и понимал прекрасно, чего от него ждет Прядко. Ждет, когда Ледников даст понять, что согласен влезть в это дело. — У тебя еще какая-то информация есть? Что-то же ты выяснял? Тогда выкладывай.

Выяснилось следующее. Даша Трубич училась в частном Международном институте экономики, права и управления. И у Прядко были некоторые основания думать, что исчезновение девушки могло быть связано с институтом. Какие? А вот какие… Год назад две студентки этого замечательного института погибли на улице — их сбила неустановленная машина. А еще за полгода до этого повесилась молодая женщина, и, как оказалось, она тоже училась в этом учебном заведении. И все это были молодые девушки, которым бы жить и рожать детей. Люди из Следственного комитета в институте побывали, но ничего не обнаружили. Там, в этом институте, публика непростая, у многих студентов родители с большими связями и влиянием. Если Прядко сам попробует туда сунуться, сразу пойдут круги по воде, наверняка насторожатся, потом найдутся люди, которые начнут возмущаться — почему мешают учебному процессу и бросают тень на репутацию заве-дения…

Ледников внимательно выслушал Сережу. Картина была ясна.

— Ну, и что скажешь? — испытующе посмотрел на него Прядко.

— Надо устроить в институт своего человека, допустим, преподавателем, и пусть он посмотрит, что там и как.

— И где я найду такого человека? — хмыкнул Прядко. — Ты думаешь, у меня в отделе преподаватели международного права сидят?

— Не думаю. Но дело не в человеке. Надо искать ходы, как туда попасть… Ладно-ладно, не смотри на меня так. Я еще ничего не решил.

Гарвард, Стэнфорд, Массачусетский технологический институт и многие другие ведущие университеты мира являются частными. Страны, которые решили поддерживать коммерческие вузы, смогли сделать свою систему высшего образования конкурентоспособной на международном уровне. Самый яркий пример — Австралия. Долгое время там поддерживали только государственные вузы, а потом сделали так, чтобы и частные институты могли претендовать на помощь государства. В итоге поразительный прогресс.

— Австралия выбилась в лидеры по экспорту образования. Там сейчас третья часть всех студентов — иностранцы.

Ледников сидел в кабинете ректора Международного института экономики, права и управления Льва Константиновича Круглого и терпеливо слушал его горячую речь в защиту частных высших учебных заведений. Еще Ледников узнал, что в наше время образование — это те же высокие технологии, которых так остро не хватает России. Негосударственных вузов у нас уже почти столько же, сколько и государственных, но многие из них переживают тяжелые времена и никто не знает, сколько их останется… Правда, к славному Международному институту экономики, права и управления, тут же успокоил его Круглый, это не относится. Один из первых частных вузов в стране, он устоял во всех передрягах, и потому за его будущее не стоило беспокоиться.

Слушая ректора, Ледников подумал, что, похоже, все эти эмоциональные речи он произносит даже наедине с собой. Вообще-то Ледникову всегда были симпатичны люди, действительно болеющие за свое дело, да и узнать о ситуации на рынке частного образования было весьма любопытно. Доселе, признаться, он думал, что в такие заведения идут люди, которым просто не по силам поступить в нормальный государственный вуз, идут не за образованием, а только за дипломом…

Круглый буквально фонтанировал, захлебывался в словах, так что Ледников никак не мог успеть вклиниться и задать какой-нибудь вопрос, который вывел бы на интересующую тему о пропавших, убитых и кончивших жизнь самоубийством студентках. Но грубо перебить ректора Ледников не мог — все-таки он явился наниматься на работу, а не допрашивать ректора и ловить его на несоответствиях и противоречиях. Приходилось терпеливо слушать.

— Чем солиднее вуз, тем больше программ, которые помогают выпускникам в выборе места работы, — наставительно поднял палец Круглый. — Знаете, западные компании, в том числе работающие и у нас, мало интересует, какой у вас диплом — государственного вуза или частного. Главное — насколько ты хорош в своей специальности. Мы, например, несколько лет назад резко усилили языковую подготовку. Организации, в которых нужны не просто переводчики, а переводчики со знанием экономики и права, за нашими ребятами в очереди стоят. Наш переводческий факультет с четвертого курса уже весь расписан, все ребята уже устроены.

— Честно говоря, не очень понимаю, зачем вам так понадобилась история? — вежливо попробовал сбить ректора с проторенного пути Ледников.

— О! Как говорится, хороший вопрос. Понимаете, уж коли мы готовим управленцев, то они должны представлять себе, в какой стране им предстоит работать. Чего люди, живущие здесь веками, хотят и могут. Почему они такие, а не иные? Чего от них ждать? Каких реакций на то или иное управленческое решение? Мне сказали, что вы как раз специалист именно с таким уклоном…

Ледников не стал спорить. Не объяснять же, какой он специалист и с каким именно уклоном.

Устроиться в институт помог старый приятель отца — он числился здесь приглашенным профессором, читал иногда лекции и хорошо знал Круглого.

Очень быстро Ледников уже вполне освоился в новой для себя роли преподавателя и даже подумывал о том, что зря не пробовал себя в этом деле раньше. Общение со студентами освежало и навевало воспоминания о собственных студенческих годах. Конечно, контингент модного платного вуза был специфическим, хватало богатых бездельников и просто обалдуев, но были и ребята вполне симпатичные, умные и хваткие, а уж молодых красавиц на любой вкус было более чем достаточно. По утрам мысль, что ты окажешься средь юных гурий, поглядывающих на тебя с нескрываемым интересом, заметно бодрила. Кстати, и среди преподавательниц были совсем молодые женщины, которые вполне могли бы сойти за своих студенток.

Но вот ничего нового о Даше Трубич узнать не удавалось. Все в институте были уверены, что с ней произошло то же, что со студенткой МГУ, пропавшей в прошлом году. Девушка ехала домой после занятий и пропала. Поиски с помощью многочисленных волонтеров ничего не дали, хотя листовками с ее изображением и подробным описанием тогда была обклеена вся Москва. К тому же ребята жили своими группками и компаниями, совершенно не интересуясь теми, кто в них не входил. Дашу Трубич практически забыли, студенты как бы суеверно старались быть в стороне от случившегося несчастья. Как и преподаватели. Весьма характерная черта для современного мегаполиса.

— В своей «Записке о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзин говорил о важности для элиты иметь «привязанность к нашему особенному», испытывать «уважение к своему народному достоинству».

Ледников сделал паузу, дабы дать своим слушателям уразуметь непривычные для них словесные обороты и мысли, скрывавшиеся за ними. Хорошенькая студентка Перепелкина, кокетливо стреляя глазищами, вполне разумно поинтересовалась:

— А как же Петр Первый?

— Молодец, Перепелкина, — похвалил ее Ледников. — А что касается Петра… Карамзин считал, что Петр I в своем стремлении к величию Империи исказил русский лик: «Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, Государь России унижал россиян в собственном их сердце». «Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам?» — задавал Карамзин риторический вопрос. Это был вопрос, не требующий ответа. Понимаете, Карамзин был убежден, что обычаи народа нельзя устранять сверху, потому что это — насилие. Причем, насилие беззаконное и непростительное…

Перепелкина смотрела на него мечтательно, вряд ли думая об обычаях народа и непростительности насилия. А уж о чем Перепелкина думала на самом деле, догадаться было невозможно.

В комнате преподавателей Ледников застал только Ирину Юрьевну Апраксину, преподавательницу французского, молодую, изящную женщину, которая, как показалось Ледникову, внимательно приглядывается к нему.

— Как прошли занятия? — поинтересовалась Апраксина. — Привыкаете к нашим деткам?

— Стараюсь. Рассказывал им о мыслях Карамзина о необходимости уважать достоинства и традиции своего народа.

— Ну да, Карамзин… Бедная Лиза… Только вот среди наших студенток бедных Лиз нет. Они просто иные. Понимаете, даже не другие, а иные. Честно говоря, я иногда прихожу от них в ужас. Например, не могу слышать, как они матерятся без зазрения совести, даже девушки. Для них это нормальный способ общения.

— Ну, это тип пижонства.

— Да нет, в том-то и дело. Это их обычный способ общения. Вы вот спрашивали меня про Дашу Трубич, девушку, которая пропала…

— Тоже материлась?

— Как и остальные. Но в ней чувствовалась какая-то опасность… Мне казалось, что она не остановится ни перед чем, если потребуется. Она вела какую-то тайную жизнь, куда никого не допускала.

Тут вошли другие преподаватели, и Апраксина замолчала. Ледников подумал, что разговор этот Ирина Юрьевна затеяла не случайно.

Свернув за угол, Ледников увидел впереди Апраксину. Догнав, притормозил, распахнул дверь машины:

— Ирина Юрьевна, садитесь, подвезу.

Апраксина, чуть подумав, села рядом и какое-то время они ехали молча.

— Вы чем-то расстроены, — попытался завести разговор Ледников.

— Просто задумалась.

— О чем, если не секрет?

— Секрет. Знаете, давайте я здесь выйду, мне как раз надо в магазин. Ледников прижался к обочине, Апраксина вышла и быстро затерялась в толпе. Уже выбравшись на Садовое кольцо, Ледников заметил, что его пассажирка оставила в машине какой-то журнал. Прочно застряв в пробке, он взял журнал в руки. Шапка на обложке гласила: «Треть студенток в Берлине рассматривает проституцию и другие сектора секс-индустрии (стриптиз, эскорт) как одну из нормальных возможностей подработать. Опросы в Париже дали такие же результаты…»

Ледников бросил журнал на заднее сидение. Хотелось бы понять, забыла Апраксина журнал или оставила его намеренно.

На следующий день Ледников дождался, когда они останутся в комнате вдвоем, и положил перед Апраксиной журнал:

— Вы вчера забыли в машине.

— Да. Спасибо.

— Мне кажется, вы забыли его не случайно.

Апраксина молча спрятала журнал в сумку.

Ледников наклонился к ней и негромко спросил:

— Вы хотите мне что-то сказать?

Апраксина молчала.

— Давайте увидимся после занятий? Я буду ждать вас.

Было понятно, что давить не надо, она должна решиться сама, и он вышел из комнаты. Идя по коридору, он вдруг ясно понял, что с этой женщиной у него все может случиться, все может быть.

В машине, когда уже отъехали довольно далеко от института, она сказала:

— Мне кажется, вы не просто преподаватель. И вы не просто так устроились в наш институт.

— Кто же я, по-вашему — шпион?

— Не знаю. Но вы собираете информацию о Даше Трубич и тех двух девочках, которые погибли.

— Ну…

— Не знаю, с какой целью, вы это делаете. Во всяком случае, вы не выглядите мерзавцем и подлецом.

— Спасибо. Видите ли, я немного знаком с отцом Даши, ну, и… Сами понимаете, естественно, мне хотелось бы знать, что могло с ней случиться. Так что тут ничего таинственного. Журнал вы оставили мне специально?

Апраксина согласно кивнула.

— То есть вы хотите сказать, что наши студентки занимаются такого рода услугами? И Даша тоже?

— Никаких доказательств у меня нет, только догадки и сомнения.

— Ректор в курсе?

— Лев Константинович? Нет, что вы! Он думает только об институте.

— А в полицию вы обращаться не пробовали?

— В полицию… — усмехнулась Апраксина. — Знаете, они ходили по институту после того, как пропала Даша, и я хотела им рассказать о своих подозрениях…

— И?

— Побоялась, что это будет выглядеть глупо. Ведь я действительно ничего не знаю. Так, слышала какие-то обрывки разговоров.

— Это все?

Апраксина невидящими глазами смотрела в окно машины.

— Я случайно услышала, что две наших девушки должны быть завтра в клубе «Граф Калиостро».

— Занимательное учреждение.

— Вам оно, я вижу, известно…

— Был как-то. Совершенно случайно.

Вечер в клубе шел своим чередом. Играла живая музыка. Ледников в элегантном костюме, сидя в баре, поглядывал вокруг. Иногда он выходил и пускался в обход всех трех этажей клуба. Все было чинно и благородно. Но двери в несколько отдельных кабинетов были закрыты, и что происходит там, узнать было невозможно.

Миновав одну из таких дверей, он уже собрался опять спуститься в бар, когда дверь распахнулась и из нее выпорхнула никто иная как Перепелкина. Не заметив Ледникова, она бросилась к лестнице, сбежала вниз и скрылась в сторону туалета. Краем глаза Ледников заметил, что лицо у его студентки испуганное. А потом из той же двери выскочил детина в темном костюме с квадратным лицом. Он проследовал за Перепелкиной и пристроился за колонной у лестницы, явно с расчетом не дать ей скрыться.

Ледникова, который наблюдал за происходящим сверху, охранник не заметил.

Через какое-то время, из двери туалета показалось озабоченное личико Перепелкиной. Увидев, что коридор пуст, она бросилась к лестнице. Именно туда, где ее ждали.

Охранник схватил своей лапищей Перепелкину за руку, затащил за колонну.

— Слышь, коза, ты чего сбежать надумала? — прошипел он. — Сказали тебе, что поедешь потом на дачу, значит, поедешь. Не зли меня.

— Я не могу!

— Чего — не могу?

— Меня родители искать будут.

— А ты скажи им, что у подруги заночуешь. Уроки вместе будете делать, — грубо заржал охранник.

— Они не поверят!

— Все. Тебе сказано — и заткнись.

— А что там делать? На даче?

— Что делать? — загоготал детина. — Что скажут, то и делать! У Перепелкиной начали дрожать губы, глаза налились слезами.

— Чего ты плачешь, дура? Не знала, на что подписывалась? За что тебе деньги заплатили?

В этот момент Ледников, бесшумно спустившийся вниз, и нанес охраннику резкий удар обеими руками по затылку. Охранник повалился прямо на Перепелкину. Он бы похоронил ее под своей тушей, если бы Ледников не выдернул ее из-под бесчувственного куска мяса.

Перепелкина уставилась на Ледникова. Глаза у нее были совершенно бессмысленные:

— Ой, Валентин Константинович! А вы что тут делаете?

— Зачет у тебя пришел принимать, Перепелкина. По истории, — зло пробормотал Ледников. — Давай быстро за мной!

Ледников схватил Перепелкину за руку и через черный ход вывел во двор.

— Так, берешь такси — и домой, поняла?

— Поняла. Ой, я так перепугалась, когда этот… Спасибо вам, Валентин Константинович! А здорово вы его!.. Я даже не ожидала, что вы такой сильный.

Перепелкина буквально преображалась на глазах. Ее уже не трясло от страха, в глазах не было слез, она вся была во власти захватывающего приключения. И судя по всему, вполне готова к продолжению концерта.

— Давай домой, Перепелкина. Только сначала ты мне скажешь, как ты сюда попала? Кто тебя отправил?

Перепелкина, как и положено женщине, вместо ответа поправила волосы.

— Да никто, Валентин Константинович, я сама.

Восхищаться гибкостью ее психики у Ледникова времени и желания не было.

— Перепелкина, сейчас я отведу тебя обратно. И поедешь ты на дачу со всеми вытекающими последствиями… Ну?

Предварительно надув губки, Перепелкина вздохнула:

— Ой, да пожалуйста! Это Дашка.

— Трубич?

— Трубич, — подтвердила Перепелкина.

— Но она пропала! Уже давно. А ты все равно тут.

— Ой, Валентин Константинович, ну что тут непонятного! — вздохнула Перепелкина. — Просто теперь приглашения и деньги передает другой человек. Свято место пусто не бывает.

— Так, давай без философии — не на экзамене. Кто передает заказы и деньги?

— Теперь, когда Дашка пропала, Рудова…

— Клара Александровна? — не поверил Ледников.

— Клара. Ей же тоже жить надо. Не кораллы же ей красть! — вдруг прыснула Перепелкина.

— Понятно. Ты тут одна из наших?

— Нет, еще две девочки с другого курса.

— Понятно. Ну, лети, Перепелкина, пока тебя не поймали.

Она была уже у выхода, когда. Ледников ее окликнул:

— Перепелкина!

— Что? — с готовностью обернулась она.

Судя по ее виду, она надеялась, что он ее остановит.

— Тебя дома есть, кому пороть?

— В смысле? — недоуменно захлопала она ресницами.

— В смысле выпороть тебя надо. Ремнем.

Она только засмеялась и пропала. А он остался один со своими мыслями. Вот так это бывает — ты ищешь ответ, который тебе лучше не знать. Ледников вспомнил отца Даши, который готов был на все, чтобы узнать, что произошло с дочерью. А ведь ее исчезновение наверняка связано с тем, чем она занималась. И зачем ее отцу знать такое?

Клара Александровна Рудова числилась секретарем проректора по международным связям Юнчика. Собственно, Юнчик и привел ее в институт, они и раньше работали вместе. Это была замкнутая, неразговорчивая женщина лет пятидесяти. В институте ее не то чтобы не любили, а скорее, просто не считали своей. Ее замкнутость и отъединенность от других многие объясняли тем, что муж Рудовой, как выяснилось, страдал странным недугом — он не мог общаться с людьми. Всякая необходимость вступить хоть в какой-то контакт с другим человеком вызывала в нем приступы тоски и была ему просто не по силам. Он не мог заставить себя даже обратиться к продавцу в магазине. Из дома он не выходил неделями. Боялся ли он людей или презирал — понять было невозможно. Жена была единственным и последним человеком, с которым он мог разговаривать.

Представить себе Рудову в роли руководителя преступной группы, которая не только втягивала студенток в занятия проституцией, но и занималась похищениями, ликвидацией строптивых, в том числе и за границей, было затруднительно. Она могла быть только посредником, например, передавала адреса, по которым надо было ехать, расплачивалась и так далее. Судя по тому, что рассказала Перепелкина, раньше Рудова делала это через Дашу Трубич, и лишь после ее исчезновения стала напрямую выходить на девушек. Как поведала Перепелкина, старалась обходиться вообще без слов, — просто вручала конверт с деньгами, адресом и именем клиента.

Значит, есть кто-то, чьи распоряжения она выполняет, кто весь этот бизнес организовал и контролировал.

Он дождался, когда Рудова вышла из института, и какое-то время шел следом за ней. У небольшого сквера догнал, взял под руку. Негромко, но повелительно сказал:

— Клара Александровна, нам надо поговорить. Присядем.

Она послушно села на скамейку и лишь потом нервно спросила:

— А в чем, собственно, дело? Что случилось?

— Клара Александровна, выслушайте меня внимательно. Несколько студенток нашего института оказывают различного рода услуги солидным клиентам. В том числе, интимного свойства. Связь идет через вас. Вы передаете студенткам адреса и деньги…

— Послушайте!

— Нет, это вы послушайте. До исчезновения Даши Трубич вы делали это через нее. Я не собираюсь вам читать мораль. Мне нужно знать, чьи распоряжения вы выполняете. Если вы расскажете об этом честно, я не буду выпячивать вашу роль в этом деле. У вас будет время обдумать свое положение, принять какие-то меры. Вы даже можете уничтожить всю вашу бухгалтерию и списки студенток, если они у вас на руках. Эти списки меня не интересуют. Я не собираюсь портить жизнь молодым дурочкам, которые решили подзаработать, торгуя собой. Мне нужны другие — те, кто втянул их, те, кто расправлялся с непослушными.

Рудова какое-то время молчала, глядя невидящими глазами прямо перед собой. Наконец, довольно спокойно сказала:

— Я так и знала, что когда-нибудь все выплывет наружу. Я говорила ему, что надо заканчивать.

— Кому?

— Юнчику.

— Значит — Юнчик? А кто еще?

— Не знаю, молодой человек, не знаю. Я действительно была только передаточным звеном. А с кем он еще вел дела — понятия не имею. Да и не хочу я ничего знать. Я могу идти? Или…

— Можете, конечно. Только не надо ему сообщать о нашем разговоре. Пусть все идет так, как и шло.

— Мне все равно.

Рудова пошла в сторону метро, а он смотрел ей вслед. Вдруг она остановилась, резко развернулась и подошла к Ледникову. Но садиться не стала:

— Я бы только хотела, чтобы вы знали одну вещь. Про бедных девочек. Их никто не принуждал. Понимаете. Их никто не заставлял, им не выкручивали руки, не угрожали… Они хотели этого сами.

Похоже, она давно хотела выложить все это кому-нибудь.

— Одним деньги были нужны, другим приключений хотелось, красивой жизни… Они что, не знали, что так называемые эскортуслуги зачастую оборачиваются проституцией? Знали. Им это нравилось. К Даше Трубич очередь стояла, умоляли взять в дело. Если бы все было иначе, Юнчик давно бы лавочку прикрыл. Но они все шли и шли.

— И вам их было не жаль?

— Мне? Их?.. Вы же их видели.

Рудова вдруг осеклась, словно задохнувшись, махнула рукой и медленно пошла прочь.

«Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла. Такая поговорка у майора была…» Эти слова из давнего советского стихотворения как нельзя лучше подходили к майору Прядко. Но Ледникову удалось невозможное. Он смотрел на застывшее лицо Сережи, и понимал, как тому тяжело.

— Валь, и как я это скажу дяде Коле? Про Дашу? Что она…

Прядко длинно, замысловато выругался. Смотреть на растерянного Сережу было даже как-то странно.

— Ну, во-первых, мы еще не знаем точно, что было на самом деле.

Прядко криво усмехнулся:

— Валя, это правда. Я чувствую. И ты сам это понимаешь. Эх, дядя Коля!..

— Сережа, помнишь наше последнее дело?

— Какое?

— Там сын убил мать и отца из-за квартиры… Хотелось жить отдельно с молодой женой. Он их, спящих, забил гантелью.

— Ну, помню, а при чем тут это?

— Там была его бабушка — мать убитой. На суде, хотя все было доказано, она сказала, что все это неправда, ее внука оклеветали, этого просто не могло быть. Она просто отказалась верить в то, что ее внук убил ее дочь. Потому что с этим нельзя жить.

— Ты это к чему?

— Дядя Коля тоже имеет право не верить в то, что было с Дашей.

Прядко прошелся по кабинету, сокрушенно качая головой:

— Нет, он не такой, он не сможет.

— А ты ему помоги.

— В смысле? — не понял Прядко.

— Ему можно сказать, что есть сомнения, что доказательств прямых нет… Он уцепится за это. Это будет то, что называется святой ложью.

Некоторое время Прядко обдумывал услышанное. Надо сказать, психологические тонкости и тайны подсознания не его профиль. Сережа был специалистом в других областях. Наконец, он мотнул головой и жестко сказал:

— Все равно надо найти тех, кто это сделал. Найти и наказать. Пора брать этого гада Юнчика и колоть.

— Не спеши, — попытался успокоить его Ледников. — Я не думаю, что он способен убирать людей, тем более, собственных студенток.

— Что ты хочешь сказать?

— Кто-то за ним стоит. Надо искать этих негодяев.

Господин Юнчик был в институте персоной весьма заметной. Появившись в должности преподавателя, быстро выдвинулся на первые роли, убедил ректора в необходимости специально под него создать должность проректора по международным связям и очень скоро замкнул на себя всю деятельность с зарубежными партнерами и фирмами. Поездки за рубеж, гранты, стажировки — все было в его руках. Перед ним заискивали, его благосклонности искали как преподаватели, так и студенты.

Ледников подумал, что стоило бы перед походом к Юнчику поговорить о нем с Апраксиной. Подумал, а потом понял, что на самом-то деле вовсе не Юнчик его интересует, все это только предлог, повод, чтобы увидеть ее, что-то сказать и услышать в ответ… В общем, все было ясно — эта женщина его зацепила, его к ней тянет. Насколько сильно, еще предстоит разобраться.

Разговор с Апраксиной получился какой-то рваный, скомканный и не то чтобы бесполезный, но и мало что открывший. Ну да, Юнчик в последние годы превратился в весьма значительную фигуру, ректор попал под его влияние, но это объяснимо — институт постоянно нуждается в средствах и именно Юнчик их приносит. С ним связаны проекты, спонсоры, связи с заграницей. Сам Юнчик, конечно, личность малоприятная, но не до отвращения, мог быть и куда хуже — ему все равно бы простилось.

Апраксина выглядела рассеянной, все время отводила глаза и, судя по всему, была занята какими-то своими проблемами. Будь Ледников помоложе, он мог бы и обидеться, расстроиться, но опыт общения с женщинами подсказывал ему другое объяснение — она прислушивается к себе, тоже пытается понять, что между ними происходит, складывается, движется… Или ничего нет и быть не может. В принципе женщине достаточно пары минут, чтобы понять — с этим человеком у нее может случиться все… А еще она не хочет, чтобы он догадался, о чем она про себя думает.

За столом Рудовой в приемной проректора по международным связям сидела незнакомая Ледникову студентка. Этакая Перепелкина номер два. Оказалось, Рудова заболела. А Юнчик был на месте.

Студентка кокетливо улыбнулась Ледникову, и он невольно подумал, не была ли и она из тех, кто стоял в очереди к Даше Трубич, томясь от желания попробовать запретные плоды тайком от родителей.

Кабинет Юнчика был увешан рамками, обрамлявшими бесконечное количество дипломов, лицензий, договоров, фотографий почетных и влиятельных гостей и партнеров. Сам он, довольно молодой еще мужик в дорогом костюме, что-то утомленно говорил по телефону. Кивнул на кресло перед его столом и помахал свободной рукой, давая понять, что разговор уже скоро закончится.

Ледников сел и внимательно, уже как пациента, с которым предстоит основательно поработать, оглядел господина проректора. Внешний осмотр особых сложностей вроде бы не сулил. Да, вполне себе уверенный и ухоженный на первый взгляд господин. Но очень маленький, как бы сморщенный, убегающий назад подбородок, что принято считать свидетельством боязни общения с окружающими. Кроме того, это могло говорить еще и о страхе его попасть под чье-либо влияние. Правда, полагаться только на один подбородок Юнчика вряд ли так уж стоило. Все-таки нелегальная деятельность сего господина была достаточно дерзкой и рассчитывать на то, что он начнет сразу «колоться», не приходилось.

— Валентин Константинович, рад вашему визиту! — как всякий деятель западной ориентации, Юнчик улыбался широко, хоть и неискренне. — Я слышал, дела у вас пошли нормально, студенты к вам очень хорошо относятся, даже тянутся. Надеюсь, вы у нас надолго останетесь. Не представляете, как нам нужны молодые, современные, энергичные люди. С чем пожаловали? Может, у вас есть какой-то интересный, как сейчас говорят, проект? А то у нас, увы, с инициативой, а тем более инициативой интересной, очень туго…

— Да, знаете, я действительно с проектом, — так же широко улыбнулся Ледников.

— Слушаю вас.

— Знаете, я как человек, старающийся быть современным, хочу предложить вам для ознакомления один документ… А потом обсудим. Хорошо?

— Отлично! Давайте ваш бизнес-план. Я надеюсь, это именно бизнес-план?

— По нынешним временам других не держим.

Ледников достал из папки пару распечаток на принтере, которые он сделал накануне, и протянул Юнчику.

— Я быстро, — пообещал тот, схватив распечатку, и погрузился в чтение.

Он читал, а Ледников внимательно следил за его лицом, стараясь не пропустить первую реакцию. Ждать пришлось недолго. Уже с первых строк лицо застыло в тягостном недоумении. Затем Юнчик поднял на Ледникова удивленные глаза, хотел что-то сказать, но тот его опередил:

— Вы читайте-читайте, там дальше еще интереснее…

Юнчик послушно уставился в распечатку.

Чтение было действительно хоть куда. Это было сообщение о том, что экс-глава Международного валютного фонда Доминик Стросс-Кан был вызван в полицию по делу о преступной группе, поставлявшей проституток из лилльского отеля Carlton на вечеринки с участием высокопоставленных гостей. Следствие считает, что бывший глава МВФ в течение последних лет посещал такие встречи в Париже, Брюсселе и Вашингтоне. Предположительно, их организация могла оплачиваться за счет французских предприятий. Стросс-Кану грозят два обвинения. Первое — соучастие в сводничестве в составе преступной группы. За это преступление, по французским законам, можно получить до 20 лет тюрьмы. Второй пункт — сокрытие злоупотребления общественными средствами. Максимальный срок по этому обвинению до 5 лет заключения.

Секс-скандал вокруг Доминика Стросс-Кана разгорелся в конце прошлого года. Тогда по этому делу были задержаны несколько высокопоставленных сотрудников городской администрации Лилля и полицейских начальников. Позднее стало известно, что в этом деле может быть замешан и бывший глава МВФ. В распоряжении следователей оказалась СМС-переписка политика с одним из арестованных сутенеров. Информация попала в прессу. Полученные журналистами сведения указывали на то, что Стросс-Кан не только прибегал к платным сексуальным услугам, но и непосредственно мог участвовать в организации сомнительных вечеринок. То есть, по сути, занимался сутенерством.

Юнчик, наконец, закончил чтение, положил листки перед собой и, запинаясь, спросил:

— Что это? Зачем вы это принесли мне?

— Да вот беспокоился, что вы пропустите эту новость. Вы ведь человек занятой. А там много интересного… Знаете, как этот любвеобильный Доминик называл приглашенных на вечеринки девушек? Снаряжение, подарок, багаж, оборудование… Забавно, да? Так и писал своему другу: «Не хочешь поехать в ночной клуб в Мадриде со мной и оборудованием?» Сначала его взяли под стра-жу, а потом выпустили под залог в сто тысяч евро.

— А при чем тут я? — с трудом выговорил Юнчик.

И тут же сорвался на крик:

— Зачем мне эта гадость? Что вы себе позволяете?

— Да что я, — вздохнул Ледников. — Вот Стросс-Кан действительно позволял! По данным следствия, главный организатор вечеринок, некий предприниматель, по SMS-переписке обсуждал со Стросс-Каном детали встреч, они оба лично выбирали девушек.

Юнчик достал платок, промокнул изрядно вспотевший лоб.

— Ничего не понимаю, бред какой-то!

— Девушки, в свою очередь, описывают вечеринки как «животные» и «агрессивные», — невозмутимо продолжал Ледников. — «Это была бойня», — призналась одна из участниц оргии. Как вы думаете, что это значит?

— Откуда я знаю! — вдруг с неожиданной ненавистью произнес Юнчик.

Ого, пациент решил огрызаться. Ну, что ж, перейдем к сильным и горьким средствам.

— А вы знаете, я к этому экс-главе был бы не так строг, как французская полиция, — сознался Ледников. — В конце-концов, эти девушки не пропадали бесследно, их не сбивала машина, они не вешались в Германии после визита к ним каких-то подозрительных соотечественников.

Что касается визита соотечественников, то Ледников ничего конкретного об этом не знал, это была чистая импровизация, но пора было развивать наступление.

— Кто вы? — хрипло спросил Юнчик.

— Во всяком случае, не французская полиция, — засмеялся Ледников. — Да это и неважно. Важно, чего я хочу.

— И чего же?

— Для начала — десять тысяч евро. Я же не ровня бывшему главе МВФ, это за него потребовали сто тысяч.

— Вы с ума сошли!

— Да? Значит, я ошибался, считая вас сообразительным человеком. Повторяю для тугодумов — для начала десять тысяч евро. Потом обсудим дальнейшее мое участие в вашем предприятии с таким замечательным оборудованием и снаряжением. Исходите из того, что на кону стоит вся ваша жизнь.

Проходя мимо девушки в приемной, Ледников наклонился к ней и сказал:

— Я дал ему для изучения очень важные бумаги. Хорошо бы, чтобы ему никто не мешал.

Девчонка заговорщицки кивнула.

Вечером встретились с Прядко в уличном кафе. Ледников ограничился чашечкой капуччино, а Сережа заказал еще какой-то сложный горячий бутерброд.

— Ну? Как прошла встреча на высшем уровне? — нетерпеливо спросил он, когда официант удалился.

Ледников неопределенно покачал головой:

— Ну, он явно испугался. А вот что он предпримет теперь? Трудно сказать.

— И какие ты предполагаешь варианты?

— Думаю, он бросится к людям, которые стоят за ним. И тогда они будут решать, что предпринять. Еще он может попробовать откупиться — заплатить и потянуть время. Может начать торговаться. Может просто смыться.

— Куда?

— Куда они все бегут? За бугор. Так что пусть его кто-нибудь из твоих поводит. Если он намылится в бега, его надо будет аккуратно остановить. Но не думаю, что он пойдет на это.

— То есть самое вероятное…

— Обращение к сообщникам — спасайте, на меня какая-то шпана наехала!

— И тогда они придут к тебе.

— Скорее всего.

— Может, обойдемся без этого? Просто нажмем на Юнчика?

— Даже если он их назовет, что мы им предъявим? У нас на них ничего нет. А убирали девушек именно они.

Прядко сосредоточенно жевал свой грандиозный бутерброд, как школьник, держа его обеими руками. Ледников чуть не рассмеялся — ну вылитый двоечник, сбежавший с уроков в «Макдоналдс». Наконец, Прядко дожевал свой деликатес, запил его черным кофе и весьма серьезно сказал:

— Валя, эти люди, судя по всему, очень опасные. Кто знает, чего от них ждать?

— Ну, ждать-то, как раз известно чего. Ничего хорошего. Придется тебе, Сережа, меня страховать. Если, конечно, я тебе хоть немного дорог.

— А ты до сих пор сомневаешься? — укоризненно покачал головой Прядко.

Утром Ледников опять поймал себя на том, что мысли его упорно возвращаются к Апраксиной. Он думает о том, что накануне сказал не так, почему она ничего не ответила на какой-то его вопрос, почему так быстро ушла…

Он возвращался к этим мыслям и во время утренней гимнастики, и за чашкой кофе, и просматривая е-mail. В общем, настоящий Евгений Онегин — чтобы продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я… И ведь очевидно, что Апраксина — не вполне его женщина, совсем другая. Те, с кем у него все было серьезно, отличались жизненной силой и увереннотью в себе. Они с ним были на равных. И именно это привлекало его в них — он не любил ни подчинять, ни подчиняться. А тут сразу чувствуется тайная, но очевидная слабость, невысказанная просьба о защите, и именно это и влечет. Возраст что ли сказывается?..

Он думал об этом и в машине, даже когда заметил, что за ним следят. Поплутав немного по улицам и убедившись, что его действительно ведут, позвонил Прядко.

— Сережа, это я. В общем, меня пасут.

— Валь, у меня сейчас людей нет под рукой, потяни время.

— Ладно, попробую оторваться. Посмотрим, на что они годятся.

Выбрав удобный момент, он нырнул в хорошо знакомые переулки в районе Грузинских улиц и довольно легко оторвался от хвоста. Притормозил у кафе с азиатским названием, прошел внутрь, устроился на диване с подушками, расшитыми турецкими огурцами. Еще раз позвонил Прядко:

— Я оторвался. Посмотрим, что они придумают теперь.

Сережа озабоченно предупредил:

— Валь, мои опера сейчас будут, ты только не лезь на рожон. Жди, когда мои появятся. Маячок с собой?

— С собой.

— Не вздумай отключить.

— Что я, самоубийца? Мне не до того.

Подошла официантка в шальварах и тюбетейке. Заказав салат и рыбу, Ледников посмотрел на лежащий перед ним на столе телефон, какое-то время поколебавшись, позвонил.

— Ирина Юрьевна, добрый день. Это Ледников… В институте мне сказали, что вы приболели. Надеюсь ничего серьезного?.. Понимаю. Может быть, вам что-то нужно? Я мог бы вам привезти. Ничего не нужно… Понятно. Ну, что ж, выздоравливайте.

Он отключил телефон. Вот и поговорил. В ее голосе звучала какая-то чрезмерная сухость. Или ему показалось? А может, неудобно было говорить? Или вообще кто-то был рядом. Ведь он ничего о ней не знает. Да, не замужем, но что с того? Вполне может быть кто-то, с кем можно жить без штампа в паспорте, встречаясь по настроению. Она вовсе не выглядит старорежимной недотрогой, вполне себе современная столичная штучка, где-то даже близкая к богеме, как можно было догадаться из некоторых ее реплик, а там нравы известные. Так что все эти его догадки о тайной слабости и желании защиты могут быть просто сентиментальной выдумкой.

Предаваясь подобным мыслям, Ледников торопливо поел, чуть не подавившись рыбой, выпил обжигающего чаю с чабрецом и направился к машине. Пора было ехать на семинар в институт.

Он уже открыл дверь, когда в правый бок ему уперся ствол пистолета. В том, что это именно пушка, а не палец и не авторучка, сомнений не было.

— Слышь, мужик, дернешься — печень продырявлю.

Ледников чуть скосил глаза и увидел, что рядом, кроме того, что сзади с пистолетом, стоят еще двое — один в армейского образца куртке и бейсболке, опущенной на самые глаза. Второй, разумеется, в коже и темных очках. Все как надо — бандитская классика. Кожаный шагнул к Ледникову и ловко застегнул на его руках наручники. Со стороны могло показаться, что он просто пожал ему руку.

— Быстро садимся на заднее сиденье, — скомандовал задний, невидимый, с пистолетом.

Тот, что в армейской куртке, забрал у Ледникова ключи и сел за руль. Кожаный первым залез на заднее сиденье и принял Ледникова. Потом рядом устроился тот, что с пушкой, видимо, главный. Все трое были примерно одного с Ледниковым возраста — уверенные в себе, четкие мужики. Справиться с такими в одиночку не было ни одного шанса. Особенно в наручниках. А потом кожаный достал из кармана вязаную шапочку, небрежно натянул Ледникову на голову и расправил так, чтобы закрыть глаза. И теперь, погрузившись во тьму, Ледников мог думать о чем угодно.

Колпак, пропахший черт знает, чьим потом, с него стянули где-то через полчаса, и он обнаружил себя в пустой комнате без окон с голой лампочкой под потолком. Судя по тому, что вели его по ступенькам вниз, он понял, что находится в каком-то подвальном помещении.

Перед тем, как усадить на стул, его обыскали, но маяк, который он затолкал под кожаный лейбл на джинсовой куртке, не нашли. Так что у него были основания надеяться на появление Прядко и его оперов. Вопрос только — успеют ли они?

Потом в комнату вошел мужчина лет сорока с гладко зализанными назад блестящими волосами. Остановился перед Ледниковым. Люди с такой прической любят выделять себя и не боятся противостоять окружающим. Все это обещало запоминающийся разговор. Мужики, притащившие Ледникова в подвал, расположились на стульях у стены, как зрители в театре. А Ледников и зализанный должны были сыграть перед ними увлекательный спектакль.

— Слышь, преподаватель, ты кто? — негромко спросил зализанный.

— В смысле? — сделал вид, что не понял, Ледников.

— В смысле, откуда ты такой борзый взялся? — спокойно объяснил зализанный. — Якобы простой преподаватель, а в чужой бизнес лезешь, условия ставишь. Какие-то деньги требуешь. Ты что — крутой очень или просто дурачок? Вроде не похож. За тобой кто-то есть, преподаватель? Или ты просто жадный?

— А вы кто? — так же спокойно поинтересовался Ледников.

— Сейчас не об этом речь, — нахмурился зализанный. — Сейчас речь о тебе, понял?

Ледников сделал вид, что задумался.

— А если я скажу?

— Тогда я подумаю, что с тобой делать. Но штука в том, что ты все равно все про себя расскажешь. Один укол, и ты расскажешь все. Даже когда онанизмом заниматься начал.

— А про это я ничего не помню. Честно.

— Вспомнишь. Трофим, давай шприц, — приказал он.

«Интересно, что они собираются вколоть», — подумал Ледников. Насмотрелись детективов, где людям вводят «сыворотку правды» и они безвольно выкладывают про себя всю правду. В жизни-то все не так просто. Ледников одно время специально интересовался, что такое на самом деле эта «сыворотка» и как она действует. Обычно так называли определенные наркотики, которые использовали, чтобы добиться от людей правды об их прошлом. Так сказать честных воспоминаний о своем прошлом.

Еще в начале ХХ века один американский врач-акушер заметил, что популярное средство для наркоза скополамин, который еще называли «сумеречный сон», приводит его пациенток в состояние, когда они автоматически выдают всю информацию о себе. Это вызвало большое оживление среди тех, кому приходится допрашивать людей с целью добиться от них правды. Пошли слухи, что найдена «сыворотка правды», которая легко заставляет людей выдавать любую информацию против своего желания.

А потом в Штатах были созданы комитеты для борьбы с коррупцией в американской полиции, и так уж получилось, что полицейские начали использовать сыворотку для допросов своих подозрительных коллег, чтобы заставить их уличать самих себя. Разумеется, все эти опыты были строго засекречены, документация потом уничтожена, но информация все-таки просочилась.

Во время Второй мировой войны эти препараты американцы использовали совсем с другой целью — для лечения раненых солдат, потерявших память или способность говорить в результате повреждения головного мозга. Доктора обнаружили, что использование этих веществ облегчает процесс вспоминания. Потом подобные препараты иногда использовались в психиатрической практике, чтобы заставить людей говорить. Но в полиции и контрразведке проводились эксперименты во время допросов. В СССР тоже изучали вещества, «развязывающие» язык.

Хотя в мире время от времени поднимались волны энтузиазма по поводу этих препаратов, извлекающих достоверную информацию из человека, но все же скептицизма было больше. Юристы, психиатры, ученые отвергали саму идею, что существует препарат, который может вывести неповрежденные, истинные воспоминания. Вместо этого сыворотка, по их мнению, вызывала у допрашиваемых лишь желание говорить, при этом они становились чрезвычайно внушаемы — по репликам допрашивающего догадывались, что от них ожидают услышать, и говорили именно это. В общем, свидетельства, сделанные под влиянием таких препаратов, никогда не принимались в американском суде. Применение подобных препаратов в качестве легитимного средства допросов было отменено.

Очередной всплеск интереса к этой методе возник после знаменитого теракта в Нью-Йорке. Однако очень скоро пришли к мнению, что информация, полученная таким образом, менее надежна, чем та, что была получена привычными путями. Под влиянием «сыворотки правды» человек впадал в состояние наркотического опьянения, в котором мог испытывать галлюцинации. Тем не менее, даже в этом состоянии люди лгали. Так что никакой гарантии, что выданная допрашиваемым информация окажется правдой, не было. И потом допрашиваемый нередко сообщал и выдуманные факты, которые в момент опьянения представлялись ему истинными, а неврастеники и вовсе зачастую признавались в действиях, к которым они вообще не имели никакого отношения. В то же время людям с устойчивой психикой удавалось скрыть правду даже под влиянием этих препаратов.

Неврастеником Ледников себя не считал, но и никакого желания, чтобы в него вкачали какую-нибудь гадость, да еще грязным шприцем, не испытывал. Поэтому он обреченно вздохнул и сказал:

— Хорошо. Спрашивайте.

— Ну, вот и молодец, — скривив губы, похвалил его зализанный. — Что ты знаешь про девок из института?

— Да ничего особенного. Знаю, что их подряжают работать с нужными людьми, деньги идут Юнчику.

— А откуда узнал про девок? От кого?

— Ну, в институте есть люди, которые об этом догадываются или подозревают что-то… Ну, я и сделал Юнчику предложение — пусть поделится.

Зализанный прошелся по комнате с сомнением покачал головой.

— Под ботаника косишь? Что-то мне не верится, что ты такой лох. От слежки уходил вполне профессионально.

— Какой слежки? — удивленно спросил Ледников. — Вы что следили за мной?

— Ты не переигрывай в дурачка, — поморщился зализанный. — Все равно не получается. Все-таки придется тебе вколоть дозу для откровенности.

— Послушайте, я ведь знал, что придется на вас выходить…

— Да? — не поверил зализанный. — Вот как!

— Да, я и к Юнчику пошел потому, что знал — он к вам бросится. Я же понимал, что он не сам по себе этим занимается, за ним люди посерьезнее.

— Получается, со мной хотел познакомиться? А зачем?

— Что, думаешь, я все из-за десяти тысяч евро затеял?

— А из-за чего же?

— Бизнес хотел вам предложить. Серьезный. Не то, что с девчонок мелочь щипать…

Зализанный остановился перед Ледниковым, осторожно, чтобы не повредить прическу, пригладил волосы.

— Значит, ты у нас бизнесмен… Ну и что за бизнес?

— Некоторые из тех девчонок, которых Юнчик использовал, очень удачно вышли замуж. За банкиров, владельцев компаний, иностранцев…

— Ну и?

— Ну и если с ними поработать, с них можно совсем другие деньги взять. Они на все пойдут, чтобы мужья ничего не узнали. Вот я и хотел предложить этим заняться.

Ледников внимательно следил за зализанным, пытаясь угадать его реакцию. Тот высокомерно скривился:

— Тоже еще открытие. Думаешь, без тебя об этом не думали? На хрена ты нам для этого сдался? Думаешь, без тебя не справимся?

— Думаю, нет, — спокойно ответил Ледников. — Тут нужна работа тонкая и точная. Нужно выяснять, кто сумеет заплатить, а кому муж денег не дает. Кто согласится платить, а кто в петлю от отчаяния полезет. И тогда возникнет скандал, на котором можно погореть. И потом тут нужны доказательства — фотографии, например, видео… А у вас их нет, я думаю.

— А у тебя есть?

— У меня есть.

— Откуда? Где ты их взял?

— У Даши Трубич.

— А это кто?

— Девушка, через которую Юнчик вел дела.

— Погоди, ты что с ней был заодно?

— Да. Мы вместе это дело готовили. У нас целое досье — с фотографиями, даже видеосъемкой. А потом она исчезла. Кстати, не ваша работа? Чем она вам помешала?

Зализанный зло прищурился:

— Слушай, преподаватель, здесь вопросы задаю я. То есть я так понимаю, досье на девок теперь у тебя.

— Ну… С ним можно начать работать хоть завтра. А этот бизнес Юнчика в институте все равно скоро прикроют.

— Ты что ли?

— Да нет. Просто все больше людей о нем знает. Слухи разные по институту уже ходят. Долго это не протянется. Спалится Юнчик, и очень скоро. И вас сдаст, он молчать не будет.

Судя по всему, слова Ледникова произвели на зализанного впечатление. Он переглянулся с мужиками сидевшими у стены.

— А вот с досье и девками можно работать долго и всерьез, — напирал Ледников.

— А где оно, кстати, это твое досье? Хотелось бы взглянуть. А вдруг ты заливаешь все?

— Ну, укол вам тут не поможет, — предупредил зализанного Ледников, уже ставший терять надежду на скорое появление Прядко.

— Закопал что ли, где-то?

— Зачем, я же не колхозник. Оно в банке, в моей персональной сейфовской ячейке. Без меня к нему не допустят.

— Предусмотрительный.

— А как же.

И вот тут-то за дверью раздался какой-то шум, голоса. Зализанный дернулся, повернулся в Трофиму. Тот встал, потянул из кармана ствол. Подошел к двери, прислушался. Потом доложил:

— Кажется, таджики, что-то там по-своему тарахтят. Вроде дворники… Какой-то мужик орет, что надо дверь ломать… Что-то им тут надо… За ломом пошли… Теперь тихо.

— Тогда уходим, — приказал зализанный.

— А этот?

— С нами пойдет. Не договорили еще. Ну, вставай, преподаватель! Только не дергайся.

Ледников поднялся, выгнул затекшую спину. Интересно, там действительно дворники или Прядко со своими?

За дверью никого не было. По выщербленным ступенькам поднимались один за другим, гуськом. Распахнув дверь на улицу, Трофим, чуть помедлив, шагнул вперед. Ледников поднимался четвертым, зализанный шел последним.

Двор был пустынен. Громадный черный джип стоял в стороне. Щебетали птицы в ветвях деревьев, все вокруг было как-то неестественно тихо и благополучно.

Сесть в джип не успели. С козырька подъезда прямо на них свалилось несколько омоновцев в масках с автоматами в руках. Трофима сразу сбили с ног, отшвырнув в сторону выпавший из рук ствол. Зализанному, стоявшему рядом, Ледников с удовольствием врезал скованными руками по морде, а потом сам всей тяжестью рухнул на него, чтобы шальная пуля не задела. Похоже, правда, стрельбы не намечалось, но осторожность не помешает.

Публика оказалась понятливая — геройствовать не стали, мигом вскинули руки и послушно улеглись на асфальт под свирепые крики омоновцев. Зализанный под Ледниковым лежал тихо, как мышь. Видимо, соображал, что к чему.

Кто-то похлопал Ледникова по плечу, и он услышал хорошо знакомый, долгожданный голос Прядко:

— Все, Валь, вставай. Ну, вроде вовремя успели.

Ледников тяжело поднялся.

— Наручники сними… Слушай, этот, — Ледников кивнул на зализанного, — меня все уколом пугал. Может, на нем попробуем, а? Вкатим дяденьке укол в попку и послушаем, что он запоет. На предмет онанизма. Почему-то этот вопрос его очень волнует.

— Этого еще мне только не хватало! — брезгливо сморщился Прядко. — Про Дашу разговора не было?

— Не успели, рано ты подъехал.

— Ну, извини.

Марина впустила в кабинет высокого старика со слезящимися глазами, старавшегося держаться молодцом. Но не скрыть ему уже было шаркающей походки и конвульсивных движений рук и головы. В руках старикан держал допотопный пластмассовый кейс чуть ли не советских времен, когда они были еще большой редкостью.

— Илья Борисович, к вам Павел Лукич Верхоянцев, — сухо сказала Марина и закрыла за собой дверь.

Господи, сколько таких стариков повидал он с тех пор, как занялся антиквариатом. Жалкие, отжившие свое, они все еще суетились, пыжились, тешили себя мыслями, что их семейные ценности стоят огромных денег…

Нагорный радостно всплеснул руками.

— Прошу, садитесь, Павел Лукич! Мне уже рассказали, по какому вы делу. Горю нетерпением увидеть портрет.

Верхоянцев, устроившись в кресле, непослушными пальцами раскрыл кейс, который давно пора было выкинуть на помойку, и достал сначала папку с документами, а потом и картину, для сохранности, видимо, засунутую в несколько полиэтиленовых пакетов. Разумеется, немедленно принялся по-стариковски подробно рассказывать, откуда он у него.

— Понимаете, портрет мне достался от отца. А ему его еще во время войны подарил сосед по коммунальной квартире — он до революции был богатым человеком, коллекционировал живопись. После смерти отца я сделал необходимые экспертизы, вот они. Знаете, я никогда не думал его продавать, хранил, чтобы передать внукам, но тут возникли обстоятельства… Моя дочь Соня, она занимается изготовлением оригинальных кукол, каждая из которых — авторский экземпляр. Занятие, знаете, сложное и не очень прибыльное.

Дочь залезла в долги, а потом вдруг сгорела студия, где она работала. Она после этого впала в тяжелую депрессию. У нее и так-то жизнь не очень задалась, нет семьи, детей, а тут… Чтобы помочь дочери, я готов на все. Но единственное, что я могу сделать — продать портрет, чтобы на вырученные деньги Соня смогла разом и расплатиться с долгами, и арендовать приличную студию. Сам я в этом не очень-то разбираюсь, я всю жизнь в оборонке проработал, но мне сказали, что за портрет можно получить пятьсот тысяч долларов…

— Ну, прямо сразу пятьсот тысяч, — мягко улыбнулся Нагорный, цепко осматривая полотно. — Тут не так все просто… Это история долгая, нужно найти покупателя с такими деньгами…

— Но мне деньги нужны срочно, понимаете! — вскинулся Верхоянцев. — Дочь очень плоха. Для нее сейчас каждый день — мука. Я готов немного уступить — только бы побыстрее.

Нагорный аккуратно положил картину на стол. Было уже ясно, что полотно вполне может оказаться и подлинником. Но тут нужна стопроцентная гарантия.

— А давайте поступим так, дорогой Павел Лукич… Найти покупателя с такими деньгами непросто. Поэтому я готов купить у вас портрет сам.

Верхоянцев удивленно поднял на него глаза.

— Да-да, раз уж вы попали в такие обстоятельства. Мне хочется вам помочь. Знаете, вы чем-то напоминаете мне моего отца. А что касается суммы…. Поймите, пятьсот тысяч чрезмерная сумма. Рынок живописи сегодня падает, солидных покупателей все меньше. Так что не за пятьсот, конечно, а тысяч, скажем, за четыреста я готов вам помочь. Но сначала мы с вами заключим договор, согласно которому салон проведет уже современную экспертизу.

— Но ведь у меня есть заключения экспертов, — зашелестел бумагами старик.

— Поймите, солидный покупатель потребует современные экспертизы. Да и я не могу рисковать. Без этого никак.

Верхоянцев облизнул бескровные губы. Вздохнул.

— Я согласен. Только бы побыстрее.

— Постараюсь. Но чтобы собрать такую сумму, мне нужно время. Я все-таки не миллионер, сами понимаете…

— Мне бы побыстрее! — бубнил свое старик. — Соня совсем плоха.

— Вы пока почитайте договор и подпишите, а я еще раз повнимательнее рассмотрю полотно.

Верхоянцев уткнулся в бесконечный текст договора, распечатанный мелким шрифтом, а Нагорный достал и надел огромные очки, плотно прикрывающие глаза, и стал похож то ли на ядерного физика, то ли на хирурга. Что, как он давно заметил, всегда производило особое впечатление на стариканов — внушало почтение.

— Ну-с, посмотрим повнимательнее, — по-профессорски значительно сказал он и повернулся к картине.

Тут он ненароком задел рукой стоявшую на столе стеклянную колбу. Та опрокинулась, и на стол из нее стала вытекать странно пузырящаяся и шипящая жидкость, от которой исходили едкие испарения. Пузырящиеся языки потекли в сторону Верхоянцева. Тот, ничего не понимая, уставился на колбу, а потом почувствовал сильную резь в глазах.

— Простите, бога ради, — бросился к нему Нагорный. — Это специальная жидкость для чистки старинных монет. Я как раз этим занимался до вашего прихода. Ах, какой я неловкий!

— Глаза, — пробормотал Верхоянцев. — Я плохо вижу. У меня глаза больные.

— Это испарения! Ничего страшного, они не ядовитые, просто раздражение, — бросился успокаивать его Нагорный. — Но глаза нужно срочно промыть! Тут у нас в соседнем доме поликлиника, давайте я вас туда провожу.

Он стал поднимать старика из кресла, тот послушно встал. Потом вдруг вспомнил:

— А договор? Я его не дочитал…

— Ну, я не знаю… Можем и отложить на какое-то время. Правда, тогда я не смогу сразу заняться поиском денег.

— Нет-нет, мне надо быстрее! Давайте я подпишу… Где? О черт, глаза, все плывет!

— Вот здесь, — быстро подсунул ему ручку Нагорный. — И здесь.

— А картина? Я могу ее забрать?

— В договоре указано, что она остается в салоне для проведения дополнительных экспертиз.

— Но…

— Да вы не беспокойтесь, у вас же на руках остается документ. Иначе все придется отложить.

— Хорошо, я согласен. Понимаете, мне надо быстрее. Дочь, она совсем плоха…

Через какое-то время Нагорный, проводив старика в поликлинику, вернулся в кабинет, достал из сейфа картину и снова принялся за ее изучение. За этим занятием его и застала Марина.

— Опять этот твой грязный трюк? — брезгливо спросила она. — Все никак не можешь успокоиться!

Нагорный выпрямился и невозмутимо сказал:

— Что делать! Я не собираюсь оставаться нищим.

— Ну и что ты теперь? Намерен обобрать старика до нитки?

Нагорный склонил голову, сделал вид, что размышляет.

— Мне нужно время, чтобы это решить. Все зависит от того, действительно ли это подлинник…

— А без этих грязных трюков нельзя было обойтись? — вздохнула Марина.

— Если бы старикан дошел до пункта в договоре, что картина остается у нас на срок до шести месяцев, он бы мог побежать в другой салон. А теперь у нас есть время.

— Надеюсь, чаю с ядом ты ему не предлагал?

— Что ты несешь? — устало отмахнулся Нагорный. — Мне надо выбраться из того дерьма, в которое я попал! Если я не найду пропавшую вещь… Мне понадобятся деньги, большие деньги!

— Ты хочешь сделать их на этом портрете?

— Вполне может быть.

Опустив голову, Марина вышла из кабинета. Нагорный, проводив ее тяжелым взглядом, спрятал картину в сейф, уселся в кресло, задрал ноги на стол, сложил руки на затылке и уставился в потолок.

Послушайте, я же никого не заставлял, не принуждал! Они сами, понимаете, сами хотели. Им все нравилось! У нас же все клиенты были солидные, вежливые, богатые…

Лицо Юнчика совсем расплылось и превратилось в какую-то жижу. Он постоянно промокал лоб и щеки платком, но это не помогало.

— Вот вы спрашиваете, они что, не знали, что эскорт-услуги зачастую оборачиваются банальной проституцией? Знали. Но мы всегда объясняли, что интим — это личное дело и бывает только по обоюдному согласию. Понимаете, многим это нравилось. Некоторые даже бросали институт и уходили в профессиональные элитные эскорт-агентства.

Юнчик поерзал на стуле, словно обнаружив, что сидит в луже.

— Сначала у нас все было тихо, по-домашнему. И началось все совершенно случайно! Совершенно! Одному нашему гостю очень понравилась студентка-переводчица, которую я к нему приставил. Он рассказал об этом своим коллегам, те, перед приездом, стали просить молодых переводчиц… Ну и пошло-поехало. Я с девушками на сей счет даже не разговаривал. Была Даша Трубич, через которую я передавал заказы и деньги. А потом… Нас вычислили профессиональные сутенеры, которые работали с уличными и гостиничными проститутками. Они пришли ко мне. Это был кошмар! И что мне оставалось делать!?.. Начиналось все с договоренностей, что студентки так и будут работать по высшему разряду, принуждать их к проституции не будут. Но… У этих бандитов объявились заказчики, которым очень хотелось попользоваться барышнями.

Юнчик очередной раз промокнул физиономию.

— Некоторые девочки при виде настоящих бандитских морд, естественно, перепугались, а те… Они стали объяснять девочкам, кто они теперь такие и что обратного пути тут нет. Когда две студентки сказали, что пойдут в милицию, на них на улице наехала машина. Остальные поняли, что к чему. Но я защищал их как мог!

Для убедительности Юнчик даже руки к груди приложил:

— А что с Дашей Трубич произошло, я понятия не имею. Она просто пропала! Понимаете, просто пропала. И я не знаю, что с ней произошло. Зачем мне было ее трогать, ведь она помогала мне работать с девочками, за это я ей платил отдельно. Мы замечательно работали вместе.

Прядко выключил видеозапись допроса Юнчика, отодвинул ноутбук, повернулся к Ледникову:

— И как тебе?

— Похоже на правду, — вздохнул Ледников.

— Похоже, — нерадостно согласился Прядко. — А про Дашу действительно никто ничего не знает. Бандиты эти тоже отпираются. Про девчонок, которых задавили, все рассказали, про ту, что повесилась, тоже сознались — запугивали… А про Дашу — молчат. Говорят, не при делах. Она, мол, им никак не мешала. Ну и что теперь будем делать?

Вопрос был, конечно, замечательный. Вот только такого же замечательного ответа на него не было. Следствие по институтскому делу сразу пошло тяжело, столкнулось с упорным сопротивлением и нежеланием помогать. Кроме орды напористых адвокатов, стеной поднялись родители, объявились влиятельные заступники, подключились попечители со связями, да и клиенты институтских красавиц вовсе не горели желанием, чтобы их подвиги выплыли наружу. Девушки тоже бросились врассыпную — кто срочно заболел, кто убыл за границу. Ректора Круглого сразил инфаркт, и всем было понятно, что в институт из больницы он уже не вернется. В нескольких газетах появились сообщения, что коллектив института стал объектом шантажа, студенткам угрожали разоблачениями…

В общем, следствию можно было и посочувствовать. Дело явно затягивалось на неопределенные сроки, а там и вообще могло толи рассыпаться, толи рассосаться, толи просто сгинуть во тьме времен, забыться под слоем новых скандалов. А пока занятия в институте были прерваны в ожидании лучших времен. Появляться там у Ледникова не было ни нужды, ни желания. Несколько раз он звонил Апраксиной, но телефон у нее был отключен.

Он размышлял, что ответить Прядко, когда в кармане ожил мобильник.

— Да… Ирина Юрьевна?.. Что-то случилось? Срочно? Да, сейчас подъеду.

Прядко вопросительно уставился на него:

— Случилось что?

— Есть новости. Про Дашу… Надо ехать.

— Кто это звонил?

Ледников подумал и туманно пояснил:

— Агент.

В сквере недалеко от института на одной из скамеек сидели, не глядя друг на друга, Апраксина и студент Игорь Панин, тихий, вечно погруженный в себя, застенчивый до болезненности парнишка, безнадежно влюбленный во вздорную и взбалмошную Катю Перепелкину.

Апраксина, заметив Ледникова, встала, шагнула навстречу:

— Валентин Константинович, Игорь хочет сообщить вам что-то важное. Вам одному… Так что я пойду.

Не сказав больше ничего, она торопливо пошла по дорожке, опустив голову, а Ледников, ничего не понимая, смотрел ей вслед. Ничего себе встреча после долгой разлуки!

Панин сидел молча, уставившись куда-то в пространство. Ледников сел рядом, нетерпеливо спросил:

— Ну, что за проблемы?

— Это я, — прошептал Панин.

— Что ты? — резковато, думая о том, что еще можно догнать Апраксину, поторопил его Ледников.

И тут Панин каким-то мертвым голосом произнес:

— Это я убил Дашу Трубич… Но я не хотел! Я хотел только поговорить с ней. Сказать, чтобы она отстала от Кати!

— От Перепелкиной?

— Да. Потому что это она предложила Кате заняться этим… эскортом. Катя не хотела, боялась, но она ее убедила, уговорила. И Катя тоже стала ездить на эти встречи, презентации. Я говорил ей, чтобы она перестала, но она уже не могла. Ее втянули, понимаете, втянули, а потом стали шантажировать…

Панин смотрел на Ледникова умоляющими глазами, словно тот мог что-то исправить в его уже безнадежно погубленной жизни.

Ему было так нужно, чтобы Ледников поверил, что Перепелкину втянули, заставили…

— Я решил Катю спасти. Понимаете, спасти! Подошел к Трубич и сказал, что надо поговорить. Мы шли по улице, было уже темно, шел дождь, никого рядом… Мы шли мимо забора, за которым ломали дом. Я сказал, что если она не оставит Катю в покое, то я пойду в полицию. А она засмеялась и сказала, что тогда все узнают, что Катя проститутка… И тогда я ее ударил… По лицу, не очень сильно… Но она отшатнулась, поскользнулась и упала… И ударилась головой о бетонную плиту. О самый угол… Я испугался, затащил ее за забор, а потом вдруг увидел открытый люк… Я спихнул ее туда, вниз и закрыл крышку… Я как будто не понимал, что делаю и зачем.

— Катя знает? — спросил Ледников.

Панин отчаянно помотал головой:

— Нет, я ничего ей не говорил.

— А что же молчал?

— Сначала я не мог в это поверить. Мне казалось, что это было не со мной или этого вообще не было… А потом я понял, что не могу с этим жить.

Ледников вздохнул и спокойно сказал:

— Ладно, Игорь, поехали.

— Куда?

— Оформлять явку с повинной. Это тебе поможет.

В машине уже Панин вдруг сказал, ни к кому не обращаясь:

— Катя больше этим уже не занималась.

Господи, это сейчас было для него важнее всего. Наверное, здесь ему мерещилось оправдание и прощение. Наверняка, все прошедшее с того страшного момента время он только и убеждал себя, что он просто спасал несчастную Катю, что она, его Катя, только несчастная жертва. Прозвучало это как отпущение грехов. Отпущение самому себе. Но человек не может отпустить грехи самому себе. Просто ему всегда нужно какое-то оправдание. А проще всего оправдаться перед самим собой. Но это не значит, что с таким оправданием согласятся другие. Например, отец Даши.

На следующий день отправились на стройплощадку, и Панин показал, где он спрятал тело Даши. Стройка была, видимо, давно заморожена, люк завалили строительным мусором. Когда тело, вернее, то, во что оно превратилось, извлекли, Панин смертельно побледнел и свалился в обморок.

Прядко, глядя, как его, едва передвигающего ноги, уводят, спросил не известно к кому обращаясь:

— И что я дяде Коле скажу?

Ледников ничего не ответил. И что тут можно было ответить? Бывают ситуации, из которых нет нормального человеческого выхода.

Пройдет время, и Ледников, поджидая у института Апраксину, встретит Перепелкину. Она первая заметит его, сама подбежит к машине, веселая, как котенок у печки. И вдруг как-то искоса, с непонятной хитрованской улыбкой взглянув на Ледникова, беззаботно скажет:

— А Игорь Панин просто дурачок, он какой-то не от мира сего. Ничего в жизни не понимает. Вбил себе в голову, что Даша меня в этот эскорт заманила. А ведь я сама попросила ее туда меня устроить. Хотелось попробовать, что это за жизнь такая. Приключений захотелось. Девчонки такое рассказывали!.. Даша меня еще отговаривала…

Илья Борисович не любил вспоминать недавние времена, когда его дела вдруг пошли нехорошо. Не то, чтобы из рук вон, но совсем не так, как ему хотелось, уныло и без перспектив, без какого-то неожиданного взрыва удачи, который бы разом переменил жизнь и позволил существовать безбедно и в свое удовольствие. И винить в этом прискорбном обстоятельстве он мог тогда только себя самого. Винить мог, но не хотел — характер не позволял. Илья Борисович всегда считал, что это ему все вокруг обязаны и ему все простительно. Почему так — он не задумывался. Просто жил именно с таким ощущением.

А неудачи и промахи его начались тогда, когда он решил отойти от антикварного бизнеса, заниматься которым становилось все более хлопотливым занятием. И получить стоящую вещь задешево становилось все труднее, и государство усилило свое внимание к ним, и состоятельные чиновники стали опасаться вести открытую коллекционерную деятельность… Вот тогда Нагорный и сделал ставку на торговлю современным русским искусством, на которое, как ему показалось, возник большой и устойчивый спрос, как внутри страны, так и за рубежом. И сильно просчитался.

Рынок современного искусства после краткосрочного расцвета скукожился и затих под всхлипы многочисленных галеристов. Художники плодились, как грибы, рисовали они все хуже, а вот желающих коллекционировать их мазню становилось все меньше. Очень многие из тех, кого Нагорный числил среди перспективных и долгоиграющих клиентов, перебрались за границу, и, оказавшись там, по старинной российской привычке потеряли всякий интерес к своему отечеству и его искусству. Особенно современному, которое, видимо, навевало им грустные мысли. Если они и продолжали коллекционировать, то собирали уже искусство стран проживания либо работы, представленные на интернациональном рынке. Чем разительно отличались от тех же китайских эмигрантов. Нагорный сначала не мог понять, почему едва ли не каждая нью-йоркская или лондонская галерея желает иметь работы современных китайских художников. Было ясно, что не потому, что они представляют из себя такую уж великую художественную ценность. Ответ ему дали сами владельцы галерей: китайские общины и разбогатевшие граждане, разбросанные по всему миру, поддерживают своих соотечественников, покупают их работы. В отличие от соотечественников Ильи Борисовича.

А в один из самых неудачных дней, когда Илья Борисович в отчаянии подсчитывал понесенные убытки и думал о том, что теперь опять надо возвращаться в Россию, собачиться с замшелыми стариками, у которых остались какие-то ценные вещи, а чаще дешевые подделки, втираться к ним в доверие, торговаться по мелочам, к нему подошел довольно молодой еще человек, и, не мудрствуя лукаво, представился мистером Милнером — хорошо еще не мистером Смитом! — и предложил сотрудничество.

При этом он обнаружил поразительное знание обстоятельств прошлой и нынешней жизни и деятельности господина Нагорного. Илья Борисович живо вспомнил молодость, встречу с сотрудниками КГБ. Тут все было то же самое. Его вербовали, и у него, как и тогда, не было никаких оснований отказывать мистеру Милнеру. Да что там отказывать — он просто обрадовался. Никаких моральных или деловых препятствий для сотрудничества он не видел.

Тем более, что ему пообещали содействие не только в настоящем, но и в будущем, когда господин Нагорный решит окончательно перебраться на Запад. Тогда ему помогут и с видом на жительство, и с гражданством. Да и финансовые проблемы его к тому времени будут решены. Что же он должен делать? Ничего страшного. Ему надо просто вернуться в Москву и несколько, скажем так, переформатировать свою деятельность в качестве владельца салона «Элита». Что сие значит?

— Об этом поговорим в следующий раз, уже в Москве, — улыбнулся мистер Милнер и добавил: — С нашей помощью, господин Нагорный, у вашего салона откроются новые возможности и горизонты!

Мистер Милнер держал свое слово. Переформатирование шло вполне себе успешно. Благодаря Милнеру, очень быстро Илья Борисович приобрел славу специалиста по «борзым щенкам» — весьма ценным подаркам, благодаря которым можно было снискать расположение самых влиятельных людей во властных и деловых кругах. Информацию о том, чем можно завоевать сердце большого человека — необыкновенными рыцарскими доспехами, старинными часами, украшенными бриллиантами, пейзажем кисти какого-нибудь передвижника, — поставлял господин Милнер. Он же оказывал содействие в приобретении ценнейших вещей.

Отдельной удачей стала операция по приобретению и торжественному возвращению российскому государству нескольких писем императрицы Екатерины Великой, написанных в 1780 году, когда Россия приняла знаменитую «Декларацию о вооруженном нейтралитете». Тогда шла война американских колоний с Англией за независимость. Английскому королю Георгу III для борьбы с Джорджем Вашингтоном и его «выскочками-колонистами» потребовалась испытанная военная сила, и он обратился к Екатерине с просьбой разрешить нанимать для отправки за океан закаленных в боях казаков. Екатерина отказала, мало того, потом приняла знаменитую декларацию.

Это был прямой отклик на попытку Англии установить полную блокаду воюющих за независимость североамериканских колоний. Суть ее заключалась в том, что нейтральные страны (страны, не участвующие в войне) сохраняли за собой право свободного мореплавания и торговли со всеми странами, участвующими в вооруженном конфликте, причем суда нейтральных стран получали право вооруженной защиты, если на них произойдет нападение флота одной из воюющих стран. «Декларация о вооруженном нейтралитете» сорвала планы Англии по блокаде своих североамериканских колоний и весьма поспособствовала победе вновь образовавшегося государства — Соединенных Штатов Америки в борьбе за независимость. Кстати, Россия была первой великой державой, которая решила на деле внедрить в международную практику новые принципы морского права.

Эта политика России содействовала поражению Англии и обретению независимости США.

Письма императрицы были похищены и вывезены за рубеж во времена ельцинского разора в государстве. Господин Милнер сообщил, у кого они находятся, назвал сумму, за которую могут быть куплены, и указал на крупного российского предпринимателя, который мог бы их выкупить, чтобы потом с помпой вернуть на родину. Предпринимателю тогда как раз была нужна шумная акция, чтобы вернуть благосклонность государства, которую он утратил после нескольких сомнительных сделок. По указанию мистера Милнера предпринимателю предложили оказать услугу государству, приобретя письма императрицы.

Все прошло как по маслу и с наилучшим результатом. Процесс возвращения освещался на всех телеканалах. Высокие российские чиновники называли документы «бесценными» и говорили о том, что теперь наш бизнес становится по-настоящему патриотичным. Предприниматель сиял — он вернулся в круг приближенных к власти. Господин Нагорный получил свой гонорар, весьма, правда, невыдающийся по сравнению с тем, что он рисовал в своем воображении. Но дело тут было не в деньгах, он приобрел славу человека, который помогает решать очень большие вопросы. А вот это было уже бесценно и сулило огромные дивиденды в будущем.

После триумфа с письмами императрицы статус Ильи Борисовича стал совсем иным — образно выражаясь, он обрел славу поставщика Двора Его Императорского Величества. Как известно, в дореволюционную эпоху самыми уважаемыми фирмами, качество продукции которых не подвергалось сомнению, были как раз те, кто обладал этим титулом. Стать поставщиком тогда было нелегко. На протяжении восьми лет необходимо было участвовать в выставках, перечень которых утверждался императором, получать награды или хотя бы упоминания в похвальном листе. И главное — не иметь никаких серьезных жалоб со стороны покупателей. За соблюдением этих требований зорко следило министерство императорского двора. Если претендент нарушал хотя бы одно из условий — отчет восьмилетия для него начинался заново. Например, производитель известных коньяков Николай Шустов добивался звания «Поставщик Императорского Двора» 38 лет!

Тогда удостоверение поставщика получал владелец предприятия, а не «юридическое лицо». Титул присваивал сам император владельцам и собственникам торговых заведений, мастерских, фабрик, заводов, а не самим фирмам. Причем звание нельзя было передавать от одного лица к другому. Наследникам или новым владельцам предприятий оно могло перейти «не иначе как с Высочайшего каждый раз соизволения». Производитель услуг или товаров, удостоенный титула поставщика, получал право изображать на своей продукции малый герб Российской империи. Право поставлять товары императору было куда важнее для имиджа, нежели кошелька. Некоторые поставщики обслуживали двор бесплатно.

В дореволюционное десятилетие в списке официальных поставщиков значилось всего 105 компаний, однако в действительности регулярно поставляли продукцию чуть более тридцати…

Зачем эта операция с документами понадобилось мистеру Милнеру, Илья Борисович выяснять не стал — понимал, что не надо знать лишнего. Хотя и понимал, что в какой-то момент господину предпринимателю может быть сделано некое предложение, от которого он не сможет отказаться…

В общем все катилось в нужном направлении, и вот такой неожиданный, идиотский облом — катастрофа с Константиновским рублем. Или его удастся найти, или последует объяснение с мистером Милнером, которое еще неизвестно чем закончится… А кроме мистера Милнера, с его холодным западным непониманием, как можно нарушить контракт, и немилосердным желанием за нарушение сурово наказать, существовал еще клиент, которому рубль предназначался. Как подчеркивал адвокат Елозин, монета нужна непременно, потому как она уже задействована в расчетах и расписана в планах… И клиент этот еще пострашнее мистера Милнера, — этот хоть человек цивилизованный. А отечественный богатей — существо вообще удержу не знающее. Этот экземпляр способен на что угодно, на любые дикости.

Так что державинский портрет, за который можно было получить пристойные деньги, чтобы с их помощью как-то выправить ситуацию с монетой, упускать было никак нельзя.

Илья Борисович набрал телефонный номер и с надеждой спросил:

— Граненый, это я. Что-нибудь удалось выяснить?

— А-а, Антиквар… Все переживаешь?

— Вы что-нибудь выяснили? — взорвался Илья Борисович. — Девку эту, которая там была, нашли? Куда она могла пропасть? Наверняка, спряталась где-нибудь!

— Найти-то ее нашли… — Граненый не обратил на крики Нагорного никакого внимания.

— Так вытряхните из нее все!

— Не получится.

— Это еще почему?

— Потому что нашли ее не мы, а менты. А главное — они труп нашли. Так что там особо не потрясешь. Кто-то ее завалил и в канализации спрятал. Поэтому мы и не могли ее найти так долго… И менты на нее случайно наткнулись.

— О черт! — чуть не застонал Нагорный. — Что же теперь делать?

— Что, Антиквар, прижало? — с нескрываемым злорадством спросил Граненый. — А может, нам у нее дома пошарить? Не носила же она вещь с собой? Вроде не дура была…

Чуть помедлив, Илья Борисович сказал, что нарисовался еще один адресок. Там живут старик и дочка, которые очень мешают важному делу. Только со стариком ничего делать не надо, если с ним что-то случится, это ничего не даст, потому что есть наследница — дочь…

— Так чего тебе от меня надо? — прервал его Граненый. — Что мне, со стариком беседы вести?

— Начать надо с дочери, — вздохнул Илья Борисович. — Она больная, психованная, у нее проблемы, приступы черной меланхолии…

— Мне-то чего до ее проблем? Что мне ее — по головке гладить?

Илья Борисович живо представил, как оскалился Граненый и подумал, что хорошо держаться от таких чудищ подальше. Только к кому тогда обращаться, если припрет?

— Она сейчас в таком состоянии, что если вдруг отравится или повесится, то это никого не удивит, — объяснил он. — А вот старик вряд ли это переживет…

До Граненого наконец дошло.

— Ну что — нормальный ход, — одобрительно сказал он. Подумал и хохотнул: — А если она выпрыгнет из окна?

— Я же не знаю, что придет в голову девице, у которой депрессия, — утомленно вздохнул Илья Борисович.

Прядко открыл сейф, и положил перед Ледниковым монету с лобастым мужчиной. Ледников склонился над монетой. Потом поднял глаза на Прядко. У того было непроницаемое лицо.

— Константиновский рубль, — пожал плечами Ледников. — Самая знаменитая монета России. Судя по всему, современная копия.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты решил, что это копия?

— Потому что оригинала у тебя быть не может — они все наперечет и место хранения каждого известно.

— Да? — криво усмехнулся Прядко. — Так вот это — оригинал.

— Оригинал? — недоверчиво переспросил Ледников. — Есть, конечно, пара монет, которые считались пропавшими… Ты уверен, что оригинал? Проверяли?

— Мы провели экспертизу. Эксперты дают сто процентов.

— С ума сойти!

Ледников почтительно уставился на монету. Потом усмехнулся:

— Константин и жена его Конституция.

— В смысле? — не понял Прядко.

— Когда декабристы объясняли солдатам, что нужно выйти на площадь за Конституцию, солдаты думали, что речь идет о жене Константина.

— Понятно. А что же ты не спрашиваешь, откуда он у меня?

— Жду, когда ты сам расскажешь.

Прядко выдержал многозначительную паузу, а потом сказал:

— Мы нашли его у Даши Трубич.

— У кого? — невольно переспросил Ледников.

— У Даши Трубич.

Вот оно, значит, как обернулось. У обычной студентки обнаружили самую знаменитую монету России. Этого просто не могло быть. Ни при каких обстоятельствах.

— Интересно, откуда он у нее?

— А черт его знает! — выругался Прядко. — Рубли, которые хранятся в наших и американских музеях, — на месте. Частные коллекционеры о пропажах тоже не заявляли…

— Ну, это ничего не значит. Коллекционеры часто не хотят поднимать шум, чтобы не вызывать ненужных вопросов. Так откуда же он взялся?

— Вот это и надо бы выяснить, — многозначительно посмотрел на Ледникова Прядко.

— Выяснить, — покачал головой Ледников. — Такие вещи случайно не появляются.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что такие штуки доставляют, — объяснил Ледников. — Причем с какой-то вполне определенной целью. Для какого-то вполне конкретного человека.

— Для продажи?

— Вряд ли. Продавать их — морока, шум, выяснение, откуда ноги растут… Здесь все может быть гораздо запутаннее.

Звонок телефона прервал разговор. Прядко схватил трубку, и буквально переменился в лице.

— Сейчас буду! Поехали, Валь!

Выскочив из машины, они бегом поднялись в знакомую уже Ледникову квартиру отца Даши Трубич. Дверь была распахнута, перед ней толклись полицейские и какие-то непонятные люди. Квартира была разгромлена, на полу лежало связанное тело дяди Коли, над которым колдовал судмедэксперт. Молоденький оперативник, заметив Прядко, торопливо доложил:

— Судя по всему, они забрались в квартиру, когда его не было.

— Он на кладбище ездил сегодня, на могилу дочери, — глухо сказал Прядко. — Продолжайте.

— Ну, он приехал, вошел, а они тут…

— Эх, дядя Коля! — пробормотал Прядко.

— Зря он один на них полез, — благоразумно сказал оперативник. — Не надо было в квартиру входить.

Прядко тяжело уставился на опера:

— Не надо было! Он боевой офицер, хоть и в отставке. И пришел он в свой собственный дом.

Опер, виновато помолчав, продолжил:

— Их было несколько, может, трое…

— Его пытали, — вмешался эксперт. — Связали и пытали. Но, думаю, умер он не от ран, просто не выдержало сердце.

— Что-то они тут искали, — сказал Ледников. — Причем комнату дочери потрошили особо тщательно. Там все перетрясли, вывернули наизнанку.

В машине Прядко угрюмо молчал. Потом повернулся к сидевшему на заднем сиденье Ледникову:

— Мы должны их установить, Валь. Должны.

— А знаешь, что они искали? — задумчиво сказал Ледников. — Скорее всего, искали этот самый Константиновский рубль. Они подозревали, что он может быть у Даши, но не знали, что он был у нее с собой. Поэтому решили поискать дома.

— Выходит, рубль этот кому-то очень нужен.

— Ты что-то говорил про клуб, где была Даша незадолго до гибели? Этот рубль может быть оттуда — там публика специфическая собирается. Надо поинтересоваться, что за гости были в тот вечер. Рубль мог быть у кого-то из них.

— Думаешь — кто-то Даше его подарил?

— Ну это вряд ли. Такие вещи просто так не дарят.

Запах женщины… Он ощущал его и во сне, и теперь, лежа с закрытыми глазами. Он не вспоминал бурно прошедшую ночь, а думал о том, что давно уже не просыпался в собственной постели рядом с женщиной. Пожалуй, с тех пор, как не стало Разумовской. Конечно, после ее убийства он не жил монахом, были разные встречи, но все налету, набегу, второпях, в каких-то чужих квартирах, частной гостинице, принадлежавшей однокласснику, где он всегда мог рассчитывать на номер.

И вот теперь женщина в его постели…

Ледников прислушался — из ванной доносился шум душа. На стуле была аккуратно сложена ее одежда. И смятая подушка рядом.

Он варил кофе, когда дверь ванной распахнулась и показалась Апраксина в его махровом белом халате.

— Привет, — буднично, так, словно это была вовсе не первая их ночь, и он уже давно привык к ее утреннему пребыванию в его квартире, сказал он.

— Доброе утро, — так же ровно ответила она.

И никакой несколько тревожной утренней неловкости, которая бывает после первой ночи вдвоем.

— Ничего, что я взяла твой халат?

— Мне нравится.

— Что?

— Все. И как ты выглядишь в нем, и то, что его взяла… Мне все в тебе нравится.

— Это потому, что ты не все обо мне знаешь, — сказала она.

В ее голосе слышалась какая-то неясная горечь, и Ледников успокаивающе улыбнулся.

Какое-то время они молча пили кофе. Потом говорили еще о чем-то необязательном.

Апраксина невесело улыбалась и было видно, что что-то ее заботит.

Ледников взял ее прохладную узкую руку, легко прикоснулся губами к тонким пальцам и тихо сказал:

— Ну, давай рассказывай, что душу тревожит и мучит…

Апраксина чуть помедлила, словно не зная, с чего начать:

— Знаешь, никак не могу прийти в себя, примириться с тем, что случилось… У меня была одна очень близкая школьная подруга Соня Верхоянцева. И вчера ее нашли повесившейся.

Она замолчала, словно засомневавшись, стоит ли продолжать дальше. — Где? — пришел ей на помощь Ледников.

В таких случаях следователь должен брать инициативу в свои руки.

— Что где?

— Где нашли повесившейся?

— Дома.

— Понятно. Это что — было на нее похоже?

— Честно говоря, многие даже не очень даже удивились.

— Почему?

— У Сони была незадавшаяся, нескладная жизнь. Семьи своей не было, она жила со стариком отцом, часто впадала в депрессии, в тоску…

— А чем она занималась?

— Делала каких-то эксклюзивных кукол, которые никто не покупал. Ее мастерская не так давно вдруг сгорела. Приобрести новую не было денег…

— Но что-то тебя в ее смерти настораживает?

— Как что? Для меня это был очень близкий человек. А теперь его нет. Ты это понимаешь. И еще ее отец, Павел Лукич… Он говорит, что ее убили.

— А что следователи?

— Сказали, типичное самоубийство, никаких следов насилия или присутствия посторонних не установлено.

— Ну да, не криминальный труп — подарок для следователя.

Апраксина удивленно взглянула на него.

— Что за выражения…

— Не обращай внимания, — прищурился Ледников. — Это так — отголоски прошлой жизни. Иных времен. Совсем иных.

— Хорошая мы пара — ты ничего не знаешь обо мне, я о тебе.

— Зато нам есть чем удивить друг друга…

Встречу мистер Милнер, неожиданно прибывший в Москву, назначил на каком-то незначительном аукционе русской живописи в Москве. Идти туда Нагорный не собирался, ибо ничего серьезного там выставляться не должно было. Но деваться было некуда. Мистер Милнер сообщил о встрече тоном, не допускающим возражений. Разумеется, ехать он собирался один, но Марина, узнав, куда он отправляется, напросилась тоже. Пришлось уступить, потому что участившиеся в последнее время ссоры между ними могли вспыхнуть по любому пустяку и уже сильно измотали Нагорного.

На аукционе, разумеется, наткнулся на кучу знакомых, пришлось вступать в бессмысленные разговоры. Марина тоже с кемто обнималась и целовалась. Потом на какое-то время они потеряли друг друга. Тогда в толпе вдруг и нарисовался мистер Милнер, моложавый, неприметный мужчина с непослушными светлыми волосами, по-мальчишески падавшими на лоб. Однако Илья Борисович никаких иллюзий на сей счет не питал. Он давно понял, что за несолидной внешностью скрывается истинный англичанин — выдержанный, хладнокровный до бесчувствия и упорный до жестокости.

— Все-таки не устаю поражаться богатству России, — покачал головой мистер Милнер. — Столько лет из вашей страны вывозят замечательные ценности, а они не кончаются и не кончаются…

— И поверьте, еще не скоро кончатся, — усмехнулся Нагорный.

— Вы так думаете?

— Я знаю. Правда, сегодня настоящих ценностей мы не увидим. Так, какие-то третьесортные поделки из провинциальных музеев…

— Ну что ж, вам и карты в руки, — не стал спорить мистер Милнер. — А как дела с нашим подарком?

— Они по-прежнему проверяют его достоверность…

— Монета настоящая, — рассеянно, как чем-то само собой разумеющемся сказал мистер Милнер. — На кону стоит так много, что никто не стал бы играть в подделки.

— Кроме того, нужно точно знать, что адресат решится принять такой подарок.

— Да? — недоуменно переспросил мистер Милнер. — Что вы говорите? А ведь это была ваша идея, господин Нагорный. И вы убеждали меня, что здесь проблем не будет. Убеждали весьма пылко. Я вам поверил, хотя у меня и были сомнения. Но теперь отступать поздно, вы понимаете это?

И мистер Милнер бросил на Нагорного взгляд, от которого у того окончательно испортилось и без того неважное настроение.

— Я понимаю, — пробормотал он. — Но это их право — проверить. Я не могу им запретить.

— А может, они вам просто не доверяют?..

— Что вы хотите сказать? — демонстративно вскинулся Нагорный.

— Только то, что сказал. И не надо обижаться, не до того. Да, и будьте осторожны. Вы же понимаете, что о нашем подарке никто не должен знать.

— Я никому ничего не говорил…

— Речь не только о вас. Я только что видел в буфете вашу жену…

— И что? Она мой компаньон, профессиональный искусствовед.

— Да. Все это я знал еще до первого разговора с вами. Но мне кажется, что сейчас она несколько… излишне возбуждена. Понимаете? И может наговорить лишнее. Думаю, вам нужно отправить ее домой. Прямо сейчас.

— О, черт! — выругался Нагорный.

Он бросился вниз — в буфет, а мистер Милнер проводил его холодным взглядом.

Внизу уже были накрыты столы для фуршета. Марина с бокалом в руке стояла у одного из них и громко смялась то ли шуткам незнакомого Нагорному мужчины с длинными сальными волосами, то ли просто от того, чтобы была уже основательно пьяна. Илья Борисович крепко взял ее за руку, с натянутой улыбкой зашептал в ухо.

— Дорогая, нам пора ехать! Нас ждут.

— О, мой драгоценный муж объявился! — развеселилась Марина. — Господа, никому не надо что-либо продать или купить? Вот человек, который все продаст и все купит. По сходной цене.

Нагорный молча потащил ее к выходу. Бокал выпал из рук Марины и со звоном разбился. В их сторону оборачивались и смотрели.

Но было уже не до того.

Илья Борисович буквально доволок спотыкающуюся жену до машины, усадил на заднее сиденье, сам сел за руль.

— Господи, Марина, посмотри, в кого ты превратилась!

— Превратилась? Нет, это ты меня сделал такой! Ты!.. Может, ты забыл, когда все это началось? Так я тебе напомню. Тебе напомнить, с чего все началось?

— Не надо.

— Не надо! Ему — не надо! А я должна с этим жить! И вспоминать это каждый день! Каждую ночь!..

И она залилась пьяными слезами.

До дома ехали молча. Уже во дворе, когда Нагорный остановил машину у подъезда, Марина совершенно трезвым голосом спросила:

— То, что случилось с дочерью Верхоянцева, твоих рук дело?

— С чего ты это взяла? — растерялся от неожиданной трезвости жены Нагорный.

— С того, что только тебе это нужно.

— Послушай, ненаглядная моя, — повернулся к ней Нагорный. — Девица страдала психическим расстройством и приступами черной меланхолии. В такой ситуации суицид — обычное дело. Не ищи черную кошку в темной комнате. Ее там просто нет.

— Илья, ты заигрался, — грустно и уже без всякой агрессии произнесла Марина. — Добром это не кончится.

— Да? А тебе не кажется, что ты должна быть на моей стороне? Потому что я сражаюсь за наше благополучие. За наше — твое и мое. А ты ведешь себя так, будто к тебе это отношения не имеет. А если со мной что-то случится? Что ты будешь делать?

— Не знаю. Но если все и дальше пойдет так, то я до этих времен просто не доживу.

— С чего вдруг? Ты что — больна?

— Нет. Я просто думаю, что если ты решишь, что я тебе мешаю, меня ждет тоже приступ черной меланхолии. Приступ, из которого я не вернусь. Вопрос, как меня уберут. Я в последнее время часто об этом думаю. И знаешь, что я придумала? Я думаю, мне подсунут бутылку с какой-нибудь гадостью. Я выпью и уже не вернусь… Очень удобно. И никаких подозрений.

— Господи, Марина, какие чудовищные глупости ты вбила себе в голову! Тебе надо отдохнуть.

— Спасибо за заботу, мой дорогой. Это очень мило.

Она открыла дверь и пошла к подъезду.

Ближе к вечеру Апраксина позвонила Верхоянцеву и поинтересовалась его здоровьем. Старик сказал, что хочет ее видеть и намекнул, что подозревает в убийстве дочери одного человека. Апраксина предложила Ледникову поехать вдвоем.

Войдя в квартиру, они увидели перед собой уставшего от жизни человека. Однако было видно — что-то еще держало его, не давало потерять себя окончательно и безвозвратно. Это внутреннее упрямство внушало уважение.

Представив Ледникова, Ирина сразу стала расспрашивать Верхоянцева о его подозрениях. Павел Лукич сначала как-то по-стариковски мялся, что-то бубнил себе под нос, потом собравшись, достаточно внятно изложил всю историю, связанную с пропажей картины Державина. Сказал, что заключил с антикварным салоном некий договор. При этом заявил, что он подозревает в причастности к гибели дочери хозяина этого магазина, с которым он ведет переговоры по продаже картины.

Ледников попросил посмотреть договор.

Внимательно прочитав документ, аккуратно положил его на стол. Верхоянцев смотрел на него глазами, налившимися слезами.

— Не волнуйтесь вы так, Павел Лукич, — спокойно сказала Апраксина. — Вам нельзя.

— Да мне уже и жить нельзя, — обреченно проговорил старик. — Я только верну портрет — и все. Ради Сони…

Ледников вздохнул. Делать было нечего, надо говорить правду.

— Павел Лукич, по этому договору вы предоставляете антикварному салону полгода на проведение дополнительных экспертиз. И еще.

Картину вам вернут только после того, как вы оплатите стоимость проведенных экспертиз. А это могут быть немалые суммы.

— Я знаю. Мне и в полиции, куда я первый раз пришел, так и сказали.

— Зачем же вы его подписывали, Павел Лукич? — тихо спросила Апраксина.

— Да сдуру, Ирочка, второпях. Я и прочитать его не успел, когда он эту жидкость разлил.

— Какую жидкость? — не понял Ледников.

— У него на столе стояла какая-то бутылка… Он ее задел, как будто случайно, и вся жидкость разлилась. Пошел какой-то дым, у меня сразу появилась резь в глазах. Он сказал, что надо срочно в поликлинику — промыть, он отвезет, тут близко… Ну, я и подписал. А прочел только дома, и то через несколько дней, когда глаза прошли.

— Вы думаете, он сделал это специально?

— Да конечно! Теперь я в этом уверен. Знаете, я стал интересоваться, а не было ли чего похожего с другими людьми, обращавшимися в салон? Нашел людей, которые имели дело с этим человеком…

Старик вдруг заметно оживился, голос его зазвучал куда увереннее, глаза просохли. В нем вдруг стал виден тот крепкий, уверенный в себе мужик, каким он был когда-то.

— Так вот один человек принес в этот салон старинный серебряный сервиз, его там напоили чаем, и в тот же день у него случился сердечный приступ… А другой, как и я, сдал на комиссию картины, выпил после заключения договора какого-то очень дорого вина, которым его угостили, и…

— И что? — решил уточнить Ледников, хотя было понятно, куда гнул Верхоянцев.

— Он тоже отправился в мир иной… Наследники теперь пытаются вернуть картины, но им говорят, что это были копии, не имеющие никакой ценности. Понимаете? Нет, вы понимаете? Ирочка, но вы-то понимаете, что они творят?

Апраксина успокаивающе сжала руку старика и выразительно посмотрела на Ледникова, давая понять, что разговор пора заканчивать — нечего волновать старика.

— Вы не могли бы дать координаты этих людей? Я хотел бы с ними встретиться и поговорить.

— Да-да, конечно. Сейчас, сейчас…

Старик принялся копаться в картонной папке, которую все это время держал на коленях.

— Вот! — он протянул Ледникову листок с адресами. — Может быть, вам удастся, вывести этих разбойников на чистую воду. А если нет… Я не сдамся все равно. Я пойду до конца. Ради Сони.

Женщина, адрес которой дал старик, жила неподалеку, и Ледников решил, не откладывая, отправиться к ней.

— Ты не будешь возражать, если я поеду к этой женщине с тобой? — уже в машине спросила Апраксина. И нервно добавила: — Что? Что ты так на меня смотришь?

— С тобой все в порядке? Ты слишком нервничаешь.

— Тебе показалось — вспыхнула Апраксина. — Просто расстроилась из-за Павла Лукича. Он сильно сдал после смерти Сони. Не знаю, как он будет один.

Ехали молча. Ледников вдруг вспомнил, как оказался в музее в зале частных дарений. Под экспонатами там висели таблички — «Из частной коллекции такого-то… Начал свою деятельность по собиранию коллекции тогда-то…» На одной из табличек было указано, что коллекционер начал свою деятельность в 1942 году в Ленинграде. То есть эта самая его деятельность началась во время войны, когда люди умирали от голода и отдавали самое ценное, что у них было, за кусок хлеба. А он собирал в это время свою коллекцию, выменивая семейные реликвии за еду, к которой, видимо, имел доступ… Коллекционеры и антиквары в некотором роде вообще особые люди — они часто имеют дело со старыми и несчастными людьми…

Милая женщина лет сорока провела их в скромную квартиру.

— Ну что вам сказать?.. Да, в завещании дяди были указаны две картины, сданные в антикварный салон. Я пошла туда. Деньги были очень нужны, у меня и муж, и сын маются без работы. Ну мы рты и раскрыли — сейчас озолотимся! Дядя столько про эти пейзажи рассказывал — мол, бесценные…

— И как вас там встретили?

— Нормально. Были очень любезны. Сам директор показал мне договор. Ну и результаты экспертизы по установлению подлинности картин тоже показал. А из нее выходило, что дядины картины не подлинники, а копии, не имеющие особой художественной ценности… Соответственно и стоят они совсем не те деньги, о которых мы мечтали. А в договоре указано, что экспертиза проводится за счет владельца картин, представляете? И получалось, что если мы хотим их забрать, то должны еще заплатить сами несколько тысяч долларов. А откуда у нас такие деньги?

— Ну и что вы решили делать?

— А что там решать? Сказала, что я от этого наследства отказываюсь. А куда мне было деваться? Там из договора следовало, что салон может обратиться в суд и потребовать, чтобы мы возместили его затраты на экспертизы и хранение. Хорошо еще директор нас пожалел, сказал, что в суд обращаться не будет. В общем, не удалось нам озолотиться, — печально улыбнулась женщина. — Не судьба.

— Скажите, — спросил Ледников, — а по поводу смерти дяди у вас были сомнения, подозрения?

— Подозрения? Что вы имеете в виду?

— Ну, может, он умер не своей смертью?

— Да нет, что вы! Какие там сомнения! Он сердечник был всю жизнь.

Они вышли на улицу и уже подходили к машине, когда Ледников сказал:

— Конечно, все могло быть совсем иначе.

Апраксина удивленно взглянула на него.

— Например, дядины пейзажи могли быть подлинными. Но с них сделали копии, а затем именно копии отправили на экспертизу… Естественно, получили заключение, что картины являются копиями… И цена им — копейки. Эти заключения и демонстрируют наследникам, а потом подлинники продают за настоящую цену. Здесь, у нас, или вывозят за границу по документам, выданным на копии. Но для того, чтобы утверждать это, нужны серьезные доказательства… А у нас, их нет.

Апраксина пожала плечами. Похоже было, что умозаключения Ледникова ее мало занимают, она погружена в какие-то свои мысли. Ему стало ясно: сегодня пора расстаться, надо пережить и оценить то, что произошло с ними за эти сутки, попытаться понять, что может быть впереди, а чего быть не может и никогда не случится. И еще одно он понял окончательно — никакой легкой, необременительной связи тут не будет. Если это роман, то тяжелый и выматывающий душу.

Судя по всему, Апраксина думала так же, поэтому расстались молча, ни о чем не договорившись.

Ехать домой не хотелось, и Ледников отправился к Прядко, который был на боевом посту. У Ледникова уже был план, для реализации которого необходимо было включать ресурс. План был прост — выйти на Нагорного, завязать с ним контакты и посмотреть внимательно, что там в этом самом салоне происходит. Но к Нагорному нельзя было явиться просто так — нужно было сделать ему предложение, которое его заинтересует. Это раз. И два — нужна рекомендация человека, которому Нагорный доверяет. Что касается предложения, то варианта было два. Один — убойный, но чрезмерно рискованный и подозрительный. А именно — Константиновский рубль. Другой вариант — предложить Нагорному выход на украинский рынок художественных ценностей. Константиновский рубль пока держать за пазухой.

Прядко с планом согласился. Нашелся у него и возможный рекомендатель — известный коллекционер Червенский, которого Прядко пару лет назад сначала спас от ограбления, а потом уже и от тюрьмы, потому что, как всякий истинный коллекционер, Червенский не руководствовался рамками закона, пополняя свою коллекцию. Прядко вполне мог его посадить, но решил, что лучше иметь его на воле в качестве консультанта и осведомителя. Правда, с ним, как оказалось, нужно было держать ухо востро — несколько раз Червенский попытался с помощью полиции разобраться с конкурентами, наводя тень на чужой плетень. Но это все были детали работы с агентами, главное, что Червенский тот человек, которому Нагорный поверит. Правда, для этого нужно было подождать пару дней, потому как выяснилось, что в настоящее время господин Червенский не в Москве, а на Мальдивских островах…

Это время Ледников решил посвятить пристальному изучению персоны господина Нагорного, чтобы при встрече обойтись без ненужных сюрпризов. Тем более что, как оказалось, Прядко тоже времени даром не терял — его люди «вели» в последнее время Нагорного. Оказалось, Нагорный имел продолжительную встречу не с кем иным, как с адвокатом Елозиным, уголовником Граненым и нанес визит директору Музея дореволюционного быта. Была еще одна любопытная встреча — с неизвестным мужчиной, который потом был замечен входящим в английское посольство. Об этом Прядко рассказал Ледникову, и тот решил начать с директора музея. К Елозину бессмысленно было являться с пустыми руками, а с Граненым и вовсе никакого разговора быть не может, его сначала надо к стенке поставить.

В музей Ледников вошел через служебный вход. Накануне он созвонился с директором Игорем Сергеевичем Булыгиным и представился журналистом, работающим над книгой-расследованием о культурных ценностях, утекающих в наше время за границу.

Булыгин, худой, длинноволосый, нервный мужчина лет пяти-десяти, встретил его настороженно. Разговор не завязывался, да и начал его Ледников, надо признать, неудачно, хорошо не подумав. Иначе бы он не заявил сразу, что в последнее время стало весьма немного классических краж со взломами и проникновением внутрь музеев, что теперь основная часть краденного похищается из запасников музеев при участии сотрудников, которые или сами воруют, или служат наводчиками…

После этих слов Булыгин хмуро и возмущенно поинтересовался:

— Послушайте, молодой человек, за кого вы меня принимаете? За наводчика? За члена банды?

— Я вас ни в чем не обвиняю, но… Уж если руководство Эрмитажа не так давно признало, что из его хранилищ пропали памятники русского ювелирного искусства, около двухсот экспонатов общей стоимостью более 5 миллионов долларов…

— Ну да, «оборотни» среди музейных работников! — скривился Булыгин. — Нашли врагов народа!

— Но ведь это правда.

— А то, что у нас воруют министры, адмиралы и генералы, — неправда? Следователи и полицейские занимаются вымогательством — неправда? Вы знаете, когда на антикварном рынке стали в большом количестве появляться предметы музейного происхождения?

— Догадываюсь.

— С самого начала девяностых, когда нас, как слепых щенков, бросили в рынок, когда музеям перестали выделять средства, а сотрудникам платить даже их нищенские зарплаты. Послушайте, если страна свихнулась, помешалась на деньгах, почему музеи должны были остаться островками честности? Особенно если учесть, какие жадные лапы к ним потянулись? А государство просто не хотело все это видеть и нас защищать! В одном музее природы сотрудник охраны вынес скульптуры животных и чучела…

— Но ведь есть музейное сообщество со своими принципами и правилами?

— Принципы и правила… Но ведь надо и семьи кормить! Вы хотите, чтобы все сотрудники музеев были бедными и святыми? Когда вокруг жулики и воры? С чего бы это? Поэтому в той или иной степени крадут везде — и в мелких краеведческих музеях, где вообще никакой охраны, даже внешней, просто запирают двери на замок, и в самых крупных.

— И что — все безнадежно?

— Да нет, что-то меняется. Поймите, мы вступили в новую действительность. Вы вот вспомнили про Эрмитаж. Там, как выяснилось, только половина из пропавших ценностей была описана и задокументирована, снята на фотографии. А всего в Эрмитаже — свыше 2 миллионов единиц хранения, половина — драгоценные металлы… В советские времена это особенно не пугало, потому что за кражу государственного имущества можно было и под расстрел угодить. И потом — куда с ним было идти? К кому? А сегодня желающих купить — пруд пруди. И у нас, и за границей. Ко мне на днях приходил человек — подавай ему Константиновский рубль. Готов платить любые деньги.

— И что вы ему ответили?

— А вы знаете, что такое Константиновский рубль?

— Представляю.

— Так вы легко можете догадаться, что я ему ответил. Сказал, что сегодня в России ему никто такой рубль не продаст. Ни за какие деньги. Несколько штук есть в наших музеях, но они не продаются. Это исключено.

— А вариант подмены? Изготовить копию и подменить оригинал? Это же возможно?

— В принципе — да. Если найти сотрудника музея, который на это пойдет. Но в тех музеях, где хранятся сейчас оригиналы это практически невозможно.

— А что будет с вещами, похищенными из того же Эрмитажа?

— Пока не появилось оперативное описание с фотографиями украденных экспонатов, они могут спокойно ходить на рынке. Причем как на внутреннем, так и на внешнем. Если учесть, что размеры их не такие уж большие, то перемещаются они легко. Да я уверен, что уже вращаются на рынке.

— А кто их покупает?

— Люди, которые зачастую не понимают, что покупают. Или люди, которые понимают, но не задают лишних вопросов. Ведь как обычно происходит официальная сделка? Покупателю предъявляется справка, описание всех параметров предмета. Похитителям это не нужно. Не будут они засвечивать ворованное и на аукционах. Сейчас у нас развелось множество «черных» коллекционеров с деньгами. В основном это «авторитетные бизнесмены» со своими понятиями. Они понимают, что берут, знают, как скрыть купленное, как избежать наказания. Их коллекции мало кто видит. Им все равно, когда вещи проявятся на всеобщее обозрение. Торопиться им некуда. Хорошо, если лет через сорок какой-нибудь промотавший наследство внук решит продать вещь, не подозревая, откуда она взялась…

Ледников внимательно рассматривал себя в зеркало. Недельная щетина, совсем коротко, чуть ли не наголо остриженные волосы, насмешливо вздернутые уголки рта, нагловатый взор… И смуглый цвет лица — накануне в студии загара на Белорусской он быстренько забронзовел и стал подозрительно похож на цыгана. Осталось придумать прикид. Ну, тут он решил особо не выпендриваться — драные джинсы, ремень с массивной пряжкой, военного образца куртка с нашивками, а под ней черная майка с чьей-то бандитской рожей.

Ну, что ж, в таком виде, пожалуй, можно и явиться под светлые очи господина Нагорного. Накануне позвонил Прядко и сообщил, что прибывший с Мальдивских островов антиквар Червенский порекомендовал господину Нагорному внимательно выслушать некоего пана Ледника, гражданина Украины, проживающего в Москве и способного сделать весьма интересные предложения.

Звонок домофона оторвал его от увлекательного занятия — изучения самого себя в новом образе, в котором еще нужно было обжиться. Это была Апраксина. Увидев Ледникова в новом обличье, она невольно отшатнулась.

— Господи, что с тобой?

— Неважно. Так надо.

— Это действительно ты?

— Действительно я. Что-то случилось?

— Павел Лукич…

— Что?

— Он позвони мне и сказал, что написал какой-то плакат и пошел к салону…

— И чего он хочет?

— Сказал, что будет стоять там и протестовать, пока ему не вернут картину. Сказал, что если не вернут, он устроит скандал. Добром это не кончится. Надо уговорить его, чтобы он не устраивал это… — забеспокоилась Апраксина — У него слабое сердце…

— Уже поздно, он там. Поехали.

Конечно, все это было совершенно не вовремя. Но, с другой стороны, ситуацию можно было попробовать использовать для нетривиального знакомства с господином антикваром.

У входа в салон стоял Верхоянцев с самодельным плакатом, на котором красовалась надпись «Вас здесь обманут и ограбят!» Рядом с ним толклись несколько пенсионеров, и он им что-то горячо объяснял.

Когда Ледников припарковался, из салона вышли двое типичных охранников и направились к Павлу Лукичу.

— Жди меня в машине, — бросил Ледников. — Слышишь? Не выходи. Я справлюсь сам.

Охранники уже добрались до Верхоянцева и принялись вырывать у него из рук плакат. Загалдели, как встревоженные гуси, стоявшие рядом с ним пенсионеры.

— Эй, мужики, отпустите старика! — закричал Ледников. — С ума, что ли, сошли?

Он положил руку на плечо стоявшего к нему поближе охраннику, тот сбросил руку и, не оборачиваясь, послал Ледникова:

— Да пошел ты, козел!

Пришлось заломить ему руку, ощутимо давя на локтевой сустав. Охранник послушно наклонился вперед чуть ли не до асфальта, а потом рухнул на колени.

— Отпусти старика, идиот! Ты что, не видишь — ему плохо?! — повернулся Ледников второму охраннику. — Помрет тут, ты же отвечать будешь!

Старик действительно схватился за сердце, по-рыбьи хватая ртом воздух.

Ледников отпустил руку охранника и бросился к Верхоянцеву.

— Таблетки… в кармане… — чуть слышно пробормотал тот.

Ледников, поддерживая, довел Верхоянцева до машины. Апраксина, которая все это время сидела в машине и наблюдала за происходящим, бросилась им навстречу. Вдвоем они осторожно опустили его на заднее сиденье. Апраксина села рядом.

— Как вы, Павел Лукич?

— Ничего, сейчас лекарство подействует…

— Зачем вы так? С вашим сердцем надо спокойно сидеть дома.

— Но ведь надо же что-то делать? Почему им все можно? Нельзя же позволять им отнимать у нас последнее!.. Я из-за Сони… Нельзя же все терпеть.

Он шептал что-то еще, такое же отчаянное. Ледников сел за руль и погнал машину к дому Верхоянцева.

Убедившись, что угроза сердечного приступа миновала и Верхоянцев заметно приободрился, Ледников решил вернуться в салон, пока там были еще свежи впечатления от неожиданного происшествия. И первым, кого он увидел, войдя внутрь салона, оказался охранник, которому он чуть не сломал руку. Ледников ослепительно улыбнулся:

— Все, мужик, на сегодня мордобой закончен. Мир-дружба, нихт цап-царап! Я к вашему командиру господину Нагорному. Он в курсе и ждет. Можешь у него осведомиться!

Охранник неохотно позвонил по мобильному:

— Илья Борисович, тут один тип, говорит, что к вам.

— От Червенского, — подсказал Ледников.

— От Червенского, — послушно повторил охранник. — Хорошо. Только это тот самый…, который на нас напал.

— Ну уж напал, — засмеялся Ледников. — Скажешь тоже! Помог разобраться в ситуации — так правильнее будет.

— В следующий раз полезешь — мы тебе уши оборвем, — сумрачно пообещал охранник.

— А следующего раза, не будет, — успокоил его Ледников. — Потому что мы с вами теперь будем заодно. В одном окопе, так сказать.

— Ладно, пошли, — пробурчал охранник и повел Ледникова на второй этаж в кабинет Нагорного. Уже у двери спросил:

— Ты всегда такой борзый?

— Я борзый? — изумился Ледников. — Да я сегодня тихий, аки голубь небесный. Когда я стану борзым, я тебя предупрежу, чтобы не напугать ненароком.

Илью Борисовича, и без того в последнее время пребывавшего в мрачном расположении духа, утренний скандал с Верхоянцевым погрузил в тягостные размышления и дурные предчувствия, к которым он вроде бы никогда не был особенно расположен. Знак был дурной. Что-то в его делах разладилось и понеслось не туда. Не в привычках Ильи Борисовича было приходить в отчаяние от неудач, но тут он ничего не мог с собой поделать. Постоянные скандалы с Мариной, холодное, как металлическая плита на морозе, давление мистера Милнера, нетерпение адвоката Елозина… А тут еще этот старикан, которого Илья Борисович, признаться, давно уже похоронил и не брал в расчет, всплыл, как утопленник из пучины вод. Так что визит какого-то проходимца, пусть и с рекомендацией от Червенского, был совершенно не ко времени. Но Илья Борисович решил все-таки его выслушать — в нем, как и во всех антикварах и коллекционерах, жила неискоренимая надежда, что вот вдруг среди ненужного хлама и сора обнаружится уникальная вещь немыслимой цены.

Посетителя он встретил тяжелым взором. Сухо осведомился:

— Вы всегда лезете в чужие дела?

— В чужие — никогда, — невозмутимо сказал тот. — Но если дело касается моих друзей…

— А мы что — друзья? Не знал.

— Будем, Илья Борисович. Ну, в крайнем случае, партнерами. А партнер и друг в таких ситуациях — одно и то же… А ведь я вас сегодня спас от больших неприятностей.

Развалившись в кресле, посетитель ясными глазами насмешливо смотрел на Нагорного. Сквозь дырку в его джинсах было видно голое тело. И вообще самоуверенная наглость так и перла из него.

— Это от каких же неприятностей, любопытно? — высокомерно поинтересовался Нагорный.

— Да не подоспей я вовремя, этот старикан в руках ваших башибузуков просто отдал бы Богу душу. Умер бы со своим плакатиком на груди. И что тогда? Шум, скандал. Вам это надо? Мне тоже.

— Вы-то тут при чем? Это мои проблемы.

— Так ведь я собираюсь вести с вами дела, дорогой Илья Бори-сович. Не просто же так я к вам пожаловал, — нагловато сказал проходимец.

— Вот оно что… И какие дела у меня могут быть с вами?

— Илья Борисович, мне вас рекомендовали серьезные люди, которым я доверяю. Дело в том, что у меня есть большие связи на Украине — с работниками музеев, с антикварами. Есть возможность работать с очень любопытными вещами. Но вы же знаете, как это сложно. Тут нужны конкретные клиенты. У вас такие есть. У вас есть связи и там, за бугром. Вы знаете, по каким правилам там играют. Если мы договариваемся о сотрудничестве и партнерстве, то я беру на себя поставку вещей с Украины, а вы помогаете с их реализацией.

— Послушайте, что вы можете мне предложить? Какие-нибудь рушники? Или горшки? — усмехнулся Нагорный.

— Что за великодержавный шовинизм! Откуда такое пренебрежительное отношение к матери городов русских?.. Я вижу вы совсем не знаете украинский рынок антиквариата. Он, конечно, поменьше российского, но вполне любопытен. И весьма перспек-тивен.

Нагорный, чуть подумав, решил, что пора переходить к предметному разговору:

— Послушайте, у меня мало времени. У вас есть конкретные предложения? Их я готов выслушать. Если нет…

— Илья Борисович, я пришел, чтобы познакомиться для начала. Так сказать, посмотреть друг на друга, принюхаться…

— Я не парфюмер, чтобы принюхиваться, — тяжело пошутил Нагорный.

Наглец прищурился:

— Ну что ж… Вот вам сюжетец для начала. Мне на днях звонили знакомые из Киева и сказали, что есть возможность приобрести Константиновский рубль… И они не знают, сколько за него стоит заплатить. А главное — кому его потом пристроить… Представляете себе?

Илья Борисович смотрел на драные штаны наглеца и обдумывал дикое предложение. Для начала нужно было не выдать охватившего волнения, и он основательно прокашлялся. Мыслей было несколько. Это какая-то провокация — уж слишком неправдоподобное совпадение. Или — та самая неправдоподобная удача, которую всегда ждет любой собиратель?

Наглец в драных штанах смотрел на него ясными прозрачными глазами и ждал ответа. Прокашлявшись, Нагорный сипло осведомился:

— Откуда там может взяться Константиновский рубль?

— Да кто ж его знает? — фыркнул удивительный посетитель. — По нынешним временам, чего только не случается! Тут на днях украденные три года назад в Швейцарии работы Пикассо вдруг объявились. И где? В Сербии. Почему в Сербии? А если в Сербии, то почему не в Киеве? Судя по всему, люди, которые брали Пикассо в Швейцарии, были непрофессионалами и слабо представляли себе, что попало к ним в руки. А уж тем более не знали, что с этим самым Паблой, который Пикассо, делать… Вот и с рублем этим, мне кажется, такая же история. Он попал в руки случайным людям, и они теперь ищут, куда бы его пристроить. Ну, вы же знаете, как это бывает со старыми вещами? Вдруг какая-то вещь, о которой все забыли, всплывает из топи блат… Откуда? Почему?

— Хорошо, — уже хладнокровно, по-деловому сказал Нагорный. — Я жду вас завтра. А про этот рубль… Вы уточните, на всякий случай, что там за история и сколько за него хотят. Я, правда, уверен, что это фальшивка. Вы хоть представляете себе, что такое Константиновский рубль? — насмешливо осведомился Нагорный. — Сколько их всего в мире? Знаете, что все они наперечет?

Наглец подмигнул:

— Я даже знаю, что такое «Анна с цепью». Я вообще довольно много чего знаю. Вы в этом еще убедитесь.

Покидая кабинет явно взбаламученного известием о Константиновском рубле Нагорного, уже в двери Ледников чуть на столкнулся с красивой женщиной лет сорока. Это была Марина, супруга господина антиквара, ее фотографией Ледникова снабдил Прядко. Ледников планировал познакомиться с ней со временем поближе. Сейчас же только отметил, что Марина посмотрела на него с некоторым напряжением, словно отметив что-то про себя на его счет.

От Нагорного он отправился на конспиративную квартиру, где его ждал исходящий нетерпением Прядко. Выслушав рассказ Ледникова о визите к антиквару, Прядко с сомнением покачал головой:

— Ты же сам говорил, что сразу про рубль говорить не стоит — можно насторожить, спугнуть…

— Да больше он ни на что не клевал. Видимо, этот рубль у него в мозгу, как гвоздь сидит. Вот я и решил рискнуть. И он явно клюнул. Видимо, с этим рублем прижало его сильно. Но вот что там за этим? Что он вертится, как уж на сковородке?

— Я вот другого боюсь. Хвоста за тобой не было? А то придут у тебя пошарить, как у дяди Коли… Валь, мне трупы больше не нужны. А уж твой меньше всего.

Утром, Ледников и позавтракать не успел, позвонила Апраксина, голос ее звучал растерянно:

— Знаешь, Павел Лукич вдруг решил подарить Держа-вина мне… Вот сейчас только позвонил и сказал. Я не знаю, что делать. Он сказал, что уже договорился с нотариусом и оформил дарственную.

— Понятно, — сказал Ледников.

Сказал только потому, что больше сказать было нечего.

— Он говорит, что долго не выдержит, да и не хочет больше жить. Мне кажется, он думает, что после смерти там встретится с Соней. Его здесь уже ничего не держит.

— Понятно, — еще раз повторил Ледников.

Но теперь он сказал это не просто так. Потому как понятно было, что раз Апраксина становится обладателем картины, Нагорный примется за нее. Как только узнает, кто теперь владелец картины. Вопрос, когда он это узнает…

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Да.

— И что ты намерена делать?

— Сделаю все, что смогу, чтобы вернуть картину.

— Но это опасно.

— Мне все равно.

— Я тебя прошу об одном — не предпринимай пока ничего. Слышишь, ничего не предпринимай, никому ничего не говори. Никому. Вспомни о Соне. Я приеду к тебе, и мы решим, что делать.

— Хорошо. Но отказаться я не могу. Понимаешь — не могу.

Она отключилась, оставив Ледникова в состоянии некоторой растерянности. Ситуация не просто осложнилась, она стала в корне иной — он теперь не просто профессионал, распутывающий преступление, а лицо заинтересованное, то есть не способное к объективному взгляду на происходящее. Теперь его мысли будут неминуемо заняты Ириной, опасностями, грозящими ей…

И тут ему снова позвонили. Голос был женский, незнакомый. И услышал он следующее:

— Валентин Константинович, добрый день. Вас беспокоит Марина Нагорная… Нам необходимо увидеться. Вы не могли бы прямо сейчас подъехать в салон?

— В принципе могу, — осторожно сказал Ледников. — Но… Мне кажется, мы не знакомы. Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь.

— Вот как, — удивился он. И подумал, что если бы их представляли друг другу, вряд ли бы он это забыл.

— Именно так, — прервала его на полумысли Марина. — Дело в том, что я была близкой подругой Ани Разумовской…

Это был тот поворот сюжета, которого он никак не ожидал.

— И она много мне о вас рассказывала, — добавила она.

— Даже так.

Новость была, конечно, ошарашивающая. Но и подозрительная. Разумовская вовсе не была склонна к обычным бабским разговорам о мужиках. Скорее, наоборот.

— Не беспокойтесь, здесь вас никто, кроме меня, не ждет. Я вовсе не заманиваю вас в какую-то западню. Просто получилось так, что мне больше не к кому обратиться. А судя по тому, что говорила о вас Аня, вы человек, который мне сейчас нужен.

— А вы не преувеличиваете мои достоинства?

— Я имею в виду ваше прошлое… Работу в соответствующих органах. Но об этом я никому не скажу. Не беспокойтесь. Даже Нагорному. К тому же сейчас здесь никого нет.

Она замолчала, а потом вдруг сказала:

— Не бойся, мальчуган.

Так любила обращаться к нему Разумовская. Единственная женщина на свете, которая могла сказать ему: «Мальчуган, мы будем вместе всегда. Что бы ни случилось». И она имела на это полное право. Они действительно всегда возвращались друг к другу. Что бы ни случилось. Пока она была жива.

«Не бойся, мальчуган!» Это прозвучало как пароль, снимающий всякие подозрения. Однако сразу возникал вопрос: а не ввела ли Марина Нагорная, так сказать, в курс дела своего мужа? И не знал ли господин Нагорный, разговаривая с Ледниковым, что он не тот, кем представился? Если судить по их разговору, то нет. Но кто может поручиться за жену, мужу которой грозит опасность? К тому же жену, давно втянутую в его дела?

«Не бойся, мальчуган!» — еще раз вспомнил он. И сказал:

— Хорошо, я сейчас буду.

Салон был действительно закрыт. Ледников позвонил и через какое-то время в дверях появилась Марина. Выглядела она спокойной, но явно напряженной. Как и должен выглядеть человек, постоянно уговаривающий себя не волноваться.

Впустив Ледникова, она сразу заперла дверь и молча провела его по пустынному салону в свой кабинет на втором этаже, располагавшийся прямо напротив кабинета Нагорного. Идя следом за ней, потом поднимаясь по лестнице, он абсолютно по-мужски подумал, что, несмотря на увлечение алкоголем, она сохранила замечательную фигуру, чьи достоинства лишь подчеркивали обтягивающие ноги брюки и короткий белый жакет, расшитый крупными яркими цветами, никак не скрывавший форму бедер и того, что выше. Конечно, она продумывала свой наряд перед встречей, но вряд ли рассчитывала с его помощью чего-то добиться. Просто привычка женщины, с детства приученной выглядеть элегантно и эффектно. Привычка, еще не разрушенная пьянством.

Кабинет был небольшой, с одним окном. Ледников уселся в единственное кожаное кресло напротив стола, а Марина почемуто уселась на широкий подоконник, нервно закурила и стала глядеть в окно, то ли собираясь с мыслями, то ли просто засомневавшись, а стоит ли говорить.

Ледников решил ее не торопить — пусть на что-то решится, там видно будет — сразу откланяться или попробовать что-то из нее вытянуть. А пока он принялся рассматривать единственную картину, украшавшую кабинет. Она висела прямо напротив стола и потому была постоянно перед глазами хозяйки. Сначала Ледникову показалась, что это просто копия знаменитого полотна Борисова-Мусатова «Водоем». Две девушки в кружевах у овального водоема. Изысканное сочетание цветов — синего, сиреневого, зеленого — и тихие, как тени, прекрасные юные женщины из какого-то иного, невозможного мира. Но приглядевшись, он понял, что это не копия, а что-то вроде фантазии. У девушки на первом плане совсем иной профиль, а лицо второй только смутно угадывается в дымке, его невозможно разглядеть, можно только догадаться, что оно совсем юное, свежее и прекрасное. А вот профиль первой… Да это же Марина, только значительно моложе, еще не представляющая себе, что ждет ее впереди.

Марина резким движением раздавила окурок в пепельнице и, по-прежнему глядя в окно, сказала:

— Мы с Аней Разумовской знали друг друга с детства — соседствовали на даче. Так что росли вместе, были подругами, какое-то время самыми близкими. Потом жизнь развела нас по разным углам, но та, детская еще, близость, сохранялась. Мы могли говорить с ней о чем угодно. В том числе и о вас. Ну, и видела я вас несколько раз вместе с Аней на каких-то сборищах. Понимаете, в последнее время мы нечасто встречались, но я знала, что если случится что-то, с чем я не смогу справиться одна, я смогу обратиться к Ане, и она поможет. Но теперь ее нет, и я оказалась в какой-то темной пустоте… Когда я увидела вас у Ильи, я поняла, что вы здесь не просто так, что вы как-то вовлечены в это дело.

— Какое дело? Вы можете рассказать, что вас так встревожило?

— Мой муж… По-моему он ввязался в какие-то сомнительные дела, связанные с… ну, скажем так, иностранцами. И это не просто антиквариат, картины, старинные монеты. Это даже не деньги, там что-то другое.

— А что вас навело на такие подозрения?

— Понимаете, Илья — человек увлекающийся, азартный, любящий риск, готовый все поставить на карту…

Слушая Марину, Ледников ясно понял: она любит Нагорного, что бы там ни говорили про их отношения. Любит до сих пор и так, как любить умеют страстные женщины, — прощая мужчине все, с легкостью понимая и объясняя его глупости, подлости и пороки.

— А в последнее время им овладела навязчивая идея — перебраться за границу. Этакая мечта идиота.

— Ну, таких мечтателей сегодня пруд пруди.

— Он не хочет просто уехать и скромно жить там. Нет, он хочет, чтобы у него было все и сразу — и деньги, и гражданство, и положение. Ради этого он пустился в сомнительные операции и страшно провалился. Он просчитался, купил не то, что могло пользоваться успехом. Ничего не заработал, а только оказался в долгах. Причем, у меня сложилось впечатление, что там, за границей, его кто-то очень грамотно к этому провалу толкал. И когда у него не осталось ничего, кроме долгов, он вдруг снова воспарил. Уверяет меня, что теперь все у нас будет! Причем не здесь, а там. Потому что там у него теперь есть покровители, которые помогут во всем.

— А вам тоже так хочется уехать?

— Честно говоря, даже не знаю. Как-то особенно не задумывалась. Жизнь бы я переменила, а вот что делать с собой?

Ледников тактично дал ей поразмышлять о себе, а потом спро-сил:

— Так что вас все-таки беспокоит?

— Понимаете, мне кажется, им двигают… Манипулируют.

— Кто?

— Я не знаю, кто именно и с какой целью, но… Он теперь занят оказанием услуг каким-то важным людям. Причем я не могу сказать, что он на этом что-то серьезно зарабатывает. За этими услугами какая-то иная цель. Вот сейчас он с ума сходит из-за этого пропавшего Константиновского рубля. Чтобы приобрести его, он залез в долги. Рассчитывал здесь его выгодно продать. Причем не кому-то, а вполне конкретному человеку. То есть это был заказ. Поэтому, когда монета пропала, он совершенно обезумел. Но… Я же вижу, что дело не только в деньгах, он боится чего-то совсем иного. Боится по-настоящему.

— Скажите, Марина, а портрет Державина — из той же серии? Я имею в виду — он тоже кому-то предназначается?

— Нет, тут другая история. Илья просто не может пропустить ничего, чем можно завладеть. И потом ему сейчас очень нужны деньги. Чтобы приобрести этот рубль, ему пришлось много занимать. Так что тут просто деньги.

— Просто деньги. А вы знаете, что дочь Верхоянцева…

— Знаю. Но Илья уверяет, что не имел к этому никакого отношения. Просто у него есть эти кошмарные друзья из прошлой жизни.

— Граненый?

— Что граненый? В каком смысле?

— Граненый — это кличка одного его знакомого из прошлой жизни.

— Я не знаю. Я даже боюсь об этом думать. Остановите его как-нибудь, пока он не сделал непоправимого. Мне больше не к кому идти! Не писать же мне донос на собственного мужа!

«К тому же до сих пор любимого», — добавил про себя Ледников. — Марина, мне надо обдумать все, что вы сказали. У меня к вам одна просьба: будьте осторожны.

— Что вы хотите сказать? Мне что-то угрожает?

— Просто игры, которые затеял ваш муж, могут быть действительно очень опасны. Поверьте мне. Не вступайте с ним в конфликты и, разумеется, ни слова о нашем разговоре. Не то что слова — ни малейшего намека. Он действительно в состоянии, когда совершают глупости.

Ледников подошел к картине еще раз внимательно вгляделся в лица прекрасных невинных девушек.

— Кстати, а что это за картина? Я сначала подумал, что просто копия Борисова-Мусатова.

— Нет, это не копия. Это предсказание…

— Предсказание? Чего?

— Неважно.

— Но на переднем плане вы?

— Да, — рассеянно призналась Марина. — Только я была такой уже много лет назад.

— А кто рядом с вами?

— Это уже неважно.

Ледников понял, что запал ее откровенности прошел, что она уже начинает мучительно сомневаться в том, что сделала, что обратилась к нему, что была столь открыта… Ей уже не хочется его видеть и, скорее всего, тянет выпить.

Он попрощался и вышел из кабинета.

Предсказание, — рассеянно вспомнил он, дергаясь в бесконечной пробке. Любопытно, предсказание чего? Скорее всего, что-то связанное со второй фигурой на картине — девушкой с неразличимым, словно укутанным утренним туманом лицом. Там что-то глубоко личное, некие семейные тайны, в которые посторонних допускают только в припадке откровения, порой настигающего человека.

Впрочем, что ему до чужих семейных тайн, он же не частный детектив, расследующий какое-нибудь дело о наследстве и наследниках. У него свои проблемы, причем, сдается, Сережа Прядко в их распутывании уже не помощник. Разобраться с Граненым — это да, а вот новые игры, которые ведет в последнее время господин Нагорный, уже не его епархия. Здесь нужны иные союзники, люди из других сфер. И выбор тут был невелик. Из подходящих в данной ситуации людей, к кому он мог обратиться неофициально, пожалуй, только Олег Георгиевич Градов, бывший муж Разумовской.

«Мальчуган, мы будем вместе всегда, что бы ни случилось», — с печалью вспомнил он.

Олег Георгиевич был кадровым офицером-разведчиком, работавшим в Америке и рано ушедшим в отставку. Видимо, сыграла роль экзотическая для жены разведчика деятельность Разумовской, которая стала сотрудником международного фонда, занимающегося распространением демократии на постсоветском пространстве, и делала там стремительную карьеру. Потом, правда, у Ледникова появились смутные мысли — а не была ли Разумовская более ценным сотрудником, работавшим на очень важном направлении, чем ее муж, обычный офицер каких много?.. Но углубляться в эти материи он тогда не стал. Хотя мысль была вполне любопытная.

С Разумовской они практически никогда не говорили о ее муже. Ледников даже не представлял, знал ли Георгий Олегович о его, Ледникова, существовании вообще. Впрочем, наверняка, знал. Все-таки разведчик, как-никак. Может быть, страдал, но если все это время терпел, значит, страдания были терпимы.

Сам Ледников к Георгию Олеговичу тогда никаких чувств не испытывал. Разумовская как-то сказала, что он необыкновенно близок с сыном, который в отце просто души не чает, и потому она никогда не бросит мужа. Ведь это будет означать потерю сына. Ледников принял эту информацию к сведению. На этом и успокоился. Так они и жили.

А потом Разумовская погибла в Берне, и Ледников полетел в Швейцарию — разобраться, что случилось на самом деле, потому что в сообщения о случайной автомобильной аварии он поверить не мог. Тогда-то ему и позвонил Градов, и они встретились. Это был довольно странный разговор, из которого следовало, что Градов тоже не верит в случайную гибель Анны. Помнится, он сказал тогда: «Валентин Константинович, я хочу, чтобы вы поверили — я не собираюсь вам мстить». «Ну, любить вам меня не за что», — посмотрев ему прямо в глаза, ответил Ледников. «А я ничего и не говорил на сей счет, — неторопливо выговорил Градов. — Жизнь сложилась так, а не иначе. И делить нам уже нечего. Я хочу одного — чтобы те, кто виновен в смерти Ани, понесли наказание. Иначе я не смогу глядеть в глаза сыну. Вы хотите того же. Значит, мы можем помочь друг другу».

Вот так он все сформулировал тогда — четко и ясно. И вообще вел себя достойно. К тому же предоставил Ледникову массу сведений, которые оказались очень полезны во время швейцарской экспедиции. Потом, когда все выяснилось, они уже не встречались — у каждого была своя жизнь. Но недавно Ледников случайно услышал, что Градов вернулся в органы. Правда, теперь не в разведку, а вовсе даже наоборот — в контрразведку. И Ледников еще подумал тогда: хорошо, что такие люди возвращаются, потому как человек достойный и с ним, как сказал бы Сережа Прядко, он не только в разведку, но и в контрразведку пошел бы.

Сделав несколько звонков знакомым и приятелям, Ледников уже через десять минут набрал номер мобильного телефона Градова. Тот его звонок воспринял без всякого удивления, словно это было в порядке вещей. И уже через час они сидели в небольшом кафе в одном из переулков недалеко от Лубянки. Градов ничуть не изменился — все такой же «tough guy», крутой мужик в хорошем возрасте с заработанными честным трудом деньгами, любимый персонаж американских рекламщиков лет эдак тридцать назад. Неброский, но ладно сидящий костюм, сияющие дорогие туфли. Ледников вдруг вспомнил, что во время их первой встречи на Градове были темно-малиновые туфли «Inspector»… На сей раз туфли были черные, но тоже явно не простые.

Глупо было начинать с сентиментальных воспоминаний, так что Ледников сухо, по-деловому рассказал о том, почему он вдруг заинтересовался деятельностью господина Нагорного и страхах Марины.

— Да, Марина… Я слышал она пьет в последнее время, — похоже, думая о чем-то своем, рассеянно произнес Градов.

— Мне не показалось, что это все ее пьяные фантазии, — чуть обиженно возразил Ледников.

— Да нет, я тоже так не думаю. Аня всегда считала ее умной и прозорливой, но… слабой и несчастной. Знаете, есть хорошие, достойные, но несчастные люди. Вот и с Мариной случилось несчастье — она полюбила этого человека. Полюбила, и уже ничего с собой поделать не может. Впрочем, это лирическое отступление, — остановил себя Градов.

А Ледников подумал, что остановил он себя вовремя. А то ведь так логическим путем можно добраться и до вопроса: а кого полюбила Разумовская в твоем лице? Тоже совсем не ангела.

— Это все? — уже совершенно по-деловому осведомился Градов.

— Практически. Разве что вот еще…

Ледников вынул из кармана фотографию человека, с которым встречался Нагорный и которого ребята Прядко видели входящим в английское посольство.

Градов с интересом повертел фотографию.

— Откуда она у вас?

— Нагорный несколько раз встречался с этим человеком, а потом его видели в английском посольстве…

— Ну да, — туманно произнес Градов.

Он положил фотографию на столик и забарабанил по ней пальцами.

— Мне кажется, вы знаете, кто это, — скорее констатировал, чем спросил Ледников.

— Ну как же! Некто Милнер. Адам Милнер, — с усмешкой добавил Градов, явно намекая на самого великого и ужасного Джеймса Бонда, который именно так и представлялся: «Бонд. Джеймс Бонд».

— Значит, он из этой конторы? — решил уточнить Ледников.

— Не совсем так. Во всяком случае сегодня.

— Как-то все слишком туманно, — укоризненно покачал головой Ледников. — Объясните. Или это государственная тайна?

— Ну, вам можно. Видите ли, мистер Милнер работал в MI-6 и занимался он сопровождением крупных сделок, которые совершали британские компании. Помогал всем, чем можно — добывал тайную информацию, шантажировал, запугивал, устранял конкурентов… Ну, в общем, ничем не брезговал. Однако после этого идиотского скандала со смертью мистера Уильямса, контору он покинул. Ну, вы помните эту историю?

— Это тот господин, которого нашли в собственной ванной?

— Ну да…

История была действительно хоть куда — захочешь забыть, не сможешь. Тело тридцатилетнего сотрудника секретной британской спецслужбы MI-6 Гарета Уильямса было обнаружено на конспиративной квартире в Лондоне пару лет назад. Абсолютно голый, он был аккуратно упакован в большую спортивную сумку, молния которой была закрыта. Сумка находилась в ванной комнате. Следов проникновения в квартиру посторонних полиция не обнаружила. Следов борьбы и насилия на теле тоже. Проведенные экспертизы, в том числе экспертиза ДНК, не дали никакой информации. Единственное, что удалось выяснить, — с момента смерти Уильямса до прихода полиции прошло две недели. И был он всего навсего специалистом по шифрам и работал в Штабе правительственной связи британской разведывательной организации, занимающейся радиоэлектронной разведкой, выполнял последнее время задания MI-6, тесно сотрудничал с американским Агентством национальной безопасности, поэтому часто бывал в США. Из последней поездки Уильямс вернулся за несколько недель до гибели. К тому же, он имел обыкновение брать работу на дом, так что у него вполне могли находиться совершенно секретные документы. И вот отсутствие такого сотрудника на работе заметили только через две недели…

Ну и понеслось. Разумеется, первой мыслью стало предположение об особых сексуальных наклонностях шифровальщика, который, кстати, был человеком нелюдимым и вел довольно замкнутый образ жизни. То есть его заподозрили в пристрастии к «аутоэротическим экспериментам» — раздевался догола, затискивал себя в сумку и получал в таком положении удовольствие. Но как он при этом закрыл молнию? Провели несколько экспериментов, люди такого же телосложения пытались совершить нечто подобное, но у них ничего не выходило. Вроде бы этот подвиг совершила миниатюрная женщина, сотрудник полиции, но это тоже не могло служить доказательством. К тому же, судья-коронер уверенно заключила, что сумку с телом Уильямса «переместил» в ванную кто-то посторонний. Она к тому же высказала убеждение, что разведчик был человеком, который правильно оценивал риски, и, забираясь в сумку самостоятельно и в одиночестве, непременно взял бы с собой нож, чтобы в случае чего просто распороть им сумку и выбраться из западни…

Потом сделали сексуальный заход с другой стороны. В квартире обнаружили в больших количествах женскую одежду и обувь. Значит — разведчик был трансвеститом? Или имел склонности в этом направлении?

Ну, а потом, разумеется, обнаружили «русский след», зловещую тень КГБ. Какой-то «бывший агент КГБ, перебравшийся в Великобританию 12 лет назад», чье имя не раскрывается, оказывается, видел у дома Уильямса машины с номерными знаками, «свидетельствующими о принадлежности к посольству России…» Причем, вспомнил он об этом лишь через год. Тут же появились неофициальные данные, что Уильямс участвовал в работе над секретной технологией, позволяющей отслеживать перемещение денежных потоков из России в страны Европы. И вообще владельцем бывшей квартиры Уильямса является компания с подозрительным названием New Rodina…

Эта катавасия тянулась какое-то время. Полиция упорно заявляла, что версия об убийстве в связи с профессиональной деятельностью не рассматривается следствием в качестве основной, но она разыскивает мужчину и женщину «средиземноморской внешности», которые приходили к Уильямсу в предполагаемый день его смерти.

Потом этот скандал вытеснили другие, и в конце-концов мудрый и неподкупный британский суд принял поистине соломоново решение. Он объявил смерть сотрудника MI-6… загадкой. Вернее, пришел к выводу, что смерть Уильямса невозможно однозначно объяснить, исходя из имеющихся данных. Суд склонен считать смерть разведчика насильственной, но не может утверждать это с достоверностью в связи с тем, что неоспоримых доказательств убийства нет. Суд также отказался полностью исключать вероятность того, что Уильямс мог быть убит из-за его профессиональной деятельности, однако считает, что доказательств причастности каких-либо спецслужб к смерти разведчика нет. Более того, эта смерть вообще вряд ли когда-нибудь будет полностью объяснена…

Разумеется, первое что пришло на ум Ледникову, когда он услышал о чудесах, случившихся с мистером Уильямсом в ванной, это один из романов знаменитого английского сатирика Тома Шарпа. Тот самый, в котором английский лорд мог получить сексуальное удовлетворение лишь в том случае, если любовница связывала его на какое-то время тугим узлом, придав ему форму краба. Вот только любовница игривому лорду досталась рассеянная и, связав лорда, она могла уйти в магазин или к подруге, а то и просто заснуть на пару часиков. В результате лорд, уже будучи развязанным, долго еще не мог вернуться из крабьего состояния в человеческое — затекшие члены и вывернутые суставы не позволяли.

Но если отвлечься от смешных до колик инсинуаций злобного Шарпа, то объяснения случившемуся было всего два. Либо самое обычное бытовое убийство на почве пристрастия к нетрадиционному сексу, которых по нынешним временам пруд пруди. Либо изощренная ликвидация то ли агента, то ли противника людьми в высшей степени профессиональными, точно рассчитавшими, что подобный способ отвлечет от подозрений, связанных с профессиональными делами сотрудника разведки. На эту версию работала и странная неспособность экспертизы установить причину смерти — это при нынешнем-то уровне медицины!.. Нет, тут что-то явно скрывали. Как и в случае со смертью Литвиненко, результаты вскрытия которого англичане так и не обнародовали.

— И что — наш мистер Милнер тоже увлекается «аутоэротичными экспериментами»? — брезгливо усмехнулся Ледников. — Они что там — все из этой бражки?

— Нет, — успокоил его Градов. — В этой части мистер Милнер истинный консерватор. Он увлекался, как у нас сейчас говорят, распилом бюджетных средств. То есть платил агентам гораздо меньше, чем указывал в отчетах. А разницу клал в карман. Ну и не брезговал шантажом и вымогательством, когда при выполнении служебных обязанностей, подворачивалась такая возможность.

— А при чем здесь мистер Уильямс в спортивной сумке?

— Ну, у них, как и у нас, после такого скандала начинается суматоха, именуемая чисткой рядов. Чтобы сделать вид, что приняты меры для недопущения впредь. Вот Милнера, о финансовых пристрастиях которого было уже известно, и попросили уйти. Но расставаться с ним совсем не захотели, потому как очень ценили. Он мужик инициативный, азартный и весьма творческий. В общем, он основал некую консалтинговую фирму, которой спецслужбы заказывали всякие щекотливые дела. Очень удобно — если что, то мы тут ни при чем. Ну, вы сталкивались с чем-то подобным в Швейцарии…

— Ну, да, — неохотно вспомнил Ледников.

— Только там были грубые албанские боевики, а здесь изощренные профессионалы, которые работают на самом высоком уровне. Вот только одно мне непонятно — зачем Милнеру какой-то антиквар Нагорный. Предметы искусства вовсе не его профиль. Неужели решил переквалифицироваться?

Ледников неопредленно пожал плечами — мол, кто его знает?

— Ну что ж, попробуем поработать в этом направлении, — уже совсем другим, казенным тоном сказал Градов.

Он вдруг превратился в настоящего сотрудника спецслужб, который больше всего боится сказать лишнее и никого не допускает в свои служебные тайны. Ледников невольно усмехнулся про себя — сколько раз он сталкивался с этим на службе, когда каждое ведомство ревностно блюдет свои тайны, порой совершенно несущественные, и постоянно надувает щеки, чтобы подчеркнуть собственную значительность и принадлежность с высшим сферам и интересам.

Но тут Градов, словно угадав, о чем он думает, спросил:

— И какие будут предложения? Мне еще надо покопаться в ситуации, чтобы понять, что к чему, а у вас наверняка есть идеи.

— Ну, идеи очень просты. Пока мы не знаем, что нужно Милнеру от Нагорного. Не знаем, зачем им понадобился этот самый рубль. Не знаем, что за этим рублем — какая предыстория?

— Что вы имеете в виду?

— Если он приобретен каким-то темным или незаконным путем, его обладатель становится очень удобным объектом для шантажа. Если вспомнить, что Нагорный в последнее время позиционирует себя не столько как антиквар, сколько как специалист по подаркам всяким важным людям, можно прийти к вполне определенным выводам. Допустим, есть важный человек, который коллекционирует старинные монеты. Подарить такому человеку Константиновский рубль — значит, сделать его счастливым. Счастливым и… благодарным. То есть отзывчивым на некие просьбы. Но есть и еще один вариант. А если подарок — паленый? То есть с плохой предысторией. Украден, например. Или пропал при сомнительных обстоятельствах. Во время боевых действий в местах, где шла война. Или вот, например, во время знаменитого взрыва в Осло из здания правительства пропали несколько находившихся там картин. И тогда счастливый владелец такого дара становится очень легкой целью для шантажа. А шантаж это как раз увлечение и хобби мистера Милнера, насколько я понял.

— Ну, допустим, что все обстоит именно так.

— Пока этот рубль не у Нагорного, мы ничего не узнаем. А вот если он к нему каким-то образом вернется… Мы увидим, что он предпримет, к кому направится, и, возможно, тогда определим объект интересов мистера Милнера. Марина сказала, что монету, по ее догадкам, должны кому-то подарить. А вы понимаете, что такой подарок можно принять только от очень близких и солидных людей — от тех, которым ты доверяешь. От кого угодно, его не примут. Потому что владеть вот так просто Константиновским рублем невозможно. Я повторюсь. Но хочу еще раз подчеркнуть, что, как мне представляется, в этой истории должны участвовать хорошо знакомые и очень серьезные люди.

— Пожалуй. Но как вернуть монету Нагорному? Она же сейчас у следователя, насколько я понял, приобщена к делу в качестве вещественного доказательства?

— Пока не знаю. Может быть, вы подключитесь?

— Хорошо, я подумаю. Тут ситуация щекотливая. Что-нибудь еще?

— У Нагорного есть компаньон для грязных дел, некто Граненый, уголовник. В последнее время он, как мне кажется, стал злоупотреблять его услугами.

— Вы не исключаете силовой вариант?.. Хорошо, в случае необходимости мы вас прикроем. Дайте знать, когда наши люди должны быть рядом с вами.

Пора было прощаться, но Ледникову вдруг показалось, что Градов хочет сказать ему что-то еще. И тот действительно вдруг задумчиво произнес, глядя в окно:

— Валентин Константинович, а ведь я женился…

И что прикажете делать в такой ситуации? Ледников помедлил и сказал:

— Поздравляю.

— Спасибо, — устало протянул Градов.

Ледников чувствовал, что нельзя разговор обрывать так, получается, он словно упрекает Градова в чем-то. А в чем он может его упрекать? За что?

— Главное, чтобы ваш сын все правильно воспринял, — сказал он.

— Да-да, я понимаю, — ответил Градов, снова погружаясь в свои нелегкие, судя по всему, мысли.

«Вот видишь, Анетта, как все получилось… Твой муж женился, а твой мальчуган едет к женщине, о которой уже давно думает постоянно, все время. И я не знаю, виноваты ли мы перед тобой или просто так уж устроена жизнь. Что же нам остается? Только верить, что ты поняла бы нас, поняла или простила…»

И тут Ледников подумал: ничего себе, он обращается к Разумовской не только от себя, но и от имени ее мужа тоже! Мог ли он себе такое представить когда-нибудь! Хорошенький дуэт у них образовался, весьма трогательный.

Вот так, путаясь в неясных мыслях и неопределенных чувствах, он добрался до квартиры Апраксиной.

Жила она на проспекте Мира недалеко от станции метро «Алексеевская» в солидном, так называемом «сталинском» доме. Несколько раз он подвозил ее сюда, но внутрь никогда не поднимался, как-то все не случалось. С трудом приткнув машину во дворе, он отыскал нужный подъезд. Железная дверь была почемуто распахнута, внутри было темно и грязно — ободранные стены, исписанные непристойностями, дверь квартиры рядом с лифтом исполосована ножом, из дыр торчали грязные обрывки поролона, на подоконнике стояла мятая жестяная банка, набитая окурками. В общем, картина радости не внушала.

Лифт, дребезжа и дергаясь, доставил его на четвертый этаж. Здесь было почище и попристойнее.

— Проходи, — без всякого выражения сказала Апраксина, открывая дверь и отходя в сторону.

По узкому коридору он прошел, в единственную комнату. Горела только лампа рядом с креслом, на котором лежала раскрытая книга. Поэтому было темновато, но Ледников сразу машинально, словно он пришел с обыском или допросом, оценил обстановку. Массивная мебель занимала слишком много места — она явно не предназначалась именно для этой комнаты, ее привезли из другой, более просторной квартиры. Видимо, мебель досталась Апраксиной в наследство от родителей. На стенах висело несколько картин. Он быстро провел по ним взглядом и уже хотел отвернуться, когда одна из них буквально приковала его внимание.

Это был все тот же «Водоем» Борисова-Мусатова. Две девушки в кружевах у воды… Прекрасные юные женщины из какого-то иного мира… Та же самая копия, что он видел у Марины… Хотя нет, другая. Если там был прорисован профиль девушки на первом плане, а лицо второй терялось в дымке, то здесь наоборот — профиль едва различим, а юное, свежее лицо на заднем плане — четко прорисовано… И это — Апраксина… Еще не женщина, даже не девушка, еще полудевочка, но она…

— Откуда у тебя это картина?

— Какая?

— Вот эта копия Борисова-Мусатова?

— Это написал один художник, друг папы…

— Почему же ты не говоришь, что он написал две картины?

Она застыла, а потом медленно повернулась к нему.

— Откуда ты знаешь?

— Я сегодня разговаривал с Мариной Нагорной… В ее кабинете висит вторая картина. И Марина сказала, что это предсказание. Как это понимать?

— Она… моя сестра.

«Вот так, — подумал Ледников, — как все просто».

— Старшая сестра… Но мы не виделись уже много лет. Она ушла из моей жизни, я из ее. Наверное, потому и предсказание. Мы есть, но нас нет друг для друга.

— Из-за Нагорного?

Апраксина едва заметно кивнула.

— Давай на этом закончим.

— Что между вами прозошло?

— Да какая разница?

— И все-таки?

Все тем же тусклым, невыразительным голосом она рассказала:

— Однажды, уже после их свадьбы, он стал приставать ко мне… Я не знала, что делать, сначала думала, он шутит, а он повалил меня на диван… Я умоляла его. И тут вошла Марина. Она обозвала меня маленькой мерзкой шлюхой и сказала, что больше не хочет меня знать.

— Между вами с Нагорным что-то было?

— Нет. Он просто ничего не успел… Она своим появлением спасла меня от изнасилования, но возненавидела меня. С тех пор мы больше не виделись.

Апраксина с вызовом взглянула ему в глаза.

— Ну, вот и все. Теперь ты все знаешь. Можешь думать, что хочешь.

— А что я должен думать?

— Не знаю.

Она дернула плечами — мол, какая разница.

Ледников крепко взял ее за плечи повернул к себе, но она никак не хотела смотреть ему в глаза.

— Слушай, какая разница, что у вас в прошлом? Мало ли что у кого было? Думать надо не об этом. Как только Нагорный узнает, что старик завещал портрет Державина тебе, его подручные явятся за тобой. Тебе надо уехать.

— Глупости все это. Я никуда не уеду. Не хочу бросать Павла Лукича. И не уговаривай меня. Не уговаривай меня, я просто не могу.

— Тогда надо поговорить с Мариной — пусть она остановит своего мужа. Я не думаю, что она до сих пор ненавидит тебя. Прошло столько лет. Уверен, что она жалеет о том, что все так произошло. Вы просто обе боитесь сделать первый шаг. Черт побери — это же твоя сестра!

Апраксина прикрыла глаза.

— Это бесполезно и ничего не даст.

— Но почему? Я разговаривал с ней сегодня, она показлась мне вполне вменяемой.

— Это только так кажется. Я несколько раз пыталась поговорить с ней — ничего не вышло.

— Она что — так любит его?

— Не думаю… Там другое. Она готова на все, лишь бы сохранить его. Просто она полностью под его влиянием. Он может убедить ее в чем угодно. И она поверит.

— Даже если с тобой что-то случится?

— Он убедит ее, что не имеет к этому никакого отношения. Или что так надо было. И она поверит ему. Она всегда на его стороне.

— Так что же ты собираешься делать?

— Не знаю.

На улице он набрал номер Марины.

— Это Ледников. Я только что встречался с вашей сестрой… Да, с Ириной… Да, мы знакомы… Но дело не в этом! Дело в том, что Верхоянцев оформил дарственную на портрет Державина, и оформил на имя Ирины. Теперь он принадлежит ей! Когда ваш муж узнает об этом… Вы понимаете, что Ирина в опасности? Алло! Марина, вы меня слышите? Вы поняли, что я сказал?

Ответа он так и не дождался. Тут была какая-то странность, непонятность. Почему Ирина готова объяснить отношение сестры к Нагорному чем и как угодно, но только не любовью? Готова допустить наваждение, гипноз, но только не любовь?

Вдруг вспомнилась поразившая еще много лет назад история другой Ирины.

Княжна Ирина Александровна Романова, племянница императора Николая II и правнучка Николая I, была наделена судьбой поразительной и, в то же время, пугающей красотой. Даже на фотографиях в ее прекрасном лице, удивительных глазах нельзя не заметить таимую печаль, предчувствие чего-то темного, страшного и душевную готовность к грядущим испытаниям. И это в годы, когда она была самой красивой, самой богатой, самой желанной невестой России! Откуда эта печаль, это тайное знание? Может быть, из наблюдений за жизнью родителей? Ее мать, Великая княжна Ксения Александровна, старшая дочь императора Александра III.

Отец — Великий князь Александр Михайлович, красавец с легким характером, с ранней молодости слывший покорителем женских сердец. Ксения Александровна влюбилась в него страстно и безоглядно. Кроме дочери, у них было еще шестеро сыновей. Но со временем страсть ушла. Князь, с молодости пропадавший в морских походах, приобрел богатейший мужской опыт в портах мира и не изменил своих привычек. Ксения Александровна, обожавшая мужа, не могла препятствовать ему в его развлечениях, а потом и сама нашла утешение в объятиях какого-то англичанина…

Родителям было не до детей, их всячески баловали и только. Княжну Ирину воспитывала бабушка. Отношения родителей, которые ни для кого не были тайной, воспитали в незаурядной, тонко чувствующей девушке застенчивость, грусть и сдержанность. И каково же было всеобщее изумление, когда выяснилось, что она влюблена в князя Феликса Юсупова. И только его видит своим мужем!.. Да, представитель одной из самых знатных семей России, фантастический богач, немыслимый красавец — даже чрезмерный для мужчины! Но ее союз с ним немыслим. Ибо если княжна Ирина не только прекрасна, как ангел, но и так же чиста, то Феликс, красив, как черт, но и открытое, демонстративно вызывающее воплощение порока. Человек с гомосексуальными наклонностями, обожающий переодеваться в женское платье, танцевавший в таком виде в кабаре и принимавший потом ухаживания офицеров! Она — сдержанность и непоколебимое достоинство. Он — не желающая сдерживать себя ничем страсть! Чуть ли не все были против этого шокирующего союза. Распутник Юсупов только растлит и сделает несчастной эту прекрасную девушку! Категорически возражала воспитавшая княжну Ирину вдовствующая императрица Мария Федоровна, обожавшая внучку. Настраивал против этого нечистого брака царскую чету даже всесильный тогда Григорий Распутин…

Но Ирина и Феликс проявили неожиданное упорство и твердость, настояли на своем. Юную и непорочную княжну не остановили и не испугали ни слухи о бесконечных похождениях Феликса по сомнительным заведениям всего мира, ни его собственные признания о том, почему его тянет к мужчинам. «Я рассказал ей всю жизнь свою. Нимало не шокированная, она встретила мой рассказ с редким пониманием. Поняла, что именно противно мне в женской натуре и почему в общество мужчин тянуло меня более», — напишет потом в своих мемуарах Юсупов. Мемуары — вещь, конечно, своеобразная, и верить им совершенно не стоит, но ведь свадьба, которой сначала никто и представить не мог, состоялась. И прожили они долгую совместную жизнь, полную самых разных испытаний в кровавом месиве истории. Вырастили дочь. Ирина Александровна всегда любила своего непутевого избранника, хоть он многое позволял себе. И несмотря на это, она любила до самой его смерти, которую пережила совсем ненадолго. Кто-то вроде бы слышал от нее признание, что полюбила она Феликса не за его красоту или фантастическое богатство, но для того, чтобы ее любовь спасла его от его порочных наклонностей. Так ли именно было? Кто знает. Самое главное и неоспоримое — полюбила. А уж за что, почему — попробуй объясни.

Исторические аллюзии, как всегда, не то чтобы успокаивали, а настраивали на иной лад — ты словно отъезжаешь от действительности, смотришь на нее уже не как участник, а как соглядатай, наделенный неким особым знанием.

На следующий день, ожидая Нагорного, Ледников погуливал в сквере за Политехническим музеем от памятника Героям Плевны до памятника основателям славянской письменности Кириллу и Мефодию. Место встречи выбрал сам Нагорный, который не вытерпел и позвонил рано утром сам, чтобы узнать нет ли известий из Киева.

Нетерпеливый звонок Нагорного означал только одно — он нервничает и очень торопится. Какие-то сроки его поджимают. И это связано с рублем. Зачем-то он ему крайне нужен. Зачем? Чего он так колотится?.. Но есть еще вопрос — не пронюхал ли он про то, что Державин теперь принадлежит Ирине?

Тут и появился Нагорный в сопровождении охранника. Ледников демонстративно усмехнулся.

— Приветствую. А вы, я вижу, с охраной. Неужели меня опасаетесь?

— Просто сумасшедших развелось слишком много. Появится вдруг какой-нибудь старый хрыч с плакатом, не вступать же мне с ним в драку. — А-а, а я думал, меня почему-то боитесь.

— Вас мне бояться нечего. Во всяком случае — пока. А там видно будет.

Они пошли вниз к Старой площади, охранник шел чуть сзади, посматривая по сторонам. А Ледников искоса посматривал на немолодого уже мужчину, потрепанного жизнью и всевозможными излишествами, отпустившего вполне приличное брюшко, и думал, как же так могло случиться, что сей маловыдающийся экземпляр мужской породы разрушил жизнь двух неординарных женщин, наследил в их душах, заставил отречься от самого близкого родства? Господи, да что же в нем есть такого? Или тут рок, судьба, написанное на роду?.. Впрочем, сейчас важнее понять, знает ли он про портрет. Психологией можно будет заняться и позже.

— Итак? — нетерпеливо спросил Нагорный. — Что вам удалось выяснить насчет монеты?

— Насчет рубля Константина? Представьте себе, он оказывается не в Киеве, а здесь, в Москве. Представляете?

— Вот как, — сухо, будто и не удивившись, сказал Нагорный. — И каким же это образом?

Ледников посмотрел на его застывшее лицо, отметил, что пальцы сложенных за спиной рук явно дрожат, и подумал, что господина антиквара надо еще больше разозлить, окончательно вывести из себя. Мало того — оскорбить, унизить. Пусть перестанет владеть собой.

— Знаете, история настолько фантастическая в своей глупости, что остается только в нее поверить! — расхохотался он. — Деловой человек из Киева прибывает в Москву для переговоров по бизнесу и заказывает, как это обычно он делает, девочку из эскорт-агентства. И вдруг она начинает интересоваться: а нет ли у него в Киеве знакомых, которые могут дать хорошие деньги за старинную редкую монету?.. Человек сразу понимает, что девочка каким-то образом обзавелась ценной вещью, которую боится реализовывать в Москве, чтобы не засветиться…

Ледников искоса взглянул на Нагорного — похоже, действует. Господина антиквара била нервная дрожь.

— Разумеется, наш киевлянин говорит, что люди есть, но надо бы посмотреть вещь. Девица на сделанное предложение сразу же отзывается и сообщает ему, что сможет это осуществить завтра, но… Человек этот, из Киева который, опытный, он бизнес свой начинал с уличных краж и грабежей, поэтому сразу определил, что вещь у девицы с собой. Уж очень она бережно сумочку к себе прижимала. В общем, поручил одному из своих охранников за девицей последить и сумочку у нее просто изъять.

— И что?

— Да девочка-то оказалась непростая — поняла, что за ней следят, юркнула в туалет женский, а там в окно. Так и ушла. Киевлянину нашему гнаться за ней было некуда — пора было на самолет… Как вам история? Это же песня, попробуй придумай такую!

Ледников остановился и в упор уставился на Нагорного, чье лицо налилось нездоровой краснотой. Почему-то вдруг вспомнилось: «Окрасился месяц багрянцем… давно я тебя поджидал!»

— Для полноты картины недостает увидеть физиономию того перца, у которого девица этот рубль сперла! Кстати, на вашем горизонте не появлялся такой? Наверное, он по всей Москве тарарам поднял, идиот!.. Дело-то ясное. Видимо, тоже любил девочками молоденькими полакомиться, вот одна из них и наказала его. Обычная проституточья история, каких миллионы во все времена.

Ледников издевательски ухмыльнулся.

— Так как вам история? Нравится?

Нагорный пожал плечами.

— Я и не такие знаю.

— Да? А мне жутко понравилось. Нет, увидеть этого перца, у которого девочка монету попятила, мне хотелось бы! Представляю себе красавца!

Ледников захохотал, исподволь наблюдая, как Нагорный борется с захлестывавшей его злобой. Все-таки он с ней справился. Не сразу, конечно, но тем не менее.

— Ну и что теперь ваш киевский знакомый собрался делать?

— На днях прилетает в Москву.

— Зачем?

— За Константиновским рублем.

— И как он собрался его добывать?

— Сначала он хотел отыскать девочку, но потом выяснилось, что девочки уже нет в живых…

— Да? Что вы говорите? А что же с ней приключилось?

— Да кто ж его знает, только нашли ее в каком-то люке на стройплощадке.

— И что же сей господин намерен предпринять? Ведь если рубль был у нее с собой, сейчас он в Следственном комитете, который расследует это дело. Что же он будет Следственный комитет брать штурмом?

— Ну, он мог бы и на штурм пойти, потому что, как я уже говорил, он с простых бандитов начинал. Сейчас вроде остепенился и обтесался, но бандюган в нем так и живет до сих пор. Причем не просто бандюган, а настоящий отморозок.

Нагорный недоверчиво покосился на Ледникова:

— Слушайте, вы что это всерьез — про штурм? Вы что — сами в это верите?

— Я просто хочу сказать, что человека этого запугать трудно. Но знающие люди подсказали ему, что шум тут только помешать может. Если вокруг монеты хай поднимется, хрен ты ее солидному человеку продашь. Дело можно провернуть иначе…

— Ну да?

— Конечно. А что следаки не люди? Денег не любят? Выясняем фамилию следователя, у которого хранятся вещдоки, и предлагаем ему за хорошие деньги подменить монету хорошей подделкой. И все дела. И никакого шума и гама.

— А если следователь не берет?

— Значит берет кто-то рядом. Кто откроет окно в его кабинете, и ночью туда заберется человек, вскроет сейф — а сейфы там еще советских времен, их вскрывать одно удовольствие! — и поменяет монету на копию. И пусть потом когда-нибудь разбираются. А скорее всего, и разбираться не будут — замнут, забудут.

— Вы что, и в таких делах спец?

— Ну, я знаю с какого бока надо заходить, скажем так. И вообще я предпочитаю мирные средства. Мне говорили, вы тоже трупы и пальбу не любите, поэтому я так удивился, когда увидел этого старикана у вашего салона… Неужели с ним нельзя было решить вопрос по-тихому?

Лицо Нагорного застыло.

— В этом деле мне ваша помощь не требуется. Не лезьте туда, куда вас не просят. С этим старым маразматиком я сам разберусь.

— Умываю руки.

Судя по всему, про завещание Верхоянцева он еще не знает. Значит, Марина не проговорилась, и Апраксина пока в безопасности. Но проговориться Марина может в любой момент — просто в раздражении, а тем более выпив лишнего. А иначе она в последнее время не пьет.

На переговоры с Прядко после некоторых раздумий Ледников поехал вместе с Градовым — для убедительности. Потому как дело, которое он собирался обсудить со своим давним другом, было, как нынче выражаются, более чем стремным. Мало того, иностранные агенты вовсе не входили в компетенцию Прядко, так что на кой черт ему, спрашивается, было лезть не в свое дело? С другой стороны, убийство дяди Коли было напрямую связано с задуманной Ледниковым операцией. А оперативное сопровождение по факту убийства дяди Коли и Даши Трубич осуществлял именно Прядко. Солидный Градов, представитель органов, в расчетах Ледникова должен был стать тем последним решающим аргументом для Прядко, который, в отличие от Ледникова, был человек служивый до мозга костей, иерархию знал и никогда в ней не сомневался…

— Значит следователю Следственного комитета, который ведет дела об убийстве Даши Трубич и ее отца, предложат за взятку подменить Константиновский рубль, который у нас проходит как вещдок?.. И он должен согласиться… Ледников, я правильно понял твой замечательный план?

Прядко смотрел на Ледникова невозмутимо, как Собакевич на Чичикова, когда тот предложил ему продать мертвых душ.

— Правильно, — кивнул Ледников.

— Майор, это наш совместный план, — решительно вмешался молчавший доселе Градов. — И вся ответственность лежит и на мне тоже. Однако риск, мне кажется, невелик. Мы будем контролировать все действия Нагорного. Скажите, этот следователь, который ведет дело, вы его знаете, человек подходящий? Он способен сыграть эту роль?

Прядко как-то непонятно улыбнулся.

— Видел его пару раз. Молодой. Вроде бы на лету все схватывает. Правда, ездит на «лексусе» и ходит в ночные клубы… Но чтобы провернуть это дело, надо с руководством Следственного комитета решить. — Ну этот вопрос мы решим, не волнуйтесь — совершенно спокойно подвел итог разговору Градов.

Все произошло столь буднично и просто, что Ледникову стало даже как-то не по себе. Следователя люди Нагорного пару дней попасли — а тот по вечерам, согласно приказу начальства, пропадал в ночных клубах. Там с ним и сошлись. Потом ему позвонили и предложили прогуляться через пару часов на Киевский вокзал к ячейке автоматической камеры хранения. Сказали, что он найдет там конверт со ста тысячами долларов и замечательную копию Константиновского рубля. Деньги и копию он заберет себе, а в камере оставит конверт с монетой из дела. Вот и все. Разумеется, никаких шуток, за ним будут следить. Все так и случилось. Следователь роль коррупционера сыграл вполне прилично, и его начальство осталось им довольно. Правда, уж очень переживало за дальнейшую судьбу Константиновского рубля. Человека, забравшего монету, аккуратно сопроводили люди Градова и установили за всей преступной группировкой постоянное наблюдение. Человек, взявший монету, доехал до Красной Пресни, где в ресторане «Молли-Гвин» передал рубль одному из охранников салона «Элита», а тот доставил его прямо хозяину.

А затем наступила тишина. Градов известил, что все в порядке, теперь его сотрудники будут контролировать перемещения и действия Нагорного и его приближенных, и пропал. Когда Ледников, выдержав приличествующую паузу, позвонил ему сам, тот коротко сообщил, что новостей пока нет. Чуть помедлив, опять же подчеркнуто суховато, вернее, даже официально сказал: «Надеюсь, мы не ошиблись в своих предположениях». Что, как показалось Ледникову, ясно означало: «Вы, гражданин Ледников, не ошиблись в своих предположениях».

В принципе, в таком поведении не было ничего удивительного или обидного. По своему былому опыту общения с представителями этого ведомства Ледников знал, что они всегда ведут себя так — напустить таинственность, продемонстрировать свою причастность к неведомым простым смертным секретам, намекнуть, что есть вещи, которые другим знать не пристало. Это уже была даже не привычка, а вторая натура, с которой ничего нельзя было поделать. Даже при желании. Но Ледников все равно не то, чтобы обиделся, а почувствовал себя несколько задетым.

А тут еще возник Прядко, который стал интересоваться тем, чем и должен был интересоваться. Не получится ли так, что их с Ледниковым отодвинут в сторону? И хорошо еще, если они окажутся с бока припека, а то и вовсе о них не вспомнят?

— Ты что, этих ребят не знаешь? — напирал Прядко. — То, что они себе берут, у них потом клещами не вытащишь.

— Сережа, ты чего от меня-то хочешь? Чтобы я на него жалобу начальству подал?

— Черт с ними, конечно! Пусть гребут. Я свое место знаю, в чужие огороды не шастаю. Тебе, Ледников, на славу и награды наплевать. Но вот того, кто дядю Колю убил, мы должны достать. Валя, не забывай об этом. Вот это уже не их, а наше дело.

— А я и не забываю. Вот ты этим и занимайся. И делать это, насколько я в курсе, тебе никто не мешает.

На этих мыслях его и застал звонок Марины.

— Вы знаете, что Илья каким-то образом вернул монету? — даже не поздоровавшись, возбужденно спросила она.

— Что-то слышал, — уклончиво отметил Ледников.

— Мне кажется, он сегодня должен передать ее какому-то человеку!

— А кому?

— Я не знаю. Знаю только, что они встретятся в клубе «Граф Калиостро» где-то через час.

— Вот как. Марина, а что с Державиным? Ваш муж еще не знает про Ирину?

— Нет. Но вы не беспокойтесь.

— Знаете, мне кажется…

— Говорю вам — все будет хорошо.

— Почему вы так уверены?

— Не бойся, мальчуган! — засмеялась она. — Я же говорю, все будет хорошо!

«Все будет хорошо, — повторил про себя Ледников — Знать бы еще, что для нее теперь это самое хорошо. Что она имеет в виду?»

Ледников прошелся по комнате. А почему бы нам не отобедать где-нибудь? Например, в том же «Графе Калиостро»? Кормят там вполне пристойно. Засовывая в карман мобильник, на секунду задумался: а не позвонить ли Градову? Но вспомнив, как тот с ним разговаривал с час назад, решил, что делать этого не будет. Хочется господам из органов играть по своим правилам — пусть играют. Но он сыграет по своим, благо, он никому ничего не должен.

Знакомый служитель подсказал, что Нагорный обедает в каминном зале.

— Он один?

— Нет, с ним еще господин. Видимо, деловая встреча.

— Ладно, не буду мешать.

Каминный зал был расположен очень удачно для незаметного наблюдения за посетителями — на высоте второго этажа там шел балкон, огороженный довольно высокой балюстрадой из красного дерева. На балконе стояло несколько столиков, за которыми пили кофе, поглядывая вниз. За одним из таких столиков Ледников и устроился.

Глянув вниз, не сразу нашел Нагорного. Чтобы разглядеть его собеседника, пришлось даже чуть привстать. Увиденное было очень интересно. Напротив Нагорного сидел никто иной как адвокат Елозин Сергей Авдеевич, между прочим. Тот самый, с которым Ледников не так давно заспорил о самоуважении. Ледников тогда утверждал, что это штука уж очень необходимая для жизни. На что Елозин с насмешкой ответил, что она очень дорого обходится. А в некоторых случаях — чрезмерно дорого. Так что не всем по карману. И представлял тогда господин Елозин интересы депутата Госдумы и крупного бизнесмена Шатунова…

— Какими судьбами, Валентин Константинович?

Ледников поднял глаза и увидел Градова. Тот стоял, облокотившись на балюстраду, и рассеянно посматривал вниз.

— Да вот кофе пью.

— И только?

— Да нет. Еще — думаю.

— Мыслями не поделитесь?

— Да ради бога. Вот уж чего не жалко. А вы-то как тут оказа-лись?

— По долгу службы. Ведь мы господина Нагорного очень плотно контролируем. А когда мне сообщили, что сюда и вы подтянулись, я понял, что тут ожидается что-то очень интересное. Что именно? Не поделитесь?

— Насколько я понимаю, должна произойти передача небезызвестной нам монеты.

— Вот этому самому господину?

— Ему, Сергею Авдеевичу Елозину, адвокату и цинику.

— Так вы его знаете?

— Имел счастье. Вернее — несчастье.

— Ого! Звучит интригующе. Может, расскажете?

В этот момент на болконе возник приятный молодой человек и что-то прошептал на ухо Градову. И опять пропал.

— Кажется, наш знакомый уходит, — сообщил Градов, все время внимательно наблюдавший за происходящим внизу. — Похоже, монета в конверте, который он передал этому вашему адвокату.

— А Елозин?

— Нет, он остается.

— Итак, монета у него, — Ледников побарабанил пальцами по балюстраде. — Но вряд ли он приобрел ее для себя. Сам он не коллекционер, а преподносить такие подарки вряд ли ему по карману. Да и зачем? Значит, он приобрел монету для кого-то другого.

— Может быть, вы знаете для кого? — недоверчиво покосился на него Градов.

— Когда мы с ним, скажем так, столкнулись, он работал на депутата Шатунова. А вот этот господин вполне способен преподносить такие подарки.

Градов ничего не ответил. «Видимо, вспоминает досье на Шатунова, — подумал Ледников. — Но вряд ли там есть что-то о страсти к коллекционированию старинных монет, потому что сам депутат в таких увлечениях замечен не был». Ледников убедился в этом после изучения личности депутата, когда на него наезжали его люди. Да и его обожаемая дочка, которую Шатунов тогда спасал, если и увлекалась денежными знаками, то сугубо современными.

— Ну что, Олег Георгиевич, пойдемте, я вас познакомлю с сим господином. Он-то циник, а мы с вами нет. Значит, наш долг предостеречь его от трагической ошибки.

Ледников встал и пошел к лестнице, ведущей вниз. Градов, чуть помедлив, догнал его.

— Помните, наша задача — выяснить, кому предназначается монета. Елозин и его хозяин нас мало интересуют. Пока.

— Вы лучше скажите, как мне вас представить.

— Полагаюсь на вашу сообразительность.

— Ну что ж…

Увидев подходящего Ледникова, адвокат Елозин не смог скрыть изумления, а потом торопливо сунул все еще лежавший перед ним конверт с монетой в карман пиджака.

Ледников без церемоний плюхнулся на стул и с улыбкой уставился на него. Градов с непроницаемым лицом уселся рядом.

— Валентин Константинович, вот нежданная встреча, — с некоторой натугой изобразил улыбку Елозин. — Как поживаете? Какими судьбами тут? Или у вас какое-то дело ко мне? Вы я вижу не один?

Количество вопросов выдавало некоторую взволнованность. Ледников, выдержав внушительную паузу, негромко поведал Елозину:

— А я ведь тут по вашу душу, Сергей Авдеевич.

— Вот как. Сразу по душу. На меньшее не согласны? Ах да, вы же у нас человек, склонный к душевным порывам и высоким чувствам.

— Это моя слабость, — скорбно кивнул Ледников. — Но вот мой коллега, — кивнул он на Градова, — кстати, представитель, как говорится, компетентных органов, такими слабостями не наделен. В силу специфики службы в этих самых органах.

Елозин, мгновенно обдумав услышанное, вполне спокойно, хотя и с некоторым напряжением поинтересовался:

— Я помню, что вы очень интересный человек, Валентин Константинович, способный на нетривиальные поступки. Но чем, позвольте узнать, я мог заинтересовать товарища из органов? Что-то я за собой не припомню ничего по этой части.

— Вот это самое печальное, Сергей Авдеевич. Человек с вашим опытом и вашей хваткой должен попадать в сомнительные истории только учитывая степень риска, а не по наивности или недоразумению…

— Что-то я совсем запутался, — развел руками Елозин. — Не надо меня пугать, давайте лучше начистоту, а там видно будет, где моя наивность, а где недоразумение с вашей стороны.

— Ну я сделал, что мог, — с намеком повторил его жест Ледников. — Сейчас вам зададут прямой вопрос, как это и положено, вы уж постарайтесь на него ответить.

Ледников откинулся на спинку стула, как бы отъединясь на время от разговора. Градов, профессионально рассудив, что пора менять философский тон беседы, нарочито бесцветным, бюрократическим голосом спросил:

— Господин Елозин, нас интересует, кому предназначается Константиновский рубль, который вам передал антиквар Нагорный?

Елозин явно не ожидал такого вопроса, но натренированный адвокатский ум сориентировался быстро:

— А в чем, собственно, дело? Даже если я что-то приобрел у антиквара Нагорного, это мое личное дело и я не обязан ни перед кем отчитываться.

— Хорошо, что вы не отрицаете сам факт, Сергей Авдеевич, — одобрительно кивнул Ледников. — Тем более что момент предачи снят на видео.

— Ого! А что у вас есть законное право снимать мою личную жизнь? — совершенно по-адвокатски взвился Елозин.

— Да бросьте вы эти свои адвокаткие штучки, — лениво, как от надоедливой мухи, отмахнулся Ледников. — Не до них. Вы все-таки не врубаетесь, Сергей Авдеевич, а ведь уже пора.

— Но я…

Градов перебил его все тем же суконным голосом:

— Еще раз повторяю вопрос: кому предназначается Константиновский рубль, который вам передал антиквар Нагорный?

Елозин недоуменно пожал плечами:

— Не понимаю, почему я должен сообщать вам сведения, касающиеся лишь меня лично!

— Да потому, что вам добра желают, Сергей Авдеевич! — с нажимом произнес Ледников.

— Потому что переданный вам предмет, похищен из одного столичного управления Следственного комитета, где проходит как вещественное доказательство в деле о двойном убийстве, — проинформировал Елозина невозмутимый Градов.

— Ну, вам достаточно? — быстро спросил Ледников. — Или огласить весь список. Там есть и другие весьма впечатляющие вещи. Если Шатунов, на которого вы работаете, окажется причастен к этому делу, мало вам не покажется.

Елозин прикрыл глаза. Кажется, картина стала для него проясняться. Еще немного, еще чуть-чуть…

— Вы хотя бы представляете бэкграунд этой вещи? — наклонился к нему Ледников. — Попробуйте представить, с чем столкнется Шатунов, для которого вы приобретаете эту вещь, когда выяснится, что она связана с холокостом? Что она была изъята во время войны нацистами у польского коллекционера, который потом погиб в гетто?..

— Погодите, — протянул Елозин руку в сторону Ледникова, словно пытаясь защититься от шквала вопросов ладонью.

— Хватит заниматься ерундой! — давил на него Ледников. — Хотите, чтобы вас задержали и составили протокол об изъятии у вас ценной вещи, похищенной у следствия, занимающегося убийством!

— Но ведь я не знал ничего! — вскричал покрывшийся красными пятнами Елозин. — Я просто приобрел вещь для своего клиента у проверенного антиквара! Я даже не знаю, кому она предназначается.

— Ну, Сергей Авдеевич!.. — разочарованно протянул Ледников. — Неужели вы просто шестерка? Мальчик на побегушках?

Но Елозину было не до оскорблений. У него, как он теперь окончательно уразумел, были проблемы куда серьезнее.

— И что же мне теперь делать с этим проклятым рублем? — застонал он.

— Как что? — удивился Ледников. — Вернуть государству.

— Как? Идти в прокуратуру и писать заявление?

— Не надо никаких заявлений, — вмешался Градов. — На данный момент ни вы, ни мы не заинтересованы в каком-либо шуме. Для начала вы сейчас возвращаете монету нам, и будем считать, что первая часть вопроса закрыта.

— А что я скажу…

— Шатунову? — договорил за него Ледников. — Правду. Но не всю, конечно. Вся правда — вещь трудно переваримая для таких господ. У них мозги деформированы большими деньгами. Так вот, скажете своему хозяину, что провели дополнительные изыскания, и выяснили — у монеты очень плохая предыстория. И вам пришлось отказаться от ее приобретения, чтобы не влипнуть в дерьмо. Вот и все.

— Ну, Нагорный! — никак не мог успокоиться Елозин. — Никогда не прощу!

— Простите, господин Елозин. Вы чего-то не поняли, — сурово оборвал его Градов. — Ни о какой мести Нагорному с вашей стороны не может быть и речи! Вы меня поняли?

Елозин закусил губы.

— Еще раз повторяю, скажете вашему хозяину, что провели дополнительные изыскания вместе с Нагорным, — тоном инструктора продолжал Градов. — Более того: Нагорный ни в чем не виноват. Его тоже подставили. Повторяю вам еще раз — никакого шума! Господин Нагорный должен остаться тем, за кого вы его принимали, — солидным антикваром, с которым можно вести дела. Вы меня поняли? Никаких скандалов и разоблачений. Это в ваших же интересах. Вы же не хотите фигурировать в качестве дурачка, которого затянули в грязное дело?

— Господи, какая удача, что мы передали Нагорному только небольшой аванс! — покачал головой Елозин.

— Ну, видите, как все удачно складывается, Сергей Авдеевич, — потрепал его по плечу Ледников. — Да вы везунчик! И знаете, в чем вам больше всего повезло? Что вам встретились такие люди как мы. Все могло бы обернуться для вас куда хуже.

— Может, мне вам еще в ноги поклониться? — огрызнулся Елозин.

— Да ну, не стоит, — отмахнулся Ледников. — Просто в другой раз, когда вам предложат иметь дело со мной в качестве противника, вспомните, что с такими людьми лучше быть на одной стороне. Или хотя бы уж на нейтральной полосе.

Выйдя из клуба, они молча спустились по вычищенным дорожкам к воротам, где стояли машины.

— Ну что, вроде бы нормально сыграли, — сказал Градов. — Я даже не думал, что у нас все так получится… Кстати, а у вас не возникает мысли вернуться на службу? Во всяком случае, я бы не возражал против дальнейшего сотрудничества с вами.

— Вербуете? — улыбнулся Ледников.

— Господь с вами, Валентин Константинович! Таких людей не вербуют. Такие люди нужны государству. Вы человек державный, я же знаю.

— Возможно, — не стал спорить Ледников. — Но вот государев слуга из меня плохой. Я так и не научился ставить знак равенства между отечеством и начальством. Ладно, давайте оставим этот разговор.

— Перенесем, — прищурился Градов.

— Ну, хорошо, — не стал спорить Ледников. — Но я хотел бы сказать вам следующее, Олег Георгиевич. Видите ли, я не считаю дело завершенным. Во-первых, погибли люди. И я думаю, что виновные должны быть наказаны. Это господин адвокат Елозин может по собственному желанию переквалифицировать убийство в несчастный случай. Я на такую гибкость не способен. Во-вторых, надо раскручивать это дело дальше — выяснять кому этот рубль предназначался, ради чего, а вернее ради кого это все делалось, почему в орбиту этого дела попал господин Милнер и какие его интересы.

— Вы все правильно понимаете. Мы уже работаем и по этим направлениям тоже. Так что никто и не собирается сворачивать дело. Правда, я думаю, что сам Нагорный не принимал участие в этих убийствах.

— Бог в помощь, — кивнул Ледников. — Но мне пора.

— Всего доброго. Так вы подумаете о моем предложении?

— Вы знаете, если бы я мог по желанию заставить себя не думать… — удрученно сказал Ледников. — Увы, я все время о чем-то думаю. Таким уж уродился. Не повезло.

Заснул он только под утро — всю ночь размышлял, словно доказывая, что не врал Градову, говоря, что думает всегда и ничего не может с собой поделать. Не отвлекали ни коньяк, ни какие-то фильмы, крутившиеся всю ночь по телевизору. Проснулся он лишь к полудню и сразу вспомнил, что телефоны он предусмотрительно отключил. Включив мобильник, обнаружил сразу несколько пропущенных вызовов от Апраксиной. Она звонила беспрерывно, и за этим чувствовалась какая-то беда. Особенно если учесть, что сама она не звонила уже несколько дней, собственно, после того разговора, когда она рассказала, что случилось много лет назад между ней и Мариной.

— Привет, ты звонила… Извини, я…

— Ты можешь приехать ко мне?

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Могу. Что у тебя с голосом? Что-то случилось?.. Ладно, скоро буду.

Дверь она открыла сразу, едва Ледников позвонил. Как будто стояла за дверью и ждала его. Выглядела она неважно, почему-то куталась в платок накинутый на плечи.

— Что случилось? — спросил Ледников.

Апраксина, ничего не ответив, молча повернулась пошла в комнату. Он запер дверь и прошел за ней. Она стояла у стола, а на столе лежал портрет Державина. Ледников удивленно посмотрел на него, потом на Апраксину:

— Откуда он у тебя?

— Его прислала Марина.

— Марина?

— Да.

— А что Нагорный? Он что — согласился вернуть портрет?

— Нет.

— Нет?.. Погоди, Марина что — вернула его тебе без ведома Нагорного? То есть по сути украла. Но зачем?

— Она что-то задумала.

— Что задумала?

— Я не знаю. Но письмо…

— Какое письмо?

— Я получила его вместе с картиной. Вот оно.

Апраксина протянула Ледникову лист бумаги.

«Милая моя сестренка, не было за эти годы и дня, когда я не разговаривала бы с тобой. Я все пыталась объяснить тебе, почему все так глупо и страшно с нами произошло. Господи, как вспомню, какими мы были, когда…

Я давно не виню тебя ни в чем, но и со своими чувствами к этому человеку сделать ничего не могу и готова простить ему все, хотя и понимаю, что он способен вести себя, как негодяй.

Я возвращаю тебе эту картину, потому что не хочу, чтобы ты вступила с ним в борьбу за нее. Я сама расскажу ему про картину…

Если бы ты знала, сестра, как мне жаль, что все так произошло. Но время ушло и поделать ничего нельзя. Постарайся быть счастливой, хотя не знаю, как это сделать. Кто знает, может быть это не для нас. Прости меня…»

Апраксина вцепилась Ледникову в руку:

— Мне страшно! Что она задумала?

Ледников нежно обнял ее за плечи.

— Ты звонила ей?

— Она не отвечает на мои звонки! Почему? Почему она не отвечает?

— Думаю, она боится, что ты ее отговоришь.

— От чего?

— От того, что она задумала.

— Что? Что она задумала? — в отчаянии спросила Апраксина.

— Не знаю. Но ясно, что что-то задумала.

— Господи, что же делать?

Ледников крепко взял ее за плечи и даже слегка встряхнул, чтобы привести в чувство:

— Слушай меня внимательно. Не выходи из дома и никому не открывай! Ты поняла?

— А ты?

— Я попробую найти ее. Заеду в салон, может, она там.

Ледников уже подъезжал к салону, когда путь ему преградили два грузовика, перевозившие стеклопакеты. Дожидаясь, пока они разъедутся, он не сводил глаз с дверей салона. И увидел, как из них выходят Марина и Нагорный, веселые и улыбающиеся, садятся в свою машину и отъезжают.

Выругавшись последними словами, он устремился за ними, пытаясь сообразить, что же теперь делать. Остановить их? Но что он им скажет? Муж и жена едут по каким-то своим личным делам? Он даже не знает, сказала ли Марина мужу, что картины у него уже нет?.. Или вдруг Нагорный уже простил ее за то, что она отдала картину сестре? Между мужем и женой может быть все что угодно, постороннему лучше не лезть в их отношения. Об этом любой участковый расскажет тьму одинаковых историй — жена зовет на помощь, кричит, что ее убивает муж, а когда его пытаются забрать, с таким же истошным криком бросается на своих спасителей, желая выцарапать им глаза. В общем, не зря сказано, что муж и жена — одна сатана… К тому же Марина сама призналась, что простит ему все, да и Апраксина говорила, что Нагорный имеет на нее какое-то гипнотическое влияние и ему ничего не стоит подчинить ее своей воле.

Пока он предавался таким размышлениям, машина Нагорных выбралась на Дмитровское шоссе и понеслась в сторону кольцевой.

Всю свою более или менее разумную жизнь Илья Борисович твердо знал, что самое главное — оказаться на полосе удач и везений. Он прекрасно знал, как это бывает — вдруг все начинает складываться к лучшему, ты испытываешь эмоциональный подъем, волна несет тебя, как серфингиста, и главное только легкими усилиями направлять этот упоительный полет, с которым мало что в жизни сравнится. Именно в таком состоянии ты вдруг натыкаешься на, как выражались в прошлые времена антиквары, «мешок» — то ли найденный кем-то клад, то ли запрятанные в темной комнате старинные полотна и украшения. Да что натыкаешься! Тебе его, этот самый «мешок» приносят, потому что в полосе удач ты начинаешь притягивать людей. Когда ты в таком состоянии, ты уверен, удачлив, стремителен и именно тогда на твоем пути возникают восхитительные женщины, с которыми у тебя все может случиться.

Но так же ясно чувствовал он, когда время удач уходило, что-то менялось в атмосфере… И ты уже не летишь по волне, а бессильно барахтаешься в ней, и она крутит и вертит тебя, и остается только надеяться, что ты не захлебнешься и не расшибешься в кровь о камень до тех пор, пока она выбросит тебя, чуть живого, на берег. И никаким «мешком» с раритетами тут не пахнет. Не надо и надеяться, важно переждать, сохраниться, а потом прийти в себя, оглядеться и понять, на каком ты свете.

В этот миг позвонила Марина: «Ты у себя? Не занят? Я зайду…»

Илья Борисович вздохнул, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Вот еще проблема, которую нужно решать. Вопрос только — нужно ли делать это прямо сейчас, в его нынешнем незавидном положении, или выждать более удобный момент? Но ждать уже было тяжело. Ее пьяные намеки, дурацкие вопросы. Все это уже достало! Если она решила спиться, то чего ради он должен пропадать вместе с ней? Ему и так тяжело, а тут вместо поддержки…

Марина вошла в кабинет, прикрыла за собой дверь. Илья Борисович неохотно посмотрел на нее. Она осталась стоять у двери, словно не решаясь подойти ближе. Удивительно, но выглядела она превосходно. Свежа, подтянута, глаза сияют. Илья Борисович давно уже не видел ее такой. Несколько последних дней он ночевал на даче, был уверен, что Марина продолжает напиваться дома, и вдруг…

— Привет. Как ты? — чуть виновато улыбнулась она.

Она подошла к нему совсем близко, и он почувствовал, как что-то встрепенулось в нем, как когда-то.

— Давно не виделись, — тихо сказала она.

— Господи, как я люблю, когда ты такая, — простонал Илья Борисович и привлек ее к себе, жадно чувствуя под руками такое знакомое, ставшее опять желанным тело.

— Мы уедем отсюда, и ты всегда будешь такой, — бормотал он. — Потому что этот чертов город убивает, он высасывает все силы, чувства…

Марина ласково погладила его по голове.

— Такая женщина, как ты, должна жить в роскоши и неге, а не в этом неврозе. И я сделаю все, чтобы так и было. Все вернется, да?

— Спасибо, дорогой. Может быть, мы поедем пообедаем?

— Конечно! Мы так давно не были с тобой где-то вдвоем! Куда?

— Давай за город. На природу. Подальше от этого… невроза.

— За город так за город.

— Только я поведу, хорошо? Ты же знаешь, как я люблю…

— Да, конечно.

Она вела машину уверенно, но без всякого напряжения.

— Одно удовольствие — смотреть на тебя, когда ты за рулем.

Марина ласково и рассеянно улыбнулась ему в ответ. И глядя на нее, Илья Борисович подумал, а может быть, и не надо ему бросать ее? Эффектная женщина, страстная и умная, знающая языки, разбирающаяся в искусстве, с массой полезных знакомств и связей… Если закончит с пьянством, прекрасная жена солидного, преуспевающего антиквара. Именно жена. Баб-то найти не проблема, а вот жену…

Они выбрались на свободную трассу и Марина прибавила скорость.

— Не увлекайся, — ласково проворчал Нагорный — Было бы глупо разбиться, когда у нас с тобой все снова так хорошо.

— Ты думаешь? — непонятно спросила Марина.

— А ты думаешь иначе? — шутливо удивился он.

— Знаешь, что мне пришло в голову? Может быть, самое время уйти из жизни именно сейчас, когда все прекрасно?.. Ведь не будет же такое состояние длиться вечно. Опять нахлынут черные дни, раздражение друг другом, ужасные воспоминания…

— Марина, не надо об этом, — поморщился Илья Борисович. — Не надо все портить. Зачем? Никто не знает, что впереди.

— Почему? Я знаю, — легко и уверенно сказала она.

Нагорный недоуменно посмотрел на нее. Марина по-прежнему улыбалась.

— И что ты знаешь?

— Знаю, что через несколько мгновений мы врежемся в столб и уйдем из жизни в огне и пламени, — все так же улыбаясь каким-то своим мыслям, сказала она. — Уйдем вместе, чтобы оплатить все грехи и не грешить больше. Нас ждут небеса, мой дорогой!

— Марина, что за шутки? — чуть напрягся Нагорный. Нет, все-таки от последствий злоупотребления алкоголем не уйти. На женщин они действуют особенно быстро и бесповоротно.

— Знаешь, я могла бы тебе этого и не говорить…

Марина все прибавляла и прибавляла скорость.

— Но мне хочется, чтобы ты хоть немного задумался о нашей жизни перед ее концом. О том, что мы с нею сделали.

Илья Борисович вдруг явственно почувствовал, как у него на лбу проступила холодная испарина.

— Марина, прекрати. Зачем? Ведь все было так хорошо! Мы забудем обо всем…

Марина покачала головой.

— Промокни лоб платком, ты весь мокрый. А что касается того, чтобы все забыть… Забыть ничего нельзя. Можно только рассчитаться за все. И за мою бедную сестру тоже.

— Зачем ты опять вспоминаешь об этом? Сколько можно!

— А я никогда и не забывала. Я помнила об этом всегда. К тому же, наша смерть убережет тебя от новых убийств.

— Каких убийств? Что ты несешь? — не выдержал, сорвался Илья Борисович.

Спокойный, какой-то отрешенный голос Марины пугал его уже по-настоящему. Она не шутила. Она… она просто сошла с ума!

— Ты же готов убить этого старика с картиной, — спокойно сказала Марина, и опять прибавляя скорость. — Но дело в том, что старик завещал картину Ирине… Она теперь принадлежит ей.

— Что? Ирине? — не поверил Илья Борисович. — Откуда ты это взяла?

— Это неважно. Важно то, что она ни за что не отдаст ее тебе. А ты… ты же не остановишься ни перед чем, чтобы заполучить картину. Но Ирину я тебе больше не позволю тронуть.

— Зачем мне ее трогать?

— Ты не сможешь удержаться. Уже не сможешь.

— Идиотка, что ты вбила себе в голову! Ты окончательно пропила все мозги! — сорвался и завопил Илья Борисович: — Ты больная!

Марина повернулась к нему и тихо сказала:

— Прощай, любимый! Судьбу не выбирают. Ее надо принимать со смирением.

Она резко вывернула руль, и Илья Борисович увидел, что они несутся в бетонный столб. Он еще успел прочитать надпись на столбе, сделанную почему-то на английском, — Never ever! Он даже сумел вспомнить, что это значит — Ни за что и никогда!

Марина — Ледников успел заметить, что именно она села за руль машины, — все набирала и набирала скорость. Господи, куда она так мчится!? Что у них там происходит? Почему Нагорный ее не остановит?..

Ледникову, старавшемуся не попасть из-за этой безумной езды в аварию, было все труднее и труднее не терять ее из вида. А тут еще позвонил телефон. Это был Градов. Вежливо поздоровавшись, осведомился, чем Ледников занимается.

— Чем занимаюсь?.. Участвую в гонках. Я еду за автомобилем Нагорных по Дмитровке. Она гонит как сумасшедшая. Боюсь, она что-то замыслила… Основания? Да есть у меня основания, есть! Сейчас некогда о них говорить. Потом! О черт!..

На глазах Ледникова машина Нагорных вылетела с трассы, врезалась боком в бетонный столб и съехала в кювет.

Левый бок автомобиля от удара об столб смялся как пустая пивная банка, когда ее сжимают в руке. Исковерканная дверь выгнулась внутрь салона, словно от удара огромным молотом. Помочь Марине было невозможно — дверь заклинило намертво. Из открывшегося от удара капота повалил дым.

Ледников бросился к другой двери, она открылась легко. Нагорный сидел, запрокинув голову, и чуть слышно стонал. Глаза его были закрыты. Ледников подхватил его под мышки и потащил из машины. Он вскрикнул и обмяк.

Оттащив его на несколько метров от автомобиля, Ледников кинулся было обратно, чтобы вызволить Марину, но мотор вспыхнул как факел, и тут же заполыхал салон.

Какие-то люди бежали к горящей машине с огнетушителями в руках, что-то крича, заливали огонь пеной… Но помочь Марине было уже ничем нельзя.

— Нога!.. У меня сломана нога!

Ледников обернулся. Причитал, приподнявшись на локтях, Нагорный, с ужасом смотревший на свою неестественно вывернутую ногу.

Ледников подошел и безучастно оглядел его. Не обращая внимания на жалобные всхлипы Нагорного, холодно спросил:

— Что между вами произошло?

— Она сама это сделала! Сама! Я ее не трогал! Она просто сошла с ума — решила убить нас обоих!

— Сама, — недоверчиво повторил Ледников.

— Да, сама! Она совсем спилась, что вы не понимаете!.. Господи, что вам еще от меня нужно? Ведь я уже на все согласился! Олег Григорьевич сказал…

Нагорный, не договорив, бессильно опустил голову на землю. И опять принялся жалобно стонать.

Ай да, Олег Григорьевич! Ледников невольно усмехнулся. Ай да товарищ Градов! Времени даром не теряет, уже успел обработать и завербовать Нагорного… И даже не поставил в известность. Впрочем, чему тут удивляться? Странно было бы другое, если бы у предприимчивой хищницы Разумовской оказался недалекий и просто покладистый муж. Нет, Разумовская на такого не польстилась бы, уж слишком это противно было ее бурной натуре. Ладно, примем это обстоятельство к сведению. А пока надо выполнить обещанное Сереже Прядко, который втянул Ледникова в эту историю. Надо пользоваться моментом — Нагорный явно уверен, что Ледников работает вместе с Градовым, так что с ним теперь можно разговаривать иначе — как лицо уполномоченное.

Он наклонился к Нагорному и тряхнул его за плечо. Тот вскрикнул от боли, но Ледникову было на это наплевать.

— Кто убил отца девушки из клуба?

— Я просил Граненого только узнать насчет монеты! — взвизгнул от страха Нагорный. — Сказал, чтобы они обыскали квартиру… Но я не хотел убивать! Это все Граненый — он просто маньяк, садист!

— А дочь Верховенцева?

— И ее он! Инсценировал самоубийство, чтобы довести старика до смерти. Что вы меня опять допрашиваете? Я не могу двигаться!.. Я не чувствую ног! Она меня искалечила, сука! Искалечила, тварь! Гадина!

— Где его искать?

— Кого?

— Граненого?

— Вы что издеваетесь!.. Я же все уже рассказал вашим. Его же убили вчера при задержании!..

Кто-то решительно отодвинул Ледникова в сторону — это были врачи «Скорой помощи» с носилками. У догорающей машины, заляпанной пеной, словно снегом, что-то кричали подоспевшие полицейские.

Ледников подумал, что делать ему здесь нечего, роль свидетеля его мало прельщала, и он направился к своей машине.

Что и говорить, Олега Георгиевича Градова он явно недооценил.

Для работы с перспективным агентом Нагорным ему, конечно, был совершенно не нужен связанный с ним уголовник Граненый, за которым череда убийств. Не нужен живой, ибо может потянуть Нагорного за собой. А убитый при задержании, так как оказал сопротивление, очень даже удобен — на него можно списать всю уголовщину, к которой причастен Нагорный. И что тут могут возразить те же Ледников и Прядко?..

Прежде чем завести машину, он набрал номер Апраксиной.

— Это я…

— Что случилось?

— Они разбились — попали в аварию. Марина погибла.

— А он?

— Он?.. А-а… Его везут в больницу.

— Значит, он жив…

— Я могу приехать… Прямо сейчас.

— Не надо. Мне лучше побыть одной.

Ну что ж, не надо так не надо. Всю дорогу он думал об этом «А он?» Почему этот вопрос задел и удивил? Потому что она задала его слишком торопливо? После того, как он сказал, что Марина погибла, не последовало практически никакой паузы. В истории сестер Апраксиных ему теперь стали видеться какие-то иные смыслы и мотивы.

Например, кто знает, что там было у Ирины с Нагорным на самом деле… Люди обычно во всем обвиняют мужчин — соблазнил глупую девчонку. Но младшие сестры часто завидуют старшим, им мучительно хочется доказать себе, что и они уже могут привлекать мужчин, и именно мужчин старших сестер, которые еще недавно были предметом поклонения. Когда-то они с Прядко занимались диким убийством — невеста после свадьбы прямо на брачном, что называется, ложе, зарезала жениха, нанеся ему около десяти ран кухонным ножом. Оказалось, жених был раньше мужем ее старшей сестры. Она его соблазнила, когда жила с ними вместе в одной квартире — сестра ее, приезжую, приютила. Соблазнила, чтобы доказать сестре, что она ничуть не хуже, что тоже нравится мужчинам и вполне может устроиться в этой жизни. Соблазнила, заставила развестись, а потом возненавидела и себя, и его, поняв, что он в любой момент может вернуться к сестре.

Конечно, сестры Апраксины, девушки из интеллигентной семьи, выросшие среди картин, художников и искусствоведов, мало походили на сестер Мамыкиных, торговавших на вещевом рынке, но страсти человеческие, увы, не снимаются образованием и воспитанием, они очень часто оказываются сильнее всего.

Вернувшись домой, он отключил телефоны, залез в душ, потом поел и отправился спать. Думать ни о чем не хотелось.

Проснулся он уже среди ночи. За окном шумел дождь. Ветер был такой сильный, что шторы раздувались, как паруса. В открытое окно капли дождя даже долетали до его лица. Он встал, прикрыл окно. Вдруг в шум дождя и раскачиваемых веток деревьев ворвался совершенной неуместный женский смех. Прислонившись лбом к стеклу он увидел компанию юнцов, не торопясь, постоянно останавливаясь, словно и не было никакой непогоды, шествующих прямо посреди улицы, по которой текли потоки воды. Двое отстали, замерев в поцелуе. Остальные тоже остановились, повернувшись к ним и крича что-то одобрительное.

И тут из-за угла вынырнула машина, обдав юнцов светом фар. Но им было на все наплевать, они и не думали посторониться.

Ледников замер. Он зримо представил себе, как машина врезается в стайку, расшвыривая в стороны, словно тряпичные, тела этих юных балбесов, уверенных в своем праве не замечать ничего вокруг…

Но машина притормозила, аккуратно объехала стоящих посреди улицы юнцов и помчалась дальше. Они же даже не обратили на нее никакого внимания. Целующиеся, наконец, оторвались друг от друга и помчались вперед держась за руки. Остальные, дико крича, бросились за ними. И уже через несколько мгновений улица была пуста.

Он снова забрался в постель, сцепил руки за головой и смотрел на тени раскачивающихся веток, которые метались по потолку… Утром надо будет завершить все дела. Объясниться с Прядко, который, конечно, вряд ли будет доволен тем, что у него увели Нагорного, который причастен так или иначе к убийству Даши и дяди Коли. Потом поговорить с Градовым — высказать ему все, что Ледников думает относительно его манеры делать дела за спиной других, причем даже не ставя в известность. И это под разговоры о совместной работе и доверии.

А еще Апраксина… Эта женщина, которая по-прежнему остается загадкой. Она кажется слабой и беззащитной, а иногда он вдруг начинает подозревать, что она смела, азартна, но при этом скрытная и вообще способна быть опасной… И эту свою способность она, в отличие от Разумовской, которая свои черты хищника с упоением демонстрировала, таила и старалась не проявлять. И может быть, именно это, скрытая хищная сила, и притягивало его к ней…

Прядко поутру объявился сам — позвонил из машины и сообщил, что будет через десять минут. Открывая дверь, Ледников скорчил грустно-значительное выражение лица, приготовившись отбиваться от упреков. К его изумлению, Прядко с трудом сдерживая возбуждение, протянул Ледникову тяжелый сверток:

— Валя, это тебе.

— Это еще что?

— Коньяк, но не просто коньяк. Ты такого не видел. Нет, ты посмотри-посмотри…

Ледников развернул упаковку и достал темно-вишневого цвета коробку, на которой красовался выдавленный золотом портрет Черчилля. Непонимающе взглянул на Прядко.

— Ты бутылку достань! — нетерпеливо бил копытом тот.

Ледников вынул из коробки длинную узкую бутылку с массивной золотой пробкой все с той же бульдожьей физиономией на этикетке. Понимая, чего ждет Прядко, оглядел бутылку.

— Ну, коньяк армянский, двадцать лет выдержки…

— И больше ты ничего не видишь! — возликовал Прядко. — Ты присмотрись, следователь, присмотрись! Там же внутри сигара!

И тогда Ледников заметил, что в дне бутылки отверстие, заткнутое пробкой. А за ним длинная узкая выемка, в которой спрятана сигара.

— Ну, оценил? — расплылся в довольной улыбке Прядко.

— Не то слово. Только я не курю.

— А я что — курю? Ты оцени замысел. Ну, что ты на меня так смотришь?

— Жду разъяснений. За что сии дары?

— А то ты не знаешь! Валь, вчера моему начальству позвонили из органов и выразили благодарность за помощь, которую майор Прядко оказал в деле государственной важности. Начальство там на уши встало. Мне уже кое-что обещано…

— А я-то тут при чем?

— Валь, кончай ломаться. Я что такой дурак, что не понимаю, что это твоя работа?

— Ну…

И Ледников в который раз уже подумал, что сильно недооценивает Олега Григорьевича Градова. Этот человек умеет работать. Но разубеждать Прядко он ни в чем не стал. Во-первых, потому как он что-то на сей счет Градову говорил. А во-вторых, пусть Прядко считает себя несколько в долгу. Это может пригодиться.

Посвященный сэру Уинстону коньяк поутру решили не открывать и просто выпили за успех по рюмке водки. И у Ледникова вдруг вырвалось:

— А господин антиквар от нас ушел! Его мы с тобой не наказали.

Прядко, жевавший бутерброд с сыром, подняв брови, посмотрел на него. Дожевав и глотнув кофе, твердо сказал:

— Ну, того гада, что дядю Колю убил, все-таки прихлопнули. А что касается этого антиквара… Знаешь, если бы я из-за каждого невзятого заказчика переживал, мне было бы не до работы вообще. Это раз.

— А два?

— Чем-то приходится жертвовать. Как я понял, через него вышли на очень серьезных людей. Да что я тебе объясняю! Сам все прекрасно понимаешь.

Ледников, конечно, понимал. Он не понимал только, почему ему так хочется достать Нагорного?

Пункт второй программы, намеченной Ледниковым, тоже объявился сам.

— Здравствуйте, Валентин Константинович, что-то я никак не могу до вас дозвониться. Куда вы пропали?.. Давайте встретимся, нам есть о чем поговорить.

Встреча на сей раз произошла между площадью Маяковского и Белорусским вокзалом в тихом парке на Миусской площади на улице Александра Невского у памятника Молодогвардейцам.

Градов появился неожиданно со стороны Тверской. Чуть прищурившись, он с улыбкой посмотрел на Ледникова и сказал:

— Вы, я вижу, не в духе? Уж не я ли вас ненароком обидел?

— Дело не в обидах, — спокойно ответил Ледников.

— А в чем тогда?

— Мне не нравится, когда мои партнеры, с которыми мы вроде бы ведем совместное дело, действуют за моей спиной. Не ставя меня в известность.

— Ага! Я так понимаю, речь о моих переговорах с господином Нагорным… Но, помилуйте, Валентин Константинович, вы пока не наш сотрудник. И даже не дали ответа на мое предложение… Поэтому, согласитесь, мои руки были развязаны. А железо надо было ковать, пока горячо. Ведь вы сами настаивали на раскручивании дела. А для этого Нагорного нужно было спеленать и упаковать, чтобы он не наделал глупостей, чтобы Милнер ничего не заподозрил. Уверен, вы на моем месте вели бы себя точно так же.

Что ж, тут он был прав. Возразить было нечего.

— Кстати, а знаете, кому предназначался Константиновский рубль?

— Откуда мне это знать?

— Господин Шатунов должен был преподнести его одному очень важному человеку.

— Кто это?

— Это руководитель федерального ведомства. Его фамилия Коротченко, зовут Демьян Васильевич. Он курирует вопросы освоения Арктического шельфа, вокруг которого идет самая настоящая война. Пока еще тайная. Коротченко сейчас защищает интересы страны, защищает жестко, неуступчиво. Ведь это интересы будущих поколений. За это его хотят отодвинуть — например, скомпрометировать с помощью скандала. Они долго искали к нему подходы. Выяснили через Милнера с помощью Нагорного, что он — коллекционер, нумизмат. А коллекционеры, сами знаете, они порой бывают как дети. Ну и потом нежно подсказали Шатунову через Елозина, что Коротченко можно подарить Константиновский рубль. Ведь ему через месяц пятьдесят исполняется и он уже гостей пригласил. В том числе и Шатунова.

— То есть Шатунов ничего не подозревал?

— Разумеется. Просто у него в ведомстве Коротченко были и свои интересы. Так что Милнер, зная об этом, хотел использовать его втемную, тем самым рассчитывая посадить Коротченко на крючок. Ну, а потом, как вы уже сами догадываетесь, в нужный момент начать его шантажировать.

— Как у них все запущено! — уважительно сказал Ледников.

— Профессионалы, — согласился Градов. — Наш мистер Милнер любит длинные комбинации, сложные ходы. Он планировал с помощью Нагорного не просто собирать компромат на ряд наших ответственных товарищей, а подбрасывать им его. Рубль этот, Константиновский, и в самом деле паленый. Его действительно вывезли нацисты из Польши во время войны, и он оказался в коллекции самого рейхсмаршала Геринга. В сорок пятом его уже из Германии вывезла вместе с другими ценностями Геринга английская разведка. Милнер планировал с помощью Нагорного расставить свои сети вокруг многих наших высокопоставленных господ. Кому картину, кому бриллианты, кому документы, считавшиеся пропавшими… За всеми — какая-нибудь неприглядная история. И пока у нас нет другого способа контролировать действия Милнера — только Нагорный. А Милнер человек очень опасный и способен поставить под удар интересы страны. Понимаете, не одного дяди Коли, а всей страны… Кстати, мы же выяснили, кто убил полковника Трубича. И при задержании уголовник Граненый и два его подельника были убиты.

— Ну, понятно, его убрали, чтобы он не потянул за собой Нагорного.

— Ну, почему сразу убрали? Они оказали сопротивление при задержании, отстреливались…

— Надеюсь, перед этим у них взяли показания против Нагорного?

— Шутить изволите, — и не подумал обидеться Градов. — Вы знаете, что мне кажется? Что у вас какие-то личные счеты к нашему антиквару…

— С чего бы это?

— Ну… Согласитесь, я был с вами откровенен, Валентин Константинович?

— В рамках служебных обязанностей.

— Да нет, где-то и за рамками… Так что я надеюсь на взаимность.

— Не знаю, чем еще я могу быть вам полезен.

— Можете, еще как можете.

— Любопытно.

— Как вы понимаете, Нагорный находится сейчас под нашей плотной опекой. Нам нужно знать о нем все. Так вот, ему несколько раз звонила женщина. Говорила о каком-то портрете, который теперь находится у нее. Она хочет вернуть его Нагорному… Такое впечатление, что у них какие-то достаточно близкие отношения. Во всяком случае, она говорила, что теперь им ничто не мешает быть вместе… Валентин Константинович! Что с вами? Вы меня слушаете?

Градов смотрел на него испытующе.

— Вы знаете, что это за женщина? О каком портрете идет речь?

Ледников покачал головой.

— У Нагорного большая клиентура. Он постоянно что-то покупает, продает, кого-то обманывает… А эта женщина… Вы же наверняка уже выяснили, кто владелец телефона?

— Выяснили, — не стал отпираться Градов. — Телефон был куплен на имя… Нагорного.

— Понятно, — усмехнулся Ледников.

Из машины, на которой прибыл Градов, вышел водитель и помахал рукой.

— Мне кажется, вас зовут, — сказал Ледников.

— Да, мне пора, — протянул руку Градов. — Надеюсь, наш разговор не окончен.

Усевшись на скамейку, Ледников откинулся на спинку и прикрыл глаза. Когда он открыл их, мимо него проносилась на роликах совсем еще юная девушка с отрешенным лицом, словно не видевшая никого вокруг. Лицо ее показалось ему вдруг смутно знакомым. Он дождался, пока девушка опишет круг по скверику и снова окажется рядом с ним. И когда она летела мимо, он понял, кого она ему напомнила. Девушку с картины, которую он видел в кабинете Марины. Прекрасную, чистую, недоступную…

Девушка пролетела и пропала, а потом позвонил телефон. Это оказался старик Верхоянцев. Задыхаясь и путаясь в словах, он просил приехать, потому что случилось что-то непоправимое и только Ледников может ему помочь…

Уже ближе к вечеру он заехал во двор дома Апраксиной. Потом позвонил по мобильному и сказал, что надо срочно увидеться и он сейчас подъедет. Чуть подумав, она сказала, что сейчас ничего не выйдет, ей нужно срочно уехать, ждет такси, так что лучше созвониться вечером. Понять по ее голосу, в каком она состоянии, было трудно. Голос звучал спокойно, ровно, можно даже сказать, по-деловому. Настаивать на встрече Ледников не стал, решил действовать иначе. Если она действительно уходит, то он ее дождется внизу, хотя никакого такси поблизости он не заметил. А если нет, поднимется сам, без всяких там предупреждений и договоренностей, не до них.

Она появилась минут через пять. Машину Ледникова она не заметила. Он посигналил, она обернулась, увидела, лицо ее напряглось. Он подъехал вплотную, распахнул дверь:

— Садись. Нам надо поговорить.

Она оглянулась, словно желая позвать кого-то на помощь.

Ледников усмехнулся:

— Садись. Ничего с тобой не случится. Я не собираюсь врезаться в какой-нибудь столб. Просто прокатимся, поговорим.

Она пожала плечами, решительно села рядом. И он невольно вдохнул ее запах. Да, это была женщина, с которой он уже готов был зайти далеко. Женщина не только для постели…

— Что это за сюрпризы? — поинтересовалась она, когда они выбрались на проспект и покатили в сторону Останкино. — Мы же договорились.

— Знаешь, есть такое профессиональное правило — прокурор и следователь не может вести дело, в котором у него есть личные интересы или пристрастия… Я это правило нарушил и потому позволил тебе водить себя за нос.

— Ты сегодня говоришь загадками.

— Да, ладно, какие там загадки! А еще я терпеть не могу выяснять отношения с женщинами… Это глупо и бесполезно, потому что все решения принимаются раньше, до слов и слез. Но тут случай особый. — Ну да, задета твоя профессиональная честь.

— Представь себе. Если бы я вел себя профессионально, я не поверил бы, что ваша многолетняя ссора с сестрой случилось лишь из-за того, что она увидела, как Нагорный пристает к тебе. Марина, конечно, могла вспылить, разозлиться, но не на годы же… Значит, было что-то еще. Что?

Апраксина ничего не ответила.

— Думаю, что Марина в какой-то момент поняла, что охотник вовсе не Нагорный, в конце-концов он не такой уж сладострастник и не маньяк. Охотник — ее прелестная младшая сестренка, которая живет с ее мужем, мало того, хочет сама стать его женой. Поэтому она и повела себя так резко. Но и это еще не все. Ты продолжала свою охоту все эти годы. Мало того, ты старалась быть не только его любовницей, но и помогала ему находить выгодных клиентов, которых ничего не стоило облапошить.

— Неправда. Там разные встречались, — вдруг спокойно возразила она. — Были такие хищники и проходимцы, что…

— А не обидно было? Ну, что он вас обеих использует?

Она ничего не ответила, продолжая совершенно отрешенным взглядом смотреть перед собой. Никакого ответа Ледников и не ждал — что она могла рассказать в нескольких словах? Долгие годы страстных переживаний, отчаяний, пустых надежд… Ему даже стало неловко — спрашивал-то он сейчас не для того, чтобы узнать важное, а для того, чтобы задеть, выместить свою обиду. Потому что когда понял все, испытал явное унижение — кого она ему, Ледникову, предпочла?..

— Не обижайся, — совершенно спокойно сказала она.

И посмотрела с ласковой, даже извиняющейся улыбкой:

— Я надеялась, что с тобой смогу избавиться от этого… Не получилось. Не вышло, понимаешь, не вышло… Такая судьба. И потом… Ты еще не можешь любить по-настоящему, потому что ты никак не можешь забыть ту женщину.

— Какую женщину? — зачем-то спросил Ледников.

— Ту, которая погибла.

Ледников свернул на тихую Староалексеевскую и заглушил мотор. Вспомнил, что когда-то он здесь недалеко жил в 1 12 номере на Проспекте Мира у Вити и Светланы Буниных замечательных, добрейших людей. Встречался и прогуливался с Разумовской. Апраксина, продолжая думать о чем-то своем, смотрела на него грустно и понимающе. Не с упреком, а, пожалуй, с сожалением.

— Я кое-что узнала о тебе. Навела справки у людей, которые знали вас обоих.

— Ладно, — хрипло сказал он. — С собой я как-нибудь сам разберусь.

— Тебе будет трудно.

Еще чуть-чуть и она погладит его по головке! Нет, она была, конечно, женщиной незаурядной.

— Давай не будем обо мне! — оборвал ее Ледников.

— Как хочешь, — легко согласилась она.

— Я только не могу понять, как ты могла так развести старика Верхоянцева? Совесть не мучила? Ты же наверняка сама внушила ему, что он должен отдать портрет тебе? Чтобы явиться к Нагорному в виде спасительницы…

Апраксина легко вздохнула.

— Все-то ты знаешь, умник! Только все было не совсем так. Ведь я не знала, что Павел Лукич связался с Нагорным. Это потом, когда мы пришли вместе с тобой к нему, все выснилось. Так что не надо на меня всех чертей вешать — старику самому пришла эта мысль в голову. И случилось это вскоре после нашего визита. Ну, сначала просто так, не совсем всерьез. Мол, если с ним что-то случится, то… Мне осталось только укрепить его в ней, довести до нужного состояния. Вот и все. Я подумала, что если портрет будет у меня, Илья уже никуда не денется, потому что кредиторы его просто задушат. А с Мариной он уже давно решил развестись.

— Значит, участь ее была решена. А зачем ты рассказала обо всем мне?

— Ты еще спрашиваешь? О господи! Да потому что ты для меня — человек, которому можно верить. Мне нужно было, чтобы ты контролировал ситуацию и при необходимости вмешался, если что-то пойдет не так.

— Например?

— Ну, Илья мог совершить какую-нибудь глупость.

— Заказать тебя бандиту Граненому?

— И это тоже.

Ледников недоверчиво посмотрел на Апраксину и подумал. Она спокойно допускает мысль, что Нагорный мог убить ее! И ради этого человека она долгие годы враждовала с родной сестрой и по сути погубила ее…

Апраксина встретила его изумленный взгляд и извиняюще потупилась — да, вот так!

Что поделаешь?

— И ты не допускала мысли, что Марина поведет себя так? Отдаст картину тебе, а сама решит покончить с собой?

— Нет. Я была уверена, что все будет гораздо прозаичнее.

— А именно?

— Ну, бутылка у нее всегда под рукой. Я думала, что она просто запьет. И все — он ее точно бросит.

— И как ты собираешься жить дальше, зная, что довела сестру до самоубийства?

— Не знаю. Может, и не смогу… И отправлюсь вслед за ней. Просто я в какой-то момент поняла — одна из нас должна умереть. Это будет лучший выход. И вопрос только в том, кто из нас будет первой. Знаешь, я уверена, что и Марина думала так. Господи, зачем тебе все это?

Можно было и не отвечать, но Ледников ответил:

— Хочу понять, что это за женщина, которую я практически полюбил.

— Тебе не повезло, мальчуган! — засмеялась Апраксина. Кажется так называла тебя та женщина, которую ты раньше любил? Извини.

Она вдруг быстро провела влажной прохладной ладонью по щеке Ледникова, вышла из машины и пошла в строну Проспекта Мира, глядя себе под ноги, обхватив руками плечи.

Ледников, чуть подумав, завел мотор, сдал назад и остановил машину рядом с ней.

— Мне надо сказать тебе кое-что… Во-первых, про Марину. Дело в том, что она в последний момент хотела свернуть… Она резко повернула вправо, но чуть-чуть не успела. Поэтому Нагорный остался жив, а весь удар пришелся на нее… Так что нельзя категорично утверждать, что это было самоубийство. Возможно, она хотела его просто попугать, но не рассчитала. Не знаю, поможет ли это тебе.

— Все равно спасибо. А что еще? Ты же сказал, во-первых?

— А второе… Я был сегодня у Верховенцева, он сам попросил меня заехать. Так вот, старик копался в старых бумагах и нашел письмо отца, в котором говорилось, что портрет Державина — копия… Хорошая копия, но не имеющая никакой художественной ценности. Позвонил мне, потому что страшно разволновался. Не знает, как сообщить тебе об этом. Вдруг ты решишь, что он хотел тебя обмануть…

Эта новость нисколько не встревожила Ирину. Слушала она ее молча, и даже как-то отрешенно, без всяких эмоций, гордо вскинув голову вверх и глядя как черными крестами кружится высоко в небе ненасытное московское воронье. Затем окинув Ледникова абсолютно умиротворенным взглядом, она, продолжая думать о чем-то своем, как бы невзначай, проронила:

— Какое это теперь имеет значение.

Ледников молча стоял и смотрел, как она уходила. Заходящее солнце било ему прямо в глаза. И ее фигура, словно растворяясь, пропадала в этих безжалостных пламенеющих лучах.

2012 г.