Какие сюжетные линии помогут разобраться в себе и своих чувствах?

• Любовная линия. Обратите внимание, как именно выражается влюбленность героев, какие эмоции, мысли и действия сопровождают ее. Эта книга прекрасна тем, что показывает нам совершенно разный опыт проживания чувств, и это доказывает: нет правильного и неправильного переживания влюбленности, каждый и каждая проживает ее по-своему. Когда я была подростком, иногда мне казалось, что я как-то «не так» чувствую влюбленность и что у других людей все по-другому. Если бы мне тогда попалась эта книга, думаю, я быстрее поняла бы, что со мной все нормально.:)

• Родители и дети. Еще интересно понаблюдать за тем, как герои воспринимают то, что им с детства говорили окружающие взрослые, как эти слова внезапно превращаются в установки и убеждения, когда ребенок вырастает, и как они с этим справляются. Важно помнить, что не всегда то, что нам говорят о нас, соответствует истине. Только мы сами решаем, какими быть, что нам по силам, а что нет.

• Эви и терапия. Главная героиня регулярно ходит к психотерапевту – и это замечательная возможность увидеть, как то, что обсуждается на сессии, можно применять в жизни. Вместе с Эви мы понимаем, что психотерапия может быть непростой и что не всегда будет получаться поступать так, как мы планируем, но это нормально. Если же вы никогда не были у психолога или психотерапевта, но хотите начать терапию, эта книга, возможно, поможет вам сформулировать запрос и понять, как все проходит.

После обеда Лео говорит, что у него есть вопрос по физике, и предлагает проводить меня на математику. Он спрашивает об одном из моих уравнений, и по этому вопросу мне ясно: он понял, что я сделала. Это делает его не похожим почти на всех остальных в нашем классе. Когда мы доходим до кабинета математики, мне жаль, что ему пора.

Удивительно.

Я сажусь рядом с Дэвидом, и он говорит:

– Я сегодня голосовал за твою работу. Лео был прав. Она прекрасна. Ты знаешь, что он никогда не будет тобой доволен, да? Ты просто работаешь дальше.

Он говорит не про Лео. Дэвид, один из восьми темнокожих ребят в Ньютоне, кое-что знает о бремени чужих ожиданий. Он рассказал мне, что в его первый день декан Сантори спросил, не зашел ли мальчик не в то здание. Не удивлена, что Дэвид заметил, как со мной обращается профессор Льюис. Дэвид – больше друг Калеба, чем мой. Но поскольку профилирующая дисциплина у нас обоих – математика, а второстепенная – физика, мы за эти годы провели много времени вместе.

Янаан, третья ученица с профилем по математике и единственная, кроме меня, девочка в классе, кидает сумку на пол и плюхается на стул по другую руку от Дэвида. Он смотрит на нее, а потом берет ее волосы, собранные в хвост, и пристально изучает кончики.

– Ты опять подожгла себе волосы? – улыбается Дэвид.

– Да, – признается она. – Даже не заметила, пока не почуяла.

В химических лабораториях полно опасностей. Однажды Бекс вдохнула какие-то пары, которые чуть не сожгли ей все волосы в носу. Я только рада, что выбрала физику.

Мы втроем открываем тетради и смотрим на профессора Бьесту, математика из университета, которая только-только начала работать со старшими классами. Пока она мне нравится. Говорит она тихо, но в классе всего девять человек, так что это вряд ли важно. Она диктует задачи и оставляет нас в покое, пока мы их решаем. Наш прошлогодний преподаватель считал, что задача учителя – устраивать представление. Он черкал на доске изысканные доказательства, а мы их копировали. Стоило ему начать – и он бы не останавливался до конца урока, даже если бы мы все ушли. Профессор Бьеста учит по-другому: она знает, что в классе есть кто-то кроме нее.

Сегодня она пишет на доске теорему, просит нас ее доказать и ходит вдоль парт, тихо предлагая советы. К концу урока я понимаю, что до завтра все успею, хотя мне надо учить физику. И когда шестеро ребят с другим основным профилем идут на следующий урок, я откладываю тетрадь и достаю свои символы адинкра.

Сильвестр Джеймс Гейтс-младший с помощью этих символов описывал отношения квантовых частиц. Я хочу использовать его модель для чего-то похожего, только в плане атомов гелия-3.

Я обсуждаю свои мысли с профессором Бьестой, когда заходит декан Сантори. Он оглядывается по сторонам, явно удивляясь тому, что класс почти пуст. Потом он откашливается и сообщает:

– Я думал проверить, над чем мы работаем для «Фронтира» в этом году. Это наши математики?

– Да, старшеклассники, – отвечает профессор Бьеста.

– Хм-м, – тянет декан Сантори, глядя на нас.

Дэвид был финалистом в том году. Значит, он уже выиграл стипендию, так что участвовать не может.

– На меня не смотрите, – говорит Янаан. – У меня химия, а не физика.

Декан Сантори бросает на меня быстрый взгляд и поворачивается к профессору Бьесте.

– Тогда я вернусь попозже и посмотрю на младших?

Значит, можно не бояться, что он будет заставлять меня участвовать.

Когда заканчивается лабораторная по кодингу, Лео уходит на футбол, обещая вернуться после ужина. Сегодня вечером мне придется позаниматься физикой (хотя, в отличие от профессора Льюиса, я ничего не имею против карьеры инженера), но сперва надо проветрить мозг.

Работа с Лео над проектом к середине семестра казалась отличной идеей. Он свободно владеет С++, довольно веселый, и у него не было напарника. Но делая это предложение, я не знал о его симпатии к Эви. Теперь-то я понял, что общий интерес не так укрепляет команду, как хотелось бы.

Сегодня из-за его частых рассеянных улыбок я вышел на долгую, медленную пробежку за стенами Ньютона. Я направляюсь к жилым кварталам, не думая о том, куда бегу и сколько займет моя пробежка.

Интерес Эви к Лео определенно вынес мне мозг. Серьез но, в какой вселенной будет логично, если она выберет кого-то другого?

Я ее лучший друг. И я ее люблю. И чуть не поцеловал ее четырнадцать раз. Я храню в памяти список недопоцелуев, и вот мои любимые:

№ 1. Нам было по тринадцать, мы играли в прятки с моими братьями. Я зажал ее у стены нашего гаража и, наверное, поцеловал бы, если бы она не поднырнула под мою руку и не убежала.

№ 4. Через год я обнимал ее во время панической атаки, пока она не перестала трястись и плакать. Я хотел собрать губами все слезинки с ее лица.

№ 7. Той зимой мы упали с санок. Закрывая глаза, я все еще вижу, как Эви смеется в снегу.

№ 11. Ей было шестнадцать; мой день рождения был через пару недель. Мы провели день на окружной ярмарке, вздрагивали при виде перекормленных свиней, ели торт «Муравейник» и тихонько высмеивали выступление фокусника. В каком-то смысле нашу поездку на колесе обозрения можно считать за семь отдельных раз.

№ 12. На мой шестнадцатый день рождения я устроил ей первую самостоятельную поездку на машине. Эви поцеловала меня в щеку, когда желала доброй ночи, но я почти успел повернуть голову.

№ 13. Нам все еще шестнадцать (это было сложное лето). Вечером перед возвращением в Ньютон она уснула, свернувшись клубочком возле меня, пока мы смотрели телевизор. Я написал матери Эви, что ее дочь останется на ночь у нас. А когда я укрывал Эви одеялом, она сонно заморгала и вздохнула. Я ушел наверх.

Так что Лео может пойти к черту со своими тайными улыбочками.

Я поворачиваю обратно к школе и вижу впереди темноволосую девушку в форме Ньютона. Бекс.

Когда я приближаюсь к ней, она поворачивается, вскрикивает и хватает меня за руку.

– Не подбегай так к женщинам сзади на улице, идиот.

– Прости, – говорю я и замедляюсь до шага. – Чем занимаешься?

– Иду со встречи с моими активистами. Мы пытаемся устроить общегородской запрет на пластиковые пакеты в магазинах.

Я ухмыляюсь. Бекс обожает свои маленькие проекты. Она пихает меня плечом.

– Не надо так снисходительно улыбаться. Когда-нибудь твои дети посмотрят в сторону океана и не увидят ничего, кроме горы пластика. Вот тогда ты пожалеешь, что не ходил со мной на эти встречи.

– Мои дети будут жить на Среднем Западе. Они никогда не увидят океан.

Некоторое время мы идем в молчании. Потом она спрашивает:

– Что планируешь делать с Лео?

Я спотыкаюсь о бордюр, но даже не пытаюсь притвориться, будто не понимаю, о чем она говорит.

– Как и всегда. Смотреть шоу. Есть попкорн. Быть рядом, чтобы расчистить путь от обломков.

– Что с тобой не так?

Я поднимаю брови.

– Ты влюблен в нее, – говорит Бекс. – Насколько я знаю, ты всегда был в нее влюблен. И все равно три года встречался со всеми девушками в Ньютоне, кроме Эви. И сейчас ты собираешься сидеть и ничего не говорить, пока она мутит с каким-то голубоглазым взъерошенным собирателем марок, любящим футбол?

– Ну, когда ты так говоришь, это звучит тупо, – отвечаю я.

Но улыбаюсь, потому что Бекс прекрасна. Однажды Эрнест Резерфорд сказал, что вся наука – это либо физика, либо коллекционирование марок, что сделало последнее скрытым оскорблением среди научников. Именно так я и буду теперь думать о Лео.

Мы возвращаемся в Ньютон, я забираюсь на одного из бетонных драконов и втаскиваю Бекс за собой.

– Послушай, как только Эви поймет, что ему нужны не только ответы на задачки по физике, она от него отвернется. Это так работает.

– Может быть, – говорит Бекс, но мне кажется, я ее не убедил. От ее сомнений мой желудок скручивает от страха. – Но почему ты никогда не стремился к большему?

– Стремился, – говорю я. – И это был великий провал под названием «давай-разведем-костер-и-рискнем-десятилетием-нашей-дружбы-потому-что-я-не-могу-перестать-думать-о-твоих-губах».

Бекс явно в шоке. Видимо, Эви ей не рассказала. Я не удивлен, потому что мы оба притворялись, будто этого не было. Но раз уж Бекс так давит, я ей расскажу.

Летом после девятого класса родители повезли моего самого младшего брата на соревнования по плаванию в Северный Висконсин и в первый раз позволили нам с Ноланом (еще одним моим братом) остаться дома одним. Мы с ним и Эви развели костер в яме на заднем дворе. Мы жарили маршмеллоу, рассказывали истории про призраков и решали логические задачки. А потом Нолан ушел в дом, оставив меня с девушкой моей мечты. На нашем с Эви счету было девять недопоцелуев, но она ни разу не подала вида, что заметила хотя бы один из этих моментов. Я решил действовать откровеннее.

Ругаясь на непостоянный ветер и дым, я слез со стула и сел рядом с ней на одеяло, так близко, что мог разглядеть веснушки у нее на носу и щеках. Эви начала отодвигаться, но я взял ее за руку.

Она встретилась со мной взглядом – смущенная, но еще ничего не подозревающая.

– Калеб?

Ее губы чуть разомкнулись, пока она пыталась понять, что я делаю, и полностью завладели моим вниманием. Собрав всю свою смелость, я коснулся ладонью ее щеки.

– Поцелуй меня, Эви?

В моей голове все было решено. Номер десять казался идеальным, чтобы перейти от недопоцелуев к настоящим.

Но она оттолкнула меня – не просто с неохотой, а встревоженно.

– Нет, Калеб. Я этого не хочу. Ни с кем, а особенно с тобой.

– Особенно со мной?

Я отодвинулся, не в силах понять, о чем она говорит. Я знал, что она может быть не готова, но мне и в голову никогда не приходило, что она откажется именно из-за меня.

Она встала.

– Ты мой друг. Я не хочу бояться, что ты попробуешь сделать… это… когда мы вместе.

Тон Эви ясно давал понять, что ее чувства насчет «этого» крайне отличались от моих.

Пытаясь смягчить урон, я поднял руку.

– Эви, не уходи. Прости. Забудь все, что я сказал. Это была блажь, вот и все.

Ее как будто ударили.

– Блажь? Ты был готов рискнуть нашей дружбой ради блажи?

И она ушла домой, а я остался смотреть, как догорает ко с тер.

На следующий день, когда я написал ей, она ответила, что «занята». Только через неделю она снова заговорила со мной, только через месяц согласилась остаться наедине, только через три месяца я смог дотронуться до нее, не получив в ответ подозрительного взгляда, и только через полгода я точно понял, что между нами снова все нормально. С тех пор я был как машина. Про себя я отсчитал еще несколько недопоцелуев, но никогда не давал ей повода подумать – даже на секунду – что я хочу быть не просто ее лучшим другом. И пока я так делаю, она выбирает меня. И это хорошо.

Потому что во время нашей разлуки я понял, что хочу поцеловать Эви, но она мне нужна. Без нее мой мир обычный.

Следуя за ней, я смог успешно поступить в Ньютон, что значит для меня больше, чем я думал до приезда сюда. Защищая ее, я научился быть храбрым. Представить не могу, кем бы я был без нее. И, к счастью, мне и не приходится.

Пока я держу свои губы подальше от ее губ.

Бекс хлопает меня по ноге, когда я заканчиваю рассказ.

– Знаю, ты не хочешь этого слышать, – говорит она. – Но я думаю, пора собраться с духом и попробовать еще раз.

В Ньютоне нужно заниматься хотя бы одним видом спорта. В первый год я выбрала йогу только потому, что там ты меньше потеешь и не так тяжело дышишь. Но теперь она мне нравится, и должна признать: медитация помогает от тревожности. И потом, йогой мы занимаемся до завтрака, и поэтому на уроках после никто не шумит. Мне это очень нравится. Я бы хотела, чтобы почти все люди молчали.

Молли проводит дыхательные медитации и приветствие солнцу, а потом мы начинаем делать скручивания, прогибы и планки. В конце занятия я чувствую себя готовой к экзамену по физике и ощущаю себя в своем теле так, что паническая атака вряд ли предвидится. Не то чтобы контрольные когда-нибудь меня триггерили. Когда я сижу за партой и решаю уравнения, я чувствую себя как дома, несмотря ни на что.

Но все равно Калеб почти полностью рушит мое спокойствие за завтраком, забрасывая меня вопросами и прося проверить задачи, которые он решал всю ночь. Он бормочет себе под нос уравнения, пока мы идем на урок из столовой, но замолкает, когда мы видим Лео на месте рядом с моим. На обычном месте Калеба.

– Ты не хочешь… – начинаю я, указывая на другие пустые стулья.

– Нет, все нормально. – Калеб садится за парту позади меня.

Когда я смотрю на Лео, он поднимает брови.

– Готова?

– Посмотрим.

Бекс учит меня не отвечать «да» на такие вопросы. Судя по всему, людям не нравится, когда ты говоришь правду.

Профессор Льюис безо всяких церемоний раздает задания и говорит, что у нас сорок пять минут. На первой странице – вопросы с несколькими вариантами ответов, это просто. Когда мы с Лео одновременно ее переворачиваем, то с улыбкой переглядываемся. Не знаю, как он, но я привыкла работать куда быстрее окружающих. Чтобы кто-то за мной поспевал – это необычно, но я бы не сказала, что неприятно.

Вторая страница сложнее: несколько вопросов, требующих краткого ответа, и есть те, для которых надо написать уравнения. Я просматриваю ответы, когда Лео переворачивает страницу, и сразу делаю то же самое, замечая его усмешку. На третьей и четвертой страницах – одноступенчатые задачи, я решаю их быстро, но безыскусно. Где-то с минуту проверяю уравнения, а потом перехожу на последнюю страницу. Лео повторяет за мной через пару секунд.

Последняя задача сложная, но похожая на ту, которую нам задавали на дом позавчера. Я на секунду задумываюсь и решаю использовать стратегию Лео вместо своей, пусть так будет и дольше. Я расчерчиваю и подписываю графики, вставляю сопутствующие уравнения и пишу краткое объяснение.

Мы с Лео одновременно поворачиваемся друг к другу и, когда наши взгляды встречаются, кладем контрольную на парту записями вниз. Я проверяю часы: осталось чуть больше пятнадцати минут. Учитывая, как быстро я решила некоторые задачи, их не помешает проверить.

Лео откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Что-то в его позе заставляет меня не отводить взгляд. Он явно не собирается снова просматривать свою работу, и я тоже откидываюсь на спинку стула, ожидая, пока профессор Льюис скажет: «Время!» Все тело покалывает иголочками адреналина из-за контрольной – и чего-то еще, что я не вполне понимаю.

Когда остается две минуты, я тянусь к карандашу и чувствую, что Лео поворачивает ко мне голову. Я распахиваю глаза и смотрю на него невинным взглядом, беря карандаш и начиная крутить меж пальцев, как будто я именно это и собиралась сделать.

Когда профессор Льюис собирает наши работы, Лео говорит:

– Спасибо.

– За что?

– За самый прикольный промежуточный экзамен.

За моей спиной подает голос Калеб:

– Вы оба сошли с ума. Закончили за полчаса и даже не проверили ответы.

– За двадцать семь минут, – говорю я, – и я проверяла по ходу.

– Меня учили не допускать ошибок, – говорит Лео. – У «рыцарей» на клавиатурах не было кнопки «delete».

Через секунду я понимаю, что он шутит. Мне нравится.

В последние пять минут урока профессор Льюис сообщает, что дальше у нас начинается модуль по теоретической физике.

– Тут потребуется некоторая гибкость ума. Это – сердце физики, и тут нужно больше, чем способность решать уравнения, – говорит он, едва бросая взгляд в мою сторону.

– Как обученная обезьянка, – шепчет Калеб мне на ухо, и я смеюсь. Профессор Льюис яростно смотрит на нас, а Лео хмурится.

– Набора задач на выходные не будет, но будьте готовы обсуждать статьи.

– Увидимся за обедом? – спрашивает Лео перед уходом. Я киваю.

Мы с Калебом идем по рекреации, и я вполуха слушаю его разбор полетов по экзамену. Перед входом в класс я останавливаюсь и смотрю на него.

– Я не пойду сегодня на гуманитарку, – говорю я.

– Что?

– Промежуточные экзамены – только на следующей неделе. Одно пропущенное занятие меня не убьет.

Калеб вытягивает руку перед собой.

– Привет, я Калеб. А ты кто?

– Скажешь Эбби и мистеру Штейну, что мне нехорошо?

Мне неловко врать, но меня захватила эйфория, и я не смогу просидеть эти два бесконечных урока, посвященные дискуссиям. Я хочу рисовать, предаваться мечтам и работать над символами адинкра. Калеб рассматривает мое лицо.

– Не похожа ты на больную, – говорит он. – Такое чувство, что тебя можно подключить к генератору – и питать весь город.

– Пожалуйста, – прошу я. И зная, что это его убедит, добавляю: – Я хочу поработать над докладом на «Фронтир».

Он кивает и с ноткой сарказма отвечает:

– Полагаю, увидимся за обедом?

Я работаю над символами адинкра на своей доске. Физики всегда предпочитали использовать в презентациях уравнения, так что ставить в центр доклада на «Фронтир» геометрическую модель довольно рискованно. Но инстинкт, которому я всегда доверяла, заставляет меня продолжать работу. И я вижу, что может сделать для меня Калеб. Нельзя играть с моделью на доске, но на компьютере ее можно будет вращать и складывать. Так не только работа станет интереснее, но и появится законная причина писать ее вместе с Калебом.

Когда я захожу в столовую, Бекс и Калеб уже сидят за нашим столом. Они откидываются на спинки стульев и сверлят меня взглядом. Они так похожи на рассерженных родителей, что мне хочется рассмеяться. Пообедав, я сажусь напротив Бекс. Та спрашивает:

– Значит, теперь ты прогуливаешь уроки, Эви?

Подходит Лео.

– Эви прогуливает уроки?

Он садится рядом со мной.

Я поворачиваюсь к Бекс.

– Это всего лишь гуманитарка. Не считается.

– Раньше она никогда не прогуливала, – объясняет Бекс Лео.

– И экзамен написала слишком быстро, – говорит Калеб. Как будто ябедничает.

– Не говорите обо мне так, будто меня здесь нет. И уверяю вас, пусть даже я закончила тест за тридцать минут…

– Двадцать семь, – улыбается Лео.

– Да, – соглашаюсь я. – Двадцать семь. Мои результаты просто раскатают ваши, так что расслабьтесь. И кто-нибудь, расскажите, что я пропустила на английском.

Бекс опускает взгляд на столешницу и что-то мямлит.

– Прости? – переспрашиваю я.

Она вздыхает.

– Мы нашли все места, где Шекспир использовал слова «сон» и «луна», и поговорили об их значении.

– «Сон в летнюю ночь» – самый бессодержательный ряд слов, составленных вместе и поданных как тема на уроке английского, – говорю я.

– Да, – отвечает Калеб, глядя на меня, – потому что прекрасная девушка никогда бы не смогла влюбиться в осла.

Я пытаюсь понять, к чему он клонит, но Бекс пихает его локтем и втягивает в тихий разговор.

– Как они тебя оберегают, а? – замечает Лео.

– Да. Я люблю Бекс и Калеба, но иногда им надо напоминать, что они мне – не указ. – Я беру нож и режу яблоко на куски, чтобы макать их в арахисовую пасту: чаще всего я выбираю именно такой вариант обеда. – Ты скучаешь по кому-нибудь из старой школы?

– Есть парочка.

– И как там?

– Мало народу. Или, по крайней мере, так казалось. Там больше учеников, чем в Ньютоне, но обучение начинается с нулевого класса, так что куда меньше народу в каждой группе. – Он делает паузу. – И девочек нет.

– Какое разочарование.

– Еще какое! – говорит Лео. – Порой бывало мрачновато. Школа стоит на окраине, в какой-то глуши, а осенью рядом жгут поля сахарного тростника. И над землей стелется дым. Я всегда думал, что так выглядит ад. И конкуренции там куда больше, так что друзей заводить сложно.

Я пытаюсь представить атмосферу с большей конкуренцией, чем в Ньютоне, и не могу. Каждый семестр наш класс ранжируют от одного до сорока. Я всегда в первой пятерке, хотя никогда не поднимаюсь выше третьего из-за оценок по гуманитарке. Однажды я использовала дифференциальное уравнение в качестве ответа на экзамене по сюжету «Гордости и предубеждения» (изначально – стабильная система, в которой нарушилось равновесие после введения чего-то нового до достижения нового состояния покоя). Ничего хорошего из этого не вышло.

Я расспрашиваю Лео о «Рыцарях», узнаю, что ему нравилось (физика, каджунская кухня и фотография) и что нет (собрания по утрам, общие комнаты и влажность). Не успеваю закончить: звенит звонок, и Лео с Калебом идут на кодинг, а мы с Бекс – по коридору на математику.

Перед уходом Бекс спрашивает:

– Он ведь тебе нравится, да? Этот Лео Макгилл.

– Да, – решившись, говорю я. – Он – мой новый друг.

Штука в чем. Следуя за Эви, я пришел ко всему, что в моей жизни было лучшего: кодингу, программам для одаренных и даже бейсболу. Я начал им заниматься, потому что она сказала, что в этом виде спорта самая интересная математика. Если бы она попросила, я жег бы леса, крушил машины или разнес бы Ньютон по кирпичику.

Но Эви не нужны разрушения. Ей нужен Лео. Я знаю – и слава богу, – что первый, с кем ты встречаешься, – далеко не последний. Но я волнуюсь.

Пока Эви не была ни в кого влюблена, я мог говорить себе, что однажды – когда она будет готова – она очнется и увидит, что я для нее значу. (Представлять этот момент – мое хобби. Любимые обстоятельства – при сильном ливне.)

Но теперь она готова, и ей нужен кто-то другой. И не просто кто-то другой, а идеальная для нее пара – тихий, и математик, и немного со стороны.

Я не знаю, что делать. Бекс думает, что я должен заявить о себе, но я уже сказал Эви, чего хочу, и она ответила, что ей это неинтересно. Какой смысл пытаться снова?

Учитывая все это, мне довольно сложно сосредоточиться на проекте по кодингу, который надо сдавать во вторник. Мы с Лео далеки от финала и потому все свободное время проводим в лаборатории. Я могу сконцентрироваться только потому, что знаю: он не с ней.

К вечеру пятницы у нас слегка мутные глаза, а программа упирается. Мы тратим тридцать минут на просмотр всего кода и проведение диагностики, но на это нет времени. Мне нужна Эви. У нее наметанный глаз на несогласованность деталей, и она лучше всех находит мои ошибки.

Лео нравится этот план.

Когда через пару минут Эви открывает дверь, мы поворачиваемся к ней. Она напряжена, и что-то во мне смягчается, когда она смотрит на меня, ища поддержки. Но как только я быстро улыбаюсь ей, она переводит взгляд Лео. Он сейчас без формы, в одной из этих ужасных кодерских футболок («Есть 10 видов людей в мире: те, кто понимает двоичный код, и те, кто нет»). Судя по тому, как Эви задерживает взгляд у него на груди, футболка явно впечатляет ее больше, чем меня.

Она снова переводит глаза на меня, и, клянусь, я вижу, какое ей для этого требуется усилие.

– Что вам нужно? – спрашивает она.

– Можешь посмотреть? Это для браузера, над которым мы работаем. Там, должно быть, ошибка, но мы не можем ее найти.

Эви занимает мое место.

– Примадонна.

Эви говорит, что я не могу найти свои ошибки, потому что рассчитываю на правки со стороны. В этом есть доля правды.

Смотря на экран, она откидывает капюшон, берет карандаш и начинает наматывать на него прядь волос, а я застываю. От того, как выглядят ее руки, запущенные в волосы, и еще от той бурной энергии, которую она излучает, когда решает проблему. Я никогда не устану смотреть на то, как она размышляет над моим кодом.

– Нашла, – говорит она, и чары спадают. Наверное, оно и к лучшему, а то, мне кажется, ни Лео, ни я не дышали последние две минуты.

Я заглядываю ей через плечо.

– В конце строки был лишний знак. Опять. – Она гневно смотрит на меня. – В следующий раз не приду, пока сперва это не проверишь.

Я выдаю свою лучшую ухмылку маленького мальчика.

– Прости.

Выражение ее лица медленно смягчается, она улыбается.

Окидывая нас изучающим взглядом, Лео произносит:

– А вы точно не…

– Мы просто друзья, – отвечаю я. Потому что хочу сказать это раньше нее.

Мне этого мало, но я благодарен, когда Эви сплетает наши пальцы и говорит:

– Между нами нет ничего «простого».

Она отпускает мою руку и поворачивается к экрану, прокручивая колесико мышки и просматривая код.

– Что это? – спрашивает она, указывая на пару строк.

– Код коррекции ошибок. Находит избыточный двоичный разряд.

– Ясно. Значит, он связан с кодом Шеннона?

– Да.

Я понятия не имею, о чем она думает.

Эви снова поворачивается к экрану в глубокой задумчивости, а мы с Лео обмениваемся озадаченными взглядами.

– Можешь это распечатать? – просит она.

– Конечно, – говорю я. – А в чем дело?

– Кажется, у меня есть идея для «Фронтира», но тебе придется объяснить, как ты переходишь от этого к двоичному коду. Сколько времени у тебя есть на выходных?

– Столько, сколько тебе нужно, – говорю я в восторге.

– Я скажу мистеру Митчему, что мы готовы запустить эту штуку еще раз, – говорит Лео. И захлопывает за собой дверь.

Дилетант.

На следующее утро во время йоги я понимаю, как решить задачку для «Фронтира» с помощью математики. Приняв душ и переодевшись, я принимаюсь за работу. Хотя и теряю энтузиазм, когда Калеб пишет, что у них рухнул браузер и до завтра мы с ним не встретимся. Я стараюсь не паниковать. У нас две недели.

Чтобы закончить, мне нужны ссылки на алгебру Клиффорда и, возможно, топологию. И я иду в университетскую библиотеку взять там книг и перехватить сэндвич в кафе.

Спускаясь по библиотечной лестнице с горой книг, я удивляюсь, видя Лео: он целится фотокамерой в кроны деревьев. Он стоит неподвижно. Я знаю, что могу так сконцентрироваться, но в целом – только на математике.

Когда Лео наконец опускает камеру, он замечает меня и так явно радуется, что я даже не смущаюсь, что он увидел, как я за ним наблюдаю.

– Понести твои книги? – иронично улыбается он.

– У тебя и так куча всего. – Я указываю на его фотоаппарат на шее и рюкзак на плечах.

– Зато руки свободны.

Он осторожно убирает камеру в чехол и засовывает в рюкзак, и я позволяю ему взять половину книг; слежу за руками, пока он берет их поудобнее. Лео как-то так на меня смотрит, что я замечаю те части тела, о которых я раньше не думала: запястья, ключицы и плечи. Очень странно.

Лео смотрит на верхнюю книгу.

– «Контрпримеры топологии»? Я думал, в этом семестре по математике – комбинаторный анализ.

Я поднимаю брови. Обычно те, кто не ходит на математику, редко обращают внимание на наше расписание.

– Я спрашивал, когда только поступал, – объясняет Лео. – Пытался решить, что брать вторичной дисциплиной: кодинг или математику. – Тут он бросает на меня взгляд искоса. – К сожалению, я сделал неверный выбор.

Это из-за меня, что ли? Мне нужна Бекс.

– Это для параллельного проекта, – говорю я, чтобы остаться в своей стихии.

– Для «Фронтира»?

Я киваю и спрашиваю:

– А ты что-нибудь подашь?

– Я работаю с многообразиями.

Это 3D-модели, с помощью которых можно описывать форму потенциальных вселенных в числе всего прочего. Он рассказывает о задаче, которую себе наметил. В целом это хорошая тема для «Фронтира», золотая жила между математикой и физикой. Но Лео не описывает ничего особенно оригинального. Может, специально? Если да – не могу его винить, ведь когда он просит меня рассказать о своей работе, я поступаю точно так же.

– А что ты снимал? – спрашиваю я. Вдруг это как-то связано с его проектом?

– Просто фотографировал. Это мое хобби. Я еще привыкаю к местному свету. В Луизиане совсем не такой.

Упоминание о Луизиане наводит меня на мысль, которая давно крутилась в голове.

– А почему у тебя почти нет акцента? Или это грубый вопрос? Я не всегда…

Я замолкаю, не зная, как закончить предложение.

Лео смеется.

– Ничего страшного. Моя мама выросла в Огайо, так что говорю я почти всегда так. Но мне нравится фраза «эй, народ». Очень удобно.

– Мне нравится, как ты ее произносишь, – говорю я ему, и он улыбается так, что мне кажется, будто я призналась в чем-то большем.

Мы уже дошли до Ньютона и останавливаемся на втором этаже общежития, чтобы он вернул мне книги.

– Спасибо тебе, – говорю я. – Без твоей помощи я бы, наверное, не справилась.

– Я думал, тебе Калеб тяжести таскает.

– Он многозадачен. Но мы не все время проводим вместе.

– Приятно знать, – отвечает Лео с таинственной улыбкой и выходит за дверь.

Зайдя в комнату, я пишу Бекс, чтобы она меня нашла, но ей нужно еще пару часов провести в лаборатории. У биологов и химиков практика по понедельникам.

Когда она приходит, я уже по уши в работе. Увидев мои книги, груды бумажных листков и новые заметки на доске, Бекс понимает, что я сейчас в состоянии «математической фуги», как она это называет, и, пока работаю, не смогу отвлекаться ни на что другое. Бекс – моя лучшая в мире подруга, поэтому приносит мне ужин (жареный сыр), нарушая все правила, и оставляет в покое, не сказав и трех слов.

Я прихожу в себя только к вечеру субботы. У меня есть уравнения и эскиз модели. Завтра попрошу Калеба поработать над программой.

Я пишу Бекс: «У тебя утром будет на меня время?»

Она отвечает: «Конечно, хотя еще домашку надо делать. Может, пойдем в книжный?»

«Отлично».

После завтрака мы берем рюкзаки и едем в центр. Добираемся довольно рано, поэтому занимаем столик у розетки и раскладываем вещи.

– Ну что? – спрашивает она, рисуя соломинкой по пенке латте. – В чем дело?

Я не совсем уверена, как начать этот разговор. Родители Бекс не позволяют ей ни с кем встречаться, а я… ну… я такая, как есть, и для меня это в новинку.

В конце концов Бекс, привыкшая меня выручать, спрашивает:

– Это насчет Лео?

– Анита сказала, что мне надо заводить больше друзей. Помимо тебя и Калеба. Я думала, что этим и занимаюсь, но, кажется, Лео хочет чего-то другого.

– Да, – говорит Бекс. – Хочет. Ну а что ты?

Я потягиваю чай и думаю над вопросом. Бекс ждет. Мы с ней дружим еще и поэтому.

Пусть я никогда особо об этом не думала, но всегда смутно предполагала, что однажды кого-нибудь встречу. Например, когда поступлю в колледж или закончу образование. И тогда поступлю так, как поступают все люди: влюблюсь, выйду замуж, рожу детей. Но я никогда не думала, что с мальчиками надо будет чем-то заниматься, пока я не готова ко всему этому.

И в тот единственный раз, когда встал этот вопрос – о чем я вообще стараюсь не думать, – эта мысль вызвала у меня отвращение. Поцелуи казались мне чем-то странным и, если честно, антисанитарным. Я не хотела, чтобы мне в рот попала чужая слюна, даже Калеба. Но Лео заставляет меня задумываться, а вдруг в этой теме с поцелуями что-то есть?

– Может быть, – говорю я.

– Ты знаешь, что в процессе разговора тебе не надо платить за каждое слово, да?

– Я не совсем уверена, чего хочу. Но, может, стоит попробовать? Кажется, почти всем остальным это нравится.

Как только я говорю эту фразу, мне становится жалко Бекс, и я тянусь к ее руке.

Она отмахивается.

– За меня не волнуйся. У меня уникальная ситуация. Но, Эви, тут возникают два вопроса. Первый: стоит ли тебе встречаться в принципе? И второй: стоит ли именно с Лео?

– А с кем же еще? – удивляюсь я.

Бекс смотрит на меня. Я узнаю этот взгляд: именно с таким выражением профессор Льюис каждый раз смотрит на домашнюю работу Блейка Уинтерса.

– Ты про Калеба. – Я качаю головой. – Нет.

– Почему?

– Назови самый долгий срок, когда какая-то пара в Ньютоне была вместе.

Бекс призадумывается.

– Кажется, Саша и Кристофер вместе уже почти два года.

– А самый долгий срок, когда Калеб встречался с девушкой?

– Три месяца?

– И это исключение, – говорю я. – Мы с Калебом дружим уже двенадцать лет, и он нужен мне рядом хотя бы еще двенадцать. Лео мне нравится. Но его я могу позволить себе потерять.

– Что-то я не уверена, что тут ты права.

– Я не могу рисковать потерей Калеба. Я даже не знаю, как быть Эви без него. – Я вспоминаю единственное стихотворение, которое мне понравилось на уроке английского – возможно, из-за математической метафоры. – Он мне постоянно правит круг.

Бекс морщит нос.

– Что это значит?

– Как компас. Он – мой центр. Дом. Это из стихотворения, – сконфуженно заканчиваю я.

– Ты уверена?

– Дело не только в том, что я не хочу рушить то, что есть у нас с Калебом. Я знала его еще до школы. И целоваться с ним было бы довольно странно. – Я думаю, не рассказать ли Бекс про ужасный случай у костра, но решаю, что не хочу во все это погружаться. – Лео таинственный. В хорошем смысле. И когда он на меня смотрит, я чувствую трепет.

– Из-за его графиков, похожих на волчки? – спрашивает Бекс.

– Ты смеешься, но они были шикарны.

– Ты точно думаешь о его графиках, а не о плечах?

Минуту я думаю над этим. И признаю:

– Возможно, и о том и о том.

Вернувшись в Ньютон, мы останавливаемся у почтовых ящиков, и Бекс вытаскивает пухлую посылку. Говорит, это справочник по медицинским вузам, который ей прислали родители. Глядя на тяжелый том, я спрашиваю:

– А что, интернет им совсем не знаком?

– Они просто в восторге. Мое желание стать врачом перевернуло их представление о научной академии. Они нервничают, когда я говорю о смене климата, а вот спасение деточек для них понятно.

Я не могу считывать эмоции Бекс, но в ее голосе звучит легкая печаль.

– Но ведь ты тоже этого хочешь, да?

Бекс улыбается.

– Иногда очень сложно понять, чего ты хочешь.

Вот тут с ней не поспоришь.

Лео устраивает сцену, когда я оставляю его среди руин нашего кода в воскресенье днем, но я напоминаю, сколько часов провел в лаборатории, пока он был на футболе. Я знаю, он возражает не против моего перерыва, а против моих действий. Но это не значит, что мне не плевать.

Мы с Эви идем в публичную библиотеку. Она немного дальше, чем библиотека в кампусе, но на первом этаже есть солнечный атриум, где мы любим сидеть. А еще это лишний повод мне посмотреть секцию научной фантастики.

Когда Эви начинает говорить, у меня голова идет кругом; мне кажется, я ни за что не смогу помочь ее проекту. У меня плывет перед глазами, когда она описывает матрицы, алгебру Клиффорда и символы адинкра из квадратных уравнений. Она понимает, что начинает меня терять, откладывает уравнения и достает цветные диаграммы, похожие на мультяшные космические корабли. А потом говорит волшебные слова:

– Я хочу присвоить двоичные адреса всем этим точкам.

Теперь мы говорим на моем языке: обработка информации, биты и код. Да, говорю я ей, я могу сделать эти модели. Да, ты сможешь вращать их, сгибать и смотреть на них с любого угла. А потом я начинаю набрасывать карандашом идеи в ее блокноте, и вижу, к чему она идет, и понимаю, почему она так разволновалась, когда увидела наш код.

Я смотрю на нее в шоке.

– Когда мы их свернем, добьемся симметрии и переназначим адреса, код изменится.

Она кивает.

– Думаешь, это покажет код коррекции ошибок?

– Да.

Я уверен, что она права.

– Но как так может быть? Это… – я беру ее блокнот, – это математическое описание частиц в атоме?

Она снова кивает.

– Но как код коррекции ошибок может быть в уравнениях, моделирующих атом? Тогда получается, что…

– …компьютерный код вписан в кирпичики вселенной.

Я смотрю на нее.

– Мы живем в «Матрице».

– Не говори глупостей. Есть куча других объяснений.

– Дай хоть одно.

– Мы живем во Вселенной и, следовательно, обладаем интуитивным пониманием кода, который в нее вписан. И вот его мы дублировали в компьютеры.

Я только хмыкаю.

Ее объяснение гораздо более правдоподобное, но не такое прикольное.

У Эви жужжит телефон. Она смотрит на него и вздыхает.

– Это моя мать. Мне лучше ответить.

Она отходит, а я пока открываю ноутбук и набрасываю идеи для программы, которая сделает то, что нужно Эви.

Эви возвращается с потухшими глазами. Сюрприз-сюрприз. Для меня всегда оставалось загадкой, как женщина, которую настолько заботит психическое здоровье Эви, не видит, что с ней делает. Эви не захочет говорить о звонке, и я предлагаю отвлечься.

– Давай сыграем в «Помогите мне найти»?

Она коротко мотает головой.

– Мне уже не сложно просить книги в библиотеке.

– Может, пора повысить уровень?

«Помогите мне найти» – это игра, которую придумал один из врачей Эви, что-то типа формы экспозиционной терапии. Она должна была ходить в библиотеки и просить людей помочь ей найти книги.

Поскольку Эви терпеть этого не могла, я превратил игру в состязание. Я даю ей нечто невероятно обычное вроде «Книжного вора», а взамен она заставляет меня искать «Описание полового созревания: руководство для мальчиков».

Я всегда побеждал, но мы не играли уже несколько лет.

Я смотрю в каталог на телефоне, нахожу варианты потруднее и передаю ей.

Она усмехается.

– Двое наверху, двое внизу?

Я киваю. Количество ходов ограничено количеством библиотекарей. Они начинают злиться, если дергать их слишком часто. Здесь внизу два библиотекаря, и двое – наверху, в секции для детей и подростков. Каждый из нас подойдет к одному человеку на этаже.

Эви глубоко вздыхает и говорит:

– Дай твой телефон. Я никогда все это не запомню.

По правилам надо спрашивать название полностью и никак не объяснять, почему тебе нужна эта книга. Эви идет к стойке библиотекаря. Через три минуты возвращается и бросает на стол книгу «Потрясающая красота: макияж и уход за кожей для танцев, чирлидинга, хора, конкурсов красоты и фигурного катания».

– Умоляю, – говорит она. – У мня было десять лет психотерапии.

Она набирает текст на ноутбуке, что-то быстро пишет на листке бумаги и пододвигает его ко мне.

Я разворачиваю листок и закатываю глаза, но вполне понимаю, сколь остроумно задание Эви, только когда вижу библиотекаря за справочной стойкой. Эви уже поговорила с парнем у основной стойки, и эта семидесятилетняя волонтерша – мой единственный вариант. На ней толстовка сумасшедшей кошатницы, серьги-котики и – богом клянусь – обруч для волос с кошачьими ушками в стразах. Она приходит в восторг, когда я прошу ее помочь найти книгу «Почему кошки рисуют: теория эстетики у кошачьих». Спустя долгие пятнадцать минут я кидаю книгу на столик перед Эви.

Она мне улыбается.

– Ты ее нашел.

– У тебя проблемы, официально заявляю, – говорю я.

Да, играть с Эви непросто. Я не хочу, чтобы она растеряла свою уверенность, но она так и светится после своей победы с «Потрясающей красотой», поэтому я разворачиваю к ней телефон.

– Калеб! – восклицает она, но я не отступаю. Она справится. – Ладно.

Эви поднимается по лестнице. Когда она спускается через пару минут, лицо ее пылает. Она без комментариев кладет передо мной книгу «Моя подростковая беременность».

Затем Эви поворачивается к ноутбуку и пугающе долго что-то там ищет. Она записывает название и, передавая мне бумажку, говорит:

– Я спрашивала библиотекаря в красной рубашке.

Я беру бумажку и взбегаю по лестнице, разворачивая листок на ходу. Это «Справочник для мальчиков о девочках: тридцать советов, которые вы не получите от родителей и друзей». Могло быть и хуже, и кто знает – может быть, я чему-нибудь научусь. С площадки я заглядываю в секцию научпопа и вижу там библиотекаря, с которым говорила Эви. Иду в секцию художественной литературы, а там за стойкой стоит Лисса Халверсон.

Лисса – девятнадцатилетняя, светловолосая и зеленоглазая студентка по специализации «педагогика начальной школы»: иногда по выходным она работает в детской секции. Я периодически флиртовал с ней весь последний год. Это ни к чему не привело, отчасти из-за Эви, которая почти всегда со мной, когда я здесь, а отчасти потому, что Лисса знает: я еще не окончил школу. Она не раз просила меня сообщить, если я окажусь в местном кампусе в будущем году.

Лисса поднимает взгляд от страниц и говорит:

– Привет, Калеб.

Я справлюсь. Я напоминаю себе, что мне плевать на Лиссу Халверсон. Я могу больше не возвращаться в эту библиотеку. Эви меня не напугать.

Но я не могу выговорить ни слова.

– Ты ищешь Эви? Я видела ее тут недавно. Окликнула по имени, но, кажется, она меня не заметила.

– А я думаю, заметила, – тихонько бормочу я.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Она кладет мне ладонь на предплечье. Мне приходит в голову мысль схитрить. Я мог бы найти книгу и принести вниз, но это уничтожит весь дух игры.

– Нет, спасибо, – говорю я, признавая поражение.

Я отхожу на два шага, когда Лисса спрашивает:

– Это ты уронил?

Она держит кусочек бумажки. Видимо, выпал из ладони.

Я говорю:

– А! Нет! То есть да, – и выхватываю его.

Лисса не просит меня найти ее в следующем году.

Я спускаюсь вниз и кидаю скомканную бумажку на ноутбук Эви.

– Ты само зло, Эви Бэкхем.

У нее такое невинное выражение лица, что аж бесит.

– Что, книги нет в наличии?

Я пленен смехом в ее глазах и сажусь на стул, удерживая ее взгляд. Может быть, Бекс права. Может быть, мне стоит что-то сделать.

– Как ощущения по поводу «Фронтира»? – спрашиваю я. Надо же с чего-то начинать.

– Неплохо. Сейчас лучше, ведь ты участвуешь. Может, в этом году и до конференции доберусь.

Я беру ее за руку точно так же, как делал сотни раз до этого. Ее это полностью устраивает.

– Без тебя у меня вообще не было бы шансов. – Я понижаю голос до тона, который, кажется, нравится другим девушкам. – Мы подходим друг другу, Эвс.

Внимательно следя за ней, я провожу большим пальцем по внутренней стороне ее запястья, пытаясь увидеть хоть какую-то реакцию и стараясь ее не напугать.

Ничего не подозревая, Эви улыбается.

– Анита говорит, иногда друзья расходятся, когда становятся старше, но я сказала ей, что с нами этого не произойдет.

Я смотрю ей в глаза в поисках хоть какой-то благосклонности, но ничего не вижу. Поэтому говорю:

– Конечно нет, – и отпускаю ее руку.

На следующее утро Калеб не приходит на завтрак, и на физике его тоже нет. Когда я пишу ему, он отвечает, что засиделся за кодом и проспал. Не припомню, чтобы раньше такое случалось. Может, я дурно на него влияю?

Лео спрашивает, сделала ли я что-нибудь для «Фронтира» за выходные.

– Мы – да, – отвечаю я. – а ты?

– Не особо. Мы нашли «гидру», так что все свободное время на выходных переписывали программу.

Я уже знаю эту историю от Калеба, но он не распространялся о деталях.

– Что такое «гидра»?

– Это баг. Когда его фиксишь, появляются два новых. Фактически программа становится бесполезной.

Я морщусь.

– Одна из многих причин, почему я не люблю кодинг. Когда решаешь математические задачи, они сидят себе тихонько и не дергаются.

Лео усмехается.

– Ну и что в этом веселого?

У меня екает в груди.

Профессор Льюис включает проектор и говорит:

– Начнем с трактата Бустрёма 2003 года. Он отличается от того, к чему вы привыкли на наших уроках, так что я дам вам пару минут на повторное ознакомление.

Мне не понравился трактат, но я хорошо его изучила, и за эти пять минут он не станет для меня более интересным.

– Не впечатлена? – спрашивает Лео, глядя на мое лицо, пока я перелистываю страницы.

– Здесь нет даже малой толики доказательств. Ни уравнения, ни модели, ни эмпирического наблюдения. Это сказка.

– Но интересная.

– Возможно, – допускаю я. – Но я не хочу ее читать на уроке физики.

Профессор Льюис пытается отчитать меня за то, что я отвлеклась от трактата, хотя уж кому-кому, а ему бы не стоило:

– Мисс Бэкхем, можете и дальше таращиться на мистера Макгилла, но не могли бы вы резюмировать аргументы Бустрёма в подтверждение гипотезы симуляции?

Это совершенно новый уровень враждебности профессора Льюиса. Мои щеки теплеют, и я ничего не могу с этим сделать, но вопреки всему отвечаю, не опуская взгляд в трактат и не отворачиваясь от Лео.

– Бустрём считает, что минимум одно из следующих утверждений – правда. Первое: ни одна цивилизация не проживет достаточно долго, чтобы создать реалистичные симуляции вселенных, населенных разумной жизнью. Второе: некоторые цивилизации живут настолько долго, но решают не запускать симуляции живых существ из этических соображений. И третье: наша Вселенная, скорее всего, симуляция, ведь если симуляции существуют, то симуляционных вселенных должно быть гораздо больше, чем реальных.

Лео поднимает брови и говорит одними губами:

– И все это время ты таращишься.

– А как по-вашему, мисс Бэкхем, какое из этих утверждений истинно?

Я разворачиваюсь к доске, но трактат меня настолько раздражает, что я даже не смущаюсь.

– Первое. Искусственный интеллект – да, пускай. Возможно, сознание на машинной основе. Но вся архитектура вселенной, включая населяющих ее существ, обладающих самосознанием? Это крайне маловероятно.

– И вы согласны, мистер Макгилл?

– Нет.

Я снова смотрю на Лео.

– И какие же доказательства вы предложите мисс Бэкхем?

– Я уверен, что Эви сказала бы следующее: учитывая невероятную сложность симуляции Вселенной, стоило бы ожидать пробелов, того, что нелогично для обитателей симуляции, обладающих самосознанием.

Я скрещиваю руки на груди.

– Сказала бы.

– Не могли бы вы указать ей на эти пробелы? – спрашивает профессор Льюис.

Лео усмехается.

– Ну, нам доступно около пяти процентов нашей Вселенной. Это довольно большой пробел.

У меня отваливается челюсть.

– Темная энергия. Это твое доказательство, что мы живем в компьютерной симуляции?

– И темная материя.

Я пристально смотрю на него, пытаясь понять, серьезно ли он говорит.

– Это же смешно.

– Ой-ой, – вздыхает профессор Льюис. – Гром в раю.

Все в классе смеются, и профессор Льюис отправляется мучить других учеников.

В конце урока он раздает наши экзаменационные работы, кладя чистой стороной листов вверх. Мы с Лео переворачиваем свои одновременно. У обоих идеальный результат. Посмотрев на свои работы, мы без комментариев ими меняемся. Просматривая его тест, я вижу, что он потерял два балла на четвертой странице из-за небрежной ошибки, но восполнил их дополнительными на пятой, когда решил последнюю задачу моим методом. Рядом с ней профессор Льюис написал: «Просто и ясно!» Я не могу не закатить глаза.

Лео улыбается и говорит:

– Признаю свое поражение.

Встретив Калеба в рекреации, я спрашиваю, все ли с ним в порядке.

– Конечно. Просто не мог с утра воспринимать физику. Имеешь полное право дразнить меня за прогул, но все равно, пожалуйста, поделись конспектом. Не хочу, чтобы меня исключили за неуспеваемость.

– Ничего с тобой не будет. Мы обсуждали идиотский трактат, автор которого размышляет, живем ли мы в компьютерной симуляции.

– Вот это мне понравилось, – говорит Калеб.

– Потому что тогда кодеры выглядят богами.

– Для этого нам и трактат не нужен.

В этом семестре на обществознании мы проходим религию и этику, и для меня это еще неприятнее, чем обычные уроки по гуманитарке. В основном потому, что учительница Эбби считает своей особой миссией развить правые полушария наших мозгов. Она носит летящие юбки и шарфы, называет нас по именам, а не по фамилиям, настаивает на таком же обращении от нас – и порой снимает свои уродливые сандалии и расхаживает по классу босиком. Нашим первым заданием было сделать коллаж. Сплошное расстройство.

Моя семья никогда не была верующей, поэтому многие религиозные сюжеты я встречаю в первый раз, и меня они крайне удручают. А Бекс мое невежество то забавляет, то тревожит.

Сегодня Эбби распустила свои длинные светлые волосы по плечам. В длинном, до пола, розовом платье она похожа на стареющую лесную фею. Она делает мне неприятный сюрприз, заглядывая в классный журнал и говоря:

– Эвелин, кажется, ты и трех слов за весь семестр не сказала.

Я поднимаю на нее взгляд и застываю.

Во рту пересыхает, а в груди – слишком знакомая мне тяжесть.

Я уже очень давно не чувствовала такого дискомфорта от разговоров в классе. Беседы после проходок на физике мне тоже не нравятся, но во время них меня не накрывает, как сейчас. У меня ускоряется сердцебиение, дыхание становится поверхностным. Это еще не полноценная паническая атака, но что-то в этом роде.

Я закрываю глаза и считаю вдохи и выдохи, заставляя пульс замедлиться, как на сеансах когнитивно-поведенческой терапии, а в моей жизни их было очень много. Я зажимаю ладони между ног. Если их согреть, то мозг можно обмануть – он посчитает, что реакции бегства не было.

Психология – это своего рода магия.

Калеб вступает в разговор, заполняя паузу, пока я беру себя в руки.

– Эбби, в Библии упоминается просто жуткое количество человеческих жертвоприношений, – говорит он. – Может, поговорим об этом?

Его голос меня успокаивает – даже на словах «человеческие жертвоприношения».

– Да, да, – отвечает она. – Но сперва я хочу услышать Эвелин. Почему ты не участвуешь в беседах?

Я говорю про себя фразы, которые повторяла не раз: «Неважно, что я чего-то не знаю. Опасность не реальна. Это Ньютон. Мои одноклассники не ждут повода напасть».

Мой пульс замедляется.

Обретя возможность говорить, я отвечаю:

– Религия – это не моя тема, «Эбби».

Мой голос негромок, и я слышу, как ставлю ее имя в кавычки. Меня совершенно не беспокоило, когда Анита попросила называть ее по имени – ведь в настолько личных отношениях это казалось правильным. Но решение Эбби поступать так в Ньютоне, при наличии совершенно противоположных традиций, похоже на жеманство.

– Слишком неправдоподобно? – спрашивает она.

– Нет, дело не в этом, – говорю я. Я даже благодарна, что она вывела меня на твердую почву. Я ведь думала о слове «неправдоподобный». – Я верю, что, даже зная скорость движения квантовой частицы, мы не можем знать, где она находится. Я верю, что то, как мы будем наблюдать частицы в будущем, изменит их нынешнее состояние. И я готова поверить, что мы живем в одиннадцати, тринадцати или двадцати шести измерениях, смотанных, подобно клубочкам бечевки. Вселенная полна неправдоподобных явлений, как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе.

Калеб кашляет в ладонь и бормочет:

– Симуляция, – и все, кто был на физике, смеются.

– Тогда почему ты не принимаешь участие в беседах с классом? – продолжает Эбби, не обращая внимание на смех.

Я думаю обо всех прочитанных нами историях, смотрю на Бекс и вспоминаю болезненное выражение ее лица, совершенно нетипичное для нее, когда она показывала мне кольцо от родителей.

– Не то чтобы я считала религию неправдоподобной. Скорее я не понимаю этого Бога. Он выдал свод правил о том, как надо есть лобстеров и носить одежду из различных тканей, но совершенно попустительски относится к родителям, приносящим в жертву своих детей. И мне не нравится история, когда Он утопил всех на планете и отпраздновал это, запустив на небо радугу. Это нехорошо.

Это, пожалуй, самая длинная моя речь на уроке, помимо физики и математики. Калеб ободряюще улыбается мне, и я знаю, о чем он думает: если я могу вот так, то смогу выступить и на «Фронтире». С другой стороны, Бекс как будто ждет, что меня поразит молнией. Эбби молча наблюдает за мной с минуту. Потом коротко смеется.

– Что ж, по крайней мере, ты читала материал, – говорит она, ставя маленькую галочку в журнале.

Мои замечания запускают целый вихрь обсуждений. Эбби сосредоточивает внимание на двух темах: невозможности человечества понять великий Божий замысел и искупительной роли Иисуса в христианской вере. Я снова молчу. Меня не интересуют никакие замыслы, которые мне запрещено понимать, а проблем с Иисусом у меня нет. Неразумно считать, что дети в ответе за поведение родителей.

После школы, когда мы втроем встречаемся в рекреации, чтобы приняться за домашку, Бекс поворачивается к Эви и говорит:

– Ты же знаешь, что радуга была не в честь геноцида? Это Его обещание больше так не делать.

Эви пожимает плечами.

– Не вижу особой разницы.

– Это же притча. Этого не происходило на самом деле, – говорит Бекс. Она злится на Эви, чего почти никогда не происходит. – Геологические отчеты доказывают, что мирового потопа никогда не было.

– Я знаю, – отвечает Эви. Она явно удивлена, что Бекс считала иначе. – Но это не делает историю менее ужасной. Дети бы погибли, Бекс.

Бекс долгие несколько секунд смотрит на Эви, потом качает головой.

– Наверное, ты права. Просто я помню, как в детстве читала все эти книжки с картинками про Ноев ковчег. История была полна надежды.

– Всем животным досталась пара, – говорю я. – Это вселяет надежду.

– Если ты не единорог, – говорит Бекс.

Какое-то время Эви переводит взгляд с меня на Бекс и обратно. Потом решает, что не хочет ничего знать, и достает свою статью по физике. Следующие полчаса она пытается ее читать, но в основном смотрит в пространство и накручивает волосы на палец. Мы с Бекс наблюдаем за ней и переглядываемся. Эви не замечает.

– Проблемы с концентрацией? – спрашиваю я.

Бекс бросает на меня полный сочувствия взгляд и говорит:

– Лео пригласил Эви на свой футбольный матч сегодня вечером.

Я умудряюсь улыбнуться.

– Не удивлен, – говорю я Эви. – Лео в пяти минутах от того, чтобы взять маркер и написать «Мое» у тебя на лбу.

Эви широко распахивает глаза.

– Серьезно?

Несмотря на все происходящее, я смеюсь.

– Не в буквальном смысле, Эвс. Я к тому, что он хочет сделать ваши отношения публичными, чтобы все остальные отвалили.

Под «всеми остальными» я имею в виду себя, но этим я делиться не буду.

– Когда ты сказал ему, что все выходные проведешь, работая со мной над «Фронтиром», он…

Чертов. Лео. Чертов. Макгилл. Поверить не могу, что не понял этого раньше, но я не думал, что он настолько дьявольски хитер. (Или настолько хорош.) Лео устроил полноценную атаку анонимуса на наш проект к середине семестра: он вписал глюк в наш браузер, чтобы я застрял на все выходные в лаборатории и не был с Эви.

– Калеб? – спрашивает Бекс. – Все в порядке?

Я мотаю головой, чтобы не отвечать, и кидаю учебник по французскому в сумку.

– Мне надо идти. Что вы собираетесь делать?

– Ужинать. А потом на матч, – отвечает Бекс. Она выглядит встревоженной.

Я ободряюще улыбаюсь ей. Я справлюсь. Если я по-настоящему люблю Эви – а я думаю, это так, – то должен уйти с ее пути, чтобы она получила то, что хочет.

– Встретимся, когда будет пора идти, – говорю я. – Возьмете мне что-нибудь поесть?

– Конечно, – говорит Эви. Ее мысли бродят где-то не здесь.

Я возвращаюсь в лабораторию, чтобы проверить наши старые файлы, и вижу, что я прав. Лео подсадил «гидру» в пятницу вечером, потому что не хотел, чтобы я провел все это время с Эви. В каком-то смысле я могу его понять. Чего я не могу простить, так это того, что он не сделал перед этим новый бэкап. Нам пришлось переписать код, на который мы потратили три дня, и мы все еще отстаем.

Когда я встречаюсь с Бекс и Эви у входа, на Эви бледно-голубая блузка, короткая джинсовая юбка и ботинки. Сверху – белая куртка и розовый шарф, волосы распущены и в них поблескивают маленькие синие бабочки, и это так глупо и не похоже на нее, что я понимаю: они наверняка от Бекс. Это… очаровательно.

Я смеряю Бекс тоскливым взглядом, в шутку лишь наполовину, и она сжимает мою руку. Футбольные матчи в Ньютоне проводятся на университетском стадионе, до которого километр идти пешком. Бекс играет там же весной, и мы с Эви уже сто раз туда ходили посмотреть на нее. Когда мы приходим, еще не совсем темно, но фонари включены.

Я предлагаю Эви руку, чтобы помочь подняться на трибуны, которые идут по одной стороне поля.

– Я вполне способна и сама подняться на трибуны, – говорит она.

– А я вполне способен вести себя как джентльмен.

Я втягиваю ее на следующую ступеньку, сосредоточиваясь на прикосновении ее руки к моей и стараясь не думать, будут ли возможны такие простые контакты между нами, если у них с Лео будет все серьезно. Мы всегда пересматривали отношение к этим моментам, когда я с кем-нибудь встречался. В основном моих девушек не устраивало, что я держусь с кем-то за руку. Вряд ли Лео будет чувствовать что-то иное по отношению к Эви.

Мы садимся в дальнем ряду, и Лео смотрит на Эви с поля, где он проделывает свои странные прыжки – разминку для футболистов. Эви машет ему, и он улыбается.

Во время матча мяч летит в ворота соперников, и Лео бежит через половину поля с остальными защитниками. Бекс полностью поглощена игрой и иногда кричит слова поддержки. Я никогда не видел ее в роли болельщицы, и яркость ее чувств слегка пугает.

Когда мяч перелетает на нашу сторону поля, Лео перехватывает его и дает пас Кейдену, тот отрывается от парня, который его прикрывал, и почти сразу забивает. Вторая команда – из какой-то школы, о которой я никогда не слышал, – намного слабее, большая часть матча проходит в их штрафной площади, и Лео особо нечего делать. Но все равно он смотрит на Эви чаще, чем было бы разумно.

Чтобы помучить его, я приобнимаю ее за плечи и объясняю тонкости игры, которые, по большей части, придумываю. Правила офсайда в футболе для меня отдельная тайна, но для Эви нет никакой разницы: она вообще не интересуется спортом. Я вполне мог бы перейти на правила квиддича, а она бы и не заметила.

Она поворачивается ко мне, чтобы задать вопрос, и ее лицо оказывается соблазнительно близко от моего. Я не могу не подумать о том, как просто было бы сократить расстояние между нами. Но не делаю этого.

А думаю: «Недопоцелуй номер пятнадцать».

После матча я встречаюсь с Лео на трибунах.

– Спасибо, что пришла, – говорит он.

– Поздравляю с победой.

– Да я сегодня ничего особо не сделал. – Он смотрит туда, где еще сидят Калеб и Бекс, и продолжает: – Что было очень кстати. – Глаза Лео блуждают по бабочкам, которыми Бекс украсила мои волосы. – Ты очень милая. Подождешь, пока я схожу в душ? А потом можем поесть где-нибудь. Я пропустил ужин.

– Хорошо, – отвечаю я. Наверное, это настоящее свидание. Когда Лео попросил меня прийти, я не была в этом уверена, несмотря на слова Бекс. – Бекс и Калеб побудут со мной, пока ты приводишь себя в порядок.

– Я быстро. – Он отходит на два шага, но возвращается. – Слушай, а давай сперва кое-что сделаем? Чтобы потом расслабиться и наслаждаться вечером.

– Что ты задумал?

Он улыбается и тянется своими губами к моим.

О-о.

Хочу ли я этого?

Возможно.

Нежелания во мне уж точно нет.

Когда наши губы разделяет пара сантиметров, он останавливается.

– Мне ведь можно?

Я киваю, потому что не в силах подобрать слова. Не ожидала, что это случится так быстро. И на глазах у стольких людей.

Он целует меня, и, что еще примечательнее, я целую его в ответ. Мои губы движутся, поддаваясь его губам, будто отвечая на вопрос. Я понимаю, что этому не надо учиться. Это знание спит, пока не понадобится.

Лео отстраняется и смотрит мне в глаза.

– Нормально было?

– Кажется, мне понравилось.

Я слышу удивление в собственном голосе. Он смеется.

– Я рад. Десять минут.

Лео убегает к спортивному манежу.

На трибунах уже почти никого нет, но Калеб и Бекс еще сидят. Жаль, что они это увидели.

Калеб шепчет что-то Бекс на ухо, и я ощущаю укол… совести? Не знаю, наверное, неправильности. Я помню боль на его лице, когда я оттолкнула его давным-давно. Но он же точно понимает, почему должно быть так. Как говорит Бекс, наши отношения священные и не плотские.

Мне бы надо пойти и поговорить с ними, но я в смущении и не знаю, что сказать, так что поворачиваюсь к уже пустому полю и думаю, что будет дальше. Я сейчас пойду ужинать с парнем, которого поцеловала. Как это работает?

Через несколько минут я слышу, как сзади подходят Бекс и Калеб. Бекс дотрагивается до моего плеча, и я поворачиваюсь к ней.

– У тебя все в порядке?

Я киваю. Потом смотрю на Калеба. Немного нервничаю.

– У нас все хорошо?

Он улыбается.

– Всегда.

И мне приходится смахивать слезы, выступившие в ответ на это слово.

Лео выходит из манежа и движется к нам. Бекс обнимает меня и шепчет на ухо:

– Заходи, когда будешь дома. Я хочу услышать обо всем.

Калеб засовывает руки в карманы и разворачивается со словами:

– Доброй ночи, Эвс. Не делай ничего, что бы не сделал я.

– Это на пару градусов больше свободы, чем мне нужно.

Ужасно странно смотреть, как они уходят вместе. Калеб склоняет голову набок, слушая Бекс. Во мне мечутся внезапная боль потери и неровное ощущение счастья, и я не понимаю, как мое тело может вмещать два таких противоположных чувства одновременно.

Эмоции не похожи на математику. Нельзя сложить позитивные и негативные чувства и получить нейтральное целое. Это все равно что занимать два разных места на числовой прямой в одно и то же время. Кажется, это больше похоже на квантовую физику.

Лео кладет ладонь мне на спину и предлагает пойти в кафешку на другом конце кампуса. Я соглашаюсь: мне не терпится избавиться от смущения.

Пожилая официантка сажает нас в кабинку в дальнем углу ресторана, говоря: «Какая же ты миленькая!» – таким тоном, который я просто не приемлю. Я снимаю куртку и кладу руки на липкий стол, пытаясь не думать о том, что бы Бекс увидела под микроскопом, если бы я принесла ей образец со столешницы. Не открывая меню, Лео просит французский тост и апельсиновый сок. Официантка поворачивается ко мне, и я говорю: «Горячий шоколад».

Наступает момент неловкого молчания, а потом Лео произносит:

– Ну что, давай уберем с дороги имя, звание и серийный номер?

Я озадаченно смотрю на него, и он добавляет:

– Второе имя, день рожденья, любимый цвет – все то, что неловко не знать после поцелуя.

Я краснею, а в уголках его голубых глаз появляются морщинки.

– Эвелин Джейн, второе апреля, бирюзовый.

Я задумываюсь, сколько раз он устраивал такой фокус, но мне не хватает храбрости спросить.

– Эвелин Джейн, – медленно повторяет Лео. – Тебе идет. Ты не настолько несерьезна, чтобы быть Эви.

В устах Лео это звучит как комплимент, но я отнюдь не противоположность несерьезности.

Затем говорит он:

– Лео Генри, тринадцатое декабря, а с недавнего времени неравнодушен к любым цветам, кроме синего, черного и серого.

– Я всегда думала, что день рождения в декабре – это грустно. Получаешь все подарки сразу.

Он быстро отводит взгляд от моих глаз. Какая-то эмоция мелькает на его лице – слишком быстро, чтобы я разобрала. Но отвечает он одним словом:

– Наверное.

Я жду, пока он скажет больше. Лео молчит, я складываю ладони вместе и опускаю взгляд. Мне тревожно пускаться в объяснения, но я чувствую, что это необходимо.

– Если мы будем… если ты будешь рядом со мной… ты учти, что я не всегда могу понять, что имеют в виду люди, если они не говорят это словами. – Я поднимаю взгляд. – Я знаю: вот сейчас что-то случилось. Но тебе придется рассказать мне – что.

– Мрачноватая тема для первого свидания. – Лео вздыхает. – Когда я был маленьким, то жил только с мамой, и у меня были проблемы. Потом я попал в приют. И только в средней школе меня усыновила приемная мама Кейт и у меня в жизни все стало как-то стабильнее. Много лет я особо не получал подарков.

– Ты долго учился у «Рыцарей»?

– С девятого класса. Тогда было нормально. В старшие классы пришло много новеньких. Переводиться сюда было сложнее.

– А зачем перевелся? – спрашиваю я.

– Тут больше курсов – и программа стипендиата: если выпускаешься из Ньютона, можешь и учиться в университете, и жить там бесплатно в качестве завхоза.

Я киваю. Так поступает Эван.

Приходит официантка с подносом и ставит передо мной огромную кружку горячего шоколада. На изящной шапке взбитых сливок красуются крохотные завитки шоколадной стружки.

– Ух ты!

Я достаю ложку из салфетки и зачерпываю взбитые сливки, закрывая глаза, чтобы сосредоточиться на вкусе.

Сперва во рту тают сливки, лишь слегка подслащенные, а потом я чувствую нотки тертого шоколада. Потрясающе. Я открываю глаза, чтобы сказать Лео, что это мой новый любимый ресторан. Он наблюдает за мной, занеся вилку над тарелкой, таким взглядом, что меня бросает в жар.

Я опускаю взгляд на стол.

– Я так понимаю, тебе все это в новинку, – говорит Лео.

– Можно сказать и так. – Потом до меня доходит тревожная мысль. – Погоди. Ты так говоришь, потому что я плохо целуюсь?

– Нет. Ты потрясающе целуешься. Но разве тебя не волновало, что я это делаю при такой толпе? Мне показалось, ты слегка в шоке.

– Не совсем могу разобраться в своих чувствах по поводу зрителей, – честно говорю я, надеясь, что не раню его чувства. – Это потому, что ты пытался писать у меня на лбу?

Лео пораженно смотрит на меня.

– Чего-чего?

Я объясняю, что Калеб говорил про надпись на лбу.

– Нелепость какая.

– Я тоже так подумала.

– Я бы не пачкал тебе лицо. Разве что тыльную сторону ладони.

Я хихикаю.

Лео изучает меня.

– Мне сложно сопоставить этот смех с мемом про Эви – Ледяную королеву.

– А есть такой мем?

– Вполне может быть. Ходит много историй про любовные фиаско, связанные с Эви Бэкхем.

– Дэниел Чао, – мрачно отзываюсь я. Когда мы были в десятом классе, Дэниел просил меня пойти с ним на весенние танцы. Снова и снова. Мой последний отказ был довольно громким. И публичным. Людям нравится рассказывать эту историю.

– Это было жестоко, Эвелин Джейн. Я даже забеспокоился из-за сегодняшнего вечера.

– Не нужно было.

– Нет, – говорит он. – Наверное.

Мы идем домой по кампусу, он берет меня за руку и обхватывает мои пальцы своими – а не сплетает, как делает Калеб. Это иначе, но мне нравится.

Вечер ясный и холодный, но приятный, а вот в кампусе почему-то тихо.

В поисках темы для разговора я вспоминаю утренний урок физики и спрашиваю:

– Ты правда считаешь, что это все может быть симуляцией?

– Нет. Я так сказал, чтобы тебя побесить.

– У тебя получилось. Бустрём ведь даже не физик. Какой-то философ, который считает себя умным. А что параллельные вселенные?

Про них нам надо читать на завтра.

– Возможно. Когда математика тебя куда-то ведет, за ней нужно следовать, пусть это и кажется неправдоподобным.

– Но думать об этом – странно. Мне не кажется, что я одна из миллионов Эви.

– Вряд ли это серьезный аргумент. Разве ты чувствуешь, что вращаешься вокруг Солнца со скоростью в тысячи километров в час?

Я поднимаю взгляд на него.

– Только когда я с тобой.

– Мило.

Мы переходим дорогу между кампусом и территорией Ньютона, обходим корпус сзади через сад со скульптурами.

На лестнице, ведущей к задней двери, Лео останавливается на ступеньку ниже меня и снова берет меня за руки.

– Ты до странности отвлекаешь.

– До странности? – переспрашиваю я. Мне не нравится это определение.

– Ну, не то чтобы ты пыталась привлечь мое внимание. В отличие от других.

Я сужаю глаза. Когда я стала наблюдать за Лео, то заметила, что некоторые девушки часто касаются его предплечья или ерошат ему волосы.

– Я думала об этом, но, похоже, их стратегия не дает желаемых результатов.

– Честное слово, с твоей стороны такая стратегия была бы весьма эффективной, – говорит он. – Я и понятия не имел, интересен ли я тебе. Так что если бы ты уронила карандаш или захлопала ресницами, я был бы больше уверен в себе.

Я хлопаю ресницами. Он усмехается и целует меня.

Я могу думать только о том, что у нее был первый поцелуй, и не со мной.

Я валяюсь на полу, закинув руки за голову, и стараюсь выглядеть беззаботно. Настроение скорее распластаться лицом вниз, но рекреацию трясет от разговоров про Эви и Лео, и завтра всем нам будет проще, если сегодня вечером я не буду выглядеть разбитым. Бекс старается как может, чтобы мне помочь, но ей не убрать всю эту публику.

В Ньютоне сложно найти место, где можно побыть одному. Если точнее, совсем одному побыть просто: у нас одиночные комнаты. Но строгие меры безопасности и постоянное наблюдение мешают побыть наедине с кем-то. Эту проблему мы с Сарой-Кейт не смогли решить прошлой весной. А мы очень старались.

Мы с Бекс занимаем самый тихий угол рекреации, и вот тут я позволяю себе показать все свое горе.

Бекс, которая лежит на диване надо мной, подпирает голову рукой и смотрит вниз.

– Мне жаль, Калеб.

Я перевожу взгляд на нее, но молчу.

– Я знаю, это тяжело.

– Ну, сейчас почти всю работу выполняет гравитация.

– Ах ты, грустный клоун, – говорит она с жалостью.

Я изучаю ее лицо.

– Ты красивее, чем она. Марго тоже. Объективно.

– А ты объективен?

– Господи, нет, Бекс. – Я вынимаю одну руку из-под головы и прикрываю ладонью лицо. – У нас во дворе росли два дерева, они обвились друг вокруг друга. Однажды в одно из них ударила молния, и нам пришлось его спилить. Но если посмотреть на то, что осталось, можно увидеть, где должно быть соседнее. Все существование первого – реакция на второе. Это мы с Эви.

– Я видела, как ты обвивал много других деревьев.

– Мило. Спасибо, что опошлила мою романтическую метафору. Я встречался с другими девушками, потому что ее это не интересовало, а я хотел быть уверен в своих чувствах. – Я еще закрываю глаза рукой, но чувствую, как она поднимает брови, и ухмыляюсь. – И это было весело.

– Так ведь и для нее тоже. Она любит тебя.

– Только не так, как я.

– Так, – говорит Бекс. – Именно так. Но она об этом пока не знает.

Я убираю руку с лица и сажусь так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Ты что-то знаешь?

Она снова ложится на диван.

– Иногда сложно дружить с вами обоими.

– Бекс, – говорю я, и в моем голосе хватает отчаяния, чтобы она сдалась.

– Я спросила ее, в чем разница между ее чувствами к Лео и к тебе. Она сказала, что Лео загадочный и порождает дрожь внутри нее. – Она бросает мне извиняющийся взгляд.

Пара секунд проходит в тишине, и я говорю:

– Не заставляй меня просить.

– Калеб, она сказала, что ты – это дом. Что ты правишь ее круг. Господи, да Эви Бэкхем цитировала стихи! Сейчас она думает, что это робкое, тревожащее чувство волнует ее, но она во всем разберется. Глубоко в душе она знает, чего хочет.

Я думаю об этом.

– Я бы мог быть загадочным.

– Нет. Нет. Я говорю не об этом. Дай ей немного времени. Она сейчас только разбирается, что это значит – чувствовать нечто подобное.

– А если она никогда не разберется, Бекс? – Мне страшно произносить это вслух. Как будто я подаю Вселенной идею.

Бекс сползает с дивана и обнимает меня.

– Как бы там ни было, я думаю, что разберется.

Я наклоняю к ее голове свою.

– Буду надеяться.

Утром я пишу Эви с вопросом, не посмотрит ли она мои исправления в промежуточном экзамене по физике. Я отчаянно хочу знать, что некоторые вещи не изменились. Она просит встретиться в вестибюле, и, когда я прихожу туда, Лео стоит, прислонившись к стене, и улыбается Эви. Я слышу, как он говорит:

– Ты так пахнешь для всех, или вчера вечером ты сожгла мои клеммы, и теперь я путаю желание с французским тостом?

Она смеется, а я думаю: «Корица и ваниль. Так пахнет Эви». Я передаю ей тест и, как могу, стараюсь не думать, что именно должно было сжечь ему клеммы.

Марго прислоняется к стене рядом с Лео, напротив меня, и обращается к Эви:

– Отличный улов. Это значит, что Калеба ты теперь отпустишь?

Я смотрю на нее.

– Если ты думаешь, что мы разошлись из-за Эви, то ты была невнимательна.

Ее одержимость видео с котиками не нравилась мне не меньше, чем Эви.

Эви поднимает взгляд от моей работы.

– У Калеба – вечная рыбалка, поймал-отпустил. Я бы не принимала это близко к сердцу.

– Это у всех рыбалка «поймал-отпустил» – до последнего улова, – говорю я. Лео бросает на меня взгляд, который я игнорирую.

Звенит звонок. Когда мы идем к двери, Эви протягивает мне работу и говорит, что я пропустил шаг в последней задаче.

Профессор Льюис что-то пишет на доске. Он смотрит на нас через плечо и спрашивает:

– Ну что, мальчики и девочки, сегодня с утра школьный автобус опоздал?

Я методично пробираюсь через условия разминочной задачки, пока Лео и Эв решают ее наперегонки. Потом Эви прокатывает свой карандаш в сторону Лео. Он ухмыляется, явно какой-то их личной шутке, и возвращает его, прежде чем я успеваю выколоть им себе глаза.

Профессор Льюис собирает наши работы и говорит:

– Сегодня, друзья мои, мы отложим детские игрушки ньютоновской физики и обратим внимание на дивный мир квантовой запутанности. Может кто-нибудь привести пример, что именно мы имеем в виду, когда используем это выражение?

Дэвис поднимает руку:

– Принцип неопределенности Гейзенберга.

– А именно?

– Мы не можем знать все, что возможно, о частице в отдельно взятый момент времени. Например, чем больше мы знаем о ее скорости, тем меньше мы знаем о том, где она находится.

– Странно, но верно. Еще кто-нибудь? Мистер Макгилл?

– Эффект наблюдателя?

– Пример?

– Эксперименты отложенного выбора. Если наблюдать путь фотона и изменить точку измерения в полете, то изменишь то, где он был, когда начал полет. По сути, ты меняешь прошлое.

– Нет, – говорит кто-то.

– Потому это и называют запутанностью, – отвечает профессор Льюис. – Что-нибудь еще?

– А эффект наблюдения за котом Шрёдингера тоже? – спрашиваю я.

– Да, знаменитый пример. Можете разъяснить?

– Кот в ящике с капсулой яда, которая среагирует на распад радиоактивной частицы. Пока никто не ведет наблюдение, частица и распалась, и не распалась, и кот одновременно и жив, и мертв. Но как только кто-то заглянет в ящик – прощай, котик.

– Пессимистическое настроение с утра, мистер Кович? Он точно так же может быть и жив. Смысл в том, что частица находится в суперпозиции – распавшаяся и нераспавшаяся одновременно, – пока не проведены наблюдения, – говорит профессор Льюис. – Приведем еще один пример, прежде чем перейти к обсуждениям.

– Призрачное дальнодействие, – говорит Эви.

– Вы же знаете, что он был… – начинает профессор Льюис.

– Саркастичен, да, – перебивает его Эви. Чем загадочнее тема, тем увереннее она, и я здесь ради этого. – Эйнштейна это могло не волновать, но эксперименты показывают, что это правда. Две частицы могут быть настолько спутанными, что их связь никак не отменить. И до конца их бытия, как бы далеко они ни были друг от друга, происходящее с одной будет влиять на другую.

Я изучаю тыльную сторону ее шеи, разглядывая завитки волос, выбившиеся из хвостика. Спутанные. Профессор Льюис терпеть не может, когда мы используем физические концепции для социальных метафор, но этой я очарован. Мне нравится идея запутанности – не того, что объединяет вас физически, но того, что навеки изменяет твою суть и твои действия.

«До конца нашего бытия, Эви».

– Я знаю, что вчерашнее домашнее задание казалось несколько нестандартным, но на какой-то момент это были выдающиеся идеи в мировой физике. Попробуем обсудить малыми группами, попытайтесь осознать многомировую интерпретацию. А команда мечты может остаться вместе. – Он указывает на Лео, Дэвида, Эви и меня. – Я хочу услышать, что думают все остальные.

Урашеньки. Я в команде мечты.

– Суть в том, – говорит Дэвид, когда мы сдвигаем наши столы вместе, – что в мультивселенной для каждого нашего возможного решения есть отдельная вселенная – квантовая или какая-то еще?

– Вроде того, – хором говорят Эви и Лео. Они улыбаются друг другу; такой коллективный разум им явно нравится. Лео уступает слово Эви.

Она говорит:

– В многомирье частицы не выходят из суперпозиции из-за наблюдения. Оба результата происходят одновременно, но в разных вселенных. Есть два кота: один мертв, другой жив. Каждый раз, когда сделан выбор, линия времени ветвится, создавая новую вселенную, так что количество тебя в мультивселенной все время растет по экспоненте.

– Терпеть этого не могу, – говорю я.

– Математика чище, чем теория, – говорит она. – А плюс в том, что тебе не стоит сильно переживать из-за своих решений, потому что ты знаешь, что где-то в другом месте другой ты делает тот выбор, который ты отложил в долгий ящик.

Я пристально смотрю на нее, думая, что если это правда, то в какой-то другой вселенной другой Калеб должен был поцеловать Эви все те пятнадцать раз, когда я решил этого не делать.

– Может, это и не худшая теория на свете, – говорю я.

На перемене между физикой и гуманитаркой я позволяю Лео увлечь меня в пустынный коридор, а не иду за Калебом в рекреацию.

– Что это значит? – спрашиваю я. Хотя, кажется, знаю.

– Я тут еще новичок. Подумал, ты устроишь мне экскурсию.

Я оглядываюсь вокруг. Не совсем уверена, где мы.

– Кажется, это кабинет иностранных языков. – Я указываю куда-то в направлении класса. – Испанский?

– Французский, – улыбается он. – А ты разве не выбирала язык?

– Я два года учила латынь. Нас было всего пятеро, так что мы собирались в библиотеке. Я выбрала ее, потому что учитель обещал, что нам не придется разговаривать.

Лео останавливается и нежно прижимает меня спиной к стене.

– Эви?

– Да? – шепчу я.

– Обещаю, тебе не придется разговаривать.

В целом целоваться мне нравится больше, чем я ожидала. Слюней не так много, как мне представлялось, и кажется, что я лечу. Это тоже нормально.

Учитывая все происходящее, мне сложно следить за беседами на обоих уроках по гуманитарке, хотя я не считаю, что в этом целиком моя вина. На религии вроде бы говорили о пище, которая упоминалась в Библии (зачем?), а на английском – о символизме чудовищ и фей (зачем? зачем?). Мне сложно поверить, что по этим предметам надо будет сдавать промежуточные экзамены.

Придя на обед, Лео приподнимает мое лицо за подбородок и целует в нос в знак приветствия. Это уже чересчур, и я пытаюсь понять, как вежливо выказать свое неодобрение, когда Калеб говорит:

– Вы могли бы ограничиться уровнем милоты хомячка, который ест попкорн?

– Можно попробовать, но что-то оптимизм мне отказывает, – говорит Лео, наматывая мой локон себе на палец. Я мягко убираю его руку. Не надо так делать здесь, на виду у Бекс и Калеба.

Лео переводит взгляд с меня на Калеба и обратно.

– Эви сказала, что ты не против.

– Ну да, – говорит Калеб с таким взглядом, который мне не понять.

Я автоматически поворачиваюсь к Бекс.

– Доволен, – говорит она после паузы. Я смотрю ей в глаза. Потому что – нет, это не так. Я иногда упускаю тонкости в выражениях лиц, но точно знаю, как выглядит довольный Калеб.

Она пожимает плечами, поворачивается к Лео и говорит:

– Влюблен до безумия.

Я смотрю на него, и он улыбается.

– Верно подмечено.

У Лео после обеда футбол, так что мне несложно удрать к Аните – без лжи и объяснений, которые я не хочу давать.

Она начинает с вопроса, были ли у меня припадки на этой неделе, и я рассказываю, как застыла на уроке Эбби.

– Но я поделала дыхательные упражнения, а потом ответила на ее вопрос. Все нормально получилось.

– А что происходило, пока ты успокаивалась?

– Меня прикрыл Калеб.

Анита кивает, как будто ожидала такой ответ.

– А что бы ты делала, если бы его там не было?

– Наверное, ждала бы. От моего минутного молчания ничего страшного не случилось бы.

Анита не отвечает, но откидывается на спинку кресла, и мне кажется, что она довольна.

И до конца сеанса я рассказываю про Лео, чувствуя себя обычной девочкой-подростком, которая впервые поцеловалась и пошла на свидание. Получи, комплекс психиатрии.

По дороге домой я получаю сообщение от Бекс: она спрашивает, хочу ли я устроить вечернее чаепитие. Я пишу, что зайду в магазин и приду к ней в комнату.

В первый год меня иногда накрывало, потому что вокруг все время были люди, и я порой пряталась в комнате, чтобы поесть. Бекс превратила эту привычку в событие – она стала приходить ко мне с китайским чайным набором и свечами. Теперь мне уютно в Ньютоне, но мы с ней иногда проводим такие вечера, когда хотим поболтать наедине.

На вечернем чаепитии едят только руками, так что я покупаю сыр и крекеры, стаканчики с хумусом и арахисовой пастой, сельдерей, клубнику и мини-капкейки.

В комнате Бекс странное смешение стилей: розовое постельное белье с цветочным узором, вдохновляющие цитаты и плакаты с работами сюрреалистов. Я никогда не устану смотреть на огромный полноцветный график прогнозируемого повышения температуры Земли. Желтая линия обозначает момент, когда запасы пищи оскудеют, а красная – когда жизнь на планете станет невыносимой. У меня был бы нервный срыв, если бы я каждое утро первым делом видела подобное, но Бекс утверждает, что график помогает ей сосредоточиться.

Бекс расстилает на полу покрывало для пикников, выставляет чайник и блюдца и включает классическую музыку. Я организую закуски, и мы поудобнее устраиваемся рядом и начинаем есть.

Внезапно Бекс спрашивает:

– Ты подаешься куда-нибудь кроме Чикагского университета?

Я с удивлением смотрю на нее.

– С чего бы? Думаешь, я не пройду?

– Конечно пройдешь. Но ты не хочешь даже рассматривать другие варианты?

– Не хочу. Мне нравится их программа по теоретической физике. Кампус как раз нужного размера. И я могу потерпеть тех, кто туда поступает. Я не могу учиться там, где разрисовывают лица, – с содроганием говорю я. Калеб думает про Мэдисон, но как-то раз мы ходили туда на футбол, и меня это до полусмерти напугало. – И потом, туда же поступишь и ты. Верно?

На мгновение меня охватывает паника, но я прогоняю ее правильным дыханием.

– Конечно, – отвечает Бекс. – Хотя и сомневаюсь в выборе профиля. Там офигенная программа по климатологии.

– А потом ты можешь поступить на медицинский?

– Могу, – медленно говорит она. – Если захочу.

Я изучаю ее лицо.

– Но не хочешь?

– Эви, кажется, я выбрала медицину, чтобы порадовать родителей.

Я отлично ее понимаю.

– Вот поэтому я так долго принимала таблетки от тревожности. Чтобы мама была рада. Но мне нужно было сделать правильный выбор для себя. Анита помогла мне это увидеть.

– Не хочу их разочаровать, – говорит Бекс. – Или заставить думать, что якшаюсь с врагом. Они уже тревожатся, потому что я здесь.

– Это страшно, – говорю я, думая о маме. – Но иногда надо быть храброй.

Этот совет гораздо проще дать, чем ему последовать.

Уйдя от Бекс, я поднимаюсь в компьютерную лабораторию посмотреть, не может ли Лео устроить перерыв. Он так сосредоточен на своем занятии, что не замечает меня, пока я не оказываюсь рядом. Когда он наконец поднимает взгляд, говорю:

– Я подумывала прогуляться. Хочешь со мной?

– Я бы с радостью, но лучше останусь. Мы все еще отстаем, и это во многом моя вина.

– Почему? Это профиль Калеба. Разве не он должен тут блистать?

– Помнишь «гидру»?

Я киваю.

– Но почему это твоя вина?

– Потому что он специально вписал ее в нашу работу меньше чем за неделю до срока сдачи, – ядовито отвечает Калеб, подойдя ко мне сзади. – Так что полюбуйся: он запустил в браузер тысячу багов. Плохо соображает, когда ты рядом.

Лео кривится в ответ.

– Я так и не спросил: как ты догадался?

– Условия Йоды. С тем же успехом мог бы написать свое имя. – Ловя мой пустой взгляд, Калеб поясняет: – Твой парень пишет код наоборот.

Я слегка вздрагиваю при слове «парень». Так вот кто теперь Лео? После одного свидания и пары поцелуев? Я-то думала, что сначала будет разговор.

Лео открывает рот, чтобы ответить, но Калеб его перебивает:

– И не смей говорить, что так проще избавиться от багов, или, клянусь, я взорвусь. – Он поворачивается ко мне. – И ты. Тебе лучше уйти, пока он не решил провести магнитом по нашему жесткому диску, чтобы тебя впечатлить.

– Не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне, – говорю я, слегка встревоженная яростью Калеба. Это на него не похоже.

Калеб и Лео молча смотрят на меня, и меня осеняет.

Я перевожу взгляд на Лео и говорю:

– Ты вписал «гидру» в программу нарочно… потому что не хотел, чтобы Калеб работал со мной все выходные.

– В свое оправдание могу сказать, что волновала меня не столько ваша работа.

Калеб дает ему подзатыльник.

– Это не оправдание. И еще ты сперва не сделал бэкап. Три дня работы насмарку. – Он указывает на меня и говорит: – Уходи! – А потом на Лео. – Пиши код! – А потом, все еще раздраженный, возвращается к своему компьютеру.

Я поворачиваюсь к выходу и думаю, что Калеб немножечко офигенный, когда злится.

В среду после обеда самые острые углы уже сглажены. Промежуточные экзамены по обоим гуманитарным предметам остались позади, и несмотря на фокусы Лео, мы запустили браузер вовремя, что хорошо. Декан Сантори настолько обожает «Фронтир», что на следующие три дня нам с Эви достается один из самых вожделенных учебных классов Ньютона (хотя они редко используются для учебы – совсем как у Оруэлла).

В перерывах между работой над браузером и перечитыванием Шекспира я пишу программу для Эви. И с нетерпением жду результата – сработает ли. Сначала я взялся за это только ради нее. Так я бы смог оказаться на сцене «Фронтира», чтобы Эви чувствовала себя достаточно уверенно и сделала то, на что она точно способна: утерла нос целому классу гениев.

Но чем больше времени я на это трачу и чем больше читаю про «Фронтир», тем чаще думаю, что есть еще одна причина. Та, которую я даже вслух назвать не могу: МТИ. Место, где изобрели память на магнитных сердечниках. Где открыли кварки. Где создали электронное шифрование. Я хочу быть его частью, а желание – штука, которая идет изнутри, с подкорки.

Этой осенью я подам туда документы, чтобы мечта прожила немного дольше, но стараюсь не думать об этом, потому что не уверен, что поступлю. У меня хорошие оценки за экзамены, но не уровня рок-звезды, как у Эви. И потом, мои родители зарабатывают достаточно, чтобы серьезно помогать мне финансово, но недостаточно, чтобы цена не имела значения. Они уже потратились на Ньютон, а следом за мной подрастают двое братьев. Если придется, они потянут обучение, но я не могу их об этом просить из-за чувства вины. А вот если мы с Эви доберемся до «Фронтира», с поступлением проблем не возникнет. А если закончим в пятерке лучших – будет стипендия.

Открывается дверь, и входит Эви, раскрасневшаяся, с блеском в глазах. Я перевожу взгляд на свой ноутбук, стараясь не думать о том, почему она так выглядит. «Бежала от кабинета математики», – говорю я себе.

– Давай посмотрим мою программу! – говорит она.

– Откуда ты знаешь, что она готова?

– Я ведь знаю тебя, Калеб.

Она права, но после того как Бекс сказала, что Эви считает Лео загадочным, эта уверенность меня раздражает.

– Ты не знаешь обо мне всего.

– А ну-ка? – говорит она.

– Любимый вымышленный персонаж?

– Марвин, андроид-параноик, а твоя любимая вымышленная сцена – когда Артур съел все чужие печеньки.

– Бисквиты.

– Неважно.

– Первый поцелуй?

Это мелочно, но я хочу напомнить ей, что развлекался с другими девушками задолго до ее знакомства с Лео.

– Марисса Мэтсон. Вы были в подвале у Райланда Шелмана, и она набросилась на тебя во время марафона по «Звездным войнам».

К сожалению, кажется, Эви это не задело.

– Я никогда не рассказывал тебе, с чего все началось.

– Все девчонки просто рвались мне рассказать.

– Если бы у меня было три желания?

Она даже не задумывается.

– Идеально откидать на матче, написать код для НАСА, вилла на берегу океана.

Я смотрю на ее губы и думаю: «С одним желанием ты промахнулась».

Мне не нужна вилла. (Я буду слишком занят в НАСА!) Но я не могу ей об этом сказать, и она считает, что выиграла. И раз уж мне совершенно не удается быть загадочным, я только рад, что она так хорошо меня знает. Я поворачиваю к ней ноутбук и показываю, куда нужно ввести уравнения.

Когда она это делает, на экране появляется модель, такая же, какую она рисовала, только точнее. Эви сравнивает ее с уравнениями в блокноте. Через какое-то время она поднимает взгляд и шепчет:

– Идеально. Ее можно свернуть?

Я пододвигаю ноутбук к себе и запускаю функцию, которую я написал для сворачивания диаграммы по совпадающим парам идентичных точек. Пара нажатий клавиш, и это происходит на экране.

– А двоичные адреса? – спрашивает Эви. Я недовольно смотрю на нее. Я потратил кучу времени, чтобы все это сделать, и я не чувствую любви. Но напоминаю себе, что я работал днями, а Эви – неделями. И присваиваю двоичные адреса совпадающим парам и совмещаю соответствующие биты. И потом мы видим это: блоки кода коррекции ошибок в геометрической модели атома гелия от Эви. У меня встают дыбом волоски на руках.

Я смотрю на Эви через плечо.

– Что это значит?

– Потенциально – что двоичный код есть во всем, если знать, как его найти.

– И не только двоичный код, но и код Хэмминга, – говорю я, глядя на экран. – Это зеркально отражает то, что вводилось в ранних цифровых моделях. Ты должна признать: мы наверняка живем в Матрице.

– Не живем, – говорит она, сидя рядом, и берет меня за руку. – Я знаю, ты думал, что оказываешь только моральную поддержку, но я не разобралась бы с проблемой без тебя.

Я притягиваю ее к себе и обнимаю, погружая лицо в ее волосы, пахнущие корицей.

– Эви, я не то что не начал бы работать с проблемой без тебя – я бы и в Ньютон не приехал. Я бы не знал, что «Фронтир» существует.

Она откидывается на спинку стула и задумывается.

– Из плюсов – ты бы до сих пор встречался с Мариссой Мэтсон.

– Это не плюс.

Мы возвращаемся к программе и делаем скриншоты диаграммы на каждой стадии процесса. Потом Эви передает мне свои уравнения, я отдаю ей свой код, и мы, как можем, корректируем работу друг друга. Но по правде говоря, мы оба работаем в слишком разных сферах, чтобы помочь друг другу, и примерно через час сдаемся.

– Завтра проверим каждый сам себя. Работаем снизу вверх, построчно, – говорит она. – Мало того, чтобы код работал. Он должен быть чистым.

– Эй, – обижаюсь я.

– Прости. Но мы должны быть готовы.

Крайний срок подачи работы – воскресенье.

На следующий день Эви заходит в комнату и ставит передо мной чашку кофе из «Старбакса». Я его чую. Это дольче латте с корицей – мой любимый. Она целует меня в макушку.

– Моему любимому кодеру.

Думаю я вот о чем: первое – я люблю этот запах. Насколько я понимаю, мы закончили: аромат корицы и кофе настолько важный результат эволюции человечества, что с легкостью обходит все остальные достижения. Второе: естественно, я рад, что Эви принесла мне кофе. И не только потому, что это кофе: мне нравится, когда, будучи в другом месте, она думает обо мне. А третье – Эви не любит кофе и считает, что чай в «Старбаксе» испорчен кофейной эссенцией. Значит, ей незачем было туда идти, если только не с Лео. И наконец, почему она целует мне волосы?

А вот что я говорю:

– Спасибо.

Она кладет мне одну руку на плечо, тянется вперед другой и спрашивает:

– А это должно?..

Когда ее палец касается экрана, я шлепаю по нему: хоть это Эви, но я ненавижу следы от пальцев.

– Все в порядке, – говорю я. – Я просмотрел вчера вечером и еще раз в лаборатории.

– Ладно. Мне надо проверить кое-какие матрицы.

«Потому что ты пропустила лабораторную по математике, чтобы пощебетать за кофе».

Она проводит рукой по моей спине, когда уходит на другую сторону стола. Я думал, что одной из проблем отношений Эви и Лео будет возникновение новых физических границ между нами, но получается скорее наоборот. Как будто эти несколько дней с Лео расширили репертуар прикосновений Эви, и она пробует их все. Это вроде бы должно мне нравиться, но оказалось, что ее прикосновения – как попкорн на ужин. В какой-то момент приятно, но хочется чего-то посущественнее.

Два часа мы работаем в молчании. Я пишу про код коррекции ошибок и объяснения к программе. Эви заканчивает последнюю проверку своих уравнений, которые она уже перенесла из блокнота в текстовый документ. Когда она отсылает уравнения мне, я их распечатываю. Мы не можем работать онлайн, потому что это помешает форматированию.

– Сегодня вечером я напишу вступление, – говорит Эви. – А завтра нам надо будет написать о значимости.

– Что мы скажем?

– Помнишь проблему тонкой настройки Вселенной?

Я качаю головой: видимо, она имеет в виду задачи для разогрева на физике.

– Постоянные величины во Вселенной – количество темной материи и темной энергии, сила электромагнитных и ядерных сил, даже вес протонов – все они должны быть точно такими для существования разумной жизни. Если бы хоть что-то было хоть немного иным, нас бы здесь не было. И все же мы здесь, во Вселенной, идеально подходящей для нас. Это совершенно невероятно.

– Ладно. Но как это относится к нашей работе?

– Ну, эти коды могут помочь разобраться в тонкой настройке. Выяснить, как были установлены эти параметры для Вселенной. Необязательно говорить, что мы это сделаем, но наша работа открывает путь для исследований.

– Ты сможешь это написать? – спрашиваю я.

– Конечно. И я хочу поговорить о чрезмерной эффективности математики.

– Типа почему математикой так удобно описывать мир?

– Именно. Тебе не кажется немного необычным, что математики предсказывают то, что открывают специалисты по экспериментальной физике, иногда на десятки лет раньше? Но если весь мир написан двоичным кодом, то, может быть, это не так странно.

– И я могу говорить о симуляции?

Она усмехается.

– Если это обязательно.

В пятницу Эви уже сидит в классе, когда я захожу, и ее пальцы летают над клавиатурой. Обычно она не так быстро складывает слова, но она очень долго все это обдумывала. Я уже написал все про симуляцию и прочел ту часть вступления Эви, которую смог понять. Повторение фразы «расслоение в алгебре Клиффорда» свернуло мне мозги в трубочку.

Так что я откидываюсь на спинку дивана с наушниками в ушах и жду, пока она закончит. Редкий случай, когда я могу наблюдать за ней, не заставляя свое лицо выражать лишь дружескую привязанность, как делаю на людях. Если бы Бекс была здесь, она бы считала на моем лице вожделение. Так плохо еще не было, и я начинаю понимать огромную разницу между ситуациями «Эви ни с кем не встречается» и «Эви не встречается со мной».

Где-то через полчаса Эви присылает мне последнюю версию работы. Пока я продираюсь через текст, Эви собирает вещи и, скрестив ноги, садится на диван лицом ко мне. Я вношу всего несколько правок. Заканчиваю и спрашиваю:

– Что теперь?

Она говорит:

– Думаю, до завтра ее надо оставить, а потом перечитать пару раз в воскресенье на свежую голову перед подачей.

– Хорошая работа, да?

Она кивает. Эви никогда не страдала от ложной скромности.

– Ее примут. Потом будем волноваться насчет конференции.

Я беру ее за руку.

– В этот раз я тебе помогу.

– Я знаю.

Мы сидим так какое-то время.

Потом она отнимает руку:

– Мне пора идти.

– Большие планы?

Она застенчиво улыбается.

– Планетарий.

До нелепости банальное свидание для учеников Ньютона, и большинство из нас прошли его еще в девятом классе. Когда в том году я пригласил Сару-Кейт, она сказала: «Не хочу стать девятой девушкой, которую ты будешь обнимать на этих откидных сидениях». Что и расположило меня к ней.

Но Лео новенький, а Эви никогда туда не ходила – было бы слишком странно идти туда с ней, так что для них все логично. Я не в восторге от новостей, но та часть меня, которая всегда была и всегда будет ее другом, рада, что она причастится этой ньютоновской традиции.

– Ну, развлекайся, – говорю я, открывая дверь.

Блейк, Лукас и Мейсон уже ждут. У Мейсона в руках коробка с игровой фигней, и я догадываюсь, что декан Сантори больше ни для кого не выделял кабинеты под «Фронтир». Я все еще держу дверь, когда Блейк говорит:

– Эви, милая. Уже устала от Макгилла? Или он подписался на это, зная, что придется делиться с Калебом?

Я резко толкаю его, не раздумывая, и мои ладони врезаются ему в плечи. Он отшатывается назад. Сильно, но недостаточно.

– Калеб, – говорит Эви, но я не отвожу взгляда от Блейка, который восстанавливает равновесие.

– Не так весело, когда уже она с кем-то другим? – говорит Блейк с ухмылкой. – Эви, как насчет параллельного сравнения? Лео против знаменитого Калеба Ковича?

Я представляю, как бью Блейка. Это движение мне знакомо – оно так похоже на подачу мяча. Напряжение, когда занимаешь фронтальную позицию, и облегчение, когда завершаешь движение. Только вместо того, чтобы вложить всю эту энергию в удар по мячу, я мог бы бить по башке Блейка. Но когда я отвожу руку назад, Эви встает передо мной и кладет ладони мне на грудь, удерживая меня всем своим весом. Моя правая рука еще поднята, но левая уже обнимает Эви.

Видя мое лицо через ее плечо, Блейк, похоже, понимает, что я правда готов сорваться, потому что он поднимает руки в успокаивающем жесте.

– Расслабься. Это была шутка.

Он сдает назад, и Лукас хватает его за рубашку, протаскивает мимо меня и вталкивает в класс.

Прежде чем войти, Лукас слегка хлопает меня по руке и спрашивает:

– У нас все хорошо?

Я киваю.

Когда мы остаемся одни, я осознаю тот убийственный факт, что Эви все это время ко мне прижималась, чувствую ее руки на моих плечах, ощущаю, что она еще пытается меня удержать. И отпускаю ее. Эви не двигается, и я осторожно беру ее за плечи и отодвигаю.

Она отступает, и ее взгляд меня уничтожает: как будто она не знает, кто я такой.

– Со мной все в порядке, – говорю я.

– Ты уверен?

Я киваю.

– Ты же знаешь Блейка. И Мейсона, – говорит Эви.

Знаю. Но если знаешь, что кто-то скотина, это не помогает тебе любить его больше.

– Все нормально. Иди. Увидимся завтра, – говорю я ей.

Она берет меня за запястье, слегка сжимает его и уходит.

После этого я пишу Дэвиду и Дэв и спрашиваю, не хотят ли они посмотреть кино. Я в настроении понаблюдать за взрывами.

Вернувшись на третий этаж, я лавирую в море девчонок, которые ходят из комнаты в комнату, красятся и одалживают одежду на вечер пятницы. Никогда не участвовала в таких сценах, так что мне проще проталкиваться, не встречаясь ни с кем взглядом. Бекс идет в кино с друзьями по футбольной команде. Она не будет меня искать.

Спрятавшись в своей комнате, я включаю музыку, чтобы заглушить шум, и ложусь. Успокоившись, позволяю себе подумать о случившемся. Я преградила Калебу дорогу, потому что боялась – боялась, что он может пострадать или сам кому-нибудь навредит. Но когда я положила голову ему на грудь, и он прижал ладонь к моей спине, я почувствовала что-то иное. Что-то новое.

Мне не нравится чувствовать смущение рядом с Калебом. Это опасно и незнакомо, это напоминает мне о том вечере у костра. Как будто я могу потерять его из-за этих странностей, которые происходят между мальчиками и девочками. Но я не позволю этому случиться.

Лео предназначен для волнений, смущений, капризов и прощаний. Калеб – мой друг, и это навсегда.

Запирая все это в глубине разума – я не хочу говорить об этом даже с Анитой, – я готовлюсь к вечеру с Лео: наношу тушь и блеск для губ, надеваю обтягивающее фиолетовое платье-свитер и легинсы.

Когда я встречаюсь с Лео в коридоре, он округляет глаза и говорит:

– Ух ты!

– Нравится платье?

– Да. – Он сует руки в карманы и покачивается на пятках. – Мне бы хотелось быть твоей производной.

– Производной? – не понимаю я.

– Чтобы касаться твоих изгибов.

– Какой кошмар, – говорю я. – Такие фразочки вообще работают?

Лео касается ладонью моей спины.

– Сама скажи.

Я ем вместе с Лео уже две недели, и поэтому уверена, что он вегетарианец. Это и вдохновило меня на сегодняшний ужин. Когда он подтверждает свои предпочтения, я говорю:

– Тебя ждет угощение.

По дороге я спрашиваю, как он пришел к вегетарианству.

– Ты знаешь, что восемьдесят процентов… – начинает Лео.

Я договариваю:

– …парниковых газов производит домашний скот?

– Ты тоже? – спрашивает он.

Я мотаю головой.

– Бекс. Я пытаюсь ради нее. Тут или подстраиваться, или каждый раз слушать ужасную статистику. Но совсем отказаться не могу. Из-за бекона.

Когда мы доходим до места – крохотного ресторана в паре кварталов от главного проспекта, где всего шесть столиков, я прошу его закрыть глаза, а потом веду к доске с меню.

Это список шестнадцати разных видов макарон с сыром – самой волшебной еды на свете (разумеется, после шоколада).

– Почему я не знал об этом месте? – спрашивает Лео.

– Потому что учишься здесь всего два месяца и выбрал физику и кодинг, так что все время проводишь с парнями, которые – без обид – по большому счету не могут оценить, насколько чудесны макароны с сыром. Калеб не любит сюда ходить.

– Бекс не заставила и его стать вегетарианцем?

– Нет. Он выбрал стратегию – есть быстро, чтобы она не заметила.

Лео заказывает три разных вида макарон, хотя я и говорю, что у него не получится все это съесть. Я прошу то же, что и всегда: макароны с острым белым чеддером и вялеными помидорами.

После ужина Лео спрашивает:

– Я знаю, о подробностях говорить нельзя, но как продвигается проект для «Фронтира»?

– Думаю, мы закончили, но в воскресенье перед подачей все проверим. А что у тебя?

– Работаю. Но надо будет посидеть пару часов на выходных. Вы с Калебом раньше работали вместе?

– Нет. – Я думаю, как бы объяснить. – Я подавала кое-что сама в том году, но не выступала.

– Работа не прошла? – Лео пожимает плечами. – Моя тоже. Говорят, с первого раза никогда не получается.

– Нет, мою работу приняли, но я не поехала.

Было бы проще, если бы он думал, что я не прошла, но гордость не позволяет мне согласиться.

– Ты заболела?

Я мотаю головой. Я не готова впускать его в полный безумия мир под названием «Эви», но не хочу что-то выдумывать с нуля.

– У меня была боязнь сцены, – наконец говорю я. Это достаточно близко к правде, но звучит банально. Даже мило.

– Правда? – Лицо Лео принимает странное выражение.

– Я не люблю находиться перед толпой людей. Но с Калебом у меня должно получиться.

Он улыбается.

– Ты так уверена, что твоя работа пройдет?

– В этом я хороша.

Выйдя из ресторана после ужина, мы понимаем, что похолодало, и мое платье-свитер, которое было более чем подходящим до этого, теперь меня не согревает.

Лео настаивает, чтобы я взяла его куртку.

– Сам виноват. Я хотел предложить тебе взять что-то потеплее, когда мы уходили, но меня слишком отвлекло платье.

– Спасибо.

Мне нравится, когда Лео такое говорит, почти так же, как нравится его целовать. Тогда я чувствую какую-то странную власть. Я начинаю понимать, почему Бекс так по-разному одевается. Ведь ты каждый раз как будто другой человек.

– Может, наденешь его снова, а я тебя сфотографирую? Мне нужна помощь – разобраться с вашим светом на Среднем Западе.

По его голосу я понимаю, что прежде всего его волнует совсем не свет, но не возражаю.

В планетарии показывают пошлую адаптацию сюжета Азимова: человечество развивается в бестелесный коллективный разум и сливается со своей разумной технологией. В этой истории почти нет смысла, но она и не важна, ведь Лео обнимает меня за талию, а моя голова лежит у него на плече. Он рисует пальцами узорчики на моей руке, и я обращаю на это больше внимания, чем на спектакль.

Когда мы выходим из театра, Лео вытаскивает меня из потока людей, стремящихся к выходу, и утягивает в узкий коридор, который ведет вдоль кулис. Одна стена – это блок из шлакобетона, а в другой в основном окна. На полдороге окна изгибаются и формируют полукруглую зону отдыха, также застекленную. Лео тащит меня туда. Там хватает света, и я вижу его лицо.

Он показывает пальцем вверх.

– Крыша тоже стеклянная. В ясные ночи здесь проводят дискуссии о ночном небе.

Лео утягивает меня на скамью.

– Как ты вообще узнал, что эта площадка тут есть? – спрашиваю я.

– Я выбрал кодинг и физику и все время провожу с парнями.

Я смущенно смотрю на него, потому что это не ответ на вопрос.

Лео улыбается.

– Они, может, и не в курсе о макаронах с сыром, но их знания о тихих местечках в кампусе исчерпывающие.

Когда он целует меня, я запускаю пальцы в его чудесные спутанные волосы и наслаждаюсь этим. Мне нравится, что мой мозг прекращает работать, когда я целую Лео. Это даже похоже на йогу.

Мы уходим из комнаты, заслышав голоса в коридоре, но, прежде чем выйти в фойе, Лео прислоняется спиной к стене и тянет меня к себе на последний поцелуй. Внезапно откуда-то сверху падает паук и несется по стене в ужасной близости от моей руки, перескакивая на предплечье Лео, и я отпрыгиваю назад. У меня начинается гипервентиляция и дрожь одновременно.

Меня трясет от иррационального ужаса. Я совсем забыла о своей стратегии успокоения, когда из ниоткуда выпрыгнула эта восьминогая тварь. Кошмарная, с выпуклым тельцем и толстыми лапками. А если бы паук заполз мне на руку? На предплечье? Меня скручивает жуткой судорогой.

Лео поворачивается ко мне, смущенный и встревоженный. Я начинаю пятиться до самых окон, не сводя глаз с паука, дышу часто и прерывисто. Мне нужно прикрыть рот ладонью, чтобы вдыхать углекислый газ, но я не могу заставить себя пошевелиться, только отхожу от твари как можно дальше.

Наконец, начиная понимать, что происходит, Лео переводит взгляд с меня на паука, смахивает его на пол рукой и наступает на него. И только когда он поднимает ногу и я вижу раздавленное тельце, с меня спадает оцепенение. Я могу вдохнуть через нос, задержать дыхание на три удара сердца и выдохнуть. Повторить. Еще через минуту я встречаю взгляд Лео. Кажется, он в ужасе.

Вместо того чтобы потянуться ко мне, он показывает на фойе: там пусто, ведь началось следующее представление. Разве что один работник сидит за билетной кассой, но ему до нас дела нет. Я киваю и иду за Лео к скамейке у двери, сажусь и начинаю упражнения по обману мозга. Конфетку в рот, чтобы не пересыхал, ладони под ноги, чтобы согреть, медленное и размеренное дыхание. «Отставить, нервная система. Все хорошо».

Я сижу на одном конце скамьи, а Лео на другом, лицом ко мне. Может, это мое воображение разыгралось, но мне кажется, что он старается меня не трогать. Мне очень хочется сказать, что сумасшествие не заразно, но для юмора еще слишком рано.

– Не хочешь рассказать, что произошло? – спрашивает он.

Я подозреваю, что «не очень» не будет приемлемым ответом.

– У меня проблемы с тревожностью. Пауки – один из триггеров.

– Проблемы… – осторожно произносит Лео.

– Если коротко – это социальное тревожное расстройство, но я много лет работаю с психотерапевтами, так что в целом все под контролем. Но есть дополнительные фобии, от которых гораздо сложнее избавиться.

– Ты ходишь к психиатру?

На лице Лео промелькнуло неприязненное выражение, прежде чем он успел его прогнать. Я не могу точно назвать эмоцию, но знаю, с чем она связана: с инстинктивным ужасом, который вызывают душевные болезни, и перечислением политкорректных тезисов. «Это болезнь, как диабет. Я бы не винил ее, если бы ей был нужен инсулин». Вот поэтому я никому не рассказываю.

– К психологу, но да. По вторникам во второй половине дня.

Лео кивает.

– Что еще, кроме пауков?

Я рассказываю ему про главные. Он снова кивает.

Я очень стараюсь не сорваться. Конечно, я не ожидала, что будет легко, но я не готова к настолько бурной реакции.

Он проводит руками по волосам и тихо произносит:

– Вот почему ты не выступала на «Фронтире» в том году.

Несмотря на мои усилия, слезы подступают к глазам и текут по моим щекам.

– О, Эви, – говорит Лео.

Он притягивает меня к себе, обнимает одной рукой за плечи. И мы сидим так довольно долго.

Не отпуская мои плечи, Лео мягко говорит мне на ухо:

– Я говорил, что у моей мамы были проблемы, но так и не сказал какие. Пока я рос, мама говорила с голосами у себя в голове, прятала меня в шкафу от чудовищ – и даже переехала, чтобы тот, кто ее якобы преследовал, нас не нашел.

– Должно быть, это было ужасно.

– Да уж, – отвечает Лео. – А когда ты… отреагировала вот так на паука, это пробудило воспоминания, к которым я не был готов. Но дело совсем не в тебе. Это хоть как-то логично?

– Наверное.

Я не знаю, хорошо это или плохо, что у Лео был такой непосредственный опыт в плане душевных болезней. Но меня слегка беспокоит, что из-за своих воспоминаний о матери он будет считать мои проблемы хуже, чем они есть. Мне и от мамы этого хватает.

Лео берет меня за руку и заставляет выпрямиться.

– Нам пора идти.

Мы возвращаемся в Ньютон через кампус. Лео задает вопрос за вопросом о моих фобиях. Я не знаю, то ли ему правда так интересно, то ли он пытается показать, что не боится.

Исчерпав тему, он добавляет:

– Я рассказал тебе о своей маме, но ты никогда не говоришь о своих родителях.

– Мой отец – математик, а мать – психолог, которая изучает не вполне нормальных математиков.

– То есть ты типа их идеальный ребенок.

Я фыркаю.

– Нет, это Калеб.

– Почему?

– Вслух они это никогда не скажут, но им бы хотелось, чтобы их ребенок был уравновешенным кодером-спортсменом-экстравертом. Хотя точно не знаю, почему они считают, что это возможно, учитывая их генофонд.

– Но они же наверняка тобой гордятся.

– Возможно. Но оба считают, что математика мне угрожает. Из-за своей работы мама видит во всем, что я делаю – и даже в хорошем, – признаки будущей душевной болезни. И, возможно, сейчас я скажу ужасные слова, но мне кажется, что отец мне завидует. У него плохо с воображением.

– Ой, – говорит Лео.

– Да. Но мне неловко жаловаться. Это пустяк по сравнению с тем, что пережил ты.

– Нет смысла устраивать Олимпийские игры по нес час тью.

Когда мы возвращаемся в Ньютон, Лео подводит меня к скамейке в саду со статуями и усаживает к себе на колени. Я начинаю дрожать.

– Мне так жаль. Такое ощущение, что я сегодня провалил первый экзамен как твой парень, – говорит он.

– Это был не экзамен, – отвечаю я. – Скорее внеплановая контрольная.

– И все равно я бы хотел загладить свою вину. На этих выходных мне очень нужно погрузиться в подготовку к «Фронтиру», но, буду я готов или нет, я освобожусь к пяти вечера в воскресенье. Может, встретимся за ужином и чашкой горячего шоколада? Устроим фотосессию?

– Я бы с радостью.

– Хорошо. И я буду пресмыкаться еще больше.

– Это значит, что ты снова хочешь извиниться, или это кодовое слово для чего-то еще?

– Всего понемногу? – предполагает он, быстро целуя меня в губы.

Я ложусь спать, чувствуя себя лучше, чем ожидала час назад. Но не могу полностью изгнать из памяти взгляд, которым Лео смотрел на меня, когда я ему обо всем рассказала.

В субботу утром я просыпаюсь с болью в желудке. Спустя несколько минут я вспоминаю, что это не из-за фастфуда на ночь, а из-за моей стычки с Блейком. Вместо того чтобы позавтракать в столовой, я иду за маффином и кофе.

После еды я заставляю себя подумать о том, почему прячусь в кофейне. Если бы Блейк просто был козлом, я бы это пережил, но я толкнул его еще и потому, что он слишком близко подошел к правде: это сложно, и я ненавижу делить Эви хоть с кем-то. И не могу отмахнуться от мысли, что она так и не влюбилась в меня, потому что я не мог угадать, что ей нужно, а Лео как-то смог.

Я хочу избавиться от всех этих сложных чувств и вернуться к тому, как все было раньше.

Это подает мне идею, я беру телефон и пишу Эви: «День веселья Эви и Калеба. 10:00. Захвати проездной на автобус».

Это риск, но, когда я проходил мимо комнаты Лео сегодня утром, мне показалось, что он засел там, работая над проектом для «Фронтира». Его знак «не беспокоить» был не таким причудливо-гиковским, как принято в Ньютоне – вроде «Если кто спросит, где я, скажите, что я уехал из страны», – а подчеркнуто прямолинеен: «Побеспокоишь – и я тебя прикончу». Так что, видимо, у них с Эви нет планов.

Это подтвердилось через две минуты, когда Эви прислала мне в ответ красный воздушный шарик.

Создателем Дня веселья Эви и Калеба был мой папа, и это была награда за мою первую серьезную драку. Я дрался всего два раза, и оба – защищая Эви.

Мы с Эви были в одной группе в детском саду и потом вместе учились в первом классе. В садике она не разговаривала ни с кем, кроме меня, – даже с воспитателем. Я знаю, это неправильно, но мне по-прежнему это льстит. К концу первого класса она стала отвечать на вопросы учителей и тихо разговаривала с парой девочек, так что взрослые (я виню мать Эви, но это точно так же могли быть и учителя) решили нас разделить, чтобы она не была так зависима от меня.

Она никогда не жаловалась, и я не знал, насколько все плохо, пока однажды не залез в ее рюкзак в поисках чего-то – сейчас уже не вспомню чего – и не увидел, что в него насыпали сухой завтрак «Хлопья какао». Будучи семилетним ребенком, я не понял, что это значит, но почувствовал, что это неправильно и плохо. Эви отказалась объяснять.

На следующий день я узнал, что после второй панической атаки за год Джон Смагорински начал называть ее «хлопнутой кукухой по “Хлопьям какао”». В итоге это сократили до «Какао», и так ее начали называть все в классе, даже учитель, который был идиотом и решил, что это очаровательное прозвище.

На перемене я выразил Джону Смагорински свое неудовольствие хорошим тумаком, додав эмоциями то, чего не хватало по форме. Эви перестали дразнить, и в какой-то момент меня отстранили от занятий, а папа (при помощи ямочек на щеках и обаяния, которые я от него унаследовал) убедил маму Эви тоже забрать ее из школы. Так и появился День веселья. Мы сходили в зоопарк, и папа купил нам воздушные шарики.

Когда я встречаю Эви в фойе, она одета в зимнюю куртку и, кажется, готова ко всему.

– Это просто прекрасная идея, – говорит она, и в этом нет ни малейшей неловкости. Я чувствую облегчение. У нас все в порядке. Я смогу справиться с присутствием Лео, если мы останемся собой.

У нас еще ни разу не было Дня веселья в Ньютоне, хотя летом мы иногда его устраиваем. (Вспоминаем ярмарку и искушение на колесе обозрения, но этот день таким быть точно не должен.)

По дороге в музей, в автобусе, мы разговариваем с британским акцентом. У Эви это отлично получается – спасибо ее отцу. Как всегда, кто-то по соседству спрашивает, откуда мы и что здесь делаем. Почему-то акцент добавляет Эви уверенности, и она отвечает, что хочет поступить в «универ» в Америке, потому что ее мать не позволяет ей встречаться ни с кем, кроме аристократов.

Она говорит спросившей нас женщине, что разорвала помолвку с тем, за кого ее прочила мать, потому что он ее шантажировал. Кажется, она взяла это из серии «Аббатства Даунтон», которое мы запоем смотрели прошлым летом. Эви знает, что я не буду с ней разговаривать, если она об этом кому-нибудь расскажет.

Женщина вопросительно смотрит на меня.

– Это мой кузен, – говорит ей Эви, когда автобус останавливается напротив музея науки.

Я скептически смотрю на Эви.

– Это не так.

– Он хочет жениться на мне, чтобы сохранить фамильное поместье своей семьи, – трагически шепчет Эви женщине, и та таращится на меня, пока я не выхожу из автобуса.

Когда автобус уезжает, Эви слегка улыбается мне и говорит:

– Извини.

– Больше не хочу от тебя слышать, что шекспировские пьесы – это нелепо.

В музее тихо, и мы начинаем со светового зала – любимого зала Эви. Мы делаем фракталы с помощью разноцветных заглушек на световом щите размером в стену и фотографируем наши тени, а потом переходим к звуковой экспозиции. Там есть пианино. Оно расстроено, и извлечь звуки из-под его клавиш очень непросто. Но в Ньютоне мало внимания уделяют изящным искусствам, и их мне не хватает, так что я играю тему из «Губки Боба Квадратные Штаны» и подпеваю.

Наконец мы идем в комнату мыльных пузырей. Эви пытается поговорить с детьми про площади поверхности палочек разной формы для выдувания пузырей, но им неинтересно. Я начинаю выдувать пузыри, а она ловит их на кончики пальцев, и с ее рук капает мыльная вода. Детей это больше впечатляет, и они требуют раскрыть секрет.

Мы уходим из музея и идем обедать в «Пай Шоппэ». Оба берем жареный сыр с помидорами и беконом, потому что за нами не наблюдает Бекс. Еще я заказываю кусок яблочного пирога. Эви говорит, что не хочет, а потом съедает половину моего. Я не жалуюсь. Просто беру кусок вишневого, когда мы доедаем. Я и ей предлагаю откусить, но она без иронии говорит:

– Нет, я же говорила, что не хочу.

Я улыбаюсь, съедаю свой запасной пирог и гадаю, включили авторы «Справочника для мальчиков о девочках» этот ход в свою книгу или нет. Может, мне свое руководство написать?

Пока мы едем в автобусе домой, я толкаю ногу Эви.

– Поговорим о том, что было вчера?

Она строит гримасу.

– С каких пор ты просишь разрешения о чем-то поговорить?

– Прости, я сорвался.

– Он вел себя ужасно. Если бы я не знала, что из-за этого у тебя будут проблемы, я бы не стала мешать.

Я ухмыляюсь.

– Через три месяца тренировки по бейсболу.

– Рано или поздно кто-нибудь задумается, почему у тебя такие дикие подачи, когда Мейсон и Блейк на поле.

Я подозреваю, что наш тренер уже привык смотреть в другую сторону в таких случаях, потому что знает, что некоторые нарушения я замечаю еще лучше, чем он. Но сейчас дело не в этом.

– Боюсь, как бы я хуже не сделал. Если кто будет приставать – скажи мне.

– Что ты имеешь в виду?

Она выглядит озадаченно, и я с облегчением понимаю, что ей нечего скрывать.

– Ну, я поиграл в Халка, а ты вцепилась в меня, как героиня на обложке любовного романа. Меньше слухов про нас от этого не станет.

Она совершенно очаровательно и интригующе краснеет, но я обещал даже не думать в эту сторону.

– Про нас ходят слухи? – спрашивает она.

Иногда я серьезно задумываюсь, не обитает ли Эви в несколько другом измерении.

– С нашего девятого класса, – говорю я. – И потом, ты встречаешься с кем-то другим, и многие парни решили, что у них тоже есть шанс. Ты в тренде на втором этаже. Скажи, если будет нужна помощь.

Она кивает.

– И можешь рассказать Лео, – добавляю я, хоть и не хочу.

– Наверное, – говорит она, пожимая плечами.

Интересно.

– Вчера вечером что-то случилось? – спрашиваю я небрежно.

– Мы очень мило поужинали там, где подают макароны с сыром, – говорит она с выражением. Никогда не пойму, зачем устраивать целый ресторан ради обычного гарнира. – А потом мы пошли в планетарий, я увидела паука, и у меня была паническая атака, – произносит Эви очень ровным тоном.

– О, Эвс. Мне так жаль. – Я беру ее за руку. – Что случилось?

– Он убил его. Я пришла в себя. Мы договорились снова встретиться в воскресенье.

– Но?

– То, как он смотрел на меня… это было ужасно. Как будто снова дома.

Я разом испытываю три сильных чувства. Во-первых, я хочу убить Лео за то, что он дал почувствовать ей, пусть даже на секунду, будто с ней что-то не так. Во-вторых, я глубоко благодарен школе Ньютон за то, что здесь Эви смогла начать все сначала. Ведь здесь никто не знает о ее тревоге, а математический гений привлекает к ней людей, так что никто ее не дразнит. А в-третьих – и я этим не горжусь, – я чувствую облегчение, понимая, что Лео – не идеальный парень.

– Ну, что теперь? – спрашиваю я.

– Не знаю. Он сожалеет. Говорит, что еще будет «пресмыкаться» в воскресенье.

– Дай знать, если придется попросить его вести себя как надо.

– Обязательно.

Мы с Калебом подаем работу на «Фронтир» в 15:00 в воскресенье, за два часа до дедлайна. Лео отправляет свою в 16:53. Вечером мы возвращаемся в ту забегаловку, и он снова извиняется за свою реакцию в планетарии. Я извиняюсь за потерю самообладания, он смотрит, как я ем взбитые сливки, и мы возвращаемся в Ньютон, целоваться в саду со статуями.

Следующие две недели я беседую с Анитой о пауках и «Фронтире», смотрю видео с пауками в качестве домашней работы (экспозиционная терапия хуже всего), позволяю Лео фотографировать меня по всему кампусу, устраиваю еще одно чаепитие с Бекс и тусуюсь с Калебом на утренних переменах.

Еще я все чаще провожу вечера в большой группе в центре главной рекреации. Раз уж мы с Лео вместе, и Калеб, и Бекс хотят, чтобы на наших вечерних занятиях было как можно больше народу.

Спроси меня кто пару месяцев назад, понравилось бы мне такое, я бы сказала: «Разумеется нет». Но сейчас мне нравится быть в центре постоянных разговоров, и нужно сообщить Аните, что я завела еще одного друга. (Она отвергла мое предложение сделать таблицу стикеров, чтобы следить за этим. Говорит, что для налаживания дружеских отношений должна быть внутренняя мотивация.)

У Алексы, как и у Бекс, профиль по биологии и вторичка по химии. Мы с ней никогда вместе не учились, и я плохо ее знаю. Но, плюхнувшись рядом со мной на диван, она посмотрела на открытый у меня текст по религии и, видимо, что-то прочитала на лице, потому что сказала:

– Насколько мы не любим Эбби?

– Настолько, – ответила я.

– Келли ее любит, – сказала Алекса.

– Бекс тоже, – добавила я. – Приходит пораньше, чтобы пообщаться с ней на перемене. Хуже черты я в Бекс просто не знаю.

– Почему она снимает обувь? – спросила Алекса.

– Почему она заставила нас делать коллаж? – отозвалась я.

С тех пор мы с Алексой сидим вместе на диване и тихо работаем, пока Лео, Калеб, Дэв и Келли учат французский, а Бекс и Сара-Кейт продираются сквозь домашку по матану, которую я для них проверяю.

Иногда Лео скрывается за своим фотоаппаратом и всех фотографирует. Меня восхищает эта социально приемлемая стратегия по установке дистанции, и я жалею, что не подумала об этом, когда была младше.

Порой Лео занимается телефонными звонками для группы экологов-активистов Бекс, поскольку его можно куда легче, чем нас с Калебом, убедить в важности запрета пластиковых пакетов. Он и сейчас сидит на полу и куда-то звонит, пока я читаю «Персеполис» для урока английского.

Мне нравится ощущение, когда его спина прижата к моим ногам, и я думаю провести пальцами по его волосам. Но я никогда такого не делала на людях.

На другом конце дивана Алекса обводит пальцем ухо Келли, и та поворачивает голову, чтобы поцеловать ладонь подруги. Я снова смотрю на Лео, поднимаю руку и опять ее опускаю.

Когда я еще раз смотрю на Алексу, она одними губами советует: «Сделай это».

И я запускаю пальцы в его волосы. Лео опускает телефон и запрокидывает голову, усмехаясь мне. Он никогда особо на это не давил, но ясно давал понять, чего ему хочется: чтобы мне было не так неловко демонстрировать нежность на люд ях.

Я снова утыкаюсь в «Персеполис», продолжая играть с волосами Лео, пока не поднимаю взгляд и не вижу, с каким странным выражением смотрит на меня Калеб.

Вот почему мне было неловко.

– Что?

– Ничего. Просто ты очень похожа на типичную девочку-подростка, Эвс.

Лео прекращает набирать номер, ловит мою руку и удерживает.

– Если ты смутишь ее настолько, что она уберет руку, нам с тобой придется кое о чем потолковать, – говорит он Калебу.

А потом они оба проверяют свою почту. Я только качаю головой. Узнать о «Фронтире» мы должны завтра, но Калеб и Лео убеждены, что сообщить могут пораньше, поэтому, как одержимые, проверяют почту весь день. Точно не знаю, каковы шансы у Лео, но я бы хотела, чтобы Калеб мне доверял. Мы пройдем.

На следующее утро на гуманитарке мы видим, что наши столы сдвинуты для работы в группах. Когда Калеб понимает, что нас с ним посадили вместе с Янаан и Блейком, он берет карточку с именем Блейка и пытается поменять с чьей-нибудь из другой группы. Но это замечает Эбби и заставляет оставить карточку на месте.

Заходит Блейк и смотрит, как Калеб раздумывает, куда поставить его карточку. Понятное дело, что он не хочет сажать Блейка ни рядом с Янаан, ни рядом со мной. Но потом сдается и ставит карточку рядом с Янаан. Блейк ухмыляется.

Сидя за столами, мы в группах обсуждаем этическую дилемму: «Поезд мчится навстречу пятерым людям, он точно собьет их насмерть. Если перевести стрелку, он поедет по другим путям и убьет только одного человека. Что будете делать?» Мы должны обсудить моральную сторону обоих вариантов с точки зрения греков и христиан-евреев и записать наши мысли, прежде чем перейти к другой дилемме.

Калеб пишет на листке бумаги «5 > 1» и поднимает руку, прося следующую задачу.

Когда Эбби подходит, он говорит:

– Это просто математика.

– Вы это обговорили и вся группа согласна?

Янаан, которую Эбби любит больше всех нас в четверке, отвечает:

– Мы нашли доказательства Калеба убедительными.

Очевидно, это один из тех моментов, когда Эбби жалеет, что преподает в Ньютоне. Я очень рада в этом участвовать.

– Этику не доказывают, ее аргументируют, – говорит она, но берет наш листок и заменяет вторым. Дилемма остается той же, только вместо рычага наше единственное средство спасти пятерых – столкнуть человека с моста, чтобы он упал на пути.

А кто-то жалуется, что математические задачи нереалистичны.

Блейк пожимает плечами.

– Все то же самое. Сведем к задаче, решенной до этого.

Он улыбается мне. Я его игнорирую.

– Не то же самое, – говорит Янаан. – Переводить или не переводить стрелку – это выбор. В любом случае случится авария, которую нельзя предотвратить. А с мостом – ты намеренно кого-то убиваешь. Все равно что вырезать органы у здорового человека, чтобы спасти пятерых больных. Математика та же, но этика – нет.

Калеб улыбается ей с явным одобрением, и я вспоминаю, что Янаан была его первой девушкой в Ньютоне. Невероятно, но он расстался с ней ради Марго, что многое говорит о его внимательности.

– Что? – спрашивает он у меня слегка встревоженно, и я понимаю, что сверлю его свирепым взглядом.

– Ничего. Дай листок.

Я пишу: «5 случайных смертей < 1 убийство».

– Зевс бы, наверное, спас всех красоток в поезде, – говорит Блейк. Он смотрит на нас с Янаан. – И вы бы не пострадали.

Мы с Янаан обмениваемся взглядами, которые говорят: «Давай попозже на математике обсудим, насколько Блейк ужасен». Или, по крайней мере, об этом говорит мой взгляд.

– Эви, дай я изложу подробнее, – предлагает Янаан, забирая у меня листок. – Думаю, надо исходить из заповеди «Не убий». По-моему, тут все прямолинейно.

Вернувшись, Эбби смотрит на наш листок и говорит:

– Хорошо, так говорит Библия. А что же вы? Вы бы столкнули с моста одного, чтобы спасти пятерых?

– Нет, – отвечает Янаан. – Нельзя никого убивать, даже ради спасения других.

Эбби поворачивается ко мне, и я отвечаю, смотря в упор на Блейка:

– Если честно, это зависело бы от того, кто тот человек на мосту.

Калеб, только что отхлебнувший из бутылки с водой, смеется, поперхнувшись, и на меня летят брызги.

Мой разум где-то блуждает, пока биологи разводят дискуссию по поводу аргумента «выживает сильнейший». Но я резко возвращаюсь в класс, когда Калеб вскакивает с места с телефоном в руке и восклицает:

– У нас получилось! – а потом подхватывает меня и начинает кружить.

Класс взрывается аплодисментами, а Эбби наблюдает за этим в замешательстве.

Калеб опускает меня и протягивает телефон, чтобы я прочитала электронное письмо. Оно начинается со слова «Поздравляем!», и пусть я не удивлена, но меня охватывает приятное волнение. А потом страх. Но не паника. Прогресс.

Бекс обнимает нас, и я слышу вопрос Эбби:

– Что такое «Фронтир»?

Я шепчу Бекс на ухо:

– Вот поэтому ей и нельзя здесь преподавать.

Бекс шлепает меня по руке.

– Пожалуешься на Эбби позже. Сходи узнай, как Лео.

Я хватаю сумку и ухожу, не сказав Эбби ни слова.

Я только что стала одной из немногих избранных в Ньютоне, и следующие несколько недель правила меня не касаются. Я иду по коридору к кабинету английского, но даже не успеваю понервничать из-за Лео, потому что, подходя к двери, слышу аплодисменты. Лео поднимает взгляд, когда я вхожу. Видимо, меня выдает выражение лица, ведь он вскакивает с места и смотрит на мистера Штейна.

– Можно?

Мистер Штейн кивает и отпускает нас взмахом руки со словами:

– Поздравляю, Эви.

Он работает тут уже двадцать лет и знает, насколько это важно.

– Кто-нибудь еще? – спрашивает Лео на выходе.

– Не знаю. Может, кто-то из девятиклассников?

– Иди сюда. – Он притягивает меня к себе. – Поздравляю. – И нежно целует.

Из класса Эбби выходит Калеб, и мы отскакиваем друг от друга. Точнее, это я отпрыгиваю, а Лео раздраженно на меня смотрит.

Калеб откашливается и говорит:

– Сантори зовет нас к себе в кабинет.

Когда мы заходим, там уже ждет Чандран Шарма, девятиклассник с профилем по математике. Он широко нам улыбается. Декан Сантори сообщает, как он нами гордится, ведь впервые за двенадцать лет на «Фронтир» прошли три работы из Ньютона. Он хочет устроить нам праздничный ужин. Я смотрю на Калеба, и он слегка качает головой, чтобы показать: присутствие необязательно.

Пока Сантори говорит, у меня вибрирует телефон. Мне хватает мозгов не смотреть. Но те двое, кто пишет мне регулярно, сидят рядом со мной, а с Бекс мы только что виделись. Я озадачена.

Но скоро я прекращаю об этом думать, ведь следующие слова Сантори просто волшебны:

– Мы хотим обеспечить вам все условия, чтобы вы вошли в пятерку лучших. Так что после Дня благодарения гуманитарный блок в вашем распоряжении для подготовки к презентациям. И вас освободят от экзаменов.

Меня так и тянет обнять Сантори. Две недели без гуманитарки. Без экзаменов. В прошлом году такого не было. Но тут телефон снова жужжит, напоминая о моей тревоге.

Сантори отпускает мальчиков, но меня просит задержаться. Я поворачиваюсь к Калебу.

– Мы подождем снаружи, – говорит он.

Калеб выходит за Лео, но оставляет дверь чуть-чуть приоткрытой. Я вижу, что Сантори это заметил, но, похоже, решил, что это хорошая мысль.

– Как ты себя чувствуешь из-за всего этого, Эвелин?

– У меня все хорошо. – «Фронтир» очень важен для Сантори. Когда я не приехала в том году, его чуть удар не хватил. Но я не хочу говорить с ним о своей тревожности. Это слишком личное. – Я буду с Калебом, это поможет.

– Хорошо, хорошо, – говорит он. – Мы можем сделать что-нибудь еще? Я готов поддержать тебя как смогу. Разумеется.

Разумеется. Победители «Фронтира» – это престижно для школ вроде Ньютона.

– Пока не могу придумать, – говорю я.

– Если придумаешь – скажи.

И Лео, и Калеб смотрят на меня с любопытством, но я мотаю головой. Меня больше волнует мой телефон.

Первое сообщение: «Молодец, Эвелин! Большая честь. Ты справляешься куда лучше. Я знаю, что в этом году все будет хорошо». Я прижимаю телефон к груди, как будто чувствую объятия. Я очень редко получаю столько одобрения от папы.

Но дольше откладывать нельзя, и я проверяю сообщение от мамы. «Твоему отцу приходят сообщения о “Фронтире” от его коллег. Даже не знаю, когда ты собиралась нам рассказать. Если честно, я удивлена, что ты вообще подалась после прошлого года. Особенно не поговорив с нами. Нам нужно учитывать твое здоровье».

Я даже не успеваю сообразить, что мне об этом думать, как приходит сообщение от мамы Калеба: «Не суетись, Эви. Мы работаем над этим».

Я протягиваю руку, хватаю Калеба за запястье и тяну к себе. Он уже читает свои сообщения. Без единого слова мы обмениваемся телефонами. Наверное, у Лео это вызывает вопросы, но я не обращаю внимания.

Мама Калеба написала ему: «Бет ох**неть как бомбит из-за “Фронтира” и Эви». Несмотря на все это, мне хочется рассмеяться. Ведь это так похоже на Монику: найти время на запикивания звездочками даже в такой момент. Как будто бы ее семнадцатилетний сын испугается бранного слова. Следующее сообщение: «Пытаюсь ее уговорить. Передай Эви, пусть не волнуется».

Мы снова меняемся телефонами и смотрим друг на друга. Нас огибают толпы учеников, а мы недвижно стоим посреди коридора.

– Что происходит? – спрашивает Лео, переводя взгляд с одного из нас на другого.

– «Вундерлохен», – отвечаем мы хором.

Лео явно не кажется, что мы ответили на его вопрос, но, лелея свой эгоизм, я хочу удержать при себе наше общее с Эви воспоминание, каким бы ужасным оно ни было, на несколько секунд дольше.

– Идемте обедать, – говорю я.

Эви отправляется в столовую, рука Лео лежит у нее на спине. Пока мы идем, я пишу маме: «Мы поедем, без вариантов. Вопрос только, сколько придется врать в процессе».

Ее ответ: «По-любому». Люблю мою маму.

– Итак, – говорит Лео, когда мы все усаживаемся за стол к Бекс, – «вундерлохен»?

Я смотрю на Эви, вдруг она захочет начать. Она не хочет.

– Когда нам было по тринадцать, мы вместе сбежали из лагеря, – начинаю я, хотя на самом деле это конец истории. Но мне нравится такое драматическое начало.

Бекс, кажется, в шоке.

– Почему?

– Мы были в бегах, – слегка улыбаюсь я.

– Скотское зеленое желе, – тихо говорит Эви.

Я очень хочу сплести наши пальцы, но она сидит через стол от меня, так что я не могу этого сделать.

Лео и Бекс не понимают, надо ли им смеяться, да и мы с Эви тоже. Вся эта история была той еще смесью ужасного и грандиозного.

В седьмом классе наш одаренный учитель рекомендовал нас обоих в летний лагерь для математиков и физиков, в глушь, на север, в Висконсин. «Вундерлохен» был создан для компьютерных гиков и задротов-математиков, и пусть на рекламных буклетах красовались фото с бассейнами и лошадьми, дети в лагере спали в общежитии маленького гуманитарного колледжа, а не в лесу, так что для Эви это было вполне приемлемо. Таблицы с расписанием были заполнены предметами один другого шикарнее: уроки по С++, научные лаборатории, роботостроение и вечернее чтение радиоспектаклей по «Автостопом по галактике». Мы оба очень хотели поехать.

Трое из четырех родителей были на нашей стороне, но мать Эви настаивала, что ее дочь не готова, и утверждала, что плохой опыт может привести к огромному регрессу. Но она не смогла выстоять против нас пятерых, особенно когда психотерапевт Эви сказал, что такой опыт может быть для нее полезен.

И в течение трех дней все было отлично. Я написал свою первую компьютерную игру. Эви вывела доказательства в Geometer’s Sketchpad. Мы играли в бассейне и катались на лошадях, которых – смысла в этом было ни на грош – Эви посчитала гораздо менее пугающими, чем велосипеды. Потом, на четвертый день, у деток-математиков было какое-то соревнование по решениям задач. Когда Эви получила высший балл, инструктор, который считал себя прикольным, упрекнул группу за то, что их обошла и опозорила девчонка. Подробности всплыли гораздо позже, но все очень быстро испортилось: пацаны позволяли себе комментарии по поводу внешности Эви, хватали ее руками, а после первой панической атаки начали болтать, что она сумасшедшая.

Мне было там так хорошо, что я слишком долго не понимал, почему Эви вдруг перестала отходить от меня и перешла из группы математики в группу кодеров. Только когда она перестала разговаривать с кем-либо, кроме меня, я обратил внимание на то, что происходит. Примерно в это же время ее мучители обнаружили силу зеленого желе, которое ежедневно давали в столовой.

Эви говорит, что это одна из ее фобий, хотя я считаю, что фактически это скорее отвращение. Но в любом случае текстура желе всегда ее ужасала – Эви передергивает от одного соприкосновения с ним. Математики случайно узнали об этой реакции и намеренно использовали желе против Эви. Она находила его везде. У себя в сумке, в комнате общежития, на своем компьютере, и, наконец, Итан Миллер плюхнул ей его на колени.

В тот момент мы с ней сидели на скамейке, и я пытался убедить Эви рассказать мне, что происходит. Не успела она смахнуть с себя желе, как я перепрыгнул через скамью и второй раз в жизни ударил человека. Но к тому времени я уже пару лет занимался бейсболом, а это был лагерь для ребят, которые большую часть времени проводили за мониторами. И потом, я был дико зол. Когда Эви меня оттащила, Итан уже не сопротивлялся.

Наши последующие решения были отнюдь не блестящими. Эви была в ужасе, что меня могут в чем-то обвинить. (Как потом выяснилось, повреждения выглядели намного серьезнее, чем были на самом деле.) Я был напуган, что она останется в лагере одна, если меня отправят домой, и мы решили сбежать на пару дней и вернуться перед приездом родителей.

Мы собрали вещи, отправились на автобусную остановку кампуса, и я купил билеты до городка в нескольких часах езды от лагеря, заплатив кредиткой, которую дали мне родители «на крайний случай». Если верить интернету, там была территория для кемпинга. Мы немного смутно представляли себе, как у нас получится там устроиться, но нам хватало здравого смысла, чтобы понимать: никто не поселит двух тринадцатилеток в отель. Эви всю дорогу в автобусе провела, прижавшись к моей груди, именно это и было грандиозно. Через два часа она посмотрела мне в глаза и заговорила в первый и единственный раз, прошептав: «Спасибо».

В тот момент я и влюбился.

Все наши родители ждали на станции, когда мы вышли из автобуса, и были очень недовольны. Но папа все равно навел шороху в «Вундерлохене», полагая, что раз издевательства над Эви не только игнорировались, но и были инициированы взрослым, то будет лучше сделать из этого урок для всех. Я написал письмо с извинениями Итану Миллеру (утешив себя тем, что составил из первых букв предложений фразу «Вот тебе»); он написал такое же для Эви, но, насколько я понял, зашифрованных сообщений в нем не было; а Эви перестала разговаривать со всеми, даже со мной, на три недели. Наш первый недопоцелуй возле гаражей случился в конце того лета.

После этой истории каждый раз, когда мы хотели сделать то, что не одобряла ее мать, но в чем остальные взрослые могли нас умеренно поддержать, она всего лишь говорила: «Вундерлохен» – и никто не решался продолжать спор.

Когда я заканчиваю историю, Бекс и Лео несколько минут сидят в молчании. Потом Бекс спрашивает Эви:

– Как ты убедила ее отправить тебя в Ньютон?

– Это было несложно. Если бы я осталась дома, мне бы пришлось брать математику в университете. Я была к этому не готова. «Вундерлохен» был ужасен, но домашнее обучение тоже оказалось не лучшим вариантом. И она сказала, что если поедет Калеб, а я продолжу ходить к психологу, то будет можно попробовать.

Я поворачиваюсь к ней.

– Ты никогда не говорила, что она бы не пустила тебя, если бы я не поехал.

Точно не знаю, что удивляет меня больше: что Эви все это время хранила от меня секрет или что ее мать мне доверяет. Я всегда сдавался, когда она упоминала «Вундерлохен», ведь мне казалось, она винит меня за то, что я недостаточно защищал Эви.

– Я не хотела, чтобы ты ехал только из-за меня, – говорит Эви.

В ответ я хочу сказать: «Разумеется, я поехал в Ньютон из-за тебя. Я дышу только благодаря тебе».

Но я сижу через стол от нее, и на нас смотрят Бекс и Лео, так что вместо этого я говорю:

– Мы едем на «Фронтир».

Потому что это ближе всего к тому, что я хочу сказать.

До конца дня мои родители уходят в радиомолчание, и я сопротивляюсь искушению написать маме самому. Она скажет, когда решение будет принято, а отчеты с места событий будут меня только злить.

После лабораторных я иду в рекреацию и кое-как занимаюсь французским и кодингом, но большую часть времени принимаю поздравления от одноклассников и читаю подробные инструкции, которые пришли по электронной почте от «Фронтира».

Конференция пройдет 28-29 декабря в Чикаго. С этим нам повезло. Поскольку Чикаго на полпути между домом и Ньютоном, мы с Эви все время через него проезжаем. Доехать до Чикаго для нее будет намного проще, чем сесть на самолет и полететь в незнакомое место.

В письме нас просят зарегистрироваться на онлайн-форуме. А еще в нем содержится эмоциональный текст о выстраивании сообщества среди следующего поколения выдающихся математиков и физиков. Но нашей чести мундира явно не доверяют, поскольку нам предлагается заполнить домашние странички с информацией о себе, но также просят выбрать анонимные ники и исключить все личные подробности. Наверное, это нужно для того, чтобы предотвратить саботаж перед конференцией; реакция на какую-то грубую бестактность, которую допустили в прошлом году.

На страничке находится типовой шаблон с местом для игры в «виселицу» по твоей любимой цитате из трудов математиков или физиков, раздел «Узнай меня!», где можно ответить на уже подобранные вопросы, и место для любимого анекдота. Я думаю, как бы поостроумнее заполнить все это, когда Лео спрашивает Эви, будет ли она заполнять свой профиль. Она говорит, что заполнит, если и он тоже это сделает.

– А ты скажешь мне свой ник? – спрашивает он.

– Нет, – возмущенно отвечает она. – Так нечестно.

– Ну, если это настоящая любовь, я тебя найду.

Хочу ли я дать ему по морде за слова «настоящая любовь» в адрес Эви?

Разумеется. Но еще я хочу его обнять.

Потому что мне нравится эта идея.

Этот форум даст мне шанс поговорить с Эви без груза нашей общей истории за плечами. Не как ее сосед. Не как лучший друг. Просто как парень, который понравится ей сам по себе.

И я должен признать – мне и самому это интересно. Насколько мои чувства к Эви связаны с тем, что мне нравится приглядывать за ней? Будет ли все по-прежнему, когда она станет просто девчонкой, с которой я болтаю в сети? Я очень хочу это выяснить.

Если мне нужно, чтобы она меня нашла, самое важное – это ник. Я не могу рассчитывать на то, что она будет проверять все 132 профиля. У меня есть два пути: знаменитые мертвые математики или придуманные персонажи. Эви нравятся очень немногие книги, но она читала эти «немногие» столько раз, что их треснувшие корешки стянуты аптечными резинками. «Призрачная будка» – самая малоизвестная из ее любимых, так что я выбираю своим псевдонимом «Мило». Еще ей нравятся Принцесса Высочайшей Мудрости и Матемагик, но мне они не кажутся подходящими на роль моего альтер эго.

Остальное просто. В цитаты для «виселицы» я выбираю «Мы университет, а не баня». Давид Гильберт сказал это в 1915 году, когда утверждал, что Эмми Нётер надо допустить к обучению на факультете университета Гёттингена, пусть даже она и женщина. Нётер, которая доказала теорему, внесшую огромный вклад в математику и физику, – героиня для Эви.

Своей любимой книгой я указываю «Нашу математическую Вселенную» Макса Тегмарка, физика, который, насколько я знаю, был единственной влюбленностью Эви до Лео. Она утверждает, что ее интересуют только его идеи, но это ложь. Маленькие мультяшные птички летают вокруг ее головы, когда она смотрит его выступления на конференции TED. В качестве любимой концепции в физике я ставлю квантовую запутанность. В любимые анекдоты пишу:

«Шрёдингера останавливают за превышение скорости. Полицейский осматривает машину и открывает багажник. Он говорит Шрёдингеру:

– Сэр, вы знаете, что у вас там дохлый кот?

Шрёдингер отвечает:

– Теперь знаю».

Потом я всерьез занимаюсь домашним заданием, время от времени проверяя сайт «Фронтира». Ко мне заходят «Бозон Хиггса», «Темная материя» и «Артур Дент». Каждый угадывает по букве из «виселицы». Затем появляется «Тессеракт» и вместо того, чтобы угадывать по букве, пишет сразу всю цитату. Я смотрю на Эви. Она улыбается своему монитору.

Ну, привет.

Ее ник появляется в блоке личных сообщений у меня в углу экрана, и я приглашаю ее в закрытый чат.

Я бросаю взгляд на Эви, которая осматривает комнату, раздумывая над предложением.

Эви в сети забавная.

И мне кажется, я ей нравлюсь.

Довольная, я закрываю ноутбук. Я могу заводить друзей и в реальной жизни, и в сети. Мои социальные навыки превосходны.

– Вы будете переодеваться к ужину? – спрашиваю я Калеба и Лео.

Оба непонимающе смотрят на меня: они явно не обдумывали, что наденут на ужин, на который мы пойдем через двадцать минут. Мальчишки.

Бекс говорит:

– Да, нужно переодеться. – Она берет сумку, чтобы пойти со мной наверх, и указывает пальцем на Лео и Калеба. – Вас это тоже касается.

Калеб отдает честь. Лео говорит: «Йесть, мэм!» – и я улыбаюсь. Мне нравится, когда он подключает южный акцент.

Наверху Бекс советует снова надеть платье-свитер. Я переспрашиваю:

– Серьезно? На ужин с деканом Сантори?

Она закатывает глаза.

– На ужин с Калебом и Лео.

– Я каждый день ужинаю с Калебом и Лео, – говорю я.

– Вы пойдете в хороший ресторан. Получай удовольствие.

Когда я выхожу в фойе, Лео усмехается, увидев платье. Он надел свободные брюки и фиолетовую, с металлическим отблеском рубашку с воротником на пуговицах, отчего его глаза кажутся еще более синими, чем обычно. По пути к машине он хочет взять меня за руку, и я позволяю, даже в присутствии декана Сантори.

В ресторане – полумрак и горят свечи. И я не знаю, то ли от обстановки, то ли от разговора с Мило, то ли об обсуждении «Вундерлохена» – но сейчас тот редкий момент, когда я понимаю, что я тут единственная девушка.

Чандран, Лео и Калеб непринужденно беседуют с деканом Сантори про свои занятия спортом и уроки в этом семестре. (Нам нельзя говорить о проектах на «Фронтире» с математиками и физиками до конвента – и декан Сантори считается, пусть он и не защитил докторскую.) Я пью диетическую колу.

Когда приносят салаты, декан Сантори говорит, что Ньютон забронирует номера в отеле для конференции, но добираться нам придется самостоятельно, ведь «Фронтир» состоится на каникулах. Дискомфорт меня неожиданно вдохновляет.

– Декан Сантори, – говорю я, и мне не приходится изображать сомнение в голосе. – Вы не знаете, сколько девушек пригласили на «Фронтир» в этом году?

Он смотрит на меня с неловкостью, как будто я сейчас встану и обвиню его в сексизме на глазах у всего ресторана.

– Я не знаю, Эвелин. Но по опыту могу предположить: не очень много. Поэтому для тебя это еще более высокая честь.

Всегда обожала этот аргумент. Такая честь – представлять не только себя и Ньютон, но и всех женщин. Но никакого давления.

Рука Калеба нащупывает мою под столом, но я не переплетаю с ним пальцы, а лишь слегка пожимаю и отпускаю: я справлюсь. Он откидывается на спинку стула и с любопытством смотрит на меня.

– Да, но вы же знаете, такая атмосфера может быть неудобной для девушек. Мне будет спокойней и, возможно, получится выступить лучше, если со мной поедет Ребекка де Силва.

– Разумеется, – быстро отвечает декан. – Не вижу в этом проблемы. Надо было самому об этом подумать.

– Вы не могли бы попросить ее родителей? Вы ведь знаете, какие они.

Он знает.

– Это меньшее, что я могу. За годы мы с преподобным достигли понимания. Я думаю, он будет рад помочь.

Я искренне улыбаюсь ему и говорю:

– Спасибо.

Нам с Калебом нужно будет порепетировать выступление. Но сейчас я сделала все, что могла, чтобы гарантировать успех. Уверена, мои родители тоже приедут, но, если честно, они могут как помочь, так и сделать хуже. В прошлом году постоянные мамины оценивающие взгляды и папины подтрунивания только ускорили мой срыв.

Когда декан Сантори отвозит нас в Ньютон, Лео говорит:

– Мы пропустили отбой. Наши ключ-карты не сработают.

– Сегодня сработают. До отъезда я попросил миссис Андерс переключить их на расписание выходного дня.

Лео с улыбкой поворачивается ко мне, и я радуюсь, что взяла пальто.

Чандран сразу же заходит в корпус, а Калеб спрашивает:

– Вы еще гулять будете?

Лео позволяет ответить мне.

– Видимо, да, – говорю я. – Увидимся утром?

– Доброй ночи, Эвс. Лео.

Я смотрю, как он идет в общежитие, и думаю, что он выглядит немного грустным. Но потом Лео тянет меня за руку.

– Речная тропа? – предлагает он.

Я удивлена. И, если честно, разочарована. Такая прекрасная ночь для поцелуев в саду со статуями…

Когда мы выходим на тропу, он интересуется:

– Можно у тебя кое-что спросить?

– Конечно.

– Почему ты перестала разговаривать после «Вундерлохена»?

Мне приходится немного поразмыслить над ответом. Я как-то даже об этом не задумывалась. В то время на психотерапии все усилия шли на то, чтобы заставить меня снова говорить.

Наконец я отвечаю:

– То, что случилось, было ужасно. Меня дразнили и раньше, и довольно много. Но еще никогда я не чувствовала такой угрозы. Когда я вернулась, то не смогла иметь дело с чужими мыслями и чувствами. Мне нужно было перестроиться изнутри.

– Ты до сих пор отдаляешься, когда расстроена. Даже сейчас, – говорит он. – Иногда мне кажется, что только Калеб знает, что происходит в твоей голове. У вас целый секретный язык взглядов и прикосновений, но мне нужны слова, чтобы понять, о чем ты думаешь.

Он кажется настолько неуверенным, что я пытаюсь облечь в слова аморфные мрачные мысли, клубящиеся у меня в мозгу.

– Я сегодня мало говорила, потому что волнуюсь из-за «Фронтира» и моей матери. Я не знаю, сколько неприятностей она для меня создаст. И… – я замолкаю, потому что это сложнее сказать вслух. – И я боюсь, что она может быть права. Даже если в этот раз у меня получится приехать, есть ненулевой шанс, что у меня будет полноценный нервный срыв на глазах у сотен людей.

Лео хватает ума не говорить, что все пройдет хорошо – ведь он не может дать такого обещания, – но он останавливается и обнимает меня. Я склоняю голову ему на грудь и наслаждаюсь этим ощущением: обо мне заботятся.

Вернувшись в комнату, я вспоминаю поникшие плечи Калеба и пишу ему: «Все в порядке?»

Он отвечает: «Проверь почту».

Меня ждет письмо от мамы: через три дня они приедут к нам праздновать День благодарения и хотят обсудить ситуацию с «Фронтиром».

Я звоню Калебу.

Когда он отвечает, я восклицаю:

– Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Я думала, родители понимают, как работают телефоны. Зачем им приезжать?

– Они забронировали столик в «Ю-клубе». Для всех нас.

– И для Джоэла с Ноланом?

– Нет. Эти удачливые поганцы едут к бабушке с дедушкой. Почему ты так рано вернулась? Я думал, вы с Лео будете пользоваться преимуществами позднего отбоя.

Вместо ответа я говорю:

– Лео! Он остается на День благодарения. Наверняка тоже захочет пойти.

Может, еще рано для знакомства с моей семьей, но я знаю, что после сегодняшнего разговора Лео точно будет недоволен, если я пойду ужинать с Калебом – даже при наличии обеих пар наших родителей, – а его оставлю в общежитии. Будь это обычный ужин, я бы не возражала против его присутствия. Но я не знаю, смогу ли справиться с эмоциями Лео, равно как и со своими собственными, разбираясь с разъяренной матерью. Это уже слишком.

– Может, при нем они не заговорят о «Фронтире»? – предполагает Калеб.

– И как это поможет? Это просто значит, что на следующий день мы снова соберемся!

– Хочешь завтра встать пораньше? Сходить позавтракать и придумать стратегию?

Я знаю, чего он хочет.

– Ты просто ищешь повод купить молочный коктейль, который ты называешь кофе.

– Это побочная выгода, – говорит он. – Что бы ни случилось, мы вместе, Эвс.

– Даже если придется сбегать?

– Особенно в этом случае.

Когда мы сидим за столом и я с удовольствием завтракаю взбитыми сливками, я спрашиваю:

– Так что ты думаешь?

– Я собираюсь занять жесткую позицию, – говорит она. – Ни извинений. Ни объяснений. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее злюсь, что этот комитет собрался, чтобы решать, на что я способна.

Я внезапно решаю защитить своих родителей. Они видят это иначе.

– Мои мама и папа…

Она раздраженно отмахивается.

– Я знаю. Они хотят помочь. Но все же. Я уже восемь месяцев работаю с Анитой. Я не та же, какой была в прошлом году. И в этот раз со мной будешь ты.

– Буду, – соглашаюсь я. – Что ты решила насчет Лео и Дня благодарения?

– Я сейчас собираюсь написать матери. Скажу, что у меня плюс один.

Мне интересно посмотреть, как это пройдет. После того как Эви отправляет сообщение, какое-то время мы едим в молчании, посматривая на ее телефон.

Когда приходит сообщение, Эви хмыкает, а потом говорит:

– Она хочет знать, что ты о нем думаешь.

– Напиши ей, что я считаю его потрясным.

Эви недовольно смотрит на меня. Я вытаскиваю телефон и начинаю печатать.

– Что ты пишешь? – с подозрением спрашивает она.

– Что мне нравятся его татуировки.

– Калеб.

– Что он славный парень, идеальный джентльмен и ни за что не опорочит тот хрупкий цветок, каким является их единственная дочь. – Затем я опускаю телефон и смотрю на Эви. – Не опорочит, так ведь?

– Я не уверена, что понимаю твою метафору, – отвечает она. – Что ни в коем случае не является запросом на дальнейшие объяснения.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд, прежде чем она краснеет и опускает взгляд. Я подозреваю, что она отлично понимает мою метафору.

Телефон Эви снова трезвонит. Она смотрит на меня.

– Она хочет встретиться с ним, раз уж он получил одобрение от Калеба Ковича. Ты когда-нибудь устаешь от ответственности за мое психическое здоровье?

– Нет.

И вот тут она по-настоящему улыбается мне и тянется через стол, чтобы сжать мою руку.

– Надо возвращаться. Я забыла про Бекс. Надо рассказать ей о моем плане до того, как декан Сантори позвонит ее родителям.

Мы берем стаканчики и уходим. По дороге Эви поднимает на меня взгляд и спрашивает:

– Ты вообще сидел на сайте «Фронтира»?

– Недолго. У меня было мало времени, – говорю я. Не хочу врать, но позволяю себе быть уклончивым. В конце концов, это указано в правилах «Фронтира»: никаких личных подробностей. – А что?

– Просто интересуюсь.

Когда мы возвращаемся, Эви идет поговорить с Бекс, а я забираю рюкзак из комнаты и иду на физику. Я вхожу в класс, и профессор Льюис поднимает взгляд и говорит:

– Мистер Кович, я слышал, вас можно поздравить.

– Да, сэр, – улыбаюсь я и сажусь на место.

Я достаю ноутбук в надежде, что сегодня у нас не будет «проходки». Я кое-как сделал домашку в тот небольшой отрезок времени, который выкроил между вчерашним ужином и сегодняшним завтраком, и не очень хочу выставлять ее на общественное обозрение.

Когда звенит звонок, входит Эви с рюкзаком на плече и стаканчиком чая в руке.

– Да это же наша принцесса «Фронтира», – говорит профессор Льюис. – Надеюсь, в этом году вам больше повезет.

Во мне мгновенно поднимается ярость, но я ее проглатываю: ведь если я что-то скажу, будет только хуже. Профессор Льюис всегда был саркастичен, но в последнее время сделался жесток, по крайней мере к Эви. Когда я встречаюсь с ней взглядом, проверяя, как она, Эви наклоняет голову, показывая, что ее это не особо задело. И что-то в ее небрежной уверенности дает мне понять: профессор Льюис завидует.

Эви совершит в физике то, что профессор Льюис не может себе даже представить. Поэтому она никогда не паникует на его уроках, что бы он ни делал. Это – ее пространство, и моя защита ей не нужна.

Лео смотрит на Эви, пока она ставит чай на стол, потом оборачивается и смотрит на точно такой же стаканчик напротив меня. Я даже не стараюсь скрыть улыбку.

Пока мы решаем задачки для разогрева, Лео тихо говорит Эви:

– Если бы я знал, что ты пойдешь в «Старбакс», попросил бы взять мне что-нибудь.

– Прости, – говорит она. – Я разбиралась с матерью.

Я улыбаюсь еще раз, потому что, когда она ходит в «Старбакс» без меня, я получаю кофе и мне не приходится просить.

На кодинге я сижу в углу, чтобы меньше показывать экран ноутбука. И вместо работы над последним проектом изучаю страничку Тессеракт.

Эви пишет, что ее любимая концепция в физике – это многомирье, а любимая книга – «Излом времени»: ужасная банальность для девочки, любящей математику и физику, но раз уж это Эви, я ее прощаю. С цитатой для «виселицы» она справилась лучше, что неудивительно, ведь это Тегмарк. Но она превратила ее в загадку. Кто-то успел заполнить буквы «е», «р», и «а». Я вписываю остальные: «Перегруппированная пища?» – а потом и сам ответ: «Люди».

Видимо, она получает уведомление об этом, потому что внезапно появляется.

Я практически слышу, как она закатывает глаза.

Лео садится рядом со мной, и я чувствую себя немного виноватым за то, что флиртую с его девушкой прямо у него на глазах, поэтому сворачиваю разговор.

Я смотрю на Лео поверх ноутбука.

– Дай угадаю. Ты просто прикола ради вписал гинденбургский баг в свой последний проект и теперь хочешь, чтобы я помог собирать осколки?

Он качает головой.

– Насколько мне надо волноваться из-за Дня благодарения с семьей Бэкхем?

Он явно сильно нервничает, так что я говорю ему правду:

– Для тебя все, скорее всего, пройдет нормально. Ты понравишься ее отцу, потому что прошел на «Фронтир», а ее матери – потому что являешься доказательством нормальности Эви.

– А твои родители? – спрашивает он, очевидно, пытаясь понять их роль во всей этой истории.

– Им ты не понравишься, потому что они считают, что Эви должна встречаться со мной.

Лео натянуто улыбается.

– Так что же, это семейная черта?

– В любом случае мы никуда не денемся. Если хочешь быть с Эви, тебе придется привыкнуть ко всем нам.

Он несколько секунд молча смотрит на меня.

– Я думаю, в таком случае нам стоит договориться насчет начинок.

– Никаких яблок и клюквы. На это я пойти не могу.

– Согласен. Фрукты в начинке – это извращение.

Я правда не хочу, чтобы он мне нравился. Но он мне нравится.

На психотерапии я рассказываю Аните про «Фронтир» и мамину реакцию, и какое-то время мы репетируем разговор на День благодарения.

После этого она говорит:

– Я выпишу рецепт на что-нибудь для разовых приемов. Сходишь в аптеку перед «Фронтиром».

– А ты так можешь?

Я думала, для этого надо сходить к врачу.

– Теперь тебе семнадцать, поэтому могу. И ты ведь знаешь, что это не признак неудачи, верно?

– Знаю.

– И ты знаешь, что тебе не надо принимать лекарство просто потому, что оно есть?

– Я главная, – говорю я. Мы долго над этим работали.

– И если я буду нужна, ты со мной свяжешься?

– Я не боюсь просить помощи.

Анита улыбается.

– Ну что, Эви, пора поговорить о плане прекращения наших сеансов.

– Ты больше не хочешь со мной видеться? – Я чувствую, как глаза пощипывает от слез. – Я не хочу начинать сначала с кем-то другим.

– Я и не говорю, что тебе надо начинать сначала. Я говорю, что тебе не нужны встречи каждую неделю. Психотерапия не должна быть образом жизни. Твоя последняя паническая атака была месяц назад. А до этого был еще более долгий период, и ты знаешь, что делать, когда тебя накрывает.

– Но… как же мое социальное тревожное расстройство?

– Оно не мешает тебе жить. Ты говоришь на уроках. Заводишь новых друзей. У тебя есть парень. Ты готова выйти на сцену и выступать перед сотнями людей.

– Но я нервничаю.

Даже не знаю, почему я спорю. Анита мне нравится, но я не хочу вечно проходить психотерапию. Просто это как-то внезапно.

– И нервничать как раз стоит. Но тебе даже в голову не приходило отказаться от выступления.

– Нет, – говорю я, очнувшись. – И я это сделаю.

Анита кивает.

– Именно.

– Но как же Лео? По-моему, все идет не так хорошо, как могло бы. Порой кажется, что это тяжкий труд.

– Во-первых, Эви, я не выгоню тебя за дверь в конце нашего сеанса. Я хочу, чтобы ты начала думать об этом и чтобы мы вместе составили план. Поговорим о Лео на следующей неделе, если хочешь. Но в целом, тебе семнадцать. Ты будешь узнавать кое-что о парнях, но для этого тебе не нужен психотерапевт.

А потом время кончается. Я ухожу в некотором оцепенении. Анита считает, что со мной все хорошо. У нее медицинское образование, она десятки лет работала с людьми и знает обо мне абсолютно все – и думает, что со мной все хорошо. Слезы текут по лицу и капают на землю.

Какая-то прохожая бросает на меня взгляд.

– Все хорошо, солнышко? – спрашивает она. – Тебе нужна помощь?

Я широко ей улыбаюсь.

– Нет, – говорю я. – Со мной все в порядке.

Наверху, в своей комнате, я умываюсь и ложусь полежать до ужина с прохладным полотенцем на глазах. Завершение психотерапии, так долго бывшей частью моей жизни, – слишком масштабное событие, чтобы кому-нибудь об этом рассказывать. Особенно чтобы рассказывать всем. Я хочу пока сохранить это в секрете.

Я молчу и на ужине, и первый час в рекреации. Лео не давит: то ли думает, будто я волнуюсь из-за родителей, то ли поглощен своей работой. Мы все слегка отстаем.

Но я точно понимаю, что он недоволен мной, когда он, Калеб и я садимся за стол решать задачи по «частице в ящике», которые нам задал профессор Льюис. Мы втроем – в качестве признания наших способностей, достойных «Фронтира», – получили дополнительную домашку.

Лео почти не участвует в обсуждении задач и отвечает на прямые вопросы весьма немногословно. Калеб раздражен, потому что не понимает, что мы делаем. Потом раздражаюсь я, ведь до него не доходит, как бы я ни старалась, а Лео не помогает, пусть и объясняет гораздо лучше меня. И еще это мешает мне погрузиться в свои мысли, которые завладели мной после ухода от Аниты.

Я стою за спиной Калеба, положив руку ему на плечо, и черчу график в его тетради. Лео поднимает на нас взгляд и едко спрашивает:

– Может, хоть лучик света между вами оставишь, Эви? Вряд ли осмос поможет ему учиться.

Я чувствую, как плечи Калеба напрягаются под моей ладонью, но он откидывается на спинку стула.

– Не знаю. Сейчас у меня больше надежд на это, чем на то, что она тут рисует.

Лео глядит на Калеба с яростью.

– Если бы ты был внимательнее на уроке, а не полагался на ее ежедневные исправительные лабы по физике для тебя, ты бы уже закончил.

Алекса смотрит на меня из другого конца комнаты.

– Все нормально? – спрашивает она одними губами.

Я киваю. Я в ярости, но не собираюсь затевать ссору перед половиной нашего класса. Я убираю руку с плеча Калеба и возвращаюсь на место. Поворачиваюсь так, чтобы сесть лицом к Калебу и спиной к Лео.

– Ты до их пор думаешь об этом, как о бейсболе, – говорю я. – А надо думать в системе волновой функции.

Калеб запускает пальцы обеих рук в волосы, но прежде чем он успевает что-то ответить, Бекс, сидящая на диване за нами, бросает карандаш и восклицает:

– Зачем? Зачем вообще париться? И устраивать из-за этого ссоры? Какая от этого разница в реальном мире?

Мы все смотрим на нее с удивлением. У Бекс нет привычки подливать масла в огонь.

– Бекс? – спрашиваю я, будучи не в силах понять причину ее гнева. Похоже, он совсем не связан с тем, что происходит.

– На биологии и химии люди хотят вылечить рак, покончить с голодом и найти способ давать планете энергию так, чтобы не оставить ее необитаемой для наших внуков. А вы спорите о частице, которую мы даже увидеть не сможем, не потратив миллиарды долларов! – отзывается она. – Я больше не могу это слушать.

– Вообще-то мы вряд ли спорим именно об этом, – говорит Калеб.

Я скептически смотрю на него.

Бекс бросает вещи в сумку и уходит. Я перевожу взгляд с Лео на Калеба.

– Эви, прости, – говорит Лео. – Иди за ней. Я ему помогу.

Я слегка улыбаюсь. А потом целую его в щеку.

– Спасибо.

Он утягивает меня к себе и долго и жадно целует в губы. А когда отстраняется, у меня слегка кружится голова.

– Ты ведь потом расскажешь, что все это было?

– Ты сама поймешь что. А теперь я обо всем забыл. Иди.

Я спешу за Бекс.

Она открывает дверь на мой стук. У нее глаза на мокром месте. Мы садимся на ее кровать спинами к стене.

– Я знаю, что слабо в этом разбираюсь. Но мне кажется, ты злишься не из-за квантовой физики.

– Я хотела подождать и рассказать тебе после «Фронтира», но меня гложет вина, и поэтому я взорвалась.

– В чем дело? – спрашиваю я, не в силах представить, в чем Бекс должна чувствовать себя виноватой.

Она делает глубокий вдох.

– Я не хочу учиться в Чикагском университете.

Я сгибаю ноги и поворачиваюсь к ней всем телом.

– Почему?

– Я не хочу быть врачом, Эви. – Она указывает на страшный график изменения климата на стене. – Вот то, чем я хочу заниматься. Иначе я не буду счастлива. А все эти мелкие фиговины, которые учат все остальные, меня просто бесят.

Я хочу оспорить название «мелкие фиговины» для фундаментальных законов Вселенной, но меня больше беспокоит то, где она хочет учиться.

– А пойти на климатический факультет в Чикаго – никак?

– Я бы могла, – говорит она. – Но ты посмотри.

Она протягивает мне брошюру Обсерватории Земли Ламонт-Доэрти при Колумбийском университете. Должна признать, это потрясающе. Смотря на фото океанов, лабораторий и лесов, я жду приступа паники от мысли, что буду учиться без Бекс. Паника есть. Но с ней можно справиться. Может, Анита права. Может, мне стало лучше.

– Когда ты это решила?

– После чаепития. Я поняла, что выбирала медицину из-за родителей. Они видят в этом призвание и поэтому счастливы. – Бекс берет меня за руку. – А о Чикагском университете я думала из-за тебя.

Я улыбаюсь, хотя мне и грустно. Бекс должна поступать так, как нужно ей. Но это не значит, что я не буду скучать.

– Ты уже сказала родителям?

Она качает головой.

– Работаю над этим. Или буду аккуратно вскрывать конверты с чеками на оплату обучения и менять «Чикагский университет» на «Колумбийский».

– Главное, чтобы был план, – говорю я. – Может, они обрадуются? Ты будешь ближе к ним.

Семья Бекс живет в Вашингтоне.

Она вздыхает.

– Нет. О моей профессии педиатра они могли бы рассказать друзьям. Хотят, чтобы я занималась миссионерской работой. А если их дочь станет климатологом, этому не бывать.

Я сжимаю ей руку.

– Когда я сказала Аните, что мама хочет снова посадить меня на лекарства, она ответила: «Они – твои родители, но ты – не их собственность».

Бекс кивает, но слегка неуверенно.

– Но с тобой все будет в порядке? Если я не поеду.

Я снова вынужденно улыбаюсь – ради нее.

– Конечно. Мы сможем устраивать виртуальные чаепития, ездить в гости на каникулах, и я все время буду тебе писать.

– Спасибо, что упрощаешь ситуацию, – отвечает она и обнимает меня.

Мы сидим так довольно долго, потом Бекс говорит:

– Ты ведь знаешь, что Лео ревнует к Калебу, да?

– Да. Это я поняла.

Вернувшись в комнату, я пишу и Калебу, и Лео, чтобы убедиться, что все в порядке. И очень стараюсь не перепутать, кому что шлю. Похоже, с обоими все нормально, но я слишком взвинчена, чтобы уснуть. Я знаю, что хочу сделать, но у меня такое ощущение, что я предаю их обоих, так что я держусь. Занимаюсь математикой, дочитываю текст к английскому, сортирую стирку и готовлюсь ко сну.

Я лежу в постели около двух минут, а потом встаю и открываю ноутбук.

Я лежу без сна и думаю про Тесс. Которая Эви. Почему-то все оказалось сложнее, чем я думал. Подобные разговоры с ней точно не заставляют меня желать ее меньше. В сети она умная, и игривая, и честная, и я могу говорить то, что думаю, не волнуясь, будет ли ей обидно или странно оттого, что я флиртую с ней.

Когда она назвала меня очаровательным, я какое-то краткое время думал, что это может быть вообще не Эви, а какая-то до ужаса похожая девушка-научница. Но штука в том, что я знаю, что это она: не из-за ее цитат, любимой книги или «просто друга», а потому, что она ощущается как Эви. Как то, кем мы могли бы быть.

И если она почувствует нечто подобное со своей стороны монитора, то поймет, что Лео – не тот, кто ей нужен. Что хорошо для меня и Мило, если я смогу быть терпеливым.

За завтраком я понимаю, что должен быть еще и осторожен.

Из-за вчерашнего разговора я широко улыбаюсь Эви, когда захожу в столовую, пока под ее полным недоумения взглядом не вспоминаю, что мы как Эви и Калеб в последний раз чуть не поссорились в рекреации. Все оставшееся утро я более сдержан, хотя каждый раз, как вспоминаю, что я – секрет Эви, не могу сдержать улыбки.

– У тебя на удивление хорошее настроение, – говорит Эви, глядя поверх своего монитора.

Мы сидим в учебном классе. Поскольку большинство учеников отправились домой на День благодарения, сегодня у нас уроков нет. Самолет Дэвида вылетает поздно, так что он согласился помочь нам начать работу со стендовым докладом для «Фронтира», и мы его ждем.

– Просто радуюсь перерыву.

Она снова бросает на меня непонимающий взгляд, и я ее не виню. Завтра приезжают все наши родители, так что на самом деле я не должен быть в таком уж восторге.

Пришедший Дэвид рассказывает, что во время публичного стендового доклада судьи оценивают твою способность объяснить концепцию работы. Чтобы убедиться, что работу написали именно те, кем она подана.

Если ты входишь в пятерку лидеров, тебе дают десять минут для выступления на сцене. Но это уже исключительно для гордости. Размер стипендии для всех финалистов одинаков.

Кодекс чести «Фронтира» суров и включает всевозможные правила. Никому, кроме авторов, нельзя видеть работу до ее подачи, хотя концепцию можно обсуждать с учителями. После ты можешь узнать мнение старших, но не тех, кто получил степень в области математики или физики. Еще нельзя контактировать с кем-либо, вышедшим на «Фронтир», как ты, только анонимно на их сайте.

Я подозреваю, что именно из-за этого между Лео и Эви возникло напряжение. Сложно не говорить о самой важной вещи в твоей жизни с тем, с кем ты встречаешься, особенно если этот человек – один из немногих в мире, кто понимает, насколько это серьезно.

Дэвид говорит, что сперва он хочет дочитать нашу работу, а потом уже давать советы насчет стенда, так что мы с Эви притворяемся, что работаем, а сами переписываемся как Мило и Тесс.

Потом, просто чтобы досадить ей, я говорю:

– Что делаешь, Эвс?

Она вскидывает взгляд, словно я застал ее врасплох. Хорошо, что я уже знаю ее секрет, потому что иначе я бы ни за что не дал ей сохранить его.

– Английский.

– Зачем? У нас же больше нет гуманитарки.

Я ужасный человек.

– Э-э-э, у меня была небольшая отработка. А ты чем занят?

Я уже продумал ответ.

– Я болтаю с Ноланом. Они выехали вчера и уже сидят у моих бабушки с дедушкой.

Это правда, я писал ему, так что я практически не вру.

Как Мило я отправляю ей сообщение.

Она сконфуженно смотрит в монитор. Эви тяжко общаться разом со всеми своими кавалерами. Она уходит с сайта.

Дэвид откладывает работу, смотрит на Эви и говорит:

– Господи, Эви. Это не работа для «Фронтира». Это диссертация.

– Это хорошо? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня с открытым ртом.

– Ты хоть понимаешь, что вы подали на рассмотрение?

Эви подскакивает: она остро реагирует на всех, кто сомневается в моем интеллекте.

– Все программы – это его рук дело, Дэвид. Я проводила расчеты.

Дэвид смотрит на нее.

– Ты знаешь, что это значит.

Она кивает, а я понятия не имею, о чем они говорят. Дэвид переводит внимательный взгляд на меня.

– Ей нельзя замирать, когда с ней будут говорить во время стендового доклада. Без обид, Калеб, но ты ни за что не сможешь это объяснить, а если не сможет и Эви, они посчитают, что кто-то написал работу за вас. Вас могут дисквалифицировать. А подобная репутация вам не нужна.

Я покачиваю головой.

– Но ведь математики печально известны тем, что не умеют разговаривать с незнакомцами? Разве они не решат, что она просто нервничает?

И Дэвид, и Эви смотрят на меня с легкой грустью.

– Ему просто не может что-то не даться легко, – говорит Эви.

– Эй!

– Эви – девушка, – говорит Дэвид.

– Да. Я заметил, – отвечаю я. Эви хмурится.

– Это значит, что некоторые судьи не поверят, что она способна вложиться в эту работу. Они подумают, что ты – мозг операции, а когда поймут, что это не так – опять же, без обид, – то будут искать другое, более понятное им объяснение. И этим объяснением точно не станет интроверсия Эви.

Я смотрю на них по очереди, не желая верить, что это правда.

– Ты знаком с профессором Льюисом, верно? – добавляет Дэвид.

– Ясно, – говорю я. – Значит, она должна быть готова.

Я трачу остаток дня на эскизный проект стенда, пока Дэвид обводит части работы, по которым, скорее всего, возникнут вопросы. Эви тренируется все проговаривать, но настоящее испытание начнется, когда она будет выступать перед незнакомцами.

Пока мы собираем вещи перед ужином, Эви кладет Дэвиду руку на предплечье.

– Ты видел работу Лео?

Дэвид смотрит на нее и предостерегающе говорит:

– Эви.

– Можешь ничего мне не рассказывать. Просто интересно, хорошая она или нет.

– Будь она плоха, ее бы не приняли, – говорит Дэвид.

Она смотри на него какое-то время, и я с удивлением понимаю, что они знают друг друга настолько, что могут вести молчаливый диалог. Может, это какой-то тайный математический язык.

Я открываю дверь в учебный класс и обнаруживаю Лео и – что странно – Сару-Кейт. Лео смотрит на Дэвида и Эви, которые все еще стоят рядом, и ее ладонь все еще лежит на его руке. Эви краснеет, а Дэвид отстраняется. Может быть, я понял не все, что произошло между ними, но мне точно ясно, что работа Лео впечатлила Дэвида совсем не так, как наша. Он неловко машет рукой и уходит.

Лео с удивлением смотрит на меня. Кажется, он пытается понять, как ему воспринимать картину «Дэвид-Эви», исходя из моей реакции. Я пожимаю плечами. Я пытаюсь понять, какого черта он делает рядом с Сарой-Кейт.

Сара-Кейт хлопает в ладоши.

– Покатаемся? – говорит она. – Родители приехали отметить со мной завтра День благодарения, так что сегодня у меня есть машина.

– Что ты предлагаешь?

Она ухмыляется.

– Скибол?

– Пойдет.

Самое странное в этом вечере то, насколько легко он проходит. Когда мы с Сарой-Кейт встречались, она все время ужасно вела себя с Эви, что и стало главной причиной нашего расставания. А последние две недели, когда Эви, Лео и я собирались вместе, в воздухе чувствовалось напряжение. Но сегодня мы забываем обо всем этом и становимся просто милыми подростками на двойном свидании в развлекательном центре.

Эви права: если бы у меня было одно желание, я бы хотел дать идеальную подачу. Но я знаю, что эту мечту можно исполнить только волшебством. А вот идеальная игра в скибол вполне мне по силам.

Результатом моих стараний становится то, что Сара-Кейт иногда выигрывает у меня, поскольку я бью только в стоочковые лузы по углам, а она все время отправляет свои шары в центр.

– О, как же это больно, – говорит она, обходя меня по очкам в третий раз. – Проиграть девушке в том виде спорта, где она даже руками пользоваться не может.

Некоторое время спустя – я мог бы оплатить мое обучение в МТИ теми деньгами, что успел закинуть в автомат за этот вечер – я забрасываю девять шаров подряд именно туда, где они должны быть. Я удерживаю десятый в ладони и смотрю на Сару-Кейт, продлевая предвкушение. Она подается вперед и целует меня в щеку со словами:

– На удачу.

Я кидаю последний шар и промахиваюсь.

Когда она говорит: «Может быть, в следующий раз попробуем в губы?» – я с удивлением обнаруживаю, что мне это интересно. Я не понимаю, почему при всей глубине моих чувств к Эви я могу ощущать это гораздо более слабое влечение к Саре-Кейт. Но ощущаю его. У меня есть чувства к ним обеим. И может быть, у Эви происходит то же самое со мной и Лео. Но что, если она так и не увидит, насколько лучше мы можем быть вместе? Или еще хуже: что, если ей нужно только это бытовое тепло? Может, поэтому она меня и оттолкнула. Не потому, что ничего не чувствовала, а потому что не хотела чувствовать слишком много.

– Что-нибудь закажем? – спрашивает Сара-Кейт, и я возвращаюсь мыслями в настоящее.

Лео и Эви ходят кругами, гоняют резиновых уточек водяными пистолетами, играют в видеоигры и ловят корзинами падающие пластмассовые яблоки. По лицу Лео я вижу, что его искренне ужасает координация движений Эви. Наблюдая за ней в подобных местах, я иногда честно гадаю, как она передвигается по миру без травм.

Пока мы ужинаем довольно скверной пиццей (хотя даже худшая пицца, какую я ел, была довольно неплоха), я говорю Лео и Саре-Кейт, что у Эви есть только один талант в аркадных автоматах.

– Поддержка экономики? Возможность конкуренции для младенцев? – спрашивает Лео, и Эви пихает его плечом.

– Азартные игры, – говорю я.

Эви до ужаса хороша в тех играх, где ты жмешь на кнопку, чтобы бегающий по кругу огонек остановился вовремя. Я понятия не имею почему. Не знаю, может, ее математический мозг способен рассчитать, где будет огонек, или ей просто часто везет, но она всегда выигрывает дикое количество купонов на этих штуках.

Мы сразу же идем пробовать, и потрясенные Лео и Сара-Кейт смотрят, как из автомата выползают ленты купонов ценой в семьдесят пять, сто и двести. Потом она выбивает джекпот: 750. Сара-Кейт собирает их, тащит на пункт выдачи призов и обменивает вместе с нашим выигрышем в скибол на диадему для Эви, обруч для волос со звездочкам на антеннах для себя и переводные татуировки для нас с Лео (бейсбол и футбол соответственно).

Потом Сара-Кейт берет влажную салфетку, прижимает татуировку к моей щеке, удерживает ее там и смотрит мне в глаза, пока считает. Снимая бумажку, она говорит:

– Идеально.

Для нас всех было бы проще, если бы я вернулся к этой истории с Сарой-Кейт, но я не могу заставить себя это сделать. Что-то для меня изменилось. Встречаться с другими уже не прикольно.

Мы возвращаемся в Ньютон, и, вылезая из машины, Лео шепчет Эви:

– Хочешь подготовиться к «Фронтиру»? Держу пари, учебный класс свободен.

Я не слышу ее ответа, но сопутствующее хихиканье предполагает, что ответ – «да».

После пожеланий доброй ночи (целомудренных) Саре-Кейт я возвращаюсь в свою комнату и открываю ноутбук, но Тесс не появляется даже через два часа, когда я ложусь спать.

На контрасте со вчерашним вечером утром у нас хмурое настроение. Сара-Кейт уезжает рано, чтобы провести день с родителями; те немногие ученики, на которых совершенно забили их семьи, начинают турнир по видеоиграм в медиазале; а Лео, Эви и я выжидаем в рекреации. Наши родители едут вместе, так что мы договорились встретиться с ними в ресторане в час дня.

Мама пишет мне в полдень: «Почти на месте. Кажется, будет некрасиво».

Я не делюсь этим с Эви. По ее лицу я могу понять, что она ничего другого и не ожидает. На выходе из школы она уходит в себя. Эви становится такой, когда у нее стресс, и лучше оставить ее в покое. Лео старается к ней не приставать, но очевидно нервничает из-за встречи с ее семьей и время от времени тянется к ее руке или пытается начать разговор, чтобы набраться уверенности, однако не получает от Эви никакого отклика. Общение с матерью отнимает у Эви все эмоциональные ресурсы.

Наши родители вчетвером ждут нашего приезда в вестибюле, и, несмотря на утреннее напряжение, я искренне рад увидеть маму и папу. Я всегда буду благодарен за возможности, которые открыл для меня Ньютон, но уезжать от них в четырнадцать лет было тяжело.

Эви знакомит Лео со своими родителями, и я чувствую, что мама специально не смотрит на меня, когда она называет его своим парнем. У нас не те отношения, чтобы мы могли поговорить о подобном по душам, но она не слепая.

Отец Эви пожимает Лео руку и говорит:

– Поздравляю с «Фронтиром».

А ее мать смотрит на него взглядом «не начинай».

Мы садимся за стол с видом на открытый участок нашего кампуса. Летом он красивый и зеленый, но в конце ноября пейзаж сер и пустынен.

Ресторан – а-ля фуршет, так что у нас самообслуживание. Когда мы рассаживаемся, то обсуждаем еду: что вкусно, что похоже на любимые домашние блюда, что неприемлемо оригинально. Потом Бет говорит:

– Ну, Лео, расскажи, как вы с Эви познакомились.

Лео улыбается ей и отвечает:

– Наши взгляды встретились в переполненном кабинете физики.

Эви поворачивается к своему отцу.

– У него было совершенно прекрасное решение задачи с волчком.

Ее отцу это явно интересно, но тут в беседу врывается мать Эви:

– Значит, у тебя тоже математический профиль.

Она говорит это так, как будто собирает анамнез, и Эви вспыхивает.

– Нет, физический, а я занимаюсь кодингом с Калебом. Но физика и математика на этом уровне вполне взаимозаменяемы. – К слову о физике и математике, – говорит Эви.

Ну, понеслась.

– Я знаю, ты волнуешься из-за «Фронтира», но я поговорила с Анитой, и мы согласились, что поездка туда – верное решение для меня. Значит, я так и поступлю.

Я горжусь ею. Она произносит это не как вопрос, и пусть я хотел бы взять ее за руку, ей это не нужно. Лео смотрит в свою тарелку, желая – я уверен, – чтобы открылся портал и забрал его подальше отсюда.

Мать Эви откашливается.

– Ты добилась большого прогресса, Эви, но ты не обдумала все как следует. Вспомни, что произошло в прошлом году. Еще один подобный стресс…

– Бет, – прерывает ее отец Эви. – Ты же слышала: она сказала, что поговорила со своим психотерапевтом. Она этого хочет. Мне кажется, ты не понимаешь, насколько все серьезно. Мы должны ее пустить.

Он переводит взгляд с меня на Лео и на моих родителей, но Бет не дает никому ни единого шанса заговорить.

– Лиам, в прошлом году ее увозили из аэропорта в инвалидном кресле. У нее была истерика. А помнишь, как два года назад мы нашли ее всю в слезах, забившуюся в угол торгового центра? А когда мы отпустили ее в тринадцать лет, потому что ты думал, что она выдержит, а она вернулась домой и не разговаривала месяц? Так что нет. Я не обязана ничего ей разрешать, особенно ехать туда, где она чуть не сломалась окончательно меньше года назад.

Я ненавижу то, какой она изображает Эви. Да, все это было. Но она умолчала об очень многом. Я хочу сказать: «Вы помните, как она построила картонный кораблик и выиграла сто долларов, потому что он продержался на плаву дольше остальных, даже тех, что делали взрослые? Вы помните, как она спланировала “охоту за предметами” по всему городу на десятилетие Джоэла по тридцати девяти подсказкам, потому что это были его любимые книги? Или как она всю ночь сидела со мной, когда умер наш пес, а я мог плакать только при ней?» Не то чтобы я думал, что все это поколеблет убежденность Бет, но я хочу, чтобы Эви помнила, кто она такая.

Уйдя в своим мысли, я пропускаю часть разговора.

Отец Эви говорит:

– Это вызывает не математика. Большинство из нас до ужаса нормальны.

– Большинство из вас не такие, как она, – отвечает Бет. – Может, ты готов рискнуть, потому что обижен на нее. Чтобы тебе не пришлось расстраиваться из-за того, что у тебя нет ее дара. Но математика этого не стоит. Ни для Эви. Ни для меня.

Отец Эви открывает рот, чтобы ответить, но не успевает. Эви, которая, как и все мы, наблюдала за всем этим в тихом ужасе, встает и уходит к дверям. Я иду за ней и, оглянувшись, бросаю родителям:

– Разберитесь с ними.

Это не совсем честно. Мама – кистевой хирург, а папа – врач скорой. Не думаю, что эта ситуация попадает в их сферу профессиональных компетенций.

В фойе я хватаю с вешалки наши с Эви куртки и поворачиваюсь к лестнице. Лео стоит у меня за спиной.

– Нет, – рычу я на него, потом останавливаюсь. Если я буду спорить, он останется со мной. А кем бы он ни был для Эви, ему сейчас тут не место. – Она могла пойти в Ньютон. Давай ты проверишь там?

Он выглядит потрясенным, и это хорошо, ведь, значит, он не поймет, что я собираюсь пойти в противоположном направлении.

– Может, мне взять ее куртку? – спрашивает он и тянется за ней.

Я мотаю головой.

– Если она пошла в Ньютон, то ты не успеешь перехватить ее на улице. Я оставлю куртку у себя, а то вдруг Эви в другом месте.

Когда Лео уходит, я иду к лестнице. На пятом этаже есть терраса вокруг бассейна, который открывают летом. У Эви много страхов, но вот высота ее никогда не пугала. Наоборот, когда у нее стресс, она стремится забраться повыше. Она говорит, что это не странно, потому что высота противоположна тесным пространствам, от которых она в ужасе.

Я открываю дверь на террасу и вижу, что она именно там, где я и думал: тело прижато к ограде, руки вцепились в перила, и волосы развеваются по ветру.

Позади меня открывается дверь, и я понимаю, что это Калеб, еще до того, как он говорит:

– Мне ведь не нужно напоминать тебе про гравитационную постоянную?

Он подходит ко мне сзади и распахивает мою куртку. Я натягиваю ее.

– Это ведь неправильно – мечтать быть сиротой? – спрашиваю я. – Ни при каких обстоятельствах?

Я люблю родителей, но я в ужасе от целой жизни, состоящей из Дней благодарения, во время которых постоянно будут оценивать мои шансы на нервный срыв.

Я поворачиваюсь к Калебу и говорю:

– Когда мы вырастем, я хочу все праздники проводить с твоей семьей.

– Мне нравится твой план.

Я склоняю голову ему на плечо и начинаю медленно дышать диафрагмой, считая удары сердца.

– Где Лео? – спрашиваю я, пусть мне и легче оттого, что его здесь нет. Не хочу объяснять поведение моих родителей, говорить о прошлых проблемах и слушать, как он говорит о своих чувствах, в то время как я пытаюсь разобраться в своих.

– Я сказал ему, что ты могла пойти в Ньютон и что ему стоит поискать тебя там.

Я поднимаю взгляд на Калеба.

– Ты знал, что я не пойду в Ньютон.

– Знал, – говорит он очень тихо. – Ты злишься? Он тебе нужен? – В его голосе слышится уязвимость.

Я нахожу его руку и сплетаю наши пальцы.

– Нет. Наверное, надо побыстрее ему написать. Он будет волноваться.

Но я не двигаюсь с места, и Калеб тоже. Быть с ним – легко до нелепости. Его почти невозможно разочаровать или разозлить, и он постоянно считывает состояние всех вокруг, проверяя, все ли в порядке. Вот интересно, он вообще от этого устает?

– Ты знаешь, что она не права, – говорит Калеб после паузы.

– В каком плане?

– Что ты якобы не справишься. Что математика того не стоит. Что травма от фиаско тебя сломает. Может, и насчет твоего отца тоже. Не знаю.

– Он иногда завидует. Его работа – в приращениях. Он находит способы поступать эффективнее. Иногда красивее. Но то, что мы с тобой сделали вместе… Это куда интереснее, чем все, что он когда-либо сделает.

– А с ней-то что такое? Это болезнь, как в «Волшебнике Страны Оз»?

Я тупо смотрю на Калеба.

– Ну, ты же знаешь, – он приподнимает уголки губ. – Книжка про Жевунов.

Я усмехаюсь:

– Ты пытаешься меня рассмешить.

Он широко распахивает глаза.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. Я пытаюсь вести серьезную беседу о приличествующем диагнозе для твоей матери.

– Это тебе не синдром Мюнхгаузена. Она не хочет, чтобы я болела. Ей страшно. И если честно, не зря.

Мама наблюдала все, что я переживала, и никогда не сможет увидеть меня здоровой. Что заставляет меня задуматься о Лео. Он явно не в восторге от новых чернушных подробностей о срывах своей девушки.

– Как ты это делаешь? – спрашиваю я Калеба.

– Что?

– Ведешь себя со мной как с нормальной. Вы с Бекс оба, но она никогда не видела меня в полном раздрае.

Он опирается о перила и кладет подбородок на руки.

– Вряд ли я вижу тебя как нормальную, Эви, – говорит он, смотря на кампус.

Это больно, как от настоящего удара, – куда больнее, чем все мамины слова внизу. Вера Калеба в меня – это моя основа.

– Ты – это грозы, и сверхновые звезды, и четырехлистный клевер, и джекпот. Нормальность – это шаг назад.

Все эмоции, которые я сдерживала, выливаются наружу, и я начинаю всхлипывать. Не рыдать, просто икать и хватать ртом воздух. Калеб обнимает меня, я прижимаюсь к нему, но не могу успокоиться – и я позволяю себе плакать, пока слезы не кончаются. И даже тогда я долгое время стою в молчании. Он не двигается с места, ничего не требует, не ждет объяснений.

Его куртка промокла насквозь.

– Хорошо, что ты одет для непогоды.

Только тогда он касается ладонями моего лица и заставляет посмотреть на него.

– Все хорошо?

Я смотрю ему в глаза и говорю самые правдивые слова на свете:

– Если и да, то это благодаря тебе.

Поизучав немного мое лицо, Калеб целует меня в лоб и вытаскивает из кармана старую бумажную салфетку, а я вытираю ею лицо.

– Ну, какой у нас план? – спрашивает он.

Я недолго об этом размышляю.

– Я думаю, тебе и твоим родителям надо бы пойти куда-нибудь и съесть десерт. Они четыре часа провели в машине, чтобы тебя увидеть, а ты даже сказать ничего не успел. Я заставлю папу подписать документы на «Фронтир», а потом вернусь в Ньютон.

По пути вниз я пишу Лео, что собираюсь поговорить с родителями и приду позже. Он присылает мне сердечко. Я точно не знаю, что это значит, но это хотя бы не смирительная рубашка.

Родители Калеба сидят на скамейке у входа в ресторан.

– Вы уж извините, что все так, – говорю я.

– Не волнуйся, – отвечает папа Калеба. – В прошлый День благодарения я вытаскивал вилку для нарезания из чужого глаза. Так что это еще пустяки.

– Они еще за столом, – говорит его мама.

Я целую каждого из них в щеку.

– Увидимся через пару недель.

– Если вы меня любите, то найдете место, где подают пироги, – говорит им Калеб, когда я захожу в ресторан.

Мама и папа сидят вместе на одном конце стола, перед ними лежит моя сумочка. Я сажусь.

– Прости, что я все это высказала при Лео, – говорит мама. – Кажется, он славный мальчик.

– Она и правда славный мальчик, – соглашаюсь я. – Настолько славный, что, наверное, закроет глаза на мою историю сумасшествия.

Мама морщится от этого слова, но сейчас я не собираюсь выбирать выражения.

Я поворачиваюсь к папе.

– Вот бланк, который нужно подписать для «Фронтира». Ты подпишешь?

– Эви! – восклицает мама. Я не виню ее за удивление. Я не знаю, делала ли вообще хоть что-нибудь без разрешения. – Твой отец говорит, что первый этап конференции – это беседа наедине. И что на сцене окажутся только пятеро выступающих. Если ты считаешь, что готова, я это переживу. Если ты не окажешься перед большой группой людей.

– Если мы войдем в пятерку, я буду выступать.

– А Калеб не может? – спрашивает мама.

Это меня смешит.

– Нет, не может. По крайней мере, не один.

– Но тогда тебе придется возобновить прием лекарств. Это единственный вариант.

Она тонет в смешении любви, страха и воспоминаний об ужасных историях, которые читает по работе. Мне это знакомо, но я так больше не живу.

– Нет. Они мне больше не нужны.

– Может, тебе нужно сменить дозу или выбрать другие таблетки?

– Мама. Нет. Я справлюсь. Ты должна мне доверять.

Это так сложно говорить, ведь я сама не доверяю себе на сто процентов. Я думаю, не рассказать ли ей о предложении Аниты, но подозреваю, что это скорее испугает ее, чем успокоит. А я не хочу спровоцировать монолог о множестве художников и математиков, отказавшихся от лекарств во имя творчества и обрекших себя на ужасную с уд ьбу.

– Эви, но тревожность и депрессия…

Я перебиваю ее:

– У меня нет депрессии. И никогда не было.

Я так устала, что она вечно раздувает проблему.

– Тревожность и депрессия перекликаются.

– Я тебе не статистика. Я – твоя настоящая, живая дочь. И я справляюсь со своим состоянием, не притворяясь, что все в порядке, и не заказывая гороскопы. Со мной работает психолог. И это приносит плоды. Было бы неплохо, если бы ты порадовалась этому, а не раскисала.

– Конечно, я рада, что тебе лучше. Дело не в этом.

– Дыхание помогает. Равно как и отсутствие дразнилок.

Вот что Анита помогла мне увидеть. Поездка на «Фронтир» в том году стриггерила давно похороненный страх, что знакомство с другими детьми снова приведет к обзывательствам или чему похуже. Я снова и снова напоминаю себе, что все это осталось позади.

Мама терпеть не может об этом слушать. Ведь если бы проблема была только в моем мозгу, значит, она сделала все, что могла. Но если частично проблема была связана со школой, она должны была забрать меня оттуда раньше.

Я достаю из сумочки документы на «Фронтир» и двигаю по столу к папе. Он подписывает, не глядя на маму.

– Эвелин, – говорит он, – если бы я мог совершать такие прорывы, как ты, я бы считал тревожность справедливой ценой.

– Лиам! – прикрикивает на него мама.

– Я не знаю, связано ли это, – отвечаю я ему. – Но если да – то ты прав. Это того стоит.

Возможно, это самый честный наш с папой разговор, что кажется мне маленькой победой.

Мы еще какое-то время сидим за столом, а потом идем через весь кампус в Ньютон. По дороге ведем разговор на менее острые темы, пытаясь нормально пообщаться до их отъезда. Я так подозреваю, что мама замышляет какой-то план. Но я ничего не смогу сделать, пока не пойму какой.

Мы вместе ждем на тротуаре перед зданием Ньютона родителей Калеба. Им нужно возвращаться, ведь у Моники утром операция. Столько часов в дороге за день – это нелепо, и я знаю, что все четверо пошли на это, потому что любят нас.

Калеб касается ладонью моей спины, пока мы смотрим, как они уезжают.

– Тебе достался пирог? – спрашиваю я.

Он покачивает пакетом в левой руке.

– Везде было закрыто, так что нам пришлось идти в магазин, но что хорошо – я забрал остатки. Не хочешь поискать кого-нибудь в Ньютоне? Пирога много.

Я знаю, что он про Лео, но по правде говоря – не хочу. Я сейчас не готова видеть кого-то еще. Калеб не заставляет меня это говорить.

– Учебный класс? – спрашивает он.

Я киваю, и мы тайком проползаем через черный ход, заглядывая за углы и слушая звуки шагов. Я чувствую себя нелепо, но просто не хочу ни с кем разговаривать. Когда мы доходим до класса, Калеб достает остатки трех пирогов – с тыквой, яблоками и вишней – и пригоршню пластиковых вилок. Есть тыквенный пирог без взбитых сливок бессмысленно, и я придвигаю к себе вишневый.

Отправив первый кусок в рот, я жалобно смотрю на Калеба.

– Что? – спрашивает он.

– Мне бы чаю сейчас.

– Ладно. Пять минут. Но если за мной ворвется толпа, это ты виновата.

Пока его нет, мне очень хочется достать телефон и проверить, в сети ли Мило. Но я уверена, что нет: он сказал, что весь день проведет с семьей. Я чувствую себя виноватой даже от мысли об этом. Одно дело – желание быть с Калебом, который знает меня с детства, но совсем другое – предпочесть моему парню человека, которого я никогда не видела. Но мне очень хочется. Может, я не гожусь для свиданий.

Калеб осторожно открывает дверь, неся в руках две кружки. И ставит чай передо мной.

– Ты избежал преследования?

– Рекреация пуста. Даже жутковато.

Мы едим в молчании, Калеб пробует все три пирога по очереди, и это отвратительно. Я опускаю вилку.

– Ну и как у вас с Лео дела? – спрашивает он в тишине.

– Почему ты спрашиваешь?

– Эвс. Ты прячешься тут со мной и съела полпирога.

Я вздыхаю. Можно свалить вину на маму, но кажется, я хочу поговорить о Лео. Калеб понимает в таких вещах куда больше, чем я или Бекс.

– Не знаю, Калеб. Он умный и милый. Он мне очень нравится, и…

Мой голос затихает, и я чувствую, как у меня горят щеки. Я могу рассказать Калебу почти обо всем, но не о своих чувствах в тот момент, когда Лео меня целует.

– Мысль я понял. А в чем проблема?

Я закусываю губу, пытаясь решить, хочу ли сказать это вслух. Калебу.

– Эви? – настаивает он. – Я умираю от нетерпения. Что?

– Возможно, у меня есть чувства к кому-то другому, – быстро говорю я, как будто от этого станет лучше. – Может быть.

Он ухмыляется.

– Ты явно наверстываешь упущенное. Не скажешь мне, кто это?

Я мотаю головой.

– Я его знаю?

Я снова мотаю головой.

– Как ты познакомилась с кем-то не из Ньютона?

Я поднимаю глаза к потолку, удивляясь, что ответ не очевиден.

– Ты же видел чаты на сайте «Фронтира»? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Ну…

Усмехнувшись, Калеб уточняет:

– И он тебе нравится?

– Очень, – признаю я. – Я – ужасный человек?

– Нет. Нет. Тебе можно говорить с другими мальчиками. Заводить друзей. Даже если у тебя есть парень.

– Но что, если – гипотетически – я сказала парню в сети, что он очарователен?

– Ну, гипотетически, ты могла бы подумать о том, почему ты так сказала.

Ситуация с Мило меня смущает. Несмотря на проскольз нувшее «очаровательный», связь, которую я выстраиваю с ним, больше похожа на связь с Калебом, чем на общение с Лео. Может, потому что я с ним честна.

Свидания с Лео научили меня тому, что в романтических отношениях требуется скрывать некоторые свои моменты. Когда я плакала безобразными слезами с Калебом, меня не волновало, как я выгляжу, ведь мне не приходилось думать о том, захочет он потом меня целовать или нет. Возможно, мне так уютно с Мило, потому что он должен стать моим другом, как Калеб.

Я решаю проверить свою теорию.

– А ты со своими девушками вел себя иначе, чем со мной?

Глаза Калеба расширяются.

– Ты о чем?

– Ты считаешь, что они знают тебя так же хорошо, как я? И что ты можешь говорить с ними о чем угодно?

Он мотает головой.

– Конечно, нет. Ну, они все были разными. Но, Эви, никто из них не был тобой.

– Что это значит?

Он должен выражаться ясно. Я хочу это понять.

Калеб смеется.

– Ну, во-первых, никому другому я бы не ответил на этот вопрос. А во-вторых, с тобой я могу расслабиться. Иногда вести себя дурашливо. И честнее попросить о помощи, когда она мне нужна.

Я прерывисто вздыхаю и сжимаю его ладонь. Я была права. Он тоже скрывает какие-то моменты от тех, с кем встречается. Это логично, ведь я видела Калеба с теми девочками. Он вечно обнимал их и утаскивал в укромные уголки и на диваны, но никогда не говорил с ними так, как говорит со мной. У нас все по-другому.

И мне не нужно винить себя из-за Мило, с которыми так легко общаться. Он не угроза для Лео.

Это должно сделать меня счастливой.

Но почему-то не делает.

Хорошие новости: Эви нравится Мило. Плохие новости: я теперь ревную сам к себе.

Спустя несколько минут молчания Эви говорит, что ей лучше поискать Лео. Я остаюсь в классе, пытаясь понять, какого черта я делаю со своей жизнью. Я сказал Эви правду: с ней я более открыт, чем с кем-либо другим. Но есть вещи, которые знает Тесс и не знает Эви. Я не уверен в том, что это значит.

Я кидаю остатки пирогов в мусорное ведро и иду на выход.

Когда я прохожу рекреацию, я слышу смех Эви, потом ее голос:

– Я больше не хочу разговаривать. Давай забудем об этом на какое-то время?

Я не замедляю шаг и не смотрю в ту сторону.

Кажется, я не смогу вывезти уныние своей комнатушки, тем более что от Тесс сообщений в ближайшее время не дождешься, как я подозреваю. Но я не могу представить себе, как влиться в хаос медиазала. Я поднимаюсь по мраморной лестнице холла, сажусь на самом верху, прислоняясь спиной к колонне, достаю телефон и уделяю некоторое время своей воображаемой бейсбольной команде («Не те стероиды, которые вы ищете»).

Я не замечаю Сару-Кейт, пока та не садится рядом. Она целует меня в щеку и говорит:

– Счастливого Дня благодарения.

– Говори за себя, – отвечаю я, откладывая телефон.

– О, Калеб. – Она кладет голову мне на плечо и берет меня за руку.

– Сара-Кейт, – говорю я. – Я ничего…

Она смеется, но не так, как смеются после шутки.

– Я лучше всех на этой планете знаю, в чем ты очень даже ничего.

Она касается ладонью моей щеки, поворачивает мое лицо к своему, и я вспоминаю, как приятно было ее целовать.

– Не хочешь отдохнуть от неразделенности? Хотя бы на один вечер?

Я очень хочу, но это нечестно по отношению к девушке, сидящей передо мной.

– Я не в том состоянии, чтобы что-то начинать.

– Я не хочу ничего начинать. – Она смотрит на потолок и шаловливо улыбается. – Просто хочу небольшой эпилог.

– Зачем?

– Мне скучно. Ты мне нравишься. Ты отлично целуешься.

– Но ты вряд ли напишешь мне рекомендательное письмо по этой дисциплине?

– Ты вполне можешь меня уговорить, – отвечает она. – Но я должна убедиться, что ты еще не утратил навык.

– Серьезно? – переспрашиваю я.

Она кивает.

– Сегодня тебе везет.

Когда спустя некоторое время открывается входная дверь, я быстро оцениваю ситуацию. Мы оба без курток, и прическа Сары-Кейт в полном беспорядке. Я тянусь поправить ее, но она шлепает меня по руке и поправляет волосы сама, так что я двигаюсь назад и стараюсь выглядеть равнодушным, пока Дэв поднимается по ступенькам.

Он весело смотрит на нас.

– Если вы пытаетесь прятаться, то, может, не в центральном холле? – Он поворачивается и идет к главному коридору. Через пару секунд мы слышим его голос: – Мои глаза! Меня не было всего сутки, а это место уже превратили в бордель.

Мы с Сарой-Кейт смотрим друг на друга, и она хихикает. Я завожу ее волосы за уши со словами:

– Это было очень приятно.

– Согласна. Можешь рассчитывать на рекомендательное письмо. Наверняка будешь в пяти лучших процентах соискателей. – Она касается ладонью моей щеки. – Но не думаю, что мне стоит это повторять. Слишком легко будет снова в тебя влюбиться.

Я беру ее руку, подношу к губам и быстро целую.

– Мне жаль, что у нас ничего не получилось.

– Не представляю, о чем только думает Эви.

Я передаю ей куртку, беру свою, встаю и подаю ей руку. Когда она поднимается, я не уверен, стоит ли ее отпус кать. Мне не очень ясны правила этикета, как вести себя с бывшей девушкой, которая сказала тебе, что подобное больше не повторится, и которая знает, что ты влюблен в кого-то другого.

Сара-Кейт смеется и отнимает руку.

– Теперь сделаем вид, что ничего не было.

Но это не так просто: я еще чувствую прикосновение ее губ и вижу, что мои руки сделали с ее волосами.

Я все еще думаю, что сказать, когда в рекреацию заглядывает Дэв.

– Если вы закончили проверять свои миндалины, идите сюда. Мы отмечаем истинный смысл Дня благодарения игрой в «Риск: Мировое Господство».

Я переглядываюсь с Сарой-Кейт, она кивает, и мы заходим. Эви, Лео и Дэв сидят вокруг стола, в центре которого стоит поле для игры. Встречаясь с Эви взглядом, я чувствую внезапный приступ вины, хотя и знаю, чем она занималась здесь с Лео. Она быстро бросает взгляд на Сару-Кейт, потом снова на меня, у нее на лице появляется вопросительное выражение.

Я не уверен, как объяснить взглядом сложившееся положение – даже для Эви, – особенно при Саре-Кейт, так что я просто машу ей рукой и сажусь за стол напротив.

Дэв вытаскивает карточки и фигурки из коробки и смотрит на нас.

– Надеюсь, вы умеете играть.

Эви говорит:

– Придется напомнить мне пару тонкостей.

Лео берет карточки и начинает объяснять ей правила.

Я перебиваю его:

– Я скажу только один раз. Если ты позволишь, она тебя разгромит.

Сара-Кейт, сидящая рядом со мной, тихо шепчет мне на ухо:

– Я так понимаю, говоришь по собственному опыту?

Я беру коробочку с черными войсками в тот же момент, когда Эви тянется к зеленым, и мы ухмыляемся друг другу, прежде чем начать отсчитывать стартовые наборы. Дэв лезет в правила, чтобы посмотреть, сколько нужно на пятерых человек. Мы с Эви хором говорим:

– Двадцать пять.

Дэв и Лео смотрят на нас.

– Некоторые тонкости? – спрашивает Дэв у Эви.

Она улыбается.

– Иногда я теряю нить логики цепей Маркова, на которых строятся правила защиты-нападения, и приходится рассчитывать на инстинкт.

– Кажется, игра получится что надо, – отвечает Дэв.

Мы раздаем карты, чтобы распределить страны, и мне в итоге достается половина Австралии, что меня полностью устраивает. Эви считает эту стратегию приемлемой, но слишком осторожной. Карты Лео распределены между Африкой и Южной Америкой, которую он по большей части делит с Дэвом и Эви. У Эви также прочные позиции в Северной Америке. Сара-Кейт рассеялась по всей карте.

Мы размещаем наши войска по очереди. Я так понимаю, Лео пытается проявить какое-то благородство и сосредоточивается на Африке, оставляя Южную Америку Эви. Она с отвращением шепчет:

– Африка! Ограниченные выгоды Австралии и никакой ее безопасности.

– Там три границы. В Северной Америке так же, – отвечает он, указывая на континент, на котором сосредоточилась Эви.

– Но шесть путей для вторжения. В Северной Америке их всего три. И в Африке тебе придется удерживать две территории для каждой дополнительной армии.

Все остальные смотрят на них.

– А в Северной Америке? – спрашивает Лео.

– Одна и восемь десятых.

– А в Европе? – веселится он.

– Одна и четыре десятых.

– Ты знаешь коэффициенты для всех континентов?

– Конечно! А ты нет? – Кажется, ее это тревожит так же, как его вчера беспокоила ее координация движений.

Он целует Эви.

– Ну, хватит, – говорит Дэв.

Чтобы наградить его за это, я придерживаю свою атаку на его одинокую армию в Азии.

Стратегия Эви в Северной Америке зависит от скорости установления безопасности на континенте. Я слишком далеко, чтобы ее остановить, а Лео и Дэв полностью заняты дележкой Южной Америки и Африки. Сара-Кейт, по которой видно, что опыта в этой игре у нее мало, выбирает рисковую стратегию в Европе, и мне не хватает духа сказать ей, что она обречена на провал.

В какой-то момент Эви пытается дать ей совет.

– Когда ты кидаешь несколько кубиков одновременно, ты не рассчитываешь вероятность каждого в отдельности. Это распределение Гаусса. Если не хочешь каждый раз просчитывать, простое и надежное правило: не нападай, пока не будет в два раза больше войск, чем у защищающегося.

Кажется, Сара-Кейт готова зашипеть на Эви, и я слегка шлепаю ее по ноге, чтобы отвлечь. Через четыре хода Дэв выбивает ее с поля, и она уходит наверх со словами:

– Ну, удачи.

По ее тону я понимаю, что она говорит не только об игре.

Эви захватила Северную Америку несколько ходов назад и потихоньку собирает прибыль от бонусов своего континента. Дэв, который сосредоточился на том, чтобы выбить Сару-Кейт из Европы, не готов к вторжению Эви в Южную Америку.

Лео надо атаковать сейчас, иначе ее будет не остановить, но когда он берет красный кубик, она хлопает большими глазами и говорит:

– Серьезно? Будешь нападать на свою девушку?

Я фыркаю, но он игнорирует меня и загоняет Дэва в Европу. Несколько ходов спустя Эви начинает завоевание Африки, слегка улыбаясь Лео. Все эти действия дают мне возможность удержать Азию на ход-два и накопить достаточно сил, чтобы у меня был маленький шанс победить Эви. Мы движемся к центру поля, уничтожая Лео и Дэва, и встречаемся у изломанной границы в Европе.

Мы оба вводим наборы карт, которые берегли до этого момента. Я беру атакующий кубик.

– Ну что, готова зажечь?

– Сплошной шок и трепет, Калеб.

Потом мы перестаем разговаривать, общаясь только косыми взглядами и улыбками. Мы играли в эту настолку так часто – с друзьями, с моими братьями, просто вдвоем, – что знаем манеру игры друг друга настолько, чтобы предугадывать не только место атаки противника, но и ее начало и завершение. Мы передаем друг другу кубик без комментариев и считаем войска на пальцах, не обмениваясь кусочками пластика, пока бой не будет закончен. Это почти похоже на балет.

В итоге Эви побеждает. Я тянусь через поле и взъерошиваю ей волосы со словами:

– Хорошая игра.

– Это было просто прекрасно, – говорит Дэв.

– Да, – соглашается Лео, но смотрит на Эви.

– Прости, что устроила тебе «Зов Долга» – говорит она.

Он качает головой.

– Стоило того. Приятно видеть, как ты улыбаешься.

Она кладет голову ему на плечо и, кажется, не теряет уважения к нему, несмотря на его совершенно неадекватную игру.

Нет в мире справедливости.

Калеб и Дэв спускаются на турнир по видеоиграм, оставляя нас с Лео одних. Но Лео не притягивает меня к себе, а откидывается на спинку стула и говорит:

– Итак.

Читать его эмоции становится все проще. Он хочет обсудить то, что сегодня произошло, и не даст мне больше откладывать этот разговор.

– Прости за всю эту ситуацию с моими родителями, – говорю я.

Лео качает головой.

– Не за что извиняться. Они тебя любят. Твоя мама волновалась?

Судя по интонации, это вопрос.

– Все, о чем она говорила, правда. Ты уже знаешь про «Фронтир» и «Вундерлохен». Остальное… панические атаки.

Лео отводит взгляд.

– Она может быть права?

– О чем ты?

– Что это слишком рискованно. Что «Фронтир» может снова стриггерить твои симптомы.

Подавляя вспышку гнева, я напоминаю себе о том, что он пережил в детстве. Неудивительно, что ему страшно.

– Не могу обещать, что этого не случится, но думаю, что это маловероятно. Особенно потому, что я буду с Калебом.

Лео кивает.

– Он нашел тебя сегодня.

– Да.

Лео подразумевает больше, чем говорит, но пока, кажется, лучше отвечать попроще.

– И тебе был нужен он, а не я?

Я смотрю ему в лицо, думая, как лучше ответить. Ложь исключена. Это не только нечестно – этот номер просто не пройдет. Если бы мне был нужен Лео, я бы сообщила ему, где я, по телефону.

– Да. – Я думаю о своем откровении в учебном классе о разнице между парнями и друзьями. – Я не хочу, чтобы ты видел меня сломленной. Мне нравится, как ты на меня смотришь.

– И как же я на тебя смотрю?

Я опускаю взгляд. Я стесняюсь говорить это вслух, но все равно говорю.

– Как будто я – шоколадка, а ты хочешь есть, – шепчу я.

Лео наклоняется вперед и целует меня в уголок губ.

– Вроде похоже, – говорит он. – Но тебе не кажется, что Калеб тоже на тебя так смотрит?

– Нет, – говорю я. – Так Калеб смотрит на Сару-Кейт. По крайней мере, сегодня вечером.

– Ты ревнуешь? – спрашивает Лео, и по тону я понимаю, что лучше бы я не ревновала.

– А смысл париться? Через две недели это будет кто-то другой. А мы с ним все равно останемся друзьями.

Лео берет меня за руки.

– Я понимаю, что Калеб знает тебя с детского сада, и я не могу ожидать, что ты будешь доверять мне так же. Но я бы хотел, чтобы ты попробовала.

У Лео были девушки до меня в Луизиане, так что я удивлена, что он этого не понимает.

– Я не хочу, чтобы ты был мне таким же другом, как Калеб.

Я притягиваю его к себе и целую. Его ладони сжимаются у меня на талии.

– Вот этим я с Калебом не занимаюсь, – говорю я, пока мои губы еще касаются его губ.

– И я рад. Но эмоциональная и физическая связь не исключают друг друга.

Может, и нет, но некоторые границы точно надо соблюдать. Я не хочу, чтобы у меня был нервный срыв при Лео, точно так же как не хочу целоваться с Калебом.

– Эви? – спрашивает Лео, когда я не отвечаю.

– Помнишь тот вечер с пауком?

– Конечно, – осторожно отзывается он.

– То, как ты смотрел на меня… Не так смотрят на ту, которую хотят поцеловать.

– Хватит мне на это пенять. Я был захвачен врасплох.

– Да, но ты видел лишь песчинку моего безумия. Если я полностью откроюсь, тебе может не понравиться то, что ты увидишь.

Мы пристально смотрим друг на друга несколько долгих минут. Потом Лео позволяет себе расслабиться. Кивает несколько раз и снова берет меня за руки.

– Я слышу то, что ты говоришь, но и ты должна меня услышать. Мне нужно быть тем, с кем ты разговариваешь, а не только тем, кого ты целуешь. Я хочу, чтобы ты шла ко мне, когда расстроена. И не хочу видеть тебя только после того, как он помог тебе прийти в себя.

– О чем ты меня просишь? – пугаюсь я.

– Впусти меня хоть чуть-чуть. Расскажи какую-нибудь мелочь. Что-нибудь о твоей жизни до Ньютона.

Я испытываю невероятное облегчение оттого, что он не просит меня меньше видеться с Калебом, поэтому с радостью соглашаюсь. И очень скоро вспоминаю идеальную историю, потому что она больше говорит о моих кошмарных одноклассниках, чем обо мне.

– Хорошо, этого не знает даже Калеб.

Лео улыбается.

В пятом классе он начал играть в элитной бейсбольной лиге и больше не ездил со мной домой, потому что ходил на тренировки. И когда я ездила на автобусе одна, все от меня шарахались. Жались к окнам, когда я шла мимо, или с воплями вскакивали с мест, если я садилась рядом. Все началось с моих одноклассников, но очень скоро игру подхватили и младшие.

Минуту я молчу и вспоминаю. Почему-то я никогда не чувствовала себя настолько безумной, как тогда, проходя вдоль автобусных сидений. Потому что помимо жестокости на лицах моих одноклассников я видела настоящий страх.

– И ты никому не рассказывала?

– Только Аните. А когда Калеб стал снова ездить со мной, все прекратилось.

Лео обхватывает ладонями мое лицо и говорит:

– Спасибо.

Я киваю, довольная, что он больше не злится. Но на сегодня все-таки надо заканчивать. Я привыкла к сеансам психотерапии только раз в неделю.

Умывшись и устроившись в комнате, я думаю позвонить Бекс, но на самом деле не с ней я хочу пообщаться перед сном.

Когда я логинюсь на сайте «Фронтира», Мило уже ждет.

Я пытаюсь понять, как ответить, но он опять пишет.

Наступает пауза. Вот одна из странностей такого разговора. Ты не представляешь, что происходит с твоим собеседником.

Ложась в постель, я думаю о словах Лео, мол, физическая и эмоциональная связь не исключают друг друга. И думаю: возможно ли, что он прав, а я – нет? Есть что-то и соблазнительное, и пугающее в том, что тебя могут так всеобъемлюще познать.

Следующие две недели недопоцелуй у костра проигрывается у меня в мозгу на повторе.

«Я этого не хочу. Ни с кем». Она была не готова. Недавно я это понял. До Лео она отказывала многим.

Но дальше была фраза: «А особенно – с тобой».

Жестоко. Думать об этом больно, и я стараюсь делать это не очень часто. Но я-то думал, она имела в виду, что не хочет отношений со мной, потому что мы друзья, или потому что я ей не нравился, или – в худшие моменты – потому что я недостаточно умен.

Мне никогда не приходило в голову, что ее «а особенно – с тобой» могло прозвучать из-за того, что она решила, будто я просто ищу теплоты тела. Если бы я сказал больше – объяснил свои чувства – было бы сейчас все иначе? Захотела бы она, чтобы я объяснял ей смысл поцелуев?

Все это время я говорил себе, что попытался.

Но. Она. Не. Знает.

Не знает, что она – полярная звезда во всех моих решениях. Не знает, что быть ее другом – это одновременно все и откровенно мало. Не знает, сколько раз я целовал ее в мечтах и едва не целовал в реальной жизни.

Но к чему это приведет? Если она в разгаре (почти?) счастливых отношений. Сейчас не время для драматических жестов. Представляю себе этот разговор. «Мне тут недавно стало понятно, что ты считаешь, будто я хотел тебя поцеловать, потому что мне стало скучно, а не потому, что ты – любовь всей моей жизни. Эта новая информация для тебя что-то меняет? О, и еще – тот парень, который тебе так понравился в сети? Он – это я. Может, добавишь этот фактор в свое решение? Ясно. Спасибо. Пока».

У меня не хватит храбрости на это. Если она услышит все, что я хочу сказать, и все равно останется с Лео, это меня уничтожит.

И когда несколько дней с Эви в учебном классе не дают мне ничего – кроме нашего стенда на «Фронтир», ставшего превосходным, – я решаю, что вполне могу обратиться к источнику информации.

Итак, теперь я знаю две вещи. Во-первых, Эви не нравится думать, что Мило целуется с кем-то другим. А во-вторых, она совершает ошибку в категориях. Эви полагает, что друзья и парни – это непересекающиеся множества. Она внесла меня в одну группу, а Лео в другую и пытается понять, куда подходит Мило. Настолько упорядоченное мнение о людях было бы очаровательно-математическим, если бы при этом не портило жизни нам обоим.

Ей нужны опровергающие данные. Может, если лучший друг заставит Эви ощутить то же возбуждение, которое она ждет от своего парня, она поймет, что нельзя так строго классифицировать людей, и будет открыта для новых возможностей.

За следующие несколько дней я пробую все. Прежде чем ответить на вопрос, я убираю волосы с глаз и смотрю на нее сквозь ресницы. Я посылаю ей хорошо отработанные кривые усмешки и надеваю на наши подготовительные встречи самые обтягивающие футболки.

Как-то утром Эви изучает меня чуть дольше обычного, и у меня появляется надежда. Но потом она говорит:

– Сегодня холодно. Иди надень толстовку или еще что-нибудь.

Вздох.

В тот же день я подслушиваю, как Лео клянчит у Эви, чтобы она сказала ему, о чем думает, и понимаю, что он делает то же самое, что и я. Только наоборот. Лео хочет, чтобы Эви увидела в своем парне друга.

В первый раз с тех пор, как он пришел в ее жизнь, мне его жалко. Потому что, если она не делится своими мыслями, он упускает все самое лучшее.

Мое сочувствие значительно уменьшается, когда я тем же вечером застаю их в прачечной, и совершенно исчезает, когда Эви опаздывает на нашу предпоследнюю встречу для практики на пятнадцать минут.

– Где она? – спрашиваю я у Бекс, когда они заходят вместе с Дэвидом.

Они обмениваются взглядами.

– Что? – говорю я.

Бекс пожимает плечами.

– Лео. Уверена, она скоро придет.

Я отталкиваюсь от стола.

– У нас два дня. Он намеренно саботирует нашу работу?

– А ну-ка возьми себя в руки, – говорит Бекс. – Он не суперзлодей.

Дэвид что-то бормочет.

Я поворачиваюсь к нему.

– Не хочешь поделиться с классом?

– Будь он суперзлодеем, его работа была бы получше.

– Какие у тебя с ним проблемы? – спрашивает Бекс у Дэвида. Ей хватает ума не спрашивать у меня.

– У меня нет с ним проблем, – говорит Дэвид. – Он вполне умен, и, как я сказал Эви, будь его проект плохим, он бы не прошел отбор. Но работа Эви невероятна, и мне очень не нравится, что Эви может не войти в пятерку, потому что застынет перед судьями.

– Тогда давайте сосредоточимся на этом, – говорит Бекс. – Чем мы можем помочь?

Мы все сидим и думаем. Дэвид гонял Эви по математике так, что она может процитировать объяснения и во сне. Она может рассказать, откуда берется каждое уравнение, и предоставить логические рассуждения, которые заставили ее свести их вместе. Она может рассуждать о десятках объединенных задач и о математиках и физиках, на чьих работах она основывалась. Бекс работала с ней над зрительным контактом и улыбкой, и в беседах с нами Эви очень хороша.

Мы даже делали прогон десятиминутной речи на сцене – пусть даже я и не хотел, чтобы не сглазить, – для надежности. Но главное испытание – это разговор с незнакомыми людьми.

– Нам надо выбраться из этой комнаты, – говорю я. – Ей не математику надо практиковать. А разговоры с незнакомцами.

Дэвид вскакивает.

– Идем со мной.

Он ведет меня вниз, в кладовку в подвале, где полно реквизита для Весеннего бала, Родительского дня и прочих событий. Продравшись через кучу фанерных конструкций, он вытаскивает одну из них.

Я смеюсь.

– Это идеально.

Мы тащим ее наверх. Лео сидит на столе рядом с Бекс, но Эви нигде не видно.

– Где звезда нашего шоу?

– В туалете, – говорит Бекс. – Что будем делать?

– Кататься поедем, – говорю я.

– Мне с вами можно? – спрашивает Лео.

Я хочу сказать «нет», но Дэвид отвечает:

– Конечно. – Он смотрит на меня. – Больше рук – меньше трудиться. И мы ведь не будем говорить про вашу работу.

Я пожимаю плечами.

Когда Эви входит, я показываю ей будочку. Она ярко-желтая, похожа на будку билетера, и на ней написано: «ВНУТРИ – ГЕНИЙ МАТЕМАТИКИ!»

Эви бросает на нее один взгляд, качает головой и говорит:

– Нет, нет, нет, нет.

– О да, Эви. Мы поедем в студенческий клуб, и ты будешь разговаривать с незнакомцами про математику.

Лео смотрит на нас по очереди и спрашивает:

– Вы уверены?

Я смотрю на Эви с поднятыми бровями. Я знаю, что она справится, но она сама должна в это поверить.

Эви какое-то время смотрит на меня, потом сдается.

– Ладно. Но я это не понесу.

В клубе мы затаскиваем будку по лестнице и устанавливаем в общей зоне. Эви настаивает, чтобы Бекс села рядом. Дэвид, Лео, и я занимаем позиции в трех креслах неподалеку.

Первыми останавливаются пара девочек из студенческого сестринства, которым надо помочь с домашкой по матану. Эви все объясняет без видимых проблем, хотя я подозреваю, что Бекс потом попеняет ей за явное пренебрежение. Затем останавливается парень и просит умножить 1456 на 834.

– Я не калькулятор, – огрызается она.

Еще одна девушка просит проверить ее домашнюю работу, что Эви и делает очень вежливо. Потом рядом останавливается мужчина, похожий на профессора, и с ним маленькая девочка.

Он говорит Эви, что вчера вечером его дочь спросила, что такое бесконечность, а он – профессор истории и не уверен, что объяснил правильно. У Эви светится лицо, и она начинает тепло беседовать с девочкой.

Когда они уходят, наступает тишина, пока в кресло напротив Эви не садится пожилой мужчина.

– Гений математики, хм? – говорит он.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спрашивает Эви. Она опускает руку, скорее всего, чтобы схватиться за Бекс. Мы трое выпрямляемся в креслах. Я и Дэвид нервно обмениваемся взглядами, а Лео смотрит на нас с яростью.

– Я полагаю, вы не сможете воспользоваться теоремой Зейферта – ван Кампена, чтобы высчитать фундаментальную группу числа восемь?

Эви затихает.

– Ну, девушка? Нельзя просто так назвать себя гением математики и не отвечать на базовые вопросы.

Я смотрю, как Эви вдыхает, и считаю вместе с ней: раз, два, три удара сердца, выдох. Она делает так еще раз. Потом достает листок бумаги и начинает одновременно писать и говорить. Мужчина продолжает забрасывать ее вопросами – некоторые я узнаю, это алгебра и действительный анализ, а некоторые для меня совершенно непонятны. Но Эви уже обрела уверенность. Она объясняет, смеется и даже сама задает вопрос-другой.

Я смотрю на Дэвида и говорю:

– Это была гениальная идея. Спасибо.

Он кивает.

– Она отлично справится.

Уходя, профессор математики оставляет Эви свою визитку. Она забирает ее и улыбается, ее глаза сияют.

Парень, стоящий через весь зал от будки, случайно ощущает всю силу ее улыбки. У него слегка вьющиеся волосы до плеч, а носит он темно-зеленые вельветовые брюки и блейзер с настоящими вставками на локтях. Через грудь у него висит холщовая сумка, покрытая десятками маленьких значков. Слишком далеко, чтобы прочесть надписи, но я полагаю, там что-то вроде «ЧИТАЙТЕ ЗАПРЕЩЕННЫЕ КНИГИ» и «СВОБОДНЫЙ ТИБЕТ». В руке он держит «Нортонскую антологию поэзии» весом килограммов в пять.

Я поворачиваюсь к Дэвиду.

– Изысканный поэт только что понял, что у него есть срочный математический вопрос.

Он садится напротив Эви и спрашивает, какое направление математики ему взять в следующем году. Эви расхваливает достоинства различных отраслей математических изысканий. Он спрашивает, на каком направлении будет она сама. Бекс смотрит на меня и ухмыляется.

Поболтав еще немного, парень вытаскивает из сумки зеленый маркер и протягивает его Эви. Она снимает колпачок и пишет на тыльной стороне его ладони.

В середине этого действа Эви встречается со мной взглядом, как будто спрашивает разрешения. Я скрещиваю руки на груди и стараюсь строго посмотреть на нее, чтобы дать понять: она должна отвечать на вопросы по математике, а не цеплять студентов, – но не могу скрыть ухмылку. Мне нравится, что она играет. В детстве она привыкла, что ее дразнят, поэтому почти всегда ожидает вреда от каждого встречного. Наверняка она еще не верит, что этот парень пересек зал, просто чтобы поболтать с ней, хотя это очевидно.

Лео тем не менее видит все иначе. Он встает и говорит:

– Моя девушка только что дала номер этому будущему торговцу картошкой фри? После того как взглядом спросила у тебя разрешения?

Он ломится к Эви, а Дэвид говорит:

– Изысканный поэт неплох.

Я смотрю, как Лео вслух размышляет, не вышло ли время поэта рядом с гением математики, а Эви отворачивается от насупленного Лео и подмигивает мне.

Дэвид закидывает в рот пару конфеток M&M’s.

– Не понимаю, зачем учащимся школ-интернатов смотреть мыльные оперы.

– Рад, что мы можем тебя повеселить.

– Ну, хоть так. Я не прошу денег за свои услуги.

Поэт проходит мимо наших кресел, и глядя на антологию в его руке, я вспоминаю кое-что из давнего прошлого.

Я зову его:

– Эй! – и он останавливается.

– Привет. Я Калеб. Техподдержка гения математики. – Я указываю на Эви.

Он протягивает руку.

– Готорн.

Я не могу удержаться и с ухмылкой оглядываюсь на Дэвида, потому что имя парню очень подходит.

– Я могу задать вопрос о поэзии?

– Конечно.

– У меня есть строка из стихотворения, но я не знаю, из какого именно. Что-то о том, что правит круг?

– Хм-м-м. – Его взгляд становится задумчивым, как у Эви, которая размышляет над надежным доказательством. – О! Знаю. Кажется, это «Прощанье, возбраняющее скорбь» Джона Донна. Некоторые его стихи слишком религиозны, но многие очень хороши. У меня наверняка тут есть.

Он листает книгу и протягивает ее мне.

Мое любимое британское слово – это «ошеломленный», и я благодарен за него сейчас. Ведь иначе никак нельзя описать мои эмоции от чтения этого стихотворения, потому что я знаю, что Эви думала о нем, когда описывала Бекс свои чувства ко мне. Строки о круге – в самом конце, но в середине есть строфа, которая меня поражает:

Но мы, очистившись душой.

До тонкости неизреченной…

Именно так у нас с Эви всегда и было. Все время не хватает слов, чтобы описать, кто мы друг для друга. Я потрясен, что Эви с ее неприязнью к поэзии и метафорам смогла найти такое описание для нас.

Я возвращаю книгу Готорну и говорю:

– Спасибо, – и бросаю взгляд на разрумянившуюся Эви, болтающую с Бекс, и Лео, который смотрит на нее сверху вниз.

– Не за что, – говорит Готорн, следя за моим взглядом. – А что за дела у гения математики и этого модельного мальчика? Они что, вместе?

– Вместе, – говорю я. – Но думаю, его дни сочтены.

Пока я жду Калеба в учебном классе, я не могу не вспоминать вчерашний день. Я говорила с незнакомцами снова и снова и даже не дергалась. Ну, может, один раз, отвечая профессору математики, но это было недолго.

Я сожалею только о Лео. Вчера наши отношения ухудшились, да и до этого все шло не очень. Лео еще настойчивее требует, чтобы я разговаривала с ним каждый день, а я все больше и больше времени трачу, ломая голову, какую бы историю рассказать. Это выматывает.

Калеб распахивает дверь.

– Привет, девочка-гений!

– Гений математики! Спасибо большое. Мы в подобных будочках занимаем гендерно-нейтральную позицию.

Он поднимает бровь.

– Вчера мне так не показалось.

– Лео очень злился из-за номера телефона, – признаюсь я. Меня слегка удивила степень его гнева.

– Ну, как бы мне ни претило принимать его сторону… – говорит Калеб, и его голос прерывается.

Я пожимаю плечами.

– Готорн хотел написать мне, если у него будут еще вопросы по математике.

На сей раз вверх взмывают обе брови.

Я с трудом прячу улыбку.

– Я не виновата, что у него такое нелепое имя.

– Милая Эви, – говорит Калеб, – когда ты берешь маркер и пишешь у парня на коже, ты принимаешь на себя общественную договоренность, которая не имеет ничего общего с расписанием уроков.

– Лео примерно это и сказал.

Я не добавляю, что Мило, когда я у него спросила, тоже принял сторону Лео: сказал, что обмен номерами не должен быть поводом «незаметно» подержаться за руки. Мило предположил, что это новое свидетельство того, что от «понимающего парня» надо избавиться, учитывая, что: а) он теперь не настолько понимающий; и б) я не смогла сохранить к нему интерес, когда он сидел прямо передо мной.

Я посчитала, что это слишком жестоко. Хотя, возможно, в чем-то он прав. Дело в том, что мы не были вместе так уж долго, и я не хочу сдаваться слишком рано. Я еще учусь быть чьей-то девушкой.

– И? – улыбается Калеб.

– И что? – спрашиваю я.

– Что еще твой поэтический друг хотел узнать об уроках математики?

– Он хотел поговорить об этом сегодня вечером за кофе. – Несколько секунд Калеб молча наблюдает за мной, и я говорю: – Я не пойду.

– Что ты ему сказала?

– Послала ссылку на университетских кураторов.

– И все?

Я киваю.

Калеб смеется.

– Вот ледяная королева, которую мы знаем и любим. Я надеюсь, ты рассказала об этом Лео. Ему станет лучше.

– Правда? Я думала, он еще больше разозлится, ведь Готорн написал мне.

– Ты записала свой номер у него на руке. Конечно, он написал. Если ты ничего не скажешь, Лео решит, что ты тайком флиртуешь.

– Но я не флиртую, – говорю я. А потом добавляю: – Не с Готорном.

– С твоим другом с «Фронтира»?

Я отвожу взгляд.

– Это не совсем флирт. Но и «не флиртом» это назвать нельзя.

Сперва, когда Мило сказал, что хочет поцеловать другую девушку, я почувствовала облегчение. Мы точно просто друзья, и я могу прекращать себя винить. Но еще мне было обидно. И это смущало.

– Ты уже думала, что будешь делать? Захочет ли он встретиться, когда мы поедем в Чикаго?

– Надеюсь. Наверное, только так я узнаю, будем мы друзьями или…

– Или?

– Или чем-то большим. И может быть – наверное, – мне надо сказать все это Лео, но я не хочу ломать то, что есть между нами: а вдруг я ошибаюсь? Анита говорит, что одна только крохотная искра между тобой и кем-то другим не значит, что тебе плевать на того, с кем ты сейчас, или что этот другой будет для тебя лучше. Она советует не перегибать палку, ведь я еще только начала развивать с кем-то такие отношения. И Лео мне очень нравится, но я должна обращать внимание на свои чувства и, возможно, записывать их, и перерыв может что-то прояснить. А потом я решу, что делать.

Калеб моргает.

– Ого. Вот это тирада.

– Прости. Я больше ни с кем не могу об этом говорить. Обычно мне помогает Бекс, но…

– Ее опыт больше теоретический?

– Да. Именно. – И потом, я ни Бекс, ни Алексе не сказала про Мило. Мне кажется, это уже чересчур. – Так что ты думаешь?

Калеб наклоняет голову, его глаза изучают мое лицо.

– Я думаю, тебе нужно с ним встретиться. Так или иначе, после этого ты поймешь, что делать.

– Ты так думаешь?

– Да. Серьезно.

Калеб идет в компьютерную лабораторию – дорабатывать свой последний проект по кодингу. Я уже сдала проект по математике, так что иду в рекреацию – ждать, пока Бекс напишет экзамен по матану. Но когда я прихожу, они с Лео уже за столом.

Я сажусь рядом с Лео и смотрю на Бекс через стол.

– Мы с Калебом только что говорили про «Фронтир». Какие у тебя планы? Сперва приедешь ко мне домой или встретишь нас там?

– Встретимся там. Я прилечу рано утром двадцать восьмого. Тебя ведь может отвезти Калеб, да?

– Может, – говорю я. Мне поможет не только его присутствие, но и поезд: он меня меньше напрягает, чем самолет. Я ездила поездом много раз. – Но лучше приезжай вечером двадцать седьмого. Сходишь с нами на шикарный ужин.

Бекс переводит взгляд с Лео на меня и обратно.

– А надо? – спрашивает она.

– Да! – отвечаем мы хором.

– Особый костюм нужен?

– Это не Comic-Con, – говорит Лео.

– Значит, никакого бикини принцессы Леи? – отзывается Бекс.

– Я этого не говорил, – отвечает Лео. – Если тебе в нем удобно, никто не осудит.

Я перевожу взгляд с Лео на Бекс и обратно. Их эмоции такие яркие, что их легко считать. Он счастлив – я почти забыла, как это выглядит. А она польщена.

Они флиртуют друг с другом! Не знаю, радоваться ли мне, что я это поняла, или обижаться, что так выходит.

Понятия не имею, что это значит, и, разумеется, не могу спросить Бекс. Или Лео. Я достаю телефон.

Мило нет на сайте. Я проверяю телефон, пока мы идем в столовую, и оставляю лежать рядом экраном вверх, принимаясь за куриный суп и салат. Бекс запрещено возражать, потому что кусочки курицы очень маленькие, а чечевичная похлебка выглядела ужасно.

Бекс спрашивает Лео о его планах на каникулы. Он начинает отвечать, и тут в чате появляется Мило.

Я возвращаюсь к супу и салату и участвую в разговоре Бекс и Лео о рождественских елках. Пусть моя семья не религиозна, мы всегда ставим елку, обычно – в день, когда у моих родителей кончается семестр. Приходит Калеб, странно смотрит на меня, ставит на стол обед и вытаскивает телефон. Я смотрю на свой, когда снова появляется Мило.

Я думаю про Готорна. Видимо, я и правда немножко с ним флиртовала – и вряд ли собиралась с этим что-то делать.

Тут меня перебивает Бекс. Она говорит:

– Что-то вы прилипли к телефонам. Вы ведь не переписываетесь друг с другом?

– Нет! – отвечаем мы хором, и наши взгляды встречаются, а потом я быстро отвожу глаза.

– С чего ты вообще взяла? – спрашиваю я, пока за мной наблюдает Лео.

Калеб говорит:

– У Нолана какая-то драма из мира девятиклассников. Я пытаюсь помочь.

Лео и Бекс поворачиваются ко мне.

– Хорошо. Честное признание, – говорю я. Калеб ухмыляется мне, но я его игнорирую. – Я сижу на сайте «Фронтира». Конференция отчасти стала моей навязчивой идеей, и я хочу собрать как можно больше советов.

Я решаю, что не должна чувствовать себя виноватой: ведь все, что я сказала, – правда.

– Весьма благоразумно, – говорит Калеб. Я отворачиваюсь, пока он не решил что-то добавить.

– У тебя все будет хорошо, Эви, – говорит Лео, беря меня за руку.

Ну все, теперь я чувствую себя виноватой. Опять.

– Пойду собираться на шопинг. Оставлю место для печенья из ресторанного дворика, – говорю я. Мы с Бекс хотим прикупить одежды на «Фронтир» после обеда.

– А это хорошая мысль, – говорит Лео. – Тебе нужно расслабиться.

Я быстро машу рукой Калебу и Бекс и бегу наверх, чтобы вернуться к переписке.

Мы с Бекс едем на автобусе в торговый центр, где она уговаривает меня купить серое вязаное платье для ужина, больше костюмов, чем мне вообще нужно, для презентации, и новые сапоги – почти как мои старые, только на пятисантиметровых каблуках. Когда я тревожусь о том, что скажет мама про баланс на кредитке, Бекс закатывает глаза и говорит, что она будет в восторге от такого подтверждения моей нормальности. Она почти наверняка права.

Вернувшись в Ньютон, мы решаем обменяться рождественскими подарками. Я зажигаю гирлянду, обрамляющую окно, и включаю музыку на компьютере. Бекс готовит горячий шоколад в микроволновке. Мы делаем так каждый год, и мне немного грустно думать, что это наше последнее Рождество в Ньютоне.

Бекс отдает мне маленькую коробочку, завернутую в серебристую бумагу. Внутри лежит медальон – маленький, круглый, сделанный из серебра. В центре – одно слово: ХРАБРАЯ. Я обнимаю Бекс, а потом она застегивает цепочку у меня на шее.

– Не буду снимать, пока не пройдет «Фронтир», – говорю я.

Подарок для нее я вытаскиваю из стола. Он тоже крохотный. Бекс распаковывает его и настороженно смотрит на коробочку с кольцом, а потом поднимает на меня взгляд. И медленно открывает коробочку.

– Это шутка? – спрашивает она.

– Нет-нет, – говорю я. Мне не приходило в голову, что она может не понять сразу. – Загляни внутрь.

Ювелиру почти не пришлось тратить время, чтобы счистить надпись на кольце, которое ей подарили родители, и заменить одним словом: ХРАБРАЯ.

Бекс смотрит на внутреннюю поверхность и смеется.

– Спасибо, – говорит она.

– Так ты сможешь носить его дома. И, может быть, это поможет тебе рассказать им о том, чего ты хочешь.

Она обнимает меня.

– Я люблю тебя, Эви.

– Я тебя тоже люблю, Бекс.

В тот вечер мы с Лео снова идем в наш ресторанчик, пытаясь вернуть хоть какое-то волшебство в наши отношения, – хотя и не говорим об этом вслух. А потом будем вместе со всеми смотреть марафон сериала «Звездный крейсер “Галактика”» в медиазале. Это ньютоновская традиция – смотреть целый сезон научно-фантастического сериала в вечер перед итоговыми экзаменами. Мы с Лео планируем немножко опоздать, потому что я терпеть не могу унылые кадры Новой Каприки, которых полным-полном в третьем сезоне.

Поскольку вечер необычно ясный и холодный, большую части дороги до ресторанчика я смотрю на звезды. Похоже, Лео не против молчания: он время от времени улыбается мне, раскачивая нашими сцепленными руками.

Когда мы доходим до ресторанчика, наша обычная официантка провожает нас за столик, приговаривая:

– Я бы вас обоих ложкой ела!

Я смотрю ей вслед, когда она уходит.

– Думаешь, как бы применить эту ложку не по назначению? – спрашивает Лео.

Я усмехаюсь.

– Может, это из-за моего невысокого роста, но мне никогда не нравилось, когда меня считали миленькой.

Он наклоняется и целует меня в нос.

– Это твой крест.

После того как мы делаем заказ, в разговоре происходит затишье, и это уже не так уютно, как по пути сюда. Лео переворачивает вилку на столе.

– Я знаю, что между нами… все так, как есть, но… думаю, после «Фронтира» станет лучше. И стресса будет меньше, и мы сможем говорить о том, что происходит в нашей жизни.

– С этим сложно, – соглашаюсь я. – И в половине случаев я не знаю, где проходят границы. То, чем я занимаюсь на математике сейчас, – это не совсем то, с чем я работаю для «Фронтира», но близко. И мне кажется, что об этом нельзя с тобой говорить.

– Я знаю. А каждый раз, когда ты упоминаешь Калеба, я хочу откусить тебе голову, и на гуманитарку мы больше не ходим, так что и на Эбби тоже жаловаться не можем. Становится очень сложно разговаривать.

– Я думаю, что мистер Штейн назвал бы это иронией: наш первый настоящий разговор за несколько недель – о том, что нам не о чем говорить.

Он улыбается, но лицо у него грустное.

– После «Фронтира» будет лучше.

За ужином мы беседуем о еде и праздничных традициях наших семей. Перед уходом обмениваемся подарками. Я довольна тем, что нашла для Лео. Во-первых, экземпляр «Нашей математической вселенной», которую он, к моему изумлению, не читал (на мой взгляд, одно только это сулило дисквалификацию с «Фронтира»), оранжевую футболку с надписью «НАФИГ ТЕХНИКУ БЕЗОПАСНОСТИ, Я ХОЧУ СВЕРХСИЛЫ» и крохотное стеклянное елочное украшение в форме чашки горячего шоколада со взбитыми сливками.

Он поднимает его и говорит:

– Вот это – мое любимое.

– Потому что ты еще книгу не читал.

Лео дарит мне золотое сердечко на цепочке. Оно красивое, и я надеваю его на шею так, чтобы оно висело рядом с амулетом Бекс, но почему-то мне от этого грустно. Как будто Лео покупал подарок для своей воображаемой девушки, а не для той, которая у него есть.

Я иду вниз на марафон научной фантастики – поверить не могу, что потом будет еще всего один такой, – когда, заглянув в рекреацию, вижу Бекс. Она стоит в одиночестве и смотрит в темноту за окнами. Мэттью и Силия в одном углу тихонечко разговаривают, а Дэвид и Янаан в другом, заняты своими делами и ведут себя еще тише.

Я подхожу, встаю рядом с Бекс и немного наклоняюсь к ней.

– Все в порядке?

– Просто жалею себя, – говорит она.

– Ах, да, трагическая жизнь Бекс де Силва. Красивой, богатой, талантливой. Серьезно, это душераздирающе.

– И одинокой, – говорит она с легким вздохом, и я понимаю, как Бекс тяжело видеть, что Эви с кем-то встречается. Ведь она, в отличие от Эви, держится подальше от парней не потому, что так хочет, а потому что так велели.

– Ты ведь знаешь, что можешь войти в медиазал, положить голову кому-нибудь на плечо и выйти оттуда с предложением руки и сердца, да?

Она улыбается мне.

– Я не хочу никаких предложений. Я стараюсь держать свои обещания.

– И какие же именно?

Бекс всегда говорила об этих делах с Эви, но со мной – никогда. Я встречался с ее мамой и папой, и хоть я и знаю, что они очень религиозные и старомодные, но они ее любят и не кажутся жестокими.

– Им претит сама мысль о том, что я живу в здании, где столько мальчиков. И я сказала, что не буду ни с кем тут встречаться, а если захочу, то буду заниматься этим дома, где они смогут за мной присмотреть.

– И ты никогда?..

Не было ли у Бекс тайной жизни?

– Нет. Парни дома… мне сложно. Если я говорю о религии здесь, ко мне относятся так, будто я заявляю, что Земля плоская. А если я говорю о науке дома, все ведут себя так, будто я примкнула к Антихристу.

– Я думаю, местные парни отнесутся к твоей вере серьезно. По крайней мере, некоторые. Если ты дашь им шанс.

– Может быть. Но мне придется сперва сказать родителям. А это…

– Ужасает?

– Да. Особенно если мне придется говорить им еще и о колледже. То, что я ни с кем не встречаюсь, раньше меня не так парило. Но с тех пор как Эви и Лео стали парой, я не могу не думать о том, что было бы неплохо, если бы меня время от времени обнимали.

Эту проблему я могу решить.

– Я как раз шел вниз. Хочешь потусоваться со мной?

– Ты сможешь при этом понимать все правильно?

– Поверь, я не путаю дружбу и романтику, я в этом эксперт.

– Конечно, – говорит она. – Всегда замечала в тебе эту черту.

Внизу Бекс сворачивается клубочком рядом со мной и кладет голову мне на плечо. Я некрепко обнимаю ее за плечи. Волосы Бекс пахнут цветами апельсина, что мило, но это не корица.

Чуть позже приходят Лео и Эви и оккупируют вторую половину нашего диванчика. На ней сегодня свитшот и легинсы, и она прижимается босыми ступнями к моей ноге, когда кладет голову на плечо Лео. Я хочу положить ладонь ей на лодыжку, но отдам себе должное: я испытываю отнюдь не смущение.

Через две серии Бекс засыпает, а Эви внезапно застывает. Я слышу, как она глубоко вдыхает через нос и выдыхает, и еще раз, и еще. Я поворачиваюсь к ней. У нее большие пустые глаза, но она сосредоточена на дыхательном упражнении, это не гипервентиляция. Лео смотрит на экран. Я ищу причину проблемы, а потом вижу ее: перед нами по спинке дивана ползет паук.

Я осторожно снимаю руку с Бекс, разбудив ее в процессе, вытаскиваю старый стикер для заметок из кармана, тянусь вперед, зажимаю в него паука и выбрасываю в коридор.

Лео, который наконец-то заметил, что что-то происходит, смотрит на Эви и спрашивает, все ли с ней в порядке. Она кивает.

– Ты отлично справилась, – говорит он.

И это правда. Похоже, ее психотерапевт хорошо знает свое дело.

Когда Лео возвращается к сериалу, Эви смотрит на меня и одними губами говорит:

– Спасибо.

Я откидываюсь назад и снова обнимаю Бекс.

Когда мы устраиваемся, Эви дотягивается рукой до моей руки. Мы сцепляемся мизинчиками, и пусть к моему боку прижимается самая красивая девушка Ньютона, эта непрочная связь с Эви кажется мне центром моего мира, и я не хочу ее разрывать.

Именно поэтому наши пальцы еще сплетены, когда в рекреацию заходит Блейк. Он останавливается позади нас, смотрит вниз и громко говорит:

– Что за паноптикум вы здесь устроили? Макгилл, ты хоть знаешь, что эта мелкая шлюшка держится за руки с Калебом, пока прижимается к тебе?

Он едва успевает договорить, а я уже вскочил на ноги и занят очень важными вопросами: например, насколько быстро я смогу убрать его отсюда, сколько зубов выбью из его башки и требует ли мой моральный долг дать Лео мне помочь.

Но, к моему удивлению, Эви отмахивается от Лео, толкает меня обратно на диван и резко разворачивается к Блейку. Я в ярости, и она не смогла бы меня усадить, если бы я ей не позволил. Но мне любопытно посмотреть, что она будет делать, и я держу себя в руках. Какой-то девятиклассник в первом ряду ставит сериал на паузу, чтобы все могли посмотреть настоящее шоу. Бекс встает, она готова поддержать Эви, но та не обращает на нее внимания.

– В чем твоя проблема? – Эви кричит на Блейка через мою голову. – Какая в принципе тебе разница, с кем я держусь за руки? Кто-то устроил тебя в полицию нравов, пока я занималась «Фронтиром»?

Это гениально, потому что напоминает Блейку – и всем остальным, – что она умнее, чем он вообще может надеяться. Большинство из нас учатся в Ньютоне, потому что нам нравится наука, но есть несколько человек типа Блейка, кого сюда пропихнули родители. И они не могут равняться с нами, потому что у них нет страсти или природного таланта. Без одного из этих качеств тут еще можно учиться, но без обоих – уже нет.

Блейк скрещивает руки на груди и пытается презрительно ухмыльнуться, но получается с трудом. Ему не нравится, когда жертвы бьют в ответ.

– Я подумал, Лео захочется узнать, где побывала твоя рука, прежде чем он с тобой уединится.

Эви показывает в мою сторону, взмахивая рукой так близко от моего лица, что я слегка отстраняюсь назад.

– Я знаю Калеба с детства. И да, иногда я держу его за руку. Это не новость для моего парня, и, честно говоря, ни для кого в этой комнате. Повзрослей уже, бога ради. – Она смотрит на меня, потом на Лео и говорит: – Кому-нибудь из вас есть что сказать?

Я поднимаю руки в универсальном жесте капитуляции и качаю головой.

– Обойдусь.

Она поворачивается к Лео, который обводит взглядом притихшую комнату.

– Может быть, не здесь? – говорит он, указывая на лестницу.

Она кивает и уходит. Он идет за ней.

Спустя пару ударов сердца в тишине я говорю:

– «Фронтир» будет наш с потрохами.

Так и стоящая Бекс смотрит на меня сверху вниз:

– Да, это точно.

– Не хочешь проверить, как она там?

Она мотает головой.

– Думаю, лучше нам дать им немного времени.

И я раскрываю объятья, с радостью принимая ее обратно. Она садится и снова устраивает голову у меня на плече.

Это злит Блейка, что для меня гораздо приятнее, чем врезать ему.

– Не понимаю. Никто больше не подходит красотке Ребекке де Силва, но ты готова играть с Ковичем в дублершу Эви? Что в нем такого?

Бекс откидывает голову мне на руку и смотрит на него снизу вверх.

– Пошел ты на хрен, Блейк, – говорит она. И ругательство, произнесенное ее нежным голосом, обретает красоту.

Будь моя улыбка еще шире, она бы сошлась кольцом на затылке.

– Люблю сильных женщин, – довольно говорю я.

Сара-Кейт, сидящая через несколько мест от нас, произносит:

– Теперь ты понял, Блейк? Вот что в нем такого. Если хочешь, чтобы девушки с тобой встречались, они должны по-настоящему тебе нравиться. – Сара-Кейт смотрит на девятиклассников в первом ряду. – Записывайте, не стесняйтесь.

Блейк сваливает в бешенстве.

– Ты лучшая, Сара-Кейт, – говорю я. – Хочешь посидеть рядом со мной?

– Закатай губу, Калеб, – отвечает она. – И кто-нибудь, включите обратно серию. Я хочу посмотреть, как Старбак надерет задницу Аполло.

Бекс заказала такси в аэропорт на раннее утро, она летит домой. Рейс Лео в Батон-Руж будет позже, так что он провожает нас с Эви на автобусную остановку. Они очень осторожны в общении друг с другом, часто говорят «спасибо» и «пожалуйста», и, несмотря на вчерашнюю короткую речь, Эви держится от меня на расстоянии. Я жду у дверей автобуса, пока она поцелует Лео на прощание. Целуются они быстро, и перед тем как зайти в автобус, она говорит одно:

– Увидимся в Чикаго.

Я первым поднимаюсь по ступенькам, а когда Эви забирается вслед за мной, поворачиваюсь к ней и поднимаю брови. Она качает головой в ответ.

– Оказалось, то, что мы держимся за руки, – и правда для него новость, – говорит она.

– Но вы все еще вместе?

Иначе бы его не было на автобусной остановке.

– Никто из нас не хотел радовать Блейка. Так что у нас… Как называется эта штука, ее делают с сериалами?

– Их отменяют? – спрашиваю я с надеждой.

– Нет, до того. Типа перерыв?

– Хиатус?

– Да. Он сказал, нам нужно уйти на хиатус до конца «Фронтира». Лео кажется, что это волшебным образом решит наши проблемы.

– Целительная сила математики, – говорю я.

Перед нами стоит женщина с чемоданом в одной руке и с ребенком ясельного возраста в другой. Еще одна сумка висит у нее на плече, и очевидно, она мечтает заниматься чем-то другим, а не ехать на автобусе с двухлеткой. Я жестом показываю Эви на сиденье, закидываю сумку и куртку на свое место, а потом спрашиваю у обремененной матери, могу ли я помочь. Она с благодарностью отдает мне чемодан, и я закидываю его на верхнюю полку, пока она уговаривает сына сесть у окна. Я поворачиваюсь к своему сиденью, чтобы убрать сумку, и тут вселенная вознаграждает меня за доброе дело.

Эви однозначно меня осматривает. Она не знает, что я поймал ее взгляд, потому что полностью поглощена общим осмотром моего тела. Ее взгляд задерживается на моих плечах, а потом отправляется южнее.

Эви думает об этом.

Со мной.

Я устраиваю сумку на полке для багажа немного дольше, чем нужно. Потом, просто чтобы посмотреть, что будет, я вытягиваюсь, чтобы что-то достать – это оказывается древняя шариковая ручка – из верхнего кармашка моей сумки, и взгляд Эви немедленно смещается к полоске кожи, показавшейся между моей футболкой и джинсами.

Я люблю этот автобус. Я хочу жить в нем вечно.

– Передашь мне свой багаж? – говорю я негромко.

Она резко возвращает взгляд к моему лицу, и я подавляю улыбку. Я накрываю ее пальцы своими, когда беру чемодан, и она краснеет, но продолжает наблюдать за мной, пока я его убираю. Эви выглядит слегка ошеломленной, когда я сажусь рядом, и вздрагивает, когда я показываю в окно на Лео, который машет ей с тротуара. Я невозмутимо смотрю, как она посылает ему воздушный поцелуй.

Потому что Лео как ее парню – кранты.

Я прижимаю лоб к холодному стеклу и думаю не о том, кому машу, а о том, кто сидит рядом со мной. Он вытащил ноутбук и не обращает на меня внимания, но я невероятно остро чувствую, что соприкасаются наши ноги и плечи.

Я не знаю, что произошло. Вот я наблюдала, как Калеб помогает женщине с чемоданом, думая, какой это милый жест – совершенно в его стиле, а потом заметила, как напрягаются мышцы у него на руках и все остальное, и затем мельком увидела его кубики пресса и очертания бедер, и я не могу поверить, что мне пришли такие мысли. О Калебе – Калебе.

Подобные мысли меня уже ненадолго посещали, например после первой схватки с Блейком. Но ничего подобного. Яркость ощущений слегка пугает. Мы с Калебом – вместе – были бы ни на что не похожи. От того, какие мы уже есть.

Но если я начну романтические отношения с Калебом, я вложусь в них вся. И если они закончатся, «Вундерлохен» покажется мне курортом для душевнобольных. Я не могу, не могу, не могу потерять его. Этот риск неизмерим. Теперь я понимаю: не то чтобы нельзя быть связанным с кем-то одновременно физически и эмоционально. Просто это невероятно страшно.

– У тебя там все в порядке? – спрашивает Калеб. – Ты сегодня какая-то тихая.

Я киваю, но не смотрю ему в глаза. Вот это сейчас было бы очень опасно. Ведь он прочитает все мои мысли.

Чтобы отвлечь его, я предлагаю:

– Устроим Рождество в стиле «Хогвартса»?

Он улыбается.

– Я думал, ты никогда не спросишь.

Рождество в стиле «Хогвартса» появилось из-за Джоэла. В День благодарения в наш первый год в Ньютоне он спросил, есть ли у нас в автобусе ведьма с тележкой. Мы с Калебом решили, что есть. И каждый год до поездки домой мы заказываем онлайн конфеты, запаковываем выпечку и готовим друг другу рождественские подарки. В десятом классе я нашла какой-то тыквенный напиток, но он оказался ужасным. Сегодня я подготовлена лучше.

Я достаю из рюкзака термос и передаю Калебу. Это мой первый подарок. Он открывает крышку, и в воздухе разносится запах кофе с корицей.

У него загораются глаза.

– Когда?

– Рано утром. Не могла спать.

– Ты лучше всех.

Он достает маффины и шоколадных лягушек. Я нахожу термос с моим чаем и его подарок. Он большой, не по размеру, а по значению: я искала его вот уже три года. И была готова сдаться и купить такой же крутой, но чуть более заурядный вариант, когда мне позвонили из одного книжного, с продавцами которого я регулярно общалась, и сказали, что нашли то, что я искала.

Его подарок мне – мягкий и плохо упакованный. Открыв, я вижу серое худи.

Я поднимаю глаза на Калеба.

– Спасибо.

Он усмехается.

– Переверни.

На спине худи изящным курсивом написано: «МИР НАСЕЛЯЮТ СПЛОШНЫЕ ИДИОТЫ». У меня никогда не было личного девиза, но если бы и был – то этот.

Я обнимаю Калеба, а он издает сдавленный звук, услышав плеск кофе. И рычит на меня:

– Не. Пролей. Эликсир.

– Мне очень нравится, – говорю я. – Никогда ее не сниму.

Я стаскиваю свой свитшот и надеваю худи.

– Увидел его и подумал о тебе.

– Мне еще никто не говорил более приятных слов.

Снова усевшись и подождав, пока он закроет термос, я дарю ему свой подарок. И слегка нервничаю.

– Что? – переспрашивает он.

– Я хотела подарить тебе это, потому что в следующем году мы не будем учиться вместе. Я не хочу, чтобы ты меня забывал.

Он ерошит мне волосы.

– Ты вполне запоминаешься.

Калеб разворачивает подарок и смотрит на слегка потрепанный экземпляр «Автостопом по Галактике».

– Открой, – говорю я.

Он открывает и видит, что титульная страница не только подписала Дугласом Адамсом, но там стоит надпись: «Калебу».

Калеб смотрит на меня расширившимися глазами.

– Как? – шепчет он.

Разумный вопрос, учитывая, что Адамс умер, когда мы еще не родились.

– Ты удивишься, на что способны три года звонков в букинистические магазины и проверка экзаменов по матану в качестве подработки.

– Мне еще никогда не дарили такого продуманного подарка.

– Тебя дважды исключили, ты сбежал из дома, поехал в интернат и расставался с девушками ради меня, – говорю я. – Это меньшее, что я могу сделать.

Он обнимает меня, и я ощущаю и эту робкую новизну наших отношений, и тихую уверенность в нашей старой связи. На моих глазах выступают слезы, и я даже не знаю, какой именно эмоцией они вызваны. Так что я благодарна ему за вопрос:

– Мне почитать вслух?

– Пожалуйста, – говорю я.

Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза, знакомые слова и еще более знакомый голос окутывают меня.

Учитывая, как мало я спала ночью и как мне надежно на сиденье рядом с Калебом, неудивительно, что я задремываю до того, как он дочитывает первую главу. Когда я просыпаюсь, он читает про себя, а я с неудовольствием обнаруживаю вокруг остатки еды, обертки и лишнюю одежду.

Калеб улыбается, когда я шевелюсь.

– Мне нужно прибрать все это, – говорю я.

Он собирает мусор и кладет перед собой, когда я перекладываю вещи в рюкзаке.

Калеб спускает мой чемодан и держит ладонь у меня на спине как опору, пока я запихиваю старый свитшот и ноутбук (потому что работать я явно не буду). В этом нет ничего необычного. Но сегодня я обращаю внимание на его прикосновения. Когда я заканчиваю, он поднимает чемодан обратно, просачивается к месту у окна и возвращается к чтению. Я притворяюсь, что смотрю в окно, но на самом деле наблюдаю за ним. Мой пульс ускорен, но мне совсем не хочется дышать, чтобы его успокоить. Сейчас мне нравится такое волнение.

Я знаю, так думать – нечестно по отношению к Лео, хиатус у нас или нет, особенно потому, что мы только что (в который раз) об этом поспорили. Но мне неинтересно страдать из-за того, что я хочу Калеба. Мы были вдвоем и были собой так долго, что все остальные как будто остались на периферии. Но я должна быть осторожной. Калеб целует людей по прихоти. Но для меня это будет совсем не так.

А еще есть Мило. Я пока не готова с ним прощаться. Мне нужно время, чтобы все продумать.

Мы уже близко к Чикаго. Это всегда был мой самый нелюбимый этап поездки, потому что надо было переезжать через огромный мост. Но сегодня я чувствую лишь легкий намек на тревогу. Не отрывая взгляд от книги, Калеб чуть открывает окно. Он знает: мне нравится думать, что я смогу спастись, если мы рухнем в воду. (Моя боязнь мостов основана на страхе, что я утону, а не на боязни высоты.) Потом он перекладывает книгу в другую руку, чтобы сжать мою ладонь. Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза. Все это слишком знакомо, чтобы быть странным.

Калеб опускает книгу.

– Какая ты расслабленная, а мы ведь мост пересекаем, – шепчет он.

Он прав, это так, и отчасти это из-за него, а по большей части – потому что мои страхи под контролем.

Я прижимаюсь сильнее, и Калеб отпускает мою ладонь, чтобы обнять меня за плечи. Когда моя голова на его плече, я чувствую себя в безопасности.

– Калеб? – шепчу я в ответ.

– Да?

– Кажется, мне становится лучше.

Он тепло смеется.

– Я вроде как догадался, учитывая то, что ты вчера устроила Блейку публичную порку. Я уже молчу про твою реакцию на паука.

– Весной я прекращу психотерапию. Анита говорит, она мне больше не нужна.

– Я горжусь тобой, Эвс.

– Моя мать будет вне себя.

Он слегка качает головой.

– А ты не думаешь, что она желает тебе здоровья? Счастья?

Думаю. Но еще думаю, что она не верит в это. Она считает, что пока в моей жизни есть математика, я в зоне риска. Еще я знаю, что почему-то она куда больше любит лекарства, чем терапевтические беседы.

Калебу я говорю лишь одно:

– Посмотрим.

Я роюсь в сумке, достаю «Призрачную будку» и снимаю резинку с обложки.

– Я уже давно не видел у тебя эту книгу, – говорит Калеб, глядя на меня.

– Хочу ее перечитать.

– Есть какая-то причина?

Я на секунду поднимаю на него взгляд, наши лица оказываются совсем рядом. Я уже поделилась секретом про психотерапию, и он знает, что происходит с Лео. Меня так и тянет рассказать ему подробности про Мило. От этого мне бы стало легче, но поскольку для нас с Калебом открывается новая возможность, а я не хочу все портить, говорю лишь одно:

– Хочу ориентироваться на Принцессу Высочайшей Мудрости на «Фронтире».

– Хм-м, – хмыкает он и возвращается к книге, продолжая обнимать меня за плечи.

Если бы было возможно учиться с помощью осмоса, у меня не было бы никаких проблем с физикой после этой поездки на автобусе. Эви не убирает головы с моего плеча, пока читает, и в какой-то момент закидывает свою ногу на мою. У меня ощущение, будто я приручаю дикое животное, и боюсь, что любое мое движение заставит ее в панике отпрянуть.

Я не могу удержаться, расслабляю объятия и провожу пальцами вверх и вниз по ее руке. Она не только не отодвигается, но прижимается ближе. Немного позже я позволяю своим пальцам скользнуть вверх по ее шее и зарыться в волосы. Она улыбается моему прикосновению, и мне приходится посмотреть в окно, чтобы скрыть самодовольную мину.

Меня немного беспокоит то, как она периодически улыбается, читая «Призрачную будку», а еще ее невольные движения в сторону телефона. Но что странно, я все понимаю. Когда я открыл шикарный подарок Эви, то почти сразу подумал, что хочу рассказать об этом Тесс.

И мое замешательство не предвещает ничего хорошего: что почувствует Эви, когда узнает настоящую личность Мило? Мне нужна стратегия отхода.

Когда автобус подъезжает к остановке в Чикаго, мы складываем наши вещи. Иногда мы садимся здесь на другой автобус или на поезд, но сегодня папа, у которого выдалось свободное время, планирует забрать нас отсюда. В обычное время это было бы хорошо. Это значит, что нас ждет пицца в городе и поездка пройдет куда проще и быстрее. Но сегодня я просто хочу побыть вдвоем с Эви.

Мне становится еще досаднее, когда мы сходим с автобуса и видим мать Эви, которая ждет нас с моим папой. Такого почти никогда не случается, обычно они забирают нас по очереди. В любом случае это значит, что по домам мы поедем в разных машинах. Меня утешает только выражение лица Эви, на котором читается такое же разочарование.

Она обнимает мать и говорит:

– Что ты здесь делаешь?

– Мне надо закончить поход по магазинам. Я думала, мы сможем заняться этим вдвоем и поужинать перед отъездом домой.

Эви поворачивается ко мне.

– Когда ты уезжаешь? – спрашивает она.

– Утром. – Обычно мы проводим неделю перед Рождеством в Миннесоте, у родственников. – Спишемся вечером?

Я хочу обнять ее, или поцеловать в щеку, или прижать к автобусу и заставить забыть, как ее зовут, но на нас смотрят наши родители, и даже пожать ей руку кажется перебором, так что я говорю:

– Удачно вам пройтись по магазинам.

Она корчит рожицу, по которой я понимаю: «Это не ради покупок». Я чувствую необоснованную вину за то, что еду домой, к своей семье.

Чуть позже мы с Джоэлом и Ноланом играем в видеоигры, а потом в пинг-понг. Мама готовит мой любимый ужин – тако и пирог с арахисовой пастой, – а затем мы смотрим «Рождественскую историю». Только папа считает этот фильм смешным, но он так хохочет, что нам тоже весело. Когда идут титры, Эви еще нет дома.

Я пишу ей: «Когда приедешь»?

Она отвечает: «Через час. Попьем кофе утром?»

Но у меня есть другая идея.

Эви пишет мне, когда приезжает, и говорит, что готовится ко сну. Я даю ей час, чтобы уснуть, ведь если я ее не разбужу, это будет не в счет. Потом я натягиваю бейсболку, накидываю куртку поверх своей термомайки и фланелевых штанов и тайком выхожу через черный ход. Я иду к ней во двор, леплю снежок и кидаю ровно в центр ее окна. Комната ее родителей на другой стороне дома, так что они не услышат.

Я пишу ей: «Блинотрясение! Блинотрясение! Блинотрясение!»

Эви знает: у нее пять минут, или я полезу внутрь. Через две минуты она открывает окно.

– Серьезно? Сегодня? Мы только приехали домой.

Я пожимаю плечами с видом «а что ты сделаешь?» и стучу пальцами по запястью, давая понять, что часики тикают. Она закрывает окно.

Блинотрясение – это традиция Ньютона, придуманная специально для умеренных проблем – разрывов, ссор с родителями или провалов в учебе. Правила (в дополнение к пятиминутному сроку) таковы: блинотрясение может начаться только с пробуждения; можно накинуть сверху одежду, чтобы не замерзнуть и не сгореть со стыда, но нельзя снимать то, в чем ты спал; и необходимо потихоньку ото всех выбраться из общаги (или дома). Если тебе дают разрешение, это не блинотрясение.

Эви выходит через три минуты в легинсах, ботинках и куртке. Хотя она легла всего час назад, ее волосы в два раза объемнее.

Мы живем в районе с большими старыми домами. Это значит, что в основном здесь отдельные гаражи, и мы можем взять машину, не разбудив родителей. И это хорошо, потому что ближайшая круглосуточная закусочная – в трех километрах. Когда я беру Эви за руку, чтобы провести через боковую дверь нашего гаража, по ее лицу пробегает тень. Я так понимаю, она чувствует вину перед Лео. Но она не отнимает руку.

В машине я спрашиваю:

– Как все прошло?

– Мы съездили в Уолтер Тауэр Плейс и немного поглазели на витрины. Она купила чемодан папе. По пути домой мы заехали поужинать и за салатом громко поспорили о том, стоит ли мне принимать таблетки на «Фронтире». Она почувствовала себя виноватой, что начала ссору еще до того, как я доехала до дома, так что потом мы пошли на маникюр, чтобы притвориться, будто все в порядке. У меня теперь снежинки на ногтях.

Она вытягивает одну руку перед рулем.

– Мило, – говорю я. – Ты в порядке?

– Прямо сейчас – да. Но неделя будет тяжелой. Как прошел твой вечер?

Я рассказываю ей про Джоэла и Нолана, говорю, что Нолан три раза спрашивал, собирается ли Бекс приехать в гости.

– Мне даже нравится, что он думает, будто у него есть шанс, – говорит Эви.

Я улыбаюсь.

– Уверенность – половина победы.

– А вторая половина?

Я позволяю улыбке стать шире.

– Ямочки на щеках.

– Хорошо, что Нолан решил остаться здесь. Не думаю, что Ньютон выдержал бы двух тебя.

В закусочной она снимает куртку; под ней – худи, которое я подарил. Эви оставляет его застегнутым несмотря на то, что здесь тепло. И в итоге до конца нашей трапезы я трачу добрую половину умственных сил, воображая, что на ней надето (или не надето) под худи.

Пока мы едим – я заказал блинчики, и Эви ковыряет их вилкой, – я спрашиваю, насколько у нее серьезные проблемы с мамой.

– Точно не знаю. Она не может заставить меня принимать таблетки. Но может сделать мою жизнь довольно неприятной.

– Тебе надо поговорить с отцом.

– Может быть, – говорит она.

Я знаю, что это непросто. Родители Эви распределили обязанности между собой, и все люди, включая Эви, попадают в епархию ее матери. Отец же занимается машинами, готовкой и уборкой снега.

Но его взгляды на нормальность гораздо шире, чем у матери Эви; я считаю, это скорее потому, что он британец, а не потому, что математик. Насколько я знаю, отношение англичан к душевному здоровью такое же, как и к зубам: они спокойно воспринимают любые варианты.

На обратном пути мы молчим: оба устали. Я провожаю ее до двери и говорю:

– Если я нужен, то могу придумать, как вернуться домой пораньше.

Она качает головой.

– Вопреки всему, думаю, я смогу пережить неделю без тебя.

Я сжимаю ее ладонь перед тем, как уйти.

– Не уверен, что могу сказать то же самое.

Время в Миннесоте тянется медленно. Все мои кузены намного младше меня, а на улице что-то неприятное между дождем и снегом. Я провожу время, переписываясь с Эви и Тесс, еле-еле умудряясь их не путать. Поскольку она наверняка еще и с Лео общается, я даже не знаю, как она с этим справляется.

Скорее чтобы развлечься, я монтирую для Тесс видеооткрытку на Рождество. Там фото сверхновых звезд, запутанные частицы, грозы и код коррекции ошибок, рисунки из «Призрачной будки» и цитаты из трудов физиков – все это под праздничную музыку и небольшой кусочек из «Прощанья, возбраняющего скорбь», которое читает какой-то древний актер.

Я решаю, что это моя стратегия выхода из сложившейся ситуации. Это видео – такая смесь Калеба и Мило, что я не знаю, как она может не понять, когда его увидит. Но я подожду до возвращения, а потом отправлю. Я хочу видеть ее лицо.

Мы возвращаемся в сочельник поздно вечером. И хотя я пишу ей, что мы дома, но отсылаю видео только на следующий день после обеда, прикрепив ссылку в сообщение «С Рождеством» от Мило. Потом я вылетаю за дверь, не удосужившись надеть куртку.

– С Рождеством, – говорю я, когда мать Эви открывает дверь.

– Она наверху, – отвечает та.

Меня всегда поражает, насколько у Эви дома тише, чем у меня. Ее отец на кухне, готовит один, а мать возвращается в кабинет (скорее всего, она там работала). Иногда мне кажется, что они разговаривают, только когда прихожу я.

Я поднимаюсь в комнату Эви. Она сидит за столом перед открытым ноутбуком, и у нее по лицу текут слезы. Увидев меня, она закрывает ноутбук, но я вижу последний кадр из моего видео.

Я встаю на колени возле нее и шепчу:

– Что такое? Эвс? – Я оглядываюсь в поисках паука или других источников стресса, но она мотает головой.

– Дело не в этом. Не в тревожности. Мне немного грустно. – Ее взгляд задерживается у меня на лице. – И я запуталась.

Ой-ё. Что я натворил!

Она явно не сложила два и два. А значит, я совершил большую ошибку. Я мог просто сказать ей, но испугался. Я подобрался так близко и не смог бы вынести, если бы она разозлилась и снова перестала со мной разговаривать. Мой мозг ищет пути решения проблемы, как я обычно делаю, когда исправляю программу, но ни одного пути я не вижу. Одно большое сообщение об ошибке.

Я натягиваю рукава на ладони и вытираю ей глаза.

– Что тебе нужно?

– Бекс. – Она смотрит на меня. – Прости. Просто это… девчоночьи дела.

Я киваю, поглощенный мыслями.

– Сиди здесь и попей чаю или еще что-нибудь.

Эви права: Бекс – это решение. Она в силах помочь Эви и сказать мне, что делать дальше. Но она должна знать, что происходит, прежде чем Эви с ней поговорит.

– Давай я отыщу ее для тебя. Ты же знаешь, как она проводит Рождество.

Как только я выхожу за дверь, сразу звоню Бекс. Сообщения для этого разговора явно не подойдут.

– С Рождеством, – говорит она. – У меня мало времени. Говори быстро.

И я быстро выкладываю ей все, от первого анонимного сообщения до слез Эви вот прямо сейчас. Все это время я хожу туда-сюда.

– Призрак Дарвина, Калеб! – говорит она, когда я замолкаю. – Чем ты думал? Это же ты должен уметь понимать эмоции.

Я невольно улыбаюсь.

– «Призрак Дарвина»? – переспрашиваю я. – Так ругаются биологи?

– Я дома. Так ругается право на свободу вероисповедания. С чего ты вообще взял, что этот план сработает?

– Это был не план. Я смотрел на нее с Лео, чтоб его, Макгиллом и немного сошел с ума. Что мне делать?

– Ничего. Ты сделал достаточно. Я буду у вас утром. Позвоню Эви, когда мы договорим.

– Твои родители не будут против?

– По их мнению, моя миссия в Ньютоне – обращать в истинную веру не спасенных от мук вечных, и пока что их не устраивают мои результаты. Если я скажу, что с Эви что-то получается, меня отпустят. Они считают, она слишком милая девочка, чтобы попасть в ад.

Когда Бекс проходит пост охраны, я бросаюсь к ней, чуть не сбивая с ног. Она похлопывает меня по спине и спрашивает:

– Он здесь?

– Нет. Я убедила его дать мне встретить тебя самой.

Это было просто. Когда он предположил, что мне не стоит ехать в аэропорт одной, я просто посмотрела на него, и он забормотал: «Ну… это не из-за твоих, ну, знаешь, Эви-особенностей, просто ты вся в слезах и… как девчонка». А потом захлопнул рот, как разумный мальчик.

Вчера был странный день. После видео Мило я была в полном раздрае, что никак не способствовало укреплению маминой веры в мою стабильность накануне «Фронтира». Телефонный разговор с Бекс помог, хоть мы и не могли нормально общаться, потому что она была с родными, а существование Мило и мои метания по поводу Лео и Калеба было не так просто объяснить. В самом разгаре моего рассказа о поездке-на-автобусе-с-постоянными-касаниями Бекс сказала:

– Минуточку. Что ты подарила Калебу на Рождество?

Я объяснила. Потом она спросила, что я подарила Лео.

И после этого полминуты молчала в трубку.

– Что? – спросила я. – Я ведь даже не знаю, любит ли Лео «Автостопом по галактике».

– А: он мальчик и учится в научной академии. Конечно, он любит эту книгу. Б: дело настолько не в этом, что аж в отрицательной степени, – ответила она.

Через пару секунд я уточнила:

– Это все еще Бекс, да?

– Я пытаюсь говорить таким языком, чтобы ты поняла. Сколько времени ты искала подарок Калебу?

– Не знаю. Много. Я искала время от времени в течение трех лет. – И это я еще не сказала о сотнях часов проверки экзаменов, за счет которых я оплатила этот подарок.

– А для Лео?

– Двадцать минут? Я покупала онлайн.

Еще одна пауза, а потом Бекс сказала:

– Смущена.

– Ты не видишь мое лицо, – возразила я.

– Мне и не нужно. Твое домашнее задание на сегодня – подумать об этом. Я проверю его завтра, когда приеду.

И я подумала об этом. Я думала об этом, пока ела коричные рулеты с папой и пыталась убедить его помешать маме. Ему было явно неудобно, и он спросил, точно ли у меня все в порядке, а то я слегка на эмоциях. Я сказала, что на эмоциях, потому что мальчики сбивают с толку, но лекарства против тревожности этого не изменят. И он не захотел больше говорить.

Я думала об этом, пока играла в «Риск» с Калебом и его братьями. Я настолько погрузилась в мысли, что Нолан хитростью заставил меня напасть на Африку, хотя я не была готова, и я выбыла из игры – мне оставалось только наблюдать за Калебом. Я думала об этом, пока говорила по телефону с Лео, слушала про его Рождество, рассказывала про мое и жалела, что не смотрю до сих пор, как Калеб кидает кубики, – и в постели, переписываясь с Мило, пока не заснула с телефоном в руке.

И после всех этих размышлений я поняла одно: я влюбляюсь в двух человек, и ни один из них – не мой парень. Я точно не знаю, как это случилось. Наверное, давно надо было догадаться, что я чувствую к Калебу, но я не разобралась. До этой поездки в автобусе.

И пусть я переписываюсь с Мило всего несколько недель, почему-то он стал одним из самых важных людей в моей жизни. И именно он смонтировал это видео. Тот, кто это сделал, понимает меня настолько, что я даже в слова это облечь не могу.

И я не представляю, как отказаться от любого из них.

Когда мы с Бекс садимся в машину, она просит отвезти ее обедать в тихое место.

– Сейчас нам точно не нужно, чтобы Калеб маячил рядом, пока мы решаем вопрос.

Я знаю идеальное место – ресторан с маленькими столиками, ламповым светом и розовыми стенами. На прилавке с выпечкой в два раза больше пунктов, чем в меню. Бекс улыбается при виде его.

– Закажи салат, – говорю я, – потому что на десерт мы возьмем гигантский эклер.

Мы делаем заказ и беседуем о празднике с нашими семьями.

– Я скучала, – говорю я. – Ты рассказала родителям про Колумбийский?

Она мотает головой.

– Струсила. Ну а ты? Сделала домашку?

Я киваю.

– Мне нужно расстаться с Лео. Навсегда. Но сделать это надо лично, да?

– Это точно.

– До сих пор с ним переписываться – это странно. Похоже на свет, летящий от умирающей звезды. Все кончено, но он об этом еще не знает. Хотя, кажется, подозревает.

– Ну, тогда с самым сложным разобрались, – говорит Бекс.

– Это было не самое сложное.

Я рассказываю Бекс про видео Мило. Какое оно было странное, чудесное, полное всех этих слов и картинок, которые затронули что-то в моей душе. И романтичное – настолько, что я не уверена, что мой солнечный, прагматичный Калеб на такое способен. Я трепещу от одной мысли об этом.

Я достаю телефон и показываю видео Бекс. Когда оно заканчивается, она вздыхает.

– Мальчишка. Зачем выбирать простое, когда есть сложное? – Она снова вздыхает. – Ладно, Эви. Я знаю, ты считаешь, что за четыре года ничему не научилась на уроках английского. – Она поднимает руку, мешая моей попытке это подтвердить. – Но сейчас я докажу, что ты не права. Я хочу, чтобы ты перечитала все свои беседы с Мило и выписала все слова, которые тебе приглянулись. А потом мы поговорим.

Я корчу гримасу, которыми обычно отвечаю на дурацкие предложения Аниты.

– А я пока возьму себе эклер и, наверное, чизкейк, и если хочешь, чтобы я с тобой поделилась, то лучше начинай сейчас.

Я хочу. Мой список длинный и, помимо прочего, включает в себя слова: будка, Тегмарк, Нётер, «просто подруга», запутанность, кот Шрёдингера, практичный, хакнуть, МТИ, нормальность переоценена, флирт и мыльные пузыри.

Я уже готова передать список Бекс, когда мои глаза приковывает последний пункт. Я вспоминаю, как Калеб пускал мыльные пузыри в музее науки, а я ловила их руками. Потом вспоминаю, что сперва Мило говорил не о них, а о бейсбольном мяче.

Но как же МТИ? Его ведь нет в планах Калеба. Вот только МТИ – это секрет от всех в жизни Мило. Я смотрю на Бекс, а она ест эклер и смотрит на меня.

– Ну так скажи мне, Эви, – улыбается она, – ты что-нибудь поняла в анализе текста за четыре года в Ньютоне?

– Это он, – говорю я. – Калеб – это Мило. А почему? А он знает, что я – Тесс? – И тут я понимаю, что знает, потому что я сказала ему про Бекс. («Можешь притвориться, что это псевдоним?» – «Э, нет. Серьезно, не могу».)

– Боже мой, Бекс. Я говорила с ним про Лео. И про него.

– Давай не поминать всуе, пожалуйста, – говорит она. – Но что ты говорила?

Я качаю головой.

– Всё.

Я рассказала Калебу – пока он был Мило – о том, как Лео помог мне понять смысл поцелуев, и о своих чувствах в ту ночь у костра, и о том, что мой «просто друг» – самый важный человек в моей жизни, и об этом он, конечно, знал, но все-таки. А прежде всего, я сказала Мило – когда говорила с Калебом?! – что я к нему что-то чувствую и, возможно, хочу, чтобы мы были не просто друзьями.

Я никогда, никогда больше не смогу смотреть Калебу в лицо. И еще я никогда не встречусь с Мило. Потому что нет никакого Мило. И это немного печально. И очень смущает.

Но еще это в каком-то смысле чудесно.

Пока мы едем назад, Бекс рассказывает все, что знает про Мило. Калеб оформил профиль в надежде, что я найду его. Он всю дорогу знал, что я – Тесс. Оглядываясь назад, я понимаю, что он сидел в учебном классе и спрашивал меня, над чем я работаю, в то время, пока я с ним переписывалась. Он слушал, как я признаюсь, что считаю Мило очаровательным. Он хотел знать, почему я перечитываю «Призрачную будку».

Я его убью.

Но потом я думаю: Калеб сделал для меня видео, Калеб знал цитату Нётер, Калеб попросил меня бросить моего понимающего парня, и Калеб хочет поцеловать свою «просто подругу». (Очень.) Я не влюблена в двоих. Это всегда был и всегда будет Калеб.

Я думала, что дружба с Калебом лишает меня этого. Но теперь, когда на меня нахлынуло волшебное предвкушение нашего возможного будущего, я решаю, что не хочу отступать, несмотря на риск. Возможно, мне не хватит сил его потерять. Но хватит храбрости рискнуть.

И я составляю новый план: сперва я его поцелую. А потом убью. Так мне не придется беспокоиться, что он бросит меня, когда ему станет скучно.

Но Бекс задумала что-то посложнее.

Она говорит:

– Несколько дней мы будем мучить Калеба, потому что он заслужил. Потом ты пойдешь на «Фронтир», расстанешься с Лео и сделаешь Калеба самым счастливым парнем на свете.

Бекс велит мне написать Калебу, что у нас девичник, потому что нам о многом надо поговорить, и что завтра мы встретимся пораньше на обеде, прежде чем ехать на «Фронтир». Как только я отправляю сообщение, Бекс приходит целая куча уведомлений. Она поднимает телефон, чтобы я увидела. Там написано: «Не. Смей. Ей. Говорить». Я ухмыляюсь. Потом пишу Лео, что проведу вечер с Бекс, которая приехала пораньше, и что поговорю с ним завтра лично, чтобы избавиться от неловкости.

Мы одеваемся потеплее и идем гулять, едим на ужин сыр, крекеры и морковные палочки, потому что еще не переварили эклеры и чизкейк. А потом я наконец пишу Мило, что не могу перестать думать о его видео, что никто в реальной жизни не понимает меня так, как он, и что я счастлива найти того, с кем могу быть абсолютно честной и кто никогда-никогда не будет мне врать.

Бекс смотрит на сообщение и смеется.

– А ты на удивление хорошо это умеешь.

– У меня отличная мотивация.

В комнату заходит мама и говорит:

– Что-то ты внезапно расхихикалась.

Она изучает меня, вероятно, оценивая степень моей неадекватности, хотя веселье никогда не стояло в списке моих проблем. У меня такое ощущение, что она постоянно ищет новый диагноз. – Как у тебя дела с этим твоим Лео?

Кто-то звонит в дверь, избавляя меня от необходимости давать ответ. Я открываю и вижу Нолана, этакую диетическую версию Калеба: те же внешность и обаяние, но никакой питательной ценности. Размышляя о разнице между ними, я решаю, что Калеб может быть прав и я для него полезна. Он научился быть храбрым, защищая меня, и вырос амбициозным, пытаясь не отставать. Нолану не помешала бы парочка препятствий в жизни.

– Привет, – говорит Нолан. – Я тут подумал, не хочешь ли ты чем-нибудь заняться.

– Я? – переспрашиваю я.

– Ты и твои возможные гости, – с надеждой говорит он, заглядывая мне через плечо.

– Ясно. Калеб знает, что ты здесь?

Он машинально и резко смотрит на свой дом, и я все понимаю. Калеб послал его меня проведать, возможно, используя Бекс в качестве стимула. Он наверняка думает, что Бекс не захочет раскрывать его тайну при Нолане.

– Скажи Калебу, что мы увидимся завтра, – говорю я и закрываю дверь.

На следующий день мы везем Бекс обедать, потому что она любит смотреть на карусель, даже если она не работает. Калеб всю дорогу тайком наблюдает за мной, пытаясь сообразить, что я знаю. Я всю дорогу думаю, что хочу его поцеловать.

После обеда мы едем на станцию в Кеноше и оставляем машину, потому что в Чикаго слишком дорогая парковка. Наши родители приедут на «Фронтир» утром на публичную презентацию и останутся до выступления на сцене, если мы пройдем. Я отказалась от лекарств – надеюсь, что в последний раз, – но подозреваю, что если мы зайдем так далеко, то мама будет снова на них настаивать.

Я заказываю мятный коктейль и овощной бургер. Мне приятно порадовать Бекс своим выбором после всего, что она сделала для меня за последние сутки.

Когда официантка приносит напитки, Калеб спрашивает:

– Готова к завтрашнему дню?

– К математике – да.

– Еще волнуешься по поводу речи?

– Нет, я думаю, что и с этим справлюсь.

– А что тогда?

Я делаю глубокий вдох и опускаю взгляд на столешницу.

– Мне нужно расстаться с Лео.

Потом я вынимаю соломинку из коктейля и облизываю ее. Застывший Калеб пялится на меня.

– Почему? – наконец шепчет он.

– Я влюбляюсь в другого человека. Это нечестно по отношению к нему.

Мы с Калебом смотрим друг на друга долгую минуту, и я чуть не ломаюсь и не признаюсь. Его чувства ко мне написаны у него на лице, и я не понимаю, почему не видела их раньше.

Но Бекс пинает меня под столом и говорит:

– Она встретила его в интернете. Скажи ей, что не стоит доверять парням, с которыми знакомишься в сети.

Калеб косо смотрит на нее.

– А ты не думаешь, что это от ситуации зависит? – спрашивает он.

– Я думаю, нужно иметь в виду, что любой, с кем ты знакомишься анонимно, о чем-то врет.

И Калеб краснеет – возможно, впервые в жизни.

Бекс права. Это весело.

Отель, забронированный для конференции, находится рядом с Миллениум-парком, так что от вокзала идти недалеко. Я отчаянно хочу тишины. В поезде Бекс и Эви искрились весельем, но учитывая наше завтрашнее выступление, неизбежный рок Мило и письмо Сантори, из которого я узнал, что буду жить в одном номере с Лео, я немного на грани.

Тесс регулярно пишет мне, буквально каждый час. Это было бы мило, если бы не было так похоже на обратный отсчет часового механизма бомбы. Я убедил ее, что нам не стоит встречаться до финала презентации стендовых докладов. Наверное, будет справедливо, что я потеряю шанс на МТИ, если Эви настолько разозлится, что не сможет справиться с выступлением. Но как бы я ни хотел, чтобы все закончилось, я не могу так рисковать.

Когда мы заселяемся в гостиницу, Эви смотрит на свой телефон и говорит:

– Ой-ой.

Мы с Бекс поворачиваемся к ней.

– Самолет Лео задерживают. Он может не успеть к ужину.

Бекс и Эви обмениваются долгим взглядом, а потом Бекс говорит:

– Тебе придется подождать до завтрашнего дня. Нельзя делать это прямо перед докладами. Это не принесет ничего хорошего вам обоим.

Эви кивает.

– Ладно. Конечно.

Может быть, и это тоже справедливо. Пусть отношенческая драма у нас на первом месте, это все-таки «Фронтир». Он заслуживает, чтобы мы уделили ему все наше внимание.

Я решаю пока отвлечься и побыть в настоящем. Забросив вещи в номер, я захожу в банкетный зал, который готовят к завтрашним стендовым докладам. Здесь поместилось пятьдесят серо-стальных стендов, каждый почти в мой рост, с местом для постеров спереди и сзади. Между ними установлены стенки, так что с соседями поболтать будет непросто. Окна закрыты шторами, и пусть сегодня помещение кажется просторным, завтра тут будет не протолкнуться.

Мы пока не знаем, где встанем, так что я хожу вдоль по рядам, проводя пальцами по грубой ткани и гладкому металлу каждого стенда, чтобы почувствовать атмосферу этого места. Как будто оцениваю поле с позиции питчера перед игрой.

До ужина еще полно времени, и я отправляюсь в город, смотрю на свое отражение в странной металлической фасолине и наблюдаю за людьми на катке. Все украшено к празднику, и повсюду люди – туристы с фотоаппаратами, родители, следящие за маленькими детьми, и офисные работники, помахивающие своими кейсами. Думаю, я мог бы жить в таком месте, но я очень стараюсь удержать бег мыслей и не представлять пока себя в Бостоне.

Приняв душ и переодевшись, я выхожу в холл, вижу Эви, и вся моя решимость сосредоточиться на «Фронтире» испаряется. Она просто прекрасна в мягком сером платье, с волосами, собранными так, что их так и хочется распустить. Наверняка Бекс приложила руку.

Я достаю телефон.

Калеб: «Ты пытаешься меня прикончить?»

Бекс: «Кто это?»

Я убираю телефон в карман и подхожу к Эви. Она чувствует меня у себя за спиной, поворачивается и задевает плечом мою грудь. Когда наши взгляды встречаются, у меня из головы вылетают все слова.

– Калеб.

Она так рада меня видеть.

Я начинаю подозревать, что Эви играет со мной. Все сигналы, которые она подает, говорят «да», и «больше», и «ближе», а не «я влюбилась в анонимного парня из интернета, который не ты (хотя на самом деле ты)». Прежде чем я соображаю, что со всем этим делать, появляется Бекс и говорит:

– Во имя всего святого, вы двое, смотрите в стороны, а то подожжете что-нибудь.

Эви опускает взгляд и краснеет, а я усмехаюсь, довольный, что вызвал у нее такую реакцию. Потом приходят Сантори и Чандран, и мы идем за ними в коридор. На ходу я говорю:

– Ты тоже прекрасно выглядишь, Бекс.

– А ну, закрой глаза! – говорит она таким командным тоном, что я подчиняюсь. Еще и останавливаюсь, чтобы не ушибиться.

– Какого цвета на мне платье? – спрашивает она с улыбкой в голосе.

Я понятия не имею. Но событие-то довольно формальное.

– Черное?

– Открывай, – говорит она.

Платье на ней ярко-оранжевое.

– Прибереги свои комплименты, пока не будешь готов говорить их всерьез.

Мы садимся за стол с директором старшей школы Миннеаполиса, деканом пансионата с Восточного Побережья, о котором я никогда не слышал, и двумя их учениками. Я не запоминаю ни ужин, ни речь, а между нами с Эви сидит Бекс. Не знаю, случайность ли это или она пытается избежать неприятностей, если вдруг Лео приедет раньше.

После того как Сантори, единственный из всех нас, доедает десерт – безвкусный шоколадный торт, залитый малиновым сиропом, – он отправляет нас по номерам немного поспать. Он нервничает не меньше нашего.

Мы договариваемся встретиться за завтраком в пекарне через дорогу. Когда я выхожу из лифта, Бекс говорит:

– Будь добр к Лео сегодня. Не делай ситуацию сложнее, чем нужно.

– Я когда-нибудь так поступал?

Они обе с Эви закатывают глаза. Я оскорблен.

Еще рано, но я готовлюсь ко сну. Чтобы упростить ситуацию, я хочу притвориться, что сплю, когда приедет Лео. И я так и поступаю, когда он заходит примерно через час. Он умывается, проверяет телефон и ложится в кровать.

Я не могу лежать совсем тихо, но, наверное, я достаточно убедителен, и он может не говорить со мной, если захочет.

Но он спрашивает:

– Все кончено, да?

– Э-э-э, – говорю я, поскольку не уверен, какой ответ в данном случае может быть гуманным.

– Она не отвечает на сообщения.

– У нее наверняка телефон в беззвучном режиме. Она вымоталась, а завтра у нас важный день.

Это правда, но мы оба знаем, что если бы Эви еще считала Лео своим парнем, то не выключила бы телефон, пока он не приедет.

– Это и не могло продолжаться долго, – говорит он. – Она влюблена в тебя.

Я начинаю думать, что он прав, так что не спорю.

– Почему ты так облегчил мне задачу? – спрашивает он. – В самом начале. Ты мог бы устроить гораздо больше проблем, чем сделал по факту.

– Ей был нужен именно ты. Так что я убрался с дороги. – Я делаю паузу, думая про Мило. – В общем и целом.

Лео издает звук – нечто среднее между раздраженным вздохом и смешком.

– Я точно не хочу знать, о чем ты сейчас вспомнил.

– Нет, – говорю я. – Наверное, нет.

Я просыпаюсь до рассвета, беспокоясь о грядущем дне. Вчерашние события отвлекли меня, но сейчас на меня давит масштаб происходящего. Я уже прошла дальше, чем в том году. Анита бы посоветовала отпраздновать эту маленькую победу, но я не могу не думать, что это не в счет, пока я не пройду до конца.

Я лежу в постели и делаю дыхательные упражнения, пока не просыпается Бекс. Потом я пускаю ее в душ первой, а сама перечитываю нашу работу, с облегчением понимая, что для меня она по-прежнему хороша. Если я смогу держать себя в руках во время стендового доклада, мы попадем на сцену. Это еще важнее того, что я знаю, что Калеб – это Мило. Меня раздражает, что он будет так далеко, но если он хочет поступить в МТИ, то и я для него этого хочу.

Выйдя из душа, я выбираю самую традиционную одежду, потому что не хочу испортить все для Калеба. Я надеваю штаны цвета хаки и белую рубашку с воротником на пуговицах и завязываю волосы в хвост. Мне кажется, что я похожа на математика, но когда я выхожу из ванной, Бекс кидает на меня единственный взгляд и говорит:

– Нет, нет, нет! – с каждым словом указывая на мои волосы, рубашку и штаны.

Я начинаю спорить, но Бекс перебивает.

– Нет, – повторяет она. – Я знаю, что ты делаешь. Но ты не победишь, притворяясь мальчиком. Ты – математик, физик и девушка. И должна быть и тем, и другим, и третьим. Вот так, – она машет рукой в мою сторону, – со стереотипами не борются.

– Некоторые девушки так одеваются, – говорю я.

– Но не ты. Если Бог…

Я открываю рот, чтобы снова ее перебить.

– …или Вселенная, – уступает она, – наградили тебя фигурой «песочные часы», ее нельзя упихивать в плиссированные штаны.

Бекс идет к моему чемодану и роется там, вытаскивая мятую шелковую блузку темного синего цвета, которая подчеркивает, но не облегает изгибы моего тела, и расклешенную черную юбку.

– Вот, – говорит она. – А поскольку ты совершила преступление против моды – никаких колготок. Иди переодевайся.

– Бекс, – говорю я. – За окном минус шесть.

Я согласна на уступки, но это уже слишком.

– Хорошо. – Она отдает мне колготки. – Но я тебя причешу.

Когда я переодеваюсь, она собирает мои волосы в пышный узел на затылке. Потом я застегиваю свои новые сапоги. Мое единственное украшение – медальон, подарок Бекс, который лег в ямку над ключицами. Я изучаю себя в зеркале и вижу, что Бекс права. Я была похожа на зубрилку. А теперь – на профессора, который идет на урок.

– Хорошо, – говорю я.

Бекс подходит к зеркалу и встает рядом со мной. На ней розовая юбка и свитер в тон. Я так понимаю, это будет единственный пастельный цвет, который я увижу за весь день, и мне нравится, что она настолько остается собой даже в этой атмосфере. Мы берем сумки и идем на встречу с Калебом и Лео.

Завтрак проходит очень неловко: мы все на взводе. Я впервые вижу Лео с тех пор, как он посадил нас с Калебом на автобус, и все знают, что скоро я с ним порву. Но все равно я целую его в щеку и сажусь рядом.

Когда нам уже пора уходить, Бекс говорит:

– Пойду-ка я погуляю и посмотрю на рождественские украшения. Приду к вам, когда откроют вход для гостей.

Я встаю, и она обнимает меня. Мы стоим так довольно дол го.

– Без тебя меня бы тут не было, – шепчу я.

– Еще как была бы, – говорит Бекс.

Мы сжимаем друг другу руки, и она уходит.

У меня слезы на глазах, и Лео кладет ладонь мне на спину. Я опираюсь на него, не в состоянии понять: если я вот так сейчас принимаю его утешение – это из эгоизма или по доброте? Надеюсь, когда все кончится, мы с ним останемся друзьями. По пути назад, когда мы переходим через дорогу, я беру его за руку, и он смотрит на меня сверху вниз. Я слегка улыбаюсь ему, пытаясь передать: «Ты мне нравишься как человек, пусть я больше не хочу с тобой встречаться». За последние полгода я стала лучше выражать свои эмоции, но подозреваю, что подобные тонкости мне еще не подвластны.

Дойдя до зала для стендовых докладов, мы записываемся и получаем назначения на места. Нам с Калебом достается ряд лицом на окна. Я считаю это удачным знаком, ведь здесь мне меньше всего грозит приступ клаустрофобии. Лео встает где-то по центру. В 10:00 сюда начнут пускать всех, и тогда мы с Калебом увидим наших родителей и Бекс. Затем будет короткий перерыв, а потом зал закроют для всех, кроме судей и выступающих.

– Удачи, – говорю я Лео.

Он касается моего лица.

– Удачи, Эвелин Джейн. – Потом смотрит на Калеба. – И тебе тоже.

Калеб кивает:

– Увидимся на той стороне.

Калеб крепит кнопками наш стенд, потому что может достать до верха, а я смотрю из окна на поток машин. Я так волнуюсь из-за стендового доклада, что у меня даже не появляются бабочки в животе из-за Калеба, так что я дышу и вспоминаю свой успех в будке гения математики.

Калеб встает рядом со мной.

– Вчера я подумал: сюда дошли только 132 человека, и мы – одни из них. Теперь неважно, что будет. Наш день уже начинается шикарно.

– Скажи это Сантори.

Он качает головой.

– Я серьезно, Эви. Если ты облажаешься по полной или если это буду я, это неважно. Оглядись вокруг.

И я оглядываюсь. И понимаю, о чем он говорит. Мы находимся в роскошном отеле в центре Чикаго. Вокруг шумят подростки, обсуждая самые интересные задачи по математике и физике. Через час гениальные профессора будут обсуждать с нами нашу работу. Вечером мы поедем на сказочный ужин в город. Я поднимаю взгляд на Калеба.

– Ты внезапно очень помудрел.

И двери открываются. Калеб разговаривает с родителями и моей матерью, в целом объясняя то, что мы создали, а мы с папой погружаемся в работу глубже. Символы адинкра ему незнакомы, и я не спешу, описывая значение каждой части диаграммы, соединяя их с матрицами и уравнениями. Код коррекции ошибок интересует его меньше, хотя именно это и делает работу любопытнее. Я объясняю ему это, когда замечаю, что все остальные замолчали и наблюдают за мной.

– Все в порядке? – спрашиваю я, оглядываясь вокруг.

Мама берет меня за руку.

– Ты просто прекрасна, Эвелин. Как неземная.

Не знаю, может, я излишне щепетильна, но мне кажется, в ее выборе слов есть скрытый смысл – «не от мира сего», что я понимаю как «граничит с безумием». В любом случае реагировать на это бессмысленно, так что я просто улыбаюсь и говорю:

– Спасибо. Одежду выбирала Бекс.

Калеб демонстративно оглядывает меня из-за маминой спины и одними губами произносит:

– Спасибо, Бекс.

Его папа, стоящий с краю, дотягивается до Калеба за спиной у мамы и отвешивает ему легкий подзатыльник. Я усмехаюсь.

Калеб предлагает сводить всех к стендам Лео и Чандрана, чтобы ознакомиться со всем контингентом Ньютона. Перед уходом мама целует меня в щеку и говорит:

– Пиши, если тебе что-нибудь понадобится.

Она про таблетки.

– Конечно, – говорю я. Потому что пытаюсь быть приветливой.

Оставляя своих родителей с Лео, я говорю маме:

– Твоя задача – держать Бет подальше от Эви весь оставшийся день.

– Ладно, – говорит она. – Твоя задача – рассказать этой девушке о своих чувствах.

– Это входит в планы, – отвечаю я и возвращаюсь к Эви.

Она разговаривает с каким-то парнем, который выглядит как дешевая версия Лео. Эви указывает на стенд рядом с нашим и говорит:

– Это наш сосед. Его имя – Брайан. – Она поворачивается к нему спиной и тихо произносит: – Он идиот.

Вот за это я особенно люблю Эви. Не за то, что она называет людей идиотами прямо при них (хотя это мне тоже нравится), а за то, что она использует британские обороты отца, когда представляет людей. С ее интонациями это всегда звучит так, будто она подозревает, что новый знакомый уже придумал ей прозвище.

Брайан снова тычет пальцем в наш стенд со словами:

– Я как раз объяснял кое-что твоему милому соавтору.

Эви проводит пальцем по горлу.

– Мне кажется, вам стоило бы придерживаться алгебраических представлений, потому что вы многое теряете в плане ясности, когда переходите к этим сложным моделям. – Он указывает на символы адинкра. – Они милые. – Он снисходительно улыбается Эви. – Но в них нет необходимости.

Несколько сбитый с толку, я говорю:

– Но без них мы не сможем перейти к коду коррекции ошибок, а в этом как бы весь смысл.

– Можешь не стараться, – шепчет Эви. А потом говорит громче: – Давай посмотрим стенд Брайана.

Мы заходим за разделитель. На его стенде представлено некое длинное доказательство, которое имеет значение для теории струн – по крайней мере, согласно описанию Брайана. Эви смотрит на него минуты две, а потом говорит:

– В тридцать второй строке ошибка. – Она наклоняет голову и изучает строку. – Ты можешь исправить ее, чтобы она не развенчала доказательство. Видимо, поэтому работа и прошла. Они ждут, что ты ее исправишь.

Брайан смотрит на нее, потом таращится на свой стенд, ошеломленный (какое прекрасное слово).

Эви смотрит на меня.

– Время?

Я вытаскиваю телефон, гадая, почему на одежде девчонок вечно нет карманов.

– Десять сорок семь.

– У тебя есть минимум двадцать три минуты, чтобы придумать, что сказать судьям, – говорит она Брайану.

Потом утаскивает меня обратно за разделитель.

Я изучаю ее довольное лицо.

– Там и правда ошибка?

– Ну конечно, – удивленно говорит Эви. – Я бы ни с кем так не поступила в такой момент.

– Даже с таким, как Брайан?

Она кивает.

– В мире всего около тысячи человек, способных на то же, что и я. Чем лучше они, тем лучше будет моя работа до конца моей жизни. Я не обязана его любить. – Секунду спустя она добавляет: – Слава богу.

– Но разве тебе не противно? Когда тебя унижают такие, как он или профессор Льюис?

– Разумеется, мне противно. Но ведь еще есть такие люди, как ты, и Дэвид, и профессор Бьеста, и Лео, и даже декан Сантори, который пусть и не думал, что я справлюсь, но поддерживал меня с самого начала.

Теперь я понимаю, почему Эви сказала Дэвиду, что мне все дается легко. Я живу своей жизнью, и мне не приходится постоянно разбираться в том, кто я такой. Даже сегодня сколько человек – включая ее собственную мать – уже говорили с Эви о том, как она выглядит, а не о том, что она делает. Я должен добиться большего.

Остаток встречи мы проводим болтая с Бекс, и видно, как Эви расслабляется. Когда организаторы просят гостей освободить зал для судей, я разлучаю подруг и выталкиваю Бекс за дверь.

В зале становится значительно тише, и внезапно появляется куча свободного времени, потому что стендов сто, а судей всего пять.

Через десять минут подходит один из них. Дэвид говорил, что если нам будут задавать вопросы, это хорошо. Потому что судьи не могут опросить всех за час, они проверяют только тех, кто рассматривается в первую пятерку.

Этот первый – инженер. Если и будут вопросы по коду, то от него.

Несколько минут он молча изучает стенд, потом ведет пальцами по символам адинкра и задерживается на блоках с кодом коррекции ошибок. Он переводит взгляд на меня.

– Это очень интересно.

– Мы тоже так думаем, – говорю я.

Его взгляд возвращается к стенду.

– Ваши имена стоят в алфавитном порядке?

– Нет, сэр, – говорю я. – В порядке интеллектуального вклада.

Таково правило, и он это знает. Эви начинает глубоко дышать. Она не готова говорить, так что я продолжаю:

– Математикой занималась Эвелин. Она написала уравнения и спроектировала модели. Я создал программу, чтобы свернуть символы адинкра и найти симметрию. Я также могу ответить на вопросы про код Хэмминга.

Он скептически смотрит на нас.

– Работа сама по себе довольно впечатляющая, – говорит он. – Я понимаю искушение поставить ее имя первым. Это привлечет общественное внимание, если первый приз впервые получит девушка.

Эви, играющая своим медальоном, наконец говорит:

– У вас есть вопросы по математике? Работу может быть непросто понять, если не увидеть основ. – Она дарит ему обманчиво милую улыбку.

Эви отвечает на его вопросы долго, подробно и технично. Я занимался этой работой вместе с ней несколько месяцев, но сам не могу понять ее ответы.

Затем он заваливает меня вопросами о программном синтаксисе и значении кода коррекции ошибок, но Дэвид и Бекс хорошо нас подготовили, и он не спрашивает у меня ничего, на что я не отвечал бы раньше. В итоге он говорит, что пришлет математиков из жюри для подробного анализа. Из-за его интонаций это звучит как угроза, но Эви отвечает:

– Это хорошая идея.

Он смотрит на нее, пытаясь понять, нет ли в ее словах сарказма, но лицо Эви непроницаемо.

Когда он уходит, она говорит достаточно громко, чтобы ее услышали:

– Эй, Калеб, знаешь, как называют физиков, проваливших экзамены?

Инженер оборачивается на нее, и мне интересно, слышал ли он эту шутку раньше.

Эви могла только что уничтожить все наши шансы на победу, но мне плевать.

Через несколько минут после ухода инженера подходит еще один судья. Это не математик, а физик из Чикагского университета. Я обожаю его труды – настолько, что впадаю в легкую эйфорию. У профессора Сингха дорогая стрижка, как будто каждую прядку подрезали по отдельности, а его рубашка с воротником на пуговицах ярко-оранжевого цвета. Похоже, у физиков такое же требование к харизме, как у математиков к ее отсутствию.

Он улыбается.

– Мисс Бэкхем и мистер Кович, я ждал этого с нетерпением.

Он достает из кармана очки для чтения, надевает их и смотрит на экран телефона, слегка качая головой.

– Простите, – говорит он. – Я назвал коллегу невеждой, и он обиделся. Но невежда – это не то же самое, что глупец, верно?

– Нет, – говорит Калеб. – Не то же самое.

Мы обмениваемся довольным взглядом.

– Ну что ж. – Точка зрения профессора Сингха доказана, и он простирает к нам руки. – Расскажите мне о вашем проекте.

Я объясняю, почему мы занялись этим проектом, и рассказываю о математической работе, которая привела к символам адинкра.

– Да, да, – говорит профессор Сингх, – я обо всем этом читал в вашей работе. Давайте вступим на новую почву. Вы упомянули в своей работе симуляцию Бустрёма, но недолго задержали на ней внимание.

Калеб пихает меня локтем.

– Доктор Сингх, – осторожно говорю я, – вы же знаете, что доказательств этой теории нет.

– Пока нет, но если весь наш мир написан компьютерным кодом, то эта теория начинает вызывать больше доверия, не так ли?

Я улыбаюсь ему в ответ.

– А вы – нарушитель спокойствия.

Профессор Сингх смотрит на наш стенд.

– И вы тоже, – говорит он. – Развлекитесь как следует во время сегодняшнего выступления. Вы коснулись серьезной идеи. Не дайте сорнякам ее задушить.

Когда он уходит, мы с Калебом поворачиваемся друг к другу, широко улыбаясь и распахнув глаза.

– «Сегодняшнее выступление»?! – одними губами говорит он.

Я хочу броситься ему в объятья, но пытаюсь быть взрослой, так что слегка подпрыгиваю на цыпочках.

– Ты не нервничала, пока говорила с ним, – говорит Калеб.

Я мотаю головой.

– Нет, но мы ему приглянулись.

В конце часа к нам подходит еще один судья – математик. Он и не враждебен, как инженер, и не восхищен, как профессор Сингх, но я без проблем отвечаю на его вопросы. А потом все заканчивается.

Обед проходит в напряжении. Финалистов объявят в конце, так что никому не хочется болтать. Я не вижу надежды на лицах Лео и Чандрана, а мы с Калебом держим свое приятное волнение при себе. Профессор Сингх – лишь один из судей. Еще ничего не решено.

На трибуну выходит парень, который приветствовал нас вчера вечером. Я хватаю Калеба за руку.

Нам говорят, что все, кто прошел на этот этап, должны гордиться, что в процессе отбора 132 участников было рассмотрено более 500 работ и что в 5 работах, прошедших в финал, применялись инновационные математические инструменты, они внесли значительный вклад в физику и отличаются оригинальностью мышления. Парень называет имена финалистов в алфавитном порядке, и это значит, что наши с Калебом имена звучат первыми. И потом я попадаю в объятья Калеба и не слышу других фамилий.

От Калеба меня отрывает декан Сантори, обнимает и говорит:

– Я очень тобой горжусь, Эвелин. Я знаю, что ты преодолела, чтобы попасть сюда. – Потом он похлопывает Калеба по предплечью. – И тебе мои поздравления, Калеб.

Он признал, что наш проект – преимущественно моя заслуга. Я часто моргаю, чтобы сдержать слезы.

Видя лица Лео и Чандрана, я понимаю, что они не прошли. Исходя из всего, что сказал (и не сказал) Дэвид, я этого ожидала, но то, что мне придется сделать дальше, проще не становится.

Лео обнимает меня и шепчет на ухо:

– Молодец!

А я удивляюсь, насколько странные у меня ощущения. Не так давно любой нашей близости мне было мало, а теперь это кажется неправильным. Выступления начинаются в четыре, а до тех пор у нас есть время потренироваться, но поскольку Дэвид замучил нас прогонами, мы можем не начинать прямо сейчас. И я справлюсь лучше, если над моей головой не будет висеть один вопрос.

Я поднимаю взгляд на Лео.

– Есть время прогуляться?

– Конечно. Почему бы не получить все плохие новости сразу?

Мы идем не наружу, а на второй этаж, где есть крытый переход над улицей, простирающейся внизу. В центре перехода Лео направляет меня на диван, стоящий лицом к улице.

Мы садимся, и я говорю:

– Я так чувствую, ты уже все понял, но мне кажется, нам не стоит больше встречаться. Прости.

Я изучаю его лицо. Он не грустит и не злится.

После молчаливой паузы Лео дарит мне легкую полуулыбку и говорит:

– Облегчение. На моем лице облегчение.

– Почему? – спрашиваю я. Пусть наши отношения заканчиваются из-за меня, и я не хочу делать ему больно, но мне не нравится думать, что он рад от меня избавиться.

– Я склоняюсь к мысли, что встречаться с кем-то куда веселее, когда этот кто-то не влюблен в другого.

Я опускаю взгляд на сапоги.

– Тебе, наверное, от этого не станет легче, но я не знала.

– Я тебе верю. Но мне кажется, ты была единственной, кто не знал.

Теперь, когда все кончилось, мне немного грустно. Я всегда буду благодарна Лео за тот волнительный восторг в самом начале.

– Мне никогда не хотелось поцеловать парня, пока ты не посмотрел на меня так на физике, – говорю я. Мне кажется важным, чтобы он знал: я не просто ждала Калеба, пока была с ним.

– Спасибо.

Он берет меня за руку и пожимает ее. Я пожимаю в ответ.

– А может быть, ты чувствуешь облегчение не только из-за нас с Калебом? – спрашиваю я.

Лео слегка качает головой.

– Ты же проявлял интерес к костюму принцессы Леи?

– Нет, не смей меня в этом винить. Может, мне и была слегка любопытна Бекс, но на этом все закончилось.

– Но ведь может продолжиться. Сейчас.

– Эви. Не тебе решать эту задачу. Ты рассталась со мной. С тебя снята вся ответственность.

– Я не хочу, чтобы ты грустил.

– И за это ты тоже отвечать не будешь.

– Мы останемся друзьями? Когда вернемся?

– Может, не сразу. Но да, я думаю, останемся.

Я встаю и говорю:

– Тогда пойду готовиться к выступлению. Спасибо, что был моим первым парнем.

– Всегда рад.

У него довольный голос. И я чувствую облегчение.

– И я продолжу голосовать за твои решения на физике, – говорю я, желая добавить что-то еще.

Лео смеется.

– А я все равно буду считать твои красивее.

Я стою в фойе и смотрю на свой телефон. Отчасти я надеюсь, что как только Эви закончит с Лео, она придет искать меня – настоящего меня, – но шансы на то, что Тесс понадобится Мило, куда выше.

Чем дольше я жду, тем больше мне плевать, кем придется быть. Я просто хочу услышать от нее хоть что-то. Возможно ли, что она передумала? Утром она взяла Лео за руку, когда они переходили через дорогу, и не прикасалась ко мне весь день, кроме момента, когда оглашали финалистов. Или, может быть, они разошлись, но она грустит и ей нужно время прийти в себя?

Когда я больше не могу этого выносить, я открываю ее страничку. Там написано, что Тесс в сети, но она ничего не пишет в наш чат. Разумеется, она знает, что я тоже здесь, и я тоже ничего не пишу. Я не хочу круто ругаться перед выступлением, а разве может она не разозлиться, узнав о том, что я сделал?

Мы сидим в тишине, но я все же не выдерживаю тревожного ожидания.

Я поднимаю взгляд от телефона и так и чувствую, что на моем лице и шок, и радость.

Другого поощрения мне и не нужно. Я вскакиваю, проталкиваюсь через фойе и лечу по коридору до эскалаторов в другом конце отеля. Я в двух пролетах от подвала. На эскалаторах я не замедляюсь, огибая людей, стоящих поодиночке, и расталкивая тех, кто стоит рядом. Я ловлю несколько неприятных взглядов, но не останавливаюсь и ничего не объясняю.

Она стоит на нижнем этаже и ждет меня с широкой улыбкой на лице, которая становится еще шире, когда она наблюдает мой слалом через толпу. Я быстро спрыгиваю с эскалатора, беру ее за руку и оттаскиваю в сторону.

– Давно ты знаешь? После Бекс или раньше?

Но она качает головой.

– Потом.

Эви уводит меня за эскалатор, в укромное местечко под ступеньками. Какая прелесть: она нашла его до того, как позвать меня.

– Эви, – говорю я, глядя в ее большие серые глаза. Провожу пальцами от ее уха к подбородку и поднимаю ее лицо навстречу своему. Потом я заставляю себя остановиться, чтобы убедиться: она хочет этого так же, как и я. Я не хочу, чтобы меня снова оттолкнули.

– Ты уверена?

Она кивает.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Очень.

Я улыбаюсь, вспоминая мое признание Тесс.

– Когда я это говорил, то надеялся, что ты скажешь пойти и сделать это.

– Я говорю тебе сейчас.

В ее голосе звучит эхо моей жажды.

И так медленно и нежно, как только могу, я тянусь к ней губами – живое напоминание о том, воображаемом и давнем поцелуе у стены нашего гаража. Она берет меня за рубашку, чтобы притянуть ближе, и этот жест – смесь доверия и желания – заставляет меня раствориться в ее поцелуе.

Отстранившись, я беру ее лицо в ладони и говорю:

– Наконец-то, – не в силах подобрать иных слов.

– Калеб, – говорит она, и столько всего звучит в моем имени.

Ярче всего я слышу ту же твердую уверенность, которую ощущаю сам. Я целовал многих девушек, но впервые поцеловал ту, кого люблю. Поцеловал Эви. Потому что это и должна быть именно она. И пусть я десятки раз представлял, как это будет, реальность гораздо лучше.

Я утягиваю ее вниз, и мы садимся на пол у стены, целуясь, теряясь в глазах друг друга и глупо улыбаясь. Но когда она тянется отвести мои волосы и снова шепчет мое имя, мне в голову приходит тревожная мысль.

– Ты ведь повторяешь мое имя не потому, что пытаешься запомнить, с кем ты сейчас, да?

Эви толкает меня в плечо.

– Боже. Нет! Хотя, если бы я запуталась, кто был бы в этом виноват?

Я корчу гримасу и отвечаю:

– Прости.

– Поверить не могу, что все то время это был ты. А теперь я здесь. Делаю это. С тобой.

Ее возбуждение приводит меня в трепет, но я вспоминаю, о чем она говорила Мило, и это раздражает меня настолько, что я убираю от нее руки.

– И ты не думаешь, что я целуюсь с тобой только потому, что ты физически присутствуешь и хочешь этого?

Она смотрит в пол.

– Нет.

– И ты не боишься, что я уйду?

– Не особо.

Я бы хотел, чтобы она была больше в этом уверена.

– Эви. – Я беру ее руки в свои. – Я никуда не девался, когда ты со мной не целовалась. Думаешь, я уйду сейчас?

– Ну, я всегда думала, что ты остаешься рядом со мной именно потому, что мы этим не занимаемся. Как только ты целуешь девушку, начинается отсчет времени.

Поверить не могу, что она не понимает.

– Потому что никто из них не был тобой.

– Но даже со мной… в тот раз… ты сказал, что это была блажь. Это не вселило особой уверенности.

– Точно. Как и твои слова, что ты не хотела делать это ни с кем – особенно со мной. Вот это вселило полную уверенность.

– Ты понял, о чем я говорила.

Я качаю головой.

– Нет. Не понял. Я пытался выяснить. Но, честно говоря, я не смог – и до сих пор не могу понять, о чем ты думала.

Эви изучает мое лицо и очевидно мне не верит.

– Ты с детского сада был самым важным человеком в моей жизни. Ты был безопасным местом в мире, который меня ужасал. Я не могла рисковать и потерять это. – Она пожимает плечами. – Особенно из-за того, что мне казалось немного противным.

Я невольно смеюсь.

– А теперь?

– Теперь я храбрее, – говорит она. – Так что можно еще.

Я снова беру ее лицо в ладони и мягко целую.

– Противно? Серьезно?

Она улыбается.

– Это было очень давно.

Потом она запускает пальцы мне в волосы, притягивает к себе и полностью убеждает меня в том, что пересмотрела свои опасения по поводу противности.

Но проходит всего несколько минут, и я больше не могу игнорировать наши хором жужжащие телефоны.

– Ужасно не хочу этого говорить, но тебе не кажется, что пора вернуться в реальный мир?

– Наверное. Если мама не получит от меня весточки в ближайшее время, то, скорее всего, начнет принудительное лечение.

– А Сантори отчислит нас, если мы не появимся на сцене.

Она смотрит на меня с надеждой.

– Но потом же мы еще?

Пыл в ее голосе заставляет меня усмехнуться.

– Каждую свободную минуту, – обещаю я.

Мы с Калебом несколько минут проверяем наши телефоны. Нам пришло сообщение от какой-то Изабель, которая организует дневные выступления. Она называет номер нашей комнаты для подготовки и велит прибыть не позднее 15:30.

Я пишу, что мы готовимся в другом месте, но прибудем вовремя.

Сидя рядом со мной, Калеб пишет: «А мы готовимся?! Что ты будешь делать на выступлении?» И это так похоже на Мило.

Мама хочет меня видеть. Говорит, чтобы поздравить, но все будет гораздо сложнее. Мы договариваемся встретиться в кофейне. Я отсылаю Бекс номер нашей комнаты для подготовки, чтобы она встретила нас там, и пишу, что перешла к этапу, который называется «самый счастливый парень на свете».

Калеб поднимает меня на ноги, и мы выходим из нашего укрытия. Я чуть не отпускаю его руку, но потом понимаю, что не обязана это делать, и слегка подпрыгиваю от радости.

Стоя на эскалаторе на ступеньку выше Калеба, я снова его целую, потому что так просто дотянуться до его губ. А он говорит:

– Так гораздо удобнее. Теперь я понимаю, почему вечно заставал вас с Лео на лестницах.

Меня немного поражает, насколько это просто. Я все жду, что мы изменимся, будем осторожнее подбирать слова в разговоре, но пока – ничего подобного.

Если честно, это ни на что не похоже. Поцелуи с Лео были потрясающими, но я это чувствовала только телом. А с Калебом – с тем, кто знает меня лучше всех в этом мире, кто любит меня, несмотря на то что видел меня истерично рыдающей и неспособной говорить, кто находит радость во всем, – это просто неподражаемо. Я и не знала, что можно ощущать столько разных видов удовольствия в одно и то же время.

Сойдя с эскалатора, Калеб оттаскивает меня к стене.

– Ты закончишь общаться с мамой к трем? Надо хотя бы один раз прогнать выступление.

Я пару раз моргаю, пытаясь сосредоточиться.

– Конечно. У меня будет повод уйти.

– У тебя ведь сейчас все в порядке?

Я усмехаюсь ему.

– Просто сказочно.

Он качает головой.

– Я не про нас. Про выступление. Все хорошо?

– Что странно – я совсем не волнуюсь.

– В какой-то другой вселенной ты в ужасе, – говорит Калеб. И почему-то это меня утешает: понимание, что какая-то другая я паникует, чтобы мне не пришлось. Я собираюсь уйти, но Калеб хватает меня за запястье и тянет назад.

– Я ведь теперь твой парень? – уточняет он. – Никаких «просто друзей»?

– Никаких «просто друзей», – соглашаюсь я.

Калеб – мой парень! А еще и Мило! Я знаю, что мне надо злиться за него на то, что я из-за него испытала, но я не могу не радоваться, что сохраню их обоих.

– Тогда не уходи без прощального поцелуя, – говорит Калеб.

– Мы только и делали, что целовались.

– Не я устанавливаю правила, – говорит он.

Даже не представляю, зачем я спорю, поэтому обнимаю его, прижимаясь всем телом, и провожу руками по его груди, когда отступаю. Поцелуй на прощанье плох тем, что после него очень сложно уйти.

– Хочешь знать, что мне больше всего нравится в поцелуях с тобой? – спрашиваю я.

– Больше всего на свете.

– Когда мы прекращаем целоваться, ты здесь, и я могу с тобой поговорить.

Он криво улыбается.

– Ты правда сейчас сказала, что больше всего в наших поцелуях тебе нравится тот момент, когда они прекращаются?

– Нет. В смысле, да, наверное. Дальше по шкале идет, когда мы начинаем.

– Вовремя поправила себя, Эвс.

Он ерошит мне волосы, и я знаю, что не ранила его чувства.

Мама ждет меня за столиком в дальнем углу гостиничной кофейни. Она уже заботливо заказала для меня чашку чая, но я (кхм) слегка разгорячилась и готова убить за диетическую колу и шоколад, что и говорю подошедшей официанте, когда сажусь.

– Брауни? – предлагает она.

– Идеально.

Мама корчит гримасу.

– Тебе правда надо травить этим организм перед таким важным событием?

– Потом выпью воды. Я хочу отпраздновать. Я не смогла пообедать, а вчерашний ужин был печальным. В качестве вегетарианских закусок подали равиоли, и мне кажется, они были консервированными.

Она пододвигает ко мне чашку.

– Ну хотя бы чаю выпей. Сделай мать счастливой.

Я беру чашку и отпиваю глоток, но чай какой-то странный и горький, так что я отставляю чашку и жду газировку.

– Поздравляю. Вы с Калебом явно впечатлили судей.

Я рассказываю, как все прошло, особенно подробно про разговор с профессором Сингхом.

– И у тебя не было проблем? – переспрашивает она.

Моя маленькая заминка с инженером не стоит упоминания, так что я мотаю головой, делаю большой глоток колы, которую поставила передо мной официантка, и откусываю огромный кусок от брауни.

Мама морщится и снова пододвигает ко мне чай.

– А сколько людей будет сегодня в зале?

– Пара сотен? Участники, их учителя, родственники, возможно, несколько профессоров и детей из местных школ.

Мама корчит гримасу. Жаль, что приходится вот так. Я бы хотела, чтобы наш разговор не был похож на клиническую беседу.

Она берет меня за руку.

– Эти слова тебе не понравятся, но я твоя мать, и не моя задача всем нравиться. Я говорила с судьями. Вы с Калебом получите стипендию, даже не выходя на сцену. Зачем рисковать всем, чего ты достигла? А если что-то случится и ты снова перестанешь говорить? А если будет что-то еще хуже?

Ее страх заразен. У меня повышается пульс. И в голове проносится длинный перечень судеб, о которых она мне постоянно рассказывала: безумие, суицид, паранойя, галлюцинации, кататония. Неужели это выступление стоит того, чтобы скатиться ближе к этой границе?

Но я вспоминаю слова Аниты: «Они – твои родители, но ты – не их собственность». Ее страхи – не мои. Интересно, насколько усугублялась моя тревожность из-за ярлыка «расстройство», которым наградила меня мама, вместо того чтобы принять ее просто как одно из моих качеств. Неудобное, конечно, но, возможно, оно не сильно хуже, чем моя неспособность поймать летящий предмет или мои аллергии.

– Со мной будет Калеб, – говорю я. – Все будет в порядке.

– Калеб – не решение всех проблем, – говорит она. – Он не может подчинить себе аудиторию и не сможет убрать все триггеры, которые отправят тебя в свободное падение.

– Ого, – говорю я. И не могу придумать, что еще сказать. Я в полном шоке от этого пренебрежения и моими способностями, и ролью Калеба в моей жизни, но это не я тут срываюсь. А мама. Ее страх велик и иррационален, и он мешает ей жить. Почему-то эта мысль вызывает во мне достаточно сочувствия, чтобы я не сорвалась на нее. Ведь я-то прекрасно понимаю, каково это – настолько бояться. Ну и что, что страх нелогичен – это абсолютно неважно.

– Когда я так себя чувствую, я вдыхаю через нос, задерживаю дыхание на три удара сердца и выдыхаю. И в процессе ощущаю, как успокаивается мое тело.

– Эви, это хорошо, но этого мало. Пожалуйста. Пожалуйста. Если уж ты так хочешь это сделать, выпей чай перед уходом.

Я подозрительно смотрю на нее. Она не из тех людей, кто верит в травяные чаи и йогу. Мама доверяет только двум способам: рецептурным и безрецептурным препаратам.

О.

Она бы не стала. Правда?

Наблюдая за ней, я обмакиваю палец в остывающий чай, мешаю его, а потом кладу палец себе в рот. И на этот раз опознаю странный горький вкус.

Ксанакс.

Открывая дверь в нашу комнату для подготовки, я обнаруживаю Бекс, которая расхаживает взад-вперед и разговаривает сама с собой. С резкой жестикуляцией.

– У тебя здесь все в порядке? – спрашиваю я. Мне вроде как казалось, что это она должна нас успокаивать.

– Нет!

– Ну ладно.

– Мои родители приехали в Чикаго на «деловую встречу». – Она делает знак «кавычки» пальцами. – И остановились в отеле через дорогу. Хотят зайти и поздороваться.

– И это ужасно, потому что?..

– Помимо того что они не выносят и мысли о том, что я одна проведу сорок восемь часов в большом городе, несмотря на то что по закону я взрослая? И если вдуматься, я даже не одна. Я здесь под наблюдением своего директора, который сам дед, управляет школой и получил высшее физическое образование.

– Да, – говорю я, тщательно скрывая веселье. – Помимо этого.

Бекс злится, и несмотря на то что мне ее жаль, я радуюсь этой маленькой расплате за то, как она играла со мной последние два дня.

– Я обещала себе, что при следующей встрече скажу им, что поеду получать образование в Нью-Йорке, буду изучать изменения климата и встречаться с парнями-научниками, а у меня не было времени подготовиться. И что я им скажу?

– Э-э-э.

– И еще, если они скажут «хорошо»? Что тогда, Калеб?

– Тогда ты поедешь получать образование в Нью-Йорке, будешь изучать изменения климата и встречаться с парнями-научниками? Хотя, может быть, не в этом порядке. Твои шансы на последнее достаточно высоки и в Ньютоне, так что можешь начать с этого.

У меня такое ощущение, что я сейчас заглядываю в мир Эви. Странно говорить с кем-то, абсолютно не понимая, откуда берутся его эмоции, но это дает и какое-то чувство свободы.

– Ты должен меня поцеловать, – говорит Бекс.

– Черт возьми, – ухмыляюсь я. – Стоило догадаться. Весь сегодняшний день… это был сон.

– Я серьезно. Мне восемнадцать лет, и я не знаю, что делаю. Ты не можешь просто так отправить меня с кем-то встречаться. Это безответственно.

– Бекс. – Я протягиваю ей руки.

Ее глаза становятся огромными, она сглатывает.

– Ладно. Я готова.

– Стоп. Я не собираюсь тебя целовать. Но иди сюда. Тебе надо успокоиться, елки-палки.

Она опускает голову мне на грудь, и я похлопываю ее по спине.

– Что происходит? Это не тебя не похоже.

– Я не хочу говорить родителям про Колумбийский. Они не будут в восторге от изучения климата, но я думаю, это они переживут. Но наверняка закатят истерику по поводу Нью-Йорка, потому что будут очень бояться за меня. А значит, мне бояться просто неприлично. – Она глубоко вдыхает. – Но я боюсь. Просто я все равно хочу это сделать. И не могу поговорить об этом с Эви, потому что вижу, как она расстраивается каждый раз, когда я говорю о Нью-Йорке, и я не хочу, чтобы ей было еще тяжелее.

Я утаскиваю Бекс к столу для совещаний, и мы садимся на него. Я продолжаю ее обнимать.

– Не знаю, поможет ли тебе это, но мне тоже было страшно.

– Из-за чего?

– Я подал документы в МТИ, – признаюсь я. Теперь, когда у меня нет Тесс, я постараюсь быть более открытым с Бекс и Эви.

– Подал? И не сказал нам?

– Не хотел, чтобы вы жалели меня, если я не пройду. Или не смогу поехать.

– Но мы бы помогли тебе справиться. Если бы знали.

– Да, – говорю я и многозначительно смотрю на нее.

Она кивает.

– Как и мои родители смогут помочь мне, если я им скажу.

– Хотя бы по поводу колледжа, – соглашаюсь я. – Возможно, к поцелуям стоит подойти с большей долей секретности.

– И вот это меня тоже тревожит. Странно, когда тебе восемнадцать, а ты не знаешь, что делаешь. От меня будут ждать, что я уже хорошо это умею, потому что… – Бекс поводит рукой, очерчивая себя.

– Потому что ты красивая, уверенная в себе и хороша во всем, что когда-либо пробовала?

Она улыбается.

– Да. Из-за этого. Поэтому я подумала… – Она указывает на меня.

– Я знаю.

– Прости. Кажется, на минуту я потеряла рассудок. – Она смотрит в сторону. – Эви меня убьет, да?

– Я думаю, она поймет. И не волнуйся так из-за этого. Тут дело не в совершенстве техники исполнения. Если ты найдешь того, кого захочешь поцеловать – и не обучения ради, – ты отлично справишься.

– Спасибо!

– Не за что. Я рад, что у меня есть одна «просто подруга».

– Что это значит?

Мы сидим достаточно близко, и когда Бекс дергается при звуке открывшейся двери, мы сталкиваемся лбами.

– Ребекка!

Заходит мама Бекс, Сантори и сразу следом ее отец. Бекс спрыгивает со стола, из-за чего мы выглядим еще более виноватыми, чем если бы она осталась сидеть рядом. И когда я кладу руку ей на спину, чтобы успокоить, а она отскакивает, лучше не становится. Я оставляю Бекс в покое и протягиваю руку ее матери.

– Рад снова вас видеть, миссис де Силва. – Киваю ее отцу. – Преподобный де Силва.

– Что здесь происходит? – спрашивает миссис де Силва с серьезным лицом.

Преподобный де Силва смотрит на Сантори.

– Я думал, вы позвали ее сюда, чтобы помочь Эвелин. Почему она одна в комнате с этим юношей? – Он переводит взгляд на Бекс. – Ты из-за него хотела сюда приехать?

– Папа, нет. Мама. Калеб – мой друг. Мы разговаривали про колледж. Я приехала сюда помочь Эви, как я и говорила, а не встречаться с мальчиками. Вы должны мне поверить.

Дверь распахивается, едва не задевая Сантори.

– Эй, Бекс, – кричит Лео на входе. – Я нашел фотоаппарат. Не хочешь теперь показать мне тот каток?

Все в комнате, кроме Лео, начинают говорить одновременно. Я понятия не имею, кто и что говорит, включая меня самого. Потом Сантори проявляет лидерские качества, за которые ему платят, хватает нас с Лео за руки, вытаскивает из комнаты и ведет по коридору в фойе, где указывает на скамью.

– Садитесь.

Мы садимся.

– И не возвращайтесь в ту комнату еще пятнадцать минут.

– Да, сэр, – говорю я. Я настолько благодарен, что он помог нам сбежать, что сейчас соглашусь почти на что угодно. И потом, мне туда лучше не соваться, пока Бекс не успокоит свою мать.

Выждав время, чтобы Лео успел все это переварить, я говорю:

– Итак. Ты и Бекс?

– Нет, – говорит он. – Я уже пообщался на эту тему с Эви. Мы друзья. Вот и все.

– Иногда с этого все начинается.

Я стараюсь говорить очень, очень нейтральным тоном.

Но все равно взгляд Лео может заморозить гелий.

– Просто мысли вслух.

Мы молчим некоторое время.

– Или вот Сара-Кейт прикольная, – предлагаю я. – Можно снова устроить двойное свидание.

Лео пристально смотрит на меня несколько долгих секунд.

– Ты что же, лелеешь иллюзию, будто мы с тобой друзья?

– Да. Эви одобрительно относится примерно к восьми людям, и ты один из них. И потом, мы с тобой уже совпали в предпочтениях начинки, так что обидно было бы потерять такой прогресс.

Я люблю Бекс и Эви, но иногда мне нужны и другие друзья. Теперь, когда я не хочу убить Лео во сне, он может отлично дополнять вечера с Дэвидом и Дэвом.

Лео качает головой.

– Ты – как человеческое воплощение золотистого ретривера.

– Не могу не понравиться?

– Напрашиваешься на шлепок газетой.

– Ты привыкнешь.

Он смотрит на свой телефон.

– Чандран хочет меня видеть.

– Зачем?

Он встает.

– Ладно, подловил. Я просто придумал повод уйти.

– Я добьюсь своего, – кричу я ему вслед.

Лео оглядывается.

– Может быть, если найдешь рабочую стратегию…

Сурово.

Но честно.

Я в ужасе смотрю на маму.

– Ты хоть подумала, что бы случилось, если бы я сама решила принять таблетку? Или лекарство от кашля? Или если бы почувствовала эффект ксанакса, но не поняла, откуда он взялся?

Она качает головой.

– Эви, я просто хотела помочь.

– А знаешь, кто подсыпает людям препараты против их воли? Насильники на свидании. Я все пытаюсь и пытаюсь посмотреть на ситуацию с твоей точки зрения. Я знаю, что иметь такую дочь, как я, непросто, но это уже чересчур. И сегодня – я не должна была говорить об этом сегодня. Неудивительно, что в прошлом году у меня случился срыв из-за тебя.

– Эви! – удивленно восклицает мама.

Она тянется ко мне через стол, но я стряхиваю ее руку. Калеб просовывает голову в дверь ресторана, ведущую в отель, и я встаю.

– Тебе нужно объяснить это папе. Сказать, почему сегодня я не встречусь с тобой за ужином.

Я иду к Калебу, будто в трансе, едва замечая, как меняется его лицо, когда он видит, что со мной. Когда он только зашел, его переполняло веселье, но теперь он встревожен.

Когда я подхожу к нему, он обхватывает меня руками, и я шепчу ему на ухо, что случилось. Он отстраняется и смотрит на меня.

– Эви! А если бы ты уже что-то приняла? Она могла бы…

– Я знаю. Знаю.

Меня начинает потряхивать. Я не могу в это поверить. Это шаг за грань всего, что было раньше.

– Это преступление, – говорит он. – Абсолютно незаконно.

К нам подходит мама, и Калеб тянет меня назад, себе за спину, как будто она может физически причинить мне боль.

– Прости, – шепчет мама.

Я качаю головой и прижимаюсь к спине Калеба.

– Не сейчас, – говорит он. – Нам через час на сцену выходить.

Калеб поворачивается, оставаясь между мной и мамой, и выталкивает меня из ресторана.

В коридоре он вопросительно смотрит на меня. Но я говорю:

– Давай сейчас не будем. Я не могу о ней думать. Нам нужно выступить на «Фронтире».

Когда мы доходим до комнаты для подготовки, Калеб медленно открывает дверь, как будто ждет, что из нее кто-то выпрыгнет. Но комната пуста, если не считать корзины с закусками. Я открываю пластиковую бутылку с водой со словами:

– Не говори Бекс, что я истощаю драгоценные природные ресурсы.

Калеб улыбается.

– Не волнуйся. Бекс сейчас занята.

Мы прогоняем выступление так, чтобы сделать его похожим на историю. В разгар второго прогона в комнату заходит симпатичная темноволосая девушка в очках «кошачий глаз».

– Привет! Я – Изабель, аспирантка профессора Сингха, я организовала конференцию. Мне так понравилась ваша работа. Она просто блестящая. – Изабель протягивает нам бумажный пакет. – Выберите номер, под которым будете выступать.

Я делаю шаг назад. Изабель слишком лучится энтузиазмом.

– Дайте я, – говорит Калеб. – У меня сегодня удачный день. – Он вытягивает цифру «пять». – Я же говорил.

Так мы получаем почти целый час на подготовку, и еще это значит, что судьи услышат наше выступление последним.

Изабель говорит:

– Я приду за вами за десять минут до вашей очереди. Готовьтесь, – и уходит.

– Будем продолжать? – спрашиваю я, указывая на мои заметки.

Калеб мотает головой.

– Давай сохраним новизну. Я думаю, лучше, если выступление будет больше похоже на беседу.

Он падает в кресло в углу комнаты.

Я собираю бумаги в кучку и устраиваюсь у него на коленях. Он притягивает меня ближе, и мы долго сидим в молчании.

Несмотря на ссору с мамой и предстоящее выступление, я спокойна. Я люблю Калеба за то, какой он, но еще и за свободу, которую он мне дает. Когда я с ним, я чувствую себя собой, абсолютно и полностью.

Мне бы хотелось думать, что я оказываю на него такое же влияние, но не уверена, что это правда.

Так и не двигаясь, я спрашиваю:

– Почему ты не сказал мне про МТИ?

– Я сказал.

– Нет. Мило сказал Тесс. Я понимаю, что для тебя это было одно и то же – и мы еще поговорим об этом, – но для меня-то нет.

– Мне казалось, что вряд ли получится. И я не хотел тебя волновать.

В какой-то момент это бы меня точно взволновало, я знаю. В начале года я не могла допустить такой возможности даже в разговоре с Анитой. Но я пережила и незнакомцев, и пауков, и мосты, и с этим я тоже справлюсь.

– Мне ведь необязательно там учиться, – говорит он.

– Не глупи. Если ты откажешься от того, что хочешь, это отдалит нас друг от друга с большей вероятностью, чем пара сотен километров.

– Ладно.

– Но я не хочу, чтобы ты скрывал такое от меня. Особенно когда мы в разлуке. – Я вспоминаю все, что узнала о нем, будучи Тесс. Мне понадобится время, чтобы встроить это в мой образ Калеба. – Ты не обязан все время быть сильным. Ты можешь сказать мне, если тебя что-то волнует. Или печалит.

Я чувствую его кивок. А потом он шепчет:

– Меня волнует наше выступление. Я знаю, сейчас это уже не настолько важно, но не хочу облажаться.

– Знаю. Я тоже.

Я кладу голову ему на грудь и слушаю его сердцебиение. И почти без усилий подстраиваю под него дыхание.

Изабель возвращается перед нашим выступлением, прикрепляет нам микрофоны и уводит нас за сцену, где мы наблюдаем, как заканчивает свою презентацию парень по имени Эндрю Сяо. Эви устраивает голову у меня на плече и говорит:

– Против него будет непросто.

– Откуда ты знаешь? Мы видели всего две минуты его выступления.

– Я видела стенд, – говорит она. – Отличная математика, и вполне приличные результаты, которые найдут применение для полетов в космос.

– А, – говорю я.

– Все верно, Мило. Это практично.

Эви переводит взгляд на аудиторию, и я вижу, как она готовится к неприятным ощущениям, так что я сплетаю наши пальцы.

– Когда мы выйдем туда, я прошу тебя говорить со мной. Забудь про аудиторию. Забудь про судей. Я буду задавать тебе вопросы, а ты говори со мной.

У нее широко распахнуты глаза. Она выглядит бледной и слегка заторможенной, но, когда мы выйдем на сцену, большую часть должна будет рассказать она. Дэвид был прав. Я не смогу объяснить всю нашу работу.

Я притягиваю ее ближе к себе и шепчу:

– Помнишь, как мы в первый раз играли в «Помогите мне найти»?

Ее взгляд фокусируется на мне, и она улыбается. Нам было одиннадцать, и психотерапевт Эви настояла, что ей пора учиться разговаривать с незнакомыми взрослыми. Родители пару раз водили ее в библиотеку, но Эви открыто отказывалась участвовать в игре психотерапевта. Так что в следующий раз с ней пошел я. Я вызвался идти первым, и Эви послала меня искать «Мое самое первое чаепитие», но, когда я вернулся с победой, она помотала головой.

Чтобы ее подбодрить, я встал прямо за спиной библиотекаря, сидевшего за стойкой, отворачивался каждый раз, когда он раздраженно оглядывался на меня, и притворялся, что изучаю плакат с десятичной системой Дьюи, бормоча при этом:

– Правда, просто потрясающе. Так много цифр.

Наконец Эви расслабилась настолько, что смогла подойти, и, глядя мне в глаза поверх головы библиотекаря, попросить свою книгу.

Я заправляю ей за ухо выбившуюся прядку.

– Неважно, кто там еще сидит, Эви. Ты будешь говорить со мной.

Она слегка кивает.

– Я не дам тебе совершить ошибку.

– Значит, у нас есть план.

Изабель, стоящая рядом с нами, слегка откашливается и говорит, что нам пора.

Мы включаем микрофоны и выходим на сцену. Эви не сводит с меня взгляда. Я сосредоточен на ней, но также осматриваю аудиторию (больше, чем я ожидал), судей (в первом ряду) и часы (уже отсчитывают десять минут).

Я широко улыбаюсь Эви и говорю:

– Итак, скажи мне, Эви, как мы здесь оказались?

Это вызывает легкий смех в зале, и, как я и надеялся, Эви улыбается в ответ. А потом начинает говорить про изначальную искру любопытства, которая привела ее к символам адинкра; про убежденность в том, что с их помощью можно изучать симметрию атомов гелия в разном состоянии; и про математический путь, который привел ее к этому.

Она поверхностно затрагивает алгебру Клиффорда и вообще не упоминает матрицы, пользуясь советом доктора Сингха не погрязать в деталях. Потом она говорит:

– Но я бы не справилась только с моделями на бумаге.

Это сигнал мне. Я рассказываю про написание программы, про идею Эви присвоения двоичных кодов и про свое потрясение, когда мы свернули модели и нашли блоки с кодом коррекции ошибок. Я волнуюсь из-за времени и начинаю немного тараторить.

Эви делает мне большие глаза.

– В этих моделях был код С++?

– Нет, конечно нет, – говорю я, благодарный за то, что она меня притормозила. У нас могли быть проблемы и из-за неточности, и из-за переигрывания. Я объясняю связь между кодами коррекции ошибок в языках программирования и двоичным кодом. А потом передаю слово ей:

– Но что может значить то, что мы нашли двоичный код в математических моделях атомов?

Эви рассказывает про проблему тонкой настройки и говорит о том, как странно, что математика продолжает предсказывать открытия в материальном мире. Она заканчивает словами:

– Но, возможно, это не настолько неожиданно, если вся наша Вселенная написана языком математики.

– Возможно, – сообщаю я чуть более веселым голосом, – мы живем в компьютерной программе. Мы можем быть в симуляции прямо сейчас.

И я говорю про трактат Бустрёма.

Эви закатывает глаза.

Аудитории это нравится, и судьи тоже это проглатывают – мое стремление верить и научно обоснованный скептицизм Эви.

– Сложно признать, что двоичный код оказался в математической интерпретации атомов случайно, – с нажимом произношу я.

Эви говорит, что физикам придется проверить те гипотезы, которые я высказываю.

У нас остается сорок пять секунд. Мы не отрабатывали эту часть, но я слегка подталкиваю ее к финалу.

– Все это очень интересно, Эви, – говорю я, – но полезно ли?

– Что ж, Калеб, – отвечает она с нотками превосходства в голосе, – мы не всегда знаем наперед, что будет полезно. Если бы не квантовая механика, у нас бы не было GPS и ты бы гораздо дольше ездил кругами, чем сейчас.

– Не нужно переходить на личности, – говорю я, но мне нравится, что она настолько расслабилась.

– Но гораздо важнее, – говорит Эви, и ее голос становится серьезным, – что на самом деле цель физики не в пользе. Этот проект гораздо грандиознее. Физика описывает мир, в котором мы живем, то, как он зародился и как работает. Цель в том, чтобы записать язык Вселенной словами, понятными человеку. Так что мне все равно, полезна ли моя математика. Если она красива и все это правда – я выполнила свою работу.

И зеленый свет на нашем таймере становится красным. Я протягиваю руку в сторону Эви. Она пересекает сцену, чтобы взять меня за руку, и я увожу Эви, как будто весь этот разговор происходил на ходу и мы ненадолго остановились.

Зал заполняется шумом. Мы смотрим на толпу из-за сцены. Судя по реакции аудитории, мы справились на отлично. Судей прочитать сложнее.

– Ого, – говорит Изабель, подходя к нам. – Я не думала, что вы настолько в это погружены, но это было потрясающе. Идемте, я отведу вас в комнату к другим финалистам. Не нужно мешать судьям обдумывать результаты.

Эви глубоко вздыхает, и я знаю, о чем она думает. Она только что выступила перед сотнями человек, а теперь ее поведут в тесную комнату, полную незнакомцев. Но, когда она смотрит на меня, на ее лице нет паники.

– Все в порядке, – говорит она. – Я с тобой.

Изабель открывает дверь в конференц-зал – гораздо больший, чем тот, в котором мы сидели раньше. Там пять парней, включая двоих, спорящих в углу, и я внезапно думаю, как было бы сложно войти сюда одной. Я восстановилась после «Вундерлохена», но никогда о нем не забуду.

Один из парней в углу выкрикивает:

– Ну я хотя бы не говорил ничего, что напрямую противоречит законам физики!

Наверное, эти спорщики – еще одна пара, дошедшая до финала. Калеб легко касается моей спины, уводя меня от них.

– Давай-ка в другую сторону.

Мы останавливаемся у стола, берем напитки и ищем, где сесть. Один из трех не спорящих парней поднимает взгляд от телефона и машет нам, так что мы идем в его сторону.

– Я Эндрю, – говорит он. – Жаль, не видел вашего выступления.

Мы представляемся, и я говорю:

– А мы видели финал твоего, но я бы хотела прочитать работу целиком.

– Аналогично, – говорит он. – Но, боюсь, я облажался на сцене. Ненавижу выступать перед толпой.

Я улыбаюсь.

– Я знаю. Если бы не Калеб, я бы вообще туда не вышла.

Эндрю говорит:

– Возможно, это будет беспардонно, но можно ли задать тебе вопрос?

– Задавай, – разрешаю я, хоть слегка нервничаю, ведь не знаю, о чем пойдет речь.

Но он спрашивает о том, как я превратила уравнения в символы адинкра, а я только рада об этом поговорить. Добрые пятнадцать минут я объясняю, чертя мини-диаграммы на салфетках. Эндрю задает одни из лучших вопросов, что я слышала за весь день. Потом у него жужжит телефон.

– Это моя мама, – говорит он. – Мне надо ответить.

Когда я поворачиваюсь к Калебу, он говорит:

– Ты завела друга.

Его голос звучит как-то не так.

– Ты ревнуешь? – встревоженно спрашиваю я. Если Калеб начнет срываться каждый раз, когда я с кем-то говорю, у нас начнутся проблемы. Ведь среди математиков много парней.

Калеб с улыбкой качает головой.

– Дело не в этом. Но, Эви, хотя я и делал с тобой этот проект, я понял только треть того, что ты сказала. Возможно, я не очень умненький. Может, тебе будет со мной скучно?

– Калеб, ты талант.

Он мотает головой.

– Не льсти мне. Я наблюдал за тобой и Лео на физике, я никак не могу за вами поспевать. Ты назвала Брайана идиотом, но я бы вообще не написал такое доказательство, даже с ошибкой.

– А если бы это была встреча кодеров, я бы смогла поспевать? Решать те же задачи? Создавать те же программы? А если бы не смогла – это бы значило, что я не такая умная?

Даже учитывая все, что он говорил от лица Мило, я не могу поверить, что Калеб по жизни несет в себе такую неуверенность. Мне всегда казалось, что ему комфортно быть таким, какой он есть.

– Это не одно и то же, – говорит Калеб.

– Ну нет. Конечно, тратить свою жизнь на программирование вместо математики – это ошибка. Но это больше говорит о твоих приоритетах, чем об интеллекте.

Калеб долго смотрит на меня, и я выдерживаю его взгляд.

Потом он улыбается, и мне кажется, что солнце выглянуло из-за туч.

– Ты считаешь меня умным?

Я думаю про Калеба, который объясняет код коррекции ошибок, про Калеба, который командует Лео в лаборатории, про Калеба в библиотеке со мной, с горящим взглядом, когда нужная нам программа начала сходиться для него воедино.

– Считаю. Ты потрясающе выступил на сцене. Ты создал десятиминутную историю из того, что мы объяснили на двадцати пяти страницах.

– Эви, это ты была потрясающей. А я просто подстраивался.

Я машинально тянусь к нему, но вспоминаю, что мы сидим в комнате, где полно парней, и останавливаюсь. Я беру его за руку и пожимаю ее, желая передать всю яркость своих чувств.

А Калеб с усмешкой достает телефон. Я беру свой, и мы отворачиваемся друг от друга, сидя на диване, и заходим в наш чат.

Он присылает мне фото.

Это мы в восьмилетнем возрасте, сидим вместе на тюке сена с тыквами на коленях во время школьной экскурсии. Я с воодушевлением смотрю на Калеба, у меня открыт рот, одна рука придерживает тыкву, другая отведена в сторону. Калеб запрокинул голову и смеется над моими словами. Скорее всего, это лекция о степени правдоподобия Великой Тыквы, Санта-Клауса и Зубной феи.

– Нет, – говорю я. – Мы были детьми.

– Тогда я еще не знал таких слов, чтобы это описать. Даже не понимал, что это за чувство. Но посмотри на мое лицо, Эвс: оно светится от радости. Вот что ты делаешь со мной. Я долго думал, надо ли махнуть рукой на наши возможные отношения. Но посмотрев на это фото, понимал, что не могу. Если только не найду кого-то еще, кто будет вызывать во мне такие чувства.

– Но так и не нашел? – Я так привыкла думать о себе как о девушке, о которой Калеб заботится, а не о той, с кем хочет быть.

– Нет.

– Спасибо, что подождал.

– Спасибо, что не заставила меня ждать дольше.

А потом возвращается Изабель и говорит, что нас ждут на сцене.

Держась за руки, мы с Эви идем за Изабель по коридору. Наверное, выходить так не очень профессионально, но я не могу заставить себя отпустить ее.

За кулисами мы всемером собираемся вокруг Изабель. Эви снимает сумку, чтобы прислониться спиной ко мне, и я обнимаю ее, наслаждаясь все еще новым ощущением – ее тело полностью прильнуло к моему. Только когда вторая пара выходит на сцену, я замечаю, что начали выставлять оценки.

В конечном итоге остаемся мы с Эндрю Сяо, как и предсказывала Эви.

– У тебя была прекрасная работа, – говорит она ему.

– А ваша была просто дикой, – отвечает он.

Называют наши имена. Я отпускаю Эви, чтобы мы могли выйти и получить медали и сертификаты за второе место. Зрители оживленно кричат, судя по всему, они считают, что нас ограбили. Я смотрю на лицо инженера и понимаю, кто нам это устроил, но, если честно, мне плевать. Эви, немного ошеломленная из-за бури эмоций в зале, делает шажок ко мне. Мы не касаемся друг друга, но она отворачивает лицо к моей груди, как будто хочет спрятаться. Хлопки и крики становятся громче. Кто бы мог подумать, что зрителям на «Фронтире» понравится любовная история?

Я смотрю на Эви и поднимаю брови. Если я ее поцелую, есть шансы, что зрители штурмуют сцену и потребуют пересчета голосов, но она качает головой с легкой улыбкой. И я увожу ее со сцены так же, как после нашего выступления.

Когда мы выходим в зал, нас немедленно окружает толпа людей, которые говорят с нами и хватают руками. Эви терпеть этого не может. Она пытается успокоиться, но ее дыхание становится чаще и чаще, и я волнуюсь, что у нее начнется гипервентиляция. Прижимая ее ближе, я пробиваюсь к сцене, потом кладу ей руки на талию и говорю:

– Прыгай.

Когда она подпрыгивает, я приподнимаю ее, и она садится на сцену, глядя поверх толпы. Она дарит мне взгляд, наполненный такой благодарностью, что я чувствую его как прикосновение. Потом я встаю на пол рядом с ней, чтобы мы могли поприветствовать наших поклонников.

Другие участники говорят, как им понравилась наша работа, какой-то мужчина хочет пригласить нас на подкаст про науку для молодежи, какая-то женщина спрашивает, поучаствуем ли мы в конференции TED для юниоров, а вербовщики из университетов приглашают нас поужинать. Я беру только визитку из МТИ, а Эви повторяет:

– Я уже подала документы, – снова и снова.

А потом, наконец, незнакомцы расходятся, и Эви спрыгивает со сцены. Профессор Сингх протягивает нам по визитной карточке.

– С нетерпением жду вас в кампусе на следующий год, – говорит он Эви. А мне: – Может быть, приедете к нам в аспирантуру?

– Посмотрим, – говорю я. Если кто и может заманить меня в физику, так это профессор Сингх и Эви.

Декан Сантори поздравляет нас, а мама заключает меня в объятья. Когда ее место занимает папа, мама целует Эви в щеку и говорит:

– А если у тебя с ним будут проблемы, сообщи мне. Я разберусь.

– Эй, – говорю я, – как насчет верности своему первенцу?

– Ну, Калеб, у меня еще двое сыновей, а Эви – единственная в своем роде. – Она кладет руку Эви на плечо. – Помни об этом, если тут ничего не выйдет. Через пару лет ваша разница в три года с Ноланом будет пустяком.

– Мама, – говорю я. – Пожалуйста, прекрати пугать мою девушку.

Я в первый раз говорю это вслух. Эви смотрит на меня и усмехается.

Мама целует меня в щеку.

– Хорошего вам вечера. Увидимся завтра.

И они уходят.

Отец Эви прижимает ее к себе и говорит, как гордится ею, а Эви плачет, но утирает слезы, когда подходит ее мать.

– Вы оба там просто светились, – говорит она.

– Спасибо, – отвечает Эви. – Но ты видишь? Пусть даже худшего не случилось, ты могла отнять это у меня. У нас.

И она отступает ко мне, так же как сделала на сцене, но в этот раз поворачивается и кладет мне голову на грудь. Я обнимаю ее, испытывая все ту же смесь удовольствия и гордости, как и тогда, когда обнимал ее в автобусе из «Вундерлохена», зная, что эта гениальная и прекрасная девушка выбрала меня.

Ее мать говорит:

– Прости. Я хотела как лучше.

Эви изучает ее.

– Я не могу обсуждать это сегодня, – говорит она. – Но если вы останетесь, можно будет завтра утром. За завтраком?

– Почему не дома? – спрашивает ее мать. – Твоему отцу надо вернуться сегодня.

– Нужно здесь, – говорит Эви. Я не знаю почему.

Ее мать кивает.

– Хорошо. Я останусь. Вернусь на поезде.

– Я тебе напишу. – Эви быстро обнимает мать.

А потом остаемся только мы, Лео и Бекс. Бекс обнимает нас, пока Эви снова плачет, а я сдерживаюсь. Я чуть меняю позу так, что теперь я прижимаю их к себе. В следующем году я буду скучать по ним больше, чем это можно выразить словами, и кажется, они тоже это чувствуют, потому что мы все молчим.

В конце концов Бекс отпускает нас, вытирает глаза и обращается ко мне:

– Можно тебя на минутку?

Я киваю, пусть и приходится оставить Эви с Лео.

Мы отходим в сторону, и Бекс говорит:

– Я хочу извиниться за сегодняшнее.

– Просьба тебя поцеловать не была смертельным оскорблением.

– Но спасибо, что не сделал этого. Я рада, что не потратила первый поцелуй зря.

– Ты бы не потратила его зря.

Бекс качает головой и вжимает мне в ладонь пластиковую карточку. Я непонимающе смотрю на нее: подарочная карта слишком формальна для такого извинения. Потом я опускаю взгляд. Это ключ-карта от номера.

– Нам с родителями надо много о чем поговорить, – говорит она. – У них номер через дорогу, и я останусь у них на всю ночь.

– Бекс, ты идеальная сообщница.

– Я не скажу тебе номер комнаты. Это зависит от Эви.

Потом она уходит искать родителей, а я забираю Эви от Лео, которому явно нравится смена ролей.

Когда мы с Эви остаемся одни, не считая уборщиков, я спрашиваю:

– Ну, как продолжим вечер?

– Тебе нужно сходить на ужин с МТИ-шниками.

Я мотаю головой.

– Нет, если ты не пойдешь. Не хочу оставлять тебя одну.

– Нет, – говорит она. – Я не хочу сейчас к незнакомцам. Я поем с Бекс. Встретимся после?

– Да, кстати, – говорю я и рассказываю, что сделала Бекс.

Глаза Эви распахиваются, потом в них появляется паника.

– Расслабься. Мы встречаемся тридцать секунд. Мы не будем заниматься сексом. Не сегодня, – добавляю я честности ради, и мне приятно видеть, как паника сменяется чем-то вроде интереса. – Но я бы хотел побыть с тобой, если ты не против. Понимаю, в это сложно поверить, но, кажется, Лео нужно от меня отдохнуть.

– Дай мне руку, – говорит Эви.

Потом она лезет в сумочку и достает черный маркер. Я ухмыляюсь.

Эви переворачивает мою руку ладонью вверх и пишет номер своей комнаты на внутренней стороне запястья. Потом она берет вторую руку и тоже ее переворачивает. Я с любопытством наклоняю голову. На втором запястье она пишет крохотными буковками: «Мое».

Меня охватывает восхищение, ведь Эви присвоила меня себе, и я говорю:

– Именно так.

Родители Бекс приехали в Чикаго не только затем, чтобы ее проведать. У ее отца в городе встреча по поводу возможной телепередачи. Это сотрудничество уже обговаривалось некоторое время, и возможность совместить деловую поездку с визитом к Бекс оказалась слишком соблазнительной.

Нам это только на руку, ведь у ее родителей деловой ужин. Преподобный не хочет, чтобы мы шлялись по Чикаго в одиночку, так что он настаивает, чтобы мы остались в их номере и заказали обслуживание. Это мечта интроверта. Звонишь по телефону, и тебе приносят пиццу, салат и мороженое прямо к двери. Мы живем в эпоху чудес.

Несмотря на то что в номере есть стол, мы устраиваем пикник на одной из кроватей в комнате Бекс.

– Как ты? – спрашиваю я. Мы уже обсудили, как прошел мой день (куда ярче), но день Бекс во многом важен не меньше.

– Я им все рассказала.

– И?

– С климатологией все вышло отлично. Папа процитировал из Библии про владычество над землей, и маме пришлось смириться.

– Хорошо.

Это было проще, чем мы думали.

– Но им очень, очень не нравится, что я поеду в Нью-Йорк. Они будут часто приезжать в Чикаго на телепередачу, так что хотят, чтобы я была здесь. Они так боятся, что потеряют меня.

– Как такое может быть?

Я сейчас очень сержусь на маму, но мы не потеряем друг друга. Когда ты чей-то ребенок, от этого так просто не избавиться.

– Если бы я перестала ходить в церковь, для них это было бы потерей. Но мне бы хотелось, чтобы они мне доверяли. Я не брошу веру.

– Уверена?

– Да. В ней столько красоты и утешения. И мне это нужно. Чтобы принимать сложные решения.

– Наверное, это логично.

Бекс слышит сомнение в моем голосе.

– Что такое? Можешь мне сказать.

– Разве тебя ничто не беспокоит в религии?

– Проблемы есть. Это точно. Но то, что мне не нравится – как церковь говорит о женщинах, сексуальности и науке, – никогда не изменится, если такие, как я, просто уйдут.

– Сколько в тебе энергии. Не понимаю, откуда она берется.

Мне кажется, что все мои силы уходят на то, чтобы вести обычную жизнь и заниматься математикой, но Бекс хочет устроить реформу в христианстве, стать звездой футбола и иконой моды, параллельно спасая мир. Я буду рада, если в следующем году смогу найти еду, ходить на занятия и соображать, что надеть кроме формы.

– Люблю быть при деле, – говорит она.

– Чтобы не хватило времени на парней? – спрашиваю я, гадая, говорила она об этом с родителями или нет.

– Нет. – Бекс улыбается. – Не настолько.

– Они согласились?

Бекс кивает.

– Мне задали кучу нескромных вопросов, и им бы хотелось, чтобы я начала встречаться с кем-то из их знакомых, но они сказали, что теперь это мне решать.

– Почему это они вдруг передумали?

– Ну, мне восемнадцать, и я уже долго ждала. Из-за них. А мама говорит, что кольцо символизирует не отказ от свиданий, а убеждение: чтобы тот, кого я выбрала, был достоин.

– Ой-ой, – виновато говорю я. – Ты злишься, что я избавилась от надписи?

Бекс смеется и крутит кольцо на пальце.

– Нет. Я рада, что ты это сделала. Особенно если в следующем году мы не будем вместе.

– Ты продолжишь топить за Нью-Йорк?

– Да. Для меня это важно.

Учиться в колледже в одиночку. Мне придется побольше об этом подумать, но сегодня я хочу веселиться.

– Насчет свиданий: есть кто-нибудь на примете?

Несмотря на все, что сказал Лео, я надеюсь, это он.

– Возможно.

– Ну?

– Что ты думаешь о Чандране? – спрашивает Бекс.

– Я не думаю о Чандране.

– Начни. Мы сегодня слегка пообщались, пока вы репетировали, а Лео упивался горем. – Я морщусь. – Он забавный. А поскольку он – не наш одногодка, когда я смеюсь его шуткам, он не выдает стандартный номер «я сейчас сойдусь с Бекс де Силва».

Я понимаю, о чем она. Парни на нашей параллели могут странно себя вести в отношении Бекс.

– Ну, он вышел на «Фронтир» в девятом классе. Это же наверняка хорошо.

Бекс сцепляет руки.

– А поскольку он на год младше, мне не так страшно оттого, что я не знаю, что делаю.

– Ладно. Чандран. Я могу к этому привыкнуть.

– Я сказала «возможно». Есть еще и Кейден. Он отличный бомбардир.

– А это важное качество для парня?

Я знаю, что «бомбардир» – это футбольный термин, но не совсем уверена, что он значит.

– И мне кажется, он молится перед матчами.

– Правда? Зачем? Богу есть дело до того, кто выиграет футбольный матч в Ньютоне?

От Эбби я знаю, что у Бога полно подработок, но все равно, школьный футбол вряд ли достоин Его времени.

Бекс качает головой.

– Дело не в победе, Эви. А в благодарности за твою скорость, силу и возможность играть.

– О, – говорю я с ощущением, будто меня отчитали.

– Но у него уже было несколько девушек, так что, наверное, это плохая идея.

– Это же не матан, Бекс. Не надо сдавать экзамены на курс для продвинутых.

– Два парня, и ты уже считаешь себя экспертом.

– Ну да. Начну вести колонку с советами.

Бекс хихикает.

– И все советы будут сводиться к одному: «Пусть ваши родители переедут по соседству с вашей второй половиной»?

– Да, – говорю я, но это заставляет меня подумать о маме. Бекс ушам своим не поверила, когда я рассказала ей про ксанакс, но никакого плана мы пока не придумали. – Я не могу завтра вернуться домой. Я не готова.

Из-за всего этого мне придется походить на психотерапию чуть дольше, чем думали мы с Анитой. Но меня это устраивает. Когда сама выбираешь для себя – это совершенно другое ощущение.

Бекс предлагает отвезти меня в Вашингтон до конца каникул. Я благодарна. Если выбирать между самолетом с Бекс и неделей с моей матерью, уж лучше я предпочту самолет. И у меня есть таблетки, выписанные Анитой, если они мне понадобятся.

Когда возвращаются ее родители, они говорят, что будут рады, если я приеду в гости, и просят меня попытаться уговорить Бекс на Чикагский университет. Я молча обещаю ей, что приму ее сторону. Проводив меня до двери, Бекс обнимает меня и шепчет:

– Приятного вечера, Эви.

– Спасибо, Бекс, – говорю я, обнимая ее в ответ и надеясь, что она понимает, насколько я ей благодарна.

Когда я захожу в номер после того, как постучал и не получил ответа, я слышу звук душа. Кино, которое крутилось у меня в голове с ужина – там были соревнования по роботостроению, матчи «Ред Сокс» и измерение в «смутах» – мгновенно сменяется совсем другой историей.

Я утыкаюсь лбом в дверь ванной и велю себе остыть. Потом включаю музыку на телефоне и делаю громче, чтобы Эви поняла, что я здесь. А то, если она выйдет из душа в полотенце или хуже (лучше?) без него, у меня будут проблемы.

Через какое-то время я слышу, как открывается дверь и Эви говорит:

– Калеб?

– Эви? – отвечаю я слегка сдавленным голосом.

Когда она не выходит, я спрашиваю:

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет. Просто… когда я собиралась, то не думала, что у меня будет компания.

Кино в моей голове выдает десяток возможных вариантов развития событий.

– На тебе что-то с мультяшными персонажами? Или черное кружево? Пожалуйста, пусть будет черное кружево, – говорю я, в основном чтобы снять напряжение.

Но когда она выходит, это гораздо лучше, чем кружево. На ней моя старая тренировочная толстовка. Логотип над сердцем, шов на боку и – пусть я его и не вижу – мое имя на спине. А еще на ней нелепые розовые фланелевые штаны в пятнышко. Эви стоит с распущенными волосами и босиком, и она просто душераздирающе очаровательна.

Я иду к ней без единой мысли в голове.

– Откуда она у тебя?

Эви пожимает плечами.

– В прошлом году на матче шел дождь, у меня промокла футболка. Ты отдал мне толстовку, чтобы я накрылась, и я оставила ее себе.

Я улыбаюсь воспоминанию.

– Вечное рыцарство. – Я беру ее за руки. – Но откуда она у тебя здесь?

– Пижама.

– И ты ее так носишь? Все время?

– Не все время.

Я чувствую себя так же, как во время чтения того стихотворения: меня радует и удивляет то, что Эви мной тайком восхищалась.

– Ты носила ее, даже когда встречалась с Лео?

Она кивает.

– Почему?

Кажется, я знаю, но хочу, чтобы она сказала сама.

– Она удобная, – говорит Эви, но не смотрит мне в глаза, и я ни за что не оставлю это просто так.

– Эви. Ты встречалась с другим парнем и спала в моей толстовке. Вряд ли это было из-за качества ткани.

Она прикусывает губу так, что мне тоже хочется это сделать.

– Так я чувствовала себя ближе к тебе. Чем больше все закручивалось с Лео, тем больше я скучала по тебе. Это ужасно?

– Наверное, меня об этом лучше не спрашивать. Будь моя воля, ты бы всегда носила только это. – Спустя секунду я добавляю: – Ну разве что еще то серое платье со вчерашнего вечера.

Эви тянет меня к дивану и садится рядом, скрестив ноги.

– Бекс говорит, что я всегда была влюблена в тебя. И мне кажется, она права. Прости, что я так долго в этом разбиралась.

Мое сердце разрывается на части, но я говорю только одно:

– Разбираться в эмоциях – это и правда не твое.

Она смеется.

– Точно.

– Но почему тебе понравился Лео?

Я не могу не спросить.

Тревожное ожидание, пока она думает, невыносимо.

– Я заметила его благодаря тому, что он сделал на физике. Это отличало его от большинства, которое обычно сливается для меня в сплошной фон. А как только я его заметила, были другие очевидные причины. – Она застенчиво смотрит на меня. Я решаю, что не хочу слышать весь список. – И, наверное, я просто была готова?

– Какое-то время я думал, что у меня нет шансов. Девушка никогда не выберет прикольного лучшего друга, когда рядом есть мрачный и угрюмый незнакомец.

– Лео не мрачный и не угрюмый.

– Гораздо мрачнее и угрюмее, чем я.

Она усмехается.

– Снеговичок Фрости гораздо мрачнее и угрюмее, чем ты.

– Это все его трубка, – не спорю я. – Когда ты в первый раз подумала, что мы можем быть не только друзьями?

Я жду, что она скажет про автобус. Мне нравится, что я видел этот момент.

Эви какое-то время думает над ответом.

– В первый раз мне это пришло в голову после той ссоры с Блейком возле учебного класса.

– Это было почти два месяца назад! Сразу после того, как ты начала встречаться с Лео. – Я возмущен. – И ты была так напугана. Ты смотрела на меня, как будто не знала, кто я такой.

Эви забирается мне на колени и смотрит в лицо – я только приветствую этот ход.

– Не потому что я была напугана, идиот, – говорит она, и ее ладони скользят по моей груди. – Потому что я прижималась к тебе, а в голове были все эти мысли. Про моего лучшего друга. Это сбивало с толку.

Мне нравится это слышать – что она шла к нашим отношениям, и я ее не подталкивал. Что у нее были мысли. Потом мне кое-что приходит в голову.

– Значит, Мило был мне не нужен?

– Нет! Мило создавал напряжение.

Но я был там и знаю, что это не все.

– Только напряжение?

Она улыбается.

– Нет. Он был прикольным. Мне нравилась мысль, что я могу влюбиться в того, кто так меня понимает.

– Потому что других вариантов вокруг не было.

– В итоге я думала, что влюбляюсь в двух человек.

– Ты хотела сказать «в трех»?

Она мотает головой и смотрит мне в глаза.

– Нет.

Калеб целует меня, ведя губы от ключицы вверх по шее, но вдруг останавливается, вдыхает и говорит:

– Ты пахнешь капкейками.

Я смеюсь:

– Лео всегда говорит… – и в ужасе умолкаю.

Калеб отстраняется и смотрит на меня.

– Как французский тост. Я знаю.

Хорошо, что его это позабавило. Поверить не могу, что я это сказала.

– Прости, – говорю я. – Я так привыкла говорить тебе все, что приходит мне в голову. Теперь между нами все иначе, и мне придется фильтровать слова для своего парня.

– Эвс. Между нами все так же.

Чтобы сделать акцент на своих словах, он сжимает ладони на моей талии и подтягивает меня ближе. У меня вырывается легкий вздох, когда от таких объятий по телу пробегает дрожь удовольствия.

Калеб медленно улыбается мне.

– Хорошо, между нами все чуть-чуть иначе, – говорит он и целует меня так, чтобы это была просто быстрая ремарка к его речи, но я рушу его планы ответным поцелуем.

– Но, несмотря на различия, – продолжает он некоторое время спустя, – мы – все еще мы. В этом-то вся и суть. Я вполне способен слушать, с какой сладкой вкуснятиной тебя сравнивал Лео, и все прочее, о чем ты захочешь мне рассказать. Но мне очень не понравится, если ты начнешь от меня что-то скрывать.

Мне тоже не понравится. Я хочу, чтобы мы стали больше, чем были, а не меньше. И я знаю: у нас с Лео ничего не вышло еще и потому, что у меня была куча ограничений: что можно ему говорить, а что – нет. Поэтому я киваю.

– Но нам придется поработать над твоими глаголами.

Я хмурюсь.

– Это явно скучнее всего прочего, чем мы можем заниматься.

– Он не «всегда говорит». Он «всегда говорил». Для тебя Лео – это прошедшее время.

Калеб ложится на спину, привлекая меня к себе.

– Ну что ж. Расскажи мне об этих своих мыслях.

Какое-то время спустя я просыпаюсь. Моя голова лежит у Калеба на груди, а его ладонь – на моей спине. Несколько минут я лежу тихонько, с наслаждением чувствуя себя рядом с ним безопасно и беспечно одновременно, а потом шепчу:

– Прости, я заснула.

– Ничего, – говорит он. – Я тоже на какое-то время вырубился. Но если уж мы ложимся спать, в этом номере две кровати, а мы ни на одной не лежим.

Я сползаю с дивана и иду к своей кровати, смотрю на нее, потом на Калеба, потом снова на кровать. Он подходит ко мне сзади, обнимает и опускает подбородок мне на макушку.

– Не психуй. Три минуты назад ты спала практически на мне. – Он целует меня под ухом и шепчет: – И мне это очень понравилось.

Ни поцелуй, ни хрипотца в его голосе не избавляют меня от нервозности при мысли о кровати. Я всегда спала только одна. Мне кажется, это большой шаг.

Когда я не отвечаю, Калеб говорит:

– Ты уже много раз засыпала рядом со мной на диване.

Это правда. Только одна из трех телепередач, которые мы смотрим вместе с Калебом, для меня интересна.

– Но, если хочешь, я посплю в другой постели. У нас куча времени.

Я разворачиваюсь в его объятьях, чтобы посмотреть в глаза.

– Нет. Я хочу, чтобы ты был со мной, – с внезапной уверенностью говорю я. – Калеб, я люблю тебя.

Я не в первый раз говорю ему это, но впервые это значит так много.

– И я люблю тебя. Навсегда.

Калеб прижимается лбом к моему лбу, и мы стоим так, пока я не начинаю пошатываться. День был долгим.

Он смеется.

– Тебе точно пора спать. Мне нужно почистить зубы и все такое, но я вернусь.

Я заползаю в постель и сразу засыпаю. Проснувшись посреди ночи, я подпираю голову ладонью, чтобы понаблюдать за Калебом. Он лежит на боку спиной ко мне, одна рука обнимает подушку. Мне кажется странным, что до сих пор я не знала, как он спит. Интересно, сколько еще маленьких тайн я раскрою.

Смотря на его профиль, я вижу того мальчика, с которым я подружилась, того, кто он есть сейчас, и мужчину, которым он становится. Больше всего на свете я хочу о нем заботиться. Сегодня я испытала к нему столько разных чувств, но эта нежность граничит с физической болью.

Слушая его ровное дыхание, я очень хочу подобраться к нему поближе, но я боюсь разбудить его и то, что он решит, будто я к чему-то готова, хотя это не так.

Потом Калеб сонным голосом произносит:

– Эви?

– Да? – отвечаю я. Он меня не видит, но у меня все равно такое чувство, что он меня застукал.

– Не заморачивайся. Делай что хочешь.

И я пододвигаюсь к нему, засовываю одну руку под подушку, а другой обнимаю его, залезая ладонью под футболку и кладя ему на грудь, там, где сердце. Потом я целую его в затылок и довольно вздыхаю. С трудом верится, что я вот так усну.

– На будущее, – тихо говорит Калеб, – я всегда буду за то, чтобы ты была как можно ближе ко мне.

Утром я первым делом замечаю, насколько мне тепло. Жар исходит от тела, лежащего рядом со мной. Я в постели с Калебом.

Точно не знаю, что должно случиться дальше. Я хочу вжаться в него, снова поцеловать, пробежать пальцами вдоль линии челюсти, чтобы проверить, как это ощущается с утра. Но еще я хочу поговорить с ним о моей матери, о Бекс и о том, каково это – просыпаться с кем-то рядом. Точно не знаю, как сделать все это одновременно. Немного странно быть девушкой лучшего друга.

Внезапно Калеб целует меня в лоб.

– Когда поймешь, как хочешь действовать, сообщи, – говорит он и вскакивает с постели, напоминая Тигру – и не в первый раз.

– Как ты понял, что я проснулась? – спрашиваю я.

– Я видел, как у тебя крутятся шестеренки. Странно, что дым из ушей не пошел. – Он пересекает комнату, чтобы взять свою обувь. – Я сделаю зарядку, а потом мы решим, что делать с твоей матерью.

– Я забыла тебе вчера сказать: я останусь у Бекс на пару дней. Не могу сейчас ехать домой.

Калеб садится на постель рядом со мной.

– Но я буду скучать. Ты можешь пожить у нас.

– Где? – спрашиваю я. В их доме четыре спальни, но, учитывая троих детей, они все заняты.

Калеб поднимает брови и улыбается.

– Твоей маме это понравится. Это будет великолепный пример для Джоэла и Нолана.

– Если честно, Нолан, наверное, оценит наше превосходство в этой области.

Я беру его за руку.

– Я тоже буду скучать. Но я все тебе компенсирую на весенних каникулах. Я думаю, нам нужно отправиться в поездку.

– Куда?

– Выбирай.

Калеб усмехается.

– Тогда в Куперстаун.

Я не совсем понимаю, о чем он, но лично для меня пункт назначения абсолютно не важен.

– И надеюсь, что к лету я снова смогу спокойно жить дома.

– А если не сможешь, мы придумаем что-нибудь еще.

Мы уже сидим над тарелками в ресторане отеля, когда заходит мама. Она смотрит на Калеба, явно удивленная его присутствием, но ничего не говорит.

– Я хотела, чтобы кто-нибудь следил за тем, что я пью, – говорю я. И это шутка лишь наполовину.

– Прости, Эви, – говорит мама. – Не знаю, о чем я думала.

– Я тоже. Но это было ненормально.

– Я всю ночь не спала, размышляя об этом, и вот к какому выводу пришла: я думала, что все эти триггеры, представляющие для тебя опасность, – математика, социальное давление, другие дети… Что это будет чересчур. И думала, что ты слишком самонадеянна.

– Наверняка отчасти так и было, – допускаю я. – Но тебя серьезно захватила мысль о том, что единственное решение проблемы – это лекарства. Потому что так нам не нужно говорить о том, как мне было плохо в начальной и средней школе и почему мы ничего с этим не делали.

Калеб сжимает мне руку под столом. Он куда больше нее знает, что происходило в школе и каково мне было тогда.

– Мне так жаль, Эви, – говорит мама.

– Я тебя не виню, – отвечаю я. – Я не рассказывала тебе о половине случаев, пока все не заканчивалось. А ты давала мне лекарства, чтобы я могла брать тревожность под контроль. И послала меня в Ньютон, чтобы я восстановилась. И научила меня просить о помощи, если нужно. – Она начинает плакать, и у меня самой на глаза наворачиваются слезы. – И ты права, мне было тяжело выступать на сцене перед всеми этими людьми. Но математика для меня не тяжела. С ней у меня никогда не было проблем. Это один из моих путей к спасению.

– Прости, – повторяет она.

Я киваю.

– Вот что мне нужно. Сегодня я поеду домой к Бекс, а на весенних каникулах мы с Калебом поедем куда-нибудь вместе.

– В Куперстаун, – перебивает меня Калеб.

– Почему ты повторяешь это слово? Я не знаю, что это.

Он улыбается.

– Узнаешь.

Я снова перевожу взгляд на маму.

– Я хочу, чтобы ты походила на психотерапию. Настоящую, когда ты с кем-то говоришь. А в июне мы посмотрим, будет ли возможно, чтобы я оставалась дома.

Мама откидывается на спинку стула. Я знаю, для нее сейчас многовато информации. Она переводит взгляд с Калеба на меня.

– Вы точно уверены, что нужно строить планы на то, чем вы будете заниматься через три месяца?

Меня слегка удивляет, что она хочет сосредоточиться именно на этом, но, видимо, так она чувствует себя обычной матерью. Я думаю над ответом, когда Калеб говорит:

– Я знаю, что нам по семнадцать, и не жду, что многие это поймут. Но вы видели, как мы росли вместе. Вы правда считаете, что мы расстанемся через три месяца, или через полгода, или через год? Или через десять лет?

Я поворачиваюсь к нему. Уверенность в его голосе потрясает меня.

– О, – тихо говорю я, потому что понимаю. Не головой, но всем своим нутром. Калеб никуда не денется. Даже если случится худшее и мы не сможем быть вместе вот так, мы найдем способ снова стать друзьями. Это будет ужасно, но нас не разлучит. Ничто не разлучит.

Калеб улыбается: он видит, что я понимаю.

В отличие от мамы, которая говорит:

– Я знаю, что она тебе дорога и у вас своя история. Ты хороший мальчик. Но ты не обязан присматривать за ней всю ее жизнь только потому, что рос по соседству.

Я бы ни за что не подумала, что она может ранить меня еще больше, но я чувствую ее слова всеми своими органами – сердцем, желудком, легкими. Моя собственная мать считает, что для Калеба я – обязательство.

Калеб отпускает меня и кладет ладони на стол, подаваясь вперед.

– Вы считаете, что Эви – мой благотворительный проект? Вчера я стоял на сцене и принимал награду, которая означает, что я могу учиться в университете, который не считал для себя достижимым. Благодаря ей.

Слезы хлынули градом. Я отворачиваюсь от мамы и смотрю на Калеба.

– И это был только бонус. Быть с ней – это делать игрушки из законов физики, играть в игры в библиотеках, бегать по отелям до…

– Калеб! – восклицаю я, как-то умудряясь смутиться в вихре всех прочих эмоций.

Он усмехается.

– Прости. – Потом снова поворачивается к маме. – Хватит считать ее сломанной. Ведь это не так.

Потом Калеб целует меня в щеку и встает.

– Я принесу вниз наши вещи и сдам ключи от номера.

У мамы слегка расширяются глаза при этих словах, и снова меня удивляет, что она думает именно об этом. Мы обе смотрим, как он уходит; но, подозреваю, думаем мы при этом о совершенно разных вещах.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, Эви, – говорит мама.

– Это не оправдание. Я попрошу Аниту порекомендовать тебе психотерапевтов. Попробуй по-настоящему. В чем-то это глупо, но для меня сработало.

Она глубоко вздыхает.

– Если так надо, чтобы все исправить, я подумаю.

– Так надо. Мы будем говорить по телефону, можешь приезжать ко мне в Ньютон, а потом мы посмотрим, что дальше.

Мама встает. После неловкой паузы мы обнимаемся, и я иду искать Калеба.

Забросив мои вещи к Бекс, я провожаю его до вокзала. Сегодня слишком холодно, так что мы ждем внутри, на скамейках. Я рада, что поеду домой к Бекс, но неделя без Калеба кажется мне очень долгой.

– Как думаешь, «Фронтир» закроет свой сайт, раз уж конференция закончилась? – спрашиваю я.

– Наверное. А что?

– Мы какое-то время будем в разлуке. Может, Мило и Тесс смогут чатиться?

Калеб смотрит на меня.

– В последний раз ты играла не по правилам.

– Мы сидели рядом друг с другом. Это было странно. Но я скучаю по Мило.

– Я пережил несколько странных недель, когда думал, что потеряю тебя из-за него. Это была какая-то дичь.

– Откуда ты знал, что я найду тебя на сайте?

– Я доверял квантовой запутанности.

– Твоей любимой концепции в физике, – говорю я, вспоминая его домашнюю страничку.

– Все прочее там было для тебя, но это – для меня. Пусть даже их разделяет огромное расстояние, запутанные частицы всегда узнают друг друга.

Это описание романтично, но не совсем верно. Однако я сдерживаю порыв его поправить.

– По-твоему, у нас не было выбора, кроме как влюбиться друг в друга, потому что мы запутались еще детьми?

Это слишком похоже на то, что говорила мама.

Калеб качает головой.

– Нет. Я думаю, что мы запутываемся каждый раз, когда выбираем друг друга. И неважно, общаемся ли мы в одной комнате, по сети или через полстраны. Я верил, что ты выберешь меня.

Я вспоминаю все те разы, когда я выбирала Калеба за последние месяцы: он был моим напарником на «Фронтире», моим другом онлайн, утешал меня на День благодарения, я рассказывала ему, что брошу психотерапию, он был последним, с кем я разговаривала ночью, и сегодня – первым, кого я увидела утром. Я понимаю, о чем он говорит. Запутанность, как и любовь, не просто случается с тобой. Ты сам делаешь этот выбор.

Я беру его за руку и сплетаю наши пальцы.

– Где бы я ни была, – говорю я, – я всегда выберу тебя.

Калеб улыбается.

– По крайней мере, в этой Вселенной.

Пять месяцев спустя…

Калеб выводит меня из переулка и прислоняет спиной к стене его гаража. Потом отходит на несколько шагов, осматривает меня и сдвигает левее.

– Что мы делаем? – смеюсь я.

– Я хочу, чтобы все было как надо. Это был первый.

– Первый что?

– Первый недопоцелуй.

Он подходит ближе и прижимает ладони к стене по обе стороны от моей головы. Я до сих пор не понимаю, что происходит, но мне нравится, к чему он ведет.

– Что такое недопоцелуй?

– Это, Эви, – говорит он, улыбаясь мне, – должен был быть наш первый поцелуй. – Он тянется губами к моим губам, но замирает, и они не смыкаются. – Ничего тебе не напоминает?

Я мотаю головой.

– Прости, нет.

– Тогда я был ниже, так что мы были почти одного роста.

– Когда?

– Нам было тринадцать.

– Тринадцать!

– Мы играли в прятки с Джоэлом и Ноланом, и я поймал тебя здесь, вот так, и чуть не поцеловал.

– Почему не поцеловал?

Уголки его губ поднимаются.

– Ты сбежала.

– Наверное, я выжила из ума.

Калеб наклоняется ко мне, и я закрываю глаза. Но он не целует меня, а снова останавливается и говорит:

– А знаешь? Мы воссоздадим их все.

Я снова открываю глаза.

– Все?

– Это будет наш проект на лето. Мы превратим все пятнадцать недопоцелуев в настоящие.

– Их было пятнадцать? – удивляюсь я.

Никогда не свыкнусь с мыслью, что Калеб был настолько давно в меня влюблен. Что единственный недопоцелуй, о котором я знала, был одним из многих. И вовсе не блажью.

– Это займет время. Окружная ярмарка, пикник на пляже, три разные поездки в Ньютон, и нужно что-то придумать с санками. Картон и кулинарный спрей?

Он смотрит вдаль, обдумывая проблему, но я решаю на это забить.

– А нельзя все три ньютонские недопоцелуя уместить в одну поездку?

– Эви! Наши недопоцелуи – это не работа по дому, – говорит Калеб с притворной суровостью. – Они священны, и мы все сделаем по порядку. Три поездки.

– Может, хоть на машине?

– Нет, – говорит он и тычется мне в шею. – Мне нравится наш автобус.

Я вздыхаю, но потом Калеб шепчет мне на ухо:

– Там у меня руки свободны.

В ответ я провожу ладонями по его груди к плечам и тяну его на себя, вставая на цыпочки, чтобы сократить расстояние.

Но он качает головой и говорит:

– Нет. – Калеб нежно убирает мои руки и прижимает их к стене гаража. – Все было не так. Ты была гораздо менее приветлива.

– Я, как могу, стараюсь загладить вину.

– Я знаю. – Он смеется. – Я чуть не оказался в Иллинойсе, пока сегодня ехал домой с работы, потому что думал о прошлой ночи… и о том, как ты была приветлива.

Мы улыбаемся друг другу, вспоминая, а потом я говорю:

– Калеб, за последние пять минут случилось три отдельных недопоцелуя. Если мы собираемся исправлять пятнадцать, пора бы переходить к действию.

– Но из-за этих недопоцелуев во мне просыпается филантроп.

– О чем ты?

– О Многомирье. Где-то находится другая вселенная, где при каждом решении, которое я принимаю, происходит совершенно противоположное, верно?

– Теоретически да, – соглашаюсь я.

– И каждый раз, когда я чуть не целую тебя, но решаю не доводить дело до конца, Калеб в другой вселенной очень счастлив.

Мне не нравится, куда нас ведет цепь его рассуждений, и я говорю:

– Это только теория. И я уверена, что она не может быть верной.

– Почему?

– Если многомирье существует, то, значит, где-то в мультивселенной есть какая-то Эви, которая не смогла безумно в тебя влюбиться. А это невозможно.

– Тогда в дальнейших недопоцелуях нет смысла, – говорит Калеб и целует меня.

Так что же можно сделать, чтобы разорвать свой замкнутый круг?

♦ Работать с мыслями. Начните вести дневник автоматических мыслей с четырьмя колонками: ситуация, мысль, эмоция, поведение. Так вы сможете лучше осознавать свои автоматические мысли, анализировать их и, соответственно, менять и мысли, и стратегию поведения.

♦ Менять стратегию поведения на более эффективную, а в некоторых случаях на радикально противоположную: например, не избегайте чувств и связанных с ними возможных проблем, а принимайте чувства и решайте проблемы. Возможно, это получится не с первого и даже не с пятого раза, но важно продолжать – и в конце концов вы справитесь.