Алан

Пятьдесят пять минут… Я уже давно вычислил оптимальное время… Пять минут на то, чтобы подойти от машины к стойке регистрации и взять заранее приготовленный ключ-карту. Еще пять – добраться на лифте до нужного этажа. Закладываю с запасом, потому что этих лифтов вечно приходится дожидаться, пока они не соберут всех постояльцев со всех этажей. Я всегда бронирую номер недалеко от лифта, чтобы быстро и легко было найти, не плутать по коридорам. Так что на то, чтобы зайти внутрь, максимум две-три минуты. Я даю ей обычно десять минут, чтобы привести себя в порядок и, если нужно, удалиться в ванную. Сам в это время наливаю себе что-нибудь выпить и расслабляю удавку на шее – так и не привык к этим галстукам, более напоминающим путы… Пять минут – прелюдия. Хотя нет, прелюдия – это громко сказано. Это время на то, чтобы она показала мне себя, чтобы я успел ее захотеть. Иногда она быстро раздевается, иногда пытается предпринять нелепые попытки возбудить меня зазывными танцами и движениями, иногда начинает неловкие беседы, которые я тут же пресекаю. Она здесь не для того, чтобы болтать. Двадцать минут – сам секс. Ровно столько мне хватает, чтобы утолить природный инстинкт. Без изысков, смакования… Быстро, по делу, так, как я хочу. На то, чтобы она быстро оделась, получила свои деньги и ретировалась из комнаты, – оставшиеся семь-восемь минут. На этом этапе она обычно демонстрирует скучную предсказуемость. Цепляется за них как за последний шанс. Пытается придумать нелепые поводы задержаться или просит дать ей время принять душ. Я галантно улыбаюсь и небрежно киваю в сторону комода у входа, где ее дожидаются честно отработанные деньги.

– Там не только гонорар, но и ключ от другого номера в этом же отеле. Иди прими душ там. Если хочешь, останься там на ночь, а с утра вкусно позавтракай. Номер оплачен. Спасибо тебе. Мне было хорошо.

Опытные и мудрые на этом моменте мило улыбаются в ответ и молча ретируются. Глупенькие и наивные в деланной обиде кривят губки, калькулируя в голове, как же все-таки было бы хорошо поймать такую крупную рыбу, как я. Именно калькулируют. У них там внутри аппарат, переводящий любые мысли в валюту. Я давно это понял.

– Вы даже имени моего не запомнили… – говорит она, ненароком проводя пальчиком по своему бедру, выпячивая зад, откидывая копну волос назад.

– Запомнил, – отвечаю я, закуривая не спеша и улыбаясь. Пока улыбаюсь, потому что восемь минут еще не прошли. Я еще готов терпеть ее назойливость.

– И как меня зовут?

– Тебя зовут Красавица. Ты очень хорошая и наверняка будешь счастлива, если одумаешься и начнешь заниматься чем-то дельным по жизни. Но это уже не моя проблема и не моя повестка. Прошу, оставь меня сейчас и уходи, пока я еще добрый и мягкий после секса…

На этом этапе ее глаза округляются в испуге, и она все-таки ретируется… А я, наконец, облегченно выдыхаю.

Она – это собирательный образ всех женщин на стороне, которые оказываются в моей постели. Эскортницы, шлюхи, простые потаскушки с вечеринок, готовые дать просто потому, что от тебя приятно пахнет и ты в хорошей физической форме. Я не помню их лиц, запаха, голоса… Для меня они все давно на одно лицо… Как и номера бесчисленных отелей, где я их регулярно трахаю отведенные из моего плотного рабочего графика пятьдесят пять минут.

Среди них, хоть и редко, но есть те, кто задерживается со мной чуть дольше. Не потому что я испытываю к ним мало-мальское чувство привязанности. Нет, просто в тот момент так удобно. Просто лень озадачивать себя или помощника поиском новой телки на раз. Но парадокс в том, что их имена я тоже не помню… Для такой категории девиц у меня есть специальный телефон, который кочует от одной к другой. И в записной книжке он фигурирует как «Красавица»… Так удобно… Когда я позвоню ей и скажу, чтобы к отведенному часу была у меня, не придется вспоминать ее имя.

Сегодня я хотел грубо. И девчонка, в принципе, дала все, что я от нее требовал, но… Удовлетворения и расслабленности, пусть и недолгой, не наступило. Я все еще был напряжен до предела, взбудоражен. Голова пухла от обилия мыслей, переживаний, воспоминаний…

Алан

Да, сегодня я вспоминал… Много вспоминал… А было, что вспомнить…

Я вспоминал то время, когда умер. Да, это было именно так. Я именно умер. Семь лет назад я, двадцатипятилетний парень, умер… Умер тот Алан, кто умел любить… Кто мечтал… Кто строил иллюзии и нелепые планы… Умер в ту минуту, когда стоял и смотрел, как мигают красные проблесковые маяки на фюзеляже самолета, плавно удаляющегося в направлении взлетно-посадочной полосы… Умер, когда бил что есть дури по стеклу в зале отлета в аэропорту.

Дальше вспоминать трудно. Все как в тумане. Я почти не помню шума от треснувшего и разлетевшегося на осколки стекла, не помню, как болели разбитые о него в кровь, до мяса, кулаки, не помню своего истошного крика, зовущего Ее обратно… Посылающего в темноту ночи мольбы вернуться, одуматься, дать нам шанс…

Я почти не помню, как оказался в кутузке за устроенный в аэропорту дебош. Совсем не помню, как меня оттуда вызволили. Не помню ничего… Только пустота, черная дыра…

Зато в памяти отпечатались мокрые, красные глаза матери, которая мне отчаянно шептала слова любви, обнимая и пытаясь успокоить… И я даже каким-то макаром умудрялся читать по ее губам «мой мальчик»… Только по губам, потому что в голове стоял такой гул, что слова я не слышал.

Говорят, все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Но я не знаю, стал ли сильнее после того кошмара. Окружающие уверены, что да. Что спустя два месяца после депрессии я проснулся другим человеком. Я же в глубине души убежден, что нет. Не проснулся. Просто умер… Умер Алан… Меня больше нет… Того парня больше нет…

Зато есть успешный, циничный бизнесмен. Один из крупнейших застройщиков столицы и юга России. Не боящийся проигрыша и вызова. Не щадящий врагов. Не уважающий слабаков и не протягивающий им руку, потому что по моим законам выживает только сильнейший. Я на своем месте. Про меня говорят за спиной: «что не взял деньгами и хитростью, возьмет кулаками и силой». И ведь правда. Бойцовский опыт очень пригодился мне при создании своей империи. Эльдар был прав – у борца свой особенный кодекс жизни, который открывает двери там, где другие этих дверей даже не видят. Знаете, почему? Потому что на самом деле там этих дверей нет. Мы создаем их сами, выбивая кулаками в стенах. Меня боятся. Передо мной лебезят. Меня облизывают. А я даю им это право.

Мама бы хотела мною гордиться, наверное. А что? Я ведь пошел в итоге, можно сказать, по ее стопам. Я не борюсь на ринге. Я строю дома, как и она. Но ей все равно почему-то не нравится то, чем я занимаюсь. И она недовольно поджимает губы всякий редкий раз, когда мы встречаемся и заходит разговор про мою жизнь… Отец тоже продолжает оставаться всем недовольным. Надоели. Вечно их все во мне не устраивает. С самого начала, с детства… Иногда мне кажется, что это все – результат обстоятельств моего рождения. Алмаз так до конца и не простил ни мне, ни матери фактор присутствия Арсена в нашей жизни… Но если ей с его стороны уже поздно озвучивать свои претензии, то мне их озвучивать изначально просто смешно… Я не был виноват в том, что моя мать, будучи замужем за другим, спуталась со своей первой любовью и родила меня, скрыв это от моего биологического отца. Если что, первая любовь – это Алмаз, мой родной отец, нынешний муж моей матери. Арсен Капиев – мой отчим, бывший муж моей матери, воспитывавший меня до трех лет, принявший меня как родного, потому что всегда любил мою мать. Если объективно, то Алмаз не простил ни Камилле того, что скрыла факт моего появления от него, ни мне, что называл когда-то папой другого. А мама… Мама не простила мне того, что Капиев вошел в мою жизнь во второй раз. Это произошло, когда я перебрался из Штатов в Россию. Именно он вместе с бизнес-партнером Эльдаром помог мне построить империю, во главе которой я теперь стою. Они, а не мать с отцом, стали моей поддержкой и опорой. И, наверное, этот факт уже они оба – ни Камилла, ни Алмаз – мне тоже никогда не простят… Только не нужно мне их прощение. Произошедшее – результат их ошибок молодости. Я не виновен в том, что они наворотили… Я строил свою жизнь, как мог… Я не хотел пожизненно прятаться в тени одного из них…

Да, сегодня действительно день воспоминаний… Хороших и не очень. Но даже не родителям они сейчас посвящены… Все мои мысли о другой… О той, у которой, в отличие от этих, было Имя… Той, кто тогда, семь лет назад, всадила в мое сердце нож, предав… Кому я клялся в любви, ради кого я хотел жить, а Она… Она растоптала наши чувства своим недоверием и неверностью. Я отчаянно тянул к ней руки, умолял верить, а она… Она плевать хотела на мои клятвы и свои обещания. Она ушла с другим… Он позвал – и она побежала. Вот чего стоила ее любовь…

Я хорошо помню тот день, когда несся к ней, бросив свою новоиспеченную жену прямо после ЗАГСа, потому что истинной женой считал ее, мою Бэллу… Мы должны были лететь в Канны. Оттуда на яхте по Лазурному берегу – к Амальфийскому побережью, в Позитано… Только вдвоем… Я хотел туда с ней… Хотел отвезти ее на море мечты, как обещал. Это с ней у меня должен был быть медовый месяц. Готовил этот сюрприз моей малютке заранее. А она… Она сбежала от меня…С другим… Оставив с разбитым окном в аэропорту и разбитым сердцем…

Спустя семь лет она вернется в Россию… Прямо в мои руки… Я сделаю так, что вернется… Только она пока об этом еще не знает. Зато я знаю все наперед: что буду делать с ней, о чем спрашивать. Она ответит на все мои вопросы…

Прикрываю глаза, изо всех сил, до рези, так, что ресницы прогибаются… Представляю ее… Я помню в ней всё – до самой последней детали… Член снова болезненно напрягается в штанах. Я яростно его сжимаю.

Бэлла… Бэлла… Моя малютка… Продажная сука… Неверная… Чужая… Я имею всё на свете… Мне не достает только тебя… И я получу тебя обратно… Только теперь мне плевать на твою взаимность. Я больше не буду спрашивать «да или нет», как спрашивал в наш первый раз. Я просто возьму. А ты дашь…

Алан

Я запрещал себе эти годы думать о ней. Запретил в тот самый день, когда узнал всю правду… Узнал, как она мило ворковала с соседом-иностранцем по квартире все это время, как они проводили вместе часы напролет… Когда Эльдар тряс перед моим носом фотографиями, пытаясь вернуть меня в сознание из затянувшегося коматоза, ее лицо на них расплывалось в моей голове жирными уродливыми кляксами, которые коверкали ее улыбку, коверкали ее ангельски-искреннее, открытое выражение лица… Коверкали этот нежный, обволакивающий взгляд лани… Я думал, она только мне так улыбается… Только на меня так смотрит… Я думал, она такая только со мной… Нет, сука, нет… Рядом с ней был Он… Чужой взрослый мужик… И она была с ним точно такой же, какой была со мной… Лох, какой же я лошара…

– Что ты хотел, Алан… Вебкамщица… Я говорил тебе… Предупреждал… Красивая и продажная… Актриска, одним словом… Умеет играть и притворяться… Иначе бы не была так популярна в своем ремесле…

– Она любит меня. Я знаю… – смог промычать я не своим голосом в ответ. Губы плохо меня слушались, потому что все эти недели я просто молчал. Просто лежал овощем там, в нашей квартире, в нашем с ней мире… Среди ее вещей… На кухне все еще оставалась приготовленная ею еда – и я ел её, растягивая по кусочкам, пока она не стала вонять от того, что протухла… Я не менял постель, все еще хранящую ее запах… Я каждый день перебирал ее одежду и внюхивался, внюхивался, внюхивался… Я часами напролет сидел в ее мастерской, рассматривал и заучивал наизусть ее наброски: удачные и не очень, перечерканные в порыве эмоций, неоконченные или, наоборот, доведенные до художественного перфекционизма… Я жил Бэллой… Я продолжал дико любить ее и ненавидеть… Тогда еще я верил, что она тоже любит…

Я перестал витать в облаках в тот момент, когда произнес эти три гребанных слова «она любит меня» вслух. Перед Эльдаром… В один момент моя картина мира рассыпалась на мелкие осколки, вернув в самое наше с ней начало – Чехия, бой, октагон, Барин, сидящая рядом высокомерная красотка с плохой репутацией… С чего я взял вообще, что она ангел? Как она заставила меня в это поверить? Она ведь соблазняла, провоцировала, заставляла съезжать с катушек. И не только меня… Сколько мужиков сворачивали шеи, когда она шла мимо по жизни, сколько отчаянных фанатов из веба искало с ней встречи и сходило с ума от желания? И это только то, о чем я случайно узнал, о чем догадывался… Этот ее торгаш с Горбушки, Кесарь, Давид…

Сейчас я вспоминаю Давида и жалею, что все так произошло… Что я не поверил ему тогда… Что решил, что это он плохой, а не она вела свою хитрую партию, соблазняя его. Чего она добивалась? Ревности моей? Запасной аэродром искала? Или просто игралась – ей забавно было наблюдать, как мы бы глотки друг другу за нее перегрызли?

Его тело нашли возле брошенной и все еще заведенной машины у одного из подмосковных озер. Парень сам застрелил себя из собственного травмата… Всадил заряд в висок… Его глаза были все еще открыты, когда его паковали. Я не видел это вживую, потому что на момент обнаружения трупа как раз переживал первую, самую жуткую, волну ломки по ней… Первая неделя после ее побега далась тяжелее всего. Я видел снимок… Потом… Долго смотрел на фото друга, первого близкого мне в Москве человека, которого потерял из-за этой суки. Это ведь она виновата. Это ведь я из-за нее в одночасье перечеркнул всю его жизнь, его карьеру, его работу… Сделал так, что он не выдержал и пришиб себя… Я мудак… Мне нет прощения… Его смерть теперь всегда будет нависать надо мной неискупимой виной . А она… Может, и прав был Эльдар? Может быть, от генетики действительно никуда не уйдешь? Может, это карма такая у ее семьи, причинять людям зло? Сирена… Сирена… Вот кем она была. Бэлла была настоящей сиреной, прельщающей мужчин наивным и невинным видом, а в итоге обрекающей их на верную смерть… Потому что погиб ведь не только Давид. Я тоже был мертвецом…

У меня долго получалось не думать обо всем этом… На какое-то время действительно смог отключить голову, канализировав поток мыслей… Но в последнее время они вновь и вновь вели меня к той самой точке отсчета, словно бы это была ленточная петля, песня на репите, которую не выключишь, как в фильме ужасов… Я помню эти кадры, как вчера… До мельчайших подробностей. До самых неважных деталей. Как на замедленной съемке.

ЗАГС. Полдень. Жарко. Я не смотрю на Милену, разодетую в нелепое белое коктейльное платье, не слышу пресных поздравлений ее родственников. Своих я даже не удосужился позвать на этот фарс. Все мои глаза в телефоне… Я предвкушаю, как сейчас выйду отсюда, пошлю их всех на фиг, сказав, что свой долг я исполнил и чтоб в ближайшие две недели забыли о моем существовании, а сам рвану к ней – забрать малютку и в аэропорт. Навстречу морю и нашей любви… А потом телефон начинает выдавать какую-то странную ее активность. Я, конечно же, после последнего инцидента с ее пропажей с радаров поставил на айфон Бэллы программу слежения и теперь видел ее геолокацию. Сначала телефон сообщил о том, что она покинула радиус дома, а потом… Потом я в режиме реального времени смотрел и не верил своим глазам. Моя девочка зачем-то едет в аэропорт… Может быть, она знает, что мы едем отдыхать? Но как? Может быть, срочные дела дома? Не выдержал. Поспешно распрощался со всеми и рванул за ней следом. Не верил, когда в окне зоны посадки увидел ее удаляющуюся фигуру с каким-то хмырем, держащим ее за плечи, словно она могла упасть… Я отчаянно звал ее назад, вопреки увещеваниям службы безопасности, я надеялся, что она хотя бы почувствует, обернется, обратит на меня внимание… Ничего… Пустота… Ее сердце осталось глухо к моей мольбе. А мое… Мое рассыпалось на осколки вместе с тем проклятым стеклом…

Помню, как пришел в себя спустя два месяца… Да, именно два месяца понадобилось мне, чтобы принять факт того, что Бэллы больше нет в моей жизни. Несмотря на то, что было непросто отследить, кто этот хмырь, что был с ней, мне удалось это сделать через людей Эльдара. Посольство Франции ушло в молчанку, ссылаясь на свои ориентировки безопасности, мол, они не выдают данных о своих сотрудниках. Арендодательница тоже не знала ровным счетом ничего – она годами сдавала квартиру через фонд жилья для дипломатов и лично даже не взаимодействовала со своими жильцами. Тогда я тупо стал требовать записи со всех возможных городских камер наблюдения… Какие-то концы удалось отыскать через Интерпол. У них есть база на всех граждан Евросоюза, но и там следы уходили в никуда… Ответ пришел от Снежаны. Она сама позвонила мне. Аккурат через два месяца после случившегося.

– Не ищи их, Алан, – сказала тихо, – хватит этой боли… И тебе, и ей… Она не твоя женщина, а ты не ее мужчина, раз выбрал не ее. Отпусти… Живи со своим выбором…

– Я не могу ее отпустить… Я люблю ее… – только лишь смог тогда простонать я в ответ. Но внутри клокотал другой ответ. Знала бы она, почему я сделал этот проклятый выбор… Знала бы она всё… Но я не мог ей этого сказать. Потому что взял на себя ответственность сохранить эту тайну. Потому что какой бы Снежана ни была подругой, я не мог рассказать ей то, что знал сам. Это было бы предательством… И даже не Бэллы. Матери ее, которая лишилась обеих дочек из-за грехов мужа…

– Она сделала свой выбор, Алан. Если и правда любишь, то примешь его… Только потому, что любишь, ты должен дать ей возможность уйти.

– Как долго будет больно? – спросил я после долгой паузы, чувствуя, как в легких словно бы осколки стекла вместо воздуха…

– Долго… – тихо ответила она, все это время терпеливо держа трубку и будто бы слушая мою ментальную боль.

И мне почему-то казалось, что она действительно ее слышит…

На первый день третьего месяца я вылез из берлоги. Побрился. Помылся. Привел себя в порядок. Поехал к жене, которая уже перестала мне названивать за это время, отчаялась. Завалился в так называемый свой «новый дом», в квартиру, отстроенную для нашего гребанного «семейного гнездышка»… Туда, где я был от силы раз еще до встречи с Бэллой и куда Милена ни в какую не могла меня затащить на стадии ремонта, обижаясь всякий раз, что я говорю ей, что мне плевать, какого цвета будут стены в коридоре и как будет стоять диван в гостиной.

Я не говорил с ней. Просто поставил раком над столом в кухне и жестко трахнул без прелюдий. Она была девственницей. Ей было больно. Я помню это по ее плачу, мольбе, по количеству крови. Но мне было наплевать… Я ничего не чувствовал. Делал это автоматически, а в голове вибрировала лишь одна фраза: «Сука Бэлла, сука… Я смогу без тебя… Я буду без тебя… Обязательно буду»…

И был жалким в собственных глазах. Потому что уже тогда знал, что не смогу.

Я не чувствовал на своей голой груди пальцы моей жены, которая льнула ко мне, дрожа и превозмогая боль в тот же вечер, когда мы легли в наше «семейное ложе». Я вообще ничего с ней не чувствовал. Словно рядом была не живая женщина, а кукла.

– Мне было с тобой очень хорошо… – говорила она тихо, борясь с подступающими слезами.

А я даже смотреть на нее не хотел. Тошно было. Курил сигарету за сигаретой.

– Не пизди… – выдохнул с очередной струей дыма.

Встал. Натянул джинсы и в тот вечер в первый раз поехал в отель – жарить какую-нибудь шлюху.

Так и жили… Милена имитировала оргазмы, а я – семейную жизнь. Я продолжал время от времени, в перерывах между сексом с бл…дьми, сношать свою жену – только потому, что хотел доказать Ей, живущей где-то там, далеко и счастливо, нежно смотрящей на своего мужика, улыбающейся ему так же, как улыбалась когда-то мне, что у меня тоже все хорошо…

А потом родилась Кира. Это было неожиданно и… странно. Даже когда Милена ходила с животом, я не мог понять, почувствовать, что у меня будет ребенок… До меня попросту не доходило это осознание. Я ничего не ощущал… Не чувствовал ничего, когда взял маленький черный орущий комочек в роддоме. Не чувствовал в первый год, когда жена сходила с ума от бессонных ночей и перманентного крика ребенка, а я сваливал из дома на недели, чтобы только держаться подальше от этого стрессняка… А потом вдруг эта маленькая девчонка со смешными кудряшками протянула ко мне свои ручки и сказала нежным голоском «папа»… И внутри, наконец, что-то потеплело… Любовь накрыла… Привязанность, нежность… Я стал, наконец, проводить больше времени дома. И теща с триумфально-важным видом смотрела на меня, а в глазах читалось «ну вот, я же говорила. Страсть пройдет, а семья останется». Ни х…я она не знала… Всякий раз, когда я смотрел на Киру, мое сердце, помимо прочих чувств, обливалось кровью и болью, потому что у моей дочери не было Ее глаз, Ее улыбки, Ее волос… Это больно… Это, сука, очень сильно больно – вот так жить воспоминаниями и сожалениями о другой.

Наврал самому себе, что она – ничто… Мираж… Что ее никогда не было… Это просто сон… Мне снова на какое-то время удалось как-то жить… Я ушел с головой в работу. Мне фартило и перло в бизнесе. Сам не понял, как быстро и беспроблемно я так высоко поднялся. Пусть и при поддержке Эльдара и Капиева, но все же на каком-то этапе отрицать то, что я пошел намного дальше их и выше, что открыл двери, которые перед ними в силу определенных обстоятельств и их темного полукриминального прошлого были закрыты, нельзя… Ученик превзошел учителей. И они, казалось, этим даже гордились.

Все снова полетело к чертям месяц назад, когда я был в Венеции. Приехал на Биеннале современного искусства. Мы снова взяли несколько крупных тендеров, на этот раз на редизайн. Крайне интересная тема, в которую я только входил. В Москве удалось выкупить два крупных заброшенных завода. Локация – супер. Центры современного искусства, фуд-корты, лофты… Все это было уже заезжено, избито… Я хотел большего. Меня позвали пообщаться по моим задумкам «на полях» мероприятия с несколькими интересными специалистами в сфере редизайна. Идея была в том, чтобы заманить в проект несколько громких имен в мире дизайна и на этом выстрелить. Мне было не жаль денег даже на самые рискованные проекты. Такие инвесторы обычно манят талантливых. Идеальный симбиоз искусства и бабла.

После серии встреч, накануне вылета обратно, я все же решил посвятить немного времени себе. Отпустил помощников, переоделся в неформальную одежду и отправился просто погулять вечером по выставке самостоятельно. Давно так не делал. Власть заставляет нас обрастать пафосом и делает нас грузными и неповоротливыми.

Я помню то самое ощущение… Падающего в обрыв поезда… И я за рулем…

Она была там… Я понял это не сразу. Сначала почувствовал дикий укол в сердце. Словно бы действительно взяли шприц и всадили иголку внутрь… А потом почувствовал, как все перед глазами рассыпается на осколки. Бэлла была не одна. С ней рядом шли какие-то великовозрастные тетки, с которыми она свободно говорила на французском, нежно улыбаясь и комментируя экспонат за экспонатом. Я оторопел, завис на ней… Словно был не в этом мире, словно растворился в воздухе… Я жадно вглядывался в ее лицо… Изучал ее красивое тело, обретшее с годами еще больше женственности… Бэлла была ошеломительно красива. Била под дых… Не знаю, может быть, только для меня. Да, нет, не только для меня… Она всегда была красивой, и все эту ее красоту видели.

Когда она оказалась неприлично близко, дернулся… Понял, что не могу, просто не могу сейчас с ней встретиться. Я был не готов к этому нокауту… Не знал, что делать, как себя вести… Как ошпаренный выскочил быстрее наружу. Помнил, как стоял у Гранд-Канале, отойдя от места проведения Биеннале на безопасное расстояние, и дышал… Жадно, с одышкой, полной грудью… Впервые за эти семь лет я смог дышать полной грудью… Впервые почувствовал себя живым. Опустил зачем-то глаза на свои руки и только сейчас обратил внимание на шрамы на костяшках пальцев от когда-то разбитого мною стекла в аэропорту. В тот момент я и понял, что Бэлла вернется в мою жизнь. Я ее верну… Чего бы это мне ни стоило и что бы она сама ни думала на этот счет. Она должна мне… Должна мне мою жизнь обратно… И для этого я заберу себе ее…

Бэлла

Лето. Солнце. Зелень. Лазурная гладь большой воды слева. Я еду по серпантину – и мне хорошо, легко, спокойно… На душе тепло… Мне нравится здесь. У нас любят говорить «где родился, там и пригодился», но… Со мной все пошло изначально не так. Даже это самое «у нас» звучит нелепо – никогда в моей жизни «нас» не было. Разве что только с Айзой. Но и она ушла от меня, не объяснившись, оставив позади только сердечные раны, которые столько лет пытается мне залечить психолог.

С появлением в нашей жизни Ниццы ему это почти удалось. Все-таки правильным было решение переехать, как ни крути. Я счастлива, что мы решились на этот шаг год назад, несмотря на увещевания парижских друзей, что жить на Кот д'Азур (франц. – лазурное побережье Франции) – моветон. Французы правда очень скептически относятся к своему южному берегу Средиземноморья, считая, что он давно и безнадежно испорчен заполонившими его русскими нуворишами (франц. – недавно разбогатевшие), богатыми безвкусными арабами, вульгарными проститутками и нечистоплотными торгующими наркотой беженцами из Северной Африки. Местные больше предпочитают всегда прохладный серебристый океан Нормандии на Севере Франции. Наверное, потому что он так похож на их национальный облик – красивый, сдержанный, слегка высокомерный и всегда облаченный в особый небрежный шик…

Мне нравятся французы. Я чувствую себя среди них гармонично и комфортно. Уже как семь лет чувствую. Наверное, во многом потому что сама – вещь в себе. Потому что сама люблю сдержанность и уважение личных границ. Не люблю, когда лезут в душу и пытаются там копаться… Мне нравится этот незримый стильный кокон, который позволяет выстраивать вокруг собственной личности французская ментальность. И в то же время я чувствую, как внутри меня, там, глубоко в душе, все же теплится уголек искренности, открытости, горячности, которые так любят демонстрировать в России. Зато здесь, у южных берегов, где не нужно прятать кожу под стильные, неизменно черные, пиджаки оверсайз или кардиганы из высокосортного мериноса, не нужно красить ало-красным губы на бледном лице, не нужно делать небрежно-идеальную укладку даже для утреннего похода в булочную, а можно просто накинуть на себя белый лен разлетающегося платья и нырнуть в удобные сланцы, когда волосы растрепаны на буйном соленом воздухе, а кожа покрыта легкими веснушками – поцелуями солнца и легко-липкой дымкой влажного воздуха, я чувствую, как эти самые угольки в душе прогреваются, продолжают тлеть и давать мне внутреннюю энергию. Здесь я искренна сама с собой… И что самое важное, мне легко в этой самой искренности, не страшно, как это часто бывает в Париже, стоит только заглянуть внутрь себя, начать рыться в том, что было далеко спрятано в ментальный чулан.

Машина делает очередной вираж – на опасном повороте меня обгоняет резвый кабриолет со знойным итальянцем за рулем, я вижу это по цифрам его еврономера, а еще по несдержанному интересу, которым он одаривает меня, стоит только нашим машинам поравняться. Он улыбается мне, и я невольно отвечаю, но без заигрывания, просто приветливо, просто потому что мне приятно. Мы оба понимаем, что это ни к чему не обязывающий флирт, красивый комплимент незнакомой девушке на улице – то, за что американцы теперь часто пытаются стигматизировать мужчин и даже обвинить в «харассменте» (англ. – домогательства, приставания), а ведь такие невинные знаки внимания порой так нужны женщинам для хорошего настроения.

Но итальянцы такие, они умеют находить радости в мелочах жизни, умеют заставить улыбнуться. И за это я их тоже люблю. С недавних пор полюбила. Моя жизнь теперь тесно связана с поездками на итальянский север. Во многом этим и был мотивирован наш переезд на Лазурку (прим. – жаргонизм, которым многие русские обозначают Лазурный берег Средиземноморья). Все началось с интересного проекта моих бывших сокурсников по Архитектурной школе Парижа, они на совместный бюджет выкупили часть здания старинной фабрики в миланском районе Навильи – центре притяжения креативной молодежи со всего европейского континента, месте, где переплетается бьющая через край ночная энергетика города и его творческая душа. Навильи, выгодно расположенный возле исторического центра и намного более демократичный по ценовой политике, чем другие известные районы, изобилующий интересными объектами, ранее имевшими промышленное назначение, стал в последние годы своего рода центром паломничества архитекторов, дизайнеров, любителей городского урбанизма. Свои офисы здесь стремятся открывать ведущие итальянские бренды, а модные лофты заселяются яркими, неординарными обитателями. Свобода, молодость, толерантность – вот лозунг этих никогда не спящих шумных улиц, огибающих старинные водные каналы. Друзья предложили мне принять участие в создании дизайна отеля. Концепция мне сразу понравилась: каждый этаж как тематическая выставка современного искусства, со своей идеей, со своей фишкой. Мы работали над проектом полтора года. Первые шесть месяцев я могла координировать работу из Парижа, но потом стало сложно. Нужно было хотя бы пару раз в месяц выбираться на объект – и тогда мы с Робертом все-таки приняли решение о переезде. Тем более что это нужно было и ему. Врачи говорили, морской чистый воздух пойдет ему на пользу… Он тоже это понимал, поэтому немного сбавил обороты на работе, дал и себе возможность перевести дух. Наш выбор пал на Ниццу – компромиссный вариант, пять часов на поезде до Парижа для него, четыре часа до Милана для меня.

Я продолжала лавировать на комфортабельной трассе, невольно любуясь красотой живописной дороги. Мой авто-поклонник ушел, наконец, влево, в направлении Рима, а я продолжила путь домой. Именно домой. Там меня ждут. Там тепло…

Дом встречает меня веселым щебетанием птиц в нашем микроскопическом саду на подъезде. Я захожу на порог, скидываю успевшие поднажать лоферы и наслаждаюсь ощущением теплого деревянного пола под босыми ногами. На нем играют солнечные зайчики, и я улыбаюсь им в ответ, потому что знаю, что они мне тоже рады. Слышу писк сушилки в прачечной. Кидаю сумку при входе и направляюсь сразу туда. Открываю барабан, вытаскиваю горячее белье, нежно согревающее мой живот, когда я прижимаю его к своему телу, чтобы не упало, и скидываю его на гладилку. Придет Марион и все погладит. А может, и я сама. Я люблю гладить. Вообще люблю заниматься домашними делами, когда есть время. Часто именно во время подобных хлопот рождаются классные дизайнерские идеи, которые я часто бегу записывать мыльными или обмазанными тестом пальцами.

Иду в спальню. Роберт спит. Перед ним открытый ноутбук. Значит, вставал, работал и снова заснул. Конечно, вставал – кто бы еще засунул белье сушиться… Закрываю крышку Мака и опускаюсь рядом с ним. Целую в щеку. Он приветливо мычит в ответ.

– Иза… – слышу его бархатный голос и улыбаюсь.

Он лежит спиной ко мне, но я точно знаю, что и он улыбается в ответ. А потом вздрагивает, окончательно пробуждаясь. Приподнимается, ворча.

– Ты почему не позвонила, что выехала? Я думал, ты только к вечеру приедешь… – Поворачивается ко мне, заключая в объятия.

Я пожимаю плечами.

– Доделала все дела и решила больше не задерживаться в Венеции без тебя. Соскучилась по дому… Не звонила, потому что хотела выехать на рассвете и знала, что ты толком не поспишь, будешь волноваться за меня… А я не люблю, когда ты волнуешься, Роберт.

Он нежно обнимает меня и целует, а я перебираю его чуть отросшие волосы. Ницца нам обоим дает возможность не думать об идеальности линии стрижки или свежести маникюра. Кстати, у меня его давно нет… И мне так нравится намного больше.

– Сварить кофе? – спрашиваю с улыбкой.

Он улыбается в ответ.

– Спрашиваешь…

Через пятнадцать минут мы сидим на нашей маленькой уютной кухоньке, пьем кофе и едим омлет. Я невольно то и дело удовлетворенно осматриваю пространство вокруг. Мы сняли этот небольшой домик с видом на море на горе, как только переехали в Ниццу. Вернее, это скорее ее пригород, но здесь довольно размытое понятие города, поэтому разделение только условно – скорее, просто у нас менее густая застройка, вот в чем преимущество. Дом был довольно запущенный и явно сдавался по завышенной цене, но стоило мне зайти сюда, я сразу поняла, что хочу здесь обосноваться. Полмесяца работы – легкий косметический ремонт, смена части мебели и аксессуаров – и все здесь заиграло удивительными красками лета. Роберт еще не знал, но я хотела сделать нам обоим подарок, после получения гонорара по завершении проекта выкупить его для нас… Конечно, если бы я хоть раз заикнулась, что хочу его на постоянку, он бы и сам купил его в тот же день, мой муж – щедрейший человек, идущий на поводу у любой моей прихоти, но мне хотелось сделать это самой, на свой первый крупный гонорар – на деньги, которые я получила за первую свою столь важную работу, открывающую мне путь на совершенно другой профессиональный уровень.

– Как все прошло на Биеннале? – спрашивает Роб.

– Замечательно. Даже не ожидала такого ажиотажа. Проект еще не открыт, а критики уже говорят, что мы – серьезная заявка на победу в «Best for Life Design Forum and Award» (прим. – престижная итальянская премия в сфере архитектуры и дизайна). Посмотрим… Но поездка была плодотворной. Много с кем удалось пообщаться, обменяться контактами, поделиться опытом… Знаешь, это чертовски приятно, когда твое имя начинают узнавать и даже уже прорабатывают возможности работы по новым проектам…

– Это классно, – ответил Роберт, но как-то странно, озабоченно. Я сразу почувствовала, что-то не так… Слишком хорошо его знала. – Но ты же пока ничего конкретного не рассматриваешь по новым объектам?

Я отрицательно покачала головой.

– Нам бы этот завершить в сроки. Так что пока только разговоры… А что? Что-то случилось? – Почему-то, когда я задавала этот вопрос, кончики пальцев похолодели. Нехороший знак. У меня всегда бывало так, когда на душе появлялось недоброе предчувствие…

– Иза, нам нужно поговорить, дорогая…

– Слушаю тебя, – сказала каким-то не своим, дрожащим голосом и сглотнула нервно.

– Ты заканчиваешь проект в течение месяца…

– И?..

– Я тебе сейчас скажу одну вещь… Ты пока можешь не отвечать, но подумать стоит. Мне предложили очень важный и интересный проект…

– Это же супер! – воскликнула я, чувствуя, как напряжение немного отступает.

– Подожди, дослушай… – После небольшой паузы продолжил: – Речь идет о переезде, – взгляд на меня. Испытующий. Вкрадчивый, – переезде в Москву. Год, Иза… Речь идет о годе. Может быть, полуторе лет. Не больше и не меньше… Что думаешь?

Я молчала. Слова его вроде бы и дошли до моего сознания, но никак не осаживались…

– Полтора года это срок…

– Может, удастся управиться за год, – поспешил он добавить.

– И это тоже срок…

– Именно поэтому я и хочу, чтобы мы подумали об этом вместе. Разумеется, я не хочу оставлять тебя здесь одну так надолго. Раз у тебя заканчивается проект, может быть, поедем вместе?

Его вопрос звучал кощунственно… Роберт знал, что я не отпущу его самого… Не сейчас, после того, как… После того, как два года мы боролись за его жизнь. Столько всего прошли вместе… Я до сих пор, как в страшном сне, вспоминаю тот день, когда нам сообщили об онкологии… Подготовка к операции, химиотерапия, реабилитация… И после этого он спрашивает меня, брошу ли я его одного?!

– Это обязательно, Роб? Почему все не может быть так, как есть? Зачем нам куда-то ехать? – спросила я умоляюще. Мысль о России невольно отразилась в моей душе таким ворохом разных эмоций, что голова закружилась. Я пока просто запрещала себе задумываться об этих чувствах.

Его лицо стало сосредоточенным, он отвел глаза в сторону, сморщил лоб. Тоже нехороший знак…

– Обязательно, Иза. Я не говорил тебе… Не хотел, чтобы ты переживала, но… Дела у компании совсем плохи. Я… выпал из процесса по понятным причинам. Марсо оказался тем еще сукиным сыном – десятки невыполненных договоров при стопроцентном авансе… Все плохо, дорогая… Долги, неустойки, суды… Самому мне уже не всплыть… Боюсь, и квартиру парижскую придется выставить на торги… Это предложение, дорогая, наше спасение… Я глазам своим не поверил, когда получил этот звонок. На меня вышли бывшие работодатели по линии Посольства Франции. У них есть крупный российский партнер, который желает сделать интеграционную сеть системы безопасности на всех своих объектах. Это большая сумма, Иза… Это серьезная заявка о себе спустя пару лет застоя. В моем бизнесе непросто вернуться на ту же ступень после таких провалов, какие устроил Марсо, но… Это даст мне шанс.

Я молчала, рассматривая свои ногти… Я не хотела этого, как же я этого не хотела… Он знал, он ведь знал, что Россия для меня – это красная линия…

– Ты можешь не ехать, Иза… – сказал он и нежно коснулся моего подбородка.

Я с силой сжала пальцы в кулаки.

– Ты тоже можешь не ехать, Роберт! Я получу гонорар! Большой гонорар! Не хотела тебе говорить, но в моих планах было выкупить на эти деньги этот дом, но… если нужно, давай вложим их в твой бизнес, не знаю… А вообще, может, пора начать жить для себя? Отдыхать? Мы могли бы выкупить этот дом и… жить здесь… постоянно…

Я посмотрела на него умоляюще… От его реакции сейчас зависело все…

– Иза, я мужчина! Я не могу зависеть от женщины! Я привык зарабатывать деньги и чувствовать себя лидером, а ты пытаешься превратить меня в овоща на таблетках! Лучше уж тогда было сдохнуть от рака, чем вот так вот… унижаться сейчас…

Он встал резко из-за стола, а я еле сдержала слезы… Впервые в жизни Роберт заставлял меня плакать… Хотя нет, вру… Второй. Первый раз это произошло, когда я узнала про его диагноз – онкология почки второй стадии… Мы многое прошли за эти два года… Слишком многое, чтобы сейчас взять и отпустить его одного туда, в холодную Россию… К тому же… К тому же я знала, что нужна ему рядом. Таблетки, постоянный мониторинг его состояния. Роберт относился к той категории мужчин, которые всегда попустительски относились к своему здоровью…

Я ушла в спальню. Решила прилечь. В голове гудело. Резко задернула шторы – теперь веселые солнечные зайчики мне казались навязчивыми и раздражающими.

Роберт пришел минут через пятнадцать. Лег рядом. Он всегда отходил быстро. И всегда извинялся, когда перегибал палку.

Почувствовала его большие теплые руки на своей талии. Поцелуй в шею поверх волос.

– Иза, тебе это тоже нужно, не меньше, чем мне… Ты сама прекрасно это понимаешь, только не хочешь в этом признаться самой себе… Психолог давно тебе сказал – ты победишь свои страхи и залечишь свои травмы только тогда, когда посмотришь им в глаза. Хватит прятаться от того, что было… Москва не виновата в том, что произошло… Это всего лишь город. Город, где, кстати, началась и наша с тобой история. Прошлое беззубое, Иза… Так всегда говорила моя бабушка… Это только тени в шкафу от старых вещей, которые кажутся в темноте опасными монстрами… Пора повзрослеть, Иза… Переступить и двигаться дальше…

Бэлла

Переступить и двигаться дальше… Как просто это звучит. Как обидно просто… И как сложно на поверку… Иногда так легко сделать всего один шаг – и ступить в бездну… Тогда, семь лет назад, я была готова расслабить пальцы на железных перилах моста и безвольной тряпкой уйти на дно Москва-реки, а сейчас… Сейчас я отчаянно хочу держаться за любую опору… Я судорожно ищу руками, за что бы зацепиться, потому что боюсь… Боюсь упасть. Пусть внизу и мягкая перина из его поддержки и заботы… Но не боль от падения мне страшна. Мне страшно повредить эти самые заботу и поддержку… Разбить их, уничтожить…

Да, именно так… Они для меня слишком дороги, они слишком важны в моей жизни. Я в буквальном смысле осязала их, чувствовала… Эта забота – его руки, большие, всегда теплые руки… Его осторожное, нежное дыхание. Не шумное и порывистое, сносящее все барьеры и заставляющее мозги отключаться, как у Другого. А утихомиривающее, убаюкивающее, плавное… Эта поддержка – его лучистый взгляд, подбадривающий, в меру игривый, в меру солнечный и в то же время серьезный, сосредоточенный, мудрый и все знающий… Это штиль, это покой, это спокойствие… Не гроза, буря, ураган, которые всякий раз засасывали меня в воронку хаоса и анархии, как у Другого…

Роберт… Мой ангел… Именно так я его и называла про себя… И не потому что это игра слов на его фамилии – Ангелов… Потому что он и правда стал для меня ангелом-хранителем… Моим спасением… Тем, кто крепко взял за руку там, на мосту, в шаге от бездны… Тем, кто крепко держал все эти годы… Даже тогда, когда ему самому нужна была поддержка и опора.

Я плохо помню свои первые месяцы во Франции. Плохо помню, как он привез меня в свою парижскую квартиру, как терпеливо ждал моего выхода из состояния шока и опустошенности… Как осторожно и деликатно вводил в новую жизнь. Знал, когда нужно помолчать вместе со мной, знал, когда можно вызвать у меня легкую улыбку своими нелепыми и милыми, не по возрасту, шутками и забавным акцентом… Все он про меня знал, все понимал, мой мужчина… А ведь это только сейчас я могу вот так смело и открыто его так называть. Первые семь месяцев нашей совместной жизни я даже мысли такой допустить не могла… Словно бы мое женское «я» от меня отрезали, словно бы оно осталось там, в брошенной квартире в Москве…

Я совру, если скажу, что это не так. Ведь и правда, часть меня действительно осталась там. Часть, которая умела любить по-другому, чувствовать по-другому, даже дышать по-другому… Все это теперь у меня иначе. Все в других тональностях, в другом мироощущении. Та я, малютка Бэлла, его Белка, умерла… Зато родилась новая женщина – Изабелла Ангелова, или Иза, как он любил мена называть, и мне нравилось. Новой мне это имя очень подходило… Его придумал Роберт… Сказал, что оно очень распространено на юге Франции и в Италии. А еще оно красиво подходило под мой творческий образ…

Но все это пришло далеко не сразу. Совсем не сразу. Перед тем, как родилась Иза Ангелова, перспективный дизайнер, любящая жена состоявшегося мужчины, прошел немалый срок… Роберт ждал… И ни разу даже вида не показал, что хочет от меня взаимности, встречных чувств или банальной женской благодарности… А я была как спящая красавица, вот только в моей сказке принц не разбудил меня поцелуем, а, наоборот, умертвил… А в мужчине, который волею судьбы оказался рядом со мной, я долго не признавала нового принца…

Я пришла в себя только летом следующего года… Тогда уже я сносно изъяснялась на французском и даже обзавелась здесь каким-то своим микромиром – походы за хлебом по утрам, прогулки вдоль Сены по вечерам с ним после работы, по субботам – блошиные рынки или поздние завтраки в Латинском квартале или на Монмартре… Мы часто просто молчали… Но это молчание было очень гармоничным и социальным. Я наблюдала за миром вокруг, как зверек, который выглядывает за своими собратьями из кустов, но пока не решается сделать шаг к ним навстречу, вынырнуть из зарослей… Роберт видел все это во мне. И не давил. Он никогда на меня не давил…

А еще я снова начала рисовать… Тоже не сразу, тоже ближе к лету после переезда. Брала мольберт, кисти или пастель и шла искать вдохновения в городе. А Париж и правда вдохновлял… Есть города, вводящие тебя в еще большую депрессию. Есть города, способные тебя возрождать… Наверное, у каждого список таких городов свой, все зависит от характера, атмосферы, конкретного периода в жизни. Тогда, в тот момент, Париж стал именно тем городом, который помог мне возродиться…

Мы обычно долго идем к осознанию, но оно накрывает стремительно и внезапно. Я помню, как сидела в кафе у дома в пятницу после полудня и пила кофе с круассаном, и вдруг почувствовала, как ко мне разом возвращаются все краски этого мира, все его запахи… Как я снова обретаю себя, снова возвращаю себе способность чувствовать… Я слышу звон старинного колокола на часовне, слышу смех людей, чувствую запах свежеиспеченного хлеба и своего еще не остывшего кофе – и оно играет яркими вкусами на моем языке… Впервые мне вкусно… Мне вдруг хорошо… Те угольки во мне, казалось, совсем потухшие, стали снова греть. Я начала вглядываться в это чувство разливающегося по телу тепла, вслушиваться в него и внезапно поняла, что это Он заставляет меня чувствовать это самое тепло, что это Он его источник… Мысль о Нем, вот-вот собиравшемся выдвинуться с работы мне навстречу, вдруг разом спровоцировала все эти эмоции…

Я бежала к нему вдоль Сены – по маршруту, который он ежедневно проходил от работы до дома, не более пятнадцати минут, и улыбалась всем прохожим. А они улыбались мне, потому что видели – мое сердце открыто для любви. А любовь – это главная религия Парижа… Здесь ей всегда рады, здесь ее всегда поймут.

Он сначала ошалел, когда я кинулась к нему на шею, шепча, что я люблю, а потом… Потом я помню эти самые теплые руки на своей коже… Помню его поцелуи, его бархатный взгляд, его нежность… В тот вечер, вернувшись домой, я отдалась ему как женщина. Я сделала это для него. Знала, что это важно для него как для мужчины… Для меня самой мало что изменилось – близость, которую я чувствовала к нему как к человеку, была намного важнее секса, и она уж точно стала результатом кропотливого терпения, понимания и поддержки, а не вспышки сиюминутных чувств, замешанных на взрывоопасном коктейле из гормонов, эмоций и молодой горячности… И в то же время я с радостью и готовностью дарила ему себя…

Я помню тот наш первый интимный вечер вместе… Мы лежим в теперь уже общей постели. Его нога на моем голом бедре, а рука перебирает разметавшиеся волосы. Он любуется мною и улыбается. А я смотрю на него и наслаждаюсь своим покоем…

– Ты счастлива, Иза? – спрашивает нежно.

Я молчу, думая, вглядываясь в себя. И знаю, что он сейчас очень сильно напряжен… Возможно, как никогда… В этом его вопросе весь смысл его жизни, нашего будущего…

Поворачиваюсь к нему и целую в губы.

– Счастлива, Роб… Очень счастлива… – шепчу, а он снова накрывает меня своим теплом и лаской…

И я слышу, как он глубоко дышит, как тихо-тихо шепчет мое имя… И невольно в голову приходят сравнения-вспышки из другой жизни… Дикость, страсть, крики до хрипоты… Болезненное, отдающее спазмами удовольствие, часто вырванное с мясом из крепких объятий собственного достоинства и гордости… С Робертом все не так… Но это не значит, что хуже… Это просто другой мужчина. Другая я. Другая жизнь… Все другое…

Его движения плавные и осторожные, но я все равно чувствую себя маленькой девочкой в его власти. Он большой и мужественный. Заботливый. Взрослый и ответственный.

– Моя любовь… – шепчет он тихо-тихо, когда достигает пика. – Моя красавица.

Его акцент сейчас сильный-сильный…

Я тянусь к его приоткрытому рту и целую сама.

– Спасибо, Роберт… Спасибо тебе за тебя…

Роберт никогда не спешил. С Робертом никогда не сносило крышу. Он был моей гаванью. В его объятиях я впервые в жизни почувствовала, что дома… Странный парадокс – я не испытывала с ним оргазма. Ни разу… Но это тоже ничуть меня не печалило. Я любила его, но другой любовью. Не той, что трепетала между ног, не той, что заставляла внутри все переворачиваться, забирая и разум, и волю, и здравый смысл… Алан – это темная, пугающая энергетика… Она парализует, гипнотизирует, лишает воли… Роберт – это свет, добро… Это умиротворение… Как такие разные, такие полярные эмоции могут выливаться в одинаковые чувства при сексе? Не могут… Ни при каком раскладе. Я говорила себе об этом и задвигала подальше мысли о Другом, которые, как я ни старалась, незримо преследовали меня по пятам, пусть и крадясь немного позади, словно прячась в отбрасываемой от меня самой тени. Иногда мне казалось, что демоны, танцующие в ней, маленькие и уставшие, уже отжившие свой век. Иногда – что они такие большие и устрашающие, что сейчас сожрут меня, проглотят…

Роберт чувствовал эти мои страхи, знал, что они меня преследуют излишней чувствительностью и ранимостью, перепадами настроения, тревожностью, кошмарными снами и ничем не объяснимыми приступами депрессии, а еще тоской… наваливающейся спонтанно и внезапно, высасывающей из души вмиг все тепло… Это он настоял на походах к психологу. Я сначала артачилась. Мне казалось, психолог это блажь. Влияние российского воспитания, когда все свои проблемы пытаешься решить в лучшем случае за бокалом с подругой, а в худшем – прячешь подальше в душе, пока не взорвется и не накроет…

Благодаря работе специалиста спустя какое-то время я перестала плакать всякий раз, когда думала о Нем, оставаясь одна. Перестала чувствовать эту изнуряющую щемящую боль, которая вмиг способна заполнить всю душу, стоит только заиграть не той песне или появиться любому другому понятному только мне напоминанию из прошлого. Мне объяснили, что причины моей эмоциональной нестабильности – попытка скрыть, запрятать, уйти от проблемы, а не посмотреть ей в глаза. Я словно бы создала в своей голове две параллели – той Бэллы, которая страдала и мучилась и до сих пор тоскует по своему хозяину. И новой, Изы, которая открыта к любви достойного мужчины, которому веришь… Любви на равных…

Со временем первая реальность переросла в страницы памяти… Светлые и не очень, но они больше не вызывали диких уколов боли, страха и паники. «Время все лечит», – говорил Роберт многозначительно с самого первого дня, а я все время вспоминала рассказанную им легенду о царе Соломоне и его перстне… Наверное, он был прав… Но где-то глубоко-глубоко внутри я признавалась себе, что до конца так и не отпустила, так и не забыла… Я все равно то и дело, пускай с годами все реже и реже, могла ненароком найти Его фото в интернете, почитать о его успехах, о его семье… Он ушел из боев и теперь в большом строительном бизнесе, крайне успешен. Наверное, его мама теперь рада… Еще бы. У сына получилось всё… Его дом – полная чаша. У него любимая дочь от любимой жены. И их семейная фотография из глянцевого журнала идеальна, от единого цветового оформления их нарядов до интерьера семейной гостиной. Вот и хорошо… Он счастлив… Значит, так и должно было быть. Он сделал свой выбор… И этот выбор действительно был правильным. Милена – лучший спутник для такого мужчины, как он… Куда там мне с моим темным сомнительным прошлым и неустойчивой психикой… Рядом с ним сильный партнер, равный по статусу и происхождению, успешно развивающий свой медицинский бизнес…

После таких «мазохистских» экскурсов в прошлое я начинала еще больше ценить то, что имела, ценить Роберта… Я любила нашу жизнь. И знала, что лучше мужчины судьба подарить мне не могла… Тем тяжелее было осознавать, что как мы ни старались, детей у нас так и не появилось… После четырех лет безуспешных попыток в моем отчаянном порыве пойти на любые крайности врач сказал честно и откровенно: «Если бы проблема была в вас, Изабелла, мы бы могли ее решить, но… Мужское бесплодие – это действительно то, что заставляет даже нас, врачей, либо надеяться на чудо, либо… смириться».

Я не хотела мириться… Хоть и делала при нем вид, что приняла этот факт… Мне хотелось ребенка… Отчаянно, до болезненных неврозов, до жуткой бессонницы по ночам, до новых вспышек депрессии…

А потом нашу семью накрыла другая неприятность. Диагноз Роберта, как это часто бывает, прозвучал как гром среди ясного неба. Ничего не предвещало беды. Банальный ежегодный медосмотр, которым он несколько лет кряду пренебрегал… Тот год я все же заставила его пойти провериться – мне не нравился цвет его лица и какие-то странные боли в районе поясницы, которые он списывал на радикулит. Те месяцы я жила только его лечением… Почку пришлось удалить… Пройти курс химиотерапии… И уже тогда, в процессе, я поняла и узнала, что все не так страшно, что онкология – далеко не приговор, что в наше непростое, стрессовое время эта болезнь становится довольно распространенным заболеванием. Благо средства и способы лечения тоже не стоят на месте, наука развивается…

Мы выкарабкались и из этого… Казалось бы, выдохнули… Переехали на юг… И я надеялась, что сейчас, наконец, начнется другая глава нашей жизни… Я была права… Как же я была права, вот только не знала, что все изменится настолько радикально…

Бэлла

Спустя два месяца

В Москве была золотая осень… Все любят это время – шуршание желтой листвы под ногами, сотни фотографий в соцсетях в уютных свитерах вечно актуальных оттенков от охры до кэмел, посиделки в кафе за кофе или травяным чаем с друзьями в рассказах о прошедшем отпуске… Меня же осень расстраивала. Осенью я приехала когда-то покорять Москву, перечеркнув свою прошлую жизнь. Помню это чувство промозглого страха, пробирающего до костей на железнодорожном вокзале на рассвете. Все вокруг заспанные, пресные, унылые, враждебно-отстраненные… За душой у меня ни гроша, маленькая спортивная сумка на плече, дешевая тоненькая ветровка… Снова дежавю… Снова этот бьющий под дых предрассветный ветер, теперь уже на выходе из аэропорта… И пусть рядом надежный мужчина, в карманах платиновые кредитные карты, а в чемоданах брендовые вещи – на душе все так же тревожно и боязно, и прошлую жизнь снова пришлось оставить где-то там, позади, в августовских солнечных зайчиках на деревянном полу в Ницце… Мы садимся в присланную за нами машину от компании, едем в наш новый «дом»… Да, именно так я себя настраивала. Если нам минимум год придется жить в этом городе, нужно попытаться создать «свою крепость» хотя бы в пределах той жилплощади, которую нам тоже любезно предоставила компания.

Мы будем жить в Москва-сити… Другие бы на моем месте были счастливы. Я же никогда не любила это скопление нелепых небоскребов, так сильно поменявших облик города. Многие говорили, что у каждого мегаполиса должна быть собственная агломерация пронзающих облака высоток. Я этого никогда не понимала и понять не смогу… Эти небоскребы на поверку – дикий ветер, неполезная для здоровья высота, холод бездушных помещений… Здесь нет истории, нет уюта, нет ощущения спокойствия…

Рука Роберта нежно трогает мою щеку, стоит нам только сесть в автомобиль. Он, конечно же, чувствует мою внутреннюю дрожь.

– Эй, все будет хорошо, Иза, – говорит он нежно, пытаясь воодушевляюще улыбаться.

А мне впервые в жизни режет слух это его «Иза»…

Наша квартира оказалась на двадцать пятом этаже. Ужасно. Когда мы ехали в лифте, уши закладывало и голова кружилась… Оказалось, что это еще не так высоко. Бедные люди жили еще выше… Самое смешное – чем выше, тем квартиры дороже!

– Все это очень плохо, Роберт, – ворчала я, осматривая холодную на вид из-за общей тональности кипенно-белых стен квартиру и заламывая руки, – слишком высоко! Ты вообще знаешь, что экологи не советуют жить выше пятого-шестого этажей? Все выбросы от вредных предприятий идут наверх! Особенно в этой части Москвы… Где столько заводов…

– Не работающих… – улыбался мне мой мужчина в ответ. – Все старые заводы сейчас превращены в модные лофты. Не придумывай, Иза… Зато посмотри, какой вид из окна красивый…

– Я завешу эти окна шторами, Роб, так и знай… У меня голова кружится смотреть вниз с такой высоты! – ответила я все так же воинственно.

В этот момент на его лице промелькнула странная тень то ли испуга, то ли осознания… Я потом только поняла – он, наверное, тогда подумал о том случае на мосту… Или о моей сестре подумал. Я рассказала ему, как она ушла… Правда, окна здесь не открыть – система безопасности такая. Так что зря он волновался.

Подошел ко мне и притянул к себе за талию. Поцеловал нежно.

– Если совсем не нравится, завтра же поедем сами выбирать квартиру на твой вкус, Иза… Только скажи.

Я молчала, тяжело дыша. Жить здесь, конечно, было выгодно. И на работу Роберту ехать близко, и полный социальный пакет от фирмы. Сейчас снимать хорошую квартиру в центре – ненужные затраты. Мы здесь, чтобы максимально оперативно выправить финансовое положение, а не шиковать. Раз у компании такой квартирный фонд, надо радоваться тому, что есть!

– Все нормально… Поворчу-поворчу и успокоюсь… Но шторы куплю. Уж извини…

Улыбнулся облегченно.

– Рад, что ты мыслишь конструктивно, девочка моя. Как скажешь, так и будет. Я полностью вверяю тебе власть над этим домом. – Потерся носом о мой нос… – Спасибо, Иза… Спасибо за всё… Я очень благодарен тебе, что ты согласилась ехать со мной… И это после завершения такого успешного проекта…

Я, конечно же, сразу растаяла. Не могла злиться на него. Просто не получалось.

– Все нормально, Роб. Место жены рядом с мужем, – сказала, поцеловав в ответ, – все будет хорошо… Да и, к тому же, кто знает, как сложится с Москвой… У меня на следующей неделе встреча с этой Альбиной Рисовой, помнишь, я тебе про нее рассказывала? Она была на нашем открытии в Милане, заинтересовалась проектом. Марко погуглил их компанию – серьезные ребята. Если все срастется, займемся новым проектом здесь, да еще и всей нашей старой командой. Ребята готовы приезжать раз в месяц при условии, что я буду вести дела здесь как постоянно живущая… Короче, та же схема, что была у нас в Милане, только там постоянно на объекте находился Марко.

– Рад, если все срастется и ты будешь при деле, малышка…

– Рада, что у тебя все так, как ты хочешь, дорогой…

В тот вечер, на коробках и чемоданах, мне даже показалось, что все мои страхи искусственны, надуманны, преумножены в собственной голове.

Следующую неделю я провела за хлопотами обустройства… И даже не думала о пасмурной серости за окном, сносящем ветре, стоило только выйти из лобби дома на улицу, постоянно плачущем капризным дождем небе над головой и пробках нон-стопом на Беговой и Третьем транспортном кольце…

– Ты моя Золушка, – восхитился в очередной раз муж, зайдя в нашу новую квартиру и с восторгом оглядываясь по сторонам.

Сегодня я, наконец, повесила шторы и украсила дом текстилем. Это всегда придает тепла и уюта даже самому неприветливому помещению. Добавила в этот интерьер немного теплых красок, мягкость ковров и штор, поменяла мебель, создала несколько световых точек в виде торшеров и напольных ламп. Теперь и мне хотелось здесь находиться. Завтра последний аккорд – съезжу в галерею знакомого из Парижской школы дизайна. Он был родом из Москвы, по возвращении открыл галерею современного искусства. Рисует сам и продвигает молодых и интересных художников. Наверняка найду там что-то подходящее для гостиной.

Опустила глаза на руки только что вошедшего домой Роберта – у него с собой опять пицца… Стало стыдно, уже почти неделю мы питаемся покупной едой…

– Прости, я опять ничего не приготовила. Времени вообще не было.

– Прекрати, Иза, – категорично возразил он, – какая еще готовка! Ты и так делаешь слишком много. Пойдем поедим и что-нибудь посмотрим на Нетфликсе. Или, если хочешь, пойдем пройдемся…

Гулять я не хотела… Этот район Москвы явно не располагал к пешим прогулкам. Как минимум меня… Я все еще сильно скучала по нашим вечерним моционам на променад Дес-Англе (прим. – набережная Ниццы)… И даже по Сене, хоть казалось, что подустала от Парижа…

– Кстати, забыл сказать, в субботу мы приглашены на юбилей руководителя холдинга, безопасность которого я налаживаю. Как раз у тебя будет возможность со всеми познакомиться.

– Ну, нет, Роб, пожалуйста, – стала я отнекиваться искренно, – какие с меня сейчас светские рауты? Я вся в обустройстве, без маникюра, у парикмахера не было месяца два… Давай ты без меня…

Муж нежно накрыл своей рукой мою, нагнулся и поцеловал ее.

– Даже не обсуждается, любимая. Ты пойдешь со мной… Ты не посудомойка и не уборщица! Хватит сидеть в четырех стенах. Надо социализироваться, выбираться из ракушки… Вспомни, что говорил психолог. И никаких маникюров не нужно. Ты блистательнее всех. Всегда, красавица моя…

Алан

Иза Ангелова… Пробовал ее имя на языке. Не нравилось. Не потому что это фамилия другого мужика, которую она взяла. Потому что она никакая не Иза… И не Изабелла. Она Бэлла, моя Бэлла… Бэлла – это пение птиц на рассвете в горах, это журчание весеннего ручейка, это запах только что распустившихся тюльпанов. Он не знал ее, не понимал… Не чувствовал. Просто потому что он был чужак, иностранец… У любви много языков, но кто бы что ни говорил, глубже всего трогает тот язык, на котором мать над твоей колыбелью шептала тебе признания в любви. Так уж это в нас заложено.

Как же я его уже ненавидел. Раньше тоже ненавидел. До дрожи, до оскомины, до желания бить по лицу, пока оно не превратится в месиво. Но сейчас эта ненависть стала словно бы оформившейся – более острой, нестерпимой. Ненависть бывает с разным привкусом – обиды, зависти, поражения… Но одна из самых ожесточенных ее форм – замешанная на ревности, чувстве, часто делающем нас невменяемыми, неуправляемыми. Я ощущал ревность каждой клеткой своего тела. Чувствовал, как она пронзала насквозь сердце каждый вечер, когда я стоял у окна своей спальни, смотрел на густой темный лес и думал о том, что Она там, засыпает с ним, а не со мной…

Когда мне принесли на них полное досье, не мог скрыть своего торжества от факта того, что у него финансовые проблемы на работе. Это зацепка. Это мой реальный шанс подобраться к Ней ближе. Я тогда так обрадовался своему плану, что даже не стал копать глубже, не стал задаваться более каверзными вопросами. Почему-то Роберт Ангелов, крайне успешный в своем деле специалист-безопасник с безукоризненной репутацией международного уровня, решил вдруг пропасть почти на полтора года с радаров и делегировал бизнес своему неудачнику-партнеру… Тогда я объяснил это для себя довольно просто. Наверное, как это сейчас модно в Европе, «выгорание»… Решил «пожить для себя», «заземлиться», «уйти в дауншифт», или как там они еще говорят, «уделить время семье»… Последняя формулировка, стоило только о ней подумать, вселяла в меня дикую ярость, страшнейшую… Сука, семье он время уделяет… Все они, жалкие неудачники, семьянины хреновы… А вот у меня не было ни выгорания, ни желания уйти в дауншифт. Потому что за пределами моей работы всё, абсолютно всё, даже профуканные мною же самим отношения с родителями, было сплошным провалом, сплошной болью… Луч света в темном царстве – моя Кира… Да и ее, в чем я не сомневался, через пару-тройку лет начнет против меня накручивать ее мамаша… Бабы дуры, всегда пытаются мстить мужчинам через детей.

– У них нет детей? – спросил я у помощницы, когда она презентовала мне информацию на Бэллу, не своим, поцарапанным, голосом, потому что трусливо боялся услышать то, что еще больнее уколет иголкой мое сердце.

– Нет, детей нет. Не знаю, в чем причина. Может, не хотят. Может, проблемы. Вы же знаете, в Европе очень строго с медицинской историей и врачебной тайной. Доступа к клиническим данным на обоих объектов у нас нет… Вот всё, что могу сказать.

Илона положила передо мной увесистую папку, провела по ней холеной наманикюренной рукой.

– А это данные по проекту, который она реализовывала в команде архитекторов. Они действительно имели большой успех. Про Изу Ангелову вышло несколько громких статей в ведущих специализированных журналах. Знаю, что несколько перспективных работодателей ею интересовались. Здесь вся подборка, как вы просили…

В тот день Илона очень сильно меня порадовала. Не тем, что сразу после своей «презентации» залезла под стол по моему приказу и первоклассно отсосала. Этим ее умелый рот уже давно перестал меня удивлять. В древней Спарте горевестников обычно скидывали в глубокую яму. Илона принесла мне хорошие новости, воодушевляющие, сулящие мне победу… Я смотрел перед собой на висевшие на стене нарисованные когда-то мною гравюры с Бэллой и улыбался… Скоро ты снова будешь рядом, малютка… Обещаю тебе…

За это долгое в моем представлении время, пока они переезжали в Москву, я изучил папку с ее проектом наизусть. Она действительно была талантливая, моя Белка… Я смотрел чертежи, палитру, элементы декора – смотрел уже не как дилетант, а как профессионал, знавший, как продать целые небоскребы, целые кварталы, как застроить гектары. И понимал, что внесла в проект она, где ее почерк, где ее след. Это было особым удовольствием – вот так расшифровывать ее индивидуальность в дизайне…

– Алан, нам пора выезжать… – вырывает меня из моего особого мира предвкушения Милена, материализовавшись на пороге кабинета. – Пробки могут быть в сторону центра, некрасиво опаздывать. Мы ведь почетные гости…

Я глубоко выдыхаю, с трудом сдерживая раздражение. Сегодня, пожалуй, надо себя перебороть и промолчать. Не хочу с ней ссориться, не хочу тратить на нее силы, тем более что Кира дома. На самом деле, в доме в Серебчике я почти не бываю. Здесь правит Милена. Приезжаю сюда только по выходным, пообщаться с ребенком. Уже как пару лет я живу прямо рядом с офисом. С учетом того, что на работе я днюю и ночую, это оптимальный вариант. Да и не только поэтому… Милена так и не стала мне родной. И даже ребенок нас не сплотил, как бы ни мечтала об этом ее мать… Для дочери мы, однако, поддерживали эту самую видимость семьи, но… После моей встречи с Бэллой в Венеции делать мне это стало вдвойне сложнее и неприятнее…

А еще на душе нон-стопом скребли кошки. Потому что Она-то как раз в браке была счастлива… Из того, что удалось собрать на нее моим людям, их пара, как минимум внешне, была идеальной, хотя… По нам с Миленой так тоже можно было сказать.

Вот как сегодня, например. Мы идем на день рождения Егора Йовишвили как добропорядочная семейная чета. Она красивая-нарядная, я весь при параде. Егор – один из моих «свадебных генералов», как мы это называем в большом бизнесе. Просто тогда, когда мои возможности стали такими существенными, что им могли начать завидовать уже даже «небожители», я решил немного уйти в тень. Это как с айсбергом – никто никогда не знает, насколько он большой под водой… Идеальная тактика ведения бизнеса в России. Меня этому Капиев научил, он как раз и пострадал от того, что слишком высоко взлетел и вызвал ту самую «зависть богов». Егор был делегирован руководить моими готовыми возведенными объектами – поддержка, охрана, безопасность, ТСЖ.

Конечно, «руководил» условно… Когда я представил ему кандидатуру Ангелова как потенциального партнера для апгрейда систем безопасности, он согласился без лишних вопросов. На самом деле, правильно сделал, потому что тот правда был профессионалом. Конечно, наверное, со стороны выглядело странно – с чего бы это я углубился в столь узкую, совсем не профильную тему и начал советовать каких-то левых спецов для найма… Но Йовишвили был далеко не дурак, иначе бы не сидел на своем месте. Поэтому вопросов лишних не задавал…

– Подарок не забыла? – спросил для вида что-то у Милены, копаясь в телефоне, пока мы стояли в пробке.

Мы, конечно же, в нее встали. И она не преминула раз десять подчеркнуть, что предупреждала меня, что так и будет и нужно было выйти заранее. Я зачем-то сегодня взял водителя. Надо было ехать самому за рулем. Посадил бы ее назад, а сам смотрел бы на дорогу. А теперь приходилось сидеть рука об руку с ней сзади. И смотреть на нее. Бесило.

– Взяла, конечно, – ответила укоризненно, не думая своей безмозглой головой, что кудахчет при водителе, – что, больше нечего спросить, Алан? Ты неделю не видел ни меня, ни дочку… Хоть поинтересовался бы…

– Чем? – поднял я на нее глаза, оторвавшись от дисплея. – Я знаю про дочь побольше твоего. Учителя мне скидывают данные из школы по успеваемости, как и репетиторы. Мы с ней на созвоне каждый день после уроков и даже три раза в неделю обедаем вместе…

– На созвоне… Обедают они… – усмехнулась Милена. – Ты вообще себя слышишь? Ты про кого сейчас говоришь? Про ребенка своего или про телку очередную? Дочери нужен отец! Постоянно! Не воскресный папа, а каждодневный!

Я закатил глаза, проклиная все на свете. Сегодня точно напьюсь. Поводов слишком много…

– Может, хотя бы посмотришь на меня, Алан? – не унималась она. – Ничего не замечаешь? Я вообще-то прическу новую сделала… Вот так тебе настолько на всё пофиг?

– При чем здесь «всё»? Всё – это твоя прическа, Милена? Ничего, тебя молодит, если хочешь мое мнение…

– Урод… – прошипела она под нос, отвернувшись.

Я тоже отвернулся, чтобы не съехать на мат. В нашей ситуации осталось только это при водителе…

Когда мы, наконец, доперли до банкет-холла, я выдохнул с таким облечением, что не передать… Полтора часа в закрытом пространстве с Миленой – испытание похлеще диалога в чистилище при определении твоего дальнейшего пути, в ад или рай… Подумал об этом сравнении и вдруг понял – а я ведь и правда все эти годы был как в чистилище. Пришло время определяться, куда идти дальше – возноситься в небеса или катиться в пекло…

Бэлла

Я отвыкла от шумных тусовок. Вернее, я никогда к ним и не привыкала… Даже все эти публичные мероприятия в рамках созданного нами проекта и то тяготили, а здесь, в этой московской «ярмарке тщеславия», сложно было втройне.

У Москвы есть удивительная черта… И я не про то, что она «слезам не верит». Можно сколько угодно на расстоянии высмеивать, презирать и отвергать странную тягу нашего брата к тому, чтобы в любой ситуации выглядеть на миллион долларов в прямом и переносном смыслах этого слова, но стоит только попасть обратно в эту среду, невольно твои собственные установки и убеждения начинают рушиться. Нет каблукам на все случаи жизни? Бриллиантам утром, в обед и на ужин? Нет сексуальным, выгодно подчерчивающим фигуру, но жутко неудобным нарядам? Пойдите хотя бы раз вечером в пятницу в модное заведение Москвы с этими вашими европейскими «демократическими», можно даже сказать, феминистическими установками – и вся ваша жизненная философия разлетится на осколки. Кто бы что ни говорил, но нет ничего неприятнее равнодушно-презрительных взглядов мужчин и снисходительно-насмешливых взглядов женщин в среде, где «встречают по одежке». Может, потом ваш ум и оценят, но «до» придется соответствовать.

Времени на изыски у меня не было, но и бить лицом в грязь не хотелось. Отдала предпочтение беспроигрышной классике. Идеальному по посадке и качеству ткани черному платью от Диор в обтяжку чуть ниже колен. Оно висело у меня в шкафу уже четвертый год. Купила на выпускной в Архитектурной школе. Вот и хорошо. Вероятность того, что кто-то придет в таком же, минимальна. В Москве все продолжают отчаянно гнаться за новыми коллекциями, мое платье по меркам богатых и красивых старьё… Тонкие, как спицы, шпильки на ногах. В обычной жизни не ношу, но… Решила все-таки напялить сегодня. Я немного набрала в весе. Расслабилась в Ницце. На самом деле слегка, всего пару килограммов, Роберту нравилось, но… сама я, как все девушки, имела свои представления об идеальном весе. Высокий подъем каблука зрительно делал меня, как мне казалось, эффектнее. Волосы просто загладила утюжком. На лицо – идеальный тон, тушь для ресниц и красная помада. Все-таки меня здесь будут воспринимать как француженку. Надо соответствовать стереотипам, да и красный на губах всегда спасает при чрезмерной бледности кожи, а она у меня почему-то сейчас была именно такой, несмотря на то, что позади лето на солнце и море… Мысль об этом снова засосала под ложечкой. Отодвинула ее подальше и направилась к выходу, где уже ждал Роберт.

Мы приехали, когда почти все гости уже собрались. Быстро поздравили юбиляра, который крутился среди гостей как белка в колесе, но все же уделил нам дежурно-вежливые пару-тройку минут – спросить, как обустроились и как нам Москва. К счастью, Роберта тут же сердечно поприветствовал кто-то из новых коллег и пригласил за свой коктейльный столик. Мы оказались в приятной компании его супруги и еще двух женщин – жен сотрудников. Все они были приятно удивлены узнать, что я говорю на русском. Много и не без блеска интереса в глазах расспрашивали о жизни в Париже.

Я пригубила бокал белого сухого. В голове появилась легкость и расслабленность. Мне даже показалось, что все не так страшно и напряжно, как я себе представляла. На сцене то и дело сменялись исполнители, задорный ведущий в перерывах между музыкальными номерами приглашал гостей с тостами… Мы стояли довольно удаленно от сцены, за веселой оживленной беседой уже давно потеряли нить и не следили за маневрами в первых рядах, а потом… Я поняла, что зал как-то многозначительно затих и лишь то и дело шебуршал перешептываниями. Видимо, ведущий опять кого-то представил и пригласил на сцену. Мои новые знакомые тоже вмиг замолчали, как и все остальные. Все взгляды теперь устремились на сцену. Я тоже повернула голову с интересом, и… перед глазами все поплыло…

Алан

Не успел я попасть в гудящий зал банкета, как десятки знакомых лиц назойливыми мухами начали меня облеплять. Милена скрылась из виду почти в самом начале. Стоило нам только подойти к юбиляру и презентовать купленный Миленой подарок – какую-то очередную дорогущую хрустальную вазу Кристофл, мы с ней разошлись по залу, «как в море корабли». Правда, оглядеться в поисках кого-то из более-менее ненапрягающих спутников и заныкаться поближе к бару у меня ожидаемо не получилось, меня сразу поперли на сцену. А может, и хорошо, быстро отобью свою очередь и… займусь более приятными вещами. Возможно, найду себе на вечер милую улыбчивую телочку, возможно, просто набухаюсь…

Выходил на сцену в скверном настроении. Ненавижу публичные выступления. За столько лет так и не привык к ним. До безумия бесят эти взгляды – завистливые, похотливые, соблазняющие… Тошно… Взял себя в руки, сжал влажными пальцами фонящий микрофон. Уволил бы на фиг этих организаторов, столько бабок вбухано, а у них микрофон фонит, как на сельской свадьбе…

– Егор, – прокашлялся и начал, – я знаю тебя не первый год и очень ценю не только наше профессиональное сотрудничество, но и дружб….ууу…

Наверное, так бывает. Кто-то называет это энергетикой, кто-то долбанной роковухой… Я смотрел безэмоционально, не глядя на эту слившуюся для меня в единую черно-белую массу толпу, а потом… Потом в горле пересохло… Голос вмиг охрип… Я не ожидал этого… Видит Бог, не ожидал увидеть ее так скоро… Не думал, что Егор позовет их на свой юбилей… Они же только приехали, он знает ее мужа не больше недели. Как можно тащить на свое личное мероприятие малознакомого человека?

Я готовился к нашей встрече, но не здесь, не сейчас, не вот так… Увидеть ее, идеально красивую, утонченную, шикарную, породистую, среди этой мишуры московского мещанства… Больно… Сильно больно… Прямо под дых. Как на октагоне когда-то…

Почувствовал на себе недоумевающие взгляды окружающих, прежде всего самого Егора, и словно бы очнулся от транса. Все это время я стою, как дебил, на сцене – и молчу… Сколько это длилось? Мгновение, минуту, десять минут?

– С днем рождения, Егор! Будь счастлив и здоров! – сказал я, отсалютовав ему бокалом и оторвавшись, наконец, от нее…

А когда снова посмотрел, Бэллы уже там не было… Сбежала… Или мне это всё только привиделось?

Бэлла

Я задыхалась. Просто открывала и закрывала рот, как рыба. Пыталась вдохнуть хотя бы немного воздуха – не получалось. Словно бы кто-то со всей силы сжимал мне шею, а я отчаянно пыталась вырваться…

– Иза, что с тобой? – озабоченно спросил Роберт, но я его даже не слышала.

Перед глазами все плыло, в ушах гудело. Показала ему, пытаясь из последних сил взять себя в руки, на выход. Даже не чувствовала его поддерживающего, направляющего захвата, когда он выводил меня из зала в полуобморочном состоянии.

– Что с тобой? – продолжал допытываться муж уже в уборной, видя, как я умываюсь холодной водой, даже не думая о том, что испорчу макияж. – Может, вызвать врача?

– Пожалуйста, – смогла прохрипеть в ответ, – давай уедем отсюда… Или меня отправь на такси, а сам оставайся…

– Что ты такое говоришь? – ответил он возмущенно на французском. Когда Роберт говорил на французском, это почти всегда означало, что он злится или волнуется. – Как я тебя брошу в таком состоянии?

Роберт, конечно же, никогда бы не бросил. Поэтому через пять минут мы уже садились в желто-черную «Киа» и неслись по вечерней Москве в сторону дома. И я уже, наконец, смогла немного отдышаться и прийти в себя… Ну, что сказать? То, чего я больше всего боялась, случилось… Не завтра случилось, не через неделю или месяц. Сегодня, сейчас… В первую гребанную неделю моего нахождения в Москве…

– Мне не нравится твоя бледность, Иза. Нужно показаться доктору, – продолжал он неодобрительно с соседнего места.

– Там был он, Роберт. Алан, – сказала я честно. Ситуация просто не позволяла мне врать. Не ему. Не человеку, который снял меня с моста в шаге от прыжка…

Он молчал. Не повернул на меня головы. Просто молчал. Возможно, думал.

– Мне кажется, он может быть как-то связан с компанией, где ты работаешь… Возможно, все это не просто так… Слишком удачное предложение, не находишь? Как так все идеально совпало?

– А что совпало, Иза? – наконец, обернулся он на меня. – Ничего не совпало. Алан Атабеков – известный человек, один из самых успешных бизнесменов в России, крупный застройщик. Я не вижу ничего странного в том, что он пришел на юбилей Йовишвили, который тоже не последний человек на рынке недвижимости… Я знал, что они могут быть связаны. Потому что Атабеков отстроил почти все объекты, находящиеся сейчас под Егором.

Я молчала, потому что в голове были свои доводы… Не те, что сейчас упорно навязывал мне Роберт, впервые в жизни реально раздражая этим своим французским спокойствием.

– То есть я правильно понимаю, что ты знал, что Алан потенциально может быть в нашем окружении, но молчал?! – внутри все клокотало. Что происходило вообще?

– Иза, – серьезно посмотрел на меня Роберт, – ты сама себя слышишь со стороны? Тебе стало плохо от того, что ты увидела бывшего парня. Да, пусть у вас были сложные отношения, пусть они закончились для тебя травматично, но это прожитый этап, пройденный… Это вы в России все драматизируете. У нас с этим не так. Ну бывший и бывший. Что в этом такого? Что тебя так пугает? Честно говоря, я уже устал от этих твоих заморочек! Врач тебе ясно сказал – чтобы преодолеть свои страхи, нужно посмотреть им в лицо! У тебя сегодня была прекрасная возможность это сделать!

– Ты не понимаешь… – неодобрительно покачала я головой.

– Да, я правда не понимаю… – начал все сильнее раздражаться Роберт. – Он прошлое. Он более для тебя не страшен. Ты замужем, мы любим друг друга. Нет больше никакой бедной девочки Бэллы, которая была зависима от этого абьюзера. Есть красивая, самодостаточная, реализованная замужняя Изабелла. Хватит уже шугаться от собственной тени! Чего ты испугалась? Ну, увидела его и что? Увидела и проехали!

Я молчала. Просто потому что сейчас была слишком опустошена для дальнейших разговоров.

Роберт взял мои руки в свои и нежно поцеловал.

– Иза, я уверен в себе и уверен в тебе. Вот что важно. Мы построили с тобой свою крепость и залезть в нее будет не так просто. Да и едва ли он будет пытаться. Все давно закончилось. Ты сама сказала, что он сделал свой выбор, женившись на другой. Да, больно, да, непросто, но жизнь идет дальше. Я же говорил тебе – и это тоже пройдет… Вы прожили свою историю. Конец. Финал. Занавес. Прекрати уже накручивать себя. Он даже не увидел тебя, даже не узнал, успокойся уже. Может, вы больше даже и не увидитесь…

– Да, Роберт, – тихо ответила я, смотря в одну точку, – ты, наверное, прав… Я веду себя, как слабачка…

Глава 9

Бэлла

«У тебя все получится, любимая, я не сомневаюсь», – обволакивало меня утреннее одобрение мужа, когда я выбегала из дома, на ходу поправляя свежую самодельную укладку, от которой уже успела отвыкнуть за период нисуазской расслабленности, и стараясь не растянуться коровой на глянцевом полу лобби из-за высоченного каблука… О деловом гардеробе я подумала как-то плохо, когда мы летели в Москву. В итоге осталась с одной парой лодочек – тех самых, что нестерпимо сдавливали ноги на юбилее начальника Роберта… И вот, сегодня вторая попытка не умереть в зажатых тисками орудиях пыток… Мои европейские подружки, если бы взглянули на меня сейчас, прыснули бы со смеху. Презрительно-знающе переглянулись за спиной и сказали бы с нарочитой манерностью – «русские»… И не объяснишь им, что даже поход к женщине-потенциальному работодателю в российских реалиях буквально обязывал меня к хорошо ухоженным волосам и ногтям, наличию макияжа, пусть и неброского, эффектного, пусть и делового аутфита. Туфли – отдельная тема. Это в нашей ментальности как доспехи рыцаря, без них ты не воин…

Может быть, я тоже жила в стереотипах, просто… Взглянув на фото Альбины в интернете, поняла, что если приду к ней в уютных балетках и с хвостиком, наше с ней сотрудничество закончится, не начавшись…

Благо что идти было недолго – офис Альбины располагался в соседнем здании Москва-сити. Тридцатый этаж встретил меня аскетичной роскошью, и я почему-то даже не удивилась. Так себе и представляла занятое ею пространство. Селф-мейд женщина, приехавшая покорять столицу десять лет назад, сумевшая прочно закрепить свои позиции в мире архитектуры и дизайна. Восхищалась ею. Ее стремительный рост в профессии пришелся на последние пять лет. Всего за такой короткий срок – и такие успехи. Круто, что сказать… Есть с кого брать пример… Наши преподаватели в Париже всегда нам говорили, что общаться и работать нужно с теми, кто сильнее – тогда будет стимул к росту…

Услужливая секретарша встретила меня приветствиями и чашкой ароматного кофе. Выпить его, однако, я не успела, так как, узнав, что я на месте, директор позвала меня к себе сразу, не медля.

– Здравствуйте, – улыбнулась я, проходя внутрь и…

Застыла.

Альбина была не одна.

Конечно, не одна.

Дура я. Полная дура. Мне следовало догадаться. Но я опять успокоила себя нелепыми отмазками, поддержанными Робертом, и предпочла не накручивать себя и не страдать паранойей.

Я помню секунду, когда улыбка застывает на моем лице сведенными мышцами. Я чувствую этот миа-паралич. Ощущаю, как он сковывает мои щеки… Наши с ним глаза пересекаются, когда он чуть заметно отодвигается от спинки стоявшего ко мне спиной высокого кресла и смотрит. Прямо в глаза. Выстрел на поражение. В самую цель.

Мне опять плохо. И я не понимаю, как ноги на этих высоченных шпильках все еще могут меня держать.

– Иза, рада Вас видеть! – говорит Альбина, но ее дружелюбный тон, уважительное и крепкое рукопожатие – словно бы уже не со мной. Я в прострации. В ответ бубню что-то нечленораздельное. Может, это сон? Может, это моя паранойя? Голова кружится от того, что я смотрю куда угодно, только не в его глаза. Наблюдательные, ироничные, пронзительные…

– Алан Алмазович, это та самая талантливая девушка, о которой я вам рассказывала. Проект их команды произвел на меня неизгладимое впечатление на открытии. Мы будем счастливчиками, если уговорим таких профессионалов присоединиться к нашей команде.

Женщина говорит и в то же время недоуменно переводит глаза то на меня, то на него, не понимая нашей обоюдной странной реакции. Почему мы молчим, замерев на своих местах, как истуканы, а не пытаемся вести себя как люди, которых представляют друг другу? Или же она все знает? Или она подставная и с ним заодно в его кознях против меня? А я уже и не сомневалась в том, что все это – его козни…

– Простите, – словно бы догадывается она о причине, – я не представила вас должным образом. Иза, это моя ошибка, каюсь. Просто Алан Алмазович приехал на встречу внезапно, я… не успела вас предупредить о его приходе. Узнал, что вы будете, и решил тут же познакомиться… Это наш учредитель. Моя компания работает под его началом. Именно Алан Алмазович владеет заводами, о редизайне которых мы хотели поговорить. Мы выполняем функции подрядчика.

Я не удивляюсь. Уже. Потому что все остальное, что сейчас прозвучит, уже не важно… Всё не важно. Важно лишь то, что теперь очевидно: Москва, работа Роберта, предложение о работе мне… да черт его знает, может быть, даже наш успех в Милане – все это неслучайно… Это все Он… Только зачем? Зачем это Алану?

– Альбина, ты не возражаешь, если мы переговорим с гостьей наедине? – впервые за все это время разрывает натянутое до предела напряжением пространство его такой знакомый, хрипловатый голос. – Дай нам десять минут разговора тет-а-тет, не больше… А сама тем временем переговори с китайцами по дальневосточному проекту, они будут звонить с минуты на минуту на конференц. Скажи Илоне, чтобы на тебя перевела. Мне как раз нужно твое мнение…

Альбина услужливо кивает и тут же удаляется, отбивая каблуками по мраморной поверхности биение моего сердца. И когда дверь за ней захлопывается, мне кажется, что оно стучит так сильно и так громко, что ему, должно быть, слышно.

– Здравствуй, Бэлла, – говорит Алан, по-хозяйски пересаживаясь за стол руководителя, а мне при этом указывая на место напротив, – подходи поближе…

Алан

Идиотская черта – мерить действия людей минутами. Проецировать время на жизнь, а не наоборот, жизнь на время… И когда у меня она появилась? Наверное, все дело в том, что это счастливые часов не наблюдают, а я… Маловато счастья в моей жизни… Словно бы это вовсе и не жизнь с эмоциями, а циферблат, соединенный с банковскими счетами. Моя жизнь вся поделена даже не на часы или минуты, на секунды… И сейчас я их отсчитываю с точностью хронометра. Краткое сообщение на телефон от охранника, которого приставил отследить ее маневр сегодня, – «вышла»… И я считаю. Две минуты, чтобы дойти до дверей. Пять, чтобы дождаться лифта и подняться на тридцатый этаж. Еще пять – на расшаркивания с секретаршей. В горле пересыхает. Руки увлажняются. Сердце бьется, как у мальчишки. Сука, оно бьется! Бьется! За столько лет, кажется, впервые… Она стучит в дверь, заходит, и я даю себе еще пару секунд, чтобы запомнить этот момент. Прочувствовать его. Это как прыжок в прорубь в двадцатиградусный мороз – эти секунды «до» бесценны… Я чуть подаюсь вперед и поворачиваю голову. Наши взгляды встречаются…

Следующие минуты я не помню. Не помню, что говорит Альбина. Не помню, что отвечает Бэлла. Не помню, что происходит. Только понимаю, что мне нужно срочно остаться с ней наедине… Сейчас… В эту минуту… Всего пару секунд – и Она заполнила своим присутствием всю мою пустую Вселенную…

Бэлла вздрагивает, когда дверь за Альбиной закрывается. И я вздрагиваю. Несмотря на то, что кабинет огромный, между нами теперь так чудовищно мало пространства. Я чувствую едва уловимый шлейф ее духов, упоительно смешивающийся с ароматом тела в коктейль, сшибающий мои мозги. Дааа, это тот самый аромат, который я не забуду никогда… Мой личный наркотик… Моя погибель. Мое спасение… Ее тонкая шейка в проеме идеально отглаженной, кипенно-белой сорочки напряжена настолько, что я вижу дергающуюся венку на соблазнительном изгибе горлышка. Чувствую себя вампиром, готовым сейчас в нее вгрызться. Эти приоткрытые от волнения губки, эти искренние глаза, в которых написано все. Такая натуральная, такая естественная, такая… моя… Родная… Беру себя в руки. Приглашаю за стол… Нам нужно поговорить, малютка… Нам так давно нужно поговорить… А все нужные слова застряли. А я ведь даже думал злословить и пикировать… Идиот. Озлобленный, зачерствевший… Ей стоило просто зайти со мной в одно пространство – и я уже в желе. Я хочу целовать каждую ее клеточку, кричать всему миру, как я скучал… Как же мне ее не хватало…

– Добро пожаловать домой, Бэлла… – говорю хрипло, хотя и не это совсем хотел сказать.

– Мой дом не здесь, – отвечает она сипло, избегая зрительного контакта, – и я Иза, а не Бэлла…

Я чуть заметно усмехаюсь.

– Ты Бэлла, конечно же, – в моем тоне нет враждебности. Только констатация правды. Я вижу румянец ее щек, нервное дрожание рук. Она волнуется. Сильно. Это хороший знак или плохой?

– Как жила, Бэлла? Как Париж?

– Все хорошо… – отвечает односложно, все же принимая вызов и смотря теперь мне в глаза. Броню смогла-таки напялить, малютка… Успела… – Было все хорошо, Алан… Пока вот это все не начало происходить. Я же правильно догадалась? Это все подстава, да? Роберт тоже чудодейственным образом нашел работу именно сейчас и именно у Йовишвили, потому что это твоих рук дело?

Я смотрю на нее и понимаю, что улетаю. Кайфую просто от факта того, что она рядом. Нервно перебирает локоны, как делала всегда, когда волновалась. Кусает нижнюю губу, ведет бровью… Я скучал по ее жестам, реакциям… Господи, я подыхал без нее…

– Могу лишь сказать, что ты сидишь здесь, потому что я правда нахожу твою работу очень впечатляющей и хотел бы с тобой поработать. Вернее, не так… Чтобы ты была спокойна, работать ты будешь с Альбиной. Со мной встреч будет очень мало. Не волнуйся. Во избежание недоразумений я назначил на завтрашнее утро встречу с твоим мужем. Хочу все прояснить. Прошлое в прошлом, Бэлла… И оно не должно помешать полезному сотрудничеству… Собственно, поэтому я и здесь. Было бы неправильно обговаривать сотрудничество с Альбиной и не сказать тебе, что формально ее компания подчиняется мне. Но и ей делегировать говорить от моего лица с тобой по этому поводу – верх неуважения в нашем случае.

– Я не услышала ответа на мой вопрос, – повторила она строго. Так, что я чуть не засмеялся. Какой же вкусной была каждая ее реакция…

– Хорошо, рассказываю по порядку, раз это принципиально. Йовишвили сказал, что нашел хорошего кандидата на должность главы службы безопасности. Понятно, в таких компаниях собирается подробное досье на сотрудников и членов их семей. Про тебя я узнал чисто случайно, из контекста. Что, мол, жена нового безопасника – талантливый, многообещающий архитектор. Сама понимаешь, мне стало интересно, особенно когда в досье написали, какой именно проект вы ведете. На Биеннале в Венеции все только и говорили про концепт нового отеля в Миланском Навильи. Повторяю, Бэлла, тогда еще я не знал, что ты это ты… Так вот, Альбина изучила твой проект и пришла в восторг. Мне он тоже понравился. Каково же было мое удивление узнать в том самом талантливом архитекторе Бэллу, когда мы запросили на тебя более детальную информацию с фото.

Я хотел добавить «мою»… Мою Бэллу… Белку… Мою малютку… Промолчал. И да, мне не было стыдно, что я беззастенчиво вру ей о предыстории. Мне сейчас ни за что не стыдно. Вообще… Я понял это именно в этот момент, здесь, рядом с ней… Она для меня выше всего – стыда, морали, нравственности… Она – мой ад и рай. Она моя… И я сделаю все, чтобы она снова сама мне это сказала.

– Алан, – продрала Бэлла горло, – даже если все это правда, думаю, мой ответ очевиден после сегодняшней встречи. Нет. Мы не сможем работать вместе. Так что отменяй свои встречи с Робертом. Это ни к чему. Я сегодня же с ним переговорю. Думаю, нам следует вернуться в Париж и…

– Бэлла, – перебил я ее панический поток сознания. Мне нравилась ее реакция… Самое страшное сейчас было бы встретить равнодушие, но Бэлла горела… Чем угодно горела – неприязнью, шоком, обидой, возможно, подавляемым интересом, на что я очень рассчитывал, но… главное, что там не было пустоты. – Прекрати сейчас пороть горячку. Вот проект, – протянул ей толстую папку. – Одновременно эти же документы были высланы на почту членам вашей команды. Поговорите, прикиньте, что к чему. Абсурдно отказываться от такого предложения сейчас, когда мировой строительный рынок в глубокой рецессии…

Она молчала. Как же сладко она молчала. С закусыванием губы. С глубоким дыханием, от которого ее идеальная грудь под блузкой колыхалась. Я невольно ощупывал ее глазами. Если бы не стол, она бы видела мой дикий стояк… Стоило Бэлле только сесть и неуклюже одернуть узкую юбку, скрестить ножки в стеснительной попытке максимально закрыться, я возбудился, как зверь в сезон спаривания… До боли в яйцах. До ломоты костей таза… До распирания в головке, словно бы не кончал год…

– Мой ответ – нет, Алан, – тихо проговорила она снова.

– Это все, что ты хочешь мне сказать? – глухо ответил я, срываясь, наконец, на эмоции. – После стольких лет?

Она подняла на меня глаза. Посмотрела внимательно.

– Ты прав. Кое-что хотела сказать… Все эти годы. Поздравляю тебя со свадьбой, Алан… Будь счастлив, – бросила она мне в лицо едко, а я чуть не поперхнулся…

Вот она, боль… Кислотная, ядовитая… Захлестнувшая нас обоих цунами… Вот она, та сучья правда жизни, что разделила нас семь лет назад… И я выть хотел от осознания этого факта… С ума сходил… Если бы я мог тогда все переиграть, если бы я знал тогда то, что знаю сейчас… Имел козыри, какими располагаю теперь…

Она встала, прерывая наше общение, и прямиком направилась к выходу.

– Бэлла, – окликнул ее достаточно жестко, чтобы заставить остановиться. Думаю, даже не мой тон повлиял, а факт наличия людей за стеной, которые могли нас услышать… А ведь когда-то ей было наплевать на то, слышат нас или нет…

– Возьми папку. Настоятельно тебе рекомендую. Для твоего же блага. Для блага твоего мужа…

Упоминание Роберта сделало ее натянутой, как струна. Она обернулась и снова посмотрела на меня. Укоризненно. Колко. С оттенками боли в глазах.

Молча подошла обратно, взяла папку и тут же ее раскрыла. Молодец. Умная девочка.

Первые страницы – фото ее мужа. Фото со скрытых камер. Мало что понятно, но кому нужно, разберутся.

Немой вопрос в устремленном на меня взгляде.

– Не такой уж он идеальный, твой Роберт, – усмехнулся, – вчера взял взятку у одного из подрядчиков… Чтобы оставить муляжами более ста камер на объектах, как это было раньше… Что скажешь? Не так идеален твой муж, как ты думаешь, да?

Молчит.

– Я закрою на это глаза, Бэлла. Мы закроем. Все мы люди. И я как человек бизнеса сам даю взятки направо и налево, но… у меня есть условие. Одно-единственное. Ты убираешь в сторону эти свои обидки и будешь работать над проектом.

– Это низко… – хрипло пробормотала она. – Это шантаж…

– Это Москва, – ответил я.

Усмехается печально.

– Дай угадаю, Алан, твой офис тоже где-то здесь? В Сити?

– Бинго. На сороковом этого же здания. Но это неважно сейчас…

– Отчего же? Очень даже важно… удобно… Поселил подопытных кроликов поближе, чтобы удобнее было? – усмехнулась жестко.

– Бэлла…

– Спать с тобой тоже заставишь? – она спрашивала это, уже не глядя на меня, гипнотизируя входную дверь, через которую мечтала сбежать от меня как можно скорее.

– Спать? – сделал паузу, не отрывая от нее жадного взгляда, – спать не заставлю…

Бэлла

Не помню, как добрела домой, как нащупала ключи в сумке и открыла дверь, как сняла обувь, прошла внутрь квартиры, стягивая на ходу вещи. Не помню, как стояла под обжигающими струями душа, даже не чувствуя кипятка, потому что внутри жгло, как возле земного ядра… Очнулась только тогда, когда увидела, что покрасневшие ступни теперь покрылись извилистыми рытвинами, какие бывают на очень распаренной коже. Дальше – все тоже как в тумане.

Роберта всё не было и не было. А я все ждала и ждала, сидя на диване в зале и смотря, как туман медленно застилает сизой дымкой вечереющий город. Такая же дымка застилала и мое будущее…

Должно быть, я так и заснула на диване, потому что следующее, что помню, ранее утро, все такой же серый вид из окна, но теперь уже рассветный, теплый плед поверх моего вытянувшегося на диванных подушках тела, обернутого в банный халат, который я так и не сняла после душа.

Встала резко, спросонья немного шатаясь, не вписываясь в повороты от легкого головокружения, и быстро зашла в спальню. Словно боялась, что Роберта там не увижу. Вроде разум должен был меня остановить – ведь это он накрыл меня пледом спящую. Больше некому, но… Разве сейчас это разум верховодил всем этим сумасшествием, происходившим вокруг меня?

Когда увидела пустующую кровать, резко дернулась. Цепкие руки страха и паники сковали мое сердце. Где Роберт? А вдруг Алан и его чем-то запугал? А как вообще состоялось их общение? Голова шла кругом. Жар, кольцами удава удушающий меня стоило только нашим с Ним глазам встретиться в кабинете у Альбины, продолжал свой цикличный танец по всему телу. Услышала шум льющейся воды в ванной и облегченно выдохнула. Значит, он дома. Душ принимает…

Прошла на кухню, быстро сообразить что-то нам на завтрак. Сама, конечно, есть не хотела. Но Роберта хотелось накормить. Просто хотя бы для того, чтобы создать самой себе иллюзию, что все у нас хорошо. Что все как раньше…

В холодильнике, как специально, было пусто. Обычно я всегда что-то готовила, не было такого, чтобы с утра как шаром покати, а сегодня, вот, словно бы назло. Еще бы. Ведь я собиралась заказать продукты после пресловутого собеседования. Какое там…

– Иза, ты уже встала? – Услышала за спиной шаги мужа и невольно напряглась, еще сильнее сжимая нож, которым пыталась аккуратно, длинными палочками, нарезать картофель. Все, что я нашла из продуктов на кухне. – Доброе утро. Я немного на работе задержался. Пришел, а ты спала. Не стал будить. Как вчерашнее собеседование? – Почувствовала на затылке его мятно-свежий от пены для бритья поцелуй.

– Ты уже в курсе? – не стала тянуть. Незачем… На худой конец, ведь все произошедшее вчера доказывает то, о чем я ему говорила, предупреждала его… Мы уже обсуждали эту тему…

– Ты о чем? – Снова появился в дверях, застегивая белую рубашку.

Отложила нож. Посмотрела решительно на мужа, который своим спокойствием сейчас просто выбешивал.

– О том, Роберт, что Алан не случайно появился в нашей жизни, как я и предполагала. Вчера на собеседовании помимо Альбины я видела и его. Он учредитель ее фирмы. Как и той, в которой работаешь ты. Так что…

– Иза, – снова этот тон ментора, от которого мне хотелось визжать и бить посуду. Неужели он не понимает?! Неужели не видит ничего?!

– Что, Иза?! Что ты опять будешь мне говорить? О каких совпадениях твердить, Роберт? Ты что, слепой?!

– Послушай, – вздохнул он, не поддаваясь моей эмоциональности, присел на кресло за столом, – мы вчера разговаривали с Аланом. Знаешь, очень хорошо поговорили, конструктивно. Логично…

Я затаилась, ловя каждое его слово.

– С его стороны, если говорить о моем мнении, было достойным сообщить мне лично, что возникла такая ситуация. Ровно как и приехать на встречу с Альбиной и тобой с учетом связывавших вас ранее обстоятельств, а не прятаться в тени, пока ты не узнаешь, на чью компанию работаешь. Я верю в то, что он видит в тебе талантливого специалиста, Иза. И верю в то, что он правда хочет именно сейчас урегулировать все возможные препятствия для того, чтобы начать ваше сотрудничество. Тем более что ваши встречи будут максимально минимизированы, и твое взаимодействие с его компанией будет осуществляться только через Альбину. Теперь по поводу меня, – сделал паузу, – если я тебе что-то не рассказываю, это не значит, что этого нет. Давай так. Я знал людей, связанных с Йовишвили еще тогда, когда работал в Москве. Поверь мне, у меня с ним свои дела. Ничего, что заслуживало бы твоего внимания, но достаточно, чтобы я сам делал нужные выводы. Успокойся уже, Иза. Хватит шарахаться от прошлого. Сколько раз говорить? Посмотри страху в глаза. Или ты специально драматизируешь, чтобы придать остроты своей размеренной жизни? Придумываешь ветряных мельниц, с которыми нужно бороться? – усмехнулся устало.

Молчу. Может, он и прав… Опять это неприятное ощущение, что все вокруг всё знают и понимают, кроме меня…

– Значит, ты не против? – спрашиваю, снова возвращаясь к резке овощей.

– Твоей работы на Альбину? Нет. Я не Отелло, а ты не Дездемона. Это глупо, Иза… Глупо ревновать к нему… – Подходит, поворачивает мое лицо к себе, целует в губы. – Ты мне только одно скажи. Может, я ошибаюсь? Может, мне стоит ревновать? Ты встретилась с ним… Со своей первой любовью… Что ты почувствовала? Может быть, ты так нервничаешь, потому что у тебя реально не всё?

Смотрит испытующе, словно бы пытаясь просканировать мою душу… Я истерично дергаюсь, отрицательно качая головой.

– Конечно же, нет! – кричу в ответ, потому что то, что он говорит, полный абсурд! Какие чувства?! К кому?! К человеку, который меня предал?! К тому, кто прекрасно жил без меня?!

– Вот и хорошо… – ответил муж снова спокойно, отступая обратно в комнату, видимо, уже за брюками.

– Роберт, – добавляю я, словно бы оставляя главный козырь на десерт, – он шантажировал меня… Вернее… – пытаюсь подобрать слова, потому что… Не знаю, шантаж ли это… давление, как это назвать. – Короче, когда я категорично сказала, что ухожу, он положил передо мной твои фото с каких-то камер. Сказал, что это взятка… И… настоятельно рекомендовал мне не отказываться от работы… Все там, в папке на столе, – машу головой в сторону входа, где на консоли так и остались брошенные мною вещи.

Смотрю на него, затаившись. Сканирую реакцию.

Роберт не спеша просматривает снимки, после чего совершенно спокойно кладет их на стол.

– Да, он говорил мне, что сделал это, извинялся. Объяснил тем, что ты была слишком взволнованна и эмоциональна, поэтому пришлось прибегнуть к шоковым методам. Это наши с ним дела, Иза… Не думай об этом…

Я хмыкаю, окончательно капитулируя. Что тут скажешь…

– Иза, во избежание дальнейших кривотолков и недомолвок я пригласил сегодня вечером Алана с женой к нам домой на ужин. Думаю, это правильное решение. И для всей ситуации, и для тебя…

Моя рука с ножом невольно соскальзывает с картофеля. Лезвие острым уколом впивается в мясо большого пальца, но… я даже не чувствую боли… Все снова как на замедленной съемке. Вижу, как из тонкого пореза начинает сочиться кровь, но не обращаю на это внимание, оборачиваясь на мужа в шоке, хватая ртом воздух, как рыба.

– Закажи готовую еду к семи… Если есть желание, приготовь сама. Мне все равно. Как тебе удобно…

Я продолжаю смотреть на него, словно бы оглушенная мешком по голове. Нет, это все неправда. Это все затянувшийся сон, навалившийся на меня сизо-свинцовым туманом тяжести Москва-сити…

Муж снова подходит ко мне, на ходу надевая пиджак. За исключением туфель, он теперь одет полностью.

– Иза, я делаю это для тебя, – говорит тихо, – иначе ты никогда не отпустишь ситуацию… Иначе она накроет тебя в сорок депрессией и хронической тревогой… Я ведь знаю… Сам через это проходил… Страхи нужно прорабатывать… Гештальды закрывать… – нежно гладит меня по волосам, успокаивая. – Я рядом… И я все пойму… Знай, что я все пойму… И еще… – Берет меня за подбородок, заглядывает в лицо. – Если вдруг… – делает паузу, словно бы подбирая слова. Сейчас, как мне кажется, впервые ему неприятно говорить. – Если вдруг… и правда что-то проснется, скажи… Просто скажи… Правда – это та единственная вещь, Иза, которая способна спасти даже из самой страшной ситуации, когда, казалось бы, рушится всё… Я тоже это знаю… Я тоже это проходил…

Алан

Я сидел за красивым, богато накрытым столом. Смотрел на домашнюю стряпню, приготовленную Ее руками, смотрел на нее саму – непринужденную, раcслабленную и в то же время шикарную… Смотрел на то, как нежно, тепло ее ласкает взглядом муж, то и дело невзначай бросая на нее острые, наполненные неугасшей страстью взгляды… Он любит, сильно любит… Наслаждается… Это его наслаждение, не короткое, не сиюминутное, оно тягучее и сладкое, как патока… Оно течет в его венах, оно напитывает воздух, которым он дышит… Потому что Она для него – не короткое мгновение, не глубокий вдох, после которого нужно затаить дыхание, пока воздуха в легких не останется. Она – его жизнь… Та, что бьется пульсом. Постоянно. День и ночь.

Я пил… Много пил… Воду, вино, перешел на виски под недовольные взгляды раздражавшей своим монотонным жужжанием Милены, которая была здесь настолько неуместна, что хотелось ее выгнать из-за стола… Семейная чета, мать его… Умничающая что-то там нелепое про общий быт и семейные традиции.

Не мог напиться… Жажда иссушала меня, сколько бы я ни заливал в себя… Жажда по ней… По Бэлле… Только сидя здесь, в созданном ею за какие-то пару жалких недель тепле и уюте их дома в этом проклятом бездушном Сити, слыша ее звонкий смех, видя ее выразительные глаза, завороженно следя за плавными и грациозными движениями ее рук, я понял, как же сильно я хотел ее рядом… Я хотел пить ее… Я хотел её себе… Каждый день… Насыщаться ею, чтобы потом тут же снова испытывать жажду и снова припадать к ней исступленно… Но мое желание было глупым и наивным… Слишком поздно, Алан… Слишком поздно. Ты просрал всё. И горькое осознание этого факта пришло ко мне до конца именно здесь, сегодня, на этом долбанном ужине.

А еще я завидовал. Адски завидовал… Подло, по-черному… Такой завистью, какую испытывают слабаки, мерзавцы и отчаянные. Я завидовал этому мужчине, который имел право сидеть возле нее и нежно обнимать за талию… Он имел на нее права. Во всем… Не я… А я просто чувствовал себя жалким… Потому что Роберт не был ни мудаком, ни козлом… Мне не нужно было спасать ее от него, не нужно было освобождать от надоевшего престарелого мужа, как я себе придумывал наивно все те месяцы, когда воображал, что она все еще любит меня и тяготится браком с тем, кого поспешно выбрала назло, чтобы мне насолить…

Бэлла любила его… Ценила… Уважала. Сука, вот что было самым нестерпимым в этой ситуации. Проклял себя за то, что согласился сюда притащиться, да еще и взять с собой женушку по его настоянию… Проклял за то, что влез к ней в жизнь, как жук-навозник, начал ворошить прошлое, а она меня вовсе и не ждала… Она была счастлива, органична, довольна… Без меня. И не нужны ей были нахер ни мои деньги, ни мое влияние, ни моя любовь… Очень больно смотреть на все еще любимую женщину, которую по глупости упустил – и видеть, что она счастлива. Без тебя…

Теперь я понял, почему он был так уверен в себе. Так отчаянно уверен. Потому что верил ей. Потому что знал, что она его. Своим радушным приглашением к ним в дом он проявил не глупость, наивность или даже страх, какой можно бы было приписать фактом наличия у меня компромата на него. А ведь я, лох, думал именно так… Нет, этот Роберт не был ни дураком, ни самонадеянным. То, что он допустил меня сюда, говорило лишь о его желании демонстрации превосходства надо мной, которое он сейчас, совершено не прикладывая никаких усилий, действительно мне показывал. Так ведет себя альфа-самец, прохаживаясь по периметру своей территории. Вот так, Алан… Получай… Живи теперь с этим…

– Изабелла, все изумительно вкусно, – пропищала рядом Милена, действительно с аппетитом уплетая очередное блюдо со стола хозяйки, – такой радушный прием… Не думала, что во Франции бывают такие столы… Вы там все такие… Снобливые, сложные, утонченные…

Роберт улыбнулся снисходительно. Правильно сделал. Что лепечет эта курица? Рука-лицо…

– У нас не совсем традиционная французская семья. Я наполовину болгарин, ну а Иза, насколько я знаю, вообще ваших кровей. Мы любим эклектичную кухню и придерживаемся восточноевропейского гостеприимства.

– О, как интересно! Да, Алан мне говорил, что вы тоже с Кавказа, Изабелла. Какие красивые дети у вас, должно быть! Столько кровей! – сболтнула Милена, а мне тут же захотелось ее придушить, стоило только увидеть, как дернулась, не успев проконтролировать реакцию, Бэлла.

В этот момент мне было больно за нее. Физически больно. Малютка моя. Я должен был радоваться, что она не родила от него, но не было никакой радости. Сердце болело за нее. Моя добрая Белка, какой хорошей мамой она бы была… Какой красивой мамой. Горло опять процарапало от обиды и беспомощности. Снова залил свежие раны щедрым глотком виски.

– У нас нет детей… – дрожащим голосом ответила она, опустив глаза.

– Всё будет, – вдруг выпалил я, протягивая бокал, чтобы слова стали своего рода тостом. Не знаю, зачем я это сделал. Сказал перед тем, как подумать.

Мы чокнулись, и на секунду наши глаза пересеклись. Весь вечер она усиленно их от меня отводила. Сейчас – не смогла. Что она думала в этот момент? Увидела ли двусмысленность в моих словах, которая словно бы появилась потом, потому что изначально я ее вовсе и не вкладывал.

– Спасибо, Алан. Мы работаем над этим, – вмешался Роберт, в очередной раз за вечер обняв Бэллу и поцеловав ее в щеку.

Хорошо, что мои руки были под столом, потому что я так сильно сжал их в кулаки, что хрустнули суставы.

– Как вам в Москве? Уже освоились? Остались здесь какие-то друзья? – снова завела пластинку Милена.

– Я прожила в Москве не так долго, поэтому много кого не довелось узнать, но… Одна подруга есть. Она сама теперь большую часть года живет не в Москве – вышла замуж, теперь у нее дом в Сочи. Но скоро должна приехать. Очень жду нашей встречи.

Снова мы с ней невольно посмотрели друг на друга. Снежана… О ней она говорила сейчас. Бэлла была бледной и немного взволнованной. Еще бы. Милена завела ее своей болтовней на зыбкую почву. Слишком близко к Нашим воспоминаниям. Слишком все остро. Я был уверен, что не только для меня. Для нее тоже…

– Я буду очень рада показать вам город, познакомить с подругами, да просто прошвырнуться по магазинам. Вам, должно быть, одиноко здесь среди недели, без мужа. Я почти свободна. Мой бизнес давно поставлен на рельсы и не требует моего присутствия. Так что всегда можете ко мне обращаться, – искренне пропела Милена.

Бизнес у нее поставлен. А то как же. Просто я плачу бабки за этот убыточный бред. Сеть клиник – одно название. Давно пора прикрыть эту шарашкину контору. Да и вообще, я не хотел их сближения. От слова «совсем».

– Думаю, Бэлла будет сильно занята в ближайшее время. – Я сказал это вслух? Назвал ее настоящим именем, а не этим, нарочным? В комнате и правда появилось напряжение, или я накручиваю? – Они с Альбиной начинают большой многообещающий проект…

Она снова полоснула по мне острым взглядом. Потом посмотрела на Милену.

– Я с удовольствием приму ваше приглашение. Я правда ничего не знаю в новой Москве. Все так изменилось. Столько всего нового пооткрывалось… И давайте на «ты».

– Кстати, а где ты жила раньше, Бэлла? – не унималась Милена. Если бы я не был уверен, что она не знает ее, то уже начал бы подозревать неладное. Но теща постаралась. В этом я не сомневался. Она слишком тряслась над дражайшей доченькой, чтобы поведать ей тайны моей личной жизни до свадьбы…

– Я жила на Смоленской набережной… – еле слышно ответила она. В горле пересохло. По ходу, и у меня, и у нее.

– Представляете, мы были соседями. Балконы примыкали друг к другу. Я тогда снимал квартиру в этом же доме… Как-то с утра вышел попить кофе и посмотреть на Москва-реку, а там моя судьба… – вмешался Роберт, и от его слов я в буквальном смысле начал терять почву под ногами.

– То есть ваша история любви, можно сказать, началась с балконного флирта? – хихикнула Милена. А я подумал, интересно, они видят, как красная пелена застилает мои глаза, или только я это вижу…

– Принесу чай, – пискнула Бэлла и встала из-за стола поспешно.

Я пытался выдохнуть и взять себя в руки. Не получалось. Милена начала, как того требовал кавказский этикет, собирать со стола тарелки, типа, помогать хозяйке. Я воспользовался ситуацией, чтобы выдохнуть.

– Где у вас уборная, Роберт? – спросил не своим голосом.

– По коридору направо. Предпоследняя дверь, – ответил он спокойно, смотря на меня в открытую.

На негнущихся ногах пошел в направлении туалета в надежде ополоснуть лицо ледяной водой. Ушные перепонки вибрировали от всего услышанного…

Распахиваю дверь. Застываю… Это не туалет. Это спальня. Их спальня. Я должен поспешно ее закрыть и проследовать по коридору дальше. Но я этого не делаю. Пялюсь на их большую кровать. В голове начинают мелькать картинки того, как… Он. Её.

Держись, Алан. Держись. Сегодня вечером поедешь на ринг и оторвешься. Или просто набухаешься и подерешься с кем-то. А пока держись. Сохрани хотя бы остатки достоинства… Ты и так полностью им нокаутирован…

Роберт словно бы слышит мои мысли. Тут же материализуется рядом.

– Тебе дальше по коридору. Следующая дверь.

Я молча киваю. Когда оказываюсь один на один перед зеркалом в ванной, громко бесшумно кричу, просто открывая рот и напрягаясь, что есть мочи. Обычно это помогает сбить ярость. Сегодня не помогает. Сегодня вряд ли уже что-то поможет.

Я выхожу через пять минут. Склеив себя, как смог.

– Друзья, простите, срочный звонок с работы. Мне нужно в офис. Дела не ждут… Очень невежливо отказываться от чая и десерта, но иначе никак. Милена, собирайся.

Жена, похоже, не спешит следовать за мной. Даже было открывает рот, чтобы что-то возразить, но когда видит мой взгляд, обращенный на нее, решает все же промолчать.

– Иза, надеюсь попробовать ваш яблочный пирог как-нибудь в другой раз, раз дела не ждут, – последние слова произносит с укоризненной интонацией, обращенной в мою сторону.

А на меня снова ушатом обрушиваются воспоминания… Смоленская набережная, весна, кухня, яблочный пирог… Бэлла любила его готовить… А я любил его есть… Особенно после секса… Когда так уставал, что был готов проглотить быка…

– Я положу вам в дорогу, – тихо отвечает Бэлла, – мы все равно не едим сладкое…

– Отдельно, пожалуйста, – опять сбалтывает лишнее Милена, а потом, к моему облегчению, добавляет: – Я еду за город, Алан на работу. Думаю, чай мы будем пить в разных местах…

Хоть в чем-то моя жена оказалась права. Чай мы с ней действительно пили в разных местах. Вернее, чай я не пил. Я пил виски. Много виски. Столько, что напился в слюни, как свинья. Вот только это не помогло мне освободиться от мыслей, устроивших в моей голове настоящий кордебалет. Она и Он. Вместе. Ревность. Боль. Обида. Отчаяние. То и дело всплывающие в голове отрывки из нашей беседы за столом – они резали осколками… Теми самыми осколками, какие впивались мне во Внуково семь проклятых лет назад, когда я бил по окну, смотря на то, как он уводит ее за плечи. От меня…

Алан

– Кричи, Бэлла, – врезаюсь сзади, со всей силы сжимая густые темные волосы. Так резко и порывисто, что сводит лимфоузлы на бедрах. Девчонка кричит подо мной, но я глушу ее вопль своей рукой, которую она кусает что есть мочи, не в силах совладать с эмоциями. Кусай, красавица, так, чтобы до крови. Вырывая с мясом. Больнее все равно уже не будет…

Тяжелая хмельная пелена перед глазами. Боль на душе. Такая сильная, разъедающая, что дух перехватывает. Она как проклятие, карма, кара. Повсюду теперь со мной будет. И не сделать с этим ничего. Можно немного притупить, вот так, как сейчас. Создав нелепую иллюзию, настолько бледную и преходящую, что одно неверное движение, один лишний писк той, что сейчас подо мной, играет роль другой, и всё – мираж испарится… Я кончаю быстро, но механически. Все точно так же, как все эти проклятые годы без нее. Даже хуже. Теперь она слишком рядом, чтобы выключать разум. Теперь разум воет по ней волком, скулит, как шакал. Жалкий и ничтожный.

– Я на такое не подписывалась, – трещит девка, поспешно натягивая на себя полуразорванные тряпки после того, как я с ней закончил. У меня каждое ее слово, да что там слово, движение, отдается ударом по вискам.

– Сгинь, – хрипло отвечаю ей, не глядя и не слушая, кидая в ее сторону добрую половину бумажек из кошелька. Явно намного больше, чем та первоначальная сумма, которую я хотел потратить на снятую мною в баре темноволосую стройную девицу, чем-то отдаленно напоминающую мне Ее в искаженном крепким алкоголем сознании.

Тёлке, видимо, более чем хватает. Она быстро и теперь молча собирает с пола деньги и оперативно ретируется. А я… Я стою у окна и смотрю на погруженную во мрак Москву. Поздняя осень. Не сегодня, так завтра придет зима. И холодный Сити станет еще более холодным. Но мне плевать. Я не чувствую ни жары, ни мороза уже очень давно…

Ее окна напротив. Там горит свет. Сука, что же я наделал? Зачем сам создал себе этот ад? Эту нестерпимую близость. Это понимание того, что самая желанная на свете женщина так рядом и так далеко, сводит с ума. Не зря ведь придумали «с глаз долой – из сердца вон». А я сам решил продлевать свою агонию снова и снова. Болван.

Что она сейчас делает? Что Они сейчас делают? Она убрала со стола, переоделась в домашнюю одежду? И он сейчас опускает руки ей на талию, целует в затылок и говорит о том, какой хороший был вечер и каким вкусным ужин… А потом ведет ее в спальню и они начинают «работать над этим»… Во рту горечь. Что это? Желчный пузырь лопнул от едкой зависти, или оно такое на вкус – поражение… Горькое…

Я все еще сильно пьян. Иначе бы не сделал такую глупость, конечно. Не взял бы в руки телефон и не написал бы ей… Она не знает, что у меня ее номер. А у нее моего нет… Но я зачем-то пишу, как слабак.

–Почему, Бэлла? Почему ты ушла с ним…

Пишу – и через пару секунд стираю, выбирая «удалить у всех».

Вот так бы удалить мою жизнь. У всех. У нее, у родителей, у Милены… Кто из них счастлив? Да никто. Я везде костью в горле у всех встал.

Касаюсь горячим лбом холода окна и тяжело вздыхаю. Голова кружится. То ли от алкоголя, то ли от высоты. Жаль, что окна не открыть…

Бэлла

Он ушел, а меня все еще трясло. Это как лететь на самолете и в окно видеть, как ты едва не столкнулся с другим лайнером. Что это было? Если описать мое состояние, то, наверное, правильнее всего было бы его сравнить с выворачиванием одежды наизнанку перед стиркой. Вот такая я сейчас. Полностью вывернутая. Потерянная. Дезориентированная.

Ничего не узнаю. Себя не узнаю. А главное – не узнаю мужа. Это не мой Роберт. Этот мужчина другой. И он раздражает меня. Даже бесит. Впервые в жизни… Я хочу бросить проклятые тарелки в раковину, швырнуть на пол гребанный фартук, ворваться в зал, где он сейчас мирно, как ни в чем не бывало, смотрит телевизор, и долго бить его в грудь.

Зачем?! Зачем?! Зачем ты это сделал?! Зачем говорил все то, что говорил?! Это такая форма мести?! Кому? Мне или Алану?!

Он мстил за то, что между нами было?! Но разве мы виноваты?! Разве мы оба виноваты в том, что тогда обрушилось на нас…

В голове в состоянии броуновского движения мысли обо всем, что было. Я слышу его знакомое «Иза», доносящееся из гостиной, и понимаю, почему меня вдруг начало коробить от этого обращения…

А всё было очень просто. Семь лет назад я хотела спрятать Бэллу подальше… Бэллу Алана. Другой Бэллы попросту не существовало. Семь лет назад Роберт хотел ту самую Бэллу не спрятать, а заменить. Иза стала ее заменой… А кем она стала мне? Где заканчивалась Бэлла и начиналась Иза?

Слышу шаги в направлении кухни. Решил прийти сам.

– Всё хорошо? – в его голосе обеспокоенность. Я молчу, со всей силы натирая сковородку. Так, что тефлоновое покрытие теперь поцарапано. Сковородка на выброс. Но меня это нисколько не волнует. У меня жизнь летит под откос. Какая сковородка…

– Иза? – снова обращается Роберт к мне, не дождавшись ответа.

Все. Баста. С силой швыряю уже металлолом в раковину, вода расплескивается. Поворачиваюсь к нему, щеки горят от ярости.

– Что это было, Роберт?! – внутри такое возмущение, что аж горит все. Обидой, болью. – Ты зачем устроил этот цирк? Зачем?! Что это за «мы над этим работаем»?

Моя грудь ходит ходуном. Я слишком зла сейчас. Иногда достаточно одного дурацкого поступка, чтобы озлобить человека на себя и перечеркнуть годы завоеванного доверия. Теперь я знаю точно.

Кажется, ни один нерв на его лице не шевелится, несмотря на мою эскападу.

– Когда успокоишься, давай попьем чай.

Уходит обратно. Вот так просто. Это я, оказывается, «беспокойная»… Не выдерживаю и начинаю реветь. Нет, не потому что мне обидно, что все так вышло… Ощущение, что меня предали. Ощущение какой-то гадкой недосказанности, неправильности, неуместности всего происходившего. Его не должно было быть тут. Их не должно было быть тут. Не должно…

Чай мы не попили. Убравшись на кухне, я быстро прошмыгнула в спальню, желая как можно скорее отключиться от сегодняшнего дня. Уже в состоянии полусна услышала, как дверь в комнату отворилась. Он зашел внутрь разделся и лег рядом. Не знаю, его тактичность или мои молитвы в тот момент подействовали, но он не стал ко мне прикасаться. Даже не придвинул к себе и не поцеловал в затылок, как часто это делал. А я еще долго лежала и смотрела в стену. Мигнул телефон. Взяла с тумбочки айфон. Уставилась на экран. Неизвестный номер в ватсап всплывает одной строкой.

Почему, Бэлла? Почему ты ушла с ним…

Я читаю эти строки и тут же вижу, как они испаряются. Сообщения больше нет. Его удалил тот, кто отправил. А может, его и правда не было? Может, это все мое воображение выдает? Может, все вообще иллюзия? Все, что было между нами…

Почему, Бэлла? Почему ты ушла с ним…

Повторяю я вопрос самой себе уже от своего имени… Могла ведь не уходить… Он ведь не прогонял… Жила бы дальше молча его приложением. Радовалась бы его дозированному вниманию… Кто вообще сказал, что та жизнь Бэллы, которую он мне приготовил, которую он за меня выбрал, была хуже нынешней жизни Изы?

Снова ложусь в постель и снова смотрю в черную пустоту.

Не знаю, сколько времени проходит, но потом чувствую на своей талии теплую руку Роберта. Первый порыв – оттолкнуть, но я останавливаю себя. Устала. Устала обострять. Вообще, я не готова глобально ко всем этим острым эмоциям. Не готова к этим американским горкам.

Его поцелуй на моей голове. Нежный, заботливый. Такой, как раньше. От которого прежде всегда становилось спокойнее на душе. Но сейчас не становится.

– Прости, любимая, – шепчет тихо, – я идиот… Повел себя, как малолетний индюк… Просто… – делает паузу, глубоко вздыхает, – знаешь, мне тоже непросто… Все эти годы знать, что от одного упоминания его имени тебя трясет… Слишком сложно соперничать с прошлым, Иза… А оно не отпускает тебя, я ж не дурак, я вижу… Ты все время гуглишь его, читаешь о нем. Вздрагиваешь, стоит только произнести слово «Москва», вспомнить о нашем с тобой знакомстве. С тем, чьи минусы успели загладиться… С самого начала наш мир был словно бы прорисован на карте красными линиями, за которые нельзя переступать. Мы живем годами на минном поле…

Я поворачиваюсь к нему. Впервые Роберт говорит такие вещи. Впервые вижу его растерянность. Даже в темноте ночи она читается в блеске его глаз… А я отчаянно боюсь сейчас его слов, потому что сама себе не хочу признаваться в том, о чем он сейчас говорит… Я растеряна. Он знал, что я ищу информацию об Алане? А я ведь так старательно всегда чистила историю и кэш… И при этом всегда непроизвольно чувствовала себя жалкой преступницей, мелкой воришкой, заметающей следы. Жалкой… какой же я была жалкой…

– Нет никакого соперничества, Роб… Всё прошло… – говорю искренне. Я правда искренняя сейчас. Правда. Я верю в свои слова. Стараюсь верить…

– Точно? – спрашивает он вроде бы спокойнее, но складка между бровей не расправляется. – Скажешь мне честно, если нет? Я не ребенок, Иза. Бегать от него не буду. Хочу, чтобы ты знала, что мы здесь правда потому, что положение моего бизнеса критическое. Дело надо спасать, или мне и правда придется начинать жить за твой счет. А я так не смогу… Если судьба сама толкает нас по этому маршруту, надо пройти его достойно. А достойно – это значит честно по отношению друг к другу. Вот сейчас я с тобой честен. Да, я ревную. Да, его присутствие сегодня у нас было мне неприятно, напрягало. Но я сознательно пошел на эту встречу, чтобы показать, что я не прячусь от нависающих опасностей. И тебе показать, и ему, и самому себе…

Прикрываю устало глаза. Не хочу, чтобы это все было правдой. Хочу просто взять и проснуться. И чтобы снова Ницца, солнце и ароматный деревянный пол под ногами. Все, что происходит сейчас, слишком сложно и тяжело. Только в бульварных романах все эти встречи сквозь годы с первой любовью волнуют и будоражат. В реальной жизни все не так.

Физиология взяла своё. Я все-таки начала погружаться в сон и на задворках сознания поймала себя на том, что слишком строга к Роберту. Просто… Я не привыкла видеть его поведение импульсивным. Он всегда был таким спокойным, рассудительным, адекватным. Мы и правда должны пройти этот путь вдвоем, не уходить от ответов на вопросы, заданные самим себе. И речь прежде всего обо мне самой. Я должна заглянуть в себя и научиться смело смотреть перед собой. Прежде всего себе доказать, что всё, отпустило. Может, даже разочароваться. Да, именно разочароваться, чтобы потом снисходительно смеяться над тенями прошлого, столько лет заставляющими меня, подобно маленькой девочке в темноте детской комнаты, засыпать в страхе и трепете, что там, в углу, скрывается настоящий монстр.

Алан

Я облажался. Годы работы в серьезном бизнесе научили меня важному качеству – признавать свои ошибки. Не перед другими. Нет. Речь о себе. Секрет успеха в том, чтобы понять это самому. Один на один с собой. Уметь посмотреть в зеркало и сказать себе – я неправ.

А я был неправ. Я не должен был к ним лезть. Я не должен был ломать ее жизнь. Бэлла была состоявшейся молодой женщиной. Да, наверняка со своими тайными переживаниями и проблемами, как у всех, но и со своими радостями, надеждами, чаяниями… Зачем я вмешался? Эгоистично, хамски, нагло.

Мне нужно было поговорить с ней. Не потому что я еще на что-то надеялся. Извиниться за мой низкий шантаж. Сказать, что ей нечего бояться… Что ни в коем случае не буду ее заставлять или вынуждать на себя работать.

Но звонить не хотел. Это было бы неправильно. Некрасиво… Мой звонок лишний раз даст повод думать, что давлю на нее и чего-то хочу, а я… Я должен был засунуть свою «хотелку» куда подальше, как засунул в ночь после нашего искрометного ужина у них дома в первую попавшуюся шалаву. Животное. Кобель. Сволочь. Сколько раз я слышал эти слова в свой адрес от Милены, когда она палила мои измены. И все никак не могла взять в толк одно – не было никаких измен. Я никогда не был ей предан. Никогда не был предан нашей семье. Потому что никакой семьи не было…

Я сам не поверил в удачное стечение обстоятельств, когда выезжал с подземной парковки в Сити и вдруг заметил Ее стоящей и зябко жмущейся в тоненьком кашемировом пальто у КПП. Одна из башен все еще строилась. Это создавало во дворе хаос и неразбериху, вечно заставляло таксистов тупить при подъезде. Вообще, жизнь в Сити выглядит притягательной только телкам из провинциальных российских городов. На самом деле минусов хоть отбавляй. И их начинаешь с лихвой ощущать только постфактум, пожив в этом образчике «псевдожизни будущего»…

– Бэлла, – окликнул ее я, опуская стекло, – ты что здесь делаешь?

Она дернулась, увидев меня. Мне показалось, немного смутилась. Даже покраснела. Или просто она разрумянилась на первом, прихватившем позднеосеннюю Москву морозце…

– Такси жду… Что-то навигатор шалит. Второй раз приходится заказ отменять, водитель уезжает не туда.

Внутри щелкает призрачная надежда, пускающая по телу выстрел бесконтрольной и непонятной радости.

– У меня нет никаких дел. Куда тебе? Давай подвезу…

– Не стоит… – отвечает, пряча лицо в поднятый воротник, закрывается от меня. В этот же момент ее буквально чуть не сносит от очередного резкого порыва ветра. Мысленно чертыхаюсь про себя. Вот, один из главных факторов, который я ненавижу в Сити, – неравномерное распределение ветровой нагрузки. Недоработки архитекторов – в реальных условиях воздух не обтекает здание гладко, возникают завихрения, которые приводят к появлению мощной переменной боковой силы, и при возрастании скорости ветра ее значение скачкообразно увеличивается, от чего двор то и дело продувает с такой силой, что невозможно дойти от одного корпуса до другого…

– Садись в машину, – искренне говорю я, то ли приказывая, то ли прося. Ну холодно же ей…. Реально холодно. Здесь сейчас не до наших разборок, – куда тебе?

– На стройку, – отвечает она тихо, все еще мечась глазами между моей машиной и дисплеем своего телефона. Сомневается.

– Садись, Бэлла. Не укушу…

Она молча кивает, но не улыбается. Минута – и меня обдает такой знакомый и такой крышесносящий ее аромат, смешанный с запахом морозной улицы, что голова и член стреляют сотнями нервных окончаний. Но я быстро беру над собой контроль. Хватит, Алан. Хватит уже…

Какое-то время мы едем молча. На заднем плане играет какая-то мягкая расслабляющая музыка. Не знаю, что это. Радио. Водитель обычно все это настраивает для меня до выезда. Хоть какие-то же у него должны быть обязанности, раз я вожу в основном сам. А зарплату ему плачу исправно.

Раздражает, что, как назло, у меня то и дело звонит телефон. Сначала Илона что-то лопочет про график встреч на сегодня. Ее «рабочее», как я с усмешкой его про себя называю, оттюнингованное ботоксом и прочими бабскими ухищрениями лицо предательски высвечивается через блютуз на экране передней панели автомобиля. Вижу, что Бэлла хватает ее изображение глазами и тут же отворачивается.

Не проходит и трех минут – теперь звонок от Альбины. А ее что нелегкая принесла? Как назло, гарнитура тупит и у меня не сразу получается переключить звук на телефон. Ее приторно-сладкий, но деловой голосок разливается по всему салону.

– Ну, доброе утро, Казанова. Проснулся? Или все еще где-то тусишь? Видела, ты в ватсапе был в три часа ночи в последний раз… Говорить можешь?

Я успею чертыхнуться про себя несколько раз перед тем, как все-таки удается направить звук только в телефон.

Да, я ведь не сказал. Мы трахались с Альбиной. Конечно же. Это как раз тот редкий случай, когда женщина сначала показалась мне интересной. Она и правда интересная. Но совсем не моя. Хватка у нее что надо… И в отношении того, как правильно сжимать член, и в отношении бизнеса. Я искренне решил ей помочь. Не потому что мы были любовниками. Потому что увидел потенциал. Правда, кладя перед ней контракт, тут же сказал, что всё. Никакого больше секса. Никаких отношений. Никаких ожиданий и иллюзий. Работа, только работа… Она согласилась сразу и без оглядки.

–Неужели ты думал, что я выберу быть твоей временной содержанкой? Не питай иллюзий, Атабеков, ты, конечно, хорош, но не мое это – бегать и отлавливать тебя из постелей твоих очередных шлюх или соревноваться с очередной мисс Черкассы в секс-олимпиадах за право быть твоей фавориткой…

Мы стали друзьями. Искренними. Честными. И только ей было дозволено вот так со мной разговаривать… Правда, сейчас, в этот момент, я хотел убить ее за хрень, которую она успела нагнать на громкой связи…

Наконец-то телефон заткнулся. А я мысленно снова чертыхнулся, когда посмотрел на навигатор и увидел, что нам осталось ехать всего десять минут… Вот, сейчас я завезу ее на объект – и всё… Она снова упорхнет от меня… Не будет больше этого сладко-пьянящего запаха ванили и свежести в салоне. Не будет исходящей от ее тела теплоты, какой-то щемящей нежности и сексуальности одновременно.

– Бэлла, я… – начал тупить, подбирая слова. – Забудь все, что я тебе тогда наговорил… Не будет никакого шантажа, конечно. Я повел себя, как укурок конченый. Прости… Просто боялся, что ты сразу сбежишь, испугаешься… А ведь проект и правда…

– Проект и правда перспективный, – перебила она меня таким уверенным, спокойным голосом, что меня аж от удивления подбросило на сидении, – я изучила документацию. Поговорила с ребятами в Италии. Они в полном восторге от перспективы редизайна. Вот, мы как раз договорились сегодня встретиться со сметчиками и подрядчиками. Все обсудить. В субботу прилетит часть нашей команды, и начнем отрисовывать. Но… если ты… вы передумали, то…

Я не поверил своей радости. Серьезно?! Она сейчас вела к тому, что не хочет отказываться от проекта?! Что будет продолжать работать?!

Оторвался, наконец, от дороги. Смотрю на нее, задыхаясь от очередного укола надежды прямо в сердце, как при реанимации.

– Бэлла, для меня будет честью, если ваша команда им займется и… Выстроим такой рабочий формат, который тебя устроит…

Она тоже подняла глаза на меня. Посмотрела серьезно. Я бы даже сказал, в ее взгляде была воля и сила.

– Алан, мне действительно хочется заниматься заводом. И у меня нет никаких предпочтений в форматах работы. Если ты о нас с тобой, то все нормально. Мы ведь все прояснили. Все хорошо… Ты сам меня заверил, что никаких скрытых подтекстов не будет. И я хочу тебе верить. И Роберт тебе верит, что для меня принципиально. Моя фрустрация в начале была связана с тем, что я правда подумала, что у тебя на уме нечто другое, но… Все прояснилось. Милена мне очень нравится. И если ты не против, я правда хотела бы принять ее приглашение продолжить общение. И еще… Чувствуй себя совершенно спокойно в отношении форматов работы с Альбиной. Не надо от меня специально шифроваться или что-то менять. Мы не маленькие дети… Все хорошо…

Ее слова обдали меня такой исходящей от нее уверенностью в себе и своих словах, что если бы я сейчас стоял, а не сидел, наверняка бы качнулся, как на ветру. Какой она стала сильной и независимой, моя маленькая девочка, моя малютка, ранимая и уязвимая. Сейчас передо мной сидела женщина, твердая и рассудительная, дельная, сознательная. Годы изменили не только меня, но и её… И эту истину мне тоже нужно было принять. Годами я жил иллюзией о той девочке в моей футболке поверх голого тела, которую оставил в квартире на Смоленке. Бэлла изменилась. Возможно, это теперь и правда Иза…

– Я… – снова интонация идиота в попытке подобрать правильные слова. Мы заезжаем на территорию. Я судорожно цепляюсь за темы, которые хочу с ней обсудить. Господи, их так много… А сейчас в голове какой-то сумбур и каша. Даже паника. Опять звонит проклятый телефон.

Перевожу глаза на высветившиеся на большом дисплее передней панели автомобиля буквы, и сердце уходит в пятки.

«Нет, нет, ну, нееееттт», – только и успевает сказать мне мой мозг.

«Красавица»… Сука, как такое вообще возможно? Почему я забыл об этом… Забыл, что оставил тот самый «телочий» телефон у очередной дуры, с которой тусил. Правда, это было больше двух месяцев назад. После моей поездки в Венецию и встречи с Бэллой общаться с девицами дольше, чем на одну ночь, желания не было никакого. Я даже не помнил, как ее зовут. Да, честно говоря, в принципе не помнил их имен. Для того и было придумано это самое «красавица»… Откуда она взялась? С чего вообще решила позвонить? И какого хера помощник не изъял у нее телефон сразу?

Она тоже видит это проклятое слово на дисплее. Между нами сейчас такое едкое напряжение. Оно в буквальном смысле щиплет глаза.

– Ответь своей красавице, чего ждешь… – усмехается, отворачиваясь к окну. Порывисто дергает дверь автомобиля, но я успеваю нажать блокировку дверей.

– Выпусти, – говорит, волнуясь.

Я резко нажимаю на сброс вызова и выключаю телефон.

Молчу. Не решаюсь ничего сказать.

И она молчит. И все же прерывает это молчание первой.

– Ты спросил у меня, почему я ушла с ним… Вот и ответ, Алан… – говорит, все так же глядя перед собой. – Илона, Альбина, Полина, Кристина… Потому что не хотела быть очередной «красавицей» в длинном списке твоих хобби…

– Ты бы не была… Ты никогда не была… – Я звучу глухо. Самому страшно от своего пустого, бесцветного голоса… Голоса лузера, потерявшего всё.

Усмехается, переводя на меня острый взгляд. Я вижу в нем уязвленность, нервозность. Может быть, это хорошо? Ее эмоции сейчас говорят о том, что ей не всё равно… Или… Или я себе лгу опять…

– Алан, я и была первой из их списка… – Закрывает лицо руками. – Что бы было, когда ты наиграешься? Подарил бы мне в качестве благодарности ту квартиру? Ах, да… Ты ж и собирался мне ее дарить, вспомнила… Как раз в тот день мне об этом сказал, когда собирался в ЗАГС с Миленой…

– Бэлла, я… – пытаюсь ей объяснить, но она не слушает, продолжает свою тираду.

– Какой ты с ними, Алан? Тоже благодетель-спаситель, решающий проблемы потерявшихся девочек? Что даешь им за секс с тобой? Щедрый любовник? Хотя зачем я спрашиваю… вон, Альбине бизнес подарил, другим, наверное…

Накрываю ее руку своей. Крепко сжимаю.

– Послушай меня! – получается резко, она дергается и замолкает. Смотрит на меня. В уголках глаз застывшие слезы. Мне так больно, так больно сейчас… И ей больно, я знаю. Я мечтаю забрать эту боль себе.

– Бэлла, я любил тебя… Я правда любил…Если бы ты осталась в моей жизни, всё сложилось бы иначе. Но ты ушла с ним! Ты предала нашу любовь! Скажи мне честно, ты крутила параллельно и с ним, и со мной?! Стоило мне выйти из дома, он перелазил к тебе через балкон?!

От моих слов Бэлла словно бы осекается, замирает. А потом начинает смеяться. Сильно, заливаясь, всхлипывая.

– Ты сейчас серьезно это говоришь? – спрашивает, немного успокоившись. – Алан, ты провел со мной неделю, говоря о любви до гроба. Ты взял меня с утра на кухне после того, как я накормила тебя завтраком. Оделся, поцеловал в губы и… уехал в ЗАГС, жениться на своей невесте… И ты мне смеешь задавать вопросы?! Скажи честно, ты ведь тогда так меня бросил? Как там у вас заведено? Попользовал и передал право другому?! Давид же поэтому в тот же день приехал ко мне и начал засовывать руки под юбку… Я видела у него на фото ваши с Миленой счастливые лица из ЗАГСа, Алан! В тот же день, когда ты трахал меня на столе в кухне! Тошно! Мне тошно от всех вас!

Что она сейчас говорила?! Давид?! При чем здесь Давид?!

– Что значит Давид, Бэлла? Он приходил к тебе? В день… – сказал и самому больно стало, не смог произнести «свадьба», – в тот самый день?!

– Не притворяйся сейчас, Алан! Всё ты прекрасно знаешь! Он пытался меня изнасиловать, я убегала от него босоногой! Спасло, наверное, только то, что смогла захлопнуть дверь снаружи, а ключи были куда-то спрятаны, и он, видимо, не нашел их, чтобы выйти за мной тут же… Вторая пара ключей была у тебя, так что это ведь ты наверняка его вызволял… А вообще, расспроси у него все сам… Только что там расспрашивать… Давид был твоей шестеркой. Но лишний раз взгляд на меня поднять стеснялся. Он никогда бы не пришел так нагло ко мне приставать, если бы не получил от тебя разрешение…

В висках стучала дикая ярость. Я слушал и не мог поверить… Ни во что не мог поверить… То, что говорила сейчас Бэлла, обрушилось на меня какой-то дикой, неизвестной, непонятной правдой… Правдой, в которой вопросов было больше, чем ответов…

– Давид мертв… – сказал я совершенно безжизненным голосом. – Его нашли мертвым почти сразу после того, как ты сбежала…

Бэлла дернулась, но при этом не сказала ни слова. Даже через твердое сукно пальто я видел, как колышется от волнения ее грудь.

– Я очень прошу тебя закрыть все эти темы раз и навсегда, Алан. Пожалуйста. Этого разговора тоже быть не должно было. Пусть он будет первым и последним. Хватит уже. Найди себе другой источник ярких эмоций, если семейная жизнь приелась. Мне не приелась. Я вообще всего этого не хотела, ни Москвы, ни этих новых проектов, ни этого переезда… Я любила свою жизнь, слышишь? – посмотрела на меня искренне, отчаянно. – Будь моя воля, я бы осталась жить в нашем маленьком доме в Ницце, вдали от всех этих ваших интриг, пороков и алчности… Открой дверь сейчас же…

Я автоматически выполнил ее приказ, все еще сидящий перед ней, словно бы меня контузили. Все, что наговорила Бэлла, требовало серьезного анализа… Теперь картина стала намного более сложной и изощренной… Факт того, что Давид был в нашей квартире и как-то успел оттуда выбраться, или ему это сделать помогли, всё переворачивал… Кто за этим стоял? Откуда вообще у него так оперативно появились фото из ЗАГСа? Мать Милены? Эта сука решила продолжить свою партию? Мне предстояло со всем этим разобраться, но сейчас… Сейчас я смотрел на Ее удаляющийся силуэт и представлял ее в Ницце. В легком летнем сарафане на голое тело, с разлохмаченными волосами, успевшими на кончиках немного посветлеть от того, что выгорели на солнце. В тот проклятый день моей так называемой «женитьбы» я собирался увезти ее на Лазурный берег… И сам наслаждаться вот таким ее разморенным на солнце виде на фоне бесконечной лазурной глади… Но увезти ее к морю в итоге было суждено не мне…

Бэлла

– Снежанка!!! Как я счастлива встретиться! – обнимаю подругу, не могу нарадоваться. Столько эйфории, какого-то облегчения, расслабленности вдруг разом. Как мне не хватало ее. Хоть мы все время на связи по интернету, да и время от времени пересекаемся в Европе, понимание того, что твой родной человечек может хотя бы какое-то время быть с тобой так рядом, в одном городе, просто окрыляет. Все-таки как важно, когда в нашей жизни есть вот такие люди, с которыми хорошо, несмотря на время и жизненные обстоятельства…

– Привет, моя хорошая, – обнимает меня Снежа. Я с восхищением смотрю на нее. Годы над ней не властны. А еще ей очень к лицу любовь. Какая-то она вся достойная, шикарная, элегантная до безумия. И дело не в том, что ее новый супруг способен удовлетворить любую прихоть, просто она сейчас само воплощение самодостаточной, нашедшей себя в жизни женщины, которой не нужно ничего никому доказывать. И знаете, с ней так всегда было – и когда она работала мастером маникюра на окраине Москвы, и когда начала летать на частном самолете. Думаю, когда работала по своей первой профессии, юристом, было так же. Хотела бы я быть такой, как она, в ее годы. Да только… в нынешней ситуации, когда моя жизнь скорее напоминает «Титаник» в момент столкновения с айсбергом, вряд ли есть смысл загадывать так надолго вперед… – Извини, хотела приехать раньше, но у мужа никак не получалось доделать дела.

Вот уже третий год Снежана с супругом большую часть года проводят на Сейшелах. Не очень удобно для нашей дружбы, потому что даже общение по интернету стало теперь проблематично из-за разницы в часовых поясах, зато прекрасно для его капиталов и для их возраста – энергичного, но близящегося к почтенному. Оказывается, Сейшельские острова – одно из излюбленных направлений наших бизнесменов по выводу финансов за рубеж. Я и не знала, что это своего рода столица офшоров, подобно Кипру. Что ж, почему бы не пожить там, когда круглый год сказочная лазурь океана за окном и безмятежное спокойствие позволяют не думать о сохранности счетов и неоплаченных налогах.

– Ну что, освоилась в Москве? – спрашивает бодро она, заказывая нам две чашки капучино и при этом дельно добавляя: – Здесь надо пить именно его. Лучший в городе. И выпечка у них отменная. Но я в завязке, только с детокса. Так что прости, тебе тоже не светит сейчас вкусная булочка, чтоб я не смотрела, как ты ешь, и не завидовала…

Мне бы сейчас рассмеяться, но я молчу, просто растерянно кивая.

– Нормально освоилась. Все хорошо, – отвечаю слишком сухо для нашего формата общения.

Повисает неловкая пауза. Наверное, потому что я жду, что она начнет спрашивать дальше, конечно же. И она начнет. Мы понимаем, что именно на самом деле ее интересует.

– Рассказывай, Бэлла, не томи уже. Мы с тобой не первый день знакомы… Что у тебя здесь происходит за Санта-Барбара? Получается, вы уже сколько с Робертом в Москве? Третий месяц?

– Да, где-то так… – отвечаю тихо, отпивая капучино из белой красивой чашки. Кофе очень горячий. Небо в момент вспыхивает. Не знаю, куда себя деть. Вся на нервах. Невольно глаза то и дело соскальзывают на наше отражение в зеркальной стене кафе напротив. Красивый интерьер. Современная интерпретация арт-деко. Сейчас это модно. Конечно, дело не в том, что мне вдруг страсть как захотелось порассматривать интерьер. Просто я то и дело отвожу глаза от нее.

– И что?

Пожимаю плечами.

– Все нормально. Работаем над проектом. Второй месяц уже как. Интересно, мне нравится.

– Бэлла, – выдыхает Снежа. – Он как? – делает акцент на местоимении. – Это правда, что проект его? И что Роберт фактически тоже на него работает, да? Ты мне как-то обмолвилась в разговоре. Я не стала расспрашивать по скайпу, сама понимаешь, такие имена лучше всуе не произносить. Ни в свете того, кто такой Алан, ни в свете того, кто такой мой муж. У нас дома вообще паранойя – моему кажется, что нас все время слушают… Да ну и ладно, пусть лучше на этом заморачивается, чем на чем-то еще…

– Все нормально с ним. Не видела его уже месяца полтора. Мы в самом начале установили границы, выяснили отношения. Решили, что все в прошлом, – стараюсь придать своему голосу максимальную отстраненность и спокойствие. А еще делаю над собой усилие и поднимаю глаза на нее. Потому что точно знаю, она сейчас очень внимательно меня рассматривает…

– Да ладно? Вот так прям все и порешили разом?

– Снеж, что ты хочешь услышать? – устало спрашиваю я. – У меня нет бурного романа на стороне в духе страстных любовных романов. И нет, он не устраивает с Робертом дуэли за право обладания мной. У каждого из нас своя жизнь. Моя жизнь – с Робертом. Что еще сказать по этому поводу?

Боюсь, что звучу чрезмерно резко и раздраженно, поэтому последнюю фразу немного сглаживаю, говорю мягче и тише.

– Как, кстати, Роберт? Давно проверялся? – совершенно невозмутимо спрашивает Снежа. Казалось, мои эмоции нисколько ее не задели.

Снова делаю глоток. Кофе уже так не обжигает, но небо все равно болит.

– Хорошо вроде. Рецидива нет. Проходили чек-ап перед отъездом. Следующий по плану весной. Но все равно я нервничаю, конечно. Очень он упертый. И на здоровье своё плюет. Половину из того, что врач говорит, не соблюдает. Представляешь, поймала его за курением около месяца назад. Устроила скандал, не выдержала. Вот не люблю криков, а здесь прям словно бы сорвалась. Ну какие сигареты, Снеж? Ему инвалидность дали, а он с сигаретами…

– Не прессуй мужика, Бэлла, – знающе возражает Снежана, – он у тебя не из тех, кто сиськи мнет и под юбкой сидит. Да, может, и не такой пещерный человек, как наши брутальные российские мужики, но все равно не из тюфяков. Думаю, ему самому все это непросто, переезд в Россию, новая работа. Так что…

– Да-да, понимаю, – соглашаюсь я. Грустно как-то. В Москве уже как неделю лежит плотным покровом снег. Не тот, который падает и тут же тает от реагентов, а настоящий. Его не так легко уничтожить… На душе тоже словно бы снег, словно бы все мои привычные дорожки, по которым годами ходило сознание, припорошило – и я заблудилась.

– Снеж, у меня вопрос, – говорю я задумчиво, – уже какой раз хочу у тебя поинтересоваться, но всё забываю. Про Давида. Ты в курсе была, что он умер?

Она глубоко вздыхает. Отводит глаза.

– В курсе, – отвечает односложно.

– А почему мне сразу не сказала? Мы ведь с тобой все время были на связи…

– Когда, Бэлл? Когда ты первый год была в состоянии коматоза? Зачем? Не до Давидов тебе было тогда. А потом у тебя новая жизнь началась, новый мужчина. Смысл мне теребить тебе раны? Все это осталось в старой жизни, от которой ты самолично приняла решение откреститься навсегда.

– А что случилось с ним, ты не знаешь? Как он умер? – настаиваю я. Внутреннее чутье говорит мне, что нужно спросить. Что-то там нечисто. – Алан как-то странно обмолвился, что его не стало примерно в то же время, когда и я уехала.

Я вижу, что она не хочет мне отвечать. Нехорошее предчувствие зреет внутри холодным, липким чувством страха.

– Его нашли в Подмосковье, Бэлла. Официальная версия самоубийство. – Она видит, как я бледнею. – Но не надо сейчас делать такое лицо. Там всё очень мутно, как я поняла. Не факт еще, что это он сам, может, его. Давид мутным типком был. Не знаю деталей, муж что-то рассказывал к слову, но я не вдавалась в подробности.

Для меня уже не очень важно то, что она говорит дальше. Потому что в голове на репите ее слова о самоубийстве… То самое дерущее горло ощущение, какое я перманентно чувствовала, когда ушла Айза, накрывает с новой силой… Это из-за меня? Не бывает же таких совпадений? Он покончил с собой, потому что я тогда сбежала? Начинаю судорожно припоминать все то, что он мне говорил в тот злополучный день…

– Бэлла, перестань ты думать уже о том, о чем не нужно. Уж точно не забивай голову этим Давидом, пусть земля ему будет пухом. Сумасшедший какой-то он был, непутевый. Ты ж сама говорила, что он нес тебе какую-то несуразицу. Ты мне лучше скажи, что Альбина? Нормальная начальница? Про нее вся Москва говорит – яркая девица, амбициозная. У вас же скоро корпоратив будет, наверное? Ты пойдешь?

– Не думала об этом, – честно говорю я, – знаешь, я полностью поглощена проектом. Не очень интегрирована в большой коллектив, так что…

– Никаких «так что»… Новогодние корпоративы в России – дело святое, ты, видимо, позабыла! Я это помню еще по работе в салоне красоты… Поэтому давай-ка лучше обсудим, что ты напялишь на себя…

Я открываю было рот, чтобы что-то ответить, но тут вижу в отражении приближающийся к нам силуэт высокого статного мужчины в идеальном по посадке сером пальто. Узнаю в нем мужа Снежи, приветливо разворачиваюсь и встаю, чтобы поприветствовать. Мы целуемся по-европейски в две щеки.

– Бэлла, рад тебя видеть, – говорит он, галантно улыбаясь. – Добро пожаловать на родину, наконец.

– Добрый день, Эльдар! Тоже рада встрече!

Алан

Синяя борода. Я знал, что мои сотрудники называют меня за спиной именно так. Нет, не потому что я изводил с белого света девушек или отличался изощренным деспотизмом. В общем и целом я был очень даже неплохим начальником – в меру строгим, в меру понимающим. Мог устроить выволочку по делу, мог понять и войти в жизненные обстоятельства. Все, как у людей… Дело было в моем кабинете. Не в том, который был для всех, а моем «особом кабинете», том самом, куда имел доступ только я… и еще моя секретарша, или «Кукла», как я ее называл про себя, при том исключительно для определенных целей. Но и она не видела главного секрета, самого сокровенного сокровища этой комнаты.

Бэлла. Вот кто был в ней спрятан. Вернее, мои воспоминания о ней. Мои нереализованные мечты. Моя тоска и подавляемое все эти годы желание… Когда семь лет назад, в Амстердаме, после лучшей ночи с женщиной, которая когда-либо была в моей жизни, я впервые после выпуска взял в руки грифель и бумагу, чтобы нарисовать ее, я и представить не мог, что эти три наброска – небрежных, неряшливых, неопытных, нетерпеливых, так как рука дрожала от пронзающего мое тело желания снова заключить ее в свои объятия и обладать ею до экстатических судорог, станут моей личной иконой. Триптихом, на который я буду все эти годы молиться…

Эта комната – свидетель моих самых сокровенных тайн. Моей истинной боли. Моего бесконечного одиночества. Здесь я творил, придумывая новые сумасшедшие проекты, поражающие воображение своим креативом и функционалом. Здесь я строил свои самые смелые бизнес-схемы, позволяющие мне зарабатывать сотни миллионов. Здесь я выл волком, напиваясь и думая о том, как просрал свою жизнь, потому что она все равно, неважно, какие в ней были успехи и достижения, не имела смысла без Нее. Здесь я вспоминал о прошлом и осмеливался погружаться в нелепые и несбыточные мечтания о будущем. Я, как дурак, мог часами смотреть на запечатленные мною тогда черты любимого лица и проживать с Ней жизнь, которой у нас никогда не будет – она в моем доме, на кухне, готовит свою вкусную еду, а потом мы вместе ужинаем. И ведь я вспомнил, как вкусно она готовит, когда ужинал у них дома, когда ел, давясь, ее пирог из яблок в машине на утро после того самого ужина – бухой и противный самому себе… Она в детской наших детей – читает им сказки. Она в нашей постели – и мне в равной степени упоительно предаваться там с ней дикой страсти или просто уютно обниматься в теплых пижамах, думая о завтрашнем дне…

А иногда, когда мною овладевала тьма, именно здесь я превращался в похотливое животное, представляя, как раскладываю ее на этом самом столе и остервенело трахаю, наказывая за все те дни и ночи, что она дарила не мне. Иногда в моих мечтах она становилась передо мной на колени, иногда покорно прогибалась. Иногда я грубо вжимал ее обхватывающее мое туловище ногами тело в стену… Это происходило так. Я открывал специальную раму, закрывающую Бэллу от любого незваного гостя, будь то секретарша, уборщица или сам дъявол. Звал «Куклу» – и делал свои низкие, тошнотворные дела. Да, я был плохим. Ужасным. И ничего с этим уже не поделать. «Кукле» было запрещено смотреть по сторонам. Когда я заканчивал, я всегда предусмотрительно вставал и снова закрывал раму, чтобы она не могла увидеть моей Бэллы. Что бы ни было, никто не имел права марать ее образ своим любопытным взглядом. Она здесь ни при чем. Вся злость, вся чернота только во мне, не в ней…

С тех пор, как Она оказалась так рядом, «Куклу» не хотелось. Ничего и никого не хотелось. Я словно бы застыл, заморозился во времени. Думал, что раньше моя жизнь была заморозкой, как же я ошибался. Тогда я мог общаться с друзьями, бухать, трахаться… Нет-нет, но что-то из этого пусть и не приносило мне глобальной радости, но все равно хоть немного впрыскивало дофамин (прим. гормон счастья) в кровь. Теперь же все стало таким пресным, безжизненным, что было даже странно. Хотелось взять нож и отрезать себе палец – чтобы хотя бы что-то ощутить…

Я сожалел, что согласился на глупость Милены и отправил Киру к моим родителям во Флориду. Пару месяцев назад, на фоне эйфории от приезда Бэллы, эта идея мне показалась идеальной: а что, и родители будут рады, и я вроде как хотя бы немного обелю себя в их глазах как непутевый и неблагодарный сынок. Был бы ребенок сейчас рядом, может быть, стало бы полегче. Она единственная приносила мне радость.

Я отказался от Бэллы. Да, отказался. Потому что понял разом, что не достоин ее. И действительно, на хрен ей не нужна эта моя нелепая любовь. Это у меня всё левым лесом, а у нее правильно, по-человечески. Такие женщины, как Бэлла, не уходят от мужей и не заводят пошлых адюльтеров на стороне, тем более что просто интрижки с ней я не хотел. Она – тыл, она – опора. Если ты с такой, у тебя есть очаг, у тебя есть куда вернуться. И неважно, это съемная однушка на окраине или дворец в Серебряном бору. Забавно, когда-то мне казалось, что она-то как раз непутевая и неправильная, а вот Милена – это мечта любого серьезного кавказца, имеющего монументальные представления о семьи и браке. А в итоге получил пустую дуру в жены, которая только и думала, что о тряпках и похвастушках перед такими же подружками-дурами. И даже дочь ей была не нужна, иначе как бы она согласилась отправить на всю зиму на другой конец земного шара маленького ребенка?

Зазвонил телефон. Наконец-то. Долго же я ждал этого звонка.

– Сергеич, приветствую, – обратился я к старому приятелю из СК (прим. Следственный комитет), – да, слушай, по делу звоню, не буду отвлекать долго. Что? Нет, не по делам моим. Ты ж знаешь, у меня все чётенько-гладенько, не подкопаешься. Мы с законом дружим… Я по другому вопросу… Можно тебя попросить по старой дружбе поднять материалы одного дела? Не знаю, ваши ребята этим занимались или подмосковные, это надо уточнять. Короче, семь лет назад умер мой друг Давид Пармиев. Официальное заключение – самоубийство. Что? Нет, в Эркюля Пуаро не заделался. Просто хочу для себя кое-что прояснить… При нем же были вещи? Вот куда эти вещи обычно деваются в таких ситуациях? Мне бы на телефон его посмотреть… Можно организовать?

Мысль о телефоне – первое и самое адекватное, что пришло мне на ум. Слова Бэллы о том, что он показал ей фото с моей свадьбы, не давали покоя. Если они у него появились, то кто их сделал? На тот момент мы с Давидом были в жестких контрах из-за нее, в ЗАГС его никто не звал. С учетом того, что Бэлла сбежала по истечении не более чем часа после нашей церемонии, то ему их кто-то должен был оперативно скинуть прямо с торжества. Всех присутствующих я помнил и мог пересчитать по пальцам. Я почти не сомневался, что это мать Милены, кому это еще было нужно, но стоило перепроверить… Эта дамочка порядком превысила лимит моего терпения. И теперь мне нужен был только маленький повод, чтобы прижать ее к стенке. Давид мертв – и я упорно не принимал версию о том, что он сам пошел и покончил с собой… Оставалось только собрать факты.

Старый опытный ментяра разочаровывает меня. Оказывается, личные вещи покойника после завершения дела отдаются родственникам… Вот только у Давида не было никаких родственников. Я точно помнил. Потому что на похоронах были только друзья и коллеги. Да он особо и не рассказывал про родственников никогда…Кстати, а почему? Начинаю об этом думать… Странно для молодого кавказского парня – у нас ведь если кто не брат, так сват…

– Короче, будь добр, организуй мне доступ к его делу, дружище. Ко всем материалам, что есть, документам, записям. А я в долгу не останусь, ты ж знаешь…

– Здорово, Арсен, сколько лет, сколько зим, – произносит Эльдар, протягивая руку Капиеву, вальяжно раскинувшемуся в своем кресле. В его руках идеально наточенный карандаш, который он крутит в руках с виртуозностью фокусника.

– Привет, брат, добро пожаловать обратно. Как в теплых краях?

– В теплых краях хорошо, но скучно. Что у вас тут, рассказывай лучше. Как Алан?

Мужчина разочарованно разводит руками. Досада так и считывается на его лице.

– Настырный, гаденыш, никак не идет на контакт. С тех пор, как мы поссорились, без изменений…

Эльдар удивленно поднимает бровь.

– Да ладно? То есть игра в семейные узы всё же закончилась?

Мужчина недовольно поджимает губы в ответ.

– Всё-таки есть в нем эта алмазовская безбашенность и категоричность. Что ты хочешь, борцуха. Нет, чтобы обсудить все, обговорить, он сразу в штыки…

– Ну, может быть, потому что ты правда поступил недостойно, решив увести из-под его носа жирный кусок прибыли. Это было нечестно, Арсен. По беспределу. Как в девяностые. Сейчас так дела не делаются.

– Я хотел его проучить. Совсем зарвался, засранец. Возомнил себя пупом земли. А ведь это мы с тобой его сделали…

– Не перегибай! Парень смышленый и фортовый. Его успехи давно уже не связаны с нашей совместной работой. А что, может, зайти со стороны семьи? Жена, дочь… Может, они помирят вас?

Капиев лишь усмехается в ответ.

– Кто? Эта овца ботоксная? Кого она там помирит? Ему на нее срать… А дочь уже как второй месяц у Камиллы во Флориде… Та еще семейка.

– Ну, идеальная в твоем понимании, забыл? Это ж ты руку к ней приложил. За счастье парня ратовал, – мрачной усмешкой напоминает Эльдар. – Кстати, я видел Бэллу вчера.

Капиев с интересом поднимает глаза на собеседника.

– Вебкамщицу его? А что так?

– Она же подруга моей жены. Забыл, я ж со Снежаной познакомился как раз тогда, когда Алан попросил дела Бэллы с Кесарем уладить…

– Точно… Давно это было, уже все и забыл… И что Бэлла? Как она?

– Королевишна, знаешь, какая… – хмыкает в ответ. – Архитектор перспективный, замужем, во Франции живет, красивая баба, породистая… Зря ты тогда вмешался и не дал им быть вместе… Мне кажется, Алан был бы с ней счастлив. Все бы по-другому сложилось…

– Интересно… – задумчиво произносит Арсен, сосредоточившись лишь на своих мыслях.

– Самое смешное, она на Алана сейчас по факту работает. Ну, вернее, на ту его телку козырную, Альбину, помнишь? – Мужчины переглядываются, усмехаются.

– На Алана, говоришь? – в глазах Арсена загорается странный огонек… Если бы не его циничность, можно было его принять за надежду.

– Ты что задумал, старый лис?

Капиев, чьё настроение заметно улучшается на глазах, вальяжно откидывается в кресле и улыбается.

– Слушай, а ведь это тема… Может быть, эта самая Бэлла меня и приведет и к сыну, и к жене…

Эльдар закатывает глаза.

– Чьей жене? Чьему сыну, Арсен?

– Камилла – моя жена, Эльдар. А Алан – мой сын. Ничего это не исправит, – твердо говорит Капиев и ломает карандаш, который все это время крутил в руках.

– Ты попридержи коней, Амур, – усмехается Эльдар, – она здесь с мужем и по ходу их мало что связывает с Аланом, она работает с Альбиной, говорю же…

– В жизни не поверю, что ее появление там – просто совпадение…

– Совпадения случаются. Вот мы со Снежей, например. Кто бы узнал все подробности, в жизни бы не поверил, что я просто влюбился в нее при всех тех обстоятельствах.

– Это не твоя история, Эльдар. Ты изначально был просто наблюдателем. Это наше, между нами. Мной, Аланом и Камиллой…

Бэлла

Я волнуюсь. Ничего не могу с собой поделать – никогда не любила публичные выступления, годы работы над собой этого не изменили, но Марко настаивает, чтобы презентацию делала именно я как руководящая проектом. Я и сама понимаю, что для меня это существенное продвижение со времен миланского опыта – и не только в рамках нашей команды, но и глобально, в профессиональном плане. Да и будет честным признать, что как минимум восемьдесят процентов идей проекта мои, но… Волнение не покидает.

А еще факт осознания того, что на презентации будет Он. Даже не так. По факту, это для Него мы будем делать презентацию. Альбина-то давно все утвердила и просто пищит от восторга от конечного варианта.

– Успокойся, – сотый раз говорит она мне, который день ловя меня в офисе за полночь корпящей над чертежами и документацией, – всё уже доведено до совершенства. Я говорила с Марко – ни довольны. Эта презентация простая формальность, Атабеков не будет вдаваться в детали, я ж его знаю…

Я глубоко выдыхаю. Может, она и права, но подсознательно мне хочется, чтобы все было идеально. Я словно бы готовлюсь сдавать экзамен и даже для себя не могу сформулировать, кто мой главный экзаменатор – он или я сама…

Все эти дни после нашего откровенного разговора в автомобиле мы не виделись. Я прекрасно понимала, что он сам специально сделал все так, чтобы избегать наших встреч, и была ему за это мысленно благодарна. И в то же время не могла себе не признать, что где-то глубоко внутри, подсознательно, Бэлла, а не Иза, ждала этой самой встречи, трепетала… Спросите меня, почему, и я не смогу ответить. Это какая-то внутренняя, на уровне инстинктов, тяга, которая на поверку разумом оказывается глупой, непоследовательной и… опасной. Именно эта тяга и является причиной всех женских неприятностей.

В день презентации мы в очередной раз прогоняем видеоряд в Пауэр Поинте, формируем презентационные папки, я в сотый раз проговариваю речь про себя. На самом деле есть вещи, которыми я не очень довольна. Например, тем фактом, что миланские ребята настояли в последний момент на организации общественно полезных зон в музейной и гастрономической части нашего пространства в соответствии с «международными стандартами». Это включало объединение туалетов по признаку так называемой «гендерной нейтральности». Не представляю, как это может прижиться в нашей реальности. Пыталась достучаться до ребят, но впустую. А еще я не согласна с их видением ресторанной зоны – именно ее они разрабатывали, в то время как я занималась выставочно-музейной частью. Это здание – не просто хламник, который нужно переделать. Это по факту история. Я делала ставку именно на этот формат. В ресторанной же части все просто стильно и в духе с современными тенденциями, но там ничего от того, что было когда-то в этом здании.

«Здесь истекали потом работяги и убивали свои руки прачки, Иза», – насмешливо возразил Марко. – Что именно из этого ты хочешь навязать мишленовским ресторанам? Одно дело – воссоздавать дух страданий и труда в музеях, другое – в зоне развлечений»…

Я рада, что Марко прилетел. Его присутствие дает мне уверенность, что я не одна, да и если что, он сможет поддержать, защитить…

Последние пятнадцать минут выделяю на то, чтобы собраться с силами, побыть один на один со своими мыслями и выпить кофе. Мы уже в гигантском офисе у Алана, в зоне для гостей. Кофе остается нетронутым. Я стою у окна и смотрю на то, как большими хлопьями с неба медленно летят снежинки. Нет, даже не снежинки, а их большие скопления, склеенные между собой. Снег, наверное, липкий-липкий. Из такого классно было бы лепить снежки и снежную бабу. Мысли об этом на фоне урбанистического пейзажа Сити кажутся мне нелепыми и даже неуместными. Интересно, а как здесь живут дети? И ведь живут же… Эта недвижимость элитная, дорогая. Наверное, они с самого детства растут такими, как их родители, – без снеговиков и игры в снежки. С самого детства уверенные в себе, деловые и серьезные.

– Иза, пора, – заходит в комнату Альбина, и мы выдвигаемся нашей небольшой группкой.

Стук моих и ее каблуков и приглушенные шаги мужчин по лощеному полу отдаются в моем сердце еще более ритмичным волнением. Руки вспотели, во рту пересохло, но я пытаюсь сглотнуть это состояние. Чувствую игривое, чуть уловимое прикосновение Марко к моему рукаву.

– Эй, красотка, ты всех уделаешь, – говорит он мне на английском и весело подмигивает.

Я отвечаю ему одобрительной улыбкой, которая получается немного нервной, но от этого не менее искренней. Так и заходим в презентационный кабинет, более напоминающий штаб заседаний Пентагона.

Он сидит во главе стола, немного хмурый, как мне показалось после украдкой брошенного взгляда, невыспавшийся. Уже изучает предоставленные документы.

Я выхожу к экрану и начинаю…

Алан

Сегодня Она будет здесь. Эта мысль не дала заснуть полночи. Моя малютка. А ведь когда-то она даже помыслить боялась о том, чтобы стать архитектором… А сегодня выступает с презентацией, по сути, своего личного проекта одного из самых интересных объектов в Москве.

Готовил себя к ее появлению, но все равно сердце замерло, когда она появилась в дверях в своем идеальном шерстяном черном платье в обтяжку. Бэлла выглядела шикарно. И дико сексуально, только эта сексуальность была не нарочитой, а естественной – природной. С ее шикарной фигурой любая вещь выглядела сексуальной. И это видел далеко не только я…

Этот гребаный макаронник смотрит на нее. Смотрит по-мужски. Я вижу это с самых дверей. Они то и дело переглядываются. Он разговаривает с ней глазами, они даже умудряются флиртовать, я чувствую это на уровне вибраций. В его взгляде элементы наставничества и патернализма – строит из себя ее учителя, что дико бесит. Наверное, заливает в уши девчонке, что он большой босс, и направляет ее в ее карьерном пути. Явно на что-то надеется…

От этой мысли по телу разливается ярость – и это не хорошо. Моя ярость никогда не проходит сама. Ей нужен выхлоп, выход. Хорошо, что я уже успел изучить проект и знаю все его плюсы и минусы, потому что сосредоточиться на субстантиве никак не могу. Могу только с жадностью впитывать ее образ, алчно скользить по ее точеной фигуре, с ума сходить от такой далекой близости и своей беспомощности. Как же бесит меня последнее чувство, которое с ней я испытываю все время в нашей дурацкой ситуации.

Бэлла заканчивает. Альбина удовлетворенно качает головой и с нескрываемым триумфом переводит глаза на меня, давая понять, что слово за мной и это – просто формальность.

Я откидываюсь на кресле и несколько раз задумчиво нажимаю на кнопку авторучки. Молчу.

Напряжение растет. У некоторых явное недоумение. Они ожидали моего восторга и аплодисментов. Ну-ну. Я бы не стал Аланом Атабековым из Форбс, если бы аплодировал всему, что на уровне «хорошо». Мне нужно лучшее. Идеальное.

– Неплохо, – выдаю я сухо, – но это далеко не законченная концепция. Такой проект как завершенный я утвердить не могу, – говорю я строго и безаппеляционно.

Бэлла бледнеет на глазах. Растерянно переводит взгляд то на Альбину, то на своего Марко. Потом снова возвращается ко мне и теперь смотрит колюче.

– Что… что именно заставило вас думать так? Или в-вс-все не устраивает? – говорит она немного срывающимся голосом. Волнуется, маленькая. Ничего страшного. Это тоже опыт. Нужно привыкать держать удар, а не только мило флиртовать с коллегами и получать от них похвалы и комплименты. На работе важно спорить и отстаивать свою правду, нельзя быть бесхребетной.

– Бэлла, – нарочно называю ее настоящим именем, – скажите мне, это ведь коллективная работа?

Она немного кривит лицо и кивает.

– Что предполагает коллективная работа в таком проекте, Бэлла? – продолжаю я задавать очевидные вопросы в менторском тоне, что, конечно же, сильно ее бесит.

– Думаю, ответ на этот вопрос очевиден всем присутствующим, – отвечает довольно резко.

– Думаю как раз, что нет… Чтобы такой гетерогенный проект выглядел концептуально и организационно единым, нужно интегрально смотреть на все его элементы, а здесь я такого подхода не увидел. Скажем так, мне понравилась идея с начинкой, понравилась стилистика, оформление, понравился выбор артов и игра с историей объекта. Понравилось то, что здесь не было попыток искусственно навязать чуждые элементы, что вы опирались на историю здания, но… Это все касается только экспозиционной зоны. Какая, простите, работа была проведена в зоне развлечений?

– Простите, – вмешался Марко, – что именно вам не нравится?

Мне не нравится, макаронник, хочу сказать я, что ты влезаешь в мой разговор с Ней, но я делаю над собой усилие и отвечаю ему по существу, собрав все свое терпение в кулак.

– Мне не нравится всё. Это не работа, это халтура. Если бы мне нужно было, чтобы дизайнеры подобрали просто красивые тона и пол к моим помещениям, я бы не нанимал вас. Мне казалось, в Милане проект получился намного более целостным. И что это за санитарные зоны унисекс? Вы предлагаете, чтобы мужчины мочились одновременно с пудрящимися женщинами? – наверное, я чрезмерно груб, но говорю так, чтобы дошло…

– Это современная международная практика. Так делают во всем цивилизованном мире…

Вот этого я и ждал. Когда же макаронник проявит свое истинное лицо. Гнусное лицо европейского превосходства. Они ведь реально убеждены, что выше всего мира, а мы – немытые, неотесанные и бескультурные. Жаль только, что когда у большей части уже была великая культура, они ходили под стол…

– В России стоят за добрые семейные ценности, Марко. Приходящие в наш центр семьи явно не хотят, чтобы их дочери видели испражняющихся взрослых мужчин, равно как и приводящие на свидание сюда девушек парни не будут от этого в восторге… Уверен, у вас это тоже не жалуют, просто делают вид, что это нормально…

Мужчина поджимает губы недовольно. Заказчик всегда прав – он понимает это, поэтому молчит.

– Скажите-ка мне, Бэлла, я ведь правильно догадался, что основную концепцию проекта разработали именно вы, а вот эту «международную практику» и ресторационную зону «без лица» придумали ваши коллеги из Италии?

– Мы работаем единой командой. – Ее щеки красные. Взгляд на полу. Она потеряна и расстроена. И явно думает, что я сейчас разношу их работу в пух и прах из-за мести. Но это правда не так. Честно.

– Да, я имел возможность увидеть эту «коллективную работу», – говорю с едкой иронией, – поэтому сейчас поступаем следующим образом. Я хочу, чтобы именно вы, Бэлла, довели до финала концептуальную составляющую проекта в обеих зонах. И чтобы вот этой ереси в виде общих санузлов и прочей ерунды в памятнике архитектуры, где ранее жила и работала семья одного из самых выдающихся российских мануфактуристов, и духу не было. Сотрудничать далее я буду только с вами. У вас неделя на то, чтобы все переосмыслить и доделать. Сроки поджимают.

И, закончив, снова откидываюсь на кресле.

В комнате повисает гробовая тишина.

– Я часть команды, – отвечает она тихо, но твердо, – если вас не устраивает наша работа, то мы…

– Альбина, – нетерпеливо перевожу взгляд на партнера, специально говорю на русском, чтобы Она понимала тоже, а ее итальяшка нет, – у тебя ведь подписан контракт с Ней, а не с компанией?

Та утвердительно кивает в ответ, но явно сильно нервничает в этот момент.

– Алан, просто… Бэлла гражданка России, так быстрее и выгоднее для нее было ее оформить, но работаем же мы с группой архитекторов…

– Видел я, что они наработали. Повесили все сложное на девчонку, а сами скопипастили мне макет первого среднестатистического кластера ресторанов и рады! Это уровень студента четвертого курса! Такая работа мне не подходит!

Выдыхаю и снова перехожу на английский.

– Господа, на этом всё. Боюсь, что не могу больше выделить времени на общение с вами, другие дела. В сухом остатке – концепцию доработать, «международные стандарты», как вы выразились, адаптировать под российские реалии, авторский труд оптимизировать и оценить по достоинству.

Не жду их реакции, даю сигнал Илоне, чтобы она открыла дверь, выпроводив всех вон.

А сам иду вглубь кабинета. Туда, где спрятана дверь в мой «особый уголок». Мне сейчас слишком нужно попасть именно туда…

Проходит не более пяти минут. Я только и успеваю, что небрежно скинуть пиджак и ослабить удавку галстука, к которой я так и не привык, как в мою дверь без стука врывается Бэлла, за которой, пискляво вереща, несется Илона.

– Говорю же, сюда нельзя… Вы слышите меня вообще?! – возмущается секретарша.

– Мне можно, – говорит она решительно, смотря на меня злобно и открыто. Так, что внутри все закипает от желания схватить ее и целовать до одури. Да, девочка моя, как я ждал твоих эмоций… Только не безразличие, только не оно, мать его…

– Она права, Илона. Ей можно. Оставь нас.

Дверь за секретуткой захлопывается. Бэлла не садится, подходит ближе ко мне, я тоже встаю. Огибаю стол. Мы теперь рядом.

Ее грудь колышется под тканью платья. Это завораживает и заставляет кровь и мозги закипать.

– И что ты устроил за концерт?! Зачем это, Алан?! Уколоть меня решил? В этом был твой план? Уничтожить мою карьеру? Это низко, слышишь?! Только не выйдет у тебя ничего! Я увольняюсь с проекта! Не позволю тебе рассорить меня с командой!

– Что, думаешь хитрожопый Марко больше не будет мило с тобой флиртовать и пялиться на твою задницу, если ты его обойдешь на повороте? – усмехаюсь в ответ.

Бэлла дергается. С силой сжимает челюсти и со всей дури бьет меня по щеке. Так, что даже у меня, наученного годами спаррингов борцухи, в глазах начинает рябить. Только она не учла одного – мне это чувство в кайф. Оно как закись азота в мотор. Я зверею. От близости ее зверею, от запаха, от дерзости… Я словно бы ожил, дышать начал заново.

Хватаю ее за руку, а она замахивается на меня второй. Ее я тоже хватаю, резко вжимаю ее тело в свое и глубоко вдыхаю ее аромат. Если бы я слышал свое дыхание со стороны, то испугался бы, наверное, потому что оно скорее походило на звериный рык.

– Алан, пусти сейчас же! – чувствую ее трепыхания, смешанные с резкими всхлипами.

Что бы она сейчас ни сказала, я точно знаю, она точно так же, как я сейчас ею, захлебывается мною. Я чувствую это по ее дикому сердцебиению. По тому, как алчно она хватает воздух ртом.

Отпускаю ее насилу. Отступаю, отворачиваясь. Мне нужно прийти в себя… Нужно.

– Бэлла, я действительно доволен проделанной тобой работой и хочу, чтобы ты довела проект полностью до конца. Это не попытка тебе насолить. Это объективная оценка твоих способностей. Если этот твой Марко не дурак, то все должен был прекрасно понять. Альбина с ним должна сейчас субстантивно поговорить и все разъяснить…

Я говорю это, отвернувшись от нее. Просто потому что если сейчас посмотрю, то снова могу сорваться. Жду ее реакции. Гнева, возражений, да чего угодно. Но она молчит. Эта тишина странная. Я не выдерживаю, разворачиваюсь – и замираю.

Потому что она сейчас неотрывно смотрит на стену. Черт, я забыл закрыть раму… Она видит себя.

Медленно поднимает на меня глаза. Ее руки дрожат. Она вся дрожит. На глазах слезы. Я подаюсь к ней, но она категорично выставляет руку вперед, отрицательно качая головой. Разворачивается на каблуках и пулей вылетает из кабинета.

– Бэлла! – кричу я ей, выбегая следом и даже не парясь о том, что на нас сейчас, должно быть, смотрит весь мой офис.

Видимо, судьбе было угодно распорядиться так, что я-таки успеваю заскочить за ней в лифт. Он закрывается у меня за спиной. Мы снова одни, в замкнутом пространстве.

Она тяжело дышит и вжимается в стену, словно бы боится меня.

– Бэлла, – говорю я хрипло, наступая.

Опять отрицательно качает головой.

– Умоляю… Не надо… – шепчет одними губами.

Я нажимаю стоп на дисплее и тут же прыгаю наверх и одним выверенным движением разбиваю к х…рам камеру наблюдения. Рука в крови, но мне плевать.

Она в шоке. Переводит взгляд то на мою окровавленную руку, то на такие же глаза – а я точно знаю, они такие же. От напряжения капилляры на зрачках, должно быть, лопнули.

– Алан, что… что все это значит? – шепчет она.

Я не выдерживаю. Вместо ответа резко подаюсь к ней и вжимаю в стену.

– Молюсь на тебя, малютка… Вот всё, что мне осталось делать, – шепчу, накрывая ее лицо жадными, истеричными поцелуями. Всё целую – лоб, глаза, чувствуя мокрые солоноватые ресницы, скулы, нос, губы, подбородок, шею. – Подыхаю без тебя… Вернее, подох, Бэлла. Семь лет назад подох. Ты забрала мою жизнь, Бэлла. Потому что ты и есть моя жизнь…

Когда чувствую на своей спине и шее ее нежные ручки, снова рычу и вжимаю ее в себя еще сильнее. Господи, она отвечает мне. Она. Мне. Отвечает.

Наши губы встречают друг друга. Языки сплетаются. Не знаю, сколько это длится. Для меня – это мгновение и целая вечность одновременно.

Расставляю ее ноги своей коленкой. Чувствую, как в ее живот упирается мой торчащий дыбом член. Она плотно прикрыта платьем и колготками, но я точно знаю, какой жар там и у нее сейчас, между ножек.

Думаю об этом – и в этот момент чувствую, как от паха вверх по позвоночнику меня простреливает дикое, животное удовольствие. Мой оргазм такой силы, что я со всей силы жмурюсь, потому что мне кажется, что это я умер. Сука, оргазм только от того, что мы, оба одетые, сейчас стоим и просто прижимаемся друг к другу. Я хочу убедить себя в том, что это реальность, что я правда не подох. Распахиваю глаза, смотрю на нее и вижу, как она трясется от точно такого же наслаждения, хватая ртом воздух…

Бэлла

Семь лет. Семь лет я жила с мужчиной, которого люблю и безмерно уважаю. Семь лет мы засыпаем и просыпаемся в одной постели. Семь лет мое тело спало. Я пыталась работать с этим – настраивала себя, даже предательски подло фантазировала во время секса. Не помогало. Не было у меня оргазмов. Не было ни разу.

Я научилась жить без этого. Почему бы и нет? Миллионы, а может, и десятки миллионов женщин живут, не испытав, что это такое, хотя бы раз в жизни. Так чем я лучше? И получалось. Оргазм не заменит тебе любви, привязанности, благодарности, дружбы и тепла. А вот все эти замечательные вещи его могут заменить с лихвой…

Мои годами выстроенные рамки комфорты и спокойствия разбились со звоном в тот самый момент, когда он прикоснулся ко мне. Нет, даже не кожей. Даже не руками. Своей аурой, энергетикой своей. И я полетела. Кричала, захлебывалась, задыхалась, цепляясь за твердыню своей старой жизни – и не могла ухватиться. Просто летела в пропасть.

Когда сознание снова ко мне вернулось и от пережитого апокалипсиса осталось только бегущее по телу мурашками эйфории удовольствие и ватные ноги, наши взгляды снова пересеклись. Он все еще непростительно близко, все еще нависает надо мной. А в глазах такой голод и желание, что становится страшно.

Мне сейчас так жутко страшно смотреть в эти глаза. Потому что в них приглашение в рай и в ад, туда, куда он зовет меня за собой отчаянно, но я не должна… Не могу туда идти.

– Бэлла, – шепчет он хрипло и снова протягивает ладонь к моему лицу. Мне кажется, или его пальцы подрагивают?

Неважно. Всё это неважно. Нужно взять себя в руки и прекратить это безумство.

– Выпусти меня отсюда, Алан – отвечаю я так же тихо.

– Бэлла, – повторяет он, снова подаваясь ко мне, но я не даю, останавливаю его, выставив ладонь вперед.

– Хватит, Алан, прекрати…

– Ты же чувствуешь то же, что и я… – шепчет он и все-таки прижимается лбом к моему лбу, преодолевая препятствие моей руки.

– Поздно что-то чувствовать, Алан… Хватит, у нас семьи. Наши чувства теперь способны только разрушать. Слишком много боли они принесут другим.

– Моя семья – фикция, – шепчет он, – нет никакой семьи. Я не люблю ее и никогда не любил. И не живу с ней.

– А ребенок у тебя от святого духа, наверное, – печально шепчет в ответ, усмехаясь, – прекрати, Алан. Прекрати… Не нужно ничего говорить. Это уже ничего не значит.

– Черта с два не значит, Бэлла! – кричит он и со всей дури бьет по стене за моей спиной. – Ты любишь его, да?!

Я решительно распахиваю глаза. Смотрю на него, пусть мне больно это делать, в физическом смысле, как если бы я смотрела на солнце. Отвечаю ему честно:

– Да, люблю.

Он усмехается и машет головой.

– Нет, малютка, это не любовь, это привязанность и благодарность. Любовь – это как у нас с тобой…

– У нас с тобой не любовь, а болезнь и помешательство… – перебивает меня. – Выпусти, Алан. Не унижай меня еще сильнее. Хватит уже этого позора на весь офис. Я дорисую проект до конца, просто чтобы не подводить всех людей, которые были в это вовлечены, но воплощать его не буду. Реализацией должен будет заняться другой человек. Поговорю с Робертом, наверное, вернусь в Париж. Или, может, мы вместе вернемся. Не нужно нам с тобой играть с огнем. Может, тебе и нужен пожар в твоей жизни для развлечения, но вот мне, но вот нам с мужем, – поправляет себя, делая акцент на второе слово, – нет. Пожалуйста…

Алан

Я понимаю, что уговаривать ее сейчас смысла никакого не имеет. Поэтому все-таки нажимаю кнопку. Мы спускаемся вниз, где с бесстрастным лицом уже ждет мой охранник с нашей верхней одеждой. Интересно, что он о нас думает. Всегда интересно, что на самом деле на уме у этих безэмоциональных шкафов. Нет, я не теряю надежды, несмотря на ее категоричность. Потому что главное я сегодня увидел без слов. И пусть даже весь мир теперь обрушится на меня в своем противостоянии, я не отступлюсь от нее…

– Жду проекта, Бэлла, – получается сказать все еще хрипло. Сердце остервенело бьется в глотке от эмоций.

– Прощай, Алан, – говорит она, не смотря на меня, и быстро удаляется.

Я поднимаюсь обратно в офис и по тому, насколько усиленно меня все игнорируют, чрезмерно рьяно пялясь в свои мониторы, понимаю, какой эффект имело наше совместное с ней выступление.

С максимально равнодушным видом иду в свой основной кабинет, где нахожу Альбину, ждущую меня, опершись на мой стол и сложив руки на груди.

Поднимает на меня глаза. Внимательно смотрит. Я захлопываю дверь за собой, прохожу сразу к бару, наливаю себе рокс виски чуть ли не до краев. Мне нужно срочно потушить этот пожар.

– Это Она, да? – спрашивает тихо Альбина.

Не понимаю вопроса. Поднимаю на нее глаза, предварительно осушив стакан.

– Кто? – хрипло спрашиваю, отворачиваясь к окну. Где-то там, внизу, наверняка растерянная и раздираемая сотнями мыслей, как всегда, Бэлла.

– Что между вами? Это ведь не сейчас началось, да? Ты знаешь ее давно? – спрашивает Альбина и закуривает свои тонкие сигареты.

– Не кури здесь, – говорю категорично, потому что сам бросил недавно в сотый раз.

– Еще чего, – дерзко выдыхает.

– Тогда дай мне тоже! – не спрашиваю, просто выхватываю ее же сигарету и с жадностью затягиваюсь, от чего почти сразу превращаю ее половину в пепельный остов.

– Джентльмен, – усмехается она в ответ.

– Я люблю ее, – говорю хрипло, не смотря на Альбину.

– Она замужем.

– Спасибо, что сказала, – усмехаюсь теперь я.

– Давно любишь?

– Всю жизнь.

– Так вот оно в чем дело.. Поэтому ты такой мудак, Алан…Ты, оказывается, раненый, а не охреневший…

Поднимаю на нее глаза и вижу в них какую-то непонятную мне, щемящую боль…

Бэлла

– Альбин, пожалуйста, – начинаю я пораженчески, когда она сообщает мне, что Атабеков ждет презентацию очно, – я же всё сделала и уже отправила. Он не может посмотреть без моего участия?

Да, у нас с ней был разговор. О Нём. Немногословный, но субстантивный. Иначе бы никак – наши выяснения отношений в его офисе не могли не остаться незамеченными. Хорошо хоть, что все это происходило на его территории, а не у нас, иначе бы косых взглядов среди сотрудников не избежать. А так пришлось объясняться только перед Альбиной.

–Я имею примерное представление, что у вас с ним был роман. Иза, скажи мне сразу, на работу это как-то повлиять может? У нас проект… Сроки… Если тебе непросто или не хочется работать в такой атмосфере, скажи это сейчас мне. Тет-а-тет. Обещаю, это останется только между нами.

– Я всё доделаю, – твердо ответила ей тогда, в первый же день после случившегося.

Я верю в свои слова. И действительно намерена как минимум довести дело до конца в части проектной документации. А потом поговорю с Марко – пусть командирует кого-то другого из Милана для авторского надзора.

Потому что я не выдержу этого напряжения. С ума сойду. Не смогу. Мне нельзя находиться рядом с Ним. Я не справлюсь. Ситуация в лифте наглядно это показала.

С того дня прошла почти неделя. А я не могу о Нём не думать. Не могу не вспоминать. Его губы на моей коже продолжают гореть. Его запах, такой родной и такой волнующий одновременно, все еще со мной. Его дыхание, его шепот, его хрип… Господи, я плохая, грешная женщина… Я замужем. У меня лучший муж на свете… А перед глазами Он… Только Он.

Я сознательно избегаю Роберта, нагло пользуясь тем, что он возвращается домой поздно. Раньше я почти всегда его дожидалась, а сейчас спешу скрыться за спальной дверью и нырнуть под одеяло до его прихода, лишь бы только наши глаза не пересеклись. Потому что я боюсь, что он увидит там всё, прочитает, догадается. С утра я делаю вид, что никак не могу встать – и он уходит на работу, целуя меня, якобы все еще спящую в постели. А потом я долго плачу из-за того, что обманываю его, подло и трусливо… Всё это гнусно и неправильно. Но я пока не могу найти для себя иного выхода.

Потому что в моих мыслях только Алан. Днем, утром, вечером, ночью. Он заполнил собою все мое пространство. Он везде.

Я захожу под душ и представляю Его – властно сжимающего мою талию, бесцеремонно хватающего за волосы, набрасывающегося на мою шею. Теперь все эти воспоминания так реальны, так обострены. А мне казалось, что я смогла забыть за эти семь лет… А достаточно было одного бустера, чтобы заново все воспламенить. Мои руки скользят по намыленному телу. Я учащенно дышу. Выгибаюсь, когда пальцы трогают уже горячую, возбужденную плоть… Почему, почему ему достаточно было только раз приблизиться ко мне, чтобы я потекла, как кошка. Чтобы стала озабоченной падшей женщиной… Его женщиной… Да, я всё еще была его. Всегда была Его, хоть от этого хотелось выть, потому что Он никогда моим не был.

Мое тело все еще его помнило. Помнило, что бы я ни пыталась с собой сделать. Как ни пыталась освободиться от этого чувства. Я снова и снова возвращалась в воспоминаниях в тот сумасшедший день, в тот момент, когда в узком пространстве лифта были только его глаза и его руки. Как же горько мне было осознавать и принимать, что за все эти годы ничто так не волновало меня по-женски, как этот чудовищно короткий и нелепый момент нашей близости.

Слава Богу, все эти дни Алан не появлялся в моей жизни. Ни звонков, ни сообщений, ни попыток встретиться. Так правильнее, так лучше, так легче… Я смогу устоять в этом урагане. Одна уж точно устою.

Может быть, он внял моим словам. Может быть, понял, что совершил импульсивную ошибку, что был не прав, вот так в открытую, на глазах у всего офиса устроив сцену. Первые дни я жутко боялась, что сплетни могут дойти и до Роберта. Потом немного отпустило.

Ушла с головой в проект, этим и спасалась. Старалась не думать о том самом дне, когда придется снова предстать перед ним, презентовать готовый результат. Но время шло, и, конечно же, Альбина напомнила, а мое сердце ушло в пятки. Нашей новой встречи все-таки не избежать.

Если я думала, что до этого настроила себя перед встречей с ним, то глубоко ошибалась. То, что творилось со мной сейчас, не шло ни в какие сравнения с моими прошлыми переживаниями. Усугубляло ситуацию еще и то, что Роберту пришлось внезапно улететь в Ставрополь с инспекцией филиала их компании. Я провожала его в дверях на рассвете со смешанными чувствами паники и страха остаться в Москве одной.

– Не уезжай, – тихо прошептала я, впервые за все эти дни посмотрев на него умоляющим взглядом. Эти слова вырвались из меня сами. Из глубины души, из самого нутра, от сердца.

Он лишь улыбнулся тепло и ободряюще, как умел делать только Он.

– Все хорошо, Иза… Я быстро… Неделя пролетит, ты и заметить не успеешь, а там и рождественские праздники.

– Да, – сглотнув ком в горле, улыбнулась я через силу в ответ. Все будет хорошо. Хорошо…

На мне черная водолазка под горло и свободные черные шерстяные брюки. Ни грамма украшений и косметики. Только на пальце обручальное кольцо. Нарочно, хотя я его почти никогда не ношу. Я не укладывала волосы, просто помыла и расчесала. Я не хочу быть для него привлекательной. Хотя вру, конечно. Очень хочу, Бэлла внутри меня дико хочет, но я торможу ее, одергиваю… Нет, Он не должен думать, что я вырядилась, чтобы его привлечь. Мужчины всегда обращают внимание на такие нюансы.

К моему величайшему облегчению, на этот раз все запланировано в офисе Альбины и в узком составе. Я приезжаю раньше всех, снова просматриваю чертежи и документацию. На самом деле, он ее уже видел, ему все было выслано заранее. Если Алан снова не начнет придираться, то дело за малым… Мельком ловлю свое отражение в зеркале и решаю, что и волосы не мешало бы собрать. Под рукой нет заколки, поэтому просто скручиваю их туго в жгут и подкалываю черным карандашом.

Они заходят в зал вместе с Альбиной, по ходу что-то между собой оживленно обсуждая. Алан сухо мне кивает. Его вид уставший. Еще более изможденный, чем во время нашей последней встречи. Он ведет себя отстраненно и почти не смотрит на меня. Я мнусь, не зная, с чего начать.

К моему еще одному облегчению, начинает Альбина.

– Алан Алмазович, у вас была возможность заранее ознакомиться со всеми бумагами. Это финальный вариант проекта. Выполненный с учетом всех ваших замечаний. Что скажете?

Он отвлекается на какое-то сообщение в телефоне. Он словно бы не здесь, не с нами. Вдруг поднимает глаза на меня. Смотрит остро, пронзительно. Но тут же прерывает зрительный контакт, погружается в бумаги.

– Теперь все нравится. Хорошая работа, Бэлла, – отвечает сухо.

Всё? И для этого они решили устраивать эту очную встречу? А как же презентация? Зачем так долго я пыталась себя склеить перед этой чертовой презентацией?

Альбина, как кажется, тоже немного обескуражена его реакцией.

– И нет никаких замечаний? – спрашивает она, считывая мое недоумение по выражению лица.

Алан нажимает кнопку на презентационном экране и перед нами появляется генплан всего нашего проекта. Задает пару дежурных вопросов, но, как кажется, даже не вслушивается в мои ответы. Всё это делается нарочно. Просто чтобы соблюсти внешние правила приличия.

– Хорошо, – устало выдает он, снова уткнувшись в телефон и не смотря на меня, – Альбина, даю три недели на решение бюрократических вопросов с муниципалитетом, а потом начинаем реализацию. По авторскому надзору жду ваши предложения. У меня все. Поздравляю с завершением проектной части.

Она удовлетворенно кивает. Я молчу, потому что моей реакции, похоже, здесь никто и не ждет.

Мы выходим из его офиса вместе с Альбиной. Алан не встает нас проводить хотя бы до двери. Мы даже не успеваем выйти из кабинета, как он начинает с кем-то разговаривать по телефону. Странное ощущение недосказанности и почему-то разочарования меня не покидает.

Я нервно сжимаю в руках папку, пока мы стоим у лифта.

– Ну что, все оказалось не так страшно, да? – спрашивает она, подмигивая мне. – Надо поговорить с Марко, Иза. Не тянуть время. Три недели будем заниматься бюрократией, регистрировать проект, собирать подписи в учреждениях. Но за это время вам нужно решить в фирме, кто что будет вести, нужен ли здесь еще один человек. И ты должна решить для себя, готова ли продолжать…

Я не слушаю ее. Не могу сосредоточиться. Внутри бушует пожар. Я в смятении. Сердце бьется, как загнанная в клетку вольная пташка. Начальница, видимо, видит мое состояние и успокаивающе выдает на выходе.

– Давай, иди домой… Отдыхай. Хорошо поработала. Завтра можешь тоже не приходить. Созвонимся.

Я молча киваю и спешу, укутавшись в пуховик, в свой корпус. Квартира, которая теперь называется нашим домом, встречает меня многозначительной тишиной и каким-то странным щемящим чувством недосказанности. Чувство неправильности происходящего не покидает до самого вечера. Я потерянно слоняюсь по дому, укутавшись в теплый халат. Мрачные мысли снова и снова возвращают меня в прошлое, поднимая самые печальные, неказистые воспоминания, о которых я все время старалась забыть. Я много думаю о том, о чем много лет запретила себе думать. В голове всплывают сцены из нашего детства, расплывчатый образ отца, которого я видела только один раз в жизни, похороны Айзы, которая, как оказалось, жила своей жизнью со своими секретами, усталый и потерянный образ мамы, порвавшей со мной все ниточки связи, предательство Райки… Я ведь запретила себе обо всех них думать… Не потому что плохая. Потому что они сами добровольно вычеркнули меня из своей жизни. Я им всем не нужна. Никому не нужна. Больно. Снова больно.

За окном уже темно. На сердце тревожно и боязно. Роберта не хватает. Звонит мобильник и я вздрагиваю… Номер неопределен. Пальцы холодеют. Первый порыв- поднять. И тут же отчаянная мысль разума- нет, не нужно, нет! Эти секунды я даже не дышу. Трубка замолкает, но через мгновение начинает звонить снова. И мне кажется, что этот звонок какой-то более настырный, громкий… Я все-таки нажимаю на прием вызова с замершим дыханием.

– Алло, не спишь? – слышу Его голос и невольно всхлипываю от недостатка воздуха в легких. – Подойди к окну в гостиной, Бэлла.

Я молча делаю то, что он говорит, хотя разум упорно твердит мне, чтобы я положила трубку и выключила телефон.

– Видишь? – Смотрю наружу, и в здании напротив, в одном из окон на том же уровне, замечаю тень мужчины.

Я молчу. Не дышу. Я словно бы парализована.

На другом конце его тяжелое, глубокое дыхание, от которого внутри все сжимается.

– Пытался, малютка… Пытался все эти дни… Но не могу не думать о тебе, Бэлла, – шепчет он горячо, на выдохе. И я чувствую, как по всему телу прокатывается волна огня…

Алан

Я прижал лоб к холодному стеклу, но внутри так все горело, что я этого даже не чувствовал, жадно впивался в ее красивый силуэт напротив, отчаянно хотел снова увидеть ее совсем рядом, почувствовать ее запах, обнять хотя бы глазами. Нас разделяет несколько десятков метров и целая жизнь. Это дикая пытка. Изнурительная, изощренная, бесчеловечная. Я знаю, что Она одна. И я знаю, что она думает обо мне. Я словно бы слышу ее мысли – в порывистом дыхании в телефонной трубке. Оно возбужденное, нервное, острое… Бэлла тоже в огне, тоже горит, как и я. Эта молчаливая взаимность дико заводит. И как я ни пытался максимально дистанцироваться от нее во время презентации, чувствовал исходящий от нее встречный жар, агонию…

– Сегодня ты собрала волосы в жгут на голове и заколола их карандашом, – хрипло говорю я, преодолевая ощущение головокружения. Не потому что внизу фигова туча этажей. Потому что Она меня пьянит, дезориентирует в пространстве, – знаешь, когда ты делала так же? – Она молчит, но я слышу ее порывистые вдохи и выдохи. Ее ротик наверняка приоткрыт. Она плавится и горит… – Это было в нашей квартире, Бэлла… Ты лежала в моей постели, в моей футболке. Голенькая… Без трусиков… Я подошел, опустился на кровать, развел твои ноги и вошел в тебя… В первый раз. В тот день ты стала моей, Бэлла… Ты стала женщиной. Моей женщиной, малютка… Как увидел этот долбанный карандаш в твоих волосах сегодня, башню снесло…

Не выдерживаю. Не отрываясь от ее силуэта глазами, резко расстегиваю ширинку на джинсах и сжимаю член. Громко стону в телефон.

– Бэлла… – срывается с моих губ. – Это такая пытка… Дикая пытка… Не могу терпеть, не хочу терпеть… Ты ведь тоже в огнеее…

– Прекрати, – всхлипывает она, но не отходит от окна. Я точно знаю, что она видит, как я ритмично двигаю рукой. Как напряжено все мое тело. Я весь перед ней. Открытый, готовый, горящий. Её…

– Я люблю тебя… – шепчу я с хрипом и кончаю, запрокидывая голову. Когда реальность возвращается, Бэллы в окне уже нет. Словно бы мне все это приснилось, привиделось…

Бэлла

У меня не получилось заснуть. Даже после нескольких доз снотворного. То, что он делал с собой, с нами, выкручивало наизнанку. Заставляло меня погружаться в соблазн все сильнее и сильнее. Это было странно. Пугающе. Влекуще. Но я все еще пыталась этому противостоять, потому что должна была. Ради себя. Ради Роберта. Ради всего, что он для меня сделал.

– Как дела, родная? – спрашивает муж по телефону с утра. Его звонок на этот раз пугает, словно бы я воришка и поймана с поличным. – Как прошла презентация?

– Все хорошо, – отвечаю я не своим голосом, внутри зреет напряжение. Оно вот-вот вырвется из груди цунами. Мне бы признаться ему во всем, рассказать, а я молчу… Почему я молчу? Что меня останавливает? Та, другая я, та Бэлла, Его Бэлла. Это она затыкает мне рот – и ничего с этим не поделаешь… – Тебя не хватает.

Эти слова звучат на грани рыданий. Голос дрожит. Не знаю, он это слышит?

– Какие планы на день? – спрашивает он. – На работу идешь?

– Нет. У меня неделя передышки. Там утверждение проекта в инстанциях. А ты?

– У нас дел выше крыши. Совещание за совещанием, осмотр объектов, куча нарушений… Работы невпроворот…

– Ясно…А я к Снежане сейчас поеду. Эльдар ее тоже в командировку уехал. Вместе день проведем…

Подруга и правда меня ждет. Я позвонила ей еще вчера вечером, не выдержала, расплакалась. Рассказала все, как есть. Про Алана, про его странное поведение, про произошедшее в лифте и про его звонок… Не могу это больше носить в себе. Мы договорились, что она пришлет за мной водителя к десяти утра. Поговорила с Робертом и стала одеваться. Даже кофе не смогла выпить – в рот кусок хлеба не лез. Как-то на душе душно, тревожно, беспокойно. А на сердце… На сердце Он. В каждом вздохе Он… Его слова, его дыхание, его силуэт в окне напротив. Я словно бы не здесь, а все еще там, стою и смотрю на бессмысленные и безликие огни Москвы – и только Он для меня живой, только Он имеет смысл. На автомате застегиваю пуговичку за пуговичкой на шерстяном платье до колен, завязываю бантиком пояс. Звонит телефон – водитель на месте. Я быстро спускаюсь, на ходу запахивая пальто. Серебристый «Мерседес» стоит на входе заведенным. Я не жду, что водитель услужливо выйдет из машины и откроет мне дверь, так и не привыкла к этим расшаркиваниям, презираемым в Европе за свой сексизм. Сажусь в темное тепло салона, приятно парфюмированного пихтой или можжевельником. Мы тут же трогаемся с места. Я перевожу взгляд на водителя и вскрикиваю.

Алан

– Алан?! – в ее голосе паника и волнение. Бэлла инстинктивно опускает кисть на ручку двери, но я блокирую ее. – Что это означает?!

– Тихо, малютка. Не паникуй. Ничего страшного не происходит. Давай прокатимся в одно место…

– Прекрати сейчас же! Выпусти меня из машины! – трепыхается она, словно птичка. Красивая, испуганная. Неимоверно влекущая меня… – Знаешь, всё это попахивает чем-то нездоровым! Эти твои звонки, эти портреты мои в кабинете…

Я перевожу на нее взгляд через зеркало заднего вида.

– Боишься? Чего боишься, Бэлла? Себя или меня?

Она замирает, точно так же смотря на меня в зеркало. Ее дыхание порывистое и взволнованное. Мы совсем рядом от того места, куда я ее везу. Поэтому когда машина поворачивает на хорошо знакомую и ей, и мне улицу, она переводит встревоженный взгляд теперь в окно.

– Узнаешь, Бэлла? – спрашиваю ее тихо. Она молча кивает.

– Я все-таки купил нашу квартиру. Там все, как было тогда… Представь, что мы с тобой вернулись в прошлое, малютка. Добро пожаловать в наше счастливое прошлое…

Бэлла

Алан заезжает во двор, как и семь лет назад встретивший нас оранжево-белым полосатым шлагбаумом. Мы паркуемся. Он выходит из машины, огибает ее, открывает мою дверь и протягивает мне руку, в которую я тут же вкладываю свою. Все как в тумане, и если бы не его крепкий, уверенный захват на руке, я бы точно упала, дезориентировавшись в пространстве. Мы быстро идем в направлении подъезда, заходим внутрь – и меня начинает шатать от хорошо знакомого запаха. Стремительно поднимаемся по лестнице, на третьем пролете паника меня одолевает снова. Я пытаюсь вырвать свою кисть, но Алан не дает, сжимая сильнее. Еще пару шагов – и мы у Нашей квартиры…

Я жмурюсь, когда он проворачивает ключом замок с характерным лязгом, прихожу в себя лишь уже стоя на пороге. Не верится… Здесь и правда все так же, как было когда-то. В горле растущий ком, на сердце боль. Это выше меня, это слишком эмоционально. Нет, нет, нет…

Резко подалась обратно к двери в надежде сбежать отсюда, но он оказывается быстрее. Схватил сзади и порывисто притянул, обдав горячим дыханием. Развернул к себе лицом. Глаза в глаза. Вдох к вдоху… Его руки на моем теле, гладят поверх одежды. Он снимает с меня пальто, кидает на пол, снова порывисто прижимает к себе – и я слышу дикий, отчаянный стук его сердца. На глаза опять навернулись слезы. Я понимала, что это начало конца… Моего конца. Механизм, запустивший обратный отсчет еще тогда, семь лет назад, казалось бы, вставший на паузу на годы рядом с Робертом, сегодня затикал снова, отсчитывая уже даже не часы, а минуты до моего окончательного падения в бездну.

Еще раз отчаянно задергалась в его руках, пытаясь вырваться, но он сжал еще сильнее, прижав к себе до хруста костей.

– Тихо, тихо, малютка, спокойно. – Это его проклятое «малютка» разлилось лавой по моим венам, запустило кровь в них с такой скоростью, словно это не простое слово, его слово, которое он шептал мне в день, когда делал своей, а закись азота в двигателе суперкара. Я не унимаюсь. Рыдания сжимают грудь тисками – и я яростно бью его по плечам. Тщетно.

Он поднимает меня, брыкающуюся, заносит в зал. Я опять сильно жмурюсь, потому что боюсь смотреть на такой знакомый интерьер, созданный моими руками. Здесь мне было хорошо. Здесь мне было больно. Здесь я поднималась на вершины рая. Здесь он кидал меня на самую пропасть тьмы…

Чувствую, как опускает меня на стул, быстро вынимает пояс из моего платья и умелыми движениями завязывает мои руки сзади. Теперь я сижу на стуле связанная и почти обездвиженная.

– Алан, развяжи меня сейчас же! – кричу я отчаянно.

Он цокает языком, опускаясь передо мной на колени. Снимает сапоги, скатывает колготки одним резким рывком. Его пальцы теперь на моей голой ноге такие горячие, что буквально жгут.

– Я связал тебя, чтобы полностью снять с тебя ответственность, Бэлла. Я ведь знаю, что иначе ты не позволишь. Совесть тебе не позволит. Ты же благородная, девочка моя… Добрая. Преданная… Это я плохой, а ты хорошая… Все, что будет сейчас происходить, только моя вина… Это я насильно с тобой делал. Захочешь – выйдешь отсюда и напишешь на меня заяву в полицию, но сейчас… Сейчас будет то, без чего мы оба с тобой подохнем…

Подняла на него глаза… Какой же он сейчас… Опасный, пугающий, одержимый, с шальными глазами, пьяными мной… Черная толстовка под горло оттеняла его светлую кожу. Его лицо было заостренным, алчным. Глаза блестели влажным хрусталем. Этот взгляд разбивал мою волю на осколки. Нельзя так смотреть на женщину. Нельзя. Наверное, так на Еву смотрели, когда толкали ее к первородному греху.

– Нет… – срывается с моих побледневших губ, но уже так тускло, бессмысленно. Я всё понимаю. Понимаю, что сейчас будет между нами. И мне это не остановить.

Алан трогает мою щеку пальцами.

– Твое «нет» такое сладкое, Бэлла… потому что в нем прячется самое зычное, самое громкое «да», самое сладкое «да» в моей жизни…

Он расстегивает пуговицы на моем платье, одну за другой. Точно так же, как я застегивала их сегодня утром, стоя у зеркала. Просовывает ладони в чашки лифчика, опуская их и царапая кружевной тканью и косточками напрягшиеся в узел соски…

Трогает их пальцами, щипает, оттягивает, дышит еще более тяжело, почти с надрывом.

– Больше всего на свете я жалею, что в тот день уехал от тебя, Белка… Если бы можно было все отыграть назад… Никогда, никогда… Я бы не отходил от тебя ни на шаг. Ты мое все, любимая. Без тебя мне этот мир не нужен, понимаешь?

– Врешь… – мои губы снова дрожат, – ты женился на ней. Почему?!

Впервые я кричу ему это в лицо. Так громко, так отчаянно. Крик, застывший в моей груди много лет назад, крик обиды, предательства, боли вырывается, наконец, наружу.

Я в ужасе смотрю на то, как из его глаза скатывается одинокая слеза.

– Любимая моя, я делал этот только ради того, чтобы защитить тебя… Знала бы ты всю правду…

– Так расскажи…

Он горько усмехается.

– Не могу, Бэлла… Ради тебя не могу… Пожалуйста…

Я не выдерживаю и опять начинаю плакать… Устало, обреченно. И даже не потому что эта тема для меня невыносима.. Потому что все происходящее ужасно… От начала и до конца…

– Мы ужасны, Алан… Для себя, для наших родных, для общественности… Любовь должна быть прекрасной. Чистой, возвышенной. А наша любовь темная…

– Такая, как есть, Бэлла… И я больше от нее не отступлюсь. В глотку вгрызусь любому ради нее. Ради Тебя. Ради Нас.

Обходит меня, встает сзади. Опускает свое лицо, нюхая меня, откидывает мои волосы на одну сторону, вгрызается в шею. Мне кажется, он сейчас реально укусит меня и начнет пить кровь, как вампир… Дергаюсь, резко наклоняю голову к стороне, где его губы, пытаюсь оттолкнуть плечом, от чего крепко связанные руки сводит острой болью…

Отрывается, наконец, садится передо мной на колени, придвигаясь близко-близко. И я вижу, как царапается его возбуждение через шершавую ткань его джинсов.

– Разведи ножки, Бэлла… Хочу посмотреть на тебя…

Алан

Она сглатывает, но слушается.. Наверное, потому что чувствует, мне сейчас не до шуток…. Я так зол, голоден по ней и возбужден, что реально порву… Потом сам буду зализывать и вымаливать прощение, но «до» может произойти все, что угодно.

– Шире, – приказываю я и рычу, когда вижу, как между стройных длинных ножек появляется белый треугольник…. Как же это чертовски сексуально, невинно и порочно одновременно… Рычу, дурея.

– Малютка моя, так хотел тебя с первой минуты, как увидел на своем бое… Тогда уже понял, что пропал…

– Ты всем своим… – делает паузу, не подобрав слово, – говоришь «малютка»?

Я горько усмехаюсь, качая головой.

– Знала бы ты… Только ты, Бэлла… Ты… Ты даже представить не можешь, что в моей душе происходит, когда думаю о тебе. Ты мой грех и моя святость, Бэлла. С тобой я хочу всё самое чистое и самое грязное… Есть мужчины, которым и целого мира женщин мало. А мне нужна только ты. Потому что ты мой мир, любимая…

Я беру ее ножку в руки и начинаю целовать. Пальчик за пальчиком, двигаюсь выше, оставляя влажные дорожки на голени, икрах, коленке, внутренней стороне бедра. Бэлла дрожит, а когда я добираюсь до ее промежности, с болезненным стоном выгибается.

А я с ума схожу от ее вкуса и запаха. Из моей глотки вырываются какие-то дикие гортанные звуки – плевать. Это все сейчас моё. Она моя. Самая желанная. Самая любимая… Единственная.

Не проходит и минуты, как Бэлла начинает трястись. Я знаю, она в шаге от оргазма. Насильно отрываю себя от нее, потому что хочу делать ей это снова и снова. Бесконечно. Вот так целовать ее, чтобы она выгибалась, стонала и дрожала в моих руках.

– Тише-тише, любимая… Не сразу, пока не время… Мы полетим в пропасть вместе. Слышишь? Чуть позже, когда я буду в тебе…

Дурман немного рассеивается в глазах Бэллы, и она начинает стрелять глазами по сторонам, снова наверняка придумывая варианты отступления.

– Я сейчас отвяжу твои руки, и мы пойдем в спальню… Только давай без этих твоих глупых маневров, Бэлла. Я же вижу, как ты поглядываешь на дверь. Не нужно, любимая… Ты не убежишь от меня.

Снова дергается, борясь со слезами.

Развязываю руки, и дурочка, конечно же, сразу срывается от меня в направлении двери. Наивная… Я настигаю ее в два шага. Еще бы, куда ей до моей физической формы… Да еще на затекших от длительного сидения ногах… Мы падаем на пол вместе, и я подставляю руки под ее грудь и коленки, чтобы смягчить ее удар об пол.

Бэлла

– Тебе не больно? – спрашивает он хрипло, разворачивая меня и сразу же целуя, порывисто, жадно, словно бы задыхаясь.

– Больно… – говорю я глухим и хриплым голосом. Голова кружится от его близости, эйфории, шока от происходящего. Тело горит от всего этого комплекса эмоций. Всё это словно бы со мной и не со мной…

– Где больно? – в его взгляде столько волнения и страсти. Меня плавит.

– Здесь больно, – бью себя в грудь, а он тут же перехватывает мою руку, зацеловывая каждый палец.

Мы все еще на полу, у самой входной двери.

– Я заберу твою боль себе, любимая… Себе… – шепчет, не прекращая целовать мое лицо, шею и грудь. Его движения нервные, порывистые, нетерпеливые. Алан расправляется с оставшимися пуговицами на платье. В очередной раз смотрит в самую глубь моей души через подернутые поволокой глаза и в этот самый момент входит в меня.

Это происходит быстро, порывисто, одним резким толчком. Мы оба замираем. Даже не дышим. Наверное, потому что этот момент – как одна из важнейших точек на карте нашей судьбы. Мы оба понимаем, что как раньше уже не будет. Я не знаю и знать пока не хочу, что это за изменения и приведут ли они нас к счастью, но… Сейчас может быть только так. Это неотвратимо. Неизбежно.

– Я люблю тебя… Всегда. Любил и буду любить. Ты моя женщина, Бэлла. А я твой… – хрипит он и начинает резкие размашистые движения бедрами.

Нас хватает совсем на мало – мы рассыпаемся на молекулы вместе. Состояние невесомости. Начала и конца. Я, должно быть, очень громко кричу, потому что перепонки закладывает. А может, это его крик. Или наш общий.

Не сразу понимаю, что уже на постели. Он лежит рядом, совершенно голый. Я смотрю на потолок и узнаю каждую мелочь – я знаю здесь все, каждый завиток гипсовой лепнины на высоком потолке, каждую трещинку на заштукатуренной стене. И кровать скрипит так же, как семь лет назад, когда он, опираясь на локоть, наклоняется ко мне и нежно покрывает поцелуями мое тело, открытое для него.

– Ты… – хочу я что-то сказать, сама не знаю, что, но он не дает, снова глубоко меня целуя.

– Нет «ты», Белка… Есть только «мы». Ты же это чувствуешь? – Берет мою руку и прикладывает к своей груди. Там стучит его сердце. – Оно бьется в такт твоему…

А мне и правда кажется, что это именно так.

Потом он снова накрывает меня своим мощным телом. Его лицо совсем близко. Так, что я жадно глотаю его дыхание. Мы смотрим друг на друга. Он долго-долго гладит меня по волосам и по лицу.

– Малютка моя… Я и забыл, как это делать нежно… Забыл, что означает заниматься любовью… Научи меня, любимая… Открой для меня свою нежность заново…

Теперь это происходит медленнее. Вдумчивее. Мы чувствуем каждую клеточку друг друга. Я глубоко дышу его кожей, возвращаясь на семь лет назад. И в радужках наших глаз отражаются души друг друга.

Это не секс. В нем нет ничего пошлого и низменного. Это что-то другое. От этого оно не перестает быть неправильным, потому что мы все равно остаемся обманщиками наших пар. Но господь, наверное, сделает скидку нам там, на небесах, за этот наш грех. Потому что такие эмоции не могут быть рождены на земле. Наверное, их за что-то подарили нам там, сверху…

Близость с Аланом вычеркнула меня из реальности. Разум возвращается ко мне только тогда, когда я слышу пищащий на тумбочке телефон. Вздрагиваю, тут же подскакиваю и хватаю аппарат. Нет, это не Роберт. Это вообще какой-то дурацкий новостной канал в Телеграме. Муж словно бы нарочно не звонит и не пишет. И Снежана почему-то молчит…

Чувствую на спине Его поцелуи. Горячая сильная рука снова опрокидывает меня на постель. Это тактика Алана. Он не дает мне возможности сейчас думать, вынырнуть из этого забытья, снова и снова заставляет млеть от его близости и откровенности, заставляет забыть обо всем.

Я успела выхватить с дисплея, что уже почти одиннадцать вечера. С какого времени мы здесь? Водитель Снежаны должен был заехать за мной в одиннадцать утра… Почти полсуток прошло. А как одно мгновение… Мгновение, за которое мы успели снова вспомнить друг друга, заново познать – в спальне, в зале, в моей бывшей мастерской. Он смеялся, сжимая меня в объятиях, что так заново знакомил меня с нашей квартирой, где, действительно, все осталось так, как было.

– Любимая… – его голос раскаляет меня. Не могу ничего с собой поделать. – Давай закажу продукты? Приготовишь нам что-нибудь? Как раньше…

Я поворачиваюсь на Алана. Он словно помолодел. Теперь он намного более расслабленный, нет ни былой напряженности, ни изможденности, которые я заметила еще на презентации. Моргаю несколько раз, словно бы пытаясь скинуть с себя наваждение… Вся эта ситуация – старая квартира, его запах, потеря во времени, словно бы это все какая-то магия. Как в странном кино про потусторонний мир. На секунду удается вернуться к реальности. Для него всё просто и понятно. Для меня – нет… Пусть мне и хорошо, я не могу вечно игнорировать реальность.

– Алан, – кладу руку на его грудь, автоматически создавая между нами расстояние, потому что боюсь, что он снова его нарушит, и опять я унесусь в потоке его вожделения, – мне нужно идти… Снежана… будет волноваться.

Он перехватывает мою руку и снова целует, который раз за сегодняшний день.

– Снежана в курсе, что ты здесь. Она сказала мне про вашу встречу сегодня, так я тебя и подловил… Так что все нормально.

– Чего? – ошарашенно слушаю я его.

– Она хочет тебе счастья, Бэлла.

– Я и так счастлива… – глухо отвечаю я.

Алан усмехается, тянется к тумбочке, где лежат его сигареты, несколько разочарованно, даже раздраженно, наверное. Сейчас, думаю, волшебство момента улетучилось и у него. Да, пора и тебе возвращаться к реальности, любимый…

Молчим. Я снова смотрю в потолок, даже не удосуживаясь прикрыться… зачем? Смысл? Разве осталась во мне хоть капля стыда? Или приличия? Разве между нами когда-то что-то было приличное? Он лежит рядом. Тоже совершенно голый. Курит…

– Ты уходишь от него. Завтра же. Поедем с утра вместе. Ты соберешь вещи, а я полечу к нему в Ставрополь или где он там, поговорю по-мужски, все объясню… – ставит от меня перед фактом. Тихо, спокойно. Словно бы сообщает мне о чем-то рутинном, малозначительном. – А я ухожу от нее…

Почему-то как только вспоминаю его жену, становится еще хуже. Не от ревности. От жалости к ней… Ничем эта девочка не виновата была, что встретила на пути такого, как Алан. Мы так и не пообщались с ней больше после того ужина у нас дома, хоть она пару раз и звонила – я просто не могла заставить себя, перебороть. А теперь вот думаю, может, нужно было? Может, тогда бы я не сдалась ему сегодня так предательски подло по отношению к ней…

– Как у тебя все просто… Он поедет и поговорит, – усмехаюсь печально. – Лихо ты все решил…

– Бэлла… – поворачивается он ко мне, не заботясь о том, что дым от сигареты весь идет на меня. – Ты о чем вообще сейчас? Сколько раз мы сегодня с тобой, а? Я кончал в тебя… Каждый раз. Ты вся моя насквозь, мной пропиталась, – опускает руку сначала мне на промежность, а потом на лоб, – здесь и здесь нет больше места для другого. Как ты собираешься после этого к нему возвращаться?

– Прекрати, Алан, хватит! – Я хватаюсь руками за голову. – Трахнул и будет с тебя! Мало, что ли, у тебя было таких ситуаций? Ты получил то, что хотел! Доволен? Я ничего не хочу менять в своей жизни! Я люблю его, понял? Я благодарна ему! Он вытащил меня из говна, когда ты бросил! Он дал мне счастливую жизнь! Я не тварь, чтобы вот так делать ему больно сейчас.

Сажусь, обхватывая себя, дрожу.

Он тут же накрывает меня своими объятиями, как одеялом.

– Миллионы людей разводятся, это нормально, Бэлла… Это жизнь… Такое случается… Я не прошу тебя убить его, не прошу глумиться над ним… Для мужика узнать, что ты вот такая со мной, настоящая, кайфующая, любящая, страстная, а не с ним – вот это намного большая боль, чем честно во всем сознаться.

– А может, я с ним тоже такая? – едко говорю я и тут же жалею об этом. Глаза Алана темнеют. Не понимаю, почему у меня это вырвалось. Наверное, это тоже годы черного, плесневелого налета боли и неуверенности в себе, которые выработал у меня наш проклятый любовный треугольник с его невестой. Когда я чувствовала себя хуже, недостойнее…

Он одним выверенным движением хватает меня, переворачивает на живот и, сильно шлепнув, толкается между ног.

Я со всей силы зажимаюсь, чувствуя, как его член упирается мне во внутреннюю кость бедра.

– Расслабься, Бэлла. Я все равно войду… – рычит он, кусая моё ухо.

Я отступаю под его напором, и он тут же меня заполняет. Его толчки порывистые и резкие. Держит меня под талию, второй рукой грубо ласкает клитор. Самое чудовищное, что через пару мгновений я снова плавлюсь, инстинктивно выгибаюсь ему навстречу и закусываю губу, чтобы предательски не застонать.

– Ты можешь даже не отвечать. Ты все эти годы оргазма с ним не испытывала даже. Я это по телу твоему, жадному на мои ласки, почувствовал. И для меня секс стал еще одним видом спорта. У мужиков просто все иначе устроено, чем у вас, баб. Если бы я мог им не заниматься, поверь, не занимался бы. Не думай про всех этих шмар, которых я… Это пустота. Ничто. Пыль. Только ты всегда была, есть и будешь, Бэлла… У тебя нет и не было никогда конкурентов. Поэтому не надо сейчас здесь пытаться меня разозлить. И тем более заставить ревновать…

– Я не пытаюсь заставить тебя… ревновать, – каждое слово дается с трудом. Потому что внутри опять все кипит. Потому что он слишком груб и настырен, но мне это, как бы это дико ни звучало, приятно. – Я… не хотела с тобой спать… – вру нагло, беззастенчиво.

Слышу его хрип сзади.

– Лучше молчи сейчас… Просто молчи…

Я молчу, со всей силы закусываю губу. Когда вспышка кайфа снова застилает сознание, я чувствую, как он больно прикусывает мою шею сзади. Словно бы он зверь, метящий свою добычу. Алан падает на меня прямо сверху, всей массой своего тела. Я едва дышу, все еще захлебываясь в удовольствии, которое он опять, через силу, мне подарил…

Конечно, я дура… И он это понимает, и я сама. Я его хотела. Дико хотела. Всегда хотела. Что ты сделал со мной, Алан? Как так подсадил на себя?

– Этот твой француз, как и все французы, бесчувственный сухой круассан. Ничего с него не станется, Бэлла… Успокойся уже… Одно то, что он имя твое переделал, уже говорит о многом…

Алан, наконец, освобождает меня от своего захвата, встает с кровати, нетерпеливо подходит к окну, совершенно голый.

– Ты ничего о нем не знаешь, Алан… Ничегошенки… Роберт болен… Онкология. Мы еле выкарабкались из этого. Одной почки у него и так уже нет. У него инвалидность. Я не брошу его тогда, когда нужна ему… Нет смысла это даже обсуждать… Мне жаль, что сегодня все это произошло между нами. Прости. Это моя ошибка…

Не жду его ответа. Быстро вскакиваю с кровати, начинаю бегать по дому в поисках одежды, разбросанной по разным комнатам. Пальцы покалывает, сердце вот-вот вылетит наружу. Его в буквальном смысле разрывает от моих эмоций…

– Думаешь, твой Роберт ангел-хранитель? Добрый спаситель, который вытащил тебя из лап монстра?! – слышу его эмоциональный крик сзади.

Не реагирую, потому что если повернусь на него сейчас, то снова утону в его глазах и в его правде…

– А что ты скажешь на то, что Давид был знаком с Робертом, и в тот день, когда ты сбежала из квартиры, это он его сначала выпустил через свой балкон, а потом понесся к тебе, якобы спасать? У меня теперь есть всё, Бэлла! Я попросил следака, который вел дело Давида, заново все прошерстить с задействованием третьих лиц, которые ранее не рассматривались как фигуранты дела. И вот тебе – бинго! Записи из подъезда, записи с видеорегистратора возле нашего дома – там хорошо просматривается фасад с балконами. Что скажешь на это?

Бэлла

Я оторопела, даже как-то голова закружилась… Его слова не сразу дошли до моего сознания… Какая-то чушь… Очередная игра? Судорожно застегиваю пуговицы на платье, не заботясь о том, что не попадаю в ряды. Почему, почему вокруг меня все время какая-то дичь происходит? Какие-то темные пятна… Интриги… Тайны…

Он видит, что я бледнею. На лице беспокойство, такое явное, отчетливое. Быстро подскакивает ко мне, поддерживает за талию.

– Ты что? Плохо тебе? – его голос сиплый и напряженный.

– Я… Все хорошо, – смаргиваю помутнение, – в глазах немного потемнело. У меня бывает. Гемоглобин низкий…

– Гемоглобин у нее низкий… Что за бред? – его голос возмущенный и недовольный. – Поедем на неделе к врачу, ты вообще бледная какая-то, я с того дня, как в Москве тебя увидел, обратил внимание.

Поднимает на руки, несет в зал, на диван укладывает.

– Подожди, пойду сделаю тебе сладкий чай, это помогает, – говорит деловито.

– Алан, мне нужно ехать… – устало говорю я, хотя глобально понимаю, что он не отпустит меня сейчас… Ни за что не отпустит…

– Бэлла, – нежно гладит по голове, убирая упавшие на лицо локоны, – сейчас ночь на дворе. Его все равно нет в городе. С утра встанем и все заново проговорим. Не нужно сейчас этих лишних движений, хорошо?

Ничего не отвечаю. Бессмысленно. Алана не переубедить. Устало прикрываю глаза.

Он и правда приносит мне через какое-то время крепкий сладкий чай. Делаю пару глотков под его пристальным взглядом. Не выдерживаю, смотрю на него тоже. Он слегка улыбается.

– Такая красивая, слов нет… – хрипло говорит, лаская взглядом.

– Не начинай… – пугаюсь, что все это опять закончится тем, чем с ним всегда заканчивается.

– Что, восхищаться я уже тоже не могу? Хочу и говорю…

Прикрываю глаза, налившиеся свинцовой тяжестью. Усталость только сейчас, оказывается, ударила по мне всей своей тяжестью. Казалось, если прислоню сейчас голову к подушке, то сразу засну.

Алан уходит в соседнюю комнату и через минуту возвращается со своей белой футболкой в руках.

– Давай, снимай платье свое и надевай это. Спать будем.

Алан

Она нервно сглатывает, когда смотрит на футболку в моих руках. Знаю, почему. Она помнит, это мой личный фетиш. Малютка в моей футболке, прикрывающей ее аппетитные ягодицы. Как я сходил с ума от этого вида всегда. Не спорит. Умничка.

– Отвернись, – звучит строго. А я еле сдерживаю улыбку, слушаясь ее. Серьезно? Скромность вдруг проснулась? Это после всего, что было?

На самом деле я заметил, что она стеснялась меня во время. Зажималась. С одной стороны, бесило это – хотелось, чтобы всю себя сразу мне открыла, с другой – где-то даже радовался в душе. Это ведь значит, что она неискушенная, что не покоцал ее порок, что не пресытилась она плотскими утехами. Была в ней даже какая-то невинность, женская сдержанность, зажатая, как пружина. Это хорошо. Сейчас страсти улягутся – и я раскрою ее для себя, отпущу эту пружину.

Минута – и стоит передо мной в футболке, стыдливо дергая ее вниз. А у меня от этого снова внутри все закипает. Нет, Алан. Остынь. Хватит на сегодня ей надрывов. Еще успеешь…

Снова подхватываю ее на руки. Несу в спальню. Она легкая, как пушинка. Мне так отчаянно нравится вот так ее поднимать, прижимать к себе. Чтобы она снова не упорхнула от меня никуда, не сбежала и не испарилась, как утренний туман.

– Только не нужно больше… – говорит тихо, умоляюще, когда кладу ее на постель и ложусь рядом.

– Я что, озабоченный, по-твоему? – усмехаюсь, прижимая ее к себе. – Отдыхай, девочка моя. Спать будем. Просто хочу вот так, чтобы рядом… Душа в душу… – обнимаю ее теплое, красивое тело.

Она до дикости сексуальная, женственная. Я это приметил еще в Венеции, когда издалека ее увидел. Немного округлилась, налилась. Груди, бедра, животик… Какой у нее был животик – не как у этих перекачанных плоских досок, а тот, от которого башню сносит, который хочется трогать, целовать, тискать. На который смотришь – и хочется, чтобы он рос вместе с малышом… С вашим общим малышом… А у нас будет малыш. И не один. Она подарит мне сына. Много сыновей. Девочку подарит, такую же красивую, как сама… Я засыпал, утопая в ее аромате и неге мечтаний, которые впервые за столько лет обрели форму реальности…

Бэлла встала раньше. Когда я проснулся и вышел в зал, не найдя ее рядом, она была уже полностью одета. На кухне стоял скромный завтрак из минимального количества продуктов, которые я предусмотрительно затащил в квартиру до нашего сюда приезда.

– Там тосты с сыром и кофе, – сказала, – тебе оставила.

И хотя в наше время нет смысла завтракать дома, я с удовольствием съел приготовленное ею, одеваясь на ходу. Когда пришло время ехать, застал Бэллу в нашей спальне. Она открыла шифоньер и водила пальцем по рядам одежды. Ее одежды. Здесь все осталось так, как было, когда она сбежала отсюда.

Когда она услышала мои шаги, резко обернулась. В ее глазах застыл немой вопрос.

Да, девочка моя… Я маньяк, повернутый на тебе. Жаль, что только сейчас ты начала это понимать…

Сглотнул напряжение. Наверное, можно было бы промолчать, но мне было важно, чтобы она знала… Если ей тогда было плохо, то мне еще хуже.

– Когда ты сбежала, я несколько месяцев не мог выйти из этой квартиры, Бэлла… Спал среди твоих вещей… Нюхал их… Ел оставленную тобою еду, пока она не испортилась.

В горле рос ком. Наши взгляды пересеклись, и я увидел, как из ее глаз стрельнули слезы. Я резко отвернулся. Потому что сейчас тоже готов был расплакаться. Страшно вот так оголять свою душу. Не в моем это стиле. Не привык я.

Подхожу и обнимаю ее сзади.

– Мне столько нужно тебе сказать, а я не знаю даже, какие слова подобрать… Никогда не знал… Не умел разговаривать… – честно признаюсь ей.

Она молчит. Всхлипывает. Кладет руки на мои. Так и стоим, пока звонок на моем мобильнике не выбивает нас из коматоза.

Мне не нравится то, что я должен сейчас ее отпускать. Внутри все напряжено до предела. Я не могу не хмурить брови и не пытаться ее переубедить, даже когда мы подъезжаем к ее подъезду.

– Ты не должна туда идти. Давай поднимемся вместе или я подожду тебя здесь. Собери все, что нужно, и я отвезу тебя к себе. Можем на Смоленскую набережную к нам, могу в свою квартиру, в которой сейчас живу…

Накрывает мою руку своей.

– Алан… Ты должен меня услышать, – пытается достучаться до меня, – пойми, я уже не маленькая девочка, за которую можно и нужно все решать, которую можно привозить и увозить с квартиры на квартиру и не посвящать ее ни во что… Если ты и правда хочешь правильной развязки, ты должен оставить мне право решить эти вопросы самой. Мне нужно поговорить с Робертом тет-а-тет. Он мой муж…

– Он был знаком с Давидом, Бэлла. У них были какие-то общие дела. Это не шутки… Я просто пока еще не смог нарыть ничего по этому вопросу. Там просто чернота какая-то. Словно бы кто-то подтер все следы. Мы не знаем всего…

– Я знаю, что семь лет человек врать не может… Мы многое пережили с ним вместе, Алан. – Я не могу не скривить лицо на ее словах, потому что внутри от мысли об этом всего коробит. Но я стоически терплю. Это наша данность. Я не могу игнорировать того факта, что семь лет она была с другим мужчиной… – Наш разговор с Робертом не о том, что было тогда… О том, что сейчас.

Я молча киваю, поджимая челюсть. Сам уже знаю, что поговорю с ним раньше, чем Она. У меня вылет в Ставрополь через два часа.

Наклоняюсь к Бэлле, целую ее в губы, в очередной раз вдыхая сладкий запах ее кожи.

– Люблю тебя, девочка моя… – шепчу ей. Он глубоко вздыхает. Это ее ответ. В нем и есть ее «я люблю». Я знаю точно. Просто ей нужно время, чтобы снова набраться смелости мне это произнести…

Бэлла

Его машина быстро трогается с места. И я снова дезориентирована. Снова это головокружение. Он уехал – и все снова стало сложно… Голова горит… Что сказать Роберту? Как сказать? Стыдно, страшно, непонятно… Что это за темная история с Давидом?

Эти мысли роем ос яростно вьются у меня в голове, поэтому я не сразу замечаю, как у лифтовой зоны меня окликают.

– Бэлла?

Поворачиваю голову на голос и вижу высокого статного мужчину в возрасте лет шестидесяти.

Лощеный, даже шикарный. Одет с иголочки. Дорогой парфюм. Наверняка как минимум здесь живет…

– Простите? – удивленно переспрашиваю я, у меня нет таких знакомых…

– Не удивляйтесь. Я знаю, кто вы. Нам следует поговорить… Можем отъехать или, если желаете, сходить в один из ресторанов здесь на территории. Но лучше отъехать в место потише, чтобы глаз было поменьше.

– Я не понимаю… – продолжаю я.

Мужчина кивает.

– Извините, я не представился. Меня зовут Арсен Капиев. Я… отчим Алана, – на этих словах его лицо немного кривится, – есть важный разговор…

Днём ранее

– Здравствуй, Камилла, я рад, что ты откликнулась на мою просьбу встретиться и прилетела. – Арсен подается к высокой статной женщине, только что подошедшей к его столику в сопровождении метрдотеля, чтобы приобнять и поцеловать в щеку, но она тактично уходит от его прикосновения. Не резко, а изящно. Так, что окружающие, если бы сейчас пристально следили за их парой, точно бы не заметили висящего между ними напряжения.

– Извини, Арсен, но прилетела я не потому что откликнулась на твой призыв. Киру надо было привезти родителям. Сильно она скучает по Москве. Так что не преувеличивай. Всё просто совпало. Раз я здесь, готова поговорить и выслушать тебя…

Они сейчас в одном из самых пафосных ресторанов Москвы – и от этого в обеденное время немноголюдных. То что нужно для интимного разговора. Арсен всегда любил такие места, всегда тяготел к вычурному шику с облизывающим сервисом. Это его мания еще с девяностых годов. Камилла хорошо это знала и совершенно не удивилась выбору бывшего мужа…

– Кира похожа на тебя, Ками… – говорит, галантно улыбаясь, мужчина. Его глаза буквально прожигают женщину напротив. Пьют ее образ, поглощают жадно. Она же, напротив, закрыта и отстраненна. – Наш сын тоже на тебя похож… Всегда это подмечал…

– У нас с тобой нет сына, Арсен, – резко перебивает его Камилла, – у нас с тобой вообще нет ничего общего больше.

– Хватит, Ками, – пытается он накрыть ее руку своей, но та резко ее одергивает, – ты же знаешь, я сторонник теории телегонии, дорогая… Спаривание с предшествующими, а самое главное, с самым первым сексуальным партнером, существенно сказывается на наследственных признаках потомства женской особи. Я твой первый мужчина, Ками… Главный мужчина твоей жизни. Алан рожден в браке со мной. Пусть ты и погуляла от меня, это ничего не меняет, это…

– Арсен, сколько можно? – устало вздыхает она. – Ты прекрасно знаешь, что это чушь. Ты бесплоден. И то, что ты изнасиловал меня маленькой наивной девочкой и тем самым обманом получил в жены, не делает тебя героем моей жизни. Хватит уже. Если ты позвал меня, чтобы в очередной раз вывести из себя, то я лучше пойду…

– Подожди… – перебивает он ее, – извини меня… Опять ерунду говорю… Вывела меня из себя твоя красота. По шарам дала, как водка. Не меняешься, Камилла. Все такая же красивая, как в первый день.

– Замолчи, Арсен. Твои комплименты мне не нужны. Значит так, у тебя ровно пятнадцать минут. Слушаю…

– Будете делать заказ? – слышит рядом услужливый голос официанта.

– Поланчуем? – рассчитывает на повод продлить общение Арсен.

– Я сыта. Мне только капучино, пожалуйста, – отвечает она все так же строго. Смотрит на Арсена выжидающе. – Время пошло…

Накрывает лицо рукой. Тяжело вздохает.

– Херню говорю… Потому что люблю, Камилла. Все равно тебя люблю, хоть убей… И ты сама понимаешь, наверное, ничего не исправить уже… И Алана люблю… Поэтому и решил сейчас затеять этот разговор.

– Арсен, это ведь твоими усилиями сын с нами почти не общается. Это ведь ты ему все эти годы душу подтравливал. Не надо сейчас играть здесь раскаивающегося. Давай, удиви меня. Что еще за гадость ты сморозишь, что еще раз докажет мне, какая ты редкостная скотина?

Снова тяжелый вздох. Он даже не говорит ей ничего в ответ на оскорбление. Смотрит на свои руки.

– Я виноват, Ками… Во многом по жизни виноват. Как минимум в том, что полюбил и не принял факт того, что моей любви ты не хотела… Алан… Алан стал для меня глотком свежего воздуха. Сразу, как родился. Я ведь тебе, даже когда отпускал с разводом, сказал, что от сына не отступлюсь. Он был моей надеждой на счастье, когда решил перебраться в Москву подальше от вас, будучи парнем. Мальчик с твоими глазами. Смелый, борзый, сообразительный. Такой же, каким был я, когда пришел в мир больших денег. И что бы ты ни говорила, он был больше похож на меня, чем на твоего борцуху-муженька. По характеру он мой парень! Алмаз смог отступиться от своей любви, Камилла. Можешь сейчас соглашаться со мной или нет, принимать это как данность или не принимать, но это факт. Алмаз отпустил тебя ко мне в первый раз, еще в селе, когда был никем. Алмаз отпустил тебя во второй, в Дубае, когда ты готова была бросить всё ради него, рискуя собой. Алмаз отпустил тебя и в третий, когда вскрылась вся правда. Трусливо сбежал, предпочтя давиться своим горем в одиночестве…

– Неправда… Какой же ты… Всё выворачиваешь… Это всё ты… – перебивает она его горячо, злобно щурясь. – Алмаз никогда…

– Тише, я сейчас не о твоем Алмазе, – снова перехватывает он слово, – я про характер сына. Алмаз был готов сделать шаг назад, Ками. Алан – нет. Алан такой, какой и я. Если любит, то пойдет ради любви на всё. Себя погубит, в урода превратится, в мерзавца последнего, но свое получит. Это деструктивное качество. Неправильное, нелогичное… Именно поэтому, когда я увидел, что такие вещи и начали происходить в его жизни, я вмешался…

– Ты о чем? О Милене?

Арсен усмехнулся.

– Милена? Милена ничто для Алана. Она никогда не была важна ему, разве только в самом начале он думал, что должен идти по правильной, традиционной дорожке… Я говорю про Бэллу, Ками. Слышала про такую?

Камилла подняла на него удивленный, даже несколько испуганный, затравленный взгляд. Она не знала ничего об этой стороне жизни сына. Да что вообще она могла знать о жизни сына? Он построил между ними такой высокий барьер. Знала, что была какая-то интрижка с девочкой, с которой он сожительствовал, но у кого из молодых и богатых такого не было…

– Бэлла простая девчонка с плохой репутацией, которая случайно попалась на пути Алана… Это было как раз в момент больших трансформаций – его переезда. В то время он осваивался в Москве, готовился к свадьбе с Миленой, строил большие планы. Появилась она, и его перекрыло. Я видел эти изменения, предостерегал его. Успокаивал, как мог, вразумлял так, как взрослый мужик может вразумить молодого парня с играющими гормонами. Думал, трахнет ее хорошенько, перебесится. Ошибся… Там все становилось тяжелее и тяжелее… Он врастал в нее… Любовь, страсть, одержимость… Ладно, это все возможно и поправимо, сама понимаешь. Думал, перебесится… Но потом вскрылись совершенно жуткие подробности об этой девчонке… Ее отцом оказался республиканский маньяк, о котором вся страна говорила когда-то. Она сама ничего не знала, следствие спрятало семью по программе защиты… Девчонка выросла под другими именем и фамилией. Но насколько надежна была эта конспирация? Ты ж наших знаешь, кровная месть, неупокоенная совесть… Короче, ее черный шлейф с каждым днем становился все длиннее и длиннее… Не такой груз я хотел на шею нашему мальчику, не такой старт его жизни, успешной жизни. Думал, если переиграю ситуацию назад, верну его снова к разуму и логике, к Милене, все снова станет хорошо. Ведь живут же так миллионы по всему миру. У нас в республике все так живут. Где у нас место страсти и любви? Расчет, семейные связи, выгода… Я и сам понимал, что это правильный путь, достойный… Ведь я и сам мог пойти этим путем когда-то. Мало разве было девушек хороших, которые бы бегом за мной побежали добровольно. А я помешался на тебе… Втянул во всю эту грязь длинною в жизнь и тебя, и себя… И в итоге – ни семьи, ни любви. Ладно, я сам не люблю. Меня не любят. А это страшнее, знаешь?

Снова пауза. Он думает. Подбирает слова. Камилла молчит, не в силах произнести ни слова от услышанного…

– Мой страшный грех и просчет в том, Ками, что я тогда решил обыграть судьбу… Подумал, если у меня не получилось, может, у него получится… Связался с Кристиной, матерью Милены. Ты ж знаешь ее, та еще стерва. Палец в рот засунешь – откусит по локоть… Сколько лет муж хотел ее бросить, жил же с другой по факту, все это знали, а она вон, и мужа пережила, и все имущество себе пригребла, оставив другую с шишем. Кристине не нужно было многого объяснять, она быстро вжилась в роль. Сама придумала, как Алана на цепь посадить… И хитро ведь придумала, изощренно. Так, как только женщина может. Его же картами против него сыграла. Сказала, не женишься на Милене, всё Бэлла твоя про своего папашку узнает… Узнает, что он за зверь… А наш пацан и клюнул. Потому что девчонку эту защищал… Потому что знал ее характер, знал, что реально она с этим жить не сможет, не переживет… Там ведь еще одна у них драма семейная была. Бэлла двойняшка. Ее сестра Айза с собой покончила примерно за год до того, как они с Аланом познакомились. Он даже с психологом по ней консультировался… Отец, якобы, тоже, как вышел из тюрьмы, вены перерезал. Там темная история, но… На месте Алана любой бы забеспокоился, суицидальные наклонности зачастую наследственны. Таких людей в зоне риска стоит беречь.

– И что? – сипло произнесла Камилла.

– Забегая вперед, скажу, что с собой она не покончила… Все, как это обычно в жизни бывает, закрутилось по своему сценарию. Бэлла красивая девушка. На тебя похожа. Вот прям сильно. Смотрю на тебя и понимаю, что во многом он в ней тебя видел и видит… Так вот, какая-то у нее темная история была с соседом-иностранцем. Вроде ничего – ни флирта, ни отношений на стороне, но в день свадьбы Алана она сбежала с ним за границу. Я сам удивился, честно говоря, когда узнал. Даже думал, что это человек Кристины. По секрету от Алана пытался выяснить, никакой связи не нарыли мне. Сначала подумал, что все плохо очень. Алан впал в дикую депрессию, если помнишь… Совсем ему было нехорошо, тоскливо. Но, как мне тогда показалось, карты на нашей стороне были… Так получилось, что мой компаньон Эльдар начал параллельно втихаря от меня крутить шашни с ее подругой Снежаной. Он тогда тоже активно общался с Аланом, тот приходил помощи просить по Бэллиным делам. Эльдар помог, так они и познакомились с ее подругой. Она знала, где Бэлла прячется и что с ней в целом все хорошо, что она счастье свое пытается построить с этим самым соседом Робертом. Она и помогла тогда. Поговорила с Аланом. Объяснила, что нужно уметь отпускать… Наверное, правильные слова нашла… Мне в свое время не встретилось человека, который сказал бы такое. Может, и я бы смог отпустить тогда…

Снова пауза, думает…

– Так или иначе, все вроде бы устаканилось. Все стали жить спокойно дальше. Алан ушел в работу, начал все же строить семью с Миленой. Кира родилась… На какое-то время он даже ожил, дочь его сердце подтопила… А потом опять тьма его захватила. Я видел, что он мрачный и отдаленный. Но думал, это все потому что большие бабки пошли, большая ответственность… Но нет, не в этом дело. Страдает он. Все семь лет по ней сох. Пусто у него все в душе. Люди думают, он человек-говно, а он просто внутри истекает кровью по Ней…

– Зачем… Зачем ты сейчас мне это рассказываешь? Почему сейчас? Чтобы больнее было, как ты моим сыном распоряжался, манипулируя, используя свои же старые запасы яда, которые ты припрятал и издалека травил нас всех? – говорит она, и одинокая слеза сбегает по щеке. Ему хочется протянуть руку и вытереть ее. Не стал. Он не заслужил.

– Бэлла снова здесь, Камилла. В его жизни. И он мечтает ее вернуть. Я думаю, что он это сделает наверняка, потому что они правда любят друг друга. Другой вопрос, что шокирующая правда все равно всплывет. Ей придется узнать все, Камилла. И будет лучше, если когда она будет падать в пропасть от осознания всего того ужаса, что сделал ее отец, кто-то был с ней рядом… Алана она не подпустит. Посчитает, что она его не достойна. Постыдится. Снова попытается от него сбежать… И вот тут ты можешь прийти на помощь… У нее по факту никого нет, кроме Роберта, с которым в виду последнего развития событий все непонятно, как будет. Помоги ей принять правду, Ками… Не дай ей снова упорхнуть от него… Это его шанс на счастье. Это ее шанс на спасение. Это твой шанс на воссоединение. И мой… На прощение…

Камилла глубоко вздыхает. Прикрывает глаза нервно.

– Как я могу тебе верить, Арсен? После всего…

Он смотрит на нее остро и пронзительно. Такими глазами не врут.

– Она похожа на тебя, Ками. Роковая женщина. Его роковая женщина. Он любит ее, а она любит его. Они должны быть счастливы. Нельзя влезать между любящими сердцами. Я понял это только на старости лет и пытаюсь исправить то, что еще можно…

Он встает, кидая на стол купюру. Все еще красивый. Статный. Шикарный мужчина. Женщины всех возрастов до сих пор кидают на него острые взгляды, полные интереса. А он одинокий и несчастный. Нелюбимый. Это ли не ответ кармы.

– Прости меня за всё, если только сможешь… Я люблю тебя… Всегда буду любить… Я тебе пришлю на телефон все детали, ее адрес, телефон и прочее… Чтобы ты не упустила ее. Помоги девочке. Ты даже не представляешь, сколько у вас общего… Прощай, Ками…

Поздний вечер того же дня

Алан

– Где она? – врываюсь я, совершенно обезумевший, в их квартиру. С порога хватаю его за лацканы пиджака.

Такой ярости у меня не было с тех пор, как я разбил окно в аэропорту, когда видел ее уходящий от меня силуэт, когда заживо сгорел от безысходности и боли разлуки с ней. Сейчас все намного хуже. Я знаю, она любит меня. Я знаю, что от того, чтобы нам снова быть вместе, всего один шаг. Один шанс. Мой шанс. И я его не упущу. Буду вгрызаться в него зубами, но не отпущу. Потому что теперь вопрос не только в моем эгоизме и желании быть с ней. Вопрос в том, что я должен защитить свою девочку. Защитить от всего. От нее самой и окружающих… От правды и лжи…

Правда и ложь… Как рядом и как слаженно они работали в судьбе Бэллы. Как искусно сплели вокруг ее доброго и чистого нутра сетку, пленницей которой она была все эти годы. Если бы уже тогда я смотрел на ситуации более комплексно, более широко… Попытался найти параллели и проанализировать совпадения, на которые изначально даже внимание не обратил…

Когда я приземлился в Ставрополе, на телефон мне стали сыпаться файлы от следака, содержимое которых, если сказать, что повергло меня в шок, то не сказать ничего. Водитель нес меня к офису Йовишвили, а мои мозги были готовы вырваться из черепной коробки. Как, ну как я не подумал о такой связке? Почему не подумал?!

А правда и ложь ведь были совсем рядом, на поверхности. Правда и ложь, ударившие обухом меня сразу с двух сторон, с двух совершенно разных сторон…

Давид и Роберт… Я пытался найти их связь в чем угодно – в одержимости девчонкой, с которой они случайно пересеклись, личных счетах со мной, кознях семейки моей жены, косвенной мести Алмазу, пакостях Капиева и даже Эльдара. Грешным делом даже Снежану подозревал, раз уж она тоже так или иначе оказалась вовлечена в эту историю своим браком… А ведь все лежало на поверхности. Очевидное, простое, понятное… Замешанное на двух самых простых и самых сложных чувствах одновременно – любви и мести.

Эти правда и ложь словно бы никогда и не скрывались от всех нас. Они оба выставляли ее так очевидно, что сейчас становилось даже не по себе от моей же собственной тупости и невнимательности.

Звонок самого Йовишвили вывел меня из ступора.

– Да, – глухим голосом произнес я, надеясь как можно быстрее закончить с ним треп.

– Брат, ты в Ставрополе? Что такое?

– Личные дела, с Ангеловым нужно переговорить, тет-а-тет. Затем и прилетел.

– Хм, с Ангеловым? Так он вернулся в Москву еще вчера днем… Что ж ты не уточнил…

Я матерюсь про себя и кладу трубку, даже не удосужившись попрощаться. Потом объяснюсь. Сейчас не до этого.

Что ж я не уточнил, и то верно… Ладно я. Очевидно, был занят другим. Но эта курица Илона, которая только и делает, что глазами своими накрашенными по сторонам стреляет, могла бы уточнить?!

Выдыхаю шумно, растирая и без того красные глаза.

Здесь я лукавлю, конечно. Срываюсь. Не могла, потому что я никому не говорил, зачем лечу сюда конкретно. Моя тупость… Настоящая тупость…

Стучу по спинке водилы два раза.

– Разворачиваемся, быстро! Обратно в аэропорт.

Я идиот. Сколько часов потерял и еще потеряю? Сколько часов она там будет одна? Что он ей скажет?

Набираю быстро Илону и ором говорю ей, чтобы любым способом быстро заказала мне частный вылет в максимально короткие сроки. Если нет перелета регулярного раньше, то хоть в сортире полечу, плевать. Пусть к шасси меня привяжут, если нужно. Я готов даже в двигатель залезть, как афганский беженец.

Набираю Бэллу – тишина. Вне зоны доступа. По спине проносится острая волна паники. Набираю Роберта. Тоже тишина. Тоже вне доступа… Опять матерюсь. Всё, что мне остается, связаться со своей охраной и приказать им приглядывать за их квартирой. По информации безопасности дома, они не выходили на улицу, камеры видеонаблюдения оперативно просмотрели… Господи, почему же все через одно место? Тяжело дышу, пытаясь хоть немного выйти из шока и ступора.

Теперь меня ждет еще один звонок. Очень важный. Я действую наугад, потому что за столько лет он мог уже и не подойти к своему номеру, поменять его, да что угодно… Кто пользуется десятилетиями напролет одним и тем же номером? Конечно, мне не составит особого труда узнать новый, но это тоже время. Проклятое время, которое сейчас работает против меня.

Когда я слышу долгие гудки, чувствую, как по венам кровь бежит словно бы быстрее.

– Алло, – слышу взрослый мужской бас.

– Алло, Барин, здравствуй. Это Алан Атабеков. Помнишь такого?

– Помню, что бы не помнить, – отвечает тот дружелюбно. – Как дела, Алан? Чем обязан? Ты у нас теперь шишка большая… Что нужно от старого пенсионера-тренера?

– Спасибо, всё хорошо… По крайней мере, надеюсь на то, что будет хорошо. Барин, ты прости, мне сейчас не до расшаркиваний и милых бесед. Я тебя сейчас по факту кое-что спрошу, а ты постарайся припомнить. Это важно…

– Чем смогу, помогу. Валяй свои вопросы.

– Помнишь моего менеджера Давида? Ну, тогда, когда я в Москву перебрался, со мной парнишка был. Помню, когда мы в Чехии на бое встретились в первый раз с тобой, ты его знал… Я тогда не обратил внимание на тот факт, что мы с тобой не знакомы, зато с ним вы знакомы… Это как произошло?

– А что там вспоминать? Твой Давид прибегал ко мне, в команду просился… До того, как к тебе подался работать. Кстати, он и на бой меня тогда твой пригласил посмотреть. Я ж в судействе тяжеловесов был. Тебя пришел оценить по его рекомендации.

Мое сердце замирает, пропуская несколько ударов.

– А как давно он к тебе до этого просился?

– Ну, приблизительно за полгода… Где-то так… А что?

– Да так, ничего особенного… Слушай, а что ты про него вообще знаешь? Откуда он взялся?

– Да что мне там знать. Он же из ваших… Ничего толком не знаю. Правда, ребята мои на него косились. Говорили, немного странноватый, замкнутый, закрытый. Мне тогда мои и сказали, что мутный. Одним говорил, что только из республики приехал – Москву покорять. Другим, что его с республикой ничего не связывает и он сирота… Короче, не знаю, странный он был. Я, честно говоря, удивился, что ты его пригреб. Ну да вам там было виднее, среди своих…

– Спасибо… – сухо отвечаю я, чувствуя, как работают мои серые клеточки. Через пять минут чертыхаюсь, потому что понимаю, что ничего не понимаю… Ни черта в этом во всем непонятно…

В Москву мне удается вернуться только через четыре часа. Когда я несусь по пробочному заснеженному городу в сторону Сити по выделенной полосе, собирая все камеры и проклятия вслед, ярость и паника уже граничат с помешательством. Я врываюсь в их корпус настоящим монстром, готовым крушить на своем пути всё и вся… И буду крушить, если понадобится, ради нее.

Поднимаюсь на нужный этаж и звоню в дверь до тех пор, пока ее не открывают.

На пороге Роберт. В деловом костюме. Спокойный. Такой, что с порога хочется дать ему кулаком в глотку.

– Где она?! – хватаю его за лацканы пиджака.

– Успокойся, Алан, – звучит трезво и холодно его голос. Надо отдать должное мужику, он не боится. Смотрит открыто и даже почему-то невраждебно, сочувственно. Как врач на психически больного в период обострения. – Ее здесь нет. Но она в безопасности…

– В безопасности?! – взрываюсь я снова, накидываясь на него и все-таки втаскивая ему по скуле. – Это ты, что ли, ее гребанный безопасник, да?! Я всё знаю, Роберт! Я знаю, кто ты!

– И кто же я? – спрашивает он, трогая сразу вспухшую скулу. – Поведай мне, Алан, а то я сам до сих пор так и не понял, кто же я…

Я пытаюсь выдохнуть. Хотя бы немного успокоиться. Открываю свой телефон и молча протягиваю ему. Там фотографии. Их три или четыре. Для меня они – шок. Для него – память. На фотографиях Роберт на фоне красивой природы. С девушкой. Они позируют и улыбаются. Обстановка непринужденная. Это, должно быть, майевка, пикник какой-то, потому что оба в спортивных костюмах. Качество фото не очень, понятное дело, сколько лет прошло, но и оно позволяет без труда рассмотреть девушку рядом. Красивая, статная. Улыбчивая. Длинные темные волосы, светлая кожа. И глаза. Глаза Бэллы. Только это не Бэлла. Это Айза. Ее сестра.

Роберт внимательно смотрит на дисплей. Его лицо сейчас каменное. Реально, словно бы высечено из гранита. А мне опять хочется ударить его в глотку. Потому что у самого сейчас в глотке так распирает ком, что вот-вот взорвусь.

– Скажи, Роберт, ты придумал это твое «Иза», потому что оно было созвучно с «Айза»? Ты решил, что она правда сможет ее заменить? Решил украсть настоящую жизнь Бэллы, потому что не хватило сил забыть ее сестру?

Он поднимает на меня глаза и неодобрительно качает головой.

– Ты думаешь, что понял правду, Алан. Нет, парень… Правда намного сложнее и уродливее… Виски будешь? Давай выпьем.

Алан

Роберт сейчас выглядит сильно постаревшим. Он вообще сдал с того момента, как мы в последний раз виделись на долбанном «семейном ужине». Или мне сейчас так кажется. Но глядя на него, я сейчас вижу немолодого, уставшего от жизни мужчину с потухшими и печальными глазами. О таких можно сказать, что они не хотят бороться. Руки опустили.

Мы сидим за барной стойкой на кухне. Я нервно ерзаю по мраморной поверхности столешницы бокалом и смотрю на то, как в нем трепыхается янтарная жидкость. Сюда бы пару кусочков льда, но «хозяин дома» не предложил, да и мне, скорее, нужно залиться заветным глотком алкоголя, нежели эстетствовать.

– Никогда не думал, что судьба будет меня ждать на окраине мира, – усмехнулся он, – роковая судьба… Я приехал в их поселок в рамках контрактных обязательств с работодателем. Вернее… Ладно, что уж юлить. У меня было задание, связанное с гидроэлектростанцией. Это стратегический объект, людям в посольстве Франции, особенным людям, нужна была по нему особая информация. Ты и сам понимаешь, в посольстве ведь сидят далеко не только милые дипломатики в очках, читающие утренние газеты и ходящие по приемам. Реальная работа – в поле. Разведка, сбор информации.

Я закладывал себе не более двух недель на то, чтобы сделать все, что от меня требовалось, под предлогом франко-российского сотрудничества в сфере обмена данными по охране безопасности на стратегических объектах. А в итоге задержался там на месяц.

Мы встретились с ней случайно. Увидел ее – и что-то внутри перемкнуло сразу. Моя первая жена умерла на тот момент как десять лет назад. Красивая была девушка, милая. Автокатастрофа. Мы тогда только поженились. Я сильно переживал. После этого не заводил серьезных отношений, да и постоянные разъезды по миру не предполагали никакой стабильности на личном фронте.

Наша встреча с Айзой стала для меня ледяным душем. Никогда не думал, что бывают такие чувства, сносящие голову, словно бы заставляющие вылететь из тела и посмотреть на свою жизнь со стороны. Наши эмоции были взаимны. Когда я был с ней, мне казалось, что мне снова двадцать лет, что я молодой, счастливый, беззаботный пацан, беззастенчиво и безнадежно влюбленный в самую красивую девушку на свете. На третью неделю я уже не сомневался, что должен увезти ее с собой. Мне казалось, что в этом нет никаких проблем. В их поселке жизнь была настолько паршивой и серой, что для нее, должно быть, стало бы счастьем вырваться наружу, к свету. Увидеть мир, пожить жизнью в достатке. Вот только было одно существенное «но». Это ее сестра-близняшка и мать. Но если мать Айза еще худо-бедно была готова оставить, так как они не были близки, то вот с сестрой была засада моя девочка – очень привязана к ней.

Я любил, Алан, поэтому подумал, что готов забрать даже их двоих. А что? Айзе так было бы легче. Вместе бы продолжили учебу, вместе бы встраивались в новую реальность, адаптировались. Раз моей Айзе это было нужно, я был готов и на это. С этими мыслями я уехал в Москву на пару дней – отчитаться о работе, финализировать дела, сдать документы и уже вернуться в республику в частном качестве. Чтобы забрать девчонок. Айза пообещала на тот момент поговорить с сестрой, подготовить ее, убедить. И собрать вещи.

Я вернулся, как обусловились. Вот только… Вместо того, чтобы надеть ей на палец кольцо, я стоял в двухстах метрах от ее будущей могилы. Смотрел на то, как ее скромный гроб засовывают в землю. Смотрел и не верил, что такое возможно. Щипал себя и уверял, что это злая шутка, игра такая…

Я не уехал из республики тогда. Ушел в запой на неделю, пытался как-то склеить себя… Как это всегда бывает в горе, после острой фазы наступает психологическая тяга заполнить вакуум, найти анальгетик, утешение. Я нашел спасение в том, что умел делать, – выяснять. Конечно, я не верил в абсурдную теорию о том, что она могла себя убить. Зачем? Мы были счастливы, она строила светлые планы на будущее… Какой суицид?!

Мне не составило труда через взятки и подкуп получить доступ к материалам следствия – протоколам допросов, дознания и даже вскрытия. Думал, сердце остановится, когда узнал, что она была в положении… Моя Айза была беременна от меня. Я потерял не только любовь своей жизни, но и будущего ребенка, Алан. Ты даже не представляешь, какая это боль. Выворачивающая, изощренная. Боль отчаяния. Боль обреченности. Ты думаешь, тебе было больно, когда Бэлла ушла от тебя? Что ты знаешь о боли, парень?..

Я слушал его, затаив дыхание. Мне было жаль его и не жаль одновременно. Эгоист во мне орал, что это его трагедия, не моя и не Бэллы… Так почему же мы должны были страдать? Но я тактично молчал, дав ему право высказать то, что он столько лет держал на сердце, ни с кем не делясь.

– Я думаю, ты сам прекрасно знаешь, что семья Бэллы была, мягко говоря, не очень благополучная. Мать-одиночка, копеечный доход. Конечно, никто и не думал заниматься их делом всерьез. Всем было гораздо легче поверить в то, что непутевая девчонка-безотцовщина по своей глупости влезла в отношения, залетела и утопилась. Дело закрыли чуть ли не сразу, как ее похоронили. А ведь когда я рылся в архивах, то нашел свидетельские показания одной из жительниц, которая видела, как Айза вечером накануне разговаривала с каким-то незнакомым, явно неместным, как сказала всезнающая старушка, парнем недалеко от входа на гидроузел. Для следаков этот факт стал очередным доказательством того, что получившая отворот-поворот девчонка побежала себя убивать, дабы избежать позора. Для меня – единственной зацепкой. На гидроузле есть камеры. В сущности, именно налаживанием их работы я, якобы, и приезжал заниматься. Я поднял записи с регистраторов. Съемку общения Айзы с парнем найти не удалось, они разговаривали в районе вне зоны наблюдения. Зато мое внимание привлекла странная машина на стоянке неподалеку, где камеры как раз были. Номера у нее были московские, а не местные. Ты ж понимаешь, в такой дыре подобный автомобиль просто так оказаться не может. Конечно, я цеплялся за фантомы. Если бы сам был в меньшем отчаянии, наверняка бы сказал, что просто трачу время, но… В тот момент я мог жить только этим расследованием. Только это отделяло меня от того, чтобы следом за Айзой прыгнуть в пропасть.

Я начал пробивать номер авто. И даже нашел владельца. Вернее, данные о нем нашел. Вот только незадача – машина пропала. Не было ее несколько месяцев нигде, не всплывала. Ни в республике, ни в Москве, ни на федеральных трассах в других субъектах. Соответственно, и парнишка этот не всплывал. Как будто испарился, без вести пропал. От отчаяния я продолжал рыть. Что еще оставалось? И я рыл. Много всего интересного тогда нашел. Ты даже не представляешь, что можно сделать через подкуп и шантаж в вашей стране, какие только скелеты ни повытаскивать из шкафов. Вот я и повытаскивал. У самого волосы на голове дыбом встали, когда пазл сложился.

К тому времени я вернулся в Москву, продолжал работать с французами, скорее так, ради прикрытия. Мои мысли и сердце были в этом деле. Я жаждал справедливости, правда, тогда уже и сам не понимал, в чем справедливость. И есть ли у этой жуткой истории единая правда. Правды единой, наверное, действительно не было. Была единая боль.

Спустя почти два года парень всплыл. В Москве. И ты, наверное, догадался, возле кого он всплыл. Этим парнем был Давид, Алан. Так я узнал о тебе. Он оказался твоим менеджером. Даже странно, что я не вышел на него раньше. Потом выяснилось, что просто ты сам тогда был в процессе переезда. С другим гражданством. Соответственно, юридическая сторона провисала. У вас же с ним сначала все держалось на добром слове, а не на законных отношениях. Никаких записей в трудовой и прочей бюрократии. Ему просто негде было всплыть по документам, чтобы засветиться.

Давид подделал свою легенду о том, что он менеджер по боям. Я тоже узнал это случайно, когда пробивал его. Не знаю, в курсе ты или нет, но он к Баринову совался за пару-тройку месяцев до тебя. Потом я понял, почему. И кровь застыла в жилах.

Я так ушел в расследование, что о сестре Айзы даже не подумал. Знаешь, для меня она была просто девочкой-родственницей моей любимой. Маленькой девочкой. Стыдно сказать, Айзе, когда мы с ней впервые… – Он закрыл лицо руками, тяжело вздохнув. – Короче, она была несовершеннолетней… Знаю, я долбанный извращенец… Я все понимал. Меньше чем через месяц ей должно было стукнуть шестнадцать. По российскому законодательству в исключительных случаях, особенно если родители «за», ее бы за меня отдали… А что ее матери быть против? Я же с серьезными намерениями. Наоборот, обуза с плеч. На Бэллу мы хотели оформить опекунство. Ну, я как муж сестры, в смысле… Короче, сложно все это было. Поэтому в Москву и поехал, советоваться с юристами. Запасаться знакомствами и нервами…

Про Бэллу я тогда как про девушку в глобальном смысле не думал. Просто маленький ребенок… К ней и Айза относилась так, а не как к своей сестре-близняшке… Поэтому женский фактор в этой истории с Давидом в расчет я сначала никак не брал. Скорее изучал его как личность, пас. Тогда я уже догадывался, что он сделал, но доказательств, конечно, не было… Все пытался понять, почему он крутится в этой околобойцовской теме. Думал, может, просто парень ищет себе источник дохода, надо же на что-то жить. А потом на одном из боев, куда приехал специально за ним последить, увидел Бэллу с Барином. Вот тогда-то меня и стукнуло… Они похожи с Айзой. Сильно. Я мельком ее видел раньше только на фото и издалека на похоронах, но и того хватило, чтобы понять, что передо мной в зале сидела именно она, сестра моей Айзы. Выросла. Расцвела. Сердце заболело, когда подумал, какой бы Она была сейчас, если бы дожила… Дальше, как ты понимаешь, труда пробить, что она там делала, не составило. Бэлла ведь тогда занималась вебом. Случился тот скандал с разоблачением. Барин выступил защитником…

А потом узнал, что ты с Бэллой стал встречаться… Сам понимаешь, таких совпадений быть не могло. У Давида была цель. И этой целью стала Бэлла. Потом я выяснил, что он инкогнито преследовал ее в вебе, угрожал, троллил, писал всякие токсичные вещи. Что слив про нее в республике по сути его рук дело. Он заплатил ее подружке, та все и рассказала. Даже Кесарь и тот косвенно был Давидом на нее натравлен. Чего он добивался тогда? Мне казалось, все ясно. Он пытается ее довести… Так же, как довел ее сестру… Я тогда уже не сомневался, что Айза, если и покончила с собой, то только потому что к этому подтолкнул ее Давид.

– Дело в их отце, да? – спросил я хрипло.

– Отец Бэллы и Айзы убил сестру Давида, Алан. Мать и отец не выдержали. Умерли в течение года. Мать повесилась. У отца – сердце. Он жил с мыслью о мести. Вот какой была его правда… Вот какой была его боль.

Мы молчали теперь оба. Каждый думая об одном и том же. Внутри кипела лава. А я-то думал, что защищаю свою девочку, оберегаю ее. А сам по факту подсунул ее еще ближе к врагу… Врагу, который каждый день ее привозил и отвозил на занятия. Доступ к нашему дому имел…

– Я вот только понять не мог, как так получилось, что вы с Бэллой стали встречаться? Вообще с чего это всё пошло? Это совпадение или происки Давида? Но зачем ему было тебя в это вовлекать?..

– Я увидел ее на бое и влюбился с первого взгляда. Но, – печально усмехнулся, – подобности о ней узнал от Давида… Если вкратце, он меня с ней свел. В вебе…

Картина действительно приобретала все более реальные, осязаемые очертания. Но от этого облегчения не наступало. Никак.

– Понятно. – Пауза, взгляд в пустоту. – Ты поселил ее на Смоленке. С учетом всех вводных бросить я ее без наблюдения не мог. По стечению обстоятельств квартира рядом была свободной. Когда я понял, что задумал Давид, то единственной целью было приглядеть за ней. А потом… Сам знаешь, что потом… Мы общались, и она все больше напоминала мне мою Айзу. Я влюблялся в нее. Влюблялся в них… Снова чувствовал себя живым… Да, это был эгоизм чистой воды. Но в то же время я точно знал, что защищаю ее. Я ведь обещал своей Айзе, что мы не бросим ее сестренку Бэллу. Так в итоге и получилось…

– Роберт, объясни мне, как так получилось, что в день, когда Бэлла сбежала от меня, это через твой балкон он выбрался?

– Выбрался? – посмотрел на меня со странным блеском в глазах Роберт. – Я же сказал тебе, Алан, правда намного более сложная и уродливая, чем ты думаешь…

Алан

Он включает планшет с каким-то странным видео, снятым в режиме скрытой камеры. Картинки почти нет, она статична, направлена на угол какого-то темного гаража или загажника. Людей в кадре почти не видно, только макушки. Ничего пока непонятно. Потом я слышу голоса. Вслушиваюсь в разговор и узнаю Давида. Это признание. По всей вероятности, чистосердечное. Такие обычно делают на пороге конца… В голове пробегает странная мысль, но я пока ее откидываю. Еще успеется.

–Я жил с этой болью годами, – его пустой притупленный голос со знакомым акцентом разрывает тишину даже сейчас, на записи, – этот нелюдь мою семью уничтожил. Просто взял и стер ее с лица земли. Таких, как он, в камерах газовых надо сжигать. А за него еще государство годами платило-кормило его и одевало, пока он на нарах чалился. Я этим жил, понимаешь? Только этим и мог жить – мыслью о мести. Хотел весь их род точно так же истребить. А когда узнал, что он еще и на свободу вышел, вообще перестал дышать. Я словно бы подох в тот самый момент, понимаешь?! Как? Вот как? Одни достойные мужики нелепо и стремительно попадают в аварии – хлоп и нет мужика. А этот… Мою сестру… других девочек… Ты понимаешь, что они ангелами были? Моей мелкой было шесть, Роберт… Шесть! – Давид говорил сбивчиво, эмоционально. – Тогда я решил сделать так, чтобы он испытал ровно то же, что испытали и мои родители, когда потеряли дочь. Я вычислил, под какими именами и где прячутся его дети с женой. Подготовил подборку документов следствия, которые удалось раздобыть за взятку. Там было всё – фото жертв, его признания, записи допросов. Дальше дело было за малым – встретиться с Айзой и все ей выложить… Не знаю, на что я тогда рассчитывал и почему выбрал именно ее из двух сестер. Просто стечение обстоятельств. Просто она чаще выходила на улицу, больше где-то проводила время. Мне с ней пересечься было легче. Тогда еще я точно не знал, что буду делать. Хотелось боль увидеть в глазах его ребенка. А может быть, хотелось понимания, сожаления… Да черт его знает. А она… Она выслушала меня и пренебрежительно рассмеялась. Так, знаешь, цинично и без иллюзий. Я даже оторопел. Словно бы она была заранее готова к разговору.

– И что мне с того? – выплюнула мне тогда в лицо. – Я этого папашку знать не знаю! Он мне такой же чужой человек, как и ты! Некого мне жалеть и не за кого стыдиться! Меня б кто пожалел… Что ты сюда приперся вообще? Вали давай!

Знаешь, я бы мог сказать, что это ее грубость меня тогда из себя вывела, но нет… Дело было в другом. В ее выражении лица, что ли… Усмешка. Она в этот момент так сильно внешне похожа на него была. Его черты лица. Точно такие же, как на записях следствия, как в жизни… Его дочь… Его выродок… Дальше я не помнил себя. Схватил ее и начал душить… Итог ты знаешь…

Запись продолжалась. На ней теперь была тяжкая пауза, но через какое-то время Давид продолжил:

–Я по-быстрому спрятался тогда. В республике это сделать несложно. Засел на дно. Отсиделся пару месяцев в одном из сел на отшибе. Но клинить меня продолжало. Смех ее звенел в ушах. Снова и снова. Встреча с ней меня еще больше из себя выбила. Жажда мести не утихла, а только разрасталась. Тогда я нашел его… Думал, может, другая боль, отцовская, принесет мне сатисфакцию. Я вычислил его и нагрянул посреди ночи. Рассказал о том, кто я. Про дочь его рассказал, про то, как удушил ее и сбросил в канал… То, что я увидел в его глазах, стало его приговором. Равнодушие. Тотальное, абсолютное равнодушие. Такое же, как было у его дочери, с той лишь разницей, что он был виновен, но не испытывал ни малейшего угрызения совести. Передо мной сидел живой человек, вот только с мертвым лицом, с мертвой душой. Он был обречен. Приговорен. Справедливостью и мною… Я снова инсценировал самоубийство. Официально он вскрыл вены, а я… Я почувствовал себя ангелом возмездия…

Отсутствие даже мало-мальского раскаяния в глазах этого монстра заставило меня окончательно убедиться в том, что его отпрыски не имеют права на существование. Они не могут жить, не могут продолжать род… Тогда я пришел за Бэллой и… Дальше все пошло не по плану. Она была другой. Совсем другой. Не такой, как они. Доброй, искренней… И на отца совсем не походила. Я сначала этого не видел. Травил ее, как мог. Убить было бы очень просто. Тогда я уже понимал, что просто ее смерть мне не принесет удовлетворения, я это уже проходил. Мне хотелось разрушить ее жизнь. Разобрать на кирпичики до фундамента… Я много говна ей сделал… А потом вся эта история с Аланом началась. Я сначала про него в ее увязке не думал. Мне скорее важно было попасть во внутренний мир бойцовский, закрепиться изнутри. Это и деньги, и близость Барина. Я стал работать на малоизвестного в России тогда Алана, а потом… Картинка словно бы сложилась. Как сейчас помню, это в Чехии произошло, на его бое. Он как увидел ее, сразу на нее запал. А она на него. Красивый, знаменитый, богатый. Барин-то был прикрытием условным. Все знали, что он гей. Алан – другое дело. Их отношения гарантировали мне самый доверительный к ней доступ… Ее жизнь, можно сказать, была в моих руках… Вот только я не учел, что сам…

– Ты влюбился в нее… – послышался, наконец, тихий голос Роберта на заднем плане.

На записи снова тишина, но и так понятно, что тот утвердительно кивнул.

–Не мог ничего с собой поделать. С ума по ней начал сходить. В один момент даже подумал, что, может, это оно и есть, мое спасение… Может быть, я смогу пережить весь этот кошмар, если мы будем вместе? Оба сможем. Когда я приехал к ней на квартиру в день свадьбы Алана, я был настроен сделать все, чтобы доказать ей, что он ее не достоин. Что она не нужна ему, что он выбрал не ее. Она была в тысячи раз лучше Милены. Красивее, добрее, чище. И любила его, дурака. А он… Он не был ее достоин…

Я выхватил планшет и нажал на стоп. Мне сейчас нужно было отдышаться, прийти в себя. Попытаться снова запустить свое сердце, которое просто разрывалось на части.

– Это я убил его, Алан, – произнес глухо Роберт, смотря на свои руки, – никакое это не самоубийство. И не спасал я его, когда выводил через свой балкон. Сделал вид, что услышал крики, предложил выйти через меня, раз его дверь закрыта, а сам оглушил его, как только он переступил порог моей комнаты, связал. Пять дней он провалялся на моей съемной квартире. Без воды и еды. За это время я увез Бэллу в Париж и устроил у себя дома. А потом вернулся и довел дело до конца…

Мы молчали оба. Ни я, ни он друг на друга не глядели.

– Я признаюсь тебе в этом сейчас, а завтра собираюсь сдаться с поличным, написать чистосердечное…

– Зачем? – спросил я искренне. – Он заслужил. Я не сдам… Там следак нарыл твои фото с Айзой. Я решу вопрос, все снова канет в Лету, не волнуйся.

Роберт усмехается под нос и отрицательно качает головой.

– Я все равно труп, Алан. Меня и не посадят, наверное. Либо помру еще на этапе следствия. Во второй почке тоже рак, метастазы уже по половине тела. Я не проживу и пары месяцев. Я сейчас проверялся снова, когда уезжал. Поздно уже метаться…

– Бред, – качаю я головой, – онкология сейчас не приговор! Всё вылечат тебе!

Он накрывает мою руку своей. По-дружески. Искренне. И я поднимаю на него глаза и впервые смотрю на него не как на соперника. Я уважаю его. И понимаю.

– Мне нужно уходить, Алан… Пора… Я к Айзе хочу. Она, конечно, в раю, но вдруг мне хотя бы на минутку дадут с ней увидеться… Я любил Бэллу. Искренне любил. Трудно тебе, наверное, меня понять. Это не та любовь была, что у тебя к ней или у меня к ее сестре. Более осмысленная, что ли, даже, может быть, отцовская. Да, наверное, я ей действительно отчасти заменил отца. Дал ощущение тепла и заботы, в которых она так сильно нуждалась. Поддержал, собой закрыл, когда ей казалось, что она оголена и беззащитна. А за это получил эту волшебную девочку, которая так грела меня эти годы… Можешь ненавидеть меня, но знай, что нам с ней хорошо было, вопреки всему. Пусть она не горела в моих руках никогда, но… Я не был ненавистным и нелюбимым. Может быть, ты не сможешь даже никогда моего места в ее жизни занять. И не нужно тебе занимать. Я тебя своя любовь – яркая, искренняя, дикая… Ты только иногда ее обуздывай, эту свою любовь. Не смей делать больно моей девочке…

– Она была с тобой счастлива… – хрипло признал я. Потому что это было правдой. Эта правда жгла мне душу все эти годы. И я буду с ней жить всегда. Она будет сидеть в мрачных закоулках моей души. Моя кара, моя карма.

– Да, я смог выторговать у судьбы семь счастливых лет для себя… Но это счастье не мое, Алан. Оно краденое. У тебя краденое, у неё. Она твоя женщина. А ты ее мужчина. И даже Бог видел это, поэтому и не дал нам детей… Я все понимал всегда. И сразу для себя решил, как понял, что нежилец, что должен передать ее тебе, чтобы она не пропала, не сгинула в этом диком мире жестокости. Слишком она ранимая и нежная…

Я в изумлении поднял на него глаза, пытаясь понять, о чем это он…

– Ты не понял, что ли? Я принял предложение работать в Москве только потому, что понимал, что это ты за ним стоишь. Мне нужно было убедиться в том, что ты правда любишь ее… Что тебе можно заботу о ней доверить. Что ты не предашь. Я не мог просто так бросить Бэллу на произвол судьбы. Наверное, только это в первый раз из лап рака меня и вырвало… А потом, уже здесь… Думаешь, я не видел всего того, что с ней происходило эти месяцы? Да она дышала тобой. Жила только воспоминаниями о вас. Думаешь, я не понимал, что между вами особенные вещи происходят? Я дал вам шанс во всем разобраться, Алан. Считай, это моя форма попросить прощения перед тобой за то, что украл ее у тебя тогда.

Я дышал часто и глубоко, пытаясь совладать со своими чувствами, которые буквально рвали меня на части.

– Иди к Бэлле, Алан. Ты сейчас ей нужен больше. Она все знает теперь про своего отца… И про твою женитьбу знает – знает, что ты женился только для того, чтобы скрыть секрет про отца от нее.

Меня в буквальном смысле подбросило. Снова появилось желание врезать ему со всей мочи. И он до сих пор молчал?! Распинался о прошлом, когда в реале происходит такое?! Кто ей сказал?! Почему?!

– Где она, Роберт?! – снова обрушиваюсь я на него с криком. – Откуда ей знать?!

– Она с твоей матерью, Алан. Не кипяшуй. Арсен с Камиллой вместе ей все рассказали. Там всё под контролем…

Я вылетаю из квартиры на скорости света. Выхватываю телефон, чтобы набрать Капиеву и сказать, что он труп, но тут же смотрю на дисплей и на секунду зависаю. Не совру, если скажу, что там штук тридцать пропущенных звонков от Милены. Что ей нужно? Чертыхаюсь про себя, когда вижу, как телефон снова загорается ее вызовом.

Сбрасываю пренебрежительно, набирая мать. Она подходит сразу.

– Мам… – мой голос сейчас хриплый и срывающийся. Я словно бы снова маленький мальчик, ждущий ее защиты и поддержки. Понимаю, что этого чувства мне дико не хватало все эти годы. Адски не хватало.

– Алан, ну где тебя носит? – говорит она взволнованно. – Мы уже извелись все…

– Как Бэлла? – спрашиваю я взволнованно, задыхаясь. – Она правда все знает?! Как… он… посмел…

– Бэлла хорошо, она сейчас отдыхает, сынок. Дали ей успокоительного. Кира тоже со мной. Спит. Арсен впервые в жизни поступил правильно, Алан. Поговорим с тобой об этом потом, при встрече. Обо всем поговорим… Нам многое надо сказать друг другу.

– Кира с тобой? – спрашиваю облегченно, но тут же зло усмехаюсь: – Неудивительно… Мать ее, небось, даже не почесалась о ребенке подумать… Кукушка…

– Алан, о том и речь… Мы битый час тебе названиваем. Мать Милены умерла. Она тебя ищет.

– Чего?

Это уже какой-то сюрреализм. Неужели? Почему?

– Сердце вроде. Она так сказала. В любом случае, сейчас тебе лучше поехать туда, к ней… А девчонки твои под моим присмотром, все нормально… Давай, сынок… так будет правильнее…

Конечно, мое сердце говорит мне совершенно о другом, но мама права. Я не перезваниваю Милене, чтобы не слушать сейчас ее нервно-истеричные эскапады. Звоню Илоне и прошу параллельно помочь с организационно-ритуальными вопросами. В Серебчик приезжаю минут через сорок. Проклятые пробки никто не отменял…

В доме непривычно тихо. Кажется, нет даже прислуги. Я нахожу Милену сидящей за обеденным столом в гостиной. Он такой большой, что она на его фоне выглядит слишком маленькой и тщедушной. Все в этом доме шикарное и холодное. Как ее лицо сейчас. На бледных щеках высохшие бороздки от слез. Смотрит в одну точку и раскачивается…

Если бы не мои откровения сегодня с Робертом, я бы мог подумать, что смерть Кристины неслучайна, но нет. Если в этом и есть чья-то рука, то только злого рока. Наверное, небесной канцелярии было угодно, чтобы она умерла аккурат в тот день, когда эта драматичная история, разбившая мне и Бэлле в свое время, во многом по ее вине, сердца, разрешилась, нашла свой катарсис. А теперь я смотрю на изможденную Милену и понимаю вдруг, что и ее сердце, видимо, было тогда разбито. Мне впервые в жизни становится ее искренне жаль. Не из-за смерти матери. Кристина была вурдалаком, пусть и нельзя так говорить о покойниках. И первой, к кому она шла за очередной порцией крови, была ее собственная дочь. Мне жаль ее за нелюбовь… За то, что за своим горем потери любимой так и не смог разглядеть ее драмы. На самом деле любовь очень эгоистична. Она никогда и никого не щадит.

Подхожу к ней и кладу руку на плечо.

– Прости, я был занят. Как узнал, сразу приехал…

Милена не реагирует на мои слова никак. Так и продолжает сидеть, смотря в одну точку. Так и продолжает раскачиваться из стороны в сторону.

– Знаешь, Алан, а ведь ты лишил меня даже права на чувство сожаления…

Я сажусь рядом. Она, наверное, сейчас неадекватна. Такая ситуация, еще бы…

– Ты о чем?

– Обычно все начинается не так… Бывает любовь, которая рано или поздно вянет. Потом приходит новая любовь. И та, старая, брошенная и отвергнутая, утешает себя чувством сожаления, что все потеряно… И в то же время, это самое сожаление говорит о том, что ведь там, в прошлом, что-то было… Что он когда-то тоже ее любил. Когда-то пылала страсть, когда-то было ярко и красиво… У нас с тобой этого не было никогда… – Она делает паузу и снова плачет. – Зачем? Зачем ты на мне женился, а?!

Ее глаза пустые.

Я тяжело вздыхаю. Мне хочется сказать ей правду, что я не женился бы на ней, если бы не шантаж ее матери, что я собирался с ней расстаться, окончательно поняв, что нам не по пути, еще задолго до свадьбы. Но я молчу. Сегодня явно не тот день, когда стоит вываливать такие откровения…

– Я думал, мы можем быть счастливы, – говорю я хрипло, опуская глаза.

– Пиздишь… – отвечает она мне грубо, в несвойственной для нее манере. И я понимаю, почему она это делает. Она повторяет мои слова… Те самые слова, которые я сказал ей в нашу первую брачную ночь, когда она пыталась сделать вид, что ей со мной было хорошо. Когда еще пыталась, преодолевая физическую боль и унижение, пустить в наш дом счастье.

Я урод. Я молчу. В горле снова ком. Сложно. Все слишком сложно.

– Я знаю, Алан… Все знаю… – нарушает она снова тяжелую, напрягающую тишину. – Знаю, что мать шантажировала тебя. Знаю, чем она тебя шантажировала. С первого дня знала. Мать и ты всегда считали меня дурой. А я немножко умнее, чем вам всем кажется. Уж поверь мне… Я и про Бэллу твою знала. Знала и терпела, пока ты с ней кувыркался. Назло ей выкладывала фотки букетов, которые ты мне не дарил, делилась милыми нежностями, которые никогда от тебя не получала… Я смотрела на мать и думала, что так и должно быть. У отца же тоже была любовница, но мать стоически терпела. И мне даже казалось, что правильно делала. Мама была королевой, а та – дворняжкой. Смерть отца наглядно это продемонстрировала. Мать осталась царственной вдовой, а та вернулась из съемной квартиры с Патриков в клоповник в Подмосковье. Я была уверена, что тоже одержу победу… И воевала так, как могла… Я специально Давиду и скинула фотки наши со свадьбы, чтобы он ей показал. Я следила за ней. Следила за ним. За тобой следила. Узнала, что ты с ним поссорился из-за нее. Поняла, что он тоже в нее втрескался, и решила так ее устранить со своего пути… Подумала, она уйдет с другим, не выдержит обмана. Она и ушла. С другим… Шлюшка-вебкамщица… – сказала презрительно. – Но для тебя она все равно святая…

– Прекрати, Милена… Хватит. Что с похоронами? Что…

– Не надо ничего делать. Секретутка твоя Илона уже все решила. Иди, Алан. Не нужно мне твое участие. Не надо делать вид, что тебе не все равно…

– Ты мать моей дочери, Милена. Мне не всё равно…

– Пусть дочь побудет пару дней с твоей матерью… А мы… Давай не откладывать? Подадим на развод. Пора заканчивать этот фарс. Мать меня только и держала в этом браке, не давала уходить от тебя. Но теперь ее нет, соответственно, нас ничего с тобой больше не держит вместе…

Бэлла

Опустошенность. Такая, какая бывает на пепелище. После того, как страшная и безжалостная сила огня прошлась по земле и выжгла на ней всё живое. Вот и я сейчас была такая. Словно бы мёртвая. Говорят, потрясения сильно меняют людей. И мне сейчас казалось, что я не просто поменялась. Что я это вовсе уже и не я. Вся моя жизнь, та жизнь, которая была у меня «до», со всеми своими плюсами и минусами, переживаниями, страданиями, комплексами – в одну минуту закончилась. Я стояла на пороге какой-то огромной темной комнаты. Вселенной, в которой точно потеряюсь, как только сделаю шаг вперед. Я не знаю, куда теперь идти. Во что верить. Что делать…

Слова Арсена Капиева о моём отце перевернули не только мое представление о себе самой. Они перевернули парадигмы моей жизни, выстроенные за последние семь лет. А Он, оказывается, защищал меня… Вот теперь я понимаю значение его слов, брошенных в сердцах. Алан. Мой Алан. Мужчина, который не отвернулся от меня, зная всю страшную правду. Он правда любил. Он правда хотел спасти меня от себя самой. Как мог, спасал. А мне теперь стало стыдно смотреть ему в глаза. Стыдно за то, что я такая… Плохая, испорченная. Грешная. Потому что ребенок такого монстра не может быть невинным. Этот страшный груз теперь со мной по жизни… Это моя стигма. Гнилая кровь в моих венах.

Мама. Теперь и о ней я стала думать иначе. Как она жила все эти годы с такой болью? Позором. Стыдом. Страхом… Она ведь явно боялась. Не только за нас. Не только за то, что рано или поздно наступит тот самый день, когда за нами придут, жаждая возмездия. Она боялась, что гены нашего биологического отца, его черное, червивое наследие, воплотятся и в нас… Вот теперь я понимаю, почему она никогда не смотрела нам в глаза, была такой отстраненной и вечно несчастной. Бедная женщина. Она носила в себе его проклятие. Обреченная нести крест за чужой смертный грех. Та, кто рожала в муках детей монстра, уже зная, что он монстр, не питая никаких иллюзий. Что может быть страшнее? Что может быть разрушительнее для женщины?

Ужас от осознания всей правды настолько крепко морозным настом сковал мое сознание, что я, как в тумане, видела, что к нам на каком-то этапе в ходе разговора присоединилась Камилла, мать Алана. Мы не были знакомы, но я сразу ее узнала. По энергетике, по ауре, что ли. Она не расшаркивалась и не знакомилась, не пыталась неуместно улыбаться. Она просто сразу оказалась рядом… Я помню ее теплую руку на моей руке. Помню одобрительные объятия. И я вдруг почувствовала себя дома…

Я плохо помню, как оказалась в ее квартире – огромный холодный пентхауз на Арбате. Будь сейчас во мне чуть больше сил, я бы даже удивилась тому, что это пространство такое необжитое и неуютное. Словно бы это не квартира крутого архитектора Камилы Атабековой, а просто помещение. На входе нас встретила дружелюбная няня с маленькой девочкой, в которой я сразу узнала дочь Алана. У нее были его глаза. Сердце болезненно кольнуло.

Зато девочка улыбнулась мне открыто и искренне. А я вопреки своему состоянию улыбнулась ей в ответ.

– Тетя, а вы принцесса? Вы такая красивая…

– Нет, Кира, я не принцесса, – ответила я, тяжело вздыхая.

Я не просто не принцесса, девочка… Я монстр… Дитя монстра…

Мы расположились в зале, выпили заваренного Камиллой травяного чая с тортом. Спустя полчаса мама Алана, проницательно отметившая мои усталость и потерянность, тактично отправила Киру с няней укладываться спать.

Мы остались вдвоем. Вопреки моим страхам, между нами не было невидимой стены напряженной отчужденности. Энергетика этой красивой женщины успокаивала, словно бы впрыскивала в кровь анальгетик. Я не притворялась и не пыталась понравиться. И даже не потому что сейчас на это попросту не было силн. При ней в принципе это было неуместно.

Она села рядом и снова заключила мою ладонь между своими.

– Дай мне посмотреть на тебя, Бэлла, – сказала тихо, а я невольно начала плакать. Бесшумно. Просто слезы текли. – Такой я тебя и представляла…

– Такой? – хрипло переспросила я.

– Да, такой… Именно так, как мне казалось, должна выглядеть девушка, которую полюбит мой сын.

Я печально опустила глаза и заплакала еще сильнее.

– Разве такую заслужил ваш сын? Дочь маньяка… Вы ведь знаете… Разве я его достойна… – Слова царапали мне горло. Душа разрывалась на части. Мне сейчас было плохо, так плохо…

Она обняла меня. Словно прикрыла мою разрывающуюся грудную клетку.

– Эта квартира, Бэлла, мой первый дом в Москве… – начала она тихо. – Сюда меня привез мой первый муж. Как ты поняла, это был Арсен Капиев. Этот мужчина… – она сделала паузу, сама теперь всхлипывая, – изнасиловал меня… В доме у родителей моего жениха. Алмаза. В доме у тех, кому я доверяла, считая своими вторыми родителями. А они…

Она запнулась, не в силах совладать с эмоциями.

– Я помню, как сидела на полу в их доме после того, как он сделал свое дело, потрепал меня по волосам в некоем подобии ласки и сказал, что вечером будет ждать моего ответа, уеду ли я с ним. Помню, как рыдала, валяясь в ногах у родителей Алмаза… А они сказали мне, чтобы я убиралась прочь. Что им не нужна недостойная, порченая невестка… Что я изначально не подходила их сыну – грязная полукровка с русской матерью-вдовой, работавшей техничкой в школе. На следующий день с армии должен был вернуться Алмаз. Боже, как я ждала его… Ждала, чтобы шептать без устали, как сильно его люблю, а в итоге… Я смотрела ему в глаза и говорила, что не люблю… Что бросаю… Что уезжаю с тем, кто лучше и круче…

По моему позвоночнику бежали табуны мурашек. Что сейчас говорила эта прекрасная женщина, своим видом излучая благородство и достоинство? Какие неприглядные тайны прошлого сейчас открывала передо мной?

– Спустя много лет мы снова встретились с Алмазом. И поняли, что все еще любим друг друга. Наша вторая встреча привела к тому, что у меня появился Алан… Только… Я не нашла в себе силы признаться Алмазу в том, что он его сын… Я вообще не нашла в себе силы признаться ему во всем, что произошло в моей жизни. Что делал со мной Арсен. Мне было… Стыдно перед Алмазом. Я считала себя недостойной. И только судьба, Бэлла, только провидение сделали так, что мы оказались в итоге вместе. Судьба и моя настырность, если быть честнее. Алан другой… Он не как Алмаз. Это и хорошо, и плохо. Ему все эти годы непросто было признать то, как сложилась наша семья. То, при каких условиях появился на свет он. Ты ведь знаешь, он сильно отдалился от семьи после окончания университета. С отцом у него все сложно… Да и со мной непросто. Я виню себя в этом. То, что между ними растущая напряженность, моя беда, моя ошибка. Алмаз в душе продолжает винить меня и себя в том, что мы не были вместе тогда, когда формировался характер Алана, когда останавливалась их связь как отца и сына. Алан постоянно озирается назад, заглядывая в мои покрытые завесой тайны отношения с Арсеном. Я думаю, он и Милену тогда так поспешно засватал, потому что ему казалось, что она идеальная кавказская жена в отличии от меня, неправильной женщины… Два мужа. Рожденный в браке с одним мужчиной ребенок от другого… Я не рассказывала ему, конечно, подробности нашей жизни с Арсеном. Как можно? Он мой сын… Я никогда не смогу переступить через себя. И все же… Я к чему это все веду, Бэлла? К тому, что нельзя молчать… Нельзя стесняться. Не тебе решать за других, достойна ты или нет. Он был неправ, что скрывал от тебя правду о твоем отце, которая пусть и была болезненной, но могла бы спасти ваши отношения. И ты будешь не права, если сейчас закроешься от него… Вы нашли друг друга после стольких лет. Вы любите друг друга. Пора начинать новую главу…

– Мой муж… – хотела я объясниться, возразить.

– Тише, Бэлла. Оставь все эти мысли и переживания на завтрашнее утро. Сейчас ты слишком многое испытала, чтобы еще больше ввергать себя в пучину мыслей и переживаний. С утра попытаешься разобраться со всем – и с мужем, и с будущим… А сейчас спать…

Я слушала эту мудрую женщину и, наверное, внутренне со многим соглашалась. Вместе с пониманием истины ее слов пришла такая жуткая усталость, что я вдруг поняла, что едва держусь на ногах. Камилла проводила меня в комнату, дала пижаму, уложила спать, как маленькую девочку. Едва моя голова коснулась подушки, я задремала. И только на задворках сознания через какое-то время почувствовала, как сильные теплые руки притянули меня к себе и обняли. Я глубоко выдохнула. Я точно была дома…

Алан

Я захожу в квартиру на Арбате. Ту самую, где Камилла жила с Капиевым. Где я провел первые годы жизни. Мама встречает меня теплыми объятиями. С кухни пахнет теплой выпечкой. Этот аромат сразу окутывает меня уютом. Мне этого чувства всегда не хватало, как только я уехал из дома. Но это было даже хорошо – держало в тонусе, говорило о том, что нет времени на телячьи нежности, что нужно впахивать, жестить и двигаться вперед.

– Как она? – спрашиваю хрипло.

– Спит… Все хорошо… – отвечает мягко мама.

А я не выдерживаю и снова притягиваю её к себе. По венам растекается такое же тепло, как исходит от духового шкафа на кухне.

– Спасибо, – отвечаю ей искренне, – спасибо… за всё…

В горле растет ком. Был бы я сейчас мелким пацаном, точно бы расплакался.

Мама хлопает меня по спине утешающе.

– Все хорошо, мальчик мой, все хорошо…

Я иду в комнату к Кире, которую так давно не видел. Целую осторожно спящую дочку в щечку, глажу по волосам. С тобой мы тоже поговорим, любимая. Ты умная девочка, не по годам, всё поймешь… Потом удаляюсь к Бэлле… Как только захожу в комнату, чувствую исходящую от нее мягкость. Мне хочется раствориться в этом повисшем в воздухе кайфе и спокойствии. Снимаю с себя вещи и ложусь рядом. Придвигаю ее к себе, пытаясь надышаться ароматом ее волос. Бэлла… Моя Бэлла… Впереди у нас еще несколько битв за счастье, но я все равно уже точно знаю, что у нас все будет хорошо… Теперь только хорошо…

Утро встречает меня ощущением пустоты на другой половине постели. Я, все еще с закрытыми глазами, ощупываю успевшую остыть подушку рядом и подрываюсь. Неужели сбежала? Выбегаю из комнаты, на ходу накинув джинсы и футболку. Успокаиваюсь только тогда, когда нахожу Бэллу с Кирой. Они сидят вместе на полу и собирают Лего. От этого зрелища мое сердце начинает биться с такой силой любви, что голова кружится и меня пошатывает.

– Папочка! – подрывается ко мне дочь, увидев, наконец, после долгой разлуки.

Я горячо обнимаю свою девочку, оглаживая подспудно взглядом другую свою девочку… Как она? Мы ведь еще не говорили после всего того, что ей пришлось узнать… Я жутко зол, что меня не было рядом в тот момент, когда она все узнала, но, может, так действительно было нужно.

Я ласкаю ее взглядом и снова начинаю волноваться. Снова эта неестественная бледность, которая вкупе с застенчиво-печальной улыбкой сейчас делает ее такой трогательной и ранимой.

– Познакомься, это моя новая подруга Бэлла, – манерно и торжественно произносит Кира, а я еле сдерживаюсь, чтобы не захохотать.

– Очень приятно, Бэлла, – отвечаю я, все же не выдерживая и начиная улыбаться, – а можно я буду с вами дружить тоже?

Мы позавтракали все вместе, а через час мама тактично увела Киру гулять в Московский зоопарк. Теперь мы с Бэллой, наконец, остались одни, получили возможность поговорить. А слова, как назло, словно бы липли к небу. Не понимал, как начать.

– Малютка, я… – тихо говорю, скрипя голосовыми связками.

Она накрывает мою руку своей и плачет.

– Всё сложно, – выдыхаю я, – пока всё сложно, понимаю, но я сделаю так, что будет легко…

– Роберт сегодня возвращается, – говорит она шепотом.

Я молча киваю. Выдыхаю. Стоит ей сказать…

– Он уже здесь. Мы вчера говорили с ним. А до этого он общался с Арсеном. Он в курсе, где ты… Обо всем в курсе. И я в курсе теперь обо всём. Даже о том, что ты пока не знаешь, но сегодня же узнаешь – от него. Будет правильно, если он сам расскажет…

Она напрягается, бледнеет еще сильнее. Но я не даю ей закрыться, резко притягиваю ее к себе, сажая на колени.

– Я люблю тебя, малютка. Мы всё преодолеем вместе… Всё…

Алан

Спустя полтора месяца

Мы живем как муж и жена уже больше месяца. Каждое утро, когда я открываю глаза, сначала сильно-сильно моргаю, чтобы убедить себя, что это не сон. Не сон – ее теплое желанное тело рядом, которое я залюбливаю до беспамятства каждый раз, когда мрак спальни заключает нас в свои объятия. На самом деле, не только, когда мрак, – при любой возможности, даже самой сумасшедшей, что заставляет Бэллу так мило краснеть, что я влюбляюсь в нее снова и снова. Не сон – исходящее от кухни тепло домашней еды, уюта и заботы, которых не было все эти годы в моей жизни. Не сон – что Кира живет с нами, и они ладят с Бэллой. Нет, Алан, не сон. Это счастье.

Нам все еще нужно осторожно ходить по берегу нашей жизни, потому что прошлое продолжает подсовывать то и дело один острый камешек за другим. Но мы стоически терпим. Я терплю. Она терпит. Терпит нападки в желтой прессе по поводу нашего с Миленой развода. Терпит непростое расставание с Робертом. Непростое для ее совести, но понятное и желанное им самим. Ей все еще тяжело принять правду о прошлом. Правду о семье. Об отце, об Айзе… О ней самой. Я стараюсь все время держать ее за руку, чтобы она не оступилась и не улетела в пропасть депрессии и подавленности. Это теперь мое предназначение. Теперь я буду всегда стоять возле нее на мосту в шаге от прыжка в темную воду и протягивать руку. Это мне завещал Роберт, когда вверял заботу о Бэлле.

Она не захотела жить в нашей квартире на Смоленке. Наверное, это было правильно. Там у нас всё было слишком на разрыв. Там было много страсти, диких и ярких эмоций, но ровно столько же было боли и драмы… Эта квартира теперь навсегда будет наполнена призраками нашего прошлого, нравится нам это или нет.

Она попросила привезти меня в мою личную квартиру, в дом, в котором я жил все эти годы один. Мою берлогу.

Помню, как мы подъезжали к зеркальному пентхаусу на Цветном и невольно чувствовал себя неуверенно, волновался. Что она скажет про мое личное пространство? Не разочаруется ли? Здесь не было места семейному счастью. Здесь даже Кира не была ни разу. Зато были пьянки, женщины, мое одиночество во всем его темном безумии… Я хотел снять квартиру, пока мы не присмотрели бы себе что-то своё, но на мои предложения Бэлла лишь усмехнулась.

– Малютка, может быть, пока поживем в том, что понравится тебе? Моя квартира темная, даже черная, во всех смыслах этого слова…

– А где уверенность, что в съемном жилье не совершали настоящих черных ритуалов? Перестань, Алан… Я хочу туда, в твой мир…

Ее взгляд был задумчивым и изучающим, когда мы прошли внутрь. Она не спеша обошла комнату за комнатой, то и дело касаясь тонкими пальцами глянцевых поверхностей мебели, словно бы тактильный контакт давал ей лучшее представление об этом пространстве.

– Ты жил здесь один? – спросила тихо.

– Да… Кира с Миленой жили в частном доме в Серебряном бору. Я приезжал туда только по выходным.

– Здесь бывали женщины… – произнесла она тихо, скорее не спрашивая, констатируя.

– Бывали, – ответил я честно, – не более одной ночи. У меня не было…

Она подошла и накрыла пальцем мои губы, не желая слушать о тех, других, однодневках. А мне отчаянно хотелось кричать ей, что они все не имели значения, никогда не имели.

– А здесь будет место мне? – спросила тихо.

В ее взгляде проскользнула острая, темнеющая на глазах глубина. Она соблазняла и будоражила. Эта природная женская сущность Бэллы всегда срывала мне крышу. Она умела быть сексуальной, сама того не понимая. У нее это всегда получалось естественно, не наигранно.

Я посадил ее себе на колени одним движением, заставив перекинуть ноги через мой торс. Мы сидели теперь лицом к лицу, порывисто дыша.

– Если тебе здесь некомфортно, я сожгу эту квартиру прямо сейчас. Хочешь, Кремль тебе сниму, если есть желание? – прошептал ей на ушко.

Она чуть заметно улыбнулась и нежно коснулась своими сочными губами моих, а потом прямо в них прошептала такое, от чего мою башню окончательно снесло:

– Я хочу громко кричать в этой квартире, Алан. Чтобы фантомы других испугались и разбежались раз и навсегда…

Я прорычал, вдавливаясь в нее своим нутром. И она кричала, конечно же… Мы оба кричали.

Сегодняшний снег был каким-то особенным. Сказочным, что ли. Мягким, пушистым. Из него получаются самые красивые снежные бабы и снежки. Такой снег обычно ассоциируется со сказкой. А у нас сегодня и была сказка…

Я забрал Бэллу с объекта, который она все же начала вести в рамках авторского надзора. Ничего раньше времени не говорил, чтобы не испортить сюрприз. Просто многозначительно улыбался, увозя ее по Звенигородке в сторону области.

– Куда мы едем? – спрашивает она с интересом.

– Узнаешь…

Пара минут – и мы съехали на проселочную дорогу. Хорошее направление. Чистое, малопробочное и в то же время не такое раскрученное, как другие, без излишнего пафоса. Еще мгновение – и мы въезжаем на территорию нового коттеджного поселка. Все на завершающем этапе строительства, но уже сейчас видно, как будет классно. Это очередное мое детище. Не для прибыли, скорее для сердца. Просто хотелось создать идеальную среду загородной жизни в понимании человека, который работает в городе и не желает себя лишать прелестей жизни в мегаполисе. Пару минут виражей по внутренним дорогам – и мы останавливаемся у шикарного дома, словно бы срисованного из моих фантазий. Он напоминает русскую усадьбу, современную обработку аристократичного неоклассицизма: симметрия, правильные формы, легкость и изыск. Здесь много света и пространства, и в то же время этот дом про жизнь в наших широтах – и для красивого зеленого лета, и для холодной зимы… Весь поселок выдержан в этом стиле.

– Что это? – спрашивает она, не без восторга осматриваясь по сторонам.

– Дом, – пожимаю я плечами, улыбаясь, а потом притягиваю ее к себе и целую, – наш дом, Малютка…

Внутри уже тепло, потому что коммуникации готовы. Осталось только вдохнуть сюда жизнь, наполнить его светом, красотой и нашей душой, сделать внутреннюю отделку. Бэлла сейчас очарована, как маленькая девочка, и едва скрывает восторг. Я вспоминаю ее точно такой в Амстердаме, она всё такая же непосредственная и искренняя. И умеет радоваться. Таким женщинам всегда и хочется сорвать Луну с неба.

– Сегодня же начнем вместе все планировать, мадам Атабекова, – говорю я ей, увлекая в комнату, которая станет кухней нашего будущего дома. А я уже представляю, как она будет мне здесь готовить, в одной моей футболке на голое тело. Пока дети не видят, конечно, потому что…

– Я не Атабекова, – улыбается Бэлла в ответ, игриво отстраняясь, но я снова ее перехватываю и на этот раз зажимаю в тиски между своими объятиями и стеной. Мои пальцы нащупывают ее правую руку, пока я остервенело ее целую. Я поднимаю ее кисть к своему лицу, слюнявлю безымянный палец и тут же надеваю на него кольцо. Бэлла охает.

– Что… Что…

– Специально взял плотно прилегающее. Чтобы на этот раз не смогла снять, – усмехаюсь я, теперь покрывая все ее лицо поцелуями, – так что все-таки Атабекова, Малютка…

Она улыбается, но молчит, никак не отрицая и не подтверждая мои слова.

– Всегда ею была, – повторяю я, когда поднимаю свою руку и демонстрирую ей кольцо на своем безымянном пальце.

– Помнишь?

Она нервно сглатывает. В глазах сверкает понимание.

– Ты надела мне его семь лет назад на палец… Когда бросила меня, я снял его. Но больше никогда не надевал обручального кольца, Бэлла. Никогда не носил кольцо Милены. Потому что я уже был обручен… С тобой, Бэлла. Перед Богом, совестью и своим сердцем…

Она тяжело вздыхает. Я прижимаю ее к себе и наслаждаюсь моментом.

Мы еще какое-то время обнимаемся, а потом я даю ей пространство выдохнуть, вот только… Вижу, что ее как-то немного пошатывает. Она хватается за мое плечо, но тут же выдавливает из себя улыбку, чтобы сделать вид, что все нормально.

– Что за фигня, Бэлла, опять? – озабоченно выдыхаю, а когда вижу, что ее ноги подкашиваются, и вовсе начинаю паниковать. Она сейчас очень бледная.

Чертыхаюсь. Несусь к машине, подхватив ее на руки, завожусь и на ходу начинаю названивать знакомому доктору. Корю себя, что все это время купался в заветной близости с ней, забывая о своих то и дело всплывающих беспокойствах по поводу цвета ее лица и излишней усталости в последние недели… Эгоист, подлый эгоист – вот я кто.

Через полчаса нас уже принимает врач в ближайшем госпитале, который посоветовал семейный док. У нее взяли анализ крови и сейчас меряют давление, проводят прочие манипуляции. Я жутко нервничаю. Так, как за себя бы не нервничал точно.

Когда после нескольких минут тревожного ожидания в палату снова заходит доктор, я быстро вскакиваю ему навстречу.

– Ну что, доктор?! Есть поводы волноваться.

Он смотрит на меня строго и деловито.

– Есть…

Бэлла

– Есть, – отвечает доктор на вопрос Алана. – И волноваться. И радоваться…

– Что… что это означает? – спрашивает Алан, сглатывая страх. Даже панику.

– Ваша спутница беременна, Алан Алмазович. Срок пять недель. Поздравляю…

Его слова не сразу доходят до меня. Все еще не верю в услышанное, а он мечется по комнате, как лев. В одно мгновение он стал таким большим, сильным, даже гигантским для этого помещения. А еще это его волнение. Оно просто рвет его на части. Испепеляет… Создает вибрации в палате, от которых в буквальном смысле стены дрожат.

Как только врач оставляет нас наедине, тактично сославшись на необходимости прислать узиста, он подается ко мне и крепко сжимает руку. Я только сейчас замечаю, когда он вытирает мою щеку пальцами, что вся зареванная уже. Мы смотрим друг другу в глаза и молчим, потому что и без слов все понятно.

А потом, когда по смазанному холодным липким гелем животу скользит пластмассовый джойстик, комнату решительно и громко наполняет сердцебиение. Сердцебиение нашего малыша. Он еще совсем крохотный, меньше пуговички, но уже занимает все мое сердце. Его там так много, что аж дышать тяжело.

Мы выходим из клиники, словно пьяные, пошатывающиеся от новости, перевернувшей нашу жизнь, от такого внезапно свалившегося счастья. Тогда я еще не понимала, насколько все изменится. Впереди будут долгие месяцы ожидания, новые эмоции и чувства, перестройка организма, игра гормонов, токсикоз, тонны литературы, которые мне предстоит изучить. Я еще не знаю, что на самом деле ношу под сердцем не одну, а две жизни. Я узнаю об этом чуть позже, на следующем узи, когда врач сможет различить два тельца и два сердечка. А еще снова узнаю, как это, делать своего мужчину еще счастливее, когда кажется, что больше уже нельзя…

Когда по прошествии восьми месяцев я почувствовала первые схватки, лежа в нашей постели поздним вечером, он был рядом. Он теперь всегда был рядом, не давая мне шанса усомниться в том, что я все сделала правильно, словно бы компенсируя нашу разлуку длинною в семь лет. Позади было много всего – эти месяцы были наполнены безграничной любовью, интересной работой, а еще щемящей болью утраты, которую мне не удалось избежать. Роберт ушел из жизни. И я была несказанно благодарна Алану за то, что мы были с ним рядом, когда это происходило. Мне до сих пор невыносимо вспоминать эти дни, и в то же время я оправдываю себя, думая о том, что там, на небесах, он с Айзой… Теперь и у моей сестры есть свой прекрасный принц, который вытащил ее из тьмы.

Алан не согласился выйти из палаты на время моих родов, как я его ни просила. Не хотела рожать при нем, выворачивая в буквальном смысле наизнанку всю суть женского бытия. Но какое там. Он держал меня за руку, когда было совсем больно в схватках, обнимал, когда тело била мелкая дрожь от эпидуральной анастезии, молился и плакал, когда наши младенцы увидели свет… Сомнений в том, как их назвать, не было. Так у меня снова появились Айза и Роберт. И я точно знала, что ангелы-хранители этих красивых улыбчивых карапузов смотрят на нас с небес и радуются.

Я помню, как спустя пару часов после родов, изможденная и все еще пьяная от прилива окситоцина и действия эпидуралки, я лежала в палате, пытаясь понять свои новые эмоции, а в дверь постучались. Я тогда насильно заставила Алана отъехать домой – поспать и перевести дух, прикрывшись тем, что сама очень устала и хочу отдохнуть.

Когда он зашел внутрь в сопровождении гостьи, мое сердце снова неистово забилось… Я даже несколько раз моргнула, не веря тому, что видела перед собой…

– Мама…– мой голос стал хриплым и подрагивающим. Глаза увлажнились и защипали.

Она подошла ко мне, села стеснительно на краешек кровати и неловко накрыла своей рукой мою.

А потом я не выдержала и порывисто притянула ее к себе, хоть и чувствовала резь в теле при любом движении. Помню, что очень много плакала, а она мне пела… Не знаю, сколько мы так провели вместе времени. Моя голова была на ее коленках, а она нежно перебирала мне волосы и продолжала напевать-нашептывать колыбельные. Мне всегда казалось, что мама никогда нам не пела, но я почему-то знала все эти песни наизусть…

Спустя три с половиной года

Флорида, США

Алан

Дом родителей – один из самых красивых на побережье. И дело не только в том, что он построен моей мамой с любовью для собственной семьи. Он действительно красивый. Белоснежный исполин в объятиях кипарисов на берегу океана – воплощение американской мечты. Воплощение девичьих грез…

Но сейчас речь не о женских грезах. О мужских. Моих грезах – и они были там, внутри… Нашу вторую двойню Бэлла уехала рожать к родителям во Флориду. Так сложилось. Мать Бэллы заболела, и было решено начать лечение в США. Чтобы не курсировать между континентами, мы на какое-то время осели у родителей. Правда, мне то и дело приходилось отлучаться, а последние полтора месяца – прям после родов – и вовсе отсутствовать, я завершал очередной крупный проект в республике, мое присутствие было необходимо. Бесился, но что делать. Зато ехал обратно с сюрпризом для Бэллы – я, наконец, нашел дом своей мечты в республике. По возвращении в Россию мы обязательно туда поедем. Уверен, она влюбится в него, пусть без ее профессиональной и хозяйской руки там не обойтись.

Сердце стучало в горле, когда въезжал в ворота. Видел «вторую партию» своих малышей, как любил шутить отец, только один раз – сразу после родов. Как же соскучился по ним по всем, как же тяжела была разлука…

Веселым гомоном меня сразу встретили гулявшие в этот момент во дворе подросшие Айза с Робертом. И Кира, уже почти девушка. Такая утонченная, манерная… Мне кажется, она берет пример с Бэллы. Та для нее объект нескончаемого восторга, восхищения и подражания.

Дети облепили меня, как липучки, я так и зашел внутрь – с двумя висящими по обеим рукам мартышками и обнимающей меня за талию Кирой.

На террасе идиллия – мама с папой качают малышей Лину и Артура, а в комнату с кухни, неся огромную тарелку тутовника, входит Бэлла. Дух захватывает, когда я смотрю на нее. Для них всех мой приезд – сюрприз. Малютка охает, когда видит меня, и чуть не роняет тарелку, но я вовремя успеваю подхватить. Я слепну от ее красоты. Она стала еще красивее? Волосы разлетаются на ветру, светясь золотом. На лице легкий румянец. Красивое белое платье из шитья закрывает тело, на которое я сейчас смотрю дозированно, потому что с ума схожу от ее форм. Как же ей идет материнство. Все мое мужское нутро простреливает, когда вопреки воле снова и снова возвращаюсь глазами к ее груди – и представляю, какая она там, в жестких тисках лифа.

– Алан, – слышу ее восторженно-радостное. Обнимаю, не в силах скрыть дрожь, – а у нас тутовник в саду созрел. Собрала с утра…

Когда она волнуется, всегда так мило и нелепо переводит тему… Какая же она… Лучшая…

Мы тепло здороваемся с родителями, а я таю, как только касаюсь руками нежной кожи своих малышей. Кайф отцовства особенный… Ничем его не заменить. Это счастье. Бесконечное и абсолютное счастье. А еще счастье – вот так стоять здесь, дышать порывистым влажным воздухом океана и слушать шелест кипарисов. Без обид, без напрягов. Просто радоваться тому, что рядом с тобой абсолютно любимые люди.

Мы пьем чай с яблочным пирогом Бэллы и кушаем тутовник – любимый плод моих родителей. Я рассказываю о республике и о проекте. Родители слушают увлеченно.

– Где Марианна и Коста? – спрашиваю у них. Я не видел брата и сестру уже полгода. Они так быстро растут, совсем уже взрослые.

– Мари в Нью-Йорке на практике. А Коста… – мама тяжело вздыхает. Судя по всему, у нее подросла новая головная боль… Вот такой он удел мамский…

– Думаю, Коста еще даст нам всем жару похлеще того, что творил ты… Укатил с друзьями в Вегас. Вместо того чтобы думать, что делать с проваленными экзаменами…

Я усмехаюсь, понимающе кивая. Теперь многодетному отцу с пятью детьми мне, конечно, все представляется иначе, чем в двадцать два…

– Он поумнеет, – пытаюсь я успокоить родителей, но прекрасно понимаю, что бесполезно…

– Ой… – слышу сзади голос Бэллы, капнувшей тутовником на грудь своего белоснежного платья. – Пойду срочно застираю, чтобы пятна не осталось, – говорит потише для моей мамы. И быстро удаляется наверх.

Внутри меня всё зудит. Я для виду отсиживаю еще две минуты, в буквальном смысле отсчитывая тиканье часов на стене, а потом, придумав какой-то нелепый повод, спешу следом за ней.

Нахожу свою девочку в ванной нашей спальни. Она расстегнула пару верхних пуговиц, приоткрыв грудь, оттирает ватой и мылом пятно. Видит меня в отражении зеркала и дергается.

Я подхожу, в буквальном смысле уже дымясь, резко разворачиваю ее к себе лицом и сажаю на пьедестал раковины.

– Алан… – снова этот ее голос, то ли протеста, то ли мольбы, от которого по телу мурашки.

Какая красивая… Какая теплая, влекущая… Мамочка…

– Уже же можно? – спрашиваю я, вжимаясь в нее бедрами и намекая на пресловутую необходимость воздержания в течение сорока дней после родов.

Она всхлипывает, когда мои пальцы быстро расправляются с оставшимися пуговицами, а губы жадно накрывают ее груди, такие аппетитные и мягкие, что я уже от этого готов кончить.

– Малютка… – хриплю, расстегивая штаны.

Секунда – и от ее былой стеснительности ни следа. Она жадно подается мне навстречу, распахивая ноги. А я только и успеваю, что подставить свои ладони под ее поясницу, чтобы не впечатать ее с синяками в фаянс от резких, глубоких и жадных толчков.

Все очень быстро, потому что слишком хотелось. Оба знаем, что ночью еще компенсируем нашу разлуку. Смеемся и целуемся, пытаясь восстановить дыхание.

– Что наврал родителям? – спрашивает она, поправляя платье.

– Не помню даже… Так хотелось тебя, что явно какую-то чушь…

Мы спускаемся вместе. Мамы и детей уже нет: они пошли к океану.

Невольно встретившаяся глазами с моим отцом и сразу покрасневшая Бэлла тут же подрывается вслед за ними, а я остаюсь с Алмазом один на один.

Он смотрит на меня и улыбается многозначительно.

– Осторожно, Алан, с твоим ювелирным прицелом и сами не заметите, как родите еще одну двойню. Станешь отцом-героем, медаль получишь… – усмехается лукаво.

Я пытаюсь сохранить максимально невозмутимый вид, но перспектива мне нравится. А что, мне хочется свою футбольную команду…

Он явно считывает мои эмоции. Понимающе кивает.

– Пока они маленькие, кажется, что главная проблема, как они спят и как часто шмыгают носом. Большие дети, Алан, большие проблемы. Каждый ребенок – это свой мир… Поверь мне, они забирают не меньше, чем дают… Важно, чтобы вас хватило на всех. Вопрос ведь не в том, чтобы родить. Вопрос в том, чтобы потом не потерять…

Я понимаю, о чем он. О нас с ним. Ведь мы и правда на какое-то время друг друга потеряли… От этого у каждого из нас в душе незаживающая рана, самобичевание и сожаление. И мы усиленно пытаемся наверстать упущенное. Но многое все равно не наверстаешь, как ни крути и ни старайся.

– Не задуши ее своей любовью, сын, – сказал более серьезно.

– Ты душил, папа… – парировал я.

Оба задумались, посмотрев вдаль.

– Наши женщины выдержат… Иначе бы они не были нашими… – примирительно завершаю я и снова смотрю на Алмаза. Сейчас, при бликах полуденного солнца, он кажется моложе, и я даже сам заметил, как же сильно мы были похожи с ним… Я всю жизнь боялся этой схожести. Наверное, потому что боялся повторения его судьбы, боялся, что женщина, которую я назову своей, по воле рока и обстоятельств заставит меня страдать… Мне казалось, что дикая любовь – это проклятие, которое надо всеми средствами избегать. Мне казалось, что чувства можно держать под контролем, обуздывать. А потом в моей жизни случилась Бэлла. И я понял, что не способен ничего контролировать. Потому что это она теперь контролировала. Это от ее желания и прихоти мое сердце билось сильнее. У нас с отцом было так – одна любовь раз и навсегда. Одна женщина, которая владела нашей душой. Женщина, сказавшая раз и навсегда «я твоя…» Твоя страсть, твоя любовь, твоя жизнь…

Конец.

15 сентября 2022 г.

Друзья!

Рада приветствовать вас на своей новинке!

«Плохая», Иман Кальби

Аннотация:

Я в его плену. Он страшный человек – и мне нужно его бояться. Я завишу от его прихоти и воли. Когда он смотрит на меня своими черными, глубокими, как бездна, глазами, внутри все замирает. От страха или от трепета? С каждым днем что-то нехорошее, темное, порочное между нами становится все более ощутимым, осязаемым. Этот вулкан скоро начнет извергаться… Смогу ли я выжить или сгорю, захлебнувшись в этой лаве?

#Мир_Одержимых_наследников

#Очень_откровенно

#Горячий_Восток

#Противостояние_характеров

#Сложные_отношения

#Властный_и_опасный_герой

#Похищение

#Героиня_цинична_и_с_черным_юмором

#ХЭ

#Однотомник

Переходите по ссылке:

https://vk.com/wall-203213874_10361БУКТРЕЙЛЕР: