Jonathan Rauch

Kindly Inquisitors: The New Attacks on Free Thought

Я пишу эти строки в довольно напряженное для свободы слова в России время. 7 марта 2019 года Госдума приняла закон о запрете публикаций, содержащих в себе «неуважение к власти». В следующем месяце, 16 апреля, — закон о «суверенном интернете», который при желании позволит изолировать страну от всего мира. Трудно поверить, но это действительно происходит и, похоже, не вызывает у большинства людей серьезных переживаний. Вот почему мне кажется таким важным, что на русском языке выходит книга Джонатана Рауша «Добрые инквизиторы».

Речь в ней, правда, идет не о внешних ограничениях, а о внутренних — тех, которые мы по разным причинам накладываем на себя сами. Американский журналист Рауш пишет о старых и новых угрозах свободомыслию: со стороны фундаментализма, эгалитаризма и гуманизма. И хотя история отношений со свободой слова в США и России очень разная, проблемы уходят корнями в общую человеческую психологию. Чтобы их разрешить, автор напоминает несколько забытый ответ на всегда актуальный вопрос: зачем свобода слова нужна нам в принципе?

Книга Рауша попала мне в руки в начале 2010-х, когда я писала кандидатскую диссертацию о журналистской этике. Уже отгремели скандалы с датской газетой Jyllands-Posten, опубликовавшей карикатуры на пророка Мухаммеда; не за горами был расстрел радикальными исламистами редакции французского сатирического журнала Charlie Hebdo. И в воздухе уже как будто висело неодобрение в адрес «распоясавшихся журналистов». В разговорах с людьми становилось понятно, что мало кто считает свободу слова ценностью. Вопросы вроде «Зачем провоцировать?» ставили в тупик. А принятому вскоре в России закону об оскорблении чувств верующих многие были только рады.

К тому времени я уже несколько лет работала в СМИ и успела сделать два огорчительных наблюдения. Во-первых, практикующие журналисты в России довольно редко ориентируются на теорию журналистской этики, поэтому уровень публикаций чаще всего зависит от общих моральных принципов конкретного журналиста или его главного редактора. Во-вторых, за пределами профессии люди склонны считать, что журналистская этика подразумевает главным образом самоограничения и запреты — будто бы журналист тем этичнее, чем больше он себе запрещает.

Надо ли говорить, что зарубежные книги по теории журналистики, которые я тогда читала, рисовали совсем другой идеал информационного устройства общества. И настойчиво подсказывали, что эти две проблемы взаимосвязаны. Ведь люди хотят, чтобы журналисты побольше себя ограничивали, так как боятся, что они своими действиями навредят обществу. А происходит это потому, что в журналистской профессии, родившейся в нашей стране фактически только после распада Советского Союза, все еще не сложилось четких моральных стандартов, которые были бы понятны всем.

Отсюда следует простая, но не вполне очевидная мысль: правила журналистской этики существуют вовсе не для того, чтобы повысить уровень общественной духовности, а затем, чтобы расширить журналистскую свободу. Журналистская этика устанавливает правила и ограничения внутри профессии в попытках избежать давления извне. Именно свобода информации — конечная цель профессионального саморегулирования, и она же — одна из основных моральных ценностей в журналистике. На этом и делает акцент Рауш: свобода слова — это моральная ценность.

В чем ее моральность, автор очень хорошо показывает на протяжении всей книги. Развитие знания, говорит он, наиболее эффективно происходит в обществах с либеральной интеллектуальной системой. Как и другие либеральные системы, она имеет возможность «краудфандить» ценное (в данном случае — ценные идеи) и естественным образом выбраковывать ненужное. Так же (путем отбора наиболее удачных моральных идей) развивается и моральное знание, прогресс которого мы можем наблюдать в течение последних столетий. Любые попытки ограничить свободу мысли уменьшают шансы на то, что ценная идея, в том числе моральная, будет услышана или вообще родится. А искоренять предубеждения силой центральной власти значит просто насаждать те предубеждения, которые близки этой власти. Стало быть, для более счастливой жизни всех членов общества свободу мысли и слова лучше никак не ограничивать.

Почти все это мы слышали со времен Мильтона, но Рауш вплетает в старую канву новые детали и аргументы. Он предлагает термин «либеральная наука», чтобы показать, как научный образ мысли помог выстроить самую эффективную на сегодняшний день систему сортировки информации (систему, позволяющую отличать истину от заблуждения). А дальше популярно объясняет, почему появившиеся на рубеже веков такие позитивные во многих отношениях социальные явления, как политкорректность, уважение к меньшинствам и стремление минимизировать психологический ущерб, могут при не удачном раскладе положить этой системе конец.

Либертарианская и утилитаристская логика Рауша может быть не близка, но она невероятно завораживает. Иногда у автора хочется спросить, не сошел ли он с ума. Иногда возникает желание поморщиться: «Ну зачем он так?» Сидящий в глубине души поборник человеколюбия то и дело подначивает: «С такими друзьями и враги не нужны». Но в конце, несмотря на все локальные несогласия, вдруг начинаешь понимать, что ни добрых, ни злых инквизиторов вокруг себя терпеть больше не хочется. Их было слишком много. Хватит.

И тут сами собой формулируются ответы на вопросы, которые раньше в разговорах с людьми приводили в замешательство. Почему свободный журналист — лучше, чем скованный миллионом внешних обязательств. Почему разумная мера оскорблений — это нормально. Почему информационные споры лучше решать не в суде, а в органе профессионального саморегулирования (напомню, что в России это — Общественная коллегия по жалобам на прессу). Почему, в конце концов, это почти никогда не дело правительства — решать, какие мысли можно произносить вслух, а какие нет.

И последнее. В России на наших глазах происходит потрясающий процесс — борьба меньшинств и исторически ущемляемых групп за свои права. Ярче всех, на мой взгляд, выступают феминистки. В своих блогах и телеграм-каналах они делают очень важное дело, меняя устоявшийся взгляд на вещи. Но в пылу схватки — и это банальность, но ее стоит повторить — угнетенные нередко становятся угнетателями. Они превращаются в яростных цензоров, готовых загрызть своих идейных оппонентов. Я очень надеюсь, что активисты самого разного толка тоже прочтут эту книгу и вместе со всеми нами — консерваторами и либералами, патриотами и космополитами, журналистами и пропагандистами, гуманистами, ксенофобами, гомофобами и женоненавистниками — перестанут призывать к линчеванию тех, кто с ними не согласен.

В 1990 году Национальное собрание Франции приняло несколько новых законов, которые ужесточали существовавшие в то время меры против расизма. Это произошло на фоне общественных волнений из-за разорения во Франции еврейских могил. Французские газеты были взбудоражены деятельностью правых экстремистов и возрождением антисемитизма в Европе и Советском Союзе. Поэтому новое законодательство никого не удивило. Но было что-то подозрительное в том, как мало внимания обратили на это событие — как будто его и обсуждать особенно не стоило. В газетах писали примерно так: «Новые меры запрещают ревизионизм — распространенную среди правых экстремистов тенденцию ставить под сомнение факт холокоста во время Второй мировой войны».

Некоторые слова навевают смутные воспоминания: меры, которые «запрещают… ставить под сомнение». Где-то мы это уже слышали.

Само по себе принятие такого закона во Франции — это любопытный и слегка тревожный эпизод, но не более того. Намерения были наилучшими. В реальности многие (вероятно, большинство) из тех, кто отрицает холокост, — ярые антисемиты и действуют по злому умыслу; то, что холокост происходил, доказано. Поэтому что тут обсуждать. Все и так понятно.

Но нет. Действия французских властей нельзя рассматривать изолированно. Они — часть более общей картины.

В Австралии в Новом Южном Уэльсе парламент в 1989 году внес поправку в Антидискриминационный акт, согласно которой запрещались публичные расистские высказывания. Так как большинство людей не поддерживают подобных высказываний, они одобрили намерения законодателей. Но сам механизм действия этой поправки энтузиазма не вселяет: «Закон дает Антидискриминационному комитету право решать, является ли сообщение „честным“, дискуссия — „осмысленной“, „ведущейся с наилучшими намерениями“ и „в интересах общества“. Комитет будет высказываться относительно приемлемости способов художественного самовыражения, содержания исследовательских работ, научных споров и научных вопросов. За нечестный (то есть неточный) репортаж об общественных событиях репортеру и издателю может грозить штраф в размере до 40 тысяч долларов»^{1}.

В Австрии можно попасть в тюрьму за отрицание существования нацистских газовых камер. В 1992 году правительство, пытаясь конкретизировать, в чем именно заключается преступление, предложило такую формулировку: нельзя «отрицать, сильно преуменьшать, хвалить или оправдывать в печати, на радио или с помощью других СМИ геноцид, организованный национал-социалистами, или любые другие преступления национал-социалистов»^{2}. В Дании национальные законы о гражданских правах запрещают «угрожать», «оскорблять или унижать» людей в публичном пространстве в связи с их расовой, религиозной, этнической принадлежностью или сексуальной ориентацией. Когда женщина написала в газету несколько писем, назвав национальный закон о гей-браках «безнравственным», а гомосексуальность — «самым отвратительным видом прелюбодеяния», она и редактор, который это опубликовал, рисковали попасть под суд^{3}. В Великобритании закон о расовых отношениях запрещает словесное выражение расовой ненависти «не только тогда, когда оно с большой вероятностью может привести к насилию, но и в целом — на основании того, что представителей национальных меньшинств необходимо защищать от нападок в связи с их расой»^{4}.

Канадский ученый-психолог Жан-Филипп Раштон в 1989 году представил исследование, в котором проанализировал три основные расовые группы и выдвинул гипотезу, что в репродуктивном поведении негроидов преобладает высокая рождаемость, азиаты склонны усиленно ухаживать за своим потомством, а белые находятся где-то посередине. Ученого затравили в прессе, на телевидении его в лицо назвали неонацистом, а его аспирантам порекомендовали подыскать себе другого научного руководителя. Но и это еще не все. Полиция Онтарио инициировала полугодовое расследование деятельности Раштона в соответствии с канадским законодательством о языке вражды. Полицейские допрашивали его коллег, требовали аудио— и видеозаписи обсуждений, в которых он принимал участие, его выступлений в СМИ и так далее. «Полиция Онтарио официально изучала вопрос о том, могут ли Раштону грозить два года тюрьмы за „использование спорных исходных данных“»^{5}.

То же самое происходит во Франции, в Австралии, Австрии, Канаде и Соединенных Штатах. Правда, в Штатах есть одно существенное отличие. Конституция США затрудняет регулирование неоднозначных высказываний. Государство не так уж много может сделать для того, чтобы пресечь оскорбительные комментарии или неприятную для кого-то критику. Поэтому в Америке движение против публичных оскорблений всегда разворачивалось скорее в плоскости морали, чем в плоскости права, и тон здесь задавали неправительственные организации, особенно колледжи и университеты. По всей стране в университетах принимали правила, защищавшие права меньшинств, и устанавливались наказания за их ущемление. Студентам и сотрудникам запрещается «словами или другими способами выражения» «оскорблять или стигматизировать человека или небольшую группу лиц на основании их половой или расовой принадлежности, физических особенностей, вероисповедания, сексуальной ориентации, национальности или этноса»^{6}. Это цитата из правил Стэнфорда, принятых в 1990 году; их можно считать более или менее показательными.

Подобные правила активно насаждаются. Один случай стал особенно известен, так как послужил поводом для иска в федеральный суд, в результате которого правило отменили. В Мичиганском университете студент во время дискуссии сказал, что считает гомосексуальность болезнью, требующей лечения. Существует масса свидетельств того, что гипотеза этого студента ошибочна, а представители американского гей-сообщества обоих полов могут рассказать, сколько вреда она принесла за долгие годы. Но в Мичигане не ограничились тем, чтобы просто опровергнуть аргументы студента или проигнорировать его слова. Его вызвали на официальное дисциплинарное слушание за нарушение университетских правил, запрещающих высказывания, которые «делают людей жертвами» на основании их сексуальной ориентации^{7}.

Тревожно не то, что такие вещи случаются, но то, что они теперь случаются постоянно и истеблишмент часто это поддерживает. Событие в Мичигане — просто одно из многих. В 1990 году в Южном методистском университете «несколько студентов — пятеро белых и один чернокожий — доложили администрации вуза, что во время ночной беседы в общежитии первокурсник обозвал [Мартина Лютера] Кинга коммунистом и спел песню We Shall Overcome в саркастической манере»^{8}. Судебная коллегия университета приговорила провинившегося первокурсника к тридцати часам общественных работ в организациях, занимающихся проблемами меньшинств.

Такие случаи — во всяком случае, вне кампуса — неоднозначны и вызывают гневную реакцию у борцов за гражданские свободы. Вместе с тем и французский, и австралийский, и мичиганский инциденты затрагивают более широкую проблематику, чем просто свободы граждан. В качестве социальной нормы устанавливается очень опасный принцип: нельзя ранить людей словами. Этот принцип несет в себе угрозу — и не только гражданским свободам. По сути, он угрожает свободе исследования, то есть самой науке.

Если это утверждение кажется вам алармистским, я не буду с этим спорить, но прошу все же не откладывать книгу. А еще попрошу вас запомнить вот что: в языке есть слово, которым обозначается право трибуналов — неважно, общественных или частных, но в любом случае уважаемых и могущественных — обнаруживать ошибочные и общественно опасные мнения и наказывать за них. Это слово применимо в том числе и к системе, в которой на студента университета доносят за сказанную в ночной беседе некорректную и обидную фразу, после чего его вызывают на специальные слушания и наказывают. Это слово многие годы почти не использовалось. Это слово — инквизиция.

Книга, которую вы держите в руках, посвящена либеральной общественной системе, которая позволяет отделить истину от заблуждения. Я бы сказал, что это наша лучшая и самая успешная политическая система. Книга посвящена и политическим врагам этой системы. Не только давним врагам — старозаветным поклонникам авторитаризма, но и новым — эгалитаристам и поборникам человеколюбия. Частично это книга о свободе слова — в той мере, в которой обсуждаемые в ней принципы влияют на законы и государственную политику. Но в защиту Первой поправки[1] и так уже написано достаточно. Здесь же я предпринимаю попытку обосновать скорее моральность, чем законность общественной системы производства знания, в рамках которой живым людям часто приходится страдать. Попытку защитить либеральную интеллектуальную систему от крепнущей идеологии, направленной против критики.

Существуют стандартные обозначения либеральных политической и экономической систем: демократия и капитализм. Однако странно, что нет названия для либеральной интеллектуальной системы, область применения которой простирается от истории до журналистики. Поэтому в книге я использую термин «либеральная наука» (почему — объясню позже). Сама необходимость придумывать имя для системы «сортировки» идей свидетельствует о том, насколько эта система успешна. Чтобы установились те принципы, на которых базируется либеральная наука, потребовалась социальная революция; при этом сами эти принципы оказались настолько эффективными, настолько выгодными, что большинство из нас принимают их как должное. Мы редко задумываемся об их ценности — так же как и о ценности права на частную собственность или права голосовать на выборах, даже еще реже. Большинство из нас вообще никогда не задумывались о либеральной системе производства знания. И это — дань ее успеху. К сожалению, по этой же причине многие американцы не замечают и нынешней атаки на нее.

О какой же атаке идет речь? Попытаюсь объяснить это следующим образом.

Ключевой вопрос книги таков: каким образом общество должно выявлять и улаживать противоречия между различными мнениями? Другими словами, как правильно — или хотя бы как лучше всего — принимать решения о том, кто прав (то есть обладает знанием), а кто не прав (то есть является просто носителем мнения).

Этот вопрос можно задать очень по-разному, и появляется он на каждом шагу. 10 мая 1989 года газета The Tennessean в Нэшвилле написала о том, что член городского совета Джордж Дарден предложил построить посадочную площадку для неопознанных летающих объектов. «Люди сообщают обо всех этих странных существах, которые прилетают к нам в город, а приземлиться им негде», — заявил он. По его словам, сам он никогда таких существ не видел, но говорил вполне серьезно. «Ведь люди их видят — неужели вы хотите объявить их всех сумасшедшими?» — вопрошал он.

Джордж Дарден не был шутом. Он — ни больше ни меньше — поднимал проблему, которую философы называют проблемой познания: как отличить истинные убеждения от ложных, особенно если носителей первых меньше, чем носителей вторых? И кто должен решать, как это делать? Над Джорджем Дарденом все смеялись, но он заслуживает того, чтобы получить ответ. В конце концов, что должен делать политик, когда его избиратели утверждают, что видели НЛО?

На этот центральный вопрос — как отличить истинные убеждения от искаженных, ненормальных? — существует пять разных ответов. Это пять принципов принятия решений; всего их, несомненно, больше, но сегодня между собой в основном соревнуются именно они.

Главная идея этой книги заключается в том, что последний из принципов — единственный приемлемый, но сегодня он уступает позиции другим, и это очень опасно. Отталкиваясь от мысли, что наука — это подавление, а критика — это насилие, общественное регулирование дискуссий и исследований возвращается к идее благопристойности — на этот раз под прикрытием гуманности. В Америке, во Франции, в Австрии, Австралии и других местах возрождается старый принцип инквизиции: людей с неправильными или вредными взглядами нужно наказать ради общественного блага. Если их нельзя посадить в тюрьму, они должны потерять работу, против них надо развернуть организованную кампанию по очернению, их нужно заставить извиниться, отказаться от своих слов. Если наказанием не может заняться государство, то дело должны взять в свои руки частные организации и группы давления — по сути, линчеватели мысли.

Странно через три с половиной века после того, как Римская католическая инквизиция арестовала и казнила Галилея, писать о новой идеологии, направленной против критики, и о государственных и общественных попытках ее насадить. Странно использовать такие слова, как «инквизиция» и «линчеватели мысли». Что же случилось? И почему?

Послушайте две истории о новых вызовах либеральной науке. Одна из них — о справедливости, другая — о сочувствии.

История о справедливости начинается в прошлом веке[2], когда незыблемые представления консервативных религиозных сил, наконец, пали под натиском Лайеля, Дарвина, Т. Хаксли и неумолимого развития официальной науки. Бог и Библия с тех пор и надолго были почти полностью исключены из физики и астрономии. Последним их оплотом оставались геология и биология, история Земли и жизни; в конце концов, в Библии мало говорится о законах движения, но достаточно — о сотворении мира и его обитателей. Но даже в науках о жизни и Земле время тех, кто верил в высшие силы, уходило. К 1830-м годам даже такой набожный геолог, как преподобный Адам Седжвик, заявлял, что свидетельств Всемирного потопа не найдено. Седжвик и другие считали, что Библию просто не следует понимать буквально. Они намекали, что Библия подходит только для морального наставления, но не для познания окружающего мира.

В 1859 году была опубликована книга Дарвина «Происхождение видов», и через двадцать лет едва ли хоть один натуралист в мире не поддерживал теорию эволюции хотя бы частично^{9}. Но широкой общественности было сложнее поменять свои взгляды. Новый научный консенсус оставил позади миллионы обычных людей. Для христиан-фундаменталистов это был вопрос морали. В 1920-х годах они развернули кампанию за то, чтобы изгнать богопротивный эволюционизм из школ, и к концу десятилетия в четырех американских штатах запретили преподавать дарвинизм, а больше двух десятков других штатов были близки к этому. Среди тех четырех был Теннесси, где законность запрета была поставлена под сомнение в ходе знаменитого Обезьяньего процесса 1925 года. Тогда запрет не сняли, но лидер фанатиков Уильям Дженнингс Брайан, выступавший в качестве свидетеля, был опозорен, пресса высмеивала антиэволюционистов, и к концу десятилетия движение выдохлось. Оно ушло в себя и почти что — хотя и не полностью — кануло в прошлое.

Когда либерально настроенный американец — такой, как я и, возможно, вы, — смотрит на креационистов тех дней, он видит шайку невежественных неандертальцев, идущих против прогресса. Но мы будем несправедливы, если не подумаем о том, насколько должно быть страшно видеть, как втаптывают в грязь вашу священную книгу, а на ее место возводят нечестивого светского идола. Креационисты пытались защитить свой мир, свое достоинство.

У них ничего не получилось. Но их недовольство не исчезло; оно мучило их, как зубная боль. Креационисты начали понимать, что не просто проиграли битву за превосходство; они проиграли даже битву за то, чтобы их взгляды считались равноценной альтернативой. В 1960-х годах креационизм возродился, но с хитрым дополнением. Теперь, по словам креационистов, это был «научный креационизм»: альтернативная теория. Так же как и в предыдущие десятилетия, ученые и интеллектуалы либерального толка со смехом отвергли научный креационизм; практически ни один уважаемый исследователь не готов был поддержать эту идею. Она представляла собой старый библейский сюжет, очищенный от ссылок на Бога и Библию и снабженный всеми возможными лоскутами доказательств — настоящих или вымышленных, — которые удалось собрать. Но широкая общественность оказалась более открытой для новой теории, чем профессионалы. И в 1970-х годах креационисты поняли, за что стоит бороться: за равные возможности в публичной дискуссии для креационизма!

Они доказывали, что эволюция — это такая же религия, как и сотворение мира, и что «наука о сотворении» столь же научна, сколь и «наука об эволюции». Они даже утверждали, что креационизм более научен, чем теория эволюции. Каждый доказывал что-то свое, но основной посыл был следующим: существует много точек зрения, и мы просто добиваемся справедливости, возможности отстаивать свою.

Хотя их позицию часто не принимали всерьез, она на самом деле имеет глубокую философскую силу. Наука и скептическое исследование — это один способ познания мира; изучение Библии и обращение к гуру — другой. Если оба способа оставляют пространство для неопределенности (а скептическая наука должна это признать!), то почему бы не преподносить их в школе как две равнозначные альтернативы? Почему один из способов должен иметь привилегии? «Ваше убеждение, скажем, в правильности теории Дарвина в такой же степени основано на вере — вере в науку, — как и мое убеждение в правильности идеи сотворения мира; на каком же основании вы хотите присвоить монополию на правду, если я так же сильно и искренне придерживаюсь своих убеждений, как и вы?»

Таким образом креационисты начали представлять себя в качестве подавляемого меньшинства. «В существующей системе… студентам внушают философию светского гуманизма, — жаловался один типичный креационист. — Авторитаризм средневековой церкви сменился авторитаризмом рационалистического материализма. Конституционные права нарушаются, и свободное научное исследование душится в плену этого догматизма»^{10}. То же имел в виду и чиновник от образования в штате Аризона, христианин-фундаменталист, когда говорил: если родители объясняют ребенку, что Земля плоская, то учителя не имеют права им возражать. Никто не имеет права навязывать свое мнение другим, говорили христиане, а идея о том, что человек произошел от более ранних видов, — просто мнение некоторых людей. Да, распространенное мнение; да, мнение экспертов. Но меньшинства тоже имеют свои права, а эксперты могут ошибаться.

В ответ на свою жалобу они получили от интеллектуальной элиты только насмешки. Когда креационист заявляет, что нечто, давно выброшенное на обочину истории, на самом деле — правда о происхождении человека, ему говорят: «Вы ошибаетесь». Когда он спрашивает: «Что же дает вам право задавать стандарты правды?», ему отвечают: «Просто мы правы, вот и все». А когда он умоляет ответить, почему его картину мира нельзя представлять хотя бы как равноценную альтернативу, кто-нибудь обязательно скажет ему: «Да ты дурак». Все это — плохие ответы, высокомерные и нечестные. Довольно глупо притворяться, что справедливо объявлять «неправильными» чьи-то убеждения только по той причине, что интеллектуальный истеблишмент не считает их научными. Если мы — те, кто придерживается дарвинистского взгляда на мир, — настаиваем, что наш подход предпочтителен (а мы должны на этом настаивать), и если это причиняет нашим оппонентам боль или вызывает у них ярость, то у нас должен быть какой-то более весомый аргумент, чем «просто мы правы, а вы ошибаетесь, вот и все». Если у нас такого аргумента нет, то стыд нам и позор.

Но жалобу креационистов все-таки проигнорировали. Они проиграли суд в 1982 году, когда Акт о равном отношении к научному креационизму и научному эволюционизму в Арканзасе был отменен федеральным судьей: он постановил, что этот акт способствует незаконному внедрению в государственные школы преподавания закона божьего. Проиграли они и еще один похожий суд в Луизиане, на этот раз в Верховном суде США^{11}. Правда, в решении Верховного суда присутствовало особое мнение двух судей, которые страстно доказывали, что большинство в данном случае действительно притесняет меньшинство. Были и другие признаки ослабления позиций под натиском креационистов, требовавших справедливого отношения. В ноябре 1989 года управление по делам образования в штате Калифорния под давлением христиан-евангелистов приняло рекомендации по составлению учебников, удалив из них указание на эволюцию как на «научный факт». (Вопрос о механизмах эволюции до сих пор вызывает некоторые разногласия, но то, что эволюция имела место, — факт эволюции — принимается большинством ученых, как и все, что установлено наукой.) Из рекомендаций исчезли правдивые утверждения: «Среди ученых нет разногласий по поводу того, что эволюция происходила и продолжает происходить; следовательно, эволюция рассматривается как научный факт» и «Это показывает, что жизнь постепенно становилась все более разнообразной и более старые виды сменялись более новыми»^{12}.

Такое смягчение ситуации имело свои причины. Справедливые наблюдатели вынуждены были признать, что креационисты в чем-то правы. Одно дело — доказывать превосходство своей позиции, и совсем другое — ожидать отношения на равных. Почему эволюционная, «официальная», наука должна быть единственно признаваемой? Сам Рональд Рейган заявил, что если уж мы преподаем эволюцию, то должны преподавать и библейскую историю сотворения мира; опрос общественного мнения выявил, что три четверти населения с ним согласны.

Если бы на этом все закончилось, было бы не так интересно. Но в 1970-е и особенно в 1980-е годы ситуация обрела еще одно измерение. В битве за интеллектуальную «честность» — за эгалитаристский принцип — появилась новая мощная сила.

К 1980-м годам креационисты были уже не одни. Точно такую же логику взяли на вооружение их противники — политические левые. Как насчет позиций меньшинств? Почему их не преподносят хотя бы в качестве альтернативы мужской и европоцентристской мейнстримовой традиции преподавать историю и общественные науки? «Коренные народы утверждают, что были созданы на этой земле, что они произошли из земли, а не из Европы или Азии, — говорил один активист. — Почему бы не дать этим теориям право быть услышанными? Представлять ту или иную теорию как истину и игнорировать религиозные убеждения людей — это расизм»^{13}. В 1989 году рабочая группа по вопросам меньшинств доложила председателю комиссии по образованию штата Нью-Йорк, что «афроамериканцы, американцы азиатского происхождения, пуэрториканцы/латиноамериканцы и коренные американцы — все стали жертвами интеллектуального угнетения, которое характеризовало культуру и институты Соединенных Штатов и европейско-американского мира на протяжении многих столетий»^{14}. Даже в разговоре на такие темы, как, например, создание конституции, составители учебного плана должны найти место для рассказа о том, какой вклад в этот процесс внесла каждая из основных этнических групп, — так сочли в рабочей группе^{15}. До этого креационисты говорили, что тема сотворения человека слишком важна и профессиональные биологи, будучи пристрастными из-за своей принадлежности к светскому гуманизму, не имеют права ее монополизировать. Теперь другие стали говорить о том, что тема конституционного наследия Америки слишком важна для того, чтобы отдать ее на откуп противоречивым историкам, пристрастным по причине своей принадлежности к привилегированной белой расе и мужскому полу.

Здесь мы снова сталкиваемся с обвинениями в том, что позиция науки насаждается, а альтернативные точки зрения подавляются и блокируются. Из-за европоцентричности «образовательные системы штата Нью-Йорк и всех Соединенных Штатов Америки дали старт процессам „неправильного образования“, которое надо пересмотреть и поменять»^{16}. Все больше активистов, защищающих права меньшинств, стали открыто отрицать легитимность господствующего научного и интеллектуального истеблишмента (науку «белых европейцев»). Как сказал один телевизионный продюсер, «афроамериканцы теперь достаточно умны для того, чтобы понимать: при написании истории нас всю жизнь игнорировали. Поэтому мы не ждем одобрения белых ученых, чтобы поверить в правильность выводов, сделанных учеными африканского и афроамериканского происхождения»^{17}. Итак, у нас уже появились: эволюционная наука, креационистская наука, мужская наука, женская наука, наука белых, наука черных. Примерно в это время люди стали носить футболки с надписью «Это фишка черных. Тебе не понять».

Так, активисты, защищающие права меньшинств, стали все чаще использовать свою версию аргументов креационистов. Они говорили, что традиционные наука и система образования умалчивали о роли чернокожих в истории — например, об африканском происхождении древних египтян. В мультикультурном учебном плане, принятом в некоторых школьных округах, говорилось, что Африка, особенно Египет, была в античности «мировым центром культуры и образования» и что древние египтяне были черными. Оставим в стороне вопрос о том, почему их цвет кожи должен иметь значение; важно, что здесь использовалось политическое давление для получения хотя бы равных условий для точки зрения аутсайдеров — а это в точности повестка креационистов. И, так же как и в случае с креационизмом, научная сторона вопроса была спорной. Что касается утверждения, что древние египтяне были чернокожими, эссеист Джон Лео написал, что «обзвонил семь случайным образом выбранных египтологов из разных частей страны, и все семеро сказали, что это совершенная неправда, а потом попросили оставить их комментарии анонимными. „Это слишком взрывоопасный вопрос, чтобы [публично] о нем высказываться“, — объяснил один из них»^{18}. (Не так давно кое-где в Соединенных Штатах биолог должен был обладать определенным мужеством, чтобы прямо назвать креационизм вздором.) Несомненно, количество таких случаев будет увеличиваться, по мере того, как все новые группы интересов будут требовать уважения и внимания к своей версии фактов.

Ситуация усложнилась, когда в спор включились ученые, выступающие за справедливость. Они сформулировали гораздо более сложный довод в пользу эгалитаризма, чем все то, что могли бы придумать креационисты. В общих чертах его можно сформулировать следующим образом.

Человеку свойственно быть пристрастным. Все мы пристрастны и имеем свои предпочтения и интересы, у каждого свой склад ума и своя точка зрения. Но наши пристрастия разнятся. Светское западное представление об объективности, о том, как отличить миф от реальности, распространилось во многом благодаря своего рода империализму — через пренебрежительное отношение к другим традициям, интересам женщин, выходцев из Африки и Азии и всех, кто не вписывался в культуру мужчин-европейцев. Представитель народа занде, считающий себя колдуном, или народа бороро, утверждающий, что он — красный попугай ара, или христианин, буквально верящий Библии, — все они вовсе не сумасшедшие, а просто меньшинства, жертвы гегемонии научного ордена, игнорируемые из-за своей слабости. Наука воплощает в себе мировоззрение белого европейца, и насаждать ее, настаивать на ней, отказываться признавать другие мировоззрения — это форма доминирования. Биологу и теоретику феминизма Рут Хаббард принадлежит фраза, под которой подписались бы многие из размышляющих сегодня на тему знания: «Само притязание на то, что наука объективна, аполитична и свободна от ценностных суждений, в высшей степени политизировано»^{19}. Это значит, добавляет она, что научный метод «основан на специфическом понимании объективности, который мы, феминистки, должны поставить под сомнение», — и именно это понимание не в последнюю очередь стало причиной социальной изолированности женщин, цветных людей и других меньшинств. (Она могла бы еще добавить «христиан-фундаменталистов», но не сделала этого.)

Положа руку на сердце нужно признать, что в этих аргументах есть доля справедливости. Любая система, в рамках которой решается, кто объективно прав, представляет собой социальную систему и соответственно имеет политические последствия. Представители либеральной науки не бросают своих оппонентов в тюрьму, но отказываются уважать их убеждения, а отказать в уважении — значит причинить боль и вызвать негодование. В современных западных странах либеральное, научное понимание знания действительно претендует на единственную легитимность, и это своего рода интеллектуальный империализм — так же как интеллектуальным империализмом была бы претензия любого человека или системы на то, что только они имеют право отличать истинные убеждения от ложных. Любому, кто в этом сомневается, стоит вспомнить о судьбе христианских ученых в современной Америке.

4 декабря 1984 года четырехлетняя девочка по имени Натали в мучениях умерла от инфекции. Болезнь была вызвана обычными бактериями, которые почти всегда можно победить антибиотиками. Однако ее родители не применили антибиотики. Они доверились молитвам. Многим из нас это может показаться абсурдным. Но представьте себе, каково это — пламенно верить в исцеляющую силу Бога. Представьте себе, что ваш ребенок болен и вы хотите использовать самое лучшее лекарство — правильное лекарство, которое с наибольшей вероятностью поможет. Это лекарство — молитва. Во всяком случае, вы так считаете. И вы его используете. «Мы полагаем, что родители выбрали тот метод лечения, который, по их ощущениям, с наибольшей вероятностью должен был помочь ребенку», — заявил представитель церкви. И был, несомненно, прав.

Однако ребенок умер, а родителей обвинили в непредумышленном убийстве и неоказании помощи. За последние десять лет в стране произошли десятки таких случаев. В 1990 году двухлетний мальчик Робин умер от кишечной непроходимости после пятидневной болезни; его родителей, Дэвида и Джинджер Твитчелл, обвинили в непредумышленном убийстве и приговорили к десяти годам условно. Мать на фотографиях в газете, сделанных после суда, прижимается к мужу, а он смотрит в объективы корреспондентов. «Если я использую метод лечения, который, по моему мнению, работает, я буду использовать его до конца, — комментировал Дэвид Твитчелл. — Если я сочту, что он не действует, я переключусь на другой метод»^{20}. На его взгляд, он сделал для своего ребенка все, что мог. Те, кто не разделял точку зрения медицинской науки, увидели в суде над Твитчеллами и приговоре им только вопиющее проявление научного империализма. В случаях Робина и Натали молитва в качестве лекарства действительно не сработала. Но антибиотики и операции тоже иногда не дают эффекта. Когда ребенок умирает на операционном столе, нужно ли судить родителей за то, что они перед этим не попробовали молитву?

Такие люди, как Твитчеллы, в полной мере прочувствовали на себе всю силу власти либеральной интеллектуальной системы, которая имеет возможность определять, кто прав, а кто заблуждается. Они знают, каково это — быть проигравшим в научной игре. Расскажите им о том, что либерализм «толерантен», и они рассмеются вам в лицо. И действительно — либеральная наука однозначно выступает за свободу убеждений и свободу слова, но полностью отвергает свободу знания. Когда нужно понять, эффективен ли тот или иной метод лечения, мы обращаемся к либеральной науке и отвергаем все другие способы разрешить этот вопрос. Вот почему сторонников христианской науки, которые безуспешно лечили ребенка молитвой, обвиняют в непредумышленном убийстве, а родителей, выбравших операцию, даже если она оказалась неудачной, ни в чем не обвиняют. Справедливо ли это?

Если мы не способны найти ответ на эти вопросы про справедливость, если мы не можем обосновать империалистический подход либеральной науки и ее нежелание допустить легитимность других систем, то мы вынуждены признать, что научный порядок в самом деле основывается только на праве сильного. В таком случае мы должны согласиться, что Дэвид и Джинджер Твитчеллы — политические заключенные, осужденные потому, что им и их соратникам по религии не хватило сил или математических выкладок, чтобы навязать обществу свое представление о мире. Таков вызов со стороны эгалитаризма.

Постепенно формировался и еще один вызов. Хотя он имеет совершенно другие корни, чем вызов со стороны справедливости, смысл его в итоге свелся примерно к тому же. Это — вызов со стороны сочувствия.

В Америке, как и в любой другой стране, всегда были свои ханжи. Генри Луис Менкен[3] ехидничал, называя их «пуританами» — людьми, которые «страшно боятся, что кто-то где-то может быть счастлив». Их излюбленной целью была порнография, которую они атаковали во имя благочестия, а позднее — приличия и семейных ценностей. Их, как и креационистов, стали осуждать и высмеивать в кругах интеллектуальной элиты; но, как и креационисты, они сформулировали сильное глубокое суждение, на которое слишком долго никто не отвечал.

«Пуритане» утверждали, что порнография вредна, так как подрывает моральные устои и таким образом угрожает обществу. Противники же запретов всего непристойного часто указывали на то, что грань между бесстыдством и искусством, срамным и прекрасным даже теоретически провести невозможно. Они отмечали, что, раз такой грани нет, запреты на пошлость рано или поздно коснутся серьезного искусства — именно это в конце концов и случилось с «Улиссом» Джеймса Джойса в Великобритании и США, где власти арестовывали и сжигали тиражи книги.

Но вскоре битвы вроде той, которая разыгралась в защиту «Улисса» от ханжей, стали выигрывать в либеральных судах. Сегодня «пуритане» то и дело снова выступают с какими-нибудь заявлениями, и так будет всегда. В 1989 году широкое освещение получил процесс над директором Центра современного искусства в Цинциннати, которому вменялась в вину демонстрация гомоэротических фотографий Роберта Мэпплторпа, а в 1990 году участников рэп-группы 2 Live Crew судили за откровенные и грубые тексты песен^{21}. Но к 1980-м годам борцы с порнографией перестали контролировать ход дискуссии; общественное мнение было не на их стороне — может быть, за исключением только тех случаев, когда вопрос касался траты бюджетных средств.

Однако и тут история не закончилась. В основе пуританского морального страха лежала идея о том, что сквернословие и непристойные изображения травмируют людей и сообщества. Этот аргумент не исчезал по мере того, как общество все терпимее относилось к порнографии. Он дремал, чтобы затем возродиться с новой силой.

Речь опять шла о порнографии. Но на этот раз атака была более изощренной и инициировалась феминистками, а не ханжами. На идее феминисток стоит остановиться подробнее, потому что вскоре она стала частью более общей картины.

Суть состояла в том, что порнография травмирует женщин, унижая их, способствуя их подавлению, отказывая им в правах. Порнография, как говорила в 1983 году влиятельная феминистка и исследовательница Кэтрин Маккиннон, «настраивает на жестокость и дискриминацию, которые, в свою очередь, определяют то, как обращаются с половиной населения и какой она имеет статус»^{22}. Это травмирует реальных людей. Вот, например, Мэри С. или Бет В. были изнасилованы и убиты преступником, насмотревшимся непристойностей. И, несмотря на злободневность этих ужасов реальной жизни, традиционалистская система мужской власти защищает право создателей порнографии продавать сцены сексуального насилия и доминирования. Феминистки не могли с этим смириться. Вот, говорили они, еще одно свидетельство того, что патриархальное общество презирает права женщин.

Они начали наступление. Под влиянием Маккиннон и других активистов город Индианаполис принял закон против порнографии, по которому порнография могла считаться видом сексуальной дискриминации. (Позже этот закон признали неконституционным.) К 1989 году похожий законопроект был внесен в конгресс. Если вы стали жертвой сексуального насилия и могли показать связь между преступлением и «конкретным порнографическим материалом», этот закон давал бы вам право требовать в судебном порядке возмещения ущерба от создателя или распространителя этого материала^{23}. Если не считать проблем с соответствием такого закона конституции, логика звучала привлекательно: если вас обидели, вы можете подать в суд.

Проблема в том, что конкретных людей насилуют и избивают преступники, а не непристойные фильмы. «Ни одно серьезное исследование не показало причинно-следственной связи между порнографией и насилием в реальной жизни»^{24}. «Согласно датскому докладу, в тех странах, где порнография легализована, количество изнасилований и половых преступлений даже уменьшилось»^{25}. Показать связь между конкретным преступлением и конкретным порнографическим материалом было сложно либо невозможно. Так или иначе, согласно традиционной правовой доктрине, наказывать нужно преступника, а не идеи, которыми он мог руководствоваться, и не человека, который вложил их в его голову. Нужно ли запретить продавать книгу «Моя борьба» из-за того, что какой-то идиот, прочитав ее, убил еврея? Согласно традиционной доктрине — несомненно нет. Точно так же, как не следует запрещать Библию из-за того, что кто-то, прочитав историю о Каине и Авеле, убьет своего брата, или, прочитав: «Ворожеи не оставляй в живых»[4], лишит жизни женщину, или, прочитав историю пророка Елисея (Цар. 2:24), может казнить плохо воспитанных детей. Запрещать книги или слова, которые вдохновляют психов, — значит позволять худшим из нас определять, что нам можно читать или слышать.

Столкнувшись с этой проблемой, феминистки расширили свою аргументацию; в результате она стала особенно интересна. Речь шла не только о том, что конкретные люди могут пострадать от конкретных преступлений, совершенных под влиянием конкретных непристойных книг или фильмов. Но также и о том, что порнография причиняет ущерб женщинам как группе. «Она наносит ущерб конкретным людям, но не по отдельности, а в качестве членов социальной группы „женщины“», — говорила Маккиннон^{26}.

Другими словами, изображая доминирование мужчин над женщинами, порнография транслирует образ мужского превосходства и способствует его воплощению в жизнь. Таким образом, порнография сама по себе — вне зависимости от каких бы то ни было преступлений, которые она провоцирует или не провоцирует, — угнетает женщин.

Если вы рассчитываете получить доказательства этого вреда, ожидать их не следует, так как вред от порнографии частично состоит как раз в том, что она способствует сокрытию наносимого вреда. «Если порнография — это акт мужского превосходства, вред от нее заключается в том, что она мешает увидеть вред от самого мужского превосходства, которое проникает во все щели, обладает значительной силой и с успехом превращает мир в сцену для порнографии… В той мере, в которой порнография конструирует социальную реальность, этот вред становится невидимым»^{28}. В созданном порнографией мире люди, не являющиеся радикальными феминистами, точно так же не видят вред от порнографии, как рыба не видит воду. Но как тогда убедиться, что порнография действительно приносит тот вред, о котором говорят феминистки? Это просто должно быть так. По самой своей сути — из-за создаваемых образов и психологической обстановки — порнография является средством угнетения.

Я остановлюсь на этом подробнее, так как здесь происходит интересная вещь. Суть старого довода против традиционной теории свободы слова заключается в том, что такая свобода позволяет говорить вредные вещи (например, что можно заразиться ВИЧ из-за грязного сиденья унитаза). Старый же ответ на это был таков, что «вред» — понятие относительное, и если за вредные деяния следует наказывать, то слова и экспрессивные изображения — это инструмент выражения мысли и мнения, поэтому о них разговор особый. То есть я могу сказать: «Республиканцев надо согнать и расстрелять», но я не могу согнать их и расстрелять. Теперь же характер аргументации изменился. Маккиннон — в процитированных выше и других отрывках — вплотную подходит к тому, чтобы заявить: порнография не приносит вред, а сама и есть вред. Это насилие, групповое насилие против женщин. И в самом деле она раз за разом называет порнографию актом. Это «акт мужского превосходства», «важнейший социальный акт» в рамках сексистского общественного устройства, «политическая практика», «разновидность секса по принуждению», «в большей степени поступок, чем идея», «практика половой дискриминации» и т. д.

Старинное и, по общему признанию, часто неоднозначное разграничение между словами и действиями методично размывалось, причем не только в теории. В 1980 году под воздействием правоведов-феминистов американская Комиссия по равным возможностям для трудоустройства одобрила использование трех критериев, которые помогают решить, можно ли расценить высказывание на рабочем месте как сексуальное домогательство, предусматривающее наказание в рамках законодательства о гражданских правах. Один из этих критериев — создают ли такие высказывания «атмосферу страха, враждебности или обиды на рабочем месте». Комиссия, должно быть, имела в виду, что если слова создают некомфортную для кого-то обстановку, то они уже вовсе не просто слова; они скорее — акт домогательства (так же как порнография — акт притеснения).

Вот так появилась теория, согласно которой изображения, высказывания и слова могут быть, по сути, формой агрессии или насилия. Присмотритесь к этой теории. Запомните ее в лицо: вы про нее еще услышите.

В 1980-х годах у активистов и интеллигенции стало принято открыто оскорбляться. Тут и там — везде их кто-то оскорблял. Будучи оскорбленными, они стали требовать публичных извинений. Поводом зачастую бывали шутки. Организованные группы — например, гей-активисты — начали «патрулировать» прессу, радио и телевидение в поисках оскорбительных заявлений; находя повод для жалобы, они тут же требовали извинений и опровержений. «Геи, американские индейцы и выходцы из Азии, инвалиды и защитники окружающей среды, — писала газета Washington Post, — в конце 1991 года Голливуд, казалось, захватили группы по интересам». Надеясь избежать проблем, голливудские продюсеры стали показывать сценарии активистам перед началом съемок — чтобы, как сказал один продюсер, убедиться, что в фильме «нет для них ничего оскорбительного»^{29}. Активисты начали составлять и распространять списки «оскорбительных» выражений. (Вот что написано в «Словаре особых слов и выражений» (Dictionary of Cautionary Words and Phrases), составленном в школе журналистики Университета Миссури: «Burly (матёрый): прилагательное, которое слишком часто ассоциируется с крупными чернокожими мужчинами и подразумевает невежество, а потому в этом контексте считается оскорбительным. Buxom (дебелая): оскорбительная отсылка к женской груди, не использовать. См. ст. Woman (женщина). Codger (старпер): оскорбительное обозначение пожилого человека»^{30}.) Профессора стали записывать свои занятия на пленку на случай, если их обвинят в оскорбительном высказывании. По мере того как все больше людей начали понимать, что могут добиваться привилегий и одерживать моральные победы благодаря тому, что их оскорбляют, многие из них становились активистами.

Все эти активисты были в своем праве, и никто не предпринимал попыток остановить их с помощью юридических механизмов. Казалось, не существует и никаких нравственных причин для того, чтобы сдерживать их. В самом деле, они по всем признакам заняли позицию морального превосходства. Их можно было назвать новыми пуританами или новыми ханжами — отчасти они таковыми и были. Но в то же время они исходили из морально безупречных мотивов: защитить слабых, утешить оскорбленные чувства, выкорчевать человеконенавистнические и вредные идеи — расистские, сексистские, гомофобные и непатриотические. В обществе не должно быть места тем, кто говорит «ниггер» или «гомосек» (или «матерый», или «дебелая»), не должно быть места неуважению и оскорблениям. «Люди не понимают, какую боль и вред эти слова могут причинить своим жертвам», — сказал декан одного университета^{31}. И, так же как и в случае с креационистами, люди, настроенные на объективность, вынуждены были признать, что в этой идее поборников человеколюбия есть здравый смысл. Борцы за гуманность обратили внимание на то, что либералы редко понимают и почти никогда не признают: либеральная интеллектуальная система — какая угодно, но только не дружелюбная.

Почему-то существует идея, что либеральный — значит, дружелюбный, что либеральная интеллектуальная система благоприятствует чувствительности, терпимости, самоуважению, отрицанию предрассудков и отказу от пристрастности. Но это заблуждение. В действительности либеральная наука предполагает не только свободу, но и порядок и может быть жестока к тем, кто не принимает или игнорирует ее правила. Она не только дозволяет, но и исключает, ограничивает. Она процветает и на почве предубеждений, и на почве холодной отстраненности. Ее не интересуют ваши чувства, и она с радостью растопчет их во имя поиска истины. Она допускает и — будем здесь честны — иногда поощряет агрессию. Самоуважение, чувствительность, уважение к чужим взглядам, отказ от предубеждений сами по себе хороши. Однако в качестве основных социальных целей они несовместимы с мирным, созидательным развитием человеческого знания. Чтобы развивать знание, мы все иногда должны страдать. Что еще хуже, мы должны причинять страдания другим людям.

Точно так же, как когда-то проигравшие в научной игре — креационисты, афроцентристы и другие — поднялись и потребовали, чтобы с ними начали считаться, оскорбленные теперь стали требовать, чтобы им перестали причинять вред и возместили ущерб. Пришло время, говорили они, пересмотреть систему либеральной науки: отойти от нее, скорректировать ее или ввести внешний контроль, который привнес бы чуткости и человечности, — а может, даже и бросить ее совсем.

А затем наступил определяющий момент, хотя, как мне кажется, его до сих пор таковым до конца не признали. Как будто молния вдруг осветила пестрый ландшафт, который до этого был виден только по кусочкам, здесь и там. В феврале 1989 года мусульмане-фундаменталисты восстали против британского писателя Салмана Рушди, создавшего роман, воспринятый ими как глубочайшее, шокирующее оскорбление для священных истин ислама и для всего мусульманского сообщества. В романе, как они его поняли, подразумевается, что Мухаммед сам придумал Коран — а это было возмутительным (для них) очернением божественного происхождения священной книги. Автор фантазирует на тему борделя, в котором каждая блудница носит имя и даже напоминает образ одной из жен Мухаммеда. Есть намеки на то, что Мухаммед мог манипулировать своими божественными вдохновениями, преследуя политические цели, или просто для своего удобства. В книге Мухаммеда называют Махаундом. Это то, что они увидели.

Аятолла Рухолла Хомейни заявил, что долг каждого хорошего мусульманина — убить Салмана Рушди: «Каждый мусульманин обязан использовать все, что у него есть, свои жизнь и состояние для того, чтобы отправить его в ад». Рушди ушел в подполье. «Я чувствую себя как Алиса в Зазеркалье, — писал он спустя год, — где единственный смысл — это бессмыслица. Интересно, смогу ли я когда-нибудь вернуться назад»^{32}.

Поскольку все это происходило в тот год, когда рушился коммунистический строй, история с Рушди мелькнула в заголовках и забылась. Она канула в Лету, в том числе и потому, что вскоре после этого умер сам Хомейни. Атака как таковая тоже ничем не выделялась: преследовать неверных — любимое занятие фундаменталистов на протяжении веков. Необычно было то, что ответ со стороны либеральных демократий оказался невнятным и крайне нескладным. Прошла целая неделя, прежде чем президент Джордж Буш удосужился сделать ничем не примечательное заявление: смертный приговор «глубоко оскорбителен». Японское правительство отметило: «Упоминание и поощрение убийства не может быть одобрено».

В конечном счете история с Рушди ярко продемонстрировала нам две вещи, одну из них мы уже знали до этого, а о другой не имели представления. Мы знали, что фундаментализм (не только религиозный, а любая фундаменталистская система, призванная разрешать противоречия между мнениями) является врагом свободомыслия. Однако то, о чем мы не имели представления, было страшнее: оказалось, что западные интеллектуалы не имели ясного — а многие и вообще какого бы то ни было — ответа на вызов, который бросил им Хомейни.

Вызов имел как минимум два измерения. Во-первых, он повторял позицию креационистов, крик души разгневанных аутсайдеров: «Кто дал тебе, заносчивый Запад, право устанавливать правила? Ты империалист, когда настаиваешь на своем понимании истины и на интеллектуальном обычае секуляризма и науки. Как ты смеешь глумиться и насмехаться над нашей истиной?».

Эта позиция на тот момент была известна. Менее известным было второе измерение вызова, брошенного Хомейни: гуманистическое. Это не означает, что Хомейни был гуманистом, — речь лишь о том, что аргумент, который обычно использовали его сторонники, был гуманистическим по своей сути: «Вы раните нас своими злыми, нечестивыми словами, написанными без уважения и необходимости при полном безразличии к мусульманским чувствам. Вы причинили боль и страдания множеству людей. И на это у вас нет никакого права».

Мы, либералы, не сможем честно и последовательно ответить на эти претензии до тех пор, пока, стиснув зубы, не признаем правду. Да, Рушди рассердил многих людей и причинил им боль. И это нормально. Но честно принять этот факт и выстроить в соответствии с ним ясную линию защиты никто не спешил. Люди зачастую даже не знали, что именно они защищают. Свободу слова? Религиозную свободу? Ненасилие? Уважение к другим культурам? Казалось, они совершенно не понимают принципов, на которых базируется либеральная интеллектуальная система. По всей видимости, многие считали, что западная интеллектуальная система — это плюрализм в духе «все дозволено», где все точки зрения равны, а единственное правило — быть дружелюбным. «Ну, — примирительно говорили многие во время истории с Рушди, — Хомейни, конечно, не прав, что распорядился убить Рушди, он не должен был этого делать, но ведь и Рушди действительно написал оскорбительную для исламских истин книгу, и он тоже не должен был этого делать». Главный раввин Великобритании заявил, что книгу не следовало публиковать: «И господин Рушди, и аятолла злоупотребили свободой слова»^{33}.

Именно в этом смысле дело Рушди стало поворотной точкой. Оно показало, как легко западное общество может отказаться от основополагающего принципа интеллектуального либерализма — а именно, что нет ничего зазорного в том, чтобы на пути поиска истины кого-то оскорбить или задеть чьи-то чувства. На смену этому принципу, по всей видимости, пришла идея о праве не подвергаться оскорблениям, которая быстро набирала популярность в Америке. Говорят, что в 1989 году — примерно в то же время, когда развивалась ситуация вокруг Рушди, — в Гарварде на панельной дискуссии, посвященной межрасовым отношениям, некий профессор ихтиологии сказал: лектор никогда не должен «произносить то, что может оскорбить группу людей». По его словам, «боль, которую может породить расовая нечувствительность, перевешивает академическую свободу профессора»^{34}.

Подобные высказывания и сегодня можно услышать в кампусах по всей Америке, и эхо от них разлетается по газетам и далее практически везде. В США полно тех, кто осудил нападки Хомейни на Рушди, но инициировал такие же, хоть и без угроз жизни, нападки на «оскорбляющих» людей в своей стране. В первую годовщину смертного приговора скрывшийся в секретном месте Рушди опубликовал статью, где написал, что без свободы оскорблять перестает существовать свобода выражения мнений^{35}. На той же неделе колумнисту и телекомментатору Энди Руни, чтобы не потерять работу, пришлось приносить извинения за высказывание, которое, по его словам, он даже не произносил. (Его процитировали следующим образом: «…Большинство людей рождаются с одинаковым уровнем интеллекта, но чернокожие растеряли свои лучшие гены, потому что больше всего детей рождается у наименее умных из них. Они вылетают из школы, употребляют наркотики и беременеют».) Руни отделался тем, что его временно отстранили от работы на CBS News, а сам он принес «глубочайшие извинения каждому члену нашего общества, который почувствовал себя оскорбленным».

CBS имеет право отстранить комментатора от работы за то, что он сделал оскорбительное заявление, имеет светлые волосы или просто чрезвычайно банален. Проблема была не в том, что CBS совершила неправовой поступок, а в ментальности, которая, по всей видимости, к этому поступку привела: вере активистов в свое право не подвергаться оскорблениям и готовности телекомпании это право признать. Что же в это время делали другие комментаторы, которых в любой момент тоже могли обвинить в том, что они кого-то оскорбили? «Назовите [это] цензурой, если вам так нравится, — писал Уолтер Гудман из газеты New York Times, рассуждая о действиях CBS. — Американское телевидение живет с такой цензурой и вносит значительный вклад в развитие общества… Справедливо наказание [Руни] или нет, он может утешаться тем, что принес себя в жертву общественному спокойствию»^{36}. Что до самого Руни, то он, кажется, усвоил урок. Он решил перестать критиковать колледжи, где учатся чернокожие студенты. «Я просто подумал, что раз это такая чувствительная тема, то я лучше не буду этого делать, — сказал он. — Учитывая мои проблемы, я решил не напирать»^{37}.

Каждый день приносит новые известия об отрядах самообороны от вредных мыслей — группах граждан, организовавшихся для того, чтобы наказывать людей с неправильными и опасными идеями. В декабре 1990 года в газете Philadelphia Inquirer опубликовали передовицу, где обсуждалась возможность предлагать матерям, живущим на пособие по социальному обеспечению, льготы для использования противозачаточных имплантов. Хотя газета и не выступала за это предложение и не было речи о том, чтобы кого-то принуждать, общественность тут же объявила статью расистской; нетактично было даже заикнуться об этом. Газета, чувствуя себя обязанной компенсировать «боль и страдание», причиненные статьей, вскоре выпустила другую передовицу с заголовком «Извинение: Передовица „Норплант[5] и бедность“ была некорректной и ошибочной». Примерно в это же время пуэрториканские активисты взялись за то, чтобы добиться увольнения Карлоса Альберто Монтанера. Он был кубинско-американским телевизионным комментатором, которого спросили в эфире, почему пуэрториканцы в США живут в худших экономических условиях, чем остальные испаноязычные сообщества. Он ответил: «Скорее всего объяснений тут несколько, но самой важной причиной мне кажется следующая: существует очень серьезная проблема с семьями в пуэрториканских гетто в США, где тысячи матерей-одиночек, очень молодых, пытаются выбраться из бедности с помощью социальных пособий или новых партнеров, которые потом тоже их бросают, да еще и с новыми детьми, так что ситуация становится еще хуже». Когда поднялась шумиха — сексизм, стереотипы и т. д. — он принес извинения, но, как сообщала New York Times, «в коалиции двадцати пяти пуэрториканских организаций Нью-Йорка, добивавшейся увольнения господина Монтанера, вчера заявили, что они не удовлетворены». Представитель одной из ассоциаций, присоединившихся к бойкоту, целью которого было добиться увольнения Монтанера, сказал: «Его комментарии — оскорбление для пуэрториканского сообщества. Свобода слова не предполагает права оскорблять сообщество»^{38}.

Эту фразу — «свобода слова не предполагает права оскорблять сообщество» — вполне могли произнести мусульмане, которые требовали наказать вредоносного, возмутительного Рушди. Важно отметить, что Хомейни, рассерженные пуэрториканцы, борцы с нетерпимостью в колледжах и все остальные действовали не бессвязно и эмоционально, а последовательно и во имя конкретного принципа: вы не имеете права ранить меня или других словами или идеями. Вы не должны причинять людям боль и страдание ни дубинками, ни ножами, ни идеями, ни разговорами.

Этот принцип быстро прижился. Более того, он начал влиять на формирование законов. В последние годы стало появляться все больше так называемых законов о преступлениях, совершаемых на почве ненависти, которые подразумевают особые уголовные наказания или требуют специальных приговоров для преступлений, совершенных «с конкретным намерением запугать или подвергнуть нападкам человека из-за его расы, цвета кожи, религии, пола или национального происхождения». (Эта формулировка — из мичиганского закона о расовой дискриминации, и она довольно типичная.) Такие законы имеют более половины штатов в стране и многие населенные пункты. Если отталкиваться от преступлений, совершаемых на почве ненависти (а не от языка вражды), то озвучивание предубеждений и нетерпимости само по себе не должно влечь за собой наказание; наказывать следует только за выражение предубеждения, сопровождающееся насилием и хулиганскими действиями.

Соответствие таких законов конституции — предмет жарких споров; в июне 1992 года Верховный суд США поставил по сомнение правомерность законов о преступлениях, совершаемых на почве ненависти, отменив постановление муниципалитета города Сент-Пол в штате Миннесота, криминализировавшее ксенофобские оскорбления и символы. Но сама идея, стоящая за этими законами, тоже требует обсуждения: получается, что прокурор или политик могут указать на особенно вредные слова или идеи и, если они сопровождаются другими преступлениями, наказывать людей за то, что они их высказывают или даже просто держат в голове.

В конгресс США в 1992 году был представлен законопроект, который предполагал более строгие наказания для преступлений, «мотивированных ненавистью, предрассудками и предубеждениями». Такой закон невозможно исполнить, если не выносить на суд в том числе и мнения обвиняемого. (Что он думал о чернокожих людях, когда совершал преступление? Что он в принципе о них думает? Является ли это «предубеждением»?) В штате Огайо был принят закон о расовой дискриминации, по которому преступление считалось более серьезным, если оно было совершено «по причине расы, цвета кожи, религии или национального происхождения другого человека или группы людей». Это уже граничило с тем, чтобы уголовное обвинение касалось непосредственно слов или мыслей подзащитного о расовых вопросах (и, как отметил государственный апелляционный суд, отменяя закон, такая ситуация «практически полностью оставляет государству право решать, совершил ли подозреваемый вменяемые ему действия по причине… расы, цвета кожи, религии или национального происхождения [другого человека]»). Постановление муниципалитета города Сент-Пол, которое отменил Верховный суд, шло еще дальше: по нему правонарушением считалось «нанесение на объекты общественной или частной собственности символа, изображения, прозвища, словесного образа или граффити, в том числе (но не только) горящего креста или нацистской свастики, про которые известно или есть основания предполагать, что они вызывают в людях гнев, страх или возмущение из-за своей связи с вопросами расы, цвета кожи, убеждений или религии» (курсив мой. — Авт.).

Это постановление будто бы гласило, что огорчать людей — это преступление на почве ненависти. Во Флориде по закону штата о преступлениях, совершаемых на почве ненависти, чернокожего мужчину обвинили в том, что он назвал белого полицейского «снежком» (cracker). В Массачусетсе члены законодательного собрания штата пытались объявить «преступлением против человечества» попытки сатирически изобразить или модернизировать религиозных деятелей или религиозные тексты^{39}. (Возможно, тем членам законодательного собрания было бы интересно узнать, что в Пакистане в тюрьме Кот Лахпат в Лахоре томится тридцатилетний Тахир Икбал[6], «обвиненный в произнесении „оскорбительных комментариев об исламской религии“ и осквернении Корана, „в результате чего были ранены религиозные чувства мусульман“»)^{40}. Во всех этих случаях в основе лежал один и тот же этический принцип: люди, которые кого-то сильно оскорбляют, совершают преступления особого рода. На самом деле многие люди, и не в последнюю очередь члены Верховного суда, сомневались, может ли, в согласии с конституцией, американское правительство наказывать за такие преступления. Но, по всей видимости, мало кто сомневался, были ли это преступления с моральной точки зрения.

Сегодня появилась новая этическая концепция, имеющая огромные последствия. Речь идет о понятиях «словесной травли», «ранящих слов», «агрессивного языка». Согласно этой концепции, обидные слова — своего рода насилие. Эта идея, конечно, лежит в русле принципа человеколюбия, о котором говорилось выше. И в отличие от либеральной науки, он сразу к себе располагает. Сильная этическая составляющая привлекает всех, кто заботится о других и с этой точки зрения она предельно ясная: ты не должен ранить других людей словами. Это правило кажется безобидным и даже достойным восхищения. Но по мере того как цель не оскорблять вырастала из области хороших манер в социальный императив, вместе с ней развивался и давно знакомый побочный эффект, подобный детскому кошмару, который преследует взрослого: если вредить людям словами — неправильно, то те, кто это делает, должны быть привлечены к ответу. Они и были привлечены оскорбленными активистами и симпатизирующими им властями во Франции, в Канаде, в американских университетах. «Содержательную дискуссию можно вести только тогда, когда оскорбления, домогательства, неуважение и непристойное поведение [в университетах] будут запрещены», — писали колумнистка и известный ученый в газете New York Times^{41}. Интеллектуальный авторитаризм, так долго бывший в немилости, снова набирал популярность — на этот раз не среди религиозных реакционеров, маргинальных радикалов, культурно неразвитых слоев населения или параноиков маккартистского толка, а среди западных образованных элит. Возражение против ничем не ограниченной критики возникло в сердце самого преданного этой идее сообщества. Позиции интеллигенции сильно разошлись, и в моральное наступление пошли те, кто призывал запретить «оскорбления, домогательства, неуважение и непристойное поведение».

И тут две наши истории сходятся воедино. Из скромного спора с креационистами и «пуританами» выросли два полноценных и связанных между собой вызова легитимности либеральной науки. Вместе они представляют собой наиболее концептуально убедительные и серьезные аргументы со времен великих баталий между наукой и религией. Суть первого из них заключается в том, что либеральная интеллектуальная система нечестна, суть второго — что она вредоносна, и оба предполагают, что посему ее нужно регулировать. Нечестно неравноправие: например, исключать креационизм из школьной программы по биологии, афроцентризм — из программы по истории, а христианскую науку — из медицинского мейнстрима. Поэтому с неравноправием пора кончать. А оскорбительные слова и идеи причиняют боль, поэтому кончать пора и с ними.

Вызов со стороны человеколюбия наиболее опасен из этих двух. Если в нашем моральном кодексе закрепится принцип, согласно которому оскорбленный человек, чувства которого пострадали, имеет право на извинение и возмещение вреда, мы заплатим за это большую цену. Крайне важно понять, что принцип человеколюбия убийственен не случайно, а по самой своей сути — для интеллектуальной свободы и продуктивного, мирного поиска знания. Этот принцип направлен не только против свободы слова, но и против самой либеральной науки. Он равно опасен в тех случаях, когда его исповедуют исламские фундаменталисты («Рушди обязан извиниться перед мусульманами»), христиане или активисты, защищающие права меньшинств («Энди Руни обязан извиниться перед „каждым членом нашего общества, который почувствовал себя оскорбленным“»). Он ведет к идее, что людей надо наказывать за то, что они имеют неправильные или вредные взгляды. Иными словами, он ведет к инквизиции.

Я надеюсь показать, что претензии поборников человеколюбия и эгалитаристов на позицию морального превосходства неправомерны и что единственная по-настоящему гуманная система — это интеллектуальный либерализм, даже при том, что он допускает и иногда поощряет оскорбления. Я надеюсь показать, что люди, которых «ранили словами», не имеют морального права на компенсацию. Каков верный ответ человеку, требующему возместить ему ущерб за оскорбление? «Очень жаль. Но это не смертельно». Что касается тех, кто призывает наказывать «расистов», «гомофобов», «сексистов», «богохульников», «коммунистов» или какие там еще страшилки в этот момент на повестке дня, эти люди — противники исследования, их протесты следует игнорировать и им никогда нельзя потакать.

В этой книге я попытаюсь обосновать следующие тезисы. Во-первых, что существуют не две великие либеральные социально-политические системы, а три. Одна из них — это демократия, политический либерализм, и с ее помощью мы решаем, кто имеет право использовать силу; другая — это капитализм, экономический либерализм, и с ее помощью мы решаем, как распределять ресурсы. И третья — это либеральная наука, и с ее помощью мы решаем, кто прав.

Во-вторых, либеральная наука до сих пор была потрясающе успешна, причем не только в плане развития технологий, но, что гораздо более важно, в деле установления мира и строительства социальных мостов. Ее огромные достоинства — способность выявлять и примирять разные точки зрения — проявляются не случайно: они ей внутренне присущи. Однако ее недостатки — то, что она может приносить боль и страдания, приводит к появлению множества проигравших и аутсайдеров, может дезориентировать и выбить из колеи, допускает и даже поощряет предубеждения и предвзятость, — тоже внутренне ей присущи. И сегодня эта система снова подвергается атаке.

В-третьих, атакующие пытаются разрушить два социальных правила, которые делают либеральную науку возможной. (Я обозначу их в следующей главе и подробнее проанализирую в остальных частях книги.) Чтобы система функционировала, нужно стараться следовать этим правилам, даже если не хочется. К сожалению, многие их забывают, игнорируют или находят оправдания, чтобы им не следовать.

В-четвертых, с этой тенденцией надо бороться, потому что альтернативы либеральной науке напрямую ведут к авторитаризму. А интеллектуальный авторитаризм — хотя когда-то в Америке он был прибежищем религиозных людей и правых — теперь стал популярен среди нерелигиозных людей и левых.

В-пятых, новый подъем авторитаризма провоцируют три идеалистических мотива. Фундаменталисты хотят защитить истину. Эгалитаристы хотят помочь угнетенным и вернуть права тем, кто их лишен. Поборники человеколюбия хотят покончить с вербальным насилием и болью, которую оно причиняет. Эти три мотива теперь работают сообща.

В-шестых, фундаментализм, если разобраться, не имеет отношения к религии. Его суть — в невозможности по-настоящему допустить, что ты можешь быть неправ. Для отдельных людей такой фанатизм естественен и в разумных пределах даже желателен. Но когда он становится основой интеллектуальной системы, он несет в себе угрозу для свободы мысли.

В-седьмых, если следовать принципам, которые отстаивают эгалитаристы и поборники человеколюбия, мирно и продуктивно наращивать знание невозможно. Их принципы токсичны для либеральной науки и в конечном счете для мирного существования и свободы в целом.

В-восьмых, на свете нет более нелепого и опасного социального принципа, чем тот, согласно которому оскорбительные слова и идеи (например, «притеснение») — это форма насилия или пытки и с людьми, которые их допускают, надо поступать соответственно. Этот взгляд ведет к криминализации критики и к тому, что властям будут предоставлены полномочия эту критику регулировать. Новая чувствительность — это переодетый старый авторитаризм, и она столь же губительна.

План книги таков: следующая глава посвящена становлению двух социальных правил, которые вытеснили интеллектуальный авторитаризм и определяют характер либеральной науки. Вся книга — это попытка объяснить и защитить эти два правила, а также обозначить обязательства, которые они налагают. В третьей главе я говорю о том, чем уникальна либеральная наука: в ней эффективно используются интеллектуальные ресурсы, мирно урегулируются разногласия и нет возможности политически манипулировать знанием. В четвертой главе исследую старейшую из угроз этой системе — угрозу со стороны фундаменталистского принципа. В пятой главе обращаюсь к новым угрозам — со стороны эгалитаризма и человеколюбия — и показываю, как они ведут к формированию менталитета, поощряющего авторитаризм и инквизицию. В шестой главе я предлагаю варианты действий.

И последнее, что я хотел бы сказать в качестве вступления. В защиту либеральной науки часто можно услышать аргумент, что наука работает. С ее помощью создаются самолеты, лекарства, компьютеры, посудомоечные машины и многие другие хорошие вещи. И это, конечно, правда. Но технологический аргумент неуместен в ситуации, которую мы обсуждаем. Если мы будем, опираясь на него, защищать либеральные интеллектуальные ценности, мы ввяжемся в спор с людьми, которые утверждают, что преподавание в школе стиха 1:27 Книги Бытия[7] в качестве полноценной альтернативы Дарвину или рассказ о теории, согласно которой древние египтяне были чернокожими, практически не повлияет на способность человечества создавать самолеты и лекарства. Некоторые замечательные инженеры и ученые — креационисты, и им это не мешает. Чтобы управлять лабораторией по созданию компьютерных микросхем, не обязательно принимать либеральные интеллектуальные ценности, говорят эти люди. Советский Союз показал, что можно задушить свободу мысли, но иметь при этом высокотехнологичную космическую программу. Даже сам аятолла Хомейни выступал за технологии без либерализма. Ему говорили, что телевидение и самолеты, которыми он пользуется, были созданы на Западе. Да, отвечал он, «это то хорошее, что пришло с Запада. Мы не боимся их использовать, и мы их используем. Мы не боимся вашей науки и ваших технологий. Мы боимся ваших идей и ваших обычаев. Другими словами, мы боимся вас в политическом и социальном плане»^{42}.

В конце концов, либеральная наука не учит нас, как что-то делать. Она представляет собой способ организации общества и модель поведения. Защищать ее, апеллируя только к технологическому успеху, — значит защищать лаборатории и полностью игнорировать социальную инфраструктуру, которая обеспечивает условия для их работы. Так или иначе, большая часть того, что производит современная интеллигенция, — это не технологии, а знания. Социология и экономика не помогут вылечить рак, да и предсказательная сила у них невелика — но они не меньше, чем физика и химия, заслуживают того, чтобы их защитили от любителей подкорректировать результаты исследований или подвести их под политическую конъюнктуру.

В этой книге я представляю более фундаментальный и более радикальный ответ противникам критики. Этот ответ предполагает очень широкий взгляд на науку — в частности, взгляд на нее с политической точки зрения, что может сначала показаться странным. Он требует рассматривать науку как набор правил общественного поведения, способов улаживать конфликты. Чтобы взглянуть на нее таким образом, необходимо для начала понять правила игры и проследить историю таких философов, как Декарт и Юм, совершивших революцию не только в философии, но и в обществе.

Вначале был Платон, величайший из учителей, выступавший за централизованный контроль над знанием. Его неутомимый дух продолжает преследовать нас; наверное, так будет всегда. Никому другому не удавалось сделать фундаменталистский принцип производства знания таким ярким, таким привлекательным, таким прекрасным. Никто так благородно не говорил о том, что мнения надо регулировать для блага всего общества.

Есть много причин, по которым стоит почитать Платона: красота и гибкость его мысли, восхитительный образ Сократа; но, конечно, прежде всего его следует открыть для того, чтобы ужаснуться. Возьмите сочинение «Республика» — общепризнанный источник западных ценностей, — и вы увидите, что, заглянув за сверкающий фасад платоновской риторики, можно лицом к лицу столкнуться с этикой тоталитарного режима. Именно против «Республики» Платона восстали Джон Локк, Давид Юм и другие отцы либеральной эпистемологии, и именно ее они в конце концов ниспровергли. Но, хотя они и отодвинули платоновскую «Республику» на второй план, они не убили в ней жизнь. Блестящая концепция Платона мгновенно располагает к себе, и нужно хорошенько подумать, чтобы понять, что с ней не так. Она обещает правление просвещенных и гуманных, освобождение от безрассудных и глупцов, защиту от неопределенности и изменений. Сегодня, как и раньше, она склоняет миллионы людей — в том числе многих американских интеллектуалов — к политическому регулированию мысли.

Справедливости ради, у Платона есть и светлые черты. Как и мы все, он многогранен, и любой найдет, за что его полюбить. Каждому либералу импонирует образ Сократа, который учил людей применять метод скептического вопрошания и понимать значение интеллектуальной скромности — то есть не забывать о разнице между тем, что знаешь, и тем, что только думаешь, что знаешь. Платон тоже любил Сократа; и лично меня Платон больше всего трогает именно как философ любви. Он был мастером риторики, продуктивным и лиричным, как Моцарт; он был способен и на иронию, на пересмотр своих взглядов, он мог сам увести себя в сторону — как будто специально для того, чтобы посеять недовольство собственными бойкими речами. Тем исследователям и поклонникам, которые всю сознательную жизнь изучают Платона, я хочу сказать, что вовсе не планирую на следующих страницах излагать его учение. Я собираюсь проследить только за одной из особенно важных нитей в этом «гобелене» — политической нитью, вплетенной главным образом в сочинение «Республика».

Идеальная республика Платона, его видение хорошего политического режима, строится на следующих принципах.

Основополагающий принцип — это полная личная преданность и подчинение себя благу государства. Государство должно контролировать браки и деторождение, чтобы регулировать качество и численность населения — в частности, чтобы не разбавлялись гены правящего класса (стражей). Чтобы сохранить генофонд, «младенцев, родившихся от худших родителей или от родителей, обладающих телесными недостатками», нужно укрыть «как положено, в недоступном, тайном месте»[8]. Семьи в правящем классе нужно упразднить, а детей растить коллективно, так что «все жены этих мужей должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует. И дети тоже должны быть общими, и пусть родители не знают своих детей, а дети — родителей»[9]. Точно так же нужно упразднить в правящем классе и частную собственность — чтобы избавиться от самой идеи частного или личного интереса: «Поэтому они не будут склонны к распрям, которые так часто возникают у людей из-за имущества или по поводу детей и родственников»[10].

Государство сможет привить своему административному классу необходимые убеждения и добродетели только в том случае, если будет строго и бдительно контролировать высказывания, в том числе поэтические. «Прежде всего нам, вероятно, надо смотреть за творцами мифов»[11]. Музыка, если за ней не наблюдать, тоже может быть опасна. Не спасется даже сам Гомер. «Мы извиняемся перед Гомером и остальными поэтами — пусть они не сердятся, если мы вычеркнем эти и подобные им стихи»[12], — говорит Платон, процитировав в качестве примера строчки, которые будут уничтожать. Но и это еще не все: за всеми ремесленниками, художниками и мастерами должны тщательно следить надзиратели, чтобы те не «воплощали в образах» «что-то безнравственное», а «кто не в состоянии выполнить это требование, того нам нельзя допускать к мастерству, иначе наши стражи, воспитываясь на изображениях порока… много такого соберут и поглотят»[13]. Одним словом, никакая форма самовыражения не укроется от государственных щупальцев. Чтобы не произошла «порча», государство нужно «оберегать … от нарушающих порядок новшеств в области гимнастического и мусического искусств»[14]. Именно так Сталин и его приспешники контролировали инновации Шостаковича.

Поддержание режима и его легитимизация — это «благородная ложь», распространяемая среди правящего класса. Правители установят режим пропагандистской лжи, чтобы удерживать в равновесии социальную структуру: «Этим правителям потребуется у нас нередко прибегать ко лжи и обману — ради пользы тех, кто им подвластен»[15]. Правитель может лгать по необходимости, но, как вы наверняка догадались, «если правитель уличит во лжи какого-нибудь гражданина… он подвергнет его наказанию за то, что тот вводит гибельный обычай, переворачивающий государство, как корабль»[16]. На самом верху всем правит мудрый философ, чья любовь к мудрости «не присуща» «толпе»[17]. Правители-философы — по-настоящему великие, практически боги, и, когда они умрут, «государство на общественный счет соорудит им памятники и будет приносить жертвы»[18]. В такой обстановке хорошо бы смотрелись портреты, взирающие с высоты и напоминающие простолюдинам о бесконечной мудрости бывших вождей, большой мавзолей на главной площади республики и монументальные статуи, идеализирующие облик владык, во всех областях страны.

Эту массивную тоталитарную машину делает жизнеспособной определенный взгляд на познание. Платон рассуждал так же, как инстинктивно рассуждают многие из нас: чтобы получить знание, надо уединиться в тихом месте и хорошенько подумать. Лучшее знание приходит к тому, кто думает лучше всех. Либерализм же подразумевает, что знание рождается в общем процессе обмена мнениями, в котором участвуют и умные, и глупые. Но Платон считал, что знание рождается благодаря мудрости, поэтому в первую очередь оно принадлежит особенно мудрым — настоящим философам, которых очень мало. Настоящие философы — это «люди, способные постичь то, что вечно тождественно самому себе, а другие этого не могут и застревают на месте, блуждая среди множества разнообразных вещей, и потому они уже не философы»[19]. Люди с этими почти божественными возможностями могут приблизиться к пониманию реальности такой, какая она есть, в то время как остальные будто пребывают «во сне». Большинство из нас живет в темной пещере под землей, видя только тени, а философы могут стремиться к ослепительному блеску истинного знания.

Если принять платоновские предпосылки относительно познания, становится понятно, кто должен управлять государством и отделять правильные мнения от неправильных. Философы. «…Некоторым людям по самой их природе подобает быть философами и правителями государства, а всем прочим надо заниматься не этим, а следовать за теми, кто руководит»[20]. Истину и власть можно доверять только людям, могущим обладать правильным знанием. Лишь немногие наделены такой способностью, хотя многие бы этого хотели. «Толпе не присуще быть философом»[21], и «человек, который обладал бы всем, что мы от него требуем для того, чтобы он стал совершенным философом, редко рождается среди людей — только как исключение»[22]. Такой человек, «всюду испытывая природу любой вещи в целом и не опускаясь до того, что находится близко», обречен держаться обособленно и иногда быть осмеянным «сбродом»[23]. Но ничего страшного: именно его дух и разум подходят для правления.

А как же насчет пестрой толпы людей, которые хотят править, но у которых нет такого доступа к знанию, как у философов? Такие люди неизбежно породят проблемы. Пока они не будут, как говорит Платон, «в обязательном порядке отстранены [от власти]…, государствам не избавиться от зол»[24]. В платоновском государстве нет места Салману Рушди. Если бы такой человек каким-то образом выжил в контролируемой государством системе образования, сохранив в целости свои стремления, его бы пришлось уничтожить.

Эпистемология — точка зрения относительно того, кто и когда может обладать знанием, — это политика, и она имеет глубочайшие практические последствия. Лучшая иллюстрация этого — жуткое платоновское государство с его централизованным контролем всего, основанное на таком же централизованном контроле истины. При этом идеи Платона нельзя назвать преувеличенными или устаревшими. Они сродни тем идеям, которые лежали в основе, например, интеллектуального режима Хомейни в Иране — диктатуры мудреца.

В этой главе я хочу поговорить о революции скептиков, которая выкорчевала и опрокинула платоновскую республику с ее фундаменталистским принципом. (Почему я называю его «фундаменталистским», объясню в гл. 4.) Я хочу обрисовать либеральный — и головокружительно радикальный — режим поиска истины, сменивший платоновский авторитаризм, чтобы лучше понять, как защитить либеральный режим от сегодняшнего возрождения авторитаризма. Но давайте сначала рассмотрим основной вопрос, который может стать точкой отсчета: почему Платон счел, что необходимо так решительно и жестко контролировать знание? Почему в принципе кто-то считает нужным это делать? Что за угроза так сильно волновала Платона?

Если на коктейльной вечеринке вы вдруг пожелаете остаться в одиночестве, произнесите слово «эпистемология». Люди подумают, что вы либо заика, либо сумасшедший. На курсе философии в вузе многие из нас что-то узнают об эпистемологии — обычно там изучают платоновские дискуссии о знании и далее Декарта, Беркли и других. Но этот предмет обычно преподают так, как будто философия знания — просто игра интеллектуалов в такие совершенно абстрактные понятия, как «недоступные восприятию качества», «материальная субстанция», «чувственные данные». Не будет пре увеличением сказать, что большинство из нас думают об эпистемологии (если кто-то о ней вообще что-то думает) как об интеллектуальной площадке для чудаков.

Но Платона это не волновало. Предмет эпистемологии — природа и границы человеческого познания. То есть, перефразируя фразу сенатора Говарда Бейкера, сказанную им во время уотергейтских слушаний: «Что мы можем знать, и когда мы можем это знать?»[25]. Что такое знание и как его получить — несомненно, серьезный вопрос для философов, которые на протяжении веков спорят, в обладании каким знанием мы можем быть уверены. Но, к сожалению, большинство людей с трудом понимают, о чем говорят философы. При этом проблема познания не является — во всяком случае, не должна являться — исключительно философской проблемой. Она включает в себя один из тех немногих фундаментальных вопросов, на которые должно ответить любое человеческое общество, чтобы существовать.

В вопросе о том, что такое знание и как им обладать, скрыт еще один: имеет ли кто-то право заявлять, что обладает знанием, и если да, то кто именно и при каких обстоятельствах? В какой ситуации можно сказать: «Я прав, а ты ошибаешься!» и действовать в соответствии с этим? Именно с этой проблемой сражался Платон в «Республике» и других произведениях: как в мире, где существуют разные мнения, отличить истину от заблуждения? Другими словами, как решить, кто прав?

Дело не только в том, что у людей разные мнения и мы делаем разные выводы из того, что видим. Мы и видим по-разному. Наши точки зрения различаются — как буквально, так и фигурально. Двух людей с полностью одинаковым жизненным опытом не существует по определению. Все мы думаем — и принимаем это на веру, — что где-то «там» должна быть объективная реальность, мир, какой он есть на самом деле, независимый от искажений человеческого восприятия, мир, который мы все видели бы одинаково, если бы могли идеально видеть. Философы называли этот мир внешним миром, объективным миром, миром-в-себе. Я называю его миром-где-то-там. У Платона это мир «форм», чистых и идеальных вещей, какими они являются на самом деле, «вечно тождественных самим себе» сущностей[26]. В представлении Платона именно философ мог претендовать на то, чтобы видеть вещи такими, какие они есть, и, соответственно, иметь окончательное знание, а не переменчивое мнение. И, конечно, хотя мира-где-то-там может на самом деле и не быть, именно его мы все и стремимся познать.

Однако мы живем не в мире согласия, а в мире диссонанса, где воспринимаемых реальностей так же много, как и самих людей. Некоторые — как избиратели Джорджа Дардена — видят инопланетян. Другие утверждают, что видели Элвиса Пресли после его смерти в 1977 году. И не всех их так уж легко объявить сумасшедшими. Опыт профессионала, клинического психолога Хильды Уивер настолько удивителен, что имеет смысл привести длинную цитату целиком.

Великий цивилизационный вклад либерализма состоит в способе разрешения конфликтов. Ни один другой режим не позволял большим и разнородным группам людей предлагать социальную повестку таким образом, что различия между их членами не заглушались или конфликт не выходил из-под контроля. Бертран Рассел как-то сказал, что фраза «порядок без власти» могла бы быть лозунгом как политического либерализма, так и науки. Если бы нужно было выбрать девиз из трех слов для описания либеральной идеи, «порядок без власти» бы вполне подошел. Инновация либерализма заключалась в том, чтобы построить общество, которое имитировало бы величайшую либеральную систему всех времен — эволюцию жизни. Как и в эволюционной экологии, системы в либерализме децентрализованы, саморегулируемы и признают только авторитет друг друга в открытом, конкурентном общественном процессе (игре). Так, игра в рынок — это открытый децентрализованный процесс распределения ресурсов и легитимизации владения, игра в демократию — открытый децентрализованный процесс легитимизации использования силы, игра в науку — открытый децентрализованный процесс легитимизации убеждений. Как живые существа конкурируют за пищу, так и предприниматели конкурируют за бизнес, политики — за голоса избирателей, гипотезы — за сторонников. В биологической эволюции результат не бывает предопределенным или окончательным — и точно так же в капитализме, демократии и науке. Всегда будут еще одни торги, еще одни выборы, еще одна гипотеза. В биологической эволюции ни один вид, каким бы развитым и разумным он ни был, не свободен от тягот конкуренции — и то же можно сказать об игроках в капитализм, демократию и науку. Не важно, кто ты такой — ты должен говорить на языке долларов, голосов избирателей, критики: никаких исключений, никакой личной власти.

В наше время рассматривать демократию и капитализм как либеральные социальные системы стало, конечно, общим правилом. Но думать так же о науке — это что-то совершенно новое. Большинство из нас считают науку своего рода машиной, которая с помощью уравнений, лабораторий и научных статей неумолимо перерабатывает наши данные, теории и изобретения. Но философы науки резко отошли от этой позиции в сторону так называемой эволюционной эпистемологии. Согласно последней, знание приходит к нам не благодаря откровению, как утверждает религиозная традиция; не благодаря глубоким размышлениям мудрейших, как считал Платон; и даже не благодаря точным экспериментам, которые ясно раскрывают секреты природы, как считалось в рамках преобладавшего до этого столетия механистического взгляда на науку[42]. Вместо этого знание эволюционирует — со всей бессистемностью и непредсказуемостью, которые подразумевает постепенное развитие. В биологической эволюции виды и их гены трансформируются в процессе конкуренции за ограниченные ресурсы, а мутации обеспечивают материал для изменений. В эволюционной эпистемологии гипотезы и идеи трансформируются в процессе конкуренции под давлением критики, а интеллектуальное разнообразие обеспечивает материал для изменений. Эволюционный взгляд на познание подразумевает, что метод проб и ошибок играет в науке такую же важную роль, как механистическое экспериментирование. Он подразумевает, что научный консенсус не обязательно методично марширует к одному-единственному неизбежному выводу; консенсус часто меняет направление, отклоняется от курса, и то, где он окажется в тот или иной момент, так же зависит от обстоятельств, моды и даже конкретных людей, как и от природы вещей. (Это не значит, что результат случаен; метод проб и ошибок может быть непредсказуемым в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной обеспечивает стабильное развитие. Путь может отклоняться в ту или иную сторону, но в целом ведет вверх.) Что самое важное, эволюционный взгляд подразумевает, что познание — это производная от социального процесса. Знание рождается благодаря людям, которые друг друга перепроверяют. Наука — это не машина; это сообщество, среда. А человеческое знание, как и сами биологические виды, — продукт беспорядочного взаимодействия живых организмов.

Порядок формируется, когда все взаимодействуют со всеми по правилам, одинаковым для каждого (порядок без власти): эта идея объединяет как великие либеральные системы, так и великих либеральных теоретиков. Известно, что на Дарвина сильно повлияли экономические идеи Адама Смита. «Теория естественного отбора, — пишет Стивен Джей Гулд, палеонтолог и историк науки, — это творческий перенос в биологию основной мысли Адама Смита о рациональности экономики: природный баланс и порядок возникают не благодаря высшему, внешнему (божественному) контролю, не благодаря существованию управляющих всем универсальных законов, а благодаря борьбе между индивидами за собственную выгоду»^{1}. Адам Смит, в свою очередь, был хорошо знаком с работами английских политических либералов (свою книгу «Исследование о богатстве народов» он опубликовал в 1776 году). Однако о самой тесной связи в либеральном созвездии говорят реже всего: это связь между демократией и наукой. Ведь отцом теорий политического и эпистемологического либерализма был один и тот же человек — отец самого либерализма.

Триста лет назад Джон Локк предложил идею о том, что легитимность власти определяется не правителями, а постоянным согласием управляемых. На возражение, что ни одно правительство не будет в состоянии долго существовать, если народ сможет создавать новый законодательный орган всякий раз, как будет недоволен прежним, Локк отвечал, что правительство, опирающееся на мнение народа, будет не менее, а более стабильным, чем режим с постоянным правителем, — хотя сначала и может показаться иначе. Гений Локка (а позднее — Адама Смита и Чарльза Дарвина) заключался в понимании того, что не увидел Платон: что социальная стабильность не требует социальной статики. А даже наоборот.

Тот же Джон Локк разработал и эмпирическую теорию познания. Сам Локк никогда явно не связывал свое учение о философии познания с философией политики, но их родство несложно разглядеть. Для начала — он был одним из величайших фаллибилистов (или в этом смысле — скептиков). Как никто не имеет абсолютного права претендовать на власть, так никто и не имеет абсолютного права решать, что является истиной. Как сам король не может нарушать базовые права, так даже мудрейший или святейший из людей не может претендовать на то, что никогда не ошибается. Потому что любой из нас может быть неправ. «Все люди подвержены заблуждению»[43], — говорил Локк. «Хорошие люди все же есть люди, подверженные ошибкам, и нередко они с горячностью отдаются заблуждениям, которые они принимают за божественные истины, сияющие в их умах ярчайшим светом»[44]. Но нет: сколь бы уверенными вы себя ни чувствовали, как бы сильно ни были убеждены, вы должны проверять информацию. Знание обо всем, кроме математики, нашего собственного существования и существования Бога, может быть получено только с помощью опыта — то есть с помощью проверки. Именно Локк положил начало публичному процессу выбора достойных идей, так же как и публичному процессу выбора достойных лидеров. И он же сформулировал определяющий принцип либерализма: правление правителей, а не личностей.

И — что неудивительно — он же изобрел и самый сильный аргумент в пользу терпимого отношения к другим мнениям. В строках, определяющих сегодня моральность либеральной науки, Локк сформулировал наказ, который каждое поколение с таким трудом усваивает и так легко забывает: «Мы хорошо поступим, если будем снисходительны к нашему незнанию и постараемся устранить его, мягко и вежливо просвещая, и не будем сразу же дурно обращаться с другими, как с людьми упрямыми и испорченными, за то, что они не хотят отказаться от собственных мнений и принять наши… Ибо где же тот человек, который обладает бесспорной очевидностью истины всего того, чего он придерживается, или ложности всего того, что он осуждает?»[45]. Вот почему в конечном счете конституция защищает речи нацистов, коммунистов, расистов, сексистов, гомофобов и Энди Руни: кто-нибудь из них может оказаться прав. А если выяснится, что они не правы, нам всем полезно услышать их мнение, чтобы иметь возможность его критиковать и понять, почему именно оно ошибочно^{2}.

Как писал Мэдисон, «до тех пор, пока человеческий разум наклонен ошибаться, а человек не ограничен в пользовании им, неизбежны различные мнения»[46]. Его слова были отражением идей Локка. Основатели американской республики начали Билль о правах со слов «Конгресс не должен издавать никакого закона относительно установления какой-либо религии, или воспрещающего свободное исповедание всякой религии, или ограничивающего свободу слова и прессы», и их образ мыслей был сформирован под воздействием как локковской эпистемологии, так и его политической теории.

Преимущества и недостатки демократии и рынков сегодня рассмотрены уже вдоль и поперек, но, чтобы лучше понять либеральную науку, имеет смысл бегло пройтись по ним еще раз. Недостатки этих систем серьезны, и о них нельзя умалчивать. Во-первых, сама идея дать возможность огромной, аморфной, неконтролируемой массе избирателей и коммерсантов принимать важнейшие социальные решения противоречит здравому смыслу и интуиции. Интуитивно кажется, что прав Платон: разумнее поручить мудрейшему распределять ресурсы и принимать решения о выборе правителя. Вот почему для того, чтобы усвоить демократические и рыночные ценности (то есть чтобы суждения о демократических и рыночных системах стали интуитивно казаться правильными), требуются столетия культурного развития и годы личного образования; вот почему людям, привыкшим к авторитарному моральному климату, так трудно переключиться на механизмы демократии и рынка и у них так часто ничего не получается.

Во-вторых, открытые децентрализованные системы принятия решений постоянно заставляют волноваться. С их помощью нельзя рассчитывать на достижение конкретного результата, и, так как нет человека, который бы за все отвечал, полученные результаты зачастую никого особенно не устраивают. Единственная константа — это изменение, а изменения нервируют и могут быть болезненными и бесполезными. Лидеры приходят и уходят — иногда они меняются так часто, что не успевают утвердить свой политический курс; рынок заставляет закрывать заводы и менять работу. Никто не может рассчитывать на то, что будет долго оставаться наверху.

Но и преимущества этих двух систем огромны. Они гибкие, то есть легко адаптируются к изменениям. Они инклюзивные, то есть позволяют наилучшим образом использовать человеческое разнообразие. (Каждый может голосовать, каждый может владеть собственностью.) При этом, несмотря на то что они гибкие и инклюзивные, они в целом стабильны. То есть они либеральны в очень важном смысле: они дают нам относительную свободу быть собой, вносить тот вклад в окружающую действительность, который нам подходит, при этом сравнительно мало рискуя сломать саму систему.

Сильные и слабые стороны либеральной науки примерно те же, что и у двух ее либеральных сестер. Как и у них, ее недостатки серьезны.

Например, если уж на то пошло, позволить беспорядочной толпе независимых критиков решать, что является истиной, еще сложнее, чем доверить рынкам распределение ресурсов или голосованию — выбор лидеров. Мы все привыкли считать себя невероятно умными, и у всех нас есть убеждения, за которые мы держимся для уверенности и спокойствия; но, когда мы играем в либеральную науку, мы с одинаковой вероятностью можем и выиграть, и проиграть. Если вы собираетесь участвовать в этой игре, стоит со всей серьезностью отнестись к строгому завету Локка: «Сила наших убеждений вовсе не свидетельствует об их правильности»[47]. Не важно, как сильно вы уверены в своей правоте, говорит Локк; вас нужно перепроверить. По понятным причинам многие убежденные люди говорят: «Нет, спасибо». Наш платонический инстинкт бунтует: зачем позволять дураку проверять мудреца? Зачем позволять заблуждению господствовать? Зачем давать идиотам-расистам или невеждам-атеистам свободно распространять свой токсичный помёт? Огромная масса людей будет всегда считать либеральную науку абсурдной или аморальной, и это стоит рассматривать как ее серьезный практический недостаток.

Кроме того, нелегко полюбить систему, которая не позволяет поставить точку в споре. Никто не имеет права на решающее слово; никто не имеет права заявлять, что владеет окончательным знанием. Таковы правила. В науке теорию флогистона сменила кислородная теория горения, концепцию эфира — концепция физического вакуума; даже наши самые базовые идеи — абсолютность времени, Евклидова геометрия, единство реальности, фундаментальное разделение пространств — все они предстали перед судом критики и признаны недостойными[48]. Какого размера Вселенная? Примерно такого (в радиусах Земли):

«Изучение этих цифр вряд ли убедит широкую аудиторию, что сегодняшние данные будут иметь более удачную судьбу, чем их предшественники», — пишет Дерек Гьертсен, которому я обязан этой табличкой^{3}. То же самое можно сказать об экономических, исторических данных, обо всем огромном массиве человеческих знаний. Игра в науку происходит согласно собственной внутренней логике, а не согласно логике здравого смысла; так как она ориентируется на опыт никого конкретно, ее картина мира всем чужда. Мы путешествуем от одной реальности к другой, как пассажиры какого-то странного туристического автобуса, и никогда не прибываем к пункту назначения. Игра в либеральную науку удовлетворяет нашу потребность в новой красоте, но не наше стремление обрести конечную истину: никто не имеет права на решающее слово.

Со времен революции скептиков с этой проблемой столкнулись многие великие умы. Сам Монтень сбежал с «кухни», не в силах справиться с жаром от того огня, который зажег. «Я… принимаю выбор другого и держусь того, что мне определено Богом, — заявил, наконец, он. — В противном случае я не мог бы остановиться и без конца менял бы свои взгляды. Благодаря этой устойчивости я, не вступая в борьбу со своей совестью, сохранил, божьей милостью, верность старым формам нашей религии»[49].

Кто его осудит? Ральф Уолдо Эмерсон сказал: «Бог каждому предлагает выбор между правдой и покоем. Выбирайте то, что вам больше нравится, — но только одно из двух». Лично мне постоянно меняющиеся феерические ландшафты, которые предлагает нам игра в науку, кажутся прекрасными и вдохновляющими. Ни одному художнику еще не удавалось создать ничего столь же грандиозного, красивого и дерзкого, как наша многообразная, ослепительная, таинственная, познавательная, ужасающая картина мира. Но кто при этом не мечтает о покое? Кто не согласится с христианином-фундаменталистом, который сказал В. С. Найполу[50]: «В современной картине реальности мир — это одно безобразие за другим. Ужасное мировоззрение. Мировоззрение, с которым люди, по большому счету, жить не могут. Оно не может длиться вечно. Оно себя уничтожит»^{4}.

Но вот что интересно. Демократия не скатилась в анархию и не деградировала до тирании большинства, как ожидали ее враги и как боялись друзья. Капитализм не стал палачом для самого себя, как предсказывал Маркс. А интеллектуальная система, построенная на безграничной децентрализованной критике, не уничтожила себя и не выродилась в пустую болтовню. Именно в ее странности, неорганизованности, аморфности и масштабе кроется ее спасение.

Массив знаний либеральной культуры нельзя найти в книге или обнаружить в чьей-то отдельно взятой голове. Чтобы его увидеть, нужно наблюдать за тем, что люди делают; в их каждодневном взаимодействии вы увидите отражение их картины мира и знаний. Либеральная наука — наука в самом широком смысле слова — это не система воззрений и не созвездие авторитетов. Это скорее социальная общность. Пирс выразил глубокую и наводящую на раздумья мысль: «Не „мой“ опыт, а „наш“ является предметом мышления; и это „мы“ обладает бесконечными возможностями»[51]. «Мы» — это общество либеральной науки, критическое общество: сообщество людей, которые ищут друг у друга ошибки. А «безграничные возможности» — это плоды эффективно культивированного интеллектуального разнообразия людей.

Разнообразие биологических форм — это материал для естественного отбора. Разнообразие политических воззрений приводит к обновлению демократических и разрушению авторитарных правительств. Разнообразие человеческих возможностей и желаний приводит в движение рынки. Вот и разнообразие точек зрения, мыслей, опыта — наших пестрых субъективных миров — не менее важно. На самом деле это — один из богатейших природных ресурсов; возможно, самый изобильный из всех.

Если интеллектуальная система хочет эффективно распорядиться этим ресурсом, она должна быть в состоянии сделать как минимум две вещи. Во-первых, генерировать продуктивный конфликт: вдохновлять на новые идеи и открывать возможности для новых дискуссий в нужное время в нужном месте, тем самым формируя плодотворную почву для развития мысли и исследований. Во-вторых, система должна быть в состоянии улаживать конфликты, которые сама же порождает. После того как она их создала, она должна с ними разобраться, должна решить, какие новые идеи достойны развития, какие споры стоит продолжать, какие воззрения в конце концов войдут в канон общепринятых и станут сами собой разумеющимися. Такой отбор — наиболее сложная часть работы. Любой из нас может каждый день до завтрака генерировать по три новых идеи; проблема в том, что почти все они будут плохими. Непросто понять, кто же породил хорошую идею. В отсутствие мирного способа сопоставить противоположные мнения и сделать выбор миллионы наших идей обречены остаться без развития, и каждый будет уверен в собственной правоте. Не имея возможности сблизить точки зрения, понять, какая идея лучше, мы будем только враждовать и бездействовать.

Конечно, формулировать назревшие вопросы и сортировать идеи можно поручить и центральной власти, но результаты могут быть самые странные. Один из моих любимых примеров — это случай, произошедший в 1988 году, когда преподобный Мун Сон Мён, мессия и лидер «Церкви объединения», неожиданно обогатил массив церковных знаний, объявив, что его сын Мун Хын Джин, погибший в автокатастрофе в семнадцатилетнем возрасте, возродился в теле прихожанина из Зимбабве. Как писала газета Washington Post, это сообщение вызвало «теологический скандал среди последователей Муна»^{5}. В авторитарных режимах преимущество получают не здравые идеи, а те идеи, которые нравятся руководству. Можно не сомневаться, что оно будет тратить энергию на противоречивые действия, начинающиеся с глупых мыслей и ведущие в никуда.

Я утверждаю, что либеральная наука способна устанавливать повестку дня и сортировать идеи гораздо лучше, чем любая другая система. Ей удалось поставить конфликт точек зрения себе на службу, в то время как для других систем это угроза. Она лучше и быстрее всех других систем умеет перебрасывать интеллектуальные ресурсы — светлые умы, специализированное знание — туда, где от них будет больше всего пользы. Позвольте мне обрисовать схему того, как работает либеральная наука, — потому что именно этому механизму теперь угрожают новые враги свободы мысли.

«Разница между амебой и Эйнштейном, — писал Карл Поппер, — состоит в том, что хотя оба используют метод проб и устранения ошибок, амеба не любит ошибок, а Эйнштейна они интересуют: он осознанно ищет у себя ошибки, надеясь узнать нечто благодаря их обнаружению и устранению»[52]. То есть амеба Поппера метафорически что-то «знает»: как найти еду, как вызвать у вас дизентерию — но ее нельзя назвать любопытной. Любопытство — это не только желание найти правду как таковую; это еще и желание найти ошибку: предложить новые воззрения, которые исправляют недостатки старых.

Если вам понадобится много идей, чтобы из них выбирать, побуждайте людей быть скорее как Эйнштейн, чем как амеба. Общество критиков — людей, ищущих ошибки, — стимулирует в людях любопытство, награждая их за нахождение ошибок, а не наказывая за это. В культуре либеральной науки любопытство само по себе является социальной ценностью — совершенно независимо от того, насколько оно практично. Слово «оригинальный» — это высокая похвала; нестандартность если и не всегда воспринимается с восторгом, то по крайней мере считается полезной; каждый молодой ученый старается выделиться, развив мысль в новом направлении. Тот, кто удачно встряхнет устоявшееся мировоззрение, получает не тюремный срок, а Нобелевскую премию.

Давайте представим себе, как приобрести известность в науке, журналистике, истории и т. д. Можно развить новую гипотезу и предложить ее сообществу для проверки. Если она окажется интересной и люди станут ее обсуждать — вы знамениты. Вы задали повестку дня. Другой вариант — стать тем, кто тестирует мнения. Можно прославиться, вступив в существующую дискуссию или предложив удачное решение имеющейся проблемы. Таким образом вы сделаете «прорыв». В некотором смысле, конечно, постановка проблемы и ее решение — это две стороны одной медали. Большинство оригинальных способов проверки разрешают старые проблемы, создавая при этом новые. Если кто-то, как кажется, преуспел больше в первом, чем во втором, такой человек считается особенно успешным. Сообщество признает, что он исправил ошибку.

Погоня за славой — это гонка до следующей проверки: не для того, чтобы закончить игру (игра никогда не кончается), а для того, чтобы сделать следующий ход. Система всегда находится в движении, и в ней часто бывает очень высокая конкуренция. «Лаборатории в США и Европе наперегонки пытаются понять, существуют ли еще неоткрытые семейства фундаментальных субъядерных частиц. До финиша осталось всего несколько месяцев», — пишет New York Times^{6}, и эта статья больше походит на спортивный репортаж. Институционализация любопытства внутри системы и нацеленность на проверку необходимы для того, чтобы система могла быстро приспосабливаться. Если вам нужно защитить идею, вы должны быть готовы быстро думать и отражать неожиданные атаки, иначе вы проиграете. Постоянные проверки требуют постоянных поправок — как в головах отдельных людей, так и в сознании всего сообщества.

Сказанное не означает, что каждый в системе всегда готов с легкостью менять свое мнение; это невозможно и, в общем-то, нежелательно. Хотя популярный образ ученого предполагает, что он спокойно следует за ходом эксперимента, куда бы он его ни привел, любой, кто взглянет на науку поближе, быстро обнаружит, что это не совсем так (и неудивительно). Физика, психология, история — все эти науки подпитываются упрямством: люди занимают определенные позиции и отстаивают их. Ученые часто отказываются менять свое мнение; в качестве крайней меры они иногда утверждают, что последующие исследования подтвердят их правоту. Так делал Дарвин, когда его теория эволюции столкнулась с серьезными возражениями со стороны генетиков и сторонников идеи о происхождении жизни в геотермальных источниках. (Дарвин упрямо стоял на своем, хотя, наверное, более «научно» было бы признать поражение; но последующие исследования действительно подтвердили его правоту.) Часто люди проводят эксперименты и затевают исследования не потому, что искренне хотят найти истину, а просто для того, чтобы защитить свое устоявшееся мнение или кому-нибудь насолить.

И до некоторой степени это нормально. Важно понимать, что игра в науку дает уверенность, что правильный ответ будет «найден», — но только если играть по правилам, то есть прислушиваться к критике и оставаться в игре даже тогда, когда все складывается против вас. Если вы это делаете, то можете быть сколь угодно догматичны — недогматична будет система. Знакомый научный журналист однажды сказал мне про одного известного биолога: «Он ужасно категоричен, но прекрасно знает правила игры». До тех пор пока этот биолог следует правилам — не претендует на решающее слово и на личную власть, — его упрямство выгодно обществу, так как заставляет его оппонентов работать упорнее (хотя сам он рискует в конце концов остаться в одиночестве и забвении). Великий геолог Чарльз Лайель в 1875 году сошел в могилу, будучи противником идеи об эволюции человека, а Эйнштейн так и не смог принять фактора случайности в квантовой теории («Бог не играет в кости»). Система адаптируется даже в том случае, если многие ее участники этого сделать не могут.

Гениальность либеральной науки не в том, что она искореняет догмы и предубеждения, а в том, что она удачно их использует — сталкивает одну догму с другой, одно предубеждение с другим, делая их таким образом социально продуктивными. Наука остается беспристрастной, даже если отдельные ученые не таковы. «Одна из сильных сторон науки, — писал философ и историк науки Дэвид Ли Халл, — заключается в том, что ученым не обязательно быть беспристрастными — нужно только, чтобы у разных ученых были разные пристрастия»^{7}.

Это принципиальный момент. Креационисты и борцы за права меньшинств требуют, чтобы в учебниках им отводили столько же места, сколько и их оппонентам, и один из самых искусительных доводов этих людей таков: дарвинисты и европоцентристы так же подвержены предубеждениям, как и креационисты с афроцентристами. На это можно ответить, что да, конечно: эволюционисты и европоцентристы пристрастны. Пристрастия и предубеждения — это то, что делает нас людьми и зажигает наши умы. Но осуждения достойны не предубеждения сами по себе, а предубеждения, которые никто не проверяет. Идея либеральной науки не в том, чтобы быть свободными от предубеждений (это невозможно); суть в том, чтобы признать, что ваше личное предубеждение может быть ошибочным, и представить его для публичной проверки — на суд людей, придерживающихся иных точек зрения.

В 1988 году Антидиффамационная лига, основанная организацией «Бней-Брит»[53], ратуя за принятие специальных законов против преступлений, совершаемых на почве ненависти, заявила следующее: «Что важно, более суровые законы против насильственных проявлений антисемитизма и нетерпимости показывают, что государство готово со всей решимостью работать над искоренением предубеждений». Для частных групп, таких как Антидиффамационная лига или Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения, а также для родителей и проповедников «искоренение предубеждений» — вполне достойная цель. Достойной она кажется и конкретным отдельным людям. Но у разных людей и социальных групп разные представления о том, что такое предубеждение. (Можно ли считать светский гуманизм предубеждением против христиан? А афроцентризм — предубеждением против белых?) Вот почему искоренение предубеждений — это как раз то, чего государство (в смысле — государственные власти) должно со всей решимостью не делать. То же касается университетов, нравственная задача которых — искать знание с помощью критики, а не насаждать правильные мнения. Ведь искоренить предрассудки и ненависть невозможно в принципе, а попытки избавиться от предубеждений руками центральной власти могли бы привести к тому, что из всех предубеждений осталось бы только одно — то, которое по душе самому влиятельному человеку.

Более того — и это слишком часто упускается из виду или замалчивается, — все мы выигрываем от жизни в богатом предрассудками обществе, потому что твердые убеждения, какими бы пристрастными или ошибочными они ни были, разжигают дискуссию. И это хорошо, когда среди нас немного расистов, парочка антисемитов, группка оголтелых фундаменталистов и пара-тройка ненавистников христианства. Просвещенный и эффективный интеллектуальный режим позволяет процветать миллиону предубеждений, в том числе и ненавистнических. Он не пытается их ликвидировать, потому что это неизбежно приведет к тому, что все станут разделять одно и то же предубеждение, — а это, в свою очередь, убьет науку. Он поступает иначе: стравливает разные мнения. А потом усаживается поудобнее и наблюдает за развитием знания.

Именно благодаря тому, что либеральная наука сталкивает лбами разные мнения и настаивает, что каждый может ошибаться и всех надо проверять, она приобрела две свои самые привлекательные черты. Первая — либеральная наука делает массу ошибок. Но вторая — она исправляет эти ошибки, награждая тех, кто их находит.

Стивен Джей Гулд писал: «В науке существует такой же упрямый догматизм, как и в религии. И я не знаю другого способа ему противостоять, кроме кипучего воображения, которое стимулирует нестандартный подход к работе и содержит в себе высокий потенциал для вдохновенных ошибок». «Вдохновенные ошибки»: никакие другие слова не могут лучше передать интеллектуальный дух либерального общества. Идея о том, что ошибка — это никогда не преступление (а может быть, наоборот, источник духовного подъема), раскрепощает и подталкивает к творческому, даже абсурдистскому мышлению. В то же время обязательная перепроверка всех идей вселяет некоторую уверенность, что действительно абсурдные идеи отсеются. Стадное мышление и следование моде всегда будут частью человеческой жизни, но либеральная наука имеет тенденцию со временем корректировать сама себя. Она обладает тем же преимуществом либеральных систем, что и эволюция, капитализм и демократия: способностью к саморегулированию, управляемостью «невидимой рукой» (порядок без власти). Когда мнения диаметрально расходятся, утверждения приобретают причудливую, раздутую форму и становятся привлекательным объектом для нападок. Появляются заголовки вроде «Скептики не согласны с мрачными перспективами глобального потепления» и «Теоретики ядерной зимы признали, что проблема была преувеличена».

Старая пословица гласит, что мифы рождаются благодаря воображению, в то время как наука базируется на старых добрых твердых фактах. Но это абсурд. «Вдохновенные ошибки» требуют живого воображения; более того, они требуют, чтобы воображение работало сверхурочно. Когда космический аппарат «Вояджер» пролетал мимо Нептуна, один потрясенный астроном сказал: «Он показал нам, что мы слишком мало прибегаем к воображению»^{8}. Разница между научным сообществом и мифотворческой группой заключается не в том, что одни опираются на воображение, а другие нет; она в том, что правило скептика и правило эмпирика создают напряженную атмосферу, благодаря которой воображение становится стражем самого себя. Ведь если вы хотите играть хорошо, вам нужно проявлять изобретательность сразу в двух направлениях: придумывать гипотезы об окружающем мире и способы их опровергнуть.

Еще более продуктивное напряжение возникает благодаря тому, что интеллектуальное разнообразие людей сосуществует с правилом «никто не обладает личной властью». По поводу этого правила существует некий фундаментальный консенсус, и поэтому оно важно.

Когда я говорю о консенсусе, я не имею в виду, что участники либеральной интеллектуальной системы часто соглашаются друг с другом. Напротив, они все время весело, горячо и иногда зло друг с другом спорят. Как пишет Халл, «препирательства, которые происходят в науке ввиду ее состязательности, — такая же неотъемлемая ее часть, как и чувство локтя, существующее в силу необходимости сотрудничать»^{9}. Так и есть. Но цель игры — создать новое знание и завоевать таким образом хорошую репутацию, а репутацию можно завоевать только тогда, когда ваши выводы перепроверят другие люди. Они должны иметь возможность полагаться на ваши результаты, подтверждать их, следить за ходом вашей мысли, иметь доступ к вашим исходным данным. То есть игра в науку заставляет вас строить мосты. Вы должны убеждать.

Как говорил Питер Медавар, наука — это искусство найти объяснение. Предлагаю свою версию этой фразы: наука — это искусство найти решение. Когда попытки что-то перепроверить не приводят к убедительным результатам и скатываются в перебранку, у обеих сторон появляется стимул обратиться к тем вопросам, которые проще разрешить, или переориентировать спор на поиск общего языка. Хорошим примером служит эта история, описанная в газете New York Times:

Игра в науку сделала то, что она умеет лучше всего: столкнула разнообразие мнений и потребность приходить к согласию, направив таким образом энергию конфликта в конструктивное русло. Она вынудила людей с твердыми мнениями искать нечто, на чем они могли бы сойтись. Лучший из известных мне примеров, показывающий, как либеральная наука умеет переориентировать ожесточенный спор на поиски общего языка, — это зарождение в XVIII веке современной геологии.

Двести лет назад геологии в ее современном эмпирическом виде не существовало. Наука о Земле пользовалась дурной славой оттого, что предлагала миру масштабные спекулятивные теории, которые обычно было невозможно проверить, так как они предполагали разного рода чудесные божественные вмешательства (например Всемирный потоп). К концу XVIII столетия теории стали постепенно приобретать более прикладной характер, но решающую роль сыграл начавшийся в Британии ожесточенный спор. Он касался происхождения гранитов и базальтов. Представители одной крупной школы (нептунисты) считали, что гранит кристаллизовался из первичного Мирового океана, который покрывал Землю в ее изначальном состоянии хаоса; представители другой школы (плутонисты) утверждали, что гранит имеет вулканическую природу. Спор порождал массу злобы и неприязни. «Противоборствующие фракции чаще пользовались насмешками и иронией, чем аргументами, — вспоминал в 1835 году великий геолог Чарльз Лайель, — пока, наконец, полемика не достигла такого накала, какого до этого никогда не наблюдалось в естествознании»^{11}. В Эдинбурге пьесу, написанную плутонистом, освистали на премьере специально собравшиеся в зале нептунисты. Конфликт вышел из-под контроля.

Реакция была ожидаемой: к началу XIX века отношение ко всем геологическим теориям стало скептическим. Спекулятивные размышления о происхождении мира, как выразился один геолог в 1810-х годах, «напоминали психическое расстройство»^{12}. Молодое поколение геологов объявило, что вместо бесплодных споров о «надуманных» теориях ученые должны выходить из дома и искать факты — образцы, окаменелости, геологические формации. В 1815 году Джон Кидд[54] даже заявил следующее: «Геологическая наука в настоящее время находится на таком раннем этапе становления, что любая попытка обобщений будет безуспешной; поэтому пока что следует просто терпеливо собирать полезные факты»^{13}.

Именно этим геологи и занялись — под «фактом», конечно, понимая нечто конкретное, с чем они все могли бы согласиться. В 1807 году было основано Лондонское геологическое общество. Его целью стала возможность «обращаться к трудам и талантам множества отдельных ученых, ныне объединившихся и получивших поддержку». Согласно новой концепции, геология представляла собой децентрализованную науку, сумму малых элементов. Это пространство для множества отдельных ученых, каждый из которых привносит некоторые факты, а не прибежище нескольких теоретиков и их последователей. Геологи того времени довольно ясно выражали свое отношение к происходящему: они устали от склок и желали прекратить их, прогнав из науки одиночек, развивавших непроверяемые мистические теории. Потребность в фактах, писал один геолог, сделала науку о Земле объектом «всеобщего, объединенного приложения сил, и отдельный ученый потерял возможность в одиночку, без поддержки других, сделать что-то значимое»^{14}. Другими словами, в отсутствие консенсуса нельзя было претендовать на обладание знанием.

Чудеса по определению невозможно проверять публично и систематически, и поэтому люди, настаивающие на существовании чудес, обычно вовлечены в исключительно личные споры, в которых мировоззрение одного человека противостоит мировоззрению другого. Такие споры могут приводить к ужасным казусам и даже войнам убеждений. Неудивительно, что в начале XIX века чудеса оказались вне закона, а проверка фактов стала обязательным условием компетентной геологии. (Это правило эмпирика: «покажите мне».) Геологи систематизировали полемику, договорившись полностью отказаться от ссылок на сверхъестественные фантазии при объяснении природных явлений. В это же время теоретики геологии уважительно, но безоговорочно отмежевались от библейской версии истории Земли, так как вера во Всемирный потоп все очевиднее вступала в противоречие с накопленными фактами. К 1823 году геолог мог произнести фразу, немыслимую еще за несколько десятилетий до этого: «Во имя откровения и науки — истины во всех ее формах — физические аспекты поиска должны проводиться так, будто Священного Писания никогда не существовало»^{15}. (Это правило скептика: «никаких заранее известных выводов».) С помощью этих двух либеральных правил довольно быстро сформировалась современная геология — с ее ассоциациями, публикациями и международной сетью ученых, добывающих и проверяющих информацию. Примерно к 1830 году раскол между нептунистами и плутонистами был преодолен и забыт (накопившиеся факты подтвердили точку зрения плутонистов), и историки Земли превратили свою дисциплину в открытую, децентрализованную либеральную науку.

Любой социальной системе, в рамках которой нужно выбирать между идеями, постоянно грозит раскол. Именно с этой угрозой двести лет назад столкнулись геологи. Их успешная борьба с ней демонстрирует важную мысль. Одна из величайших побед либеральной науки заключается в том, чего она не сделала: не разделила сообщество. У нас нет двух или десяти несовместимых друг с другом физик или историй, каждая из которых отрицала бы легитимность остальных; в науке не было Великой схизмы. «Научное исследование всегда одерживало самые замечательные триумфы в деле установления мнения», — писал Пирс в 1877 году[55], отмечая тот факт, о котором с тех пор очень редко вспоминают. У либеральной науки есть два бесценных социальных навыка. Первый — она очень хорошо разрешает конфликты. Второй — она очень хорошо не разрешает конфликты. Общество критиков весьма многочисленно. Так как никто не имеет права на решающее слово, люди оставляют друг другу возможность не соглашаться, а затем соглашаться с несогласием, и это, несомненно, один из самых важных инструментов науки. Процесс позволяет обходить трудноразрешимые противоречия, избегая их, отсрочивая их решение до тех пор, пока не появятся новые данные, или просто откладывая их в сторону. Либеральная наука защищена от расколов своей способностью включать в себя противоречивые взгляды, давая им возможность сосуществовать и соперничать до тех пор, пока один из них или все они не будут, наконец, устранены или не устареют. Вот в чем заключается скрытая власть этих четырех емких слов: «Мы пока не знаем».

На самом деле либеральная наука лучше всего описывается не как единство мнений или массив знаний, а как самоорганизующийся вихрь разногласий. Споры бывают очень жаркими, но чаще всего в них задействовано не так много людей — лишь небольшая часть всей системы. Лучшая защита для либеральной науки — это ее огромный, всепоглощающий масштаб; она простирается через континенты и поколения. Это и есть ключ к ее эффективности. Если вы обнародуете гипотезу и позволяете (в принципе) любому человеку попробовать ее опровергнуть, то получаете возможность быстро создать новую идею совместно с тем человеком в любой точке Земли, который сумеет проверить ее лучше всех. Благодаря научным журналам, ассоциациям, газетам и конференциям гипотезу, выдвинутую в Берлине, почти сразу могут протестировать и модифицировать в Буэнос-Айресе, Пекине или Бирмингеме; либо ее могут проверить через пятьдесят лет люди, которые сейчас еще даже не родились. По мере того как общество критиков находит все новые спорные вопросы и способы их разрешить, сеть проверяющих быстро растет. Дерек Джон де Солла Прайс подсчитал, что количество ученых и научных журналов удваивалось со времен Локка каждые 10–15 лет; «используя любое разумное определение ученого, можно сказать, что от 80 до 90 % всех когда-либо функционировавших ученых живут в наши дни»^{16}. Со времен Второй мировой войны каждый год появлялось от ста до четырехсот новых научных журналов. В обществе критиков уже давно исчезли национальные границы. Только между 1975 и 1984 годами в передовых индустриальных странах доля научных статей, написанных в соавторстве с коллегами из других стран, от общего числа научных статей почти удвоилась, и темпы ее роста ускорялись^{17}. Ньютон говорил, что стоит на плечах гигантов. Это так, но, что еще более важно, либеральная наука позволяет каждому из нас стоять на плечах миллионов простых исследователей, а не только нескольких великих. В авторитарных системах есть свои интеллектуальные гиганты. Чего в них нет, так это способности организовать и использовать ресурсы массы средних мыслителей. Как, вероятно, поняли геологи начала XIX века, великая наука — это нередко сумма мелких вложений. В 1989 году один астроном, наконец, идентифицировал смутный объект на расстоянии 84 триллионов миль; за время, которое потребовалось ему для демонстрации того, что столь долго наблюдаемый им объект — это пара так называемых коричневых карликов, его дети успели вырасти. Умножьте его усилия на тысячи или миллионы, и перед вами постепенно нарисуется картина Вселенной.

Как сказал когда-то Питер Медавар, «наука в широком смысле слова — это, без сомнения, самое успешное предприятие, которое когда-либо затевали люди»^{18}. Из уст профессионального биолога это заявление звучит несколько самоуверенно; однако в общем и целом оно, вероятно, справедливо. Чем наука обязана своему успеху? Конечно, уму, креативности и упорству тех, кто ею занимается. Но ум, креативность и упорство свойственны далеко не только ученым или либералам. Ответ прежде всего кроется в присущей научной игре способности к социальной организации. Либеральная наука так успешно решает проблемы главным образом потому, что она успешно их находит и берется за них. Она делает так, чтобы миллионы людей работали над миллионами проблем, позволяя каждому заниматься тем, что ему интересно, к чему он может применить свой талант и от чего ожидает максимальной отдачи. Она задействует большее количество умов и создает им лучшие условия для игры, чем система, управляемая извне. Иными словами, она хорошо использует ресурсы.

Добавьте к этому миллионы людей, которые предлагают и проверяют новые идеи, и вы получите беспорядочный, неконтролируемый и иногда даже загадочный процесс; тем не менее каким-то образом он в то же время получается слаженным, гибким и способным с порой потрясающей скоростью задействовать внушительные интеллектуальные ресурсы. Вспомните попытку разобраться со СПИДом — пример того, как организация без структуры может использовать обещание престижа, славы и (конечно же) денег, чтобы получить в свое распоряжение невероятно разнообразные и ценные ресурсы интеллектуального сообщества. Или историю с холодным ядерным синтезом. В марте 1989 года два химика выступили с сенсационным заявлением, что им удалось вызвать реакцию ядерного синтеза при комнатной температуре. Через месяц в газете New York Times писали, что ученые «организовали неформальный круглосуточный всемирный симпозиум на тему холодного ядерного синтеза посредством факса и электронной доски объявлений»^{19}. Но не прошло и четырех месяцев, как сообщество проверяющих вынесло свой первый, предварительный вердикт: неверно. Я не хочу акцентировать внимание только на естественных науках. Гуманитарные сферы — экономика, политическая теория, социология, история, даже журналистика — редко выдают четкие результаты, но это не менее глобальные и гибкие дисциплины.

По мере того как мы проверяем и критикуем друг друга, пытаясь найти общий язык, по мере того как предложенные нами идеи рассыпаются и мы предлагаем новые, развивается наше знание. Созданная таким образом картина мира — это не аккуратный набор согласованных утверждений, выстроившихся в ряды под соответствующими заголовками; это бурлящее море гипотез, находящихся в постоянном движении, непрерывной конкуренции и противоречии друг с другом. Ядро наших современных знаний (например, «Земля вращается вокруг Солнца») уже неплохо устоялось, а вот периферия представляет собой исследовательское буйство. Причем все это крикливое предприятие еще и постоянно себя переизобретает.

Конечно, у либеральной науки много недостатков. Она допускает досадные промахи. Она позволяет большому количеству людей работать над, возможно, не самыми важными проблемами. Но в целом, когда вы даете людям свободу проверять любого в процессе публичной критики и борьбы за поддержку, вы закладываете основу социальной системы, обладающей непревзойденной способностью вдохновлять и организовывать творческую деятельность.

До сих пор я говорил в основном о научном аспекте либеральной науки. Но ее либеральный аспект не менее важен. Содержание научных правил имеет большое значение для понимания не только их политических и моральных последствий, но и их эффективности.

Правила «Никто не имеет права на решающее слово» и «Никто не обладает личной властью» — это не просто технические инструкции для интеллектуалов-профессионалов. В социальном плане это моральные заповеди, этические идеалы. Они формируют эпистемологическую конституцию либерального общества. Накладывая на нас обязательство проверять мнения и поощрять (а не ограничивать) критику, научные правила полностью лишают моральной силы тех, кто ратует за авторитаризм мысли. Платоновский правитель-философ сказал бы, что если центральная власть неспособна контролировать слова и помыслы обычных людей, то она аморальна и некомпетентна; научные правила же переворачивают платоновскую этику с ног на голову. Если верить в либеральную мораль критики и проверок, любые попытки осуществлять политический контроль над знанием и человеческими убеждениями будут считаться порочными. И это важно понимать в условиях, когда у платоновской этики по-прежнему много сторонников.

Все это я осознал летом 1988 года, за полгода до того, как Хомейни повелел умертвить Рушди. Тогда компания Universal Pictures выпустила фильм «Последнее искушение Христа», который спровоцировал волну ярости со стороны христианских фундаменталистов по всем Соединенным Штатам. Некоторые детали образа Иисуса в этом фильме не соответствовали традиционному христианскому мировоззрению. Мы видим, как герой картины колебался, принимать ли ему мессианскую ношу, возложенную на него Богом, как искушался фантазиями о сексе с женщиной, об отцовстве и жизни простого обывателя. 11 августа двадцать пять тысяч человек прошли в Лос-Анджелесе маршем с пением псалмов и хоралов, выступая против компании Universal. На плакатах было написано: «Читайте Библию», «Иисус никогда не грешил», «Не позволим высмеивать Бога» и т. д. Некоторые христиане требовали запретить фильм; вскоре после этого некие налетчики попытались взять дело в свои руки — ворвались в кинотеатр в Солт-Лейк-Сити, украли пленку и порезали экран. Выражения гнева и призывы запретить картину продолжались, несмотря на то что практически никто из христиан ее не смотрел, чего они сами даже не отрицали. Они протестовали против того, что слышали о фильме до его выхода и читали в черновом варианте сценария (который к финальной версии изменился). Прежде всего они были против самого существования версии жизни Христа, противоречащей той, которую они почитали. Для них этот фильм был оскорблением объективной истины об Иисусе. И они бы с большим удовольствием его уничтожили.

Мне такое поведение всегда казалось одинаково порази тельным и отвратительным. Когда шли протесты против «Последнего искушения Христа», я подумал: что-то не могу припомнить толп разъяренных астрономов, которые требовали бы запретить неортодоксальные астрономические теории. Не слишком много крови пролилось и в битвах между племенами экономистов, которые пытали и убивали бы друг друга из-за разногласий по поводу эффективности рынков. Я никогда не слышал о том, чтобы ученые или либералы пробовали очистить библиотеки или исторические книги от необычных или дискредитировавших себя теорий либо организовывали инквизицию по отношению к несогласным.

Мы настолько привыкли воспринимать как данность отсутствие чисток и инквизиций среди участников научной игры, что забываем, насколько это на самом деле необычно. «Вплоть до конца XVIII века, — пишет историк Артур М. Шлезингер-младший, — пытки были обычным методом дознания как в католической церкви, так и в большинстве европейских стран»^{20}. Можно изобразить значительную часть человеческой истории, просто прочертив длинные линии религиозных войн, которые происходили между культурами и внутри них. Войны за веру до сих пор продолжаются как внутри ортодоксальных групп самого разного толка, так и между ними. Но в обществе критиков они практически полностью исчезли. Либеральная наука принесла с собой мир.

Простое объяснение всегда звучало так: использование силы для решения споров об окружающем мире сошло на нет, потому что веру сменил разум. Однако никто до сих пор не смог толком объяснить, что же такое разум и чем он отличается от веры. (Почему для обычного человека верить в дарвиновскую теорию происхождения человека — это «разум», а в библейскую — это «вера»?) На самом деле в основе либеральной науки тоже лежит вера в ее правила; цель системы не в том, чтобы обойтись без веры, а в том, чтобы успешно ею управлять. Многие ученые это понимают. «Рассуждать о науке и ее постоянном прогрессе, — писал химик и философ науки Майкл Полани, — значит разделять веру в ее фундаментальные принципы и в честность ученых, которые эти принципы применяют и совершенствуют»^{21}.

Религиозные активисты часто жалуются, что правила либеральной науки («светского гуманизма») — это тоже своего рода вера, а потому они не заслуживают особого к себе отношения. И отчасти они правы. Вера в либеральную науку — это и правда вера, но особого отношения эти правила все-таки заслуживают: не только потому, что либеральная наука лучше всех других общественных режимов умеет мобилизовать ресурсы для производства знания, но и потому, что она антиавторитарна по своей природе. Это важно, если свобода мысли для вас что-то значит. Средневековая инквизиция закончилась не по той причине, что люди стали меньше верить, а потому, что они научились помещать свою веру в рамки либеральных общественных институтов. Они подчинились правилам, согласно которым никто не может быть свободен от проверки и никто не руководит всем процессом. Таким образом они установили основополагающий политический порядок либерального интеллектуального сообщества: никто конкретно не обладает властью для разрешения противоречий. И именно этот «никто конкретно» и есть наилучший кандидат для того, чтобы вручить ему эту огромную власть.

То есть по самой своей природе научные правила разбивают политическую легитимность интеллектуального авторитаризма. «Истина была дарована исключительно апостолам и их последователям», — объявил папа Иоанн Павел II в 1989 году^{22}. В либеральной культуре такое заявление — по сути, захват власти — звучит неправомерно и отвратительно. Любой, кто пытается получить контроль над индустрией знания («дела обстоят так-то и так-то, потому что я так сказал»), теряет право в ней участвовать. То же самое касается людей, которые претендуют на окончательное слово. В либеральном обществе единственный легитимный способ решить, кто прав, — это свободная публичная проверка каждым каждого, свобода критиковать и задавать вопросы, точно так же, как в демократическом обществе единственный легитимный способ выбора политической власти — это открытое всенародное голосование. Остальные варианты не работают. Все — будь то папа римский, пропагандист, антикоммунист, антирасист, — кто пытается заглушить критику или не допустить к власти людей с иными мнениями, имеют моральное право лишь на то, чтобы их игнорировали.

«Если полного согласия нельзя достичь иным образом, — писал Пирс, — то поголовное избиение всех тех, кто не придерживается надлежащего образа мыслей, всегда оказывалось весьма эффективным средством для того, чтобы создать единое мнение в стране»[56]. Один из способов уладить разногласия о природе вещей — это поискать устраивающий всех метод проверки информации, а если такой не найден, согласиться быть несогласными и искать дальше. Так поступает либеральная наука. Другой способ — настаивать на своей правоте и искать возможности для устранения тех, кто неправ. Наверное, большинство из нас в какой-то момент времени хотели бы избавиться от человека, чье мнение нам не нравилось. Либеральные идеи заглушают этот импульс. В культуре, где люди допускают вероятность того, что кто-то другой может быть прав, убийство этого человека или попытка заставить его замолчать даже в теории не может служить целям накопления знаний. Напротив: из-за этого можно упустить шанс исправить ошибку. В либеральном обществе желание подавить неправильное мнение — именно такое было у Платона — это не что иное, как желание уничтожить само знание.

В предыдущей главе я писал о моральной заповеди скептика: всерьез допускать вероятность того, что ты можешь быть неправ. Если посмотреть на живущего согласно этой заповеди человека с политической точки зрения, то можно охарактеризовать его следующим образом: он считает, что ошибка никогда не является преступлением. Таков основополагающий моральный принцип либеральной науки. Локк, который страстно защищал интересы ошибающихся, был бы рад увидеть, как прочно его мораль укоренилась в современном обществе.

Так же рад был бы, наверное, и еще один человек — ангел-хранитель ошибающихся и любопытствующих. Когда Иисус вернулся к апостолам после распятия, одного из двенадцати не было. «Другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю»[57]. Так говорил Фома, смелый эмпирик. Иисус упрекнул его. «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие»[58]. Иисус был мудр во многих отношениях, но в этом вопросе либеральная наука решительно отвергла его точку зрения. Последователи Фомы в конце концов сказали: знание может появиться только там, где никто не ограничивает критику и не осуждает сомнение. Это и есть скептическая вера современных либералов.

Скептическая вера полна недостатков. Некоторые последователи Фомы и сегодня чувствуют себя не вполне надежно и комфортно. Иисус с его требованием вручить веру власти высшего разума внушает энтузиазм и обожание; к Фоме с его верой в рутинный поиск ошибок даже союзники часто относятся прохладно. Если у вас сложилось впечатление, что я считаю либеральную науку идеальной или безупречной, то самое время еще раз сказать: это не так. Люди мечтают о большем, чем она может предложить; и они по вполне понятным причинам жалуются на ее неспособность делать то, что ожидается от идеального интеллектуального режима.

Я думаю, имеет смысл обозначить три наиболее существенные претензии.

Со стороны духовности: либеральная наука безжалостно выдавливает из общественной интеллектуальной жизни идеи и убеждения, которые не вписываются в эмпирические рамки научной игры, но тем не менее нужны людям для хорошей жизни.

Со стороны добродетели: либеральная наука подрывает общественную мораль: она предлагает режим ничем не ограниченной критики вместо режима почитаемых добродетелей, критиковать которые крайне нежелательно.

Со стороны сообщества: либеральная наука разрушает социальные стандарты, допуская и даже поощряя безответственные речи и убеждения и таким образом ослабляя само сообщество, от которого зависит.

По большому счету все эти претензии свидетельствуют не столько о том, что либеральная наука плоха, сколько о том, что у нее есть недостатки. Позволю себе сказать пару слов о каждой из них.

Претензия со стороны духовности — во многих отношениях самая сильная и глубокая. Ее посыл либеральной науке таков: «Взгляните на огромные пласты человеческой духовности, сверхъестественных верований и опыта, на глубины мифов и высоты религиозных откровений. Вы отвергаете все это как безумие или загоняете в отстойник чисто ментальных феноменов. Неужели вы просто проигнорируете столь важный массив культуры? Неужели откажетесь, отмахнетесь от того, что для миллионов людей является важнейшей частью жизни? Готовы ли вы так обделить человеческие души, не оставив им ничего, кроме пересушенных результатов ваших наук? Если так — какой позор».

Некоторые люди — например, я — устроены таким образом, что не имеют ничего против удаления из базы общественных знаний всего сверхъестественного и субъективного. Но для других это была бы просто катастрофа. Им нужно верить в создателя, цель, духовное. Конечно, если им нравится, то пусть верят; большинство так и делают. Одно из замечательных преимуществ либеральной науки заключается в том, что она не вынуждает никого отрекаться от веры в бога или от опыта личного контакта с НЛО или со сверхъестественными силами. Такую «политику невмешательства» либеральная наука может позволить себе потому, что она ограничивает область своего влияния общественным знанием: массивом утверждений, которые обсуждаются и развиваются совместными усилиями. Им коллективно даруются особое общественное уважение (в противовес личному) и особый вес при принятии значимых решений (например, о том, можно ли в суде считать лечение, предлагаемое христианской наукой, видом медицинской помощи).

При всем этом в публичной сфере либеральная наука — непререкаемый авторитет, чья власть почти абсолютна. Она устанавливает повестку дня и определяет, кто именно будет пользоваться уважением. Если вы считаете, что видели космический корабль инопланетян, то вы вольны так думать и считать, но в сфере публичного знания ваше мнение будет выглядеть в лучшем случае непроработанным личностным отклонением, в худшем — фантазией поврежденного ума. Если ваш опыт был исключительно личным или не выдерживает публичной проверки, он вряд ли будет кому-то интересен (разве что кафедрам психологии и социологии), и на его исследование будет потрачено очень мало интеллектуальных ресурсов. Он останется скорее маргинальным явлением, эдаким чудачеством.

Вспомните случай с Хильдой, которая видела в своем кабинете Элвиса. В какой-то мере ее опыт — исключительно личный, непроверяемый, и потому его нет смысла обсуждать; в какой-то мере его все же можно проверить, но он не подтверждается и поэтому не особенно заслуживает дальнейшего внимания. Она может делать любые выводы относительно того, что с ней случилось, но интеллектуальный истеблишмент себя никакими выводами утруждать не будет. Он даже не удостоит Хильду серьезным взглядом и не помашет ручкой. Вокруг ее опыта не разгорятся жаркие споры, и вряд ли кто-то будет его исследовать (опять же не считая психологов и других ученых, которые хотят узнать что-то о работе мозга; никто не пойдет в ее кабинет со спецтехникой и камерой искать Элвиса, но кто-нибудь, возможно, захочет прийти и посмотреть на нее саму). Одним словом, ее опыт маргинализирован. И именно такая судьба по правилам науки ждет любой исключительно личный опыт и любые непроверяемые убеждения.

Для многих людей такая ситуация означает некое странное раздвоение бытия. У меня есть друг, юрист, который прекрасно знает интеллектуальные правила и живет по ним в своей профессиональной и публичной жизни. Но в частной жизни, среди ближайших друзей, он рассуждает о присутствующем среди нас божественном духе и глубоких истинах индейских мифов. Этот конфликт лояльностей он разрешает благодаря тому, что не позволяет двум мирам пересекаться: субъективное и личное остается с одной стороны, объективное и общественное — с другой. И, согласно правилам научной игры, именно так и следует поступать. Реальность, порождаемая игрой в науку, — это не больше и не меньше, чем набор публично проверяемых предположений. И она никогда полностью не соответствует той реальности, которую ощущаем я, вы или кто угодно еще, — единичной и принадлежащей только тому, кто ее ощущает.

Маргинализация будет вам чего-то стоить. Если вы верите в божественное существо, экстрасенсорное восприятие или Элвиса, вам необходимо общественное одобрение. Вы можете вступить в церковь или какую-нибудь группу, которая вам его даст. Но этого может оказаться недостаточно. Вам может потребоваться одобрение более высокого ранга, которое в либеральном обществе способна предоставить только игра в науку. А такого одобрения вы получить не можете. Более того, игра в науку, похоже, приобретает с каждым днем все больше влияния, и, чтобы она не мешала, вам может захотеться сделать то же, что сделали Хомейни, саудиты или преподобный Джим Джонс[59]: заставить весь мир замолчать.

Хотя многие считают, что либеральная наука отнимает у мира душу и духовность, это не так. Но она действительно ставит для всего этого определенные границы, а затем оставляет в покое. Она поступает так потому, что должна сделать это. Альтернативный вариант — поставить непроверяемые личные убеждения на важное место в повестке дня общественной жизни, разрушая тем самым мирное сосуществование и растрачивая интеллектуальный капитал на бесплодные споры («Какой Бог настоящий?»). С точки зрения организации общества и накопления знаний интеллектуальный либерализм использует наилучшую из доступных стратегий. В то же время критическая интеллектуальная система не может удовлетворить наши духовные потребности и даже не претендует на это; она отправляет нас удовлетворять их самостоятельно — кто как может. То есть в плане предоставления духовной пищи она крайне несовершенна.

Претензия со стороны добродетели немного иная и, на мой взгляд, наименее важная. «Либеральная наука, — гласит она, — это набор правил, регламентирущих то, как мы формируем мнения. Но она не регламентирует и не может регламентировать, какие именно мнения нам выбирать. Ее кажущаяся готовность рассмотреть — хотя и не принять — любую идею как бы подразумевает: ни вы, ни я точно не знаем, как правильно, — за нас это решит система критического обмена мнениями. Правда, и она этого точно никогда знать не будет. Однако если люди хотят жить в согласии друг с другом и с самими собой, им нужны здоровые ценности и крепкий нравственный стержень. Либеральная наука критикует и ставит под сомнение все без исключения моральные принципы. В результате мы получаем релятивизм и нравственное разложение».

Это обычная претензия ко всем либеральным социальным системам, не только к интеллектуальной: про капитализм говорят, что он всему знает цену, но не знает ценностей, про демократию — что она вырождается в распущенность и дезориентирует. Современный философ Аласдер Макинтайр обвиняет либерализм в том, что общество предстает при нем исключительно «ареной борьбы за сохранение того, что полезно или приемлемо для индивидов». Он пишет: «Современное общество и в самом деле является часто, по крайней мере на поверхности, не чем иным, как собранием чуждых друг другу людей, каждый из которых преследует собственные интересы при минимальных ограничениях»[60]. Если принять саму концепцию потери добродетели в базарном бедламе, свойственном либеральной этике, то неудивительно, что «мы имеем слишком много несопоставимых и конкурирующих моральных концепций» — много по сравнению с теми моральными ресурсами, которые есть у либеральной культуры, чтобы их примирить. «Отсюда следует, что наше общество не может надеяться на достижение морального консенсуса»[61]. Таким образом, либерализм породил что-то вроде современной Вавилонской башни; он вызвал «века мрака, которые уже настигли нас»[62].

Ускоряет ли либеральная наука — или либеральный капитализм, или либеральная демократия — моральное разложение? Я в этом сомневаюсь: я не вижу, чтобы, например, Советский Союз при Брежневе (общество с нелиберальной политической системой), Индия при Индире Ганди (общество с нелиберальной экономической системой) или Иран при Хомейни (общество с нелиберальной интеллектуальной системой) были более «добродетельными» или основывались на более достойных моральных принципах, чем Америка или Западная Европа. Можно попытаться доказать, что, хотя люди в странах современного либерализма часто бывают не согласны друг с другом относительно природы добродетели, сами эти страны ведут себя более добродетельно, чем любые другие в истории. В любом случае, проблема нравственных разногласий существует в любом обществе — и либеральном, и нелиберальном; вопрос в том, используете ли вы их себе на благо или жестоко подавляете.

Научные правила действительно не могут разрешить моральные вопросы тем же способом, с помощью которого они зачастую приносят быстрые ответы на вопросы фактологические. Нельзя провести исследование или эксперимент с целью выяснить, является ли аборт убийством, а смертная казнь — жестокостью. Но в защиту научных правил следует сказать, что они могут привнести в моральную дискуссию порядок и спокойствие. Необходимость критики и проверки может хотя бы удержать моральные споры от того, чтобы они выродились в перебранку или что-нибудь похуже. И в конце концов все это может — хотя и не сразу и не напрямую — привести к информированному консенсусу. Год за годом критики требовали объяснения, почему естественные права и равенство распространяются только на тех, кто выглядит как некие «мы»; один за другим доводы были отброшены, и в конце концов моральная легитимность рабовладения и расизма рассыпалась в пыль. Критический режим либеральной науки не доказал, что рабовладение — это неправильно, но явно помог с ним покончить.

Однако упрек со стороны добродетели все-таки отчасти справедлив: правила «никто не имеет права на решающее слово» и «никто не обладает личной властью» не охватывают всего спектра моральных вопросов и не представляют собой всеобъемлющий моральный кодекс человеческой жизни. Нам еще нужны сочувствие, честность, достоинство, верность, уважение к будущему и так далее. Эти ценности необходимы любому обществу. Нельзя сказать, что существование критической культуры очевидным образом их разрушает, но оно и не делает ничего для того, чтобы их гарантировать. То есть, хотя либеральная наука и может помочь людям организовать поиск достойных моральных принципов, она не может им их обеспечить.

Претензию со стороны сообщества я оставил напоследок, потому что прямо сейчас она наиболее актуальная и непростая из всех трех. Она немного похожа на претензию со стороны добродетели, но имеет чуть более прикладной характер. «Для существования либеральной науки, — гласит она, — необходимо сообщество: государство, университет или что угодно еще. При этом либеральная наука допускает, а иногда и поощряет безответственные, глупые речи и убеждения, которые разрушают силу этого сообщества. Защищая исключительно безграничное сомнение и критику, наука разрушает стандарты, от которых сама же и зависит. Чтобы защитить себя и свободу мысли, сообщество вправе и даже обязано прочертить границу перед некоторыми высказываниями и убеждениями и заявить: „Вот этого мы не потерпим“».

Это привлекательный довод, в котором есть здравое зерно; но в нем таятся и опасности. Люди, которые жалуются, что досаждающая им критика разрушает «стандарты сообщества», обычно исходят из коварной предпосылки: будто бы они знают, что думает сообщество, и это примерно то же самое, что думают они сами. Такие люди — либо представители большинства, возражающие против мнения меньшинства, либо элитисты, не согласные с мнением большинства. В любом случае непонятно, почему они берут на себя право управлять дискуссией от имени всего сообщества.

Ведь, как можно себе представить, сообщества не имеют мнений и не высказывают свои точки зрения. Все это делают отдельные люди. Великое открытие либеральной науки заключалось в том, что в каждом сообществе существует большое разнообразие мнений, и это разнообразие порождает дискуссии, которые двигают знание вперед. В рамках либеральной науки сообщество узнает собственную точку зрения благодаря критике — но при этом члены сообщества никогда не думают одинаково. Если бы было иначе, то не было бы никакого интеллектуального прогресса.

А что же делать с чудаками и безответственными подстрекателями? Разве, давая этим людям свободу, либеральная наука не поощряет вербальное насилие и распространение вредоносных лозунгов? Скорее нет. В научной игре функционирует тихий, но безотказный механизм маргинализации. Хотя правила игры не позволяют большинству подавлять альтернативные мнения, они дают ему полное право их игнорировать. Безответственных людей, которые распространяют мнения, но не хотят их проверять либо не соглашаются с результатами проверки, считают сумасбродами и нахалами. Тех, кто говорит, что холокоста не было, вытесняют на обочину. Либеральная наука стремится помешать этим людям, превращая их в маргиналов.

Поэтому я думаю, что в согласии с ценностями защитников сообщества механизм либеральной науки как раз хорошо справляется с задачей поддерживать мирное существование разнородного сообщества, при этом систематично удерживая безответственных крикунов в стороне, там, где им и следует находиться.

Но разрушается ли сообщество этикой либеральной науки? Защитники общественных стандартов правы, когда говорят, что наука не может существовать без сообщества. Но они не правы, если думают, что ей нужно сообщество людей с одинаковыми мнениями. Сообщество либеральной науки основано на согласии по поводу правил: взаимного обязательства проверять и быть открытыми для проверки.

Теоретически могут быть основания волноваться, что общество критиков подорвет собственные основы, чересчур терпимо относясь к безумию и закритиковав себя до смерти. Однако спустя несколько сотен лет безумия и критики то с одной, то с другой стороны мы видим, что сообщество либеральной науки пережило всех своих оппонентов. Более того, от критики самого себя оно стало только сильнее. Пережило оно и миллионы чудаков и злопыхателей. Самое главное остается неизменным: это либеральное сообщество проверяющих; и при этом оно не сокращается, а растет. То же можно сказать о демократическом и капиталистическом сообществах. Таким образом, точка зрения, согласно которой либерализм мешает собственному сообществу, по всем параметрам оказывается ошибочной.

И все же, все же. В аргументах защитников сообщества остается что-то, что не дает покоя. Что именно? Мне кажется, один знакомый профессор уловил это в нашей с ним переписке:

Да. Если общество отказывается от возможности изгонять, сажать в тюрьму или как-то еще наказывать тех, кто говорит глупые, несправедливые или безответственные вещи, то оно теряет мощнейший социальный инструмент для демонстрации неодобрения. Однако правила научной игры требуют именно этого. Есть два института, от которых мораль либеральной науки особенно настойчиво требует не наказывать людей за то, что они говорят или думают: это правительства, потому что монополия на применение силы дает им огромную репрессивную власть, и университеты, потому что их моральный кодекс прежде всего предполагает, что они способствуют прогрессу человеческого знания, применяя в своей работе критику и обучая ей студентов. Если правительства заглушают голоса критиков, они обедняют и подавляют свое население; если так ведут себя университеты, то теряется смысл их существования.

При этом оскорбления по-прежнему будут звучать в кампусах и на площадях, потому что глупые и злые люди никуда не денутся. В целом такие люди не будут иметь возможности определять повестку дня; они будут оставаться на периферии; их будут (или их должны) игнорировать. Но они изобретательны и, пока от них полностью не избавятся, всегда найдут способ навредить.

И вот где выявляется третье несовершенство либеральной науки. Так как она, несомненно, позволяет людям думать и говорить безответственные вещи, она неспособна гарантировать отсутствие вербальных оскорблений.

Именно это несовершенство сегодня представляет собой наибольшую проблему. Член Ку-клукс-клана кричит: «Ниггеров надо отправить в Африку, евреев — в Израиль»; рэпер поет: «Если черные каждый день убивают друг друга, то почему бы не выделить недельку на убийство белых?» Достаточно ли того, что мы просто пожмем плечами и проигнорируем этих людей? Достаточно ли того, что мы их лишь раскритикуем? Высмеем? А может, все-таки наказать их, решительно и демонстративно? Всегда ли это такая уж плохая идея?

Чтобы понять, почему ответ на этот вопрос — «да», нужно посмотреть на противников игры в науку и реальные альтернативы, которые они предлагают. В оставшейся части книги мы будем спорить с ними.

О фундаментализме я впервые задумался тогда, когда работал в Вашингтоне экономическим обозревателем. Делая одно интервью за другим, я начал замечать, что многие люди живут в кардинально отличающемся от моего мире, причем разница была не столько в том, что именно они думали, сколько в том, как. Образ мышления этих людей иногда называют догматическим, идеологическим или ортодоксальным. Я в конечном счете выбрал термин «фундаментализм» — он лучше всего схватывает суть наблюдаемого явления. Конечно, это слово обычно используют в сугубо религиозном контексте, но я пришел к выводу, что можно понимать его и шире. Христианство, иудаизм и ислам — это всего лишь некоторые примеры верований, религиозных и нерелигиозных, которые могут служить основанием для фундаментализма. И как лишь некоторые религиозные люди — фундаменталисты, так же и лишь некоторые фундаменталисты религиозны.

Фундаментализм как интеллектуальный стиль, а не религиозное движение, — это категорическое нежелание всерьез допускать, что ты можешь ошибаться. Например, аятолла Хомейни — возможно, наиболее влиятельный и неумолимый фундаменталист наших дней — сказал в одном интервью в 1979 году: «Я знаю, что на протяжении своей долгой жизни я всегда и все говорил правильно»^{1}. Это было поразительное утверждение: человек заявлял, что у него есть абсолютный доступ к истине. Для такой преимущественно научно ориентированной культуры, как американская, подобные смелые заявления нетипичны, по меньшей мере в интеллектуальных кругах; но при этом вы без труда найдете тех, чье мировоззрение довольно сильно напоминает описанное.

Я могу познакомить вас в Вашингтоне с фундаменталистами, выступающими против наркотиков, за права животных, окружающую среду, права женщин и за многое другое. Могу обратить ваше внимание на отталкивающую самоуверенность офицера морской пехоты Оливера Норта — человека, который, кажется, совершенно не в курсе того, что может быть неправ[63]. («Иногда следует выходить за рамки писаных законов», — сказала Фоун Холл, секретарь Норта, о скандале Иран — контрас в 1986 году. Они были служителями Истины.) Когда я читал о легендарном отсутствии любознательности у Рейгана, я думал: вот ведь человек, который не очень-то хочет искать у себя ошибки. (После скандала Иран — контрас его помощники неделями умоляли его признать, что он совершил серьезнейший просчет, но единственное, что он в конце концов смог из себя выдавить, — это фраза «Ошибки имели место».)

Как журналисту, мне приходилось встречать много людей, которых можно назвать экономическими фундаменталистами. Многие из них имели антирыночные настроения и все беды списывали на то, что просвещенное правительство недостаточно активно вмешивается в дела разгульного рынка. Проблемы в банковской сфере? Причина — в рыночной несостоятельности, решение — в более жестком регулировании. Слишком дорогое, недоступное для бедных и безработных здравоохранение? Причина — в рыночной несостоятельности, решение — в более жестком регулировании. Бедность? Отсутствие жилья? Неравенство? Медленный рост доходов? Та же причина, то же решение. В 1970-х годах появилось много фундаменталистов — защитников интересов потребителя: людей, которые считали, что большой бизнес по определению делается по сговору с целью грабежа и неспособен ни на что хорошее без постоянного контроля со стороны государства. За пределами Америки экономические фундаменталисты в основном сосредоточивались вокруг марксизма и его ответвлений. Капитализм в принципе не может быть эффективен, и он в любом случае эксплуатирует людей; рабочие, которые говорят, что их не эксплуатируют, глупы или заблуждаются, а люди, считающие, что капитализм эффективен, смотрят поверхностно и не видят внутренних противоречий. Однако в Вашингтоне близко знакомые мне экономические фундаменталисты были сторонниками идеи свободного рынка. Это было особенно интересно, так как большая часть их убеждений, на мой взгляд, была правильной. И это был вызов. Одно дело — говорить с исламским фундаменталистом-националистом, чьи идеи (например, что все войны и бедность в арабских странах — вина Запада) кажутся такими чуждыми и сумасбродными. И совсем другое — говорить с человеком, чьи идеи совпадают с твоими, но он иначе к ним относится. Как это понимать? Представьте себе, что вы обнаружили секту дарвинистов, чья святая вера — это эволюция, а священный текст — «Происхождение видов». Вы отметите, что их практика ненаучна, но вряд ли скажете, что их убеждения неверны. Так же было и с упертыми сторонниками свободных рынков. Я не мог бы назвать их креационистами от экономики. И я достаточно хорошо их знал, чтобы понимать, что они ни на йоту не менее умные, информированные и благонамеренные, чем я. Но меня никогда не покидало чувство, что между их отношением к правде и моим зияет пропасть, и я всегда изумлялся полноте и очевидности, с которыми перед ними представала реальность.

Один такой человек, С., был абсолютно уверен, что возвращение к золотому стандарту навсегда снизит процентные ставки до 1–2 %, знаменуя наступление всемирного процветания. Этого не могло не случиться. Другой человек, К., был столь же уверен, что все, что предпринимает правительство, — кроме разве что усилий в вопросах обороны и охраны правопорядка, — делает государство беднее просто потому, что это исходит от правительства. Ведь очевидно, говорил он, что все политики, создающие и поддерживающие федеральные программы, — либо негодяи, либо глупцы (причем он склонялся к первому варианту, потому что нельзя же быть настолько глупыми). К. не был психом в приступе бреда. Это был обаятельный, умнейший мужчина, которого приглашали на лучшие вечеринки и цитировали в газетах. Однажды, пытаясь измерить глубину его уверенности, я прогнал его через стандартный опросник скептика.

— Может ли кто-нибудь столь же умный и подкованный, как ты, иногда (или даже часто) приходить к неверным выводам?

— Да.

— Возможно ли, что ты можешь приходить к неверным выводам?

— Да.

— Возможно ли, что в данном случае ты ошибаешься?

— Нет.

Другие могут ошибаться, он сам мог ошибаться в прошлом, но в данном случае он ошибаться не может.

Еще один человек, П., говорил мне: «Серьезные экономисты знают, что установление минимального размера заработной платы лишает бедняков работы и отсекает нижние слои населения от рынка труда». Я привел ему в пример немало людей, в числе которых предположительно серьезные экономисты, считающих, что в общем и целом минимальный размер оплаты труда скорее помогает беднякам. «Не думаю, что они в это верят, — ответил П. — Здесь все слишком очевидно». Другими словами, они либо врут, либо, по его выражению, сознательно наивны. Я спросил, как же быть с эмпирическими исследованиями. Он ответил: если исследование показало, что красное — это черное, то ему не следует доверять либо исследователи чего-то не учли. «Это как с силой притяжения: если ты бросаешь камень, он всегда падает, а если он не упал — значит, в дело вмешался какой-то внешний фактор». Я спросил его, не может ли он ошибаться, не ошибался ли он хоть раз в прошлом, когда так же был уверен в своей правоте. Он ответил, что не припомнит ни одного случая, чтобы он в сознательном возрасте был неправ по каким-то важным вопросам об устройстве мира. А вот левые, по его мнению, всегда были неправы по всем вопросам — настолько часто неправы, что, кажется, они делают это специально. Чтобы так постоянно ошибаться — это же, наверное, надо быть негодяем.

Другой сторонник свободных рынков, Н., был чуть менее упрямым. «Меня не часто можно переубедить, — сказал он мне, — но поспорить мне иногда нравится». Он рассказал о своем бывшем коллеге, который считал, что раз от государственного регулирования один вред, то законы о гражданских правах причиняют зло чернокожему населению: «Он начинает искать доказательства только тогда, когда его кто-нибудь об этом попросит». Такой стиль мышления помогает быстрее делать выводы. «Большой объем знаний парализует, — говорил он. — Если слишком много о чем-то знаешь, то вся информация сливается в одно серое пятно». Я спросил про его оппонентов — сторонников государственного регулирования: они негодяи, глупцы или просто заблуждаются? Он отказался грести всех под одну гребенку, а потом на секунду задумался и сказал: «Я могу убедить согласиться со мной практически любого — если только он не отъявленный негодяй и не круглый дурак».

Все они — хорошие и умные люди, и иногда они бывают правы. Не раз они обращали внимание на то, чего я сам не видел или не замечал. Озвучивая новые или радикальные идеи, они вносили важный вклад в общественную дискуссию. Они были первооткрывателями, приближали общество к консенсусу, боролись с застоем мысли. В конце концов они убедили меня в двух вещах. Во-первых, если ты фундаменталист, ты не обязательно не прав. Во-вторых, до некоторой степени все мы фундаменталисты — каждый из нас. Все мы во что-то свято верим. Этику либеральной науки характеризует не то, что либералам чужды догмы, а то, что они считают: свои убеждения надо проверять или отдавать на проверку, как бы твердо ты ни был уверен в своей правоте. И именно эта этика, как я понял в итоге, и заставляла меня чувствовать такую отчужденность от сторонников свободных рынков, защитников окружающей среды и прав животных, феминисток и всех остальных. Они отличаются не своей правотой или неправотой и даже не силой своих убеждений. Они отличаются тем, что им совершенно неинтересно себя проверять.

Далее в этой главе я хотел бы более глубоко проанализировать интеллектуальный стиль фундаментализма — его ментальность, мораль, политическое значение. Но осуждать этот стиль я не буду — просто потому, что это было бы абсурдно и лицемерно. Поиск определенности — возможно, такая же глубокая человеческая потребность, как и поиск еды. Все мы в чем-то и до какой-то степени догматичны, и никто не имеет права первым бросать камень. Что я осуждаю — так это фундаментализм как социальное правило: те, кто знает истину, решают, чье мнение верно. Именно этого правила нужно бояться и именно с ним нужно бороться. Общество, базирующееся на либеральных интеллектуальных основаниях, выигрывает от присутствия в нем догматиков и ортодоксов, потому что они продуктивно друг с другом спорят. Но общество, построенное на фундаменталистских интеллектуальных нормах, никак не выигрывает от присутствия в нем независимых критиков — оно их не выносит. Когда фундаментализм институционализируется и получает центральную власть над истиной — а обычно он именно так и делает, — он приобретает скверную привычку терроризировать диссидентов.

К счастью, мои друзья — фундаменталисты-рыночники уважали ненасилие и демократические свободы. Но этого нельзя сказать обо всех фундаменталистах. Даже среди плюралистов критика подавляется господствующими установками. В 1980-х годах Республиканская партия в Вашингтоне превратилась в фундаменталистскую «антиналоговую церковь», члены которой сплотились вокруг лозунгов типа «Любое повышение налогов замедляет экономический рост как в долгосрочной, так и в краткосрочной перспективах», «Повышение налогов никогда не поможет сократить дефицит бюджета, так как конгресс все равно потратит каждую копейку и даже больше» и т. д. По большей части «верующие» никогда не сомневались в своих убеждениях и никогда их не проверяли, а не согласные с господствовавшими взглядами помалкивали. Один известный экономист-республиканец, который назвал антиналоговую проповедь догмой и публично от нее отказался, говорил мне потом, что его коллеги-консерваторы после этого относились к нему как к прокаженному.

Теоретики эпистемологии, хотя и кажется, что их труды уже покрылись паутиной ветхости, могут кое-что сказать о современных борцах с фильмами, политических фанатиках и правоверных. Локковское описание фундаментализма — он называл его «энтузиазмом» — до сих пор не потеряло актуальности. «Они видят свет, проникший в их ум, и не могут заблуждаться. Этот свет ясен и видим там, как яркое солнечное сияние; он показывает себя сам и не нуждается в других доказательствах, кроме собственного свидетельства. Они чувствуют божий перст, движущий ими изнутри, и внушения духа и не могут заблуждаться в том, что чувствуют»[64]. В то время Локк говорил о религиозных фанатиках. «К какому бы странному действию они ни чувствовали в себе сильную склонность, они приходят к заключению, что этот импульс есть зов или указание неба, которому надо подчиняться, что это начертано свыше и выполнение этого не может быть ошибкой с их стороны»[65]. Читая Локка, нельзя не вспомнить Роберта Л. Хаймерса, министра-баптиста, который во время протестов против фильма «Последнее искушение Христа» сказал в интервью газете Los Angeles Times: «Я считаю, это поганая картина! Безобразная! Из-за нее на Америку обрушится божья кара».

Пирс в своем блестящем эссе «Закрепление верования» (1877) показал: то, что я называю интеллектуальным стилем фундаментализма, совершенно не обязательно имеет отношение к религии. Словосочетание «закрепление верования» очень точно отражает суть фундаментализма. Фундаменталист ищет не ошибки, а определенность. Такой человек старается приколотить свои убеждения гвоздями к почетной доске.

И, конечно, все мы в той или иной мере цепляемся за фиксированные убеждения. Закрепление верования — неотъемлемая часть мыслительного процесса. Нам нужны константы («Все братья — мужского пола»), чтобы переменные имели смысл («Некоторые братья толстые»). Философ Людвиг Витгенштейн с присущей ему способностью придумывать метафоры сказал, что это как если бы «некоторые предложения, имеющие форму эмпирических предложений, затвердели бы и функционировали как каналы для не застывших, текучих эмпирических предложений; и что это отношение со временем менялось бы, то есть текучие предложения затвердевали бы, а застывшие становились текучими». Роль этих затвердевших каналов «подобна роли правил игры» — игры, которая формирует реальность. Если бы кто-то захотел посеять во мне сомнение по поводу какого-нибудь закрепленного верования, «я же не поддавался бы колебаниям и сохранял уверенность… Мое поведение могло бы не быть ошибкой хотя бы лишь потому, что изначально определяло бы некую игру»[66]. Если вы постановите, что 437 + 1912 = 2349, или что все братья — мужского пола, или что пестициды приносят вред окружающей среде, то в вашем мире уже недопустимы сестра мужского пола, или 437 + 1912 = 2348, или помогающие окружающей среде пестициды — такие вещи невероятны, они против правил. Неважно, сколько раз вы сложите горки из 437 и 1912 горошин и получите 2348: вам придется признать, что либо вы ошиблись, либо одна горошина потерялась.

А теперь взгляните на интеллектуальный стиль фундаментализма. Если вы по природе склонны иметь твердые убеждения, то в мире будет много такого, что вы будете считать однозначно верным и что нельзя и не нужно будет проверять. Так, например, когда я предлагаю моему другу — стороннику свободных рынков П. посмотреть исследования, в которых показано преимущество установления минимальной заработной платы для бедняков, он отбрасывает их как недостоверные, сфабрикованные или еще по какой-нибудь причине неправильные. А те исследования, в которых говорится, что минимальная заработная плата беднякам вредит, просто подтверждают то, что он и так знает. (Зачем проверять правильность утверждения «Все братья — мужского пола»? В чем смысл? И как это вообще можно сделать?) Однажды я сказал другому знакомому стороннику свободных рынков, что по всем стандартным параметрам японская экономика в послевоенный период перегнала американскую, но на протяжении большей части этого же самого периода японское правительство вмешивалось в экономику в немыслимых для Америки масштабах — распределяло кредиты, держало рынки закрытыми, указывало бизнесу, что ему делать, и т. д. Мой приятель и глазом не моргнул. Он сказал, что раз японская экономика росла быстрее американской, значит, японское правительство на самом деле вмешивалось в нее меньше, чем американское — в свою. И все, что указывало на обратное, было ошибочно.

Некоторые люди способны держаться за свои убеждения, несмотря на все доказательства того, что они неверны, и несмотря на все насмешки окружающих. Иногда это вызывает восхищение, иногда — нет. Один человек, всю жизнь пытавшийся доказать, что у нацистов не было плана по уничтожению евреев, писал: «Я встаю по утрам, иду к печатной машинке и пишу простейшие вещи, имеющие огромное значение. Я пишу о том, что все историки не правы, все исследователи, мыслители, университеты — все не правы, а я прав»^{2}. Зачастую свято верящие во что-то люди обращаются к сверхъестественному: будто бы отсутствие доказательств только подтверждает их правоту. Один из самых известных аргументов любителей сверхъестественного таков: отсутствие объяснения чудесам только подтверждает, что это и есть чудеса. А вот усложненная версия: отсутствие доказательств, что порнография постоянно провоцирует насилие против женщин, только подтверждает тот факт, что общество мужского шовинизма прекрасно умеет маскировать наносимый им вред, но оттого что вред скрыт, он не становится менее реальным. Отсутствие свидетельств, что евреи контролируют мировую экономику, гласит классическая теория заговора, только демонстрирует, как хитро еврейская сеть по всему миру заметает следы. Когда все остальные аргументы опровергнуты, остается сверхъестественное, и спорить с ним очень сложно.

Если человек с твердыми убеждениями в конце концов от них отказывается или меняет их на другие, эта перестройка влечет за собой интеллектуальный кризис — время пугающей дезориентации, опыт трансформации мировоззрения. Представьте себе, что ваша концепция брата вдруг оказалась ошибочной и братом может быть женщина. С этого момента каждый раз, когда вы будете видеть братьев, вам придется выяснять их половую принадлежность. Ваш мир радикально изменится — будет переосмыслен, переначертан. Многие из нас в тот или иной момент времени переживают подобный интеллектуальный кризис и трансформацию, но особенно это характерно для жизни фундаменталистов (иногда в таких ситуациях говорят о «перерождении»).

Воспринимаем ли я, или вы, или кто угодно возможность собственной неправоты всерьез — это вопрос исключительно личный, и он меня здесь не волнует — до тех пор пока мы все подчиняемся либеральным правилам, которые делают фундаментализм неопасным для «неверующих».

И все же среди тех, для кого истина очевидна, зачистки, джихады, наступление на инакомыслящих и непримиримые расколы оказываются обычным делом и даже рутиной. Если говорить о религии, то можно вспомнить Хомейни и Рушди, протесты против «Последнего искушения Христа», кампанию фундаменталистов из Южной баптистской конвенции с целью выдавить из руководства церкви ее умеренных членов, попытки израильских фундаменталистов «противостоять любым проявлениям религиозного плюрализма в Израиле»^{3}. Но кампании еще более жестокие и мрачные, чем крестовые походы религиозных фундаменталистов, в XX веке были предприняты фундаменталистами политическими. В Советском Союзе, Китае, во Вьетнаме и многих других странах бесчисленные тысячи мыслителей и диссидентов поплатились жизнями за свои «неправильные» убеждения — реальные ли, воображаемые или ожидаемые. Да и охоту на ведьм, затеянную в Америке фундаменталистами-антикоммунистами под предводительством Джозефа Маккарти, тоже никак нельзя назвать безобидной — хотя по коммунистическим меркам это была детсадовская возня.

Другими словами, фундаментализм и интеллектуальный авторитаризм (фундаменталистский принцип) между собой очень близки. Где есть один, там скорее всего будет и второй. Увидеть эту связь необходимо для того, чтобы понять, почему Хомейни нападает на Рушди и почему огромное количество людей всегда будет поддерживать подобную агрессию. Можно было бы предположить, что фундаменталист, чтобы не подвергать опасности свои убеждения, меньше всего захочет спорить с теми, кто не прав. Но на деле все наоборот. И у этого есть две причины: одна — политическая, другая — этическая.

Начнем с политической. Однажды я спросил моего приятеля, твердо убежденного в необходимости свободных рынков: если бы все люди думали так же, как он, могла бы в таком мире существовать экономическая наука? Он ответил, что, наверное, да, но она была бы гораздо проще. Вряд ли кто-то стал бы исследовать вопросы вроде «Что может сделать правительство для улучшения работы экономики?» — так как возможен был бы только один ответ. (По его мнению, правительственные меры имеют примерно такие же шансы помочь экономике стать эффективной, как он — нарисовать квадрат с тремя сторонами или быть сестрой.) Фундаменталисты — борцы с наркотиками не потерпят утверждения, что кокаин не вызывает мгновенного привыкания. Для фундаменталистов, выступающих за права животных, вопрос о том, чего хотят и заслуживают животные, слишком очевиден и не требует обсуждений. Один из самых известных борцов за права животных требовал установления обязательного количества часов физической нагрузки для собак, которых используют в научных исследованиях. Он сказал в интервью газете Washington Post: «Этот вопрос не требует научного подтверждения. Всем понятно, что собаки не хотят годами сидеть в клетках. Тут даже обсуждать нечего» (курсив мой. — Авт.)^{4}.

Вот именно. Если правильный ответ может быть только один, то и обсуждать нечего. Но игра в науку возможна только там, где нет фиксированных убеждений. А если легитимным считается один-единственный результат, то открытый децентрализованный процесс — это постоянный соблазн сделать неправильный выбор, и не более того. Да и кому нужен выбор, если результат очевиден? Если я считаю, что единственный легитимный правитель — это Билл Клинтон, то зачем устраивать голосование? Если я считаю, что у товаров может быть только одна «честная» цена или что блага должны быть равно распределены между всеми, то какой смысл в рынке? А если я верю в непогрешимость библейского рассказа о сотворении мира, то для меня не будет никакого смысла в эволюционной биологии — она покажется мне не только ненужной, но и опасной.

Вот почему фундаментализм не в ладах с демократией. В январе 1989 года христиане-фундаменталисты Аризоны убедили Республиканскую партию штата принять резолюцию, гласящую, что Конституция предполагает «республику, основанную на „абсолютных законах“ [то есть решающем слове] Библии, а не демократию, основанную на изменчивых желаниях людей». Проповедник-фундаменталист и бывший кандидат в президенты Пэт Робертсон однажды сказал: «Конституция Соединенных Штатов — это восхитительный документ для самоуправления христиан. Но как только он попадает в руки нехристиан или атеистов, они получают возможность использовать его для уничтожения самих основ нашего общества. Именно это сейчас и происходит»^{5}. Роберт сон был прав. Демократия никогда не гарантирует конкретного результата, будь то в пользу христиан или кого-то другого. Как и либеральная наука. Именно поэтому фундаменталисты обычно выступают против обеих.

Но вот вопрос: если не игра в науку, то что? Так или иначе любое сообщество сталкивается с этой важной проблемой: люди друг с другом не согласны, и нужно придумать способ решать, кто из них прав. А не можешь наладить процесс — наладь результат. Свяжись с единомышленниками и организуй группу по интересам на основании твердых убеждений, изложенных в некоем тексте. Члены группы будут непоколебимо придерживаться общих взглядов и через них поддерживать друг с другом тесную связь. Когда возникнет спор («Земля вращается вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли?»), члены сообщества будут обращаться к тексту, который воспринимается как дарованный свыше и не подлежит изменениям (подобно платоновским идеальным формам). Чтобы сохранить сообщество, главное — защищать центральный текст. «Определение иудаизма было дано тысячелетия назад в галахе, — сказал один ортодоксальный еврей. — Мы не можем позволить этим законам быть забытыми»^{6}. «Было бы лучше, — сказал однажды Уильям Дженнингс Брайан[67], — уничтожить все написанные когда-либо книги и оставить только первые три стиха Книги Бытия»^{7}. Текст — это не единственный, но основной способ уладить разногласия и получить ответы на поднятые вопросы: конечное слово за ним. Правоверный человек может заниматься наукой — но только до тех пор, пока она не вступает в противоречие с незыблемым текстом. Осенью 1987 года на проходившей в Пакистане Первой международной конференции по научным чудесам Корана и Сунны один из выступающих сказал: «Если мы встречаем противоречие между однозначным текстом [Корана] и гипотетическим научным знанием, то научная теория считается опровергнутой»^{8}.

Религиозные ортодоксы — конечно, не единственные фундаменталисты, держащиеся за свою «библию». Юрий Николаевич Мальцев — экономист, эмигрировавший из Советского Союза, — рассказывал, что даже после наступления эпохи гласности многие советские экономисты продолжали считать Маркса и Ленина главными источниками экономических знаний. Во времена коммунистов марксистские тексты настолько глубоко пронизывали всю советскую жизнь, что сестра Мальцева — иммунолог, исследовавшая СПИД, — вынуждена была цитировать Маркса и Ленина в подтверждение своих результатов. Сам Мальцев эмигрировал прежде всего потому, что ему было досадно и скучно знать результаты своих исследований заранее. «Все было как в средневековой Европе, — говорил он, — когда любая мысль подавалась под религиозным соусом. Этот марксизм вбивают в голову всем студентам». Даже если в него не веришь, можно просто не знать, чем его заменить: «Реальная проблема в том, что уже начиная с детства, с детского сада людей полностью лишают всего, кроме Маркса и Ленина. Их ментальная почва невосприимчива к другим семенам». Я спросил Мальцева, может ли настоящая либеральная наука широко утвердиться в существовавшем на тот момент Советском Союзе. «Боюсь, что это займет долгие годы», — ответил он. Построить сообщество искателей ошибок на руинах интеллектуального авторитаризма не так-то просто. Гарантированное знание и незыблемые тексты формируют такую же зависимость, как и гарантированная государством работа и незыблемая зарплата. И если ты привык опираться на господствующие догмы и вдруг они рушатся, то ты скорее начнешь искать себе новые догмы, чем разыскивать ошибки.

«Ислам содержит в себе все, — сказал однажды Хомейни. — Ислам включает в себя все. Ислам и есть все»^{9}. Он говорил буквально. В радикальной фундаменталистской культуре люди одержимы своими твердыми убеждениями и очень от них зависят. Мир за пределами священного текста — это темный хаос споров и невежества, переполох гипотез, которые текст не может в себя вместить, и диспутов, которые он не может уладить. Поэтому внешний мир отвергается, и люди считают, что в тексте есть ответы на все по-настоящему важные вопросы. Но тут возникает проблема: если список догматических утверждений достаточно длинный, чтобы содержать в себе ответы на все важные вопросы, то в нем неизбежно найдется место неясностям и противоречиям. Вокруг текста будут возникать опасные споры. Чтобы их разрешить, правоверные опираются на всеобщий авторитет — человека, который, по их мнению, обладает особой проницательностью и соответственно уникальной способностью отличать истину от заблуждения.

И вот, наконец, мы дошли до фундаменталистского социального принципа: решать, кто прав, должны те, кто знает истину. Если вы считаете, что истина очевидна, тогда так же очевидно, кто должен разрешать противоречия между разными мнениями: тот, кто ею владеет. Это путь фундаменталиста: правление правильно думающих, изоляция и (если необходимо) уничтожение неправильно думающих.

Заметьте, что не обязательно быть закоренелым фундаменталистом, чтобы поддерживать фундаменталистский принцип; Платону было достаточно считать, что некоторые люди мудрее других и что именно наиболее мудрые должны решать, где истина, а где заблуждение. Интересно, что космополит Платон, живший в V–IV веках до н. э., был несравненно более циничен, чем в целом искренний иранский фундаменталист, живший в 1989-м. Правоверный Хомейни по-настоящему верил в Коран, в то время как интеллектуал Платон без стеснения предлагал строить режим на удобной лжи и промывании мозгов на протяжении всей жизни. Хомейни хотел защитить объективную истину, Платон — сохранить общественный порядок и национальную мощь. Но при этом режим платоновской республики оказывается пугающе похожим на режим Ирана при Хомейни: правитель-философ у руля, класс стражей в лице священнослужителей-администраторов; насаждение основополагающей идеологии вкупе с историей о сотворении мира и моральным кодексом; контроль над словами, изобразительным искусством и даже музыкой с целью не допустить разврата и влияния декадентов.

«Нам нужна музыка, которая, как марши, поднимает дух, зажигает, а не парализует молодежь, музыка, которая помогает им думать о своей стране». Это сказал Хомейни, объясняя, почему нужно запретить произведения Баха, Бетховена и Верди — за исключением тех случаев, когда они «не отупляют мозг»^{10}. Сравните: «Оставь мне тот [музыкальный лад], который подобающим образом подражал бы голосу и напевам человека мужественного, находящегося в гуще военных действий и вынужденного преодолевать всевозможные трудности». Это сказал Платон, объясняя, почему в республике должны быть запрещены погребальные песни, а также «лады», которые «изнеживают и свойственны застольным песням»[68]. Хотя параллель и неполная, это неприятное родство между платоновской и исламской республиками подсказывает: фундаменталистский принцип, независимо от того, воплощается ли он в жизнь рьяными правоверными или расчетливыми элитами, однажды запущенный, действует согласно беспощадной логике авторитаризма.

Авторитетом может быть правитель-философ, священнослужитель или жрец, аятолла, мессия или пророк, диктатор, оракул, совет старейшин, церковный совет, политический комитет или политбюро. Как только авторитет установлен, его надо ревностно защищать. Ведь если авторитет падет, как отличать истину от заблуждения? Нередко простые люди в готовности защищать свой источник истины доходят до смешного. Во время процесса над преподобным Джимом Беккером, на котором он обвинялся в мошенничестве, один свидетель «сказал, что поверит Беккеру даже в том случае, если телепроповедник, уже лишенный сана, скажет, что способен уместить [Джерри] Миллера (помощника федерального прокурора. — Авт.) — крепкого двухметрового мужчину, игравшего когда-то в команде колледжа в американский футбол, — в графин для воды, стоящий в зале суда»^{11}. В Северной Корее один инженер-конструктор заявил, что президент Ким Ир Сен лучше ученых знает, где построить плотину на Желтом море. Когда его спросили, как это возможно, он ответил: «Товарищ Ким Ир Сен знает все аспекты нашей национальной экономики. Он знает все. Ну, почти все. Так что он может направлять наших специалистов»^{12}.

Индустрия знания, находящаяся под контролем авторитарной центральной власти, в некоторых случаях работает очень хорошо. Например, она может давать быстрые и четкие ответы на всевозможные вопросы — по крайней мере до тех пор, пока бюрократия не возьмет верх (а это неизбежно произойдет, поскольку решения все усложняются). Но она всегда находится под давлением естественного разнообразия человеческих мнений. Ортодоксальное общество постоянно сталкивается с угрозой того, что кто-то начнет спорить с властями или ставить под сомнение незыблемый текст. И на это у такого общества обычно есть только два ответа: пойти трещинами либо начать закручивать гайки.

Либеральная наука старается улаживать противоречия, привлекая в игру новых игроков и новые идеи: возможно, свежее наблюдение, неожиданная мысль или сторонний мыслитель помогут найти выход из тупика. Если у психологов-фрейдистов не получается разрешить загадку человеческого сознания, то в игру вступают нейрофизиологи, затем — математики, после — биохимики. Высшая инстанция — это сами исследователи, и поэтому критическое сообщество либеральной науки походит на пчелиный рой из мнений, споров и коалиций; эти связи ломаются и перестраиваются по миллиону раз в день. Так как власть рассредоточена, дискуссии развиваются локально. Споры идут между отдельными исследователями и небольшими группами, а не между могущественными организованными идеологическими блоками. Крупные дискуссии — вроде той, которая возникла в геологическом сообществе двести лет назад, — обычно разбиваются на более мелкие, и люди в них стараются найти общий язык.

Ортодоксальное общество гораздо более склонно отвечать на разногласия расколом. Поскольку власть централизована, то и дискуссия становится общей. Вы либо за правителей, либо против них. Мелкие споры укрупняются, возникают противоборствующие группы, позиции становятся бескомпромисснее. Люди спорят о том, чей авторитет следует признавать, за этим следует хаос, потом — раскол, и дальше турбулентность не ослабевает. Иногда это мирный и вдохновляющий процесс; часто — жестокий и дестабилизирующий, что ярко продемонстрировали нам последовавшие за Реформацией религиозные войны. Общество все время живет под угрозой распада на тысячу маленьких группировок с разными мнениями.

Но есть способ предотвратить раскол и не дать обществу развалиться: начать закручивать гайки. Споры вокруг твердых убеждений всегда представляют собой угрозу общественному согласию, потому что обе стороны очень упрямы. (Только вспомните баталии вокруг абортов.) И есть две стратегии, которые можно применить в попытках избежать социально опасных споров по поводу твердых убеждений. Одна — постараться избавиться от твердых убеждений. По сути, это подход либеральной науки. Вторая — постараться избавиться от споров. В целом так поступают в ортодоксальных обществах: положить конец спорам, заглушая критику.

Ведь что может произойти, если какой-нибудь критик начнет убеждать людей, что общий для всех текст содержит ошибки или всеобщий авторитет не прав? Начнется политическая борьба, при этом возможность отказа от старого и легитимизации нового вообще не предусмотрена. Режим может обрушиться. В ортодоксальном сообществе угроза социальной дезинтеграции возникает с появлением первого же несогласного.

И тогда сообщество объединяется, чтобы стигматизировать инакомыслие. Все общественные институты — школа, семья, дружеские компании, политические организации, церковь — стараются сохранить общий договор об убеждениях. На общественных мероприятиях, таких как молитвенные собрания или пропагандистские митинги, люди подтверждают свои взгляды и клеймят неверных. Интеллектуальное подчинение — это общественная ценность. Иногда скрыто, иногда явно, иногда — выкручивая руки и ломая их, каждый склоняет каждого к тому, чтобы не сомневаться и не критиковать. Общий текст и всеобщий авторитет связывают группу воедино. А если вы ищете ошибки, то ставите мирное существование под угрозу.

Видишь мыслящего человека — жди дискуссии. Вот почему фундаменталистские общества — религиозные ли или политические, платонические, коммунистические или исламские — так часто наказывают за интеллектуальность и возводят в норму отсутствие любопытства. Когда в 1970-х годах я работал газетным репортером в Северной Каролине, мне попался список того, что христиане-фундаменталисты не рекомендуют делать студентам. Среди прочего, там были такие рекомендации: «Не обменивайтесь мнениями по политическим и социальным вопросам», «Не обсуждайте ценности»,

Много будешь знать — скоро состаришься.

А что же остальной мир? Люди, живущие в не принимающем критику обществе, оказываются в ситуации, когда они (и что еще важнее — их дети) постоянно подвергаются критике со стороны «неверующих» из внешнего мира. Само существование этих «неверующих» как бы говорит: «Ваши непреложные истины ошибочны, ваш вождь не представляет собой ничего особенного, и то, что мы существуем здесь, за пределами вашей крепости, будет бесконечной насмешкой над вами и искушением для ваших детей». По аналогии с тем, как не желающие ничего слышать люди закрывают уши и начинают громко говорить, культура пытается заставить замолчать остальной мир с его угрожающим гвалтом чуждых убеждений — так делают фундаменталистские религиозные группы со своими отдельными школами и добровольными гетто, так делали коммунистические страны со своими закрытыми границами и управляемой прессой. Центр должен контролировать все каналы коммуникации с внешним миром. «Каждый канал, каждый спутник, каждая теле— и радиостанция должны принадлежать людям Бога», — сказал в 1988 году в своем телешоу проповедник-пятидесятник Пол Крауч^{13}. Режим по-настоящему находится в безопасности только тогда, когда все источники критики либо уничтожены, либо контролируются.

Но, конечно, все теле— и радиостанции не могут принадлежать «людям Бога»: даже Хомейни и Сталин не в состоянии заставить весь остальной мир замолчать. Поэтому необходимо либо переубеждать чужаков, либо наказывать их. Эти попытки могут быть неудачными, но их нужно делать. В то же время фундаменталистское общество не должно ослаблять усилий по поддержанию чистоты в своих рядах. «Сдающий свои полномочия президент Южной баптистской конвенции заявляет, что в их деноминации нет места гуманистам и тем, кто не признает абсолютной непогрешимости Библии»^{14}. Сообщения, подобные этому, можно ежедневно встретить в новостях, посвященных фундаменталистским религиозным группам. Выраженная в них позиция социально необходима. Разделение на «своих» и «чужих», свойственное фундаменталистам по всему миру, — это не следствие паранойи. Это результат четкого понимания, что в интеллектуальной культуре, не владеющей другими способами улаживать противоречия между своими членами, нужно любой ценой защищать центральную власть.

Когда Хомейни постановил, что Рушди должен умереть, многие говорили: он просто пытается укрепить свое положение в Иране, действуя в угоду поддерживавшим его фундаменталистам, — как будто от этого хоть немного легче. (Нельзя угодить либералу, предложив убить несогласного с ним человека.) Но в этой оценке упускалось главное. Хомейни, конечно, пытался укрепить свою власть, но не только. Он и его последователи считали, что Рушди представляет очевидную и реальную опасность для их культуры. И они были правы. Рушди поставил под сомнение истинность их текста, посмеялся над их авторитетом и таким образом поколебал основы их общества и даже заставил усомниться в самом значении объективной истины для мусульманина-фундаменталиста. Книгу Рушди они не читали — так же как протестующие против «Последнего искушения Христа» не видели фильма. Но им и не надо было ее читать: само существование этой угрозы подвергало общество опасности. И опасность, которую они почувствовали, была вполне реальной. Интеллектуальный либерализм по своей природе отрицает легитимность любой нерушимой истины и любого особого авторитета — даже в теории. О ситуации с Рушди многие говорили как о «столкновении культур». Так оно и было. Но точнее это было столкновение политических систем. Когда на Рушди смотрели либералы, они видели в нем члена международного сообщества критиков, занимающегося своим обычным делом. Когда на него смотрели мусульмане-фундаменталисты, они видели кого-то вроде цареубийцы — человека, готового свергнуть законный исламский режим и, соответственно, разрушить исламское общество.

Поэтому называть фундаменталистов сумасшедшими или иррациональными глубоко несправедливо. Когда фундаменталистские сообщества яростно восстают против любой ереси, когда они трясут кулаками и угрожают ножом империалистам от либеральной науки, они на самом деле делают это в целях самообороны. Они пытаются не допустить социального и политического хаоса. И именно поэтому они столь опасны.

Еще одна связь между фундаментализмом и централизованным контролем над знанием находится в области морали.

Мы, журналисты, знаем по своей работе, что ни одна школа не может научить по-настоящему: если мы с соседом одинаково умные и доброжелательные, это еще не значит, что мы придем к одним и тем же выводам. У меня был знакомый — психически абсолютно здоровый человек, — который верил, что его духовный наставник регулярно проводит «сеансы общения» с Жерменой, французской святой XVI века. Еще он любил рассказывать о том, что знает группу пришельцев с планеты Арктур, живущих в большом доме в Лос-Анджелесе. Другой человек, не более сумасшедший, чем я, как-то между делом обмолвился в нашем разговоре, что духи иногда сбивают со стен картины в его доме. Помню, я читал о проповеднике, который поместил тело своей умершей матери в холодильник и попросил паству молиться о ней день и ночь, обещая, что на седьмой день она воскреснет. (Я так и не узнал, произошло это или нет.) Чем дольше я смотрю вокруг, тем сильнее поражаюсь тому, что сады человеческих верований цветут гораздо экзотичнее любых природных кущей.

Для скептика знание неуловимо, а ошибки — неизбежный спутник человеческой жизни. В моем мире повсюду слышен гул переводчиков своенравной реальности, которая постоянно пытается поставить им подножку. И этот гул ласкает мне слух. Когда эксперимент довольно убедительно продемонстрировал, что существуют только три основных семейства фундаментальных частиц, один физик сказал: «Меня это очень огорчило. Это означает, что новые частицы найти уже будет нельзя»^{15}. Я восхищаюсь настроем этого человека. Если где-то есть непогрешимое Существо, перед которым статично распласталась предельно ясная реальность, мне Его жаль. Я думаю, что Богу тоже хотелось бы искать у себя ошибки.

Но фундаменталисту это настроение незнакомо: истина об окружающем мире для него очевидна. В конце концов, разве не очевидно, что все братья — мужского пола? Что 437 + 1912 = 2349? Что государство может сделать нас только беднее? Слоганом президентской кампании Барри Голдуотера в 1964 году была фраза «В душе ты знаешь, что он прав». Это самый показательный фундаменталистский слоган из всех, что я слышал в жизни. Эти семь слов Голдуотера заменяют сотни страниц о морали фундаменталистов.

Для закоренелого фундаменталиста в мире существует только одна истина и много лгунов. Оппоненты не просто не правы, они лгут. Вот почему, с точки зрения ярых противников абортов, сторонники абортов защищают не убийство, а тяжкое убийство: они хотят разрешить предумышленное уничтожение плода, прекрасно зная, что это человеческое существо. «Евангелисты так уверены в своей правоте, — писал Гарри Уиллс о противниках абортов, у которых брал интервью, — что в своих оппонентах не видят ничего, кроме злонамеренности»^{16}. Точно так же и бескомпромиссные сторонники абортов слепо утверждают, что их оппоненты на самом деле не считают плод человеческим существом: как вообще можно так считать? В действительности мнимая забота о плоде не больше чем личина, уловка, маскирующая стремление урезать права женщин и запретить секс без намерения иметь детей. В США политические фундаменталисты правого толка, в том числе многие консерваторы в Вашингтоне, настаивают, что их оппоненты-либералы намеренно действуют во вред стране и, соответственно, они предатели или, в лучшем случае, не патриоты. Политические фундаменталисты левого толка уверяют, что их оппоненты-консерваторы специально хотят уморить бедняков голодом и довести планету до ручки. Ведь если истина очевидна, то тот, кто ее не видит, — либо сумасшедший, либо дурак, либо негодяй. Лучшее, что можно сказать о людях, отрицающих очевидную истину, — это то, что они (как выразился мой приятель — сторонник свободы рынков) «сознательно наивны». В душе-то вы знаете, что мы правы.

Апостол Павел, который сначала выступал против учения Иисуса Христа с таким же рвением, с каким потом его защищал, был одним из самых влиятельных фундаменталистов всех времен и народов. Это он сформулировал удивительное кредо: «Ибо открывается гнев Божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдою. Ибо, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны»[69].

За этим леденящим душу исповеданием Павла и другими подобными стоят столетия убийств, пыток и репрессий по отношению к людям, которые превратно, по своему «нечестию», отрицали очевидную истину. У человека совершенно точно не может быть права говорить об известных ему ошибках. Трудно простить даже незнание очевидной истины — «сознательную наивность». Вспомните Платона: неправильно, писал он, говорить о том, чего не знаешь, «выдавая себя за знающего», потому что «мнения, не основанные на знании, никуда не годятся»[70]. Вот именно: никуда не годятся, да к тому же еще и опасны — они не только неприятны, но и способны отвратить людей от спасительного света истины, которой должно придерживаться любое хорошее и жизнеспособное общество.

От утверждения, что человек с другой точкой зрения не может быть в своем уме и не может иметь добрые намерения, до утверждения, что он заслуживает порицания или наказания, всего один маленький шаг. Не все, кто может сделать этот шаг, его делают. Но соблазн всегда велик. С точки зрения твердолобого фундаменталиста, несогласный — это не просто некто, угрожающий общественному порядку, но тот, кто делает это ради распространения лжи. А защищать лжецов — несомненно, аморально. Салман Рушди был не только неверующим, но еще и клеветником и разжигателем ненависти, человеком, намеренно очерняющим Мухаммеда. Что тут размышлять, наказывать ли его или нет?

До начала революции скептиков и подъема либеральной науки уничтожение неверных считалось неприятной, но принципиальной и необходимой задачей. Это не просто надо было сделать, это должно было быть сделано. («Ибо, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Так что они безответны»[71].) Британский историк Конрад Рассел писал о сжигании еретиков во времена правления королевы Марии I Тюдор в середине 1500-х годов следующее:

Такова этика фундаменталистского принципа: тот, кто отрицает очевидную истину, должен быть наказан. Как только сторонники фундаменталистского принципа получают власть, они принимаются без устали подавлять разнообразие мнений, причем делают это не из-за цинизма или жажды власти, а, наоборот, из чистейших побуждений, вдохновленных высокими помыслами.

В развернутой современной форме тоталитаризм относительно нов. Но стоящую за ним идею, согласно которой думать неправильно — это преступление, свежей не назовешь. Она — логическое продолжение радикального фундаментализма. Новизна заключается только в том, насколько сильно коммунистические правительства развили тоталитарную концепцию, используя методы, недоступные инквизиции; точно так же и расистская идея, согласно которой быть «не таким» — это преступление, стара как мир, но ее воплощение нацистами в XX веке взяло новую жуткую высоту. Мы читаем: в коммунистическом Китае «были случаи, в том числе совсем недавно, когда по политическим мотивам запрещали лекции по естественным наукам»^{18}. Мы читаем о советском диссиденте Андрее Амальрике, которому в 1960 году сказали, что его курсовая работа представляет собой блестящее исследование, но вывод, утверждающий, что на культуру Древней Руси повлияли не только славяне, но и норманны, противоречит официальной позиции и политически неприемлем[72]; за диссидентскую деятельность его мучили, отправили в тюрьму в Сибирь и в конце концов выгнали из страны^{19}. (Использование в Советском Союзе психиатрии против диссидентов не будет казаться таким странным, если вспомнить, что для убежденного фундаменталиста человек, не видящий очевидной истины, — если он не дурак и не негодяй, — сумасшедший.) По сути, такое поведение ничем не отличается от поведения инквизиции, которая арестовала Галилео Галилея и велела ему отречься от поддержки Коперника. Принцип, согласно которому думать неправильно — это преступление (или, если хотите, грех), на протяжении столетий был доктринальным основанием ряда религий, в том числе и христианства. Конечно, фундаментализм не обязательно ведет к настоящему тоталитаризму. (Последний представляет собой утверждение центральной власти над правдой, которое совершается с абсолютной беспощадностью и ради самой власти.) И все же там, где господствует принцип фундаментализма, никто не может сказать, что ошибаться — это полностью безопасно.

Я не выношу, когда кто-то пытается подавлять критику, даже если это происходит в рамках добровольных объединений (например, церквей), чье законное право так поступать я готов отстаивать, не жалея сил. Если вдруг вы не разделяете моего отвращения, то давайте обратим внимание на практические недостатки ортодоксальных обществ. Позволяя полковникам, комиссарам или кардиналам решать, какие идеи достойны внимания, можно потерять связь с реальностью. По рассказам Мальцева, в Советском Союзе не было нормальной статистики развития сферы услуг и адекватно измерить ВВП было невозможно — а все потому, что любой труд, результатом которого были услуги, а не товары, был, согласно догме, непродуктивен. Кроме того, в боящихся критики режимах считают: люди, обученные мыслить научно, такие как Фан Личжи в Китае или Андрей Сахаров в Советском Союзе, могут стать опасными диссидентами, ибо наука учит нас сомневаться и критиковать. Сейчас уже всем известно: общества, не признающие критику, имеют склонность к ограниченности, негибкости и отсталости. Им трудно избавляться от старых идей и придумывать новые, а когда они все-таки это делают, то не могут их эффективно проверить. Интеллектуальные ресурсы они используют контрпродуктивно, неуклюже или не используют вовсе. Что еще неприятнее, они пытаются улаживать противоречия между мнениями, наказывая не слабые идеи, а слабых людей. По мнению Платона, лучший способ обеспечить победу истины над нелепицей — это отдать бразды правления мудрой центральной власти. Чего он не понял — или понял, но никому не сказал, — это то, что при авторитарном политическом режиме преимущество получают не обладатели самого острого критического ума, а люди с наибольшим количеством солдат. «Истина» строится на разрушенных карьерах, трупах и принудительном молчании несогласных.

Войны за веру никогда полностью не исчезнут, даже в обществах с преимущественно либеральной этикой. Играть в науку можно только на открытом пространстве, зажатом между твердыми убеждениями. И если только когда-нибудь не наступит такое время, когда мы все будем разделять одни и те же чувства и глубокие предпочтения, нам придется разрешать некоторые споры (например, по поводу абортов) по старинке — с помощью политики, а иногда и с применением силы. Все это я признаю. Но либеральная наука может сделать наши интеллектуальные проблемы более управляемыми и менее опасными. В далеком от идеала мире единственный способ не допустить, чтобы правду политизировали, — это сделать так, чтобы никто конкретно не был за нее в ответе. Дальше я постараюсь показать, что новые противники либеральной науки — эгалитаристы и поборники человеколюбия — именно этим уроком и пренебрегают.

«Освобождению человеческого ума, — написал как-то Генри Луис Менкен, — больше всего способствовали весельчаки, которые бросали мертвых кошек в святилище, а потом бесчинствовали на больших дорогах, доказывая таким образом, что сомневаться вообще-то безопасно, а бог в святилище — обман. Взрыв грубого хохота бывает убедительнее тысячи тонких аргументов».

Когда я думаю о возвышенном Платоне и задумчивом Павле, которые сверкают великолепием и панически боятся ошибок, следом мне нравится переключиться на Менкена — неугомонного метателя мертвых кошек, любителя поржать, неукротимого американского скептика. Менкен следовал великой американской традиции: традиции, в которой можно сомневаться, задавать вопросы и вольно переформулировать истины. «Вся моя работа складывается воедино, как только понимаешь лежащие в ее основе идеи, — говорил он. — Идеи эти по большей части носят скептический характер. Я считаю, что не существует безусловной правды, а потому я против высказывания абсолютных истин и людей, которые их излагают». Никто не имеет права на решающее слово — в этом был весь Менкен до мозга костей.

Но есть и другая Америка, где процветают стадное мышление и нетерпимость. Даже в этой стране, где принято зорко и недоверчиво следить за властью, существует постоянное давление на свободу мысли, и игнорировать его нельзя. Необходимо непрерывно оказывать сопротивление — особенно в последнее время.

Мы много говорим об угрозе для либеральной науки со стороны условных Хомейни и коммунистов, но, честно говоря, они далеко не главная наша проблема. У американцев хватает менкеновского инстинкта, чтобы с настороженностью относиться к неприкрытому интеллектуальному авторитаризму — даже если они не всегда точно понимают суть угрозы. Действительно, ответ на агрессию Хомейни по отношению к Рушди был слабым и непоследовательным. Но правда и в том, что американцы категорически не принимали ценностей режима Хомейни. И это само по себе было прекрасной страховкой от отступления. У американцев обычно нет элегантного ответа на вызовы со стороны твердолобых религиозных фундаменталистов — будь то в исламских странах или у себя дома. Но они чувствуют, что в религиозном фундаментализме кроется что-то чужое и опасное. Они инстинктивно понимают, что жесткий фундаментализм — это не разновидность епископальной церкви, а какой-то другой зверь. Под высокодуховной упаковкой они нюхом чуют авторитарное содержание. Этого не всегда достаточно, но в критической ситуации это лучше, чем ничего.

Старый добрый религиозный фундаментализм представляет собой реальную и серьезную угрозу для интеллектуального либерализма в Америке. Причем, как я изо всех сил пытаюсь показать в этой книге, суть угрозы — не в религии, а в фундаментализме. Но в то же время я не думаю, что нашей стране сейчас стоит сильно переживать из-за религиозной — старинной — разновидности интеллектуального авторитаризма. Боевой клич Хомейни и его неистовых адептов пробудил многих сонных представителей западного мира, они осознали тот факт, что десятки или сотни миллионов людей во всем мире ненавидят либерализм; можно поблагодарить исламских фундаменталистов за то, что они напомнили нам: тоталитаризм никуда не девается. Внутри страны религиозный фундаментализм представлен меньшинством, причем не очень влиятельным — настолько слабым, что интеллектуальный истеблишмент относится к нему с высокомерием и презрением, хотя стоило бы придерживаться уважительной враждебности. Либералам имеет смысл присматривать за сторонниками религиозного авторитаризма. Наука обречена на бесконечное бдение. Но если речь заходит о религиозных верующих, то мы и так достаточно бдительны. Гораздо опаснее ситуация, когда наш внутренний сторож пропускает угрозу, исходящую от нас самих: когда мы благородно становимся на авторитарную позицию во имя справедливости и сострадания, как это делали марксисты. Коммунистическая катастрофа вышвырнула деспота Распутина из политики и экономики, но теперь он явился к либеральной науке — и одной ногой он уже здесь.

Для начала я бы хотел объяснить, что понимаю под интеллектуальным эгалитаризмом. В некотором смысле более эгалитарной системы, чем либеральная наука, не придумать: когда в научную игру играют по правилам, никто не может приобрести личный авторитет только на основании того, кем он является. Точка. Эти правила касаются каждого. Действительно, на протяжении большей части истории (и не только на Западе) женщины, темнокожие и многие другие были лишены равного доступа в ряды интеллектуального и научного истеблишмента, как и равного доступа ко многим другим благам. Но это говорит нам не о провале либерализма, а о провале его воплощения. Отвергать либерализм только потому, что общество, в котором он закрепился, когда-то не допускало женщин к участию в общественной жизни, так же глупо, как глупо было бы отвергнуть демократию в 1910 году из-за того, что женщинам нельзя голосовать. Когда наука функционирует должным образом, она представляет собой систему производства знания с равными возможностями для всех.

Но это совсем — категорически, принципиально — не то же самое, что система производства знания, в которой у всех есть право на одинаковый результат. Некоторые из тех, кто понимает эту разницу, требуют именно равных результатов — например, левые, требующие, чтобы точка зрения меньшинств занимала равное место наряду с другими точками зрения в массиве человеческих знаний. Но чаще всего люди просто не понимают этой разницы. Они не осознают, что между равным доступом к системе производства знания и равными результатами зияет огромная пропасть. И это непонимание может иметь самые серьезные последствия.

Один из наиболее тревожных примеров, которые я знаю, — это конфликт, вылившийся в судебную тяжбу «Эдвардс против Агиллара». Тревожен он тем, что эта атака на интеллектуальный либерализм получила подпись двух верховных судей США. Штат Луизиана издал нормативный правовой акт («Акт-предписание о взвешенном отношении к креационизму и науке об эволюции в государственных школах»), согласно которому, если в государственной школе преподают теорию эволюции, то там же должны преподавать и «научный креационизм». По нему не требовалось, чтобы то или другое вообще преподавалось; но если преподавали одно, то должны были преподавать и другое. Инициаторы закона посчитали, что ученикам внушают единственную (искаженную) версию появления человечества; поэтому они потребовали, чтобы для раскрытия темы были представлены обе точки зрения. Они заявляли, что не пытаются насадить религию, а просто стараются обеспечить баланс мнений. Один сенатор штата подчеркивал, что не пытается под сурдинку внедрить в школы религию: «Моя задача — проследить, чтобы в наши учебники не проникла цензура».

В 1987 году Верховный суд отменил этот закон, признав его антиконституционным. Однако судья Антонин Скалиа — один из ярчайших судей американского судейского корпуса — выразил резкий протест; его поддержал председатель Верховного суда Уильям Ренквист. Тревожно то, что Скалиа, по сути, был не согласен с самим содержанием либеральных интеллектуальных стандартов. А тот факт, что консерватор Скалиа и еще больший консерватор Ренквист с такой готовностью бросились в «постель» к левым, утверждающим, что настаивать на научном взгляде на мир — значит не уважать традиции меньшинств, свидетельствует о привлекательности ошибочной позиции эгалитаристов. Да, Скалиа и Ренквист — только двое из девяти судей; но все меняется. Как заметил один из сторонников закона, никто не мешает попробовать потом еще раз: «Четырем из судей скоро восемьдесят, так что суд не всегда будет в этом составе»^{1}.

Оставим в стороне вопрос конституционности. (Скалиа утверждал, что авторы закона имели светские, а не религиозные мотивы, и поэтому сам закон проходит проверку на соответствие конституции.) Этот предмет был в центре внимания суда, но не эгалитаристов. Для их атаки принципиальным был тот взгляд на природу знания, который лежал в основе несогласия судьи: будто бы законодатели Луизианы старались обеспечить академическую свободу, а академическая свобода достигается требованием предоставлять доказательства всех точек зрения или хотя бы более чем одной. Важно заметить, что этот аргумент применим не только к религиозным, но и к светским убеждениям. Если бы штаты начали принимать законы, требующие выделять для преподавания астрологии равное время наряду с астрономией (странно, что они до сих пор этого не сделали), Скалиа с его эгалитаристским взглядом на знание должен был бы сказать, что это справедливо. Он заявил, что доказательства эволюции недостаточно убедительны, а авторы закона предъявили свидетельства того, что креационизм имеет научные подтверждения. Таким образом, как выразился судья, игнорировать попытку штата дать слово обеим сторонам — «нелиберально». «В таком случае, — сказал он, — как мне кажется, суд играет репрессивную роль».

И это как раз то, что утверждают левые: западный взгляд на объективное знание и построенный на его основе научный порядок «репрессивны». Логика эгалитаристов такова: раз любой критерий истины необъективен и завязан на политику, то ни один критерий не должен иметь привилегий — все должны быть равны. В последнее время к этому аргументу прибавился еще один: так как некоторые взгляды исторически были растоптаны тяжелым сапогом европоцентризма (или, если на то пошло, доминированием светского гуманизма), то заявления притесняемых меньшинств должны быть «равнее» других.

Вот пример: «Монокультурная позиция традиционного американского образования ограничивает сферу знания» (курсив мой. — Авт.). Это цитата из доклада 1989 года комиссии по вопросам меньшинств и образования штата Нью-Йорк^{2}. Продолжается текст так: «Она сдерживает развитие критического мышления молодежи афроамериканского, азиатско-американского, коренного американского и пуэрториканского/латиноамериканского происхождения, так как скрывает в себе идеи „превосходства белой расы“ и „белого национализма“». От левой риторики здесь лишь частности. А само заявление — «монокультурная позиция традиционного американского образования ограничивает сферу знания» — точно так же могло бы быть сделано правыми креационистами. Детали же запросто могли бы быть такими: «Она сдерживает развитие критического мышления американской молодежи, так как скрывает в себе идеи „превосходства дарвинизма“ и „светского гуманизма“». Во всех случаях мысль одинаковая: господствующая точка зрения на то, что такое «факты» и как их найти, исторически не учитывала позиции определенных групп, и лучший способ обеспечить интеллектуальную свободу (расширить «сферу знания») — это переписать тексты таким образом, чтобы вывести эти группы из изоляции. «Многих чернокожих угнетает точка зрения, что чернокожие не сделали ничего важного, а если что-то и делали, то только совместно с представителями других рас», — сказал один преподаватель Ратгерского университета^{3}. Точно так же некоторых христиан-фундаменталистов шокирует мнение, что Библия как источник знаний о происхождении человека потеряла актуальность, а некоторые христианские ученые очень расстроены тем, что их методы лечения отвергаются. В основе всего этого лежит одна и та же претензия.

Интеллектуалы-эгалитаристы правого и левого толка до сих пор не выступили единым фронтом, но причина этого кроется не в самом принципе, а в банальной практической целесообразности. Полагаю, это говорит о том, что их ненависть друг к другу сильнее, чем их забота о «равных правах» или притесняемых меньшинствах. Креационисты беззастенчиво верят в превосходство христианства над другими культурами. Приверженцы мультикультурализма видят в христианах-фундаменталистах угнетателей женщин, геев и т. д. Как часто бывает с активистами-эгалитаристами, они поддерживают равные права для всех, кроме людей, не разделяющих их политические взгляды. То, что сторонники мультикультурализма не борются за включение в учебные программы точек зрения христиан-фундаменталистов, несомненно, можно понять. Но то, что эти самопровозглашенные стражи «взглядов притесняемых меньшинств» ничего не говорят в защиту такого «традиционного» американского меньшинства, как религиозные фундаменталисты в целом, следует считать одним из величайших проявлений лицемерия в современном мире.

Однако все это не так важно. Что же мы можем сказать о самом главном вопросе? Что делать с ситуацией, когда знание одного человека подавляет права другого человека? Что представляет собой интеллектуальная свобода в либеральной системе поиска истины? Можно ли сказать, что настаивать на традиционной науке как единственном стандарте достоверного знания — значит подавлять чьи-то права и быть несправедливыми?

На первый взгляд, аргумент судьи Скалии был убедительным, особенно если учитывать, что он апеллировал к одному из самых похвальных американских принципов — принципу политического равенства. Нет никаких сомнений в том, что этот довод был произнесен из лучших побуждений. Но на деле он очень опасен. Он с хирургической точностью отсекает самую сердцевину того причудливого, тонкого отличительного принципа, от которого — я не преувеличиваю — зависит вся западная интеллектуальная жизнь. Вот этот принцип: ошибочно верить — не преступление, но вера как таковая — всегда антипод знания.

Иными словами, либеральная наука не ограничивает веру, но ограничивает знание. Она однозначно защищает свободу мысли и слова, но полностью отрицает свободу знания: в рамках либеральной науки ничье мнение, как бы дорого оно ни было своему носителю, не имеет права всерьез восприниматься как знание априори. Ровно наоборот: либеральная наука — это не что иное, как отборочный процесс с целью взвесить разные точки зрения и отклонить те, которые не прошли тест. Либеральный интеллектуальный режим как бы говорит: если вам нравится считать, что луна сделана из молодого сыра, — дело ваше. Но если вы хотите, чтобы это мнение было признано знанием, вы кое-что должны сделать. Вы должны отдать его на проверку в рамках игры в науку. И если ваше мнение проиграет, то оно не будет включено в научные тексты. Скорее всего большинство авторитетных специалистов даже не будут воспринимать его всерьез. В либеральном обществе знание (не мнение) — это результат постоянного консенсуса децентрализованного сообщества проверяющих-критиков и не более того. И существует такая система не благодаря силе закона, а благодаря мощи своего источника — общей либеральной морали.

Конечно, если ваше убеждение было отвергнуто консенсусом критиков, вы вправе отвергнуть этот консенсус и продолжать верить. В этом и состоит свобода совести. Но вы не можете ожидать, что ваше мнение будут преподавать в школе или что интеллектуальный истеблишмент примет его в качестве знания^{4}. Любая школьная программа неизбежно ограничительна. Она не может не быть таковой. Но я утверждаю, что учебная программа должна строиться именно на преподавании знания, а знанием должны называться только заявления, которые были тщательно проверены никем конкретно (и никакой конкретно группой людей). Нельзя преподавать и называть знанием какую-то информацию потому, что она служит чьим-то политическим интересам. Мы должны преподавать только то, что получило подтверждение.

Законодатели Луизианы захотели обеспечить академическую свободу, потребовав обязательного преподавания ученикам обеих версий ответа на спорный вопрос, и Скалиа с этим согласился. Звучит справедливо. Как я уже отмечал, даже Рональд Рейган одобрил идею предоставлять креационистам равное время наряду с эволюционистами в рамках учебной программы, и один из опросов общественного мнения выявил, что три четверти американцев одобряют это. Но академическая свобода — это свобода сомневаться, задавать вопросы, проверять и иметь собственное мнение. Она не предполагает свободу одной или другой стороны менять правила поиска и проверки данных. Если кто-то настаивает, что теория относительности ошибочна, а верна какая-то другая теория, то это, несомненно, его право; но если он захочет принять специальный закон или использовать угрозы, чтобы учителя (или кто-то еще) воспринимали его всерьез, то это не будет иметь ничего общего со свободой мысли. Тут мы уже будем иметь дело с централизованным регулированием знания. Если консенсус критиков-проверяющих таков, что теория эволюции получает подтверждение, а креационизм — нет (а он, несомненно, именно таков), — значит это и есть наше знание по данному предмету.

А кто решает, каков консенсус критиков? Это решает сообщество критиков в беспрерывных дискуссиях. Вот почему исследователи тратят столько времени и сил на «изучение литературы» (то есть оценку текущего консенсуса). Затем они спорят по поводу своих оценок. Это долгий и тяжелый процесс, но зато он приводит к определенному результату. Если бы государственные университеты были вынуждены, например, брать на работу преподавателями биологии креационистов или предоставлять афроцентристам место для ответа в своих журналах, это не расширило бы академическую свободу, а, наоборот, подавило бы ее. Когда государственный законодательный орган или комитет по учебной программе или любой другой политический орган постанавливает, что нечто конкретное является нашим знанием или имеет права таковым быть, тогда контроль над правдой отторгается от либерального сообщества проверяющих и попадает в руки центральной политической власти.

Это уже противоречит либерализму. Если политические органы когда-нибудь получат возможность решать, что является или не является знанием или какие идеи стоит воспринимать всерьез, то берегитесь. Каждый, у кого есть мнение, будет заниматься лоббированием своих интересов в парламентах, требуя законодательно предоставить равное время в учебных планах для всех идей, добиваться того, чтобы в учебниках по биологии молитву называли одним из способов борьбы с раком, устраивать пикеты у вузов, настаивая на создании в них факультетов астрологии, судиться с научными журналами, чтобы им предоставили право на ответ, проводить демонстрации за пропорциональное представление своей идеи в библиографических ссылках. Мы окажемся в мире, где знание создается посредством голосования и агитации. И в конце концов обнаружим себя в кошмарном сне Бертрана Рассела, в котором «душевнобольного, который верит, что он яйцо-пашот, можно осуждать единственно на том основании, что он в меньшинстве». В такой ситуации тем из нас, кто верит в науку, остается только надеяться, что мы сможем склонить на свою сторону большинство и собрать кворум, — но получится ли сделать это с такими темами, как астрология, — еще большой вопрос.

Очень важно не забывать: интеллектуальный либерализм — это не интеллектуальный мажоритаризм и не интеллектуальный эгалитаризм. Вы не можете называть ваше мнение знанием только потому, что с вами согласны 51 % населения, или потому, что ваше сообщество исторически игнорировали; вы можете называть его знанием постольку, поскольку это мнение до сих пор (и в течение уже долгого времени) выдерживает испепеляющую процедуру публичной проверки. При этом, когда мы говорим, что знание представляет собой результат научного консенсуса, мы действительно имеем в виду большинство ученых. Но мы говорим не о простом большинстве. Чтобы теория была признана знанием и попала в учебники, не требуется единодушного согласия проверяющих, но нужно гораздо больше, чем просто одобрение большинства. Необходимо в целом понимание того, что она лучше других теорий выдержала основные испытания, которые уготовили ей разные критики-разоблачители. Сегодня, возможно, большинство климатологов считают, что глобальное потепление — это факт (хотя ученые не устраивают голосования по таким вопросам, поэтому точно сказать нельзя), но глобальное потепление доказано не настолько хорошо, чтобы попасть в качестве факта в учебники[73]. И так обстоят дела не только в естественных науках. Консенсус критиков-историков гласит, что многие меньшинства не внесли особого вклада в создание американской конституции. От попыток найти для них роль и вписать ее в учебники кому-то, возможно, станет легче. Но это будет предательством по отношению к сообществу критиков-проверяющих. Кроме того, это приведет к войне группировок: другие политические группы тоже начнут требовать свою долю. Если на основании идеи равенства радикальные афроцентристы добьются возможности преподавать в вузах свои убеждения, согласно которым древние египтяне были чернокожими, а древние греки украли знания у африканцев, то креационисты, астрологи, приверженцы христианской науки, сторонники идеи о превосходстве белой расы и многие другие тут же пойдут вслед за ними. А так как место в учебниках и время в классных комнатах ограничены, каждая из этих групп будет требовать их для себя в ущерб другим. Именно так и начинаются войны за веру.

Меньшинства вполне могут делать то, что делают многие историки, занимающиеся вопросами феминизма и межрасовых отношений: предлагать новые гипотезы, например, о роли женщин или чернокожих в американской истории. Но только после того, как эти гипотезы выдержат обстоятельную проверку, только после того, как все сумеют друг друга убедить, можно будет переписывать учебники. Процесс проверки зачастую занимает годы. Ничего не поделаешь. Процесс зачастую вынуждает отказаться от симпатичных теорий. Ничего не поделаешь. Все другие способы получить знание приводят к войнам за веру. А попытки запугать потенциальных критиков, называя их «расистами», «сексистами» или как-то еще, — это не что иное, как стремление подменить науку политикой.

Далее: идея достойна уважения только после того, как она выдержала проверку. Недавно я был на одном мероприятии, где некая активистка сказала, что ее мнение как минимум заслуживает уважения. Аудитория ей громко аплодировала. Но и она, и аудитория все перепутали. Уважение — это наибольшее, а не наименьшее, что она могла требовать по отношению к своему мнению. Пока мнение не получило признания в рамках игры в науку, ровным счетом никакого уважения оно не заслуживает. Это важный момент, поскольку уважение — та монета, которой либеральная наука вознаграждает идеи, должным образом представленные на проверку и прошедшие испытание. Возможно, вы не разбогатеете от того, что в обществе признают вашу правоту, вероятно, вы даже не приобретете известность, и уж почти наверняка вас не будут за это любить; но вам заплатят уважением. Вот почему так важно, чтобы креационистам, наблюдателям за НЛО, радикальным афроцентристам, сторонникам идеи о превосходстве белой расы и остальным было предоставлено полное право высказываться, но не было дано права на уважение их мнения. Раз они презирают правила научной игры, они должны быть готовы, что и к их убеждениям будут относиться так же; раз по какой-то причине (например, из-за принадлежности к меньшинству) они отказываются представить свои идеи на проверку критически настроенной публике, их не должно удивлять, что публика проигнорирует их мнение или поднимет его на смех, и правильно сделает. Уважение не принадлежит идеям по праву рождения. Да, люди имеют право на определенный базовый уровень уважения просто потому, что они люди. Но даровать такое же право идеям — значит разгромить сокровищницу науки и пустить весь ее капитал по ветру.

Давайте не будем забывать, что правило «Все должны уважать чужие убеждения» вовсе не так безобидно, как кажется. Если оно войдет в теорию или практику как право, предоставляемое мнениям меньшинств, это тут же повлечет за собой очень серьезные последствия. Чтобы оттеснить на периферию необоснованные или ложные убеждения, либеральная наука использует инструмент маргинализации; если она теряет возможность его использовать, то лишается и возможности влиять на ситуацию. Принимая закон, по которому точки зрения меньшинств должны наравне с другими быть представлены в учебных программах, вы фактически делаете маргинализацию нелегитимной. Вы как бы говорите: «В нашем обществе убеждение уважается (то есть его будут преподавать в учебных заведениях, к нему будут уважительно относиться), если так решили власть имущие». И как только вы это говорите, перед вами встает очень серьезный выбор. Вы можете либо открыть путь к учебникам только для тех «притесненных» убеждений, чьи носители имеют политическую поддержку, либо занять принципиальную эгалитаристскую позицию и открыть путь к школам и учебникам для всех искренних убеждений. Если вы выбираете первый вариант, то заменяете науку силовой политикой. А если второй, то у вас не остается другого выбора, кроме как начать преподавать в качестве «альтернативной теории притесняемого меньшинства», например теорию о том, что холокоста не было (на практике это будет означать, что вы вообще толком не сможете преподавать историю XX века). В любом случае придется глупые или даже ужасные мнения перенести с периферии общественной дискуссии в самый центр. Одним махом вы уничтожаете механизм, который либеральная наука использует для маргинализации дурацких идей, и с надежным эскортом отправляете их прямо на первые строчки повестки дня.

Справедлив ли либеральный стандарт принятия решения, какие идеи достойны уважения, а какие нет? Сегодня это и есть основной вопрос. Если вы считаете, что общество устроено справедливо только в том случае, если на выходе у всех все более или менее одинаково, то либерализм покажется вам несправедливым. Вы будете настаивать, чтобы все мнения уважались и имели право считаться знанием. Или по крайней мере, чтобы уважались мнения тех людей, которых вы считаете угнетенными, — это так называемая позитивная дискриминация (affirmative action) в области знания. Лично я ничего хорошего в такой модели знания не вижу. Она неизбежно ведет к спорам о том, кому что достанется. Группы будут выдвигать лидеров, которые станут вести переговоры; эти переговоры будут проваливаться, что повлечет за собой расколы и интеллектуальные войны. В случаях, когда переговоры будут успешны, некоторые теории окажутся зажаты в тисках хрупкого компромисса, и система производства знания, главное достоинство которой — это умение подстраиваться под изменения, потеряет гибкость.

Если говорить о режимах производства знания, то нет системы более действенной, толерантной и гуманной, чем либеральная наука. Но проблема в том, что часто она кажется не такой уж и гуманной. Она применяет не только пряник, но и кнут. Пряником служит уважение к тем мнениям, которые она признала обоснованными: их часто используют, общество им доверяет. А кнут — это неуважение к тем точкам зрения, которые проверку не прошли, и их игнорирование. Конечно, этот кнут ненасильственный. Но было бы лукавством не признать, что отказ в уважении — дело очень серьезное. Это может быть обидно и возмутительно, и именно на такое возмущение — из лучших побуждений — отреагировал судья Скалиа в ходе процесса «Эдвардс против Агиллара». Здесь открываются возможности для самой мощной атаки на либеральную науку — атаки со стороны поборников человеколюбия.

Их аргументы звучат так: «Кажется, у нас должны быть некие интеллектуальные стандарты. Но какими они должны быть? Очевидно, было бы неплохо иметь стандарты, минимизирующие боль. Ведь многие убеждения причиняют людям боль (то есть задевают их чувства). Например, расистские, антисемитские, сексистские или гомофобные. А еще, антиамериканские и антирелигиозные. Или убеждения, согласно которым одна этническая группа или культура лучше другой или отличается от других чем-то, что вызывает осуждение в обществе. Если наша социальная система будет нацелена на то, чтобы избавляться от тех или иных мнений, то начать надо с мнений, которые причиняют кому-то боль. То есть она должна выкорчевывать расистские, антисемитские, этноцентристские и сексистские взгляды. А отличать достойные идеи от недостойных она должна следующим образом: главное, чтобы они не причиняли никому боли и не позволяли никому ее причинить — особенно это касается наиболее политически уязвимых групп населения. Интеллектуалы должны уподобиться врачам. Их главная задача — не навредить».

Эмпатия, которая лежит в основе этой логики, достойна восхищения. Но принцип, к которому она ведет, чудовищен — ни больше ни меньше. Правильный принцип (и единственный, согласующийся с либеральной наукой) звучит так: «Нельзя причинять боль просто ради того, чтобы причинить боль». А неправильный, которым тем не менее все сильнее вытесняется правильный, формулируется так: «Нельзя допускать, чтобы кому-то причинили боль».

Не существует и не может существовать социальной системы, ограждающей всех от болезненных ситуаций. Конфликт импульса и желаний — неизбежный факт человеческого существования, а где конфликт, там обязательно будут ранения и проигравшие. Утопические системы, основанные на идее мира любви и гармонии, — например, коммунизм — терпят неудачу, так как в попытке подавить конфликт они подавляют свободу. Задача социального режима — не подавить конфликт, а использовать его с пользой для дела, причиняя при этом минимум вреда и страданий. Либеральные системы хоть и далеки от совершенства, но имеют как минимум два огромных преимущества: они умеют канализировать конфликт вместо того, чтобы его подавлять, и гарантируют определенную степень защиты от административных злоупотреблений. Либеральная интеллектуальная система — не исключение. Она причиняет боль людям, чьи взгляды критикуются, и еще больше — тем, чьи взгляды не прошли проверку и были отвергнуты. Но есть два важных утешительных момента. Во-первых, никто не может использовать систему в своих интересах или долго оставаться в позиции сильного. Все, что ты можешь сделать мне, я могу сделать тебе. Каждый, кого критикуют, может ответить тем же. Во-вторых, точка никогда не ставится, а игра никогда не заканчивается. Иногда отвергнутые идеи ждет триумфальное возвращение (например, так случилось с теорией континентального дрейфа).

Но поборников человеколюбия это не устраивает. Они надеются, и эта надежда очень привлекательна, несмотря на всю свою несбыточность, что причинение вреда можно как-нибудь предотвратить полностью. Они волнуются, что вред может быть нанесен в двух сферах: социальной и личной.

В первом случае общество в целом пострадает от распространения плохих идей; особенно уязвимыми считаются меньшинства и социальные группы, которые, по мнению некоторых, не могут себя защитить. «СПИД распространяют гомосексуалы», «евреи выдумали холокост», «чернокожие глупее белых» — эти и подобные им идеи могут натворить бед.

Хотя особая забота о группах меньшинств — это новое веяние, сам аргумент стар и основан на твердых принципах. С наилучшими намерениями его использовала инквизиция. Бросая вызов законной власти церкви, еретики в те времена угрожали миру и стабильности всего общества. Инквизиция была полицейским учреждением. Но, с точки зрения ее исполнителей, она была также и предприятием гуманитарным. Еретик мог подорвать веру паствы и угрожал тем самым обречь их на вечные страдания в преисподней; кроме того, он продавал и свою душу дьяволу. Позволить такому человеку губить души — это казалось так же недостойно, как сегодня допускать расистский язык вражды. «Было бы ошибкой думать, что преследование еретиков — исключительно инициатива церкви и что паства относилась к этому равнодушно или с неодобрением. В Средние века еретик уважением не пользовался. В конце XI — начале XII века были даже случаи, когда еретиков линчевала разъяренная толпа, посчитавшая, что церковь отнеслась к этим людям слишком мягко»^{5}. В те времена, если вам были не безразличны общественное благо и посмертная участь родственников и соседей, то вы бы считали цели инквизиции в целом гуманными, даже если их методы были такими не всегда.

Однако гуманные мотивы не избавили инквизицию от той же проблемы, с которой сегодня сталкиваются поборники человеколюбия: хотя позволять людям совершать ошибки — это риск, не позволять — еще больший риск, потому что в таком случае в «ошибку» превращается все, что неугодно властям. С попытками ограничить оскорбления тоже возникают сложности, так как оскорбляющий не всегда не прав, а часто даже наоборот. Иногда явно «оскорбительные» фразы оказываются просто неприятной правдой. Я буду точно не первым, кто замечает: практически любое важное знание появлялось как результат утверждения, которое кого-то оскорбляло. «Все устоявшиеся сегодня научные положения, — говорил Менкен, — когда-то встречали такое яростное сопротивление, будто это были вспышки оспы». Многих людей ужаснуло предположение, что Земля находится не в центре Вселенной (подобное утверждение тогда считалось «языком вражды» — вражды по отношению к Богу). Многих других — допущение, что человек появился на планете не первым, а последним среди живых существ. Третьих — опровержение привычного «факта», что белые люди по своей природе умнее представителей всех других рас.

А может ли чье-то убеждение, если его примут, разрушить общество? Наверное, может. Но скорее всего не разрушит. «На протяжении всей истории ученых побуждали ради общественного блага держать при себе свои взгляды об устройстве мира», — писал Дэвид Халл. «Планеты вращаются вокруг Солнца», «виды эволюционируют», «гены влияют на умственные способности» — в тот или иной момент времени люди боялись, что эти и многие другие идеи разрушат общество, если станут общепризнанными. «Однако до сих пор те, кто требовал держать новые взгляды при себе „ради народного блага“, недооценивали способность общества и отдельных людей справляться с вызовами, которые жизнь постоянно бросает их представлениям об устройстве мира»^{6}. Люди, предостерегавшие нас от «опасных» идей, так часто бывали неправы и злоупотребляли своей ограничительной властью (сколько бы ее ни было), что скажу без колебаний: в любой ситуации лучше пустить публичное обсуждение той или иной идеи на самотек, чем пытаться оградить от него общество. Если прогресс знания в последние несколько столетий чему-то нас и учит, то только тому, что к завету Пирса «Не создавай препятствий на пути исследования» нужно добавить еще один — «И ни в коем случае не делай этого ради „спасения“ общества».

Другое, новейшее направление интеллектуального гуманизма интуитивно более привлекательно, и эмоционально ему сложнее противостоять. Его сторонники считают, что ошибочные мнения и злые слова травматичны если не для общества в целом, то для отдельных людей. И тут либеральная наука впервые за сто с лишним лет вынуждена открыто защищаться. Потому что перед нами не хладнокровный общественный цензор, ставящий бюрократические препоны ради «народного блага», а конкретный человек, который говорит: «Мне больно» и пытается защитить собственное достоинство. В современном мире эта позиция поборников человеколюбия, как и все аргументы в защиту прав человека, выглядят убедительно. Чтобы им противостоять, нужно отдавать себе отчет в том, что такое знание и как устроена система его производства.

Давайте раз и навсегда честно признаемся: создавать знание больно — по той же причине, по которой это бывает так захватывающе. Знание не достается нам бесплатно; мы должны за него страдать. Мы вынуждены полностью обнажиться перед судом строгих проверяющих, наблюдая, как наши самые сокровенные идеи проходят испытание огнем. Иногда приходится смотреть, как очевидную для нас истину разносят в пух и прах. Иногда кажется, что с нами обходятся грубо и даже нехорошо. Нас злит, обижает и смущает тот факт, что другие люди «щупают», проверяют и критикуют наши идеи.

Нам всем хотелось бы думать, что можно полностью очистить знание от боли. Что даже обидную, но полезную и, соответственно, «легитимную» критику можно объективно отличить от просто вредной и злой. Конечно, критика — это одно, а «жаль, что Гитлер не довел дело до конца» — совсем другое. Но то, что нам хотелось бы думать, не есть реальность: это различие очень субъективно. Даже самая «научная» критика может быть ужасно, опустошающе болезненной. Физик Людвиг Больцман был настолько подавлен жесткой критикой его идей со стороны Вильгельма Фридриха Оствальда и Эрнста Маха, что покончил жизнь самоубийством. «А Георг Кантор, родоначальник современной теории множеств и идеи о порядках бесконечности, потерял рассудок из-за ненависти и враждебности по отношению к нему и его идеям со стороны его учителя Леопольда Кронекера: в конце жизни он много лет провел в психиатрической лечебнице»^{7}. Роберт Галло — ученый, занимающийся исследованиями в области медицины, — ярко описал боль и шок, которые он испытал в ответ на жесткую и грубую, по его ощущениям, критику:

Разумеется, я не говорю, что мы все сейчас должны начать просто так оскорблять друг друга и разжигать конфликты. Пожалуйста, не рисуйте на синагогах свастики, говоря, что я вас благословил. Я против оскорбления людей забавы ради. Но я слишком хорошо знаю: в поисках знания многие — скорее всего, в тот или иной момент каждый из нас — будут обижены, и это реальность, которую не изменят ни наша добрая воля, ни попытки регулировать эти процессы. Оскорблять людей плохо, но необходимо. В обществе, где не бывает оскорблений, не будет и знания.

Если вам нужен пример из жизни, посмотрите на Японию^{9}. У японцев нет традиции открытой публичной критики. В устоявшейся японской картине мира критика — это признак вражды. Как пишет историк идей Масао Маруяма, в японском языке даже не существовало слова, обозначающего «оппозицию» (а не «вражду», «антагонизм»), пока оно не было заимствовано на Западе в XIX веке. Этот факт и в целом нацеленность общества на согласие и единодушие создали климат, в котором люди старались друг друга не критиковать. Указывать кому-то на ошибки считалось грубостью или того хуже. Перемены происходили очень медленно. «В этой стране практически невозможно вести открытую дискуссию», — объяснял мне в 1990 году в Японии один местный экономист. Известный политолог с сожалением рассказывал, что идеи, с которыми вы не согласны, лучше всего просто игнорировать — ничего про них не говорить. Любая критика воспринимается как агрессия. Литературные обозреватели обычно не пишут рецензии на книги, которые им не понравились. В результате идеи в Японии как бы переместились на теневой рынок. Люди критикуют их между собой, обмениваются сплетнями и спрашивают друг друга: «А что ты думаешь о новой книге такого-то о том-то и том-то?» В подобной обстановке сложно продуцировать новые идеи, а проверять их, отличать ценные от пустых еще сложнее. Интеллектуальные ресурсы, таким образом, не используются в полную силу.

Кажется, сейчас ситуация постепенно меняется. Но можно не сомневаться, что нелюбовь японцев в критике обернулась большими потерями — не только для Японии, но и для всего мира. Японская нация — одна из наиболее многочисленных, богатых, образованных и трудолюбивых на планете. При этом интеллектуальную повестку в стране задают иностранцы; японские университеты — по международным стандартам — провинциальны; а ярких мыслей появляется довольно мало. С 1901 по 1985 год японские ученые получили пять Нобелевских премий в научных областях — в 28 раз меньше, чем американские, и в 10 раз меньше, чем немецкие. А стало ли общество лучше от того, что в нем избегают оскорблений? В Америке найдется не много исследователей, которые хотели бы там жить и сидеть на научных семинарах, не имея возможности высказаться. За общество без оскорблений приходится платить высокую цену.

Слишком многие об этом сегодня забывают. Люди думают, что можно искоренить боль, но сохранить при этом знание. Они — эпистемологические пацифисты, те, кто наслаждается продуктами критического исследования и при этом праведно осуждает все недостатки, которые видят в процессе производства этих продуктов. Кажется, многие из них думают, что плоды интеллектуального труда растут на дереве. Несколько лет назад прогремел скандал с курсом французского языка в Йельском университете: старшекурсница пожаловалась на него в университетскую комиссию по сексуальным домогательствам. Автор курса Пьер Капрец придумал что-то вроде телевизионной мыльной оперы на французском языке («Французский в действии»), которая оказалась невероятно популярным средством обучения: «Ее показывают десятки государственных каналов, а сотни университетов используют в качестве основы для обучения французскому языку»^{10}. Но студентка оскорбилась, увидев в фильме гендерные стереотипы — например, «большой постер полуголой женщины из французской рекламы». Студентка заявила: «Для меня было по-настоящему оскорбительно сидеть в аудитории и видеть изображение женщины как предмета». Другая студентка — лесбиянка — пожаловалась, что ее «очень оскорбляла необходимость под видом обучения французскому языку каждый день терпеть сексистскую гетеросексуальную романтику». Студентки отметили, что оскорбленными могли почувствовать себя и мужчины; первая из них сказала, что «ей было жаль одного лысеющего студента, когда обсуждалась лексика, связанная с волосами». Кажется, никому из этих людей ни разу не пришло в голову, что шоу имело такой успех именно потому, что было смешным, а смешным оно было потому, что его автор рискнул подойти к вопросу оригинально и творчески; а если бы он пытался всем угодить, то получилась бы унылая размазня. И тогда пострадали бы те многие люди, кто хочет изу чать французский.

Либеральное общество основывается на следующем принципе: каждый из нас должен всерьез допускать, что может ошибаться. Это значит, что мы не должны позволять никому, включая нас самих, быть вне досягаемости критики (никто не имеет права на решающее слово); но следует позволять людям совершать ошибки, даже если эти ошибки кого-то расстраивают или оскорбляют (а это неизбежно будет происходить). Кроме того, мы можем заявлять об обладании знанием только в том случае, если наша точка зрения была проверена «никем конкретно» (никто не обладает личной властью).

Иными словами, либеральная наука стоит на двух основаниях. Первое — это право оскорблять в целях поиска истины. И второе — это обязанность проверять чужие мнения и отдавать на проверку свои. Именно в этом и состоит общественная мораль: максимально быстрый поиск ошибок при минимальном риске причинения вреда — интеллектуальная вольность, ограниченная интеллектуальной дисциплиной.

Дисциплина не менее важна, чем вольность, но нельзя забывать о том, какую именно дисциплину мы имеем в виду. В феврале 1990 года в Университете Индианы-Пердью в Индианаполисе был уволен преподаватель из-за того, что он сказал студентам курса по Западной цивилизации: «Ревизионистам кажется, что это [холокост] полная ерунда». Конечно, некоторым и правда так кажется. А некоторым кажется, что высадки американцев на Луну — это пропагандистская выдумка, инсценированная правительством США. Но лектор представил студентам точку зрения тех, кто отрицает холокост, некритично — так, как будто она уже прошла проверку. Якобы нацисты «не помещали людей в газовые камеры», фотографии сваленных в груду человеческих тел — подделка, «вся эта история рассыпалась бы, если бы Израиль не получал благодаря ей кучу денег» и т. д.^{11} Сложно придумать что-то более оскорбительное для евреев, которые, конечно, были в ярости. Один еврейский общественный деятель назвал лекцию «кощунством не только по отношению к памяти тех, кто погиб в гитлеровских лагерях смерти, но и по отношению к тем, кто выжил»^{12}. Что делать в таких случаях? Ответ (я думаю) такой: есть правильное и неправильное основания для того, чтобы отстранить этого человека от преподавания истории. Неправильное: его лекция оскорбила евреев. Никто не имеет права на защиту от кощунства — ни евреи, ни мусульмане, ни этнические меньшинства, ни я, ни вы. Правильное же основание заключается в следующем: в качестве знания он преподавал гипотезу, которая была опровергнута настолько убедительно, насколько это вообще возможно. Его следует рассматривать не как человека с непопулярным мнением (он действительно им является, но имеет на это полное право), а скорее как преподавателя, рассказывающего студентам небылицы: как если бы он объяснял первокурсникам-биологам, что эволюция — это выдумка атеистов, или первокурсникам-астрономам, что Тельцы должны играть в лотерею, когда Венера находится в Близнецах. Причем я вполне признаю, что на практике часто бывает сложно разобраться, что опровергнуто, а что просто слишком оскорбительно: об этом придется дискутировать. Но самое главное — не отступать от принципов: в либеральном обществе обижать и ошибаться — это разные вещи, и их никогда не следует путать.

Поэтому, когда кто-то говорит, что он оскорблен, нормальный ответ должен быть таким: «Ты можешь мне не нравиться, но я не буду заставлять тебя молчать. Однако я ни в малейшей степени не обязан серьезно относиться к тому, что ты говоришь, или даже слушать тебя, пока ты не позволишь мне и другим людям критически разобрать твое мнение и не постараешься смириться с результатами».

А что же делать с людьми, которые придерживаются глупых или оскорбительных мнений, но не хотят испытывать их публичной проверкой? Просто игнорировать их. Молчание — самое эффективное оружие науки. Любой писатель и ученый скажет вам: пусть лучше тебя критикуют, чем игнорируют. Если кто-то считает, что холокоста не было, зачем льстить ему вниманием? В мире живет масса людей с примитивными или одиозными представлениями и возможностью их транслировать. Так будет всегда. И одно из великих открытий либеральной науки состоит в следующем: при условии, что эти люди не могут совершать насилие, лучшая стратегия — просто маргинализировать их до тех пор, пока они не согласятся представить свою точку зрения на суд публики для надлежащей проверки. Когда их игнорируют, они теряют возможность транслировать свои идеи.

И что мы должны предпринять, чтобы успокоить чувства оскорбленных людей, чтобы компенсировать им моральный ущерб и наказать мучителей? Одно и только одно: абсолютно ничего. Вообще.

Вот каким должен быть стандартный ответ людям, которые говорят, что их оскорбили: «Помимо того, что задеты ваши чувства, пострадали ли вы как-то еще? Угрожали ли вам или кому-то другому насилие или вандализм? Нет? Тогда очень жаль, что ваши чувства были затронуты, но тут ничего поделаешь. От этого не умирают». Если вы хотите наслаждаться всеми достоинствами либерального общества и не быть при этом бесстыже лицемерными, нужно наращивать толстую кожу — ведь в процессе производства знания люди друг о друга «трутся». В либеральной культуре это абсолютная моральная обязанность. На практике это означает, что люди, которые каждый день еще до завтрака успевают дважды оскорбиться в лучших чувствах, должны научиться считать до ста — безусловно, это требует дисциплины — и, прежде чем нестись на улицу и взывать к справедливости, говорить себе: «Это всего лишь личное мнение того парня». (В этом деле очень помогает чувство юмора.) И это означает, что те, кто получает жалобы оскорбленных, должны сначала сосчитать до тысячи и только потом начинать что-то делать. Другой вариант — вознаграждать людей за то, что кто-то их обидел. И как только люди понимают, что могут что-то получить благодаря шуму вокруг своей обиды, они становятся профессиональными оскорбленными. Некоторые верят, что русские читают их мысли с помощью микроволн; другие беспокоятся, что уроки французского могут случайно расстроить лысеющих мужчин. В либеральном обществе исходная посылка должна быть такой: мало какая озабоченность кого бы то ни было заслуживает большего, чем просто вежливое игнорирование.

Если это звучит бездушно, то вспомните вот о чем: установление права на отсутствие оскорблений могло бы привести не к более цивилизованному обществу, а к бесконечным перепалкам по поводу того, кто кого обидел и кто может претендовать на статус самого оскорбленного. При таком раскладе мы только и занимались бы тем, что затыкали бы друг другу рот. Именно из-за доктрины «Никогда не оскорбляй» огромному количеству западных интеллектуалов было практически нечего сказать, когда Хомейни устроил погоню за Рушди. Фундаменталисты нас оскорбили, но один из наших писателей оскорбил их первым — кто виноват? «Мы понимаем, что сама книга оказалась очень обидной для людей мусульманской веры. Эта книга оскорбительна и во многих других отношениях. Нам понятно, почему ее критикуют» и т. д.^{13}

В некотором смысле подъем интеллектуального гуманизма показывает, что мир стал честнее: мы перестаем изображать либеральную науку безболезненным, чисто механическим процессом сродни разгадыванию кроссвордов. Но вывод, к которому приходят поборники человеколюбия, — что надо перестать причинять людям боль, — совершенно неверный. И к этому неверному выводу их склоняет ужасная ошибка, будто бы обидные слова — это форма насилия. Оскорбительные речи причиняют боль, говорят поборники человеколюбия; это «слова, которые ранят» (по выражению одного профессора-юриста); они причиняют «реальный вред реальным людям», заслуживающим защиты и возмещения вреда (по выражению другого профессора— юриста)^{14}. Когда студент юридического отделения Джорджтаунского университета опубликовал статью, в которой говорилось, что успеваемость принятых в университет белых и чернокожих студентов «драматически различается», несколько студентов потребовали, чтобы автора наказали. Обратите внимание на аргументацию: «Я считаю эту статью агрессивной. Люди были травмированы. Я считаю, что такой язык недопустим»^{15}. Понятие «агрессивного языка» используется сегодня довольно часто. Как сказал профессор Университета Дьюка Стэнли Фиш, «язык, на который сейчас агрессивно нападают [в кампусах], и есть агрессивный язык»^{16}.

Один профессор юриспруденции Мичиганского университета сказал: «По мне, расистские обзывательства — это даже не слова. Это пули»^{17}. Вот к чему в конце концов ведет эта логика поборников человеколюбия: к теоретическому и, главное, практическому размыванию границы между дискуссией и резней. На мой личный взгляд, слова — это слова, а пули — это пули, и очень важно эти вещи различать. Ведь не надо быть Кантом, чтобы понять, что следует из фразы «Оскорбительные слова — это пули»: ты ранишь меня словами, я отвечаю пулями, и мы квиты. Рушди ранил мусульман-фундаменталистов словами; его книга стала для них ничуть не менее оскорбительной, чем все мыслимые обзывательства и кричалки. Поэтому они задумали ранить его в ответ. Слова — это пули; все справедливо.

Если вы склонны приравнивать словесные обиды к физическому насилию, подумайте еще раз о логичности своей позиции. Если обидные мнения — это форма насилия, то и обидная критика — тоже форма насилия. Иначе говоря, с точки зрения поборников человеколюбия, получается, что и сама наука — это форма насилия. А что мы делаем с насилием? Мы создаем специальные органы — публичные или частные, — которые могут положить ему конец и наказать преступников. То есть нужно создать орган, уполномоченный искоренять вредные идеи и высказывания. Другими словами — инквизицию.

Как-то неловко напоминать людям о том, что не существует права не быть оскорбленным и что критика и насилие — это не одно и то же. Особенно странно делать это в разговорах с представителями американской интеллектуальной элиты. За последние несколько лет в университетах было особенно много попыток ограничить оскорбительные высказывания — как с помощью наказания виновных, так и с помощью превентивных мер. С юридической точки зрения большинство университетов (частные — уж точно) имели полное право устанавливать стандарты поведения в своих стенах. Но университет — это не церковь и не пансион благородных девиц. Его миссия, моральная задача и смысл существования состоят не в том, чтобы спасти заблудшие души или научить хорошим манерам. Его миссия — способствовать развитию знания, обучая публичной критике и практикуя ее. К сожалению, многие университеты занимаются тем, чем как раз им-то заниматься и не следует: определяют оскорбительный язык как квазиагрессивное поведение и относятся к нему соответственно.

В 1989 году в Висконсинском университете пересмотрели кодекс поведения студента. В него внесли пункт о том, что студентов будут наказывать за комментарии, «унижающие [жертву] по признакам расы, пола, религии, цвета кожи, убеждений, физических особенностей, сексуальной ориентации, национального происхождения, родословной или возраста» или создающие «атмосферу страха, вражды и унижения в процессе обучения». Один студент был на семь месяцев отстранен от занятий за то, что сказал другому студенту, американцу азиатского происхождения: «Это все из-за таких, как ты, вся страна в дерьме», «Тебе здесь не место», «Меньшинства постоянно достают белых, но белые когда-нибудь ответят». Федеральный судья Роберт У. Уоррен объявил это решение незаконным и отметил, что подобные высказывания являются выражением личного мнения. Мичиганский университет выпустил свой шестистраничный кодекс, направленный против предубеждений, который позже тоже признали неконституционным. По нему студентов должны были наказывать за поведение, способствующее «стигматизации или преследованию людей на основании их расовой, этнической, религиозной, половой принадлежности, сексуальной ориентации, убеждений, национального происхождения, родословной, возраста, семейного положения, физических особенностей или статуса ветерана Вьетнамской войны»^{18}. Сложно придумать какое-нибудь социальное высказывание, которое нельзя было бы подверстать под одну из этих категорий. Особенно если учесть, какой пример был приведен в качестве дискриминационной речи в пояснениях к документу: «Студент мужского пола делает на занятии такого рода замечание: „У женщин просто меньше способностей для работы в этой сфере, чем у мужчин“, создавая тем самым недружелюбную для учебы атмосферу для однокурсниц». В пояснениях говорилось: «Университет стремится обеспечить условия для открытой и активной интеллектуальной дискуссии в своих стенах. Для этого необходимо, чтобы студенты на занятиях могли свободно участвовать в обсуждении, не чувствуя себя (курсив мой. — Авт.) притесненными и униженными из-за комментариев окружающих»^{19}. Федеральный судья Эйверн Кон отменил это университетское правило, отметив, что имели место уже три случая, когда студенты были наказаны либо им грозило наказание за то, что они говорили во время занятий^{20}. Пенсильванский университет определил как притеснение и запретил «любое поведение, вербальное или физическое (заметьте, что речь здесь уже стала „вербальным поведением“. — Авт.), которое стигматизирует или преследует людей на основании их расового, этнического или национального происхождения… и, намеренно или ненамеренно, мешает другим достигать академических или профессиональных успехов; а также создает атмосферу страха и унижения в учебном заведении, на работе или в повседневной жизни»^{21}.

Иными словами, любой, кто может рассердить или расстроить другого человека, пусть даже случайно («намеренно или ненамеренно»), должен быть начеку. Университет Тафтса разработал правила, в которых выделены три категории допустимых высказываний. «В университете приемлемы разные степени резкости выражений — в зависимости от способности конкретных людей избегать оскорбляющих слов»^{22}. Коннектикутский университет выпустил правила, по которым студентов должны были наказывать за «использование унизительных эпитетов, неуместный смех (!), легкомысленные шутки и явное исключение [другого студента] из разговора»^{23}. Приводились слова одного сотрудника Университета Эмори: «Не думаю, что университетская свобода слова была придумана для того, чтобы одни люди в стенах университета унижали других». В Ратгерском университете приняли правила против «оскорблений, клеветы и притеснений», написанные таким образом, чтобы их можно было применить в случае использования «унизительных комментариев» — например, по отношению к студенту, публично использовавшему слово «пидор»^{24}. Студентка, обвинившая в сексизме профессора Гарвардской школы юриспруденции, который читал курс по договорному праву, писала следующее: «Ни один самый уважаемый профессор ни в каком университете не должен использовать свое положение для того, чтобы оскорблять по меньшей мере 40 % аудитории»^{25}. (Тут сразу возникает вопрос: а 10 % было бы приемлемо? А что хуже — 4 % глубоко оскорбленных или 40 % умеренно оскорбленных?) Этот печальный перечень примеров можно продолжать еще долго. В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе редактора студенческой газеты отстранили от занятий за то, что он опубликовал карикатуру на тему политики равных возможностей (affirmative action); а когда редактор студенческой газеты Университета штата Калифорния в Нортридже опубликовал колонку с критикой действий руководства Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, его отстранили от работы в газете. Один студент младшего курса Стэнфордского университета заявил: «Мы слишком мало ограничиваем свободу слова»^{26}. И так далее, и так далее.

Важно отметить, что конституция во всех этих случаях не играет решающей роли. Конституция может запрещать государственным учреждениям (таким как госуниверситеты) наказывать сотрудников или учащихся за высказывания, но она не запрещает частным организациям следить за тем, чтобы в их стенах не звучали оскорбительные идеи. Зато это запрещается этикой либеральной науки, предполагающей публичную критику каждого каждым; но в самом сердце нашей интеллектуальной жизни либеральная мораль сегодня быстро разъедается превратно понимаемым человеколюбием. Я связался с несколькими знакомыми профессорами и спросил, действительно ли нам есть о чем беспокоиться. Они ответили утвердительно. «Существует ряд тем, которые нельзя обсуждать по-настоящему», — рассказал заведующий кафедрой политологии одного из крупнейших государственных университетов. По его словам, в стенах вуза царит настрой не на свободный обмен мнениями, а на «свободный обмен только приемлемыми мнениями». Другой политолог сказал мне: «В нашем университете есть проблема со свободой слова». Профессор философии в престижном частном колледже на Восточном побережье поделился таким наблюдением: «Преподаватели и студенты понимают, что идею — не знаю, правильная она или нет, — согласно которой некоторые представители меньшинств, возможно, сами виноваты в части своих проблем, лучше не высказывать». Значительную часть всего разнообразия аргументов просто не используют, добавил он.

А как же оправдывают ограничения оскорбительных высказываний? С помощью доводов, которые на первый взгляд кажутся привлекательными, но на поверку таят в себе угрозу. Проследите их логику, и вы поймете, что все они приводят к одному и тому же знакомому нам выводу: свободная критика (а следовательно, и либеральная наука) опасна, вредна, и поэтому ее должны контролировать люди, которые думают правильно.

Зачем терпеть ненависть? Классический аргумент, который сегодня наполняется примерно следующим содержанием: «Запрещать расово или религиозно нетерпимые высказывания — хорошо, потому что в основе этого лежат три вещи: желание возвысить, а не унизить человека; реальный человеческий опыт, а не замшелые догмы и вызубренные теории; и благоразумие как источник свободы и толерантности»^{27}.

Такая риторика, помимо того что она практически полностью лишена смысла, обходит стороной важный вопрос: кто должен решать, какие высказывания «нетерпимые», а какие — просто «критические»? Вот, например, студент из Мичигана, которого вызвали на специальную комиссию за слова о том, что гомосексуальность — это болезнь, которую можно вылечить. Почему это следует считать «нетерпимым» высказыванием, а не просто непопулярным мнением? В чем разница? И кто должен решать?

Люди, которые выступают против ненависти, никогда не задаются этим вопросом напрямую, потому что ответ выдаст их с головой: мы, думающие правильно, и будем решать, кто нетерпим, а кто нет.

Когда человек говорит, что нетерпимые, оскорбительные, унизительные, репрессивные или злые мнения нужно ограничить, на самом деле он имеет в виду следующее: «Нужно ограничить те мнения, которые не нравятся мне». Другими словами, он поступает так же, как Платон, говоривший, что философ (то есть он) должен управлять государством во благо общества. Он осуществляет захват власти. Он хочет быть папой римским, аятоллой, правителем-философом.

Ответ на вопрос «Зачем терпеть полные ненависти и ошибочные мнения» не менялся с тех пор, как Платон представил миру свою леденящую кровь утопию: затем, что иначе будет хуже.

Мы не хотим ставить преграды для критики и интеллектуального поиска — только для ненависти и унижений. Проблема здесь аналогичная: то, что для одного человека — язык вражды, для другого — самая искренняя критика (взять хотя бы высказывание «Холокост — это выдумка Израиля».) Кто будет проводить это разграничение? Давайте рассмотрим пару примеров. Трудно найти хоть какую-нибудь социальную ценность в высказывании «Ниггеры тупые». А как насчет «В среднем чернокожие имеют более низкий интеллект, чем белые»? Нужно ли наказывать за такое высказывание? А если кто-то скажет: «Чернокожие в среднем проявляют меньше способностей к математике, чем выходцы из Азии»? Если вы ограничиваете первое высказывание, то что вы будете делать, когда вам пожалуются на следующее, а потом на следующее? Кто будет определять эти зыбкие границы?

Запрещать обзывательства тоже нет никакого смысла. Когда белый называет чернокожего «мальчиком» (boy), это обидно? В каких случаях это обзывательство, в каких — проявление ласки, а в каких — просто манерность? Если бы Комиссия по противодействию обидным словам попыталась разрешать эти вопросы в каждом конкретном случае — а каждый случай уникален, — она вскоре безнадежно запуталась бы в ситуационных различиях, противоречивых свидетельствах и политических нюансах («В данном случае человек, названный „мальчиком“, является знакомым назвавшего, и отношения между ними в целом хорошие; он уже два года как перешагнул возраст, при котором имеет право употреблять алкоголь, но выглядит намного младше; следовательно, здесь мог присутствовать смягчающий элемент проявления ласки, а также элемент буквального обозначения».) Другой вариант — это составить список запрещенных слов; но и он не лучше. Включите в этот список слово «ниггер» — и вы запретите книгу «Приключения Гекльберри Финна». Если только не добавите в него бесконечный перечень причудливых уточнений — но тогда вы снова безнадежно запутаетесь. («Не следует использовать слово „ниггер“ в прямом разговоре с чернокожим человеком, за исключением случаев, когда слово используется для демонстрации или иллюстрации чего-либо; оба участника разговора чернокожие или темнокожие; слово употребляется с дружескими намерениями, что подтверждается знаками или жестами, свидетельствующими о дружелюбном тоне разговора, такими как улыбки, рукопожатия, дружеская лексика… Эти правила не должны быть использованы для запрета книги „Приключения Гекльберри Финна“, за исключением случаев, когда она читается вслух чернокожему человеку или чернокожим людям в издевательской или недружелюбной манере, что проявляется в неуместном акценте на таких словах, как „ниггер“, „раб“, „хозяин“, или когда она читается в иных обстоятельствах, которые адекватный человек может счесть оскорбительными, увидев в них признаки предубеждения…») В то же самое время люди, желающие бросаться оскорблениями, будут постоянно придумывать новые способы это делать. И всегда будут держаться на шаг или два впереди нашего списка. Методичка по обидным словам быстро потеряет актуальность.

Давайте ради интереса представим себе, что кто-то придумал способ отличать язык вражды от обычной критики с такой же точностью, с какой ноль отделяет положительные числа от отрицательных. Даже и это ничего бы не гарантировало. Такое разделение могло бы удовлетворить философов (да и то не факт), но в мире политики амбициозные активисты непременно постарались бы смазать эту границу, растянуть ее, стереть, передвинуть или сразу же пересечь. А если бы они получили поддержку на выборах, в органе студенческого самоуправления или у людей на улицах, то сделали бы с этой границей все что угодно. В политике главное разделение в конечном счете проходит между тем, что вам сходит с рук, и что — нет.

Поборники человеколюбия уже сейчас пытаются (и с самого начала пытались) регулировать не только насмешки и обзывательства, но и теории с гипотезами. Ведь теория может быть такой же обидной, как и насмешка. В Мичиганском университете один из руководителей призвал разработать систему ограничений для профессоров и студентов, заявив, что «злоупотребления в стенах университета произрастают из теорий, которых придерживаются преподаватели, и эта обстановка не позволяет представителям меньшинств иметь те же привилегии, которые имеют остальные»^{28}. Иными словами, обидные теории нужно подавлять.

К сожалению, реальность такова, что всегда найдутся желающие говорить грубые и злые вещи и обижать других. И если они не портят ваше имущество и не применяют физическое насилие, просто игнорируйте или критикуйте их. Но не надо создавать специальный орган, чтобы их наказывать. Если свод правил будет настолько подробным, что с его помощью получится четко различать злые и просто непопулярные мнения, он будет неработоспособен из-за своей сложности. На практике граница пройдет между теми мнениями, которые близки политическим властям, и теми, которые они считают нежелательными.

На практике мы можем отличить словесные злоупотребления от легитимной критики по тому, хочет ли высказывающий кого-то обидеть. Нет. Во-первых, даже самая «легитимная» критика может иметь целью обидеть или дискредитировать свой объект, о чем хорошо знают Роберт Галло и многие другие ученые. Во-вторых, что более важно: власти, стремящиеся наказывать за «намерения», представляют еще большую опасность, чем власти, которые стремятся наказывать за саму критику. Чтобы установить намерения говорящего, нужно предать суду его мозг. Когда студент из Мичигана сказал, что гомосексуальность — это болезнь, которую можно вылечить, хотел ли он обидеть студентов-геев? Вот и настоящая инквизиция.

Конечно, в судах все время занимаются выяснением намерений и мотивов, чтобы понять, например, было ли убийство предумышленным или убийца действовал в целях самообороны, было ли оно намеренным или случайным. Это необходимо и уместно. Но когда кто-то говорит еврею, что холокост — это израильская выдумка, то «преступление», мотивы которого мы пытаемся выяснить, заключается только в высказывании, в критике, а не в насильственных действиях. Если сделать так, что за слова можно будет наказывать на основании намерений говорящего, власти получат возможность карать за критику всегда, когда критик вызывает у них подозрения. Мы должны понимать, что такие полномочия властям давать не следует, тем более в университете. И, конечно, нет оправдания кодексам вроде стэнфордского, в котором запрещаются высказывания, «сделанные с намерением (курсив мой. — Авт.) оскорбить или стигматизировать».

Страдают реальные люди, и поэтому наша моральная обязанность — защищать их. Чувства людей бывают задеты, с этим никто не спорит. Но один из вопиющих недостатков движения против оскорблений (от обсуждения этого же недостатка постоянно пытается увильнуть движение против порнографии) состоит в том, что его участники совершенно не могут сказать, какой же конкретный, объективный вред, помимо задетых чувств, был когда-либо нанесен оскорбительными словами или мнениями. Они также так и не смогли объяснить, насколько серьезно должны быть задеты чувства человека, чтобы считать его пострадавшим от слов, и как понять, действительно ли жертва этих слов мучается так сильно, как говорит. Как отличить слова, которые ранят, от просто раздражающих?

Когда поборникам человеколюбия настойчиво задают эти вопросы, они ударяются в риторику на тему того, что ненавистнические и злые идеи глубоко отвратительны, разрушают человеческую самооценку, являются формой подавления и т. д. Они утверждают, что называть ранящие слова даже просто «неприятными» и «оскорбительными» — значит преуменьшать вред, который они наносят. «Слово „неприятный“ предполагает, что травма или оскорбление лишь поверхностные и человек широких взглядов („образованный и без предрассудков“) должен быть в состоянии их стерпеть или даже принять, — пишет Стэнли Фиш. — При этом совершенно не принимается в расчет, что слова — и добрые, и злые — могут восприниматься очень близко к сердцу; обсуждается только ни к чему не обязывающий словесный обмен; нет понимания того, что высказывания определенного рода могут просто изодрать человека в клочья»^{29}. Обратите внимание на метафору, отсылающую к насилию («изодрать человека в клочья»). А еще заметьте обтекаемость формулировки: да, высказывания «определенного рода» действительно могут восприниматься «очень близко к сердцу», весь вопрос в том, какие высказывания, какого рода, как это определить и какую приближенность к сердцу считать чрезмерной. Если бы у нас было мерило оскорбительности, мы бы, наверное, могли решить эту проблему; а так заявление «страдают реальные люди» ничего не говорит нам о том, кто страдает, когда, насколько сильно и что считать «слишком сильным» страданием. Если бы даже такое мерило и существовало, проблемы бы не исчезли: что бы мы делали со справедливыми высказываниями, которые «воспринимаются очень близко к сердцу»? А с полезной, но жесткой критикой, которая «воспринимается очень близко к сердцу»? Представьте себе ситуацию: креационист разразился слезами и бросил колледж из-за слов учителя биологии о том, что Дарвин был прав. Можно ли считать, что это «изодрало его в клочья»? Нужно ли положить этому конец?

В целом поборники человеколюбия никогда даже не задаются этими вопросами и уж тем более не отвечают на них. Если отбросить всю риторику, они говорят следующее: «Эти идеи или слова очень расстраивают меня и некоторых других людей». Да, они расстраивают. Но если каждый человек имеет право на то, чтобы его не расстраивали, то любая критика, а следовательно, и научный поиск оказываются в лучшем случае рискованны с моральной точки зрения, в худшем — невозможны. Даже шутить отныне нельзя.

Столкнувшись с этой проблемой, сторонники человеколюбия зачастую корректируют свою позицию и говорят, что некоторые люди — исторически подавляемые группы — имеют особое право на то, чтобы их не расстраивали. Этот ответ ничем не лучше. Во-первых, он отбрасывает в сторону либеральную науку, так как игнорирует правило эмпирика: каждый имеет право критиковать каждого, независимо от расовой принадлежности, этнической истории участников дискуссии и чего угодно еще. Если вас подавляли, это еще не значит, что вы правы. А во-вторых, кто будет решать, кто кого имеет право расстраивать? Единственный возможный ответ такой: централизованная политическая власть.

Вряд ли можно оправдать боль, причиняемую конкретному человеку здесь и сейчас, служением абстрактным принципам или стремлением к знанию, которое мы когда-нибудь то ли получим, то ли нет. Это еще один надежный аргумент поборников человеколюбия: причинять людям боль во имя абстрактных, возможных в будущем «свободы» или «знания» — это все равно что пытать людей во имя «слова божьего» или «спасения души». «Они требуют, чтобы мы терпели любую боль, которую причиняют нам расистские высказывания и язык вражды, ради будущего, в наступление которого мы можем только верить, — пишет Стэнли Фиш. — В сугубо религиозной картине мира — такой, какая была у Мильтона, — это звучит вполне разумно (более того, это прямо-таки воплощение христианской идеи). Но в светском контексте, когда мы верим в мирские дела, а не в Святой Дух, такой подход вызывает больше вопросов, чем дает ответов, и его можно рассматривать как еще одно ответвление стратегии, цель которой — лишить законности жалобы от исторически притесняемых групп»^{30}. То есть абстрактные принципы на практике слишком часто служат ширмой для нападок на меньшинства.

Возможно, и так, но на самом деле мы говорим не об абстрактных принципах или эфемерных выгодах в будущем. Проблема с аргументом «боль реального человека перевешивает пустые абстракции» состоит в том, что в нем теряется целая часть уравнения: боль также очень реальна и конкретна для «оскорбляющего», которого власти сажают в тюрьму, обрекают на лишения или, как в случае с Салманом Рушди, приговаривают к смерти. Весь смысл либеральной науки заключается в том, что она применение силы заменяет критикой. Это означает, что ситуация, при которой политические власти отбирают «достойные» идеи с помощью силы, меняется на ситуацию, при которой критики отбирают достойные идеи с помощью дискуссий. Сторонники человеколюбия предлагают ложный выбор: ранить людей словами или не ранить людей словами. Реальный выбор стоит так: ранящие слова — или полицейская дубинка, тюремная камера, а то и что-нибудь похуже. Если вы думаете, что право оскорблять — это просто «абстракция», спросите у Рушди.

Мы делаем интеллектуальный климат более, а не менее свободным. Сегодня во многих американских университетах, похоже, устоялось мнение, что свобода мысли и слова невозможны в условиях, когда часть людей, особенно представители меньшинств, чувствуют себя униженными, обиженными и притесненными. Соответственно, если вы избавитесь от унизительных и обидных высказываний, вы расширите интеллектуальную свободу.

Обычно этот аргумент сопровождается высокопарной риторикой вроде следующей. Джеймс Т. Лейни, президент Университета Эмори, обосновал университетскую политику по запрету «дискриминирующих нападок». Последние определялись как «поведение (выраженное в устной, письменной, изобразительной или физической форме), направленное против человека или группы людей… цель или предсказуемый результат которого — создание атмосферы унижения, обиды, страха и вражды». (Обратите внимание, что тут снова подразумевается равноценность речи и насилия как двух ранящих форм поведения — устной и физической.) Лейни писал: «Может ли правда восторжествовать в зале суда, если этот зал превращен в грязную яму, где идет борьба, и люди осыпают друг друга ругательствами? И должны ли университеты держать такой жесткий нейтралитет в отношении ценностей, что главенствующую роль получат цифры и умение складно говорить?» Он заявил: «Наша цель — не ограничить свободу слова, а повысить шансы на нее»^{31}.

Оставим пока в стороне вопрос о том, действительно ли можно избавиться от «унизительных» высказываний с помощью контролирующих мер. Рассмотрим лучше предпосылку этого аргумента: идею, что наукой можно заниматься только в условиях, когда люди хорошо друг к другу относятся, чувствуют себя в безопасности и не боятся притеснений, — иными словами, когда они ограждены от критики, которая может их огорчить. Эта идея, конечно, в корне неправильная. Многие исследователи и теоретики друг друга ненавидят. История науки полна горькой критики и уязвленных чувств; этого просто невозможно избежать. Если вы настаиваете на том, что среда должна быть свободна от враждебности и обид, то вам дорога не в университет, а в монастырь.

Обратите внимание и на оруэлловский характер этой нападки. По сути, здесь говорится, что чем сильнее ты подавляешь огорчительные («унизительные», «оскорбительные») высказывания и мысли, тем более «свободными» все становятся; получается, самый «свободный» интеллектуальный режим — тот, где сильнее всего подавляют критику.

Доводы таких людей, как Лейни, звучат привлекательно, потому что апеллируют к нашему внутреннему чувству: ошибочные и оскорбительные мнения — это какая-то аморальная ерунда, с которой ни одно хорошее общество мириться не должно. Но важно вспомнить, где мы уже слышали эти аргументы: у Платона. Если люди с неправильными мнениями могут свободно ходить и распространять их — общество пропало. Такие мнения «никуда не годятся» и уводят людей от правды, поэтому людей с этими мнениями нужно исключить из дискуссии. К подобной политике призывают и Платон, и Университет Эмори. Посыл всегда один и тот же: задушите идеи, которые вам не нравятся, во имя высшего общественного блага.

Скажу пару слов о типичном риторическом приеме, на который попадается слишком много людей. Лейни вопрошает: «И должны ли университеты держать такой жесткий нейтралитет в отношении ценностей, что главенствующую роль получат цифры и умение складно говорить?» Это либо трюк, либо потрясающее недопонимание. Свобода исследования — это и есть ценность, и именно она, а не распространение того, что какая-то определенная группа людей считает «правдой», и представляет собой высшую ценность университета.

Если дискуссию не регулировать, то неконструктивная критика вытеснит конструктивную. То есть фанатичные, злые нападки сделают вменяемый разговор невозможным. Поэтому, чтобы дискуссия не пошла вразнос, ее надо регулировать.

Если мы не говорим о краткосрочной перспективе или очень маленьких и замкнутых группах, то дела в реальности обстоят ровно наоборот: конструктивная критика вытесняет неконструктивную. Тот, кто хочет быть успешным игроком в либеральную науку, должен убедить окружающих в своей правоте; но, как правило, людей сложно склонить на свою сторону с помощью грубого крика. Поэтому разбрасываться ругательствами — значит действовать себе во вред: выгоду от этого можно получить только в очень короткой перспективе. Почему в науке выработался такой учтивый стиль общения? Не потому, что ученые воспитаны лучше других людей, а потому, что вдумчивая, последовательная аргументация работает лучше, чем выкрики «Ниггер!» или «Пидорас!»

А вот что действительно может разладить изначально разумную дискуссию — так это, конечно, попытки регулировать ее извне. Если мы вспомним, где и когда спор и критика оказывались совершенно невозможными, — Советский Союз, нацистская Германия, Америка в период маккартизма, некоторые из современных американских университетов с твердой позицией по поводу расовых вопросов, — то мы увидим, что во всех этих случаях некто, обладающий властью, пытается насильно защитить общество от «подрывных», «разрушительных», «подавляющих» высказываний.

Чтобы добиться настоящей свободы слова и действительно честной дискуссии, нужно сначала обеспечить равенство на рынке идей. Мысль тут такая: мало того что нетерпимые и злобные слова причиняют людям боль, они еще и заставляют адресата замолчать, нарушая его право на равноценное участие в дискуссии. «Говорящие тоже могут вносить свой вклад в подавление жертвы, чей голос, в свою очередь, заглушается. Это создает угрозу равенству, личным свободам и демократическому диалогу», — пишет профессор юриспруденции Мэри Эллен Гейл. То есть как рынки нуждаются в антимонопольном законодательстве для того, чтобы не было злоупотреблений, так и дискуссии требуют мер по выравниванию правил игры во избежание ситуации, когда «представители доминирующих групп обесценивают и отодвигают на второй план высказывания других людей [и таким образом] препятствуют настоящему соревнованию идей и искусственно меняют результат в пользу тех, у кого уже и так есть власть и привилегии»^{32}.

Даже отставив в сторону конституционные вопросы (если Гейл и ее соратники правы, то получается, что конституция требует государственного регулирования высказываний), мы столкнемся здесь с массой проблем. Во-первых, не существует права на добровольное высказывание. Мы говорим то, что хотим и можем сказать. В противном случае говорливых пришлось бы насильно заставлять молчать, а робких — принуждать к выступлениям. Дерзкие, энергичные, агрессивные и уверенные в себе люди все равно будут говорить больше, но это не обязательно значит, что их стратегия наиболее эффективна. А если их останавливать, то мы рискуем потерять ценную критику.

Во-вторых, утверждение, что критика заставляет замолчать того, кто оказывается ее объектом, просто-напросто неверное (мы не говорим здесь о прямых угрозах — никто не спорит, что таковые должны контролироваться и правительствами, и университетами). Конечно, часто люди в таких случаях сдаются или ретируются. Но заметно чаще они начинают злиться и спорить — гораздо более рьяно, чем если бы их не спровоцировали. Резкая, даже злая, критика запускает именно такую реакцию, которая превращает жар конфликта в свет знания. Поэтому тот, кто заглушает сильную критику, не уравновешивает спор — он его выхолащивает.

В-третьих — и это самое главное — здесь, как всегда, встает проблема полномочий. Кто должен решать, есть ли в данном случае право на добровольное высказывание? Будет ли даваться какая-то фора представителям тех меньшинств, которых «заставляли молчать» в прошлом? Подразумевает ли «равенство», что чернокожие люди должны говорить пропорционально столько же, сколько белые, или больше? Что к ним нужно относиться с большей серьезностью? А как насчет креационистов? Им тоже нужно предоставлять равные возможности в речи? Кто будет решать? Режим права на высказывание, очевидно, требует сильного регулирующего органа, о задачах которого люди никогда не смогут договориться. То есть мы снова возвращаемся к политическому управлению поисками истины, и осуществлять его будут те, у кого больше всего власти.

Органы, отслеживающие злоупотребления, будут придерживаться нейтральной позиции. Иными словами, если установить честную власть, то и критика будет регулироваться честно.

Извините, но эта надежда иллюзорна, а опыт крайне негативный. Неужели кто-нибудь всерьез думает, что антидискриминационные комиссии в современных университетах одинаково отнесутся к оскорбленным левым и оскорбленным правым? Или к оскорбленным креационистам и оскорбленным представителям национальных меньшинств? Молодой редактор в Университете штата Калифорния в Нортридже был отстранен от работы за публикацию карикатуры на тему политики равных возможностей; неужели кто-нибудь поверит, что его бы отстранили, если бы он разместил карикатуру на консервативных противников политики равных возможностей — даже если бы они были изображены там свисающими с деревьев неандертальцами? Одних людей оскорбляют фотографии белых актеров, выступающих в роли чернокожих, других — фотографии однополого секса; разве кто-нибудь верит, что эти две фотографии будут с одинаковой вероятностью запрещены антидискриминационными комиссиями для показа в университетском музее? А что, если однажды власть возьмут правые? Будут ли они судить «справедливо»? Любители авторитаризма всегда воображают у руля самих себя. Но никто не остается у власти надолго.

А как быть с людьми, которых шокируют и задевают обвинения в их «фанатичном» и «оскорбительном» поведении? В какой-то момент они и сами выступят с жалобами. И любая комиссия будет вынуждена принять решение в пользу одной из оскорбленных групп в ущерб другой. Нейтралитет невозможен даже теоретически.

Понимая это, некоторые противники оскорблений уже прямо заявили, что ограничения критики и выражения мнений должны защищать только представителей «исторически притесняемых групп», что бы это ни значило. (Принадлежат ли к ним евреи? Богатые чернокожие? Геи-республиканцы? Женщины-профессора, зарабатывающие по 60 тыс. долларов в год?) Вот вам и нейтралитет. Мы снова втянулись в спор о том, кто должен контролировать поиски истины. В таком споре не бывает победителей. Зато есть проигравший: знание.

Органы, отслеживающие злоупотребления, будут мудрыми. Может, будут, а может, и нет. Более вероятно, что они будут обладать политической властью и захотят ее сохранить. В любом случае мудрость — это не особенно хорошая замена публичной критике. Большинство людей согласятся, что Платон был одним из мудрейших философов в истории, — и посмотрите, что он предлагал сделать.

Для общества будет лучше, если мы избавимся от оскорбительных и злых мнений. Многие считают так: «Очень жаль, что нам приходится наказывать и исключать из дискуссии людей, которые думают и говорят злые вещи, но мы вынуждены так поступать, чтобы защитить воспитанных от невоспитанных, а жертв — от потенциальных агрессоров». Иначе говоря, чтобы сделать яичницу, придется разбить несколько яиц. Ответить на это можно словами Джорджа Оруэлла: отлично, но где яичница?

Инквизиция так и не смогла избавиться от коперниканства. Все, что ей удалось сделать, — это замедлить прогресс знания и поубивать людей. Новые инквизиции ничем не лучше. Попытки заглушить мнения приводят только к тому, что все обращают на них внимание и начинают о них говорить. Нежелание терпеть расистские, гомофобные и любые другие высказывания гарантирует славу любому студенту-недоучке, решившему открыто продемонстрировать расизм или гомофобию, и многие недоучки просто не могут устоять перед таким искушением.

Выпады становятся все более агрессивными, люди злятся и лезут на рожон. Обе стороны ведут себя все хуже и хуже. Но своего мнения никто не меняет.

Каждый год на свет выходят сотни литературных романов; после продажи нескольких тысяч экземпляров о них все забывают. Но аятолла Хомейни умудрился сделать один из таких романов бестселлером. В Америке тысячи ученых работают над тысячами научных проектов; о большинстве из них никто, кроме специалистов, никогда не слышит. Угадайте: какой ученый стал героем огромной передовицы в New York Times? Ученый, исследовавший вопрос о том, «есть ли между чернокожими и белыми людьми разница в интеллектуальных способностях, которая помогла бы объяснить различия в их экономическом и социальном положениях»^{33}. Согласно либеральной науке, вопрос о взаимоотношении между расовой принадлежностью и интеллектуальными способностями должен исследовать любой ученый, которому это интересно и который готов следовать правилам. Но либеральная наука не может гарантировать, что СМИ напишут об исследователе статью на полполосы. А запреты и табу — могут.

Но мы все вместе должны предпринять что-то для того, чтобы положить конец нетерпимости и предубеждениям. Нет, нет, тысячу раз нет. Мы все вместе должны сделать что-то, чтобы проверить нетерпимые и предвзятые мнения, и не более. Я уже это говорил, но стоит повторить: либеральная наука не требует, чтобы мы все были беспристрастны, — она требует, чтобы у всех нас были разные пристрастия. Роль властей заключается не в том, чтобы положить конец предубеждениям, а в том, чтобы защищать свободу критики. Система критической сортировки информации позаботится обо всем остальном. Если центральная власть хочет способствовать развитию знания — а правительства и университеты, несомненно, должны этого хотеть, — то они могут участвовать в общественных дискуссиях, но не должны пытаться их регулировать.

Конечно, замечательно, когда отдельные люди (а не центральные власти) пытаются положить конец своим предубеждениям. Но есть два абсолютно неэффективных способа это сделать, хотя оба они очень привлекательные. Первый — метод платоновского философа — заключается в том, чтобы тихо сидеть в своей комнате и изо всех сил стараться стать объективным и очистить свой ум от предубеждений. Если вы начнете это делать, вам может показаться, что вы действительно очищаете свой ум, но на самом деле вы будете еще глубже погружаться в болото своих мыслей. «Разве в общем случае, — говорит Поппер, — тот, кто наиболее убежден, что избавился от своих предрассудков, не подвержен предрассудкам сильнее всего?»[74] Второй метод — политический метод платоновского правителя-философа — заключается в том, чтобы найти самое непредвзятое мнение на земле и насадить его силой. Об этом методе избавления от предрассудков и говорить больше ничего не стоит.

Единственный надежный способ выявить предубеждения — это публичный обмен критикой. Если вы хотите считать себя непредвзятым, вы должны придерживаться научного подхода. «Научная объективность, — пишет Поппер, — не есть продукт индивидуальной беспристрастности ученого. В действительности научная объективность является продуктом общественного характера научного метода»[75].

Но разве Первая поправка нас не защищает? От государственного регулирования высказываний — да. Но не от нас самих, если в рамках нашей этики начинают стираться границы между критикой и насилием, а либеральная наука таким образом оказывается аморальной в принципе. Если мы согласимся, что атака на интеллектуальный либерализм со стороны поборников человеколюбия или эгалитаристов правильна с моральной точки зрения, то никакая Первая поправка нас уже не спасет.

Вы не чернокожий, не гей, не испаноговорящий в Америке и т. д. — вам не понять. Только аутсайдеры, только угнетенные могут прочувствовать эту боль, поэтому только они могут по-настоящему понять, почему нужно ограничивать дискуссию. Белые мужчины не имеют полномочий возражать против этих ограничений, потому что они не страдали.

Этот аргумент заслуживает особого места на доске позора. Во-первых, он предполагает, что только представители официально одобренных групп меньшинств знают, что такое боль. А во-вторых, что гораздо хуже, аргументы в стиле «только-меньшинства-могут-понять» — это антиинтеллектуальность в своем самом неприглядном виде. Они основаны на старинном племенном представлении о том, что, как выразился Карл Поппер, «мы рассуждаем нашей кровью», «нашим национальным наследием», «нашим классом». Сторонники идеи о превосходстве белой расы всегда будут говорить, что чернокожие не должны занимать ответственных постов, потому что они «не понимают» (слишком глупые), антисемиты будут говорить то же самое про евреев (слишком продажные), а теперь, к сожалению, некоторые представители меньшинств в Америке говорят что-то подобное про представителей большинства (слишком избалованные, слепые). Они отрицают саму возможность существования либеральной науки, которая исходит из того, что знание доступно каждому и его источник — это публичное обсуждение и критика, а не цвет кожи, этническое происхождение или социальный класс. Примите их кредо — и вы получите расовую или классовую войну, которые свобода мысли уже переживала.

Несомненно, один из самых неприятных антиинтеллектуальных приемов в наши дни заключается в том, что для оправдания политики равных возможностей используют аргумент в стиле «рассуждаем кожей». Вообще, политика равных возможностей — это такая тема, по поводу которой у разумных людей вполне могут быть разные мнения, и ее разбор в любом случае не входит в задачи нашей книги. Однако среди убедительных аргументов в пользу этой политики нет часто упоминаемой идеи о том, что она позволяет «учесть точку зрения меньшинств». Одно из величайших социальных достижений либеральной науки заключалось в отказе от мысли, что целые расы или племена могут иметь свою точку зрения. Внутри любой расовой или этнической группы различающихся точек зрения будет гораздо больше, чем одинаковых. Сами по себе цвет кожи или происхождение человека абсолютно ничего не скажут вам о его «точке зрения»; как и не сделают его в большей или меньшей степени надежным игроком в научной игре. Никто не обладает личной властью — и никто не обладает властью на основании своей расовой принадлежности. Поэтому настаивать на том, чтобы повсюду приглашали представителей разных рас, которые служили бы проводниками «точки зрения своей расы» или «этнического видения», — значит заигрывать с иррациональностью нацистского подхода к науке с ее разделением на «еврейскую» и «арийскую».

Это также значит, что мы даем власть амбициозным и зачастую весьма нелиберальным людям. Геи, чернокожие, женщины и другие подобные группы не находятся друг с другом в универсальном сговоре. Когда активисты настаивают на том, чтобы в учебном плане или дискуссии были учтены мнения геев, чернокожих или женщин, они на самом деле имеют в виду свою личную точку зрения. Активисты, защищающие права меньшинств, жаждут власти и пытаются ее получить, говоря от имени расы, гендера или этнической группы. Если принять их постулаты, знание начнет зависеть от цвета кожи. Публичная критика на темы расы или происхождения будет затруднена или невозможна. Динеш Д'Суза приводит поразительный диалог — сценку из возможного будущего:

Да ладно уж, все не так плохо. Может, и не так; наверное, я слишком разволновался. Но где та граница, за которой начинается «слишком плохо»?

В феврале 1991 года Американская ассоциация юристов провела опрос среди студентов юридических вузов. 60 % из них сказали, что некоторые профессора нетерпимо относятся к чуждым им политическим взглядам; около 30 % — что некоторые профессора проявляют такую нетерпимость часто или очень часто. Ряд студентов отметили, что боятся признаться в своих консервативных взглядах, так как опасаются репрессий. Докладывая о результатах, заместитель декана юридического факультета Университета Монтаны Стивен С. Балз написал, что репрессии, «возможно, скорее воображаемые, чем реальные. Но существует ли такая практика в реальности, разумеется, не так важно — гораздо важнее то, как ситуацию воспринимают студенты». Юридическим вузам, писал он, «было бы неплохо взяться за проблему нетерпимости с таким же рвением, с каким они борются с недостатком гендерного, расового и культурного разнообразия»^{35}.

Но вообще-то у профессоров больше причин бояться своих студентов, чем у студентов — профессоров. В Мичиганском университете уважаемого ученого-демографа, преподававшего курс о межрасовых и межкультурных отношениях, обвинили в нечувствительности к расовым вопросам. Он решил прервать курс и не стоять на линии огня^{36}. В том же Мичиганском университете студента, который прочитал юмористический стишок и пошутил про гомосексуальность известного спортсмена, заставили посещать занятия на тему чувствительности к вопросам однополых отношений и написать самокритичную статью («Я усвоил урок») в студенческой газете^{37}. В 1989 году на юридическом факультете Университета Вирджинии один профессор спросил у чернокожего студента в аудитории: «Ты врубился, чувак?» На следующий день он дрожащим голосом зачитал аудитории анонимную записку, где его называли «расистом» и «белым националистом». Он пытался оправдаться, но «в какой-то момент [его] глаза наполнились слезами. „Я больше не могу“, — сказал он и выбежал из аудитории»^{38}. В Калифорнийском университете в Беркли один профессор опубликовал в журнале для выпускников статью о том, что программа равных возможностей дискриминирует белых абитуриентов и абитуриентов из Азии. После этого семьдесят пять студентов пришли на его лекцию по антропологии и сорвали ее криками «Брехня!», а один из протестующих заявил, что «студенты не допустят подобных разговоров»^{39}. В Гарварде профессора, преподающего курс по истории межрасовых отношений, обвинили в расизме на основании того, что он использовал в качестве учебного материала дневник плантатора-южанина и употреблял слово «индейцы». Он не стал противостоять этой атаке и отказался читать курс^{40}. В Висконсинском университете группа профессоров выступила с заявлением против, как они выразились, квот на наем представителей меньшинств. Однако они были так запуганы, что из шестидесяти одного человека свое имя решился раскрыть только один^{41}. В Калифорнийском университете в Санта-Барбаре студентка пожаловалась на профессора, обвинив его в сексуальной агрессии, из-за того, что на занятии он обмолвился о «любимых девушках» журнала Penthouse[76]. Свои действия она прокомментировала так: «Возможно, это откроет глаза людям из других групп, а преподавателей заставит следить за своими словами»^{42}. В Университете Лойолы в Чикаго студенты потребовали уволить профессора Ала Гини за то, что он на занятии неосмотрительно употребил слово «ниггер». За этим последовало несколько разбирательств, в ходе которых с ним беседовали представители четырех университетских подразделений и Управления по гражданским правам Министерства образования США. И, хотя он был оправдан, приводились такие его слова: «Эта история нанесла мне глубокую травму, и я бы, наверное, оставил преподавание, если бы это было возможно». Он больше не читает студентам курс по политике равных возможностей и говорит, что «многие профессора записывают свои лекции на диктофон» на тот случай, если их тоже в чем-нибудь обвинят^{43}.

Натан Хентофф рассказывает, как Мюррей Долфман, популярный преподаватель юриспруденции в Уортонской школе бизнеса при Пенсильванском университете, объяснял студентам, почему американцев нельзя заставить работать против их воли. Никто в аудитории не знал, что этот принцип зафиксирован в Тринадцатой поправке, и тогда он сказал: «У нас тут есть бывшие рабы, которые должны знать про Тринадцатую поправку». («В Соединенных Штатах… не должно существовать ни рабство, ни подневольное услужение».)

Хотя все эти примеры связаны с университетами, будьте уверены: ошибочно понятое человеколюбие делает свое дело и за пределами кампусов. Вспомним про постановление муниципалитета города Сент-Пол, по которому правонарушением стало нанесение «на объекты общественной или частной собственности символа, изображения, прозвища, словесного образа или граффити… про которые известно или есть основания предполагать, что они вызывают в людях гнев, страх или возмущение из-за своей связи с вопросами расы, цвета кожи, убеждений или религии». Вспомним про многие законы и политические меры, принятые по всему миру и упомянутые в первой главе, которые регулируют «оскорбительные» или «ненавистнические» высказывания. Вспомним про списки некорректных слов, которые составляют журналисты (например: «Выражение „обед по-голландски“[77] подразумевает, что голландцы скупы»). Вспомним про голливудских продюсеров, которые вынуждены давать сценарии на вычитку активистам из числа меньшинств, чтобы они проверили, нет ли там чего-то «оскорбительного». Все вместе эти сигналы четко указывают на появление новой морали, направленной против критики.

Многие события последнего времени можно понять как всего лишь нежелание задеть чувства людей — или, во всяком случае, тех людей, которые считаются особенно уязвимыми для социальной стигматизации. Но это только часть процесса. Ситуация становится еще хуже, когда мы добавляем к нему интеллектуальный стиль фундаменталистов.

Базовый принцип науки — и всей либеральной общественной жизни — таков: вместо того чтобы убивать друг друга, мы убиваем наши гипотезы. Мы наказываем идеи, а не их сторонников. Конечно, иногда у нас не получается соответствовать этому принципу, несмотря на все усилия; это неизбежно. Но главное — стараться отделять мысль от ее носителя. Карл Поппер отмечал, что суть критического метода заключается в том, чтобы «вместо нас умирали наши идеи». Все живые существа, заметил он, используют метод проб и ошибок, но люди делают это по-особому. Животные ищут неправильные «идеи» (если можно так выразиться), испытывая их на своей шкуре: например, неправильная идея о том, где искать еду, скорее всего уничтожит организм вместе с этой идеей. Лягушки, которые не понимают, каких насекомых надо есть, вымрут и уступят место тем, которые понимают. Человеческое знание может расти во много, много раз быстрее, чем «знание» насекомых, потому что мы можем предлагать последовательные идеи и критически выбраковывать их без риска все потерять. Тестируя миллиард предположений в день и наблюдая за тем, как большая их часть оказывается ошибочными, а потом тестируя следующий миллиард предположений, общество критиков превращается в огромную машину по поиску ошибок, способную с потрясающей скоростью находить крупицы золота в горах песка. Эта машина работает потому, что (во всяком случае, так должно быть в теории) идеи, которые не выдерживают критики, отметаются, но предложившие их люди, если они все делали честно, — нет. Их не изгоняют, не отвергают, не заставляют написать покаяние или согласиться на «реабилитацию» — во всяком случае, это не предполагается. У всех нас есть возможность попробовать снова.

Попробуйте объяснить это фундаменталисту. Если попытаться найти у фундаменталиста одну самую неприятную черту, то это будет его стремление наказать не только идею, но и ее носителя. В конце концов, разве этот носитель не отрицает очевидное, да еще и подвергая тем самым риску всех нас? Разве не очевидно, что высказывания вроде «чернокожие растеряли свои лучшие гены, потому что больше всего детей рождается у наименее умных из них» (этот перл приписывается Энди Руни — я писал о нем в первой главе) ошибочны? Разве не само собой разумеется, что такая неправда — да и любая неправда на самом-то деле — таит в себе опасность? Разве может приличный, исполненный благих намерений человек всерьез верить во что-то подобное?

Еще не так давно наказывать неправильно мыслящих вместе с их неправильными мыслями было в Америке прерогативой правых. Именно в этом и заключалась суть маккартизма. Если вы верили в коммунизм, то плоха была не ваша вера, не этот «-изм» — а плохи были вы. Вы становились «коммунистом»: не просто человеком, который ошибается в своих политических взглядах, но неправильным, опасным, плохим человеком в принципе. Вы не подходили для жизни в американском обществе. Вы должны были носить на себе алую букву «К».

То, что делали в те времена правые, непростительно. Сегодня же оставленное ими дело начали делать левые — и мне из-за этого бесконечно стыдно. Критиковать ошибочные или аморальные, по нашему мнению, идеи абсолютно уместно и правильно. Но в наши дни мы все чаще слышим критику не идеи, но человека. Мы осуждаем не расизм, а «расистов» — людей в целом. Одна обидная для кого-то фраза — и вас объявят неправильно мыслящим, вы впадете в немилость, а все ваши убеждения запакуют в коробку с печатью «опасный тип» — такой, какого по-хорошему надо бы изгнать из общества. Извинитесь, исправьтесь, публично откажитесь от своего мнения — или потеряете работу. В 1988 году руководство юридического факультета Университета штата Нью-Йорк в Буффало предупредило студентов, что если они будут «допускать высказывания, унижающие других людей на основании их этнической принадлежности, а также позволять себе замечания, основанные на предубеждениях или групповых стереотипах», то факультет примет «решительные меры… не ограничивающиеся обычными университетскими правилами». Руководство выразило готовность писать письма «во все адвокатские коллегии, в которые будет обращаться студент, в том числе, где это необходимо, с рекомендацией не допускать студента до юридической практики»^{45}. Это и есть те самые «черные списки», и когда профессора юриспруденции включают в них и тех, кого они считают расистами, то это точно так же губительно, как когда маккартисты делали это с предположительными коммунистами или инквизиция — с возможными еретиками. В стенах университета следите за своими убеждениями: одно неверное мнение — и вас объявят расистом, сексистом, гомофобом или всеми вышеперечисленными.

В 1990 году бывшая чиновница администрации Рейгана по имени Линда Чавес должна была выступить на церемонии вручения дипломов в Университете Северного Колорадо. Она собиралась говорить о движении к демократии в Восточной Европе и других странах мира. Но студенты и активисты объявили протест: группы испаноговорящих студентов, совет факультета и представители студенческого самоуправления были не согласны с ее взглядами на политику равных возможностей и двуязычное образование — то есть на вопросы, абсолютно не связанные с темой ее будущего выступления. У нее оказались неправильные взгляды, поэтому она стала неправильным человеком. Администрация вуза отозвала приглашение, а его президент Роберт С. Дикесон выпустил заявление, которое Чавес справедливо назвала неслыханным: «Приглашая Линду Чавес выступить на церемонии вручения дипломов, руководство университета хотело проявить чуткость к вопросам культурного разнообразия, и комитет, принимавший решение, имел целью транслировать важность культурного плюрализма. Однако сейчас стало понятно, что выбор был сделан в условиях недостатка информации, из-за чего создалось впечатление, будто руководство ужасающе нечутко к подобным вопросам». Кажется, такая логика становится типичной. На дверях по всей Америке появляются невидимые таблички: «Неправильно мыслящим вход воспрещен».

Энди Руни категорически отрицал, что произносил фразу про гены чернокожих. Но еще раньше он как-то сделал заявление, из которого можно было понять, что однополый секс приводит к смерти. Этого было достаточно: для праведников он был уже одним из «порченых». Мэр Нью-Йорка Дэвид Н. Динкинс заявил, что отказ Руни от своих слов «попахивает нехорошо»: «Мне сложно поверить, что человек, который готов предвзято относиться к одной группе людей, не будет так же предвзято отзываться о другой»^{46}. Иначе говоря, если вы достаточно плохи, чтобы иметь одно неправильное убеждение, то все остальные ваши слова уже не имеют значения.

И это чудовищно. Я не хочу быть нытиком, но все же скажу: в такой атмосфере закрывается дорога для исследования, знание становится жертвой, а когда маховик перестанет крутиться, станет понятно, что победивших в этой игре нет. Поиск ошибок превратится в поиск неверных.

Неудивительно, что в сегодняшнем климате под раздачу попал даже сам Менкен. И это многое говорит о современном менталитете в целом. Менкена с его чрезвычайно неприятным характером обвинили в том, что он в своих дневниках презрительно отзывался о чернокожих и особенно о евреях. Но эти дневники никогда не были предназначены для публикации, и он завещал не открывать их в течение двадцати пяти лет после своей смерти. В годы своей славы Менкен был, возможно, самым влиятельным писателем в Америке. Он вполне мог использовать свое положение, чтобы очернять и евреев, и чернокожих, но он делал ровно противоположное. Последняя написанная им статья была направлена против закона, не позволявшего чернокожим в Балтиморе посещать курсы тенниса и гольфа: «Самое время избавиться от всех этих пережитков ку-клукс-кланщины в Мэриленде». В 1930-х он осуждал США и другие страны за нежелание пускать к себе евреев из Германии и считал правильным привезти их в Америку и обеспечить «всем необходимым для того, чтобы они встали на ноги». (Сколько жизней можно было бы спасти, если бы за эту идею выступило больше американцев?) Тем не менее, когда опубликовали его дневники, его тут же начали атаковать. «Даже нескольких капель ненавистнического яда достаточно для того, чтобы серьезно испортить репутацию Менкена», — писал литературный критик в New York Times^{47}. В газете Washington Post писательница Дорис Грумбах обвиняла в антисемитизме не только Менкена, но и любого, кто его защищает: «Защитники такого писателя, как Г. Л. Менкен, по всей видимости, и сами антисемиты»^{48}. То, что обсуждаемые идеи были изложены в дневнике — месте, где писатель хранит свои самые сокровенные мысли, — казалось, никого не волновало. Иными словами, Менкена обвинили в том, что он неправильно думал — то есть оказался носителем негодных взглядов. Там, где есть фундаменталистская праведность, будет и тоталитарная идея.

Подобных вещей, конечно, ожидаешь от политиков или от людей, которые в своей профессиональной деятельности не строят из себя искателей истины. Но ведь маккартизм в свое время совершенно не пользовался популярностью у тех, кто занимался поиском знания, — ученых и журналистов. И ужасно видеть, что в этот раз тенденция осуждать ошибки и ошибающихся широко распространилась именно среди людей, которые больше всех зависят от права на ошибку. Интеллектуалы теряют свою суть или душу, а может, и то и другое.

Кредо либеральной науки накладывает на каждого из нас два моральных обязательства. Первое — позволять другим ошибаться и выступать с критикой, пусть даже в некрасивой форме. Второе — прежде чем заявлять, что те или иные убеждения достойны считаться знанием, подвергать их публичной проверке (это касается в том числе и собственных убеждений). Сегодня активисты и моралисты атакуют обе части этого кредо. Они нападают на право ошибаться и выступать с критикой, если ошибка кажется возмутительной или критика — болезненной. Они набрасываются на требование публично проверять идеи, если в результате проверки чье-то убеждение может быть отвергнуто. У них есть право продолжать эту борьбу (ненасильственными методами), но и они, и мы должны понимать, что они противостоят самой науке и даже — в конечном итоге — свободе мысли. Тем из нас, кто свято чтит право на ошибку и обязательство проверять убеждения, необходимо осознать следующее: наша защита идеалов либеральной науки должна строиться на принципах не только терпимости, но и дисциплины — суровой самодисциплины, позволяющей нам мириться с оскорблениями.

Япишу эти строки в 1992 году. Прошло уже больше трех лет с тех пор, как аятолла Хомейни издал фетву против Салмана Рушди. Британское правительство без лишнего шума полностью возобновило дипломатические отношения с Ираном, хотя смертный приговор, из-за которого они ухудшились, так и не отменен. В августе 1990 года министр иностранных дел Великобритании, надеясь заручиться поддержкой Ирана в ходе операции по сдерживанию Ирака с участием многих стран, подчеркнул, что ислам — одна из величайших религий, а на случай, если кто-то не понял, добавил, что Великобритания не несет ответственности за публикацию «Сатанинских стихов». После этого США начали войну на стороне Кувейта — одного из очень немногих режимов, которые сразу же одобрили эдикт Хомейни (в то время как Ирак его осудил). С начала кампании против Рушди ярость фундаменталистов вылилась в политические убийства, массовые беспорядки и теракты, в результате которых погибли более двадцати человек. «Если говорить о более заурядных вещах, — пишет Дэниэл Пайпс, — то в результате этих событий оказалась разрушена церковь, выбиты окна в книжном магазине, ряд фильмов не вышли на экран, а аудиозаписи изымались из продажи»^{1}. В Падуе, Осло и Беркли подожгли книжные магазины; самодельная бомба, обнаруженная в книжном в Беркли, могла бы разрушить все здание вместе с людьми. Мишенью стали и умеренные мусульмане. Хомейни обращался не только к святотатцам на Западе, но и, что не менее важно, ко всем правоверным, которые могли помышлять об отступничестве. В редакцию лондонской газеты Observer пришло письмо из пакистанского города Карачи; его автор говорил от имени «тех, кто рожден мусульманами и во взрослом возрасте хочет отказаться от этой религии, однако под страхом смерти не может этого сделать»:

В июле 1991 года в Милане ранили ножом человека, который перевел на итальянский «Сатанинские стихи». А переводчика книги на японский — пусть в истории останется, что его звали Хитоси Игараси, ему было всего 44 года, — зарезали насмерть.

А что же Рушди? Через три года после начала кризиса он все еще скрывался. Его браку пришел конец. Несмотря на то что его перекидывали из одного секретного убежища в другое, он сумел опубликовать еще одну книгу и несколько раз коротко выступить на ее презентациях в книжных магазинах. В декабре 1990 года — видимо, скорее от отчаяния, чем по убеждению, — Рушди объявил, что принял ислам^{3}. «Теперь могу сказать, что я мусульманин», — написал он. Но все без толку: из Ирана сразу пришло сообщение, что смертный приговор отмене не подлежит. Урок, который мы можем извлечь из заявления Рушди, сказал духовный лидер Ирана аятолла Али Хаменеи, состоит в том, что «высокомерие Запада вынуждено шаг за шагом отступать» и что «эдикт и готовность мусульман во всем мире привести его в исполнение дает свои первые результаты». В газете правящей Исламской Республиканской партии написали: то, что Рушди поменял свое мнение, подготовит его к встрече с создателем. «Он все равно умрет, но для него будет лучше, если он отважно выберет свой путь к вечному спасению до того, как сын ислама нанесет ему удар милосердия»^{4}.

В декабре 1991 Рушди неожиданно появился в Колумбийском университете на праздничном ужине в честь годовщины Первой поправки. (Британское правительство изо всех сил старалось дистанцироваться от поездки, подчеркнув, что, хотя Рушди и дали место в военном самолете, перелет он должен будет оплатить.) «Мне кажется, то, что происходит вокруг меня в последние тысячу с чем-то дней, — это некая притча на тему свободы слова, важности и опасности этой свободы, — сказал он на мероприятии. — Поэтому мне показалось, что празднование годовщины одного из величайших либертарианских законов — прекрасный повод выразить старую мысль: цена свободы — это вечная бдительность, и, если вы не будете держать ухо востро и постоянно по новой защищать те права, которые, как вам кажется, у вас уже есть, вы их потеряете».

Рушди сказал, что чувствует себя как будто в пузыре, «одновременно в изоляции и у всех на виду». Он произносил эти слова в тот момент, когда освобождали последних представителей западных стран, находившихся в заложниках в Ливане. «Я рад за них и восхищаюсь их смелостью, их стойкостью, — сказал он. — Но теперь я остался в пузыре один»^{5}.

Когда я пишу эти строки, Рушди биологически все еще жив. Но смертный приговор уже приведен в исполнение: его жизнь как свободного человека закончена, а воскресения пока не произошло.

На мой взгляд, дело Рушди стало поворотным моментом. Из него можно было двинуться в одном из двух направлений, а вот остаться стоять на месте было нельзя.

К эдикту Хомейни можно было подойти двояко. Это был приговор, именно смертный приговор, за преступление, конкретно — за оскорбление мусульман. Отреагировать на него можно было по-разному, но вот два основных пути. Первый — не признать приговор. Второй — не признать преступление.

Если мы не признаем преступление, то мы тем самым как бы говорим, что Рушди ничего плохого не сделал. А если мы говорим, что он ничего плохого не сделал, то мы вынуждены сказать, что и другие люди, которые кого-то оскорбляют, — например, американцы, оскорбляющие других американцев, — тоже не делают ничего плохого. Некоторые именно такую позицию и заняли. Но среди них не было основных религиозных лидеров западного мира. «Ни одна значимая религиозная фигура или организация не поддержала Рушди в трудную минуту», — пишет Пайпс^{6}. Не было среди них и американского правительства. Заявление президента звучало следующим образом: «Какой бы оскорбительной ни была книга, подстрекать к убийству и предлагать награды за его совершение глубоко оскорбительно в контексте норм цивилизованного поведения». Суть замечания не вдохновляла: книга «оскорбительна», угроза убийства тоже «оскорбительна», но одно оскорбление не оправдывает другое.

Другой путь — не признать приговор, назвав его варварским и неадекватным содеянному, но признать преступление. Людей, которые оскорбляют других, вероятно, надо изолировать, публично осуждать, увольнять с работы или заставлять молчать. Но убийство… убийство — это чересчур, это все равно что отрубать людям пальцы за кражу. Полагаю, это тот путь, который выбрали или хотят выбрать очень многие западные интеллектуалы. Если мы по нему идем, то автоматически принимаем вердикт Хомейни и торгуемся только по поводу приговора. Если мы по нему идем, то соглашаемся с идеей, что все оскорбительное в принципе нужно ограничивать, и спорим только о том, что именно (порнографию? гомоэротические фото Роберта Мэпплторпа? унижение чернокожих? дарвинизм? коммунизм?) считать оскорбительным.

Конечно, приравнивать критику к насилию начали не вчера. Но я не могу отделаться от ощущения, что в последнее время этим стали заниматься чаще. Например, стало обычным делом на голубом глазу называть тех, кто критикует Японию, японофобами[79]. Люди делают это без раздумий — по обе стороны Тихого океана. Когда я был в Японии, я выступал с лекциями, пытаясь показать, что критика — это не насилие, насилие — это когда бросают бомбы, и что если мы подавляем первое, то получим больше второго. Пожалуйста, призывал я, давайте перестанем говорить о японофобах и американофобах. Я обнаружил, что мало кто из японцев вообще когда-либо задумывался о том, что неприятная критика может быть скорее благом, чем злом; да и, осмелюсь сказать, мало кто из американцев тоже. В любом случае, идет ли речь о расовых проблемах или о Японии, попытка приравнять критику к насилию — это не более чем попытка заткнуть рот людям, с которыми вы не согласны, и лишить их высказывания легитимности. Результат предсказуем: японофобы наносят ответный удар, называя своих оппонентов японофилами, «агентами влияния», работающими на интересы Японии, а не Америки. И вот уже вся дискуссия отравлена, и никому от этого нет никакой пользы.

Стоп. Хватит. Пришло время провести переоценку ценностей и принять решение. Пришло время оглядеться по сторонам, прийти в себя и твердо отстаивать следующие принципы.

Никто не обладает правом завершать какую-либо дискуссию, претендовать на особый контроль над этой дискуссией или на освобождение от участия в ней. Никто ни при каких обстоятельствах не может быть свободен от какой бы то ни было критики, даже самой неприятной.

Никто не может быть наказан за убеждения или высказываемые мнения, потому что неправильно думать — не преступление.

Критика, какой бы неприятной она ни была, — это не насилие. Сами понятия «ранящих слов» и «словесной травли» следует отвергнуть и сдать в утиль. Исключения составляют случаи, когда кто-то подстрекает к насильственным действиям или вандализму или угрожает ими.

Люди, заявляющие, что их оскорбили словами, не должны ожидать ничего в качестве компенсации. В противном случае, как только они увидят, что могут что-то получить за свою оскорбленность, они станут профессиональными оскорбляющимися.

Мы должны проявлять чуткость не только к чувствам других людей, но и к нашему долгу перед либеральной наукой: а именно, к обязанности терпеть критику — и да, оскорбления — в любой момент и с любой стороны. У нас есть позитивная моральная обязанность быть толстокожими. И когда нас оскорбляют — а это неизбежно будет происходить, — мы должны довольствоваться ответной критикой или презрением и воздерживаться от требований наказать обидчика или добиться от него возмещения вреда.

Если вы не хотите брать на себя эту обязанность, если вы настаиваете на том, чтобы людей, имеющих или высказывающих «оскорбительные» мнения, наказывали (вместо того чтобы объяснять им, почему они неправы, или просто их игнорировать), то вы не имеете морального права пользоваться теми успехами в делах достижения мира, свободы и решения проблем, которые способна обеспечить только либеральная наука; более того, вы ставите все эти преимущества под угрозу.

Поэтому, когда оскорбленные люди тратят энергию на то, чтобы заставить кого-то замолчать, отстранить от дел или уволить с работы (вместо того чтобы попытаться показать человеку, что он неправ, или постараться стать непроницаемым), мы должны взять в привычку говорить им: пора взрослеть. Вот и все. И не исполнять никаких требований, не определять наказаний.

Публичная проверка каждым каждого с помощью критики и вопросов, проводимая на конкурентной основе с согласия всех, — это единственный легитимный способ решить, кто прав. Нам ведь нет нужды извиняться за особый статус демократии и капитализма в нашем обществе — и точно так же не стоит извиняться за гегемонию либеральной науки, хотя многие люди предпочитают другие системы и требуют для них как минимум равных прав.

Никогда и ни в коей мере нельзя идти на поводу у тех, кто хочет, чтобы их идеи преподавались в учебных заведениях наравне с другими или чтобы к ним проявляли особое отношение, каким бы сильным ни было политическое недовольство этих людей. Если вас притесняли, это не значит, что вы что-то знаете.

Мы не должны говорить креационистам, последователям христианской науки и всем остальным, что они «идиоты»; не надо называть их плохими словами. Вместо этого следует говорить: «Вы используете нелиберальный метод принятия решений о том, что есть истина; если он будет широко принят, то на место мирной и продуктивной науки придут политическая смута и авторитарный контроль».

Хотя все мы должны стремиться к тому, чтобы избавляться от своих предрассудков или сводить их к минимуму, единственный путь к этому — представлять свои убеждения на суд публики для беспощадной общественной проверки. Попытки «уничтожить предрассудки» с помощью политических действий или регулирования дискуссии приводят только насаждению любимых предрассудков тех, кто находится у власти; все подобные попытки следует отвергать, особенно если их предпринимают правительства или университеты.

Если мы не сделаем все возможное, чтобы жить по этим принципам, мы задушим либеральную науку, закроем пути для получения знания и станем рабами собственных ошибок — как жалкий платоновский правитель-философ.

В начале книги я говорил о двух поразительных случаях, один из которых имел место во Франции, а другой в Мичигане. Под конец я хотел бы сказать о них еще пару слов.

Я упоминал о том, что французы приняли ряд законов, запрещающих исторический ревизионизм в отношении холокоста. Сторонники такого ревизионизма ставят под вопрос и зачастую отрицают то, что гитлеровский геноцид вообще имел место.

Так сложилось, что я еврей. Мысль о том, чтобы стереть память о шести миллионах погибших, приводит меня в ужас. Память — это единственное, что мешает воплотить в жизнь гитлеровскую мечту: уничтожить не только евреев, но и саму идею евреев, избавиться от всех их следов, сделать так, чтобы история бесшовно сомкнулась над дырой, сквозь которую они были изъяты. Чтобы казалось, будто их никогда и не было.

И тем не менее — как бы ни было тяжело это говорить, — если кто-то хочет стереть эту память, пусть идет и стирает. Останавливать их нет никакого смысла. Единственный разумный путь — дать им попробовать, настаивая при этом, что победить они могут только после участия в процессе всеобъемлющей публичной проверки. Именно такой процесс, я верю, максимально приближает нас к возможности отличить истину от заблуждения.

Как может еврей говорить такие вещи? Ответ на этот вопрос я увидел в Музее Диаспоры в Тель-Авиве — он был написан на стене крупными буквами: «Раввин, чья паства с ним не согласна, — не настоящий раввин, а раввин, который боится своей паствы, — не настоящий мужчина». Это цитата раввина Исраэля Салантера, умершего за шесть лет до рождения Гитлера; он жил в Литве и России, так что почти наверняка кто-то из его потомков погиб в нацистском адском пламени. Я не знаю, что он сказал бы о попытках пересмотреть историю холокоста, если бы был жив сейчас, но я точно знаю: его слова выставлены в Музее Диаспоры потому, что воплощенный в них критический дух — это единственное, что может спасти евреев (как и всех остальных) от политической манипуляции историей.

В начале книги я также упоминал о случае в Мичиганском университете, когда студента наказали за слова о том, что гомосексуальность, по его мнению, — это болезнь, которую можно вылечить.

Из-за этой ошибочной идеи многие гомосексуалы в юности ненавидят себя или живут в страхе. Я хорошо это знаю, потому что я один из них. Поборники человеколюбия, выступающие против оскорблений, говорят про такие мнения, что они причиняют «реальный вред реальным людям». Да. Я вынужден с этим согласиться.

Тем не менее я считаю, что этот студент должен иметь возможность высказаться и его совершенно никак не нужно останавливать. Если его тянет на грубости, если он хочет повесить себе на дверь плакат со словами «Пидоры — больные», пусть делает это. Более того, я настаиваю: если он считает, что гомосексуальные люди больны и их можно вылечить, пусть рассказывает об этом и пытается это доказать.

Как я могу такое говорить?

Дело в том, что, во-первых, наказания все равно не сработают. Ни от одной гипотезы еще не удавалось избавиться с помощью репрессий. Единственный способ убить плохую идею — это показать ее недостатки и предложить вместо нее что-то лучше.

Во-вторых, гомосексуалы, как и все представители меньшинств, неизбежно потеряют от регулирования знания и дискуссий гораздо больше, чем выиграют. Да, сегодня регуляторы на стороне геев. Но маятник качнется, большинство вновь заявит о себе, и, когда машина инквизиции повернется против них, геи проклянут тот день, когда помогли ее построить.

В-третьих, либеральная система работает. Именно она вытаскивала правду о человеческой сексуальности из мрака предубеждений и табу. Если политические активисты гомосексуальной ориентации будут ускорять процесс с помощью запугивания и инквизиции, люди вскоре увидят, что университеты не ищут знание, а насаждают его. Доверие к исследователям — и ко всей науке — будет подорвано. И для предубеждений тогда действительно будут открыты все пути.

В-четвертых, инквизиция — это неправильно и прогресс человеческого знания с помощью открытого публичного поиска ошибок гораздо важнее, чем мои чувства. Хоть мне и говорили, что я «больной», хоть я и сильно из-за этого страдал, я живу намного более полной и счастливой жизнью, чем мог бы жить, если бы чувства могущественных людей в моем обществе защищала инквизиция.

Тем гомосексуалам (а также чернокожим, феминисткам, христианам и всем остальным), которые хотят заставить замолчать заблуждающихся, я бы хотел сказать следующее: да, дезинформация о том, что гомосексуальность — это болезнь, что чернокожие хуже белых, и т. д. вредит людям. Но людям вредит любая дезинформация. Когда-то считалось, что человеческие жертвоприношения помогают получить хороший урожай, что ведьмы наводят порчу на деревни и поэтому их надо уничтожать, что кровопускание — прекрасный способ вылечить лихорадку. Нам вредят не неправильно думающие люди, а невежество и пропаганда; и свободная критика — то есть либеральная наука — это не болезнь, а лекарство.

Я уже говорил в начале: возможно, я нагнетаю. Если вы по-прежнему считаете, что я преувеличиваю опасность, которую представляют для либеральной науки фундаменталисты, эгалитаристы и особенно поборники человеколюбия, то пусть будет так. Но, может быть, я хотя бы убедил вас быть начеку. Это важно. До тех пор пока в научной игре будут не только победители, но и проигравшие, до тех пор пока ничем не ограниченная критика будет злить и травмировать людей, враги свободомыслия будут существовать. Другими словами — они будут существовать всегда. Опасность примет новые формы и обретет новые аргументы, но она не исчезнет, пока не вострубят ангелы[80]. А до тех пор давайте помнить о Салмане Рушди и молиться — нет, бороться — за его воскресение.

Когда в 1993 году эта книга впервые увидела свет, дело Салмана Рушди было еще на слуху: за писателем охотились. Я посвятил свой труд надежде, что когда-нибудь он вернется к жизни свободного человека. В 1998 году иранское правительство формально перестало поддерживать фетву против Рушди — это было частью соглашения по восстановлению политических отношений с Великобританией. Хотя радикальные исламисты продолжали ему угрожать, он снова зажил публичной жизнью. Мы с вами стали чуть свободнее. Двадцать лет спустя я ощущаю себя вправе поставить новое посвящение — памяти одного из величайших защитников свободы мысли в ХХ веке, человеку, который имел все основания сомневаться в эффективности либеральной науки, но никогда не терял веры в нее и дождался того, что это доверие было потрясающим образом оправдано. Подробнее о Фрэнке Камени я расскажу ниже.

Помимо второго посвящения, менять в тексте «Добрых инквизиторов» я ничего не стал. Приведенные в книге аргументы кажутся мне здравыми и актуальными, а свежие примеры только подтверждают старую мудрость: чем больше внешних изменений, тем меньше все меняется по существу.

Когда появилась эта книга, не было ни интернета, ни айфона, ни App Store. Поэтому технически не могло случиться такого, что внеконфессиональная миссионерская организация под названием Setting Captives Free («Освободим узников») выпустила приложение для айфона, обещающее вылечить гомосексуальность за 60 дней силой Иисуса Христа. Однако реакция была извечной: оскорбленные гей-активисты потребовали, чтобы приложение удалили из App Store, и компания Apple его удалила. Конечно, и активисты, и Apple действовали в рамках закона. Но тактика активистов не становится от этого мудрой, а отклик Apple и результат — самыми хорошими. Об этом я тоже подробнее скажу ниже.

С освобождением писателя дело Рушди не закончилось. Оно отозвалось громким эхом в 2005 году, когда датская газета опубликовала карикатуры на пророка Мухаммеда (некоторые из них провокационные). Последующий скандал вызвал на Западе смесь смущения, оправданий и отрицания — это сильно напоминало ту реакцию, с которой было встречено дело Рушди. Датское правительство заявило: «Свобода самовыражения — это основа основ датской демократии», а затем: «Тем не менее действия или высказывания святотатственного или дискриминационного характера запрещаются датским законодательством. Оскорбленная сторона может обратиться по поводу таких действий или высказываний в суд, и суды принимают решения по каждому конкретному случаю». Когда датские власти решили не преследовать издателей карикатур, по всему миру начались ожесточенные протесты, людям стали угрожать расправой, и все это привело к гибели нескольких сотен человек. Во Франции и в Канаде в отношении изданий, перепечатавших карикатуры, правительства инициировали расследования по подозрению в разжигании ненависти и нарушении прав человека. В конце концов преследовать их не стали. Было бы справедливо сказать, что защита Западом интеллектуальной свободы была вопиюще двойственной. Чем больше внешних изменений…

Тем временем атаки на свободу мысли, которые я в 1993 году назвал «новыми атаками», теперь уже не такие и новые. Два десятилетия спустя регулирование высказываний, которые считаются ненавистническими, оскорбительными или унизительными, стало обычной практикой в нашей стране, и эта практика распространилась по всему миру. В Соединенных Штатах законы против языка вражды как таковые противоречат конституции, но в офисах и университетах окопались непрямые, бюрократические запреты. Федеральный закон предусматривает гражданскую ответственность для работодателя, если он допустил, что в его компании сложилась «недоброжелательная атмосфера» — аморфное понятие, под которое при желании могут попасть, например, строки из Библии на расчетном чеке (расстроят атеиста) или дискуссия о религии с адвентистом седьмого дня («притеснение на почве религии»: обсуждение вогнало истца в «депрессию»)^{1}.

В отличие от большинства офисов, университеты находятся в центре интеллектуальной жизни, и поэтому то, что контроль над высказываниями в их стенах обретает бюрократический каркас, вызывает больше тревоги. Доктрины о недоброжелательной атмосфере и дискриминирующих притеснениях стали в американских университетах частью административного инвентаря. «Большинство колледжей и университетов в США, по сути, ввели кодексы речевого поведения, — пишут профессора права Артур Джекобсон и Бернхард Шлинк. — Эти кодексы сильно различаются в том, какие именно высказывания они запрещают», но даже самые подробные из них «могут давать притеснению более широкое определение, чем федеральные суды». Более того, «колледжи и университеты с заметной неохотой предоставляют ответчикам в вузовских разбирательствах процессуальную защиту, в то время как в федеральных и региональных судах такая защита обязательна и является привычным делом»^{2}.

К сожалению, подобный бюрократический контроль стал обычным фоном академической жизни. В некоторых случаях палку перегибают и начинаются сложности — как в случае с профессором Брандейского университета, которого признали виновным в расовых притеснениях на основании того, что в своих лекциях по латиноамериканской политике он объяснял происхождение словосочетания «мокрые спины» (wetbacks)[81]^{3}. Но сама идея, что права меньшинств оправдывают существование кодексов речевого поведения и квазисудебных инквизиций, едва ли вызывает сомнения у администраторов от науки и образования. Однажды наши потомки спросят: как же так получилось, что те самые люди, которые должны были активнее всех защищать интеллектуальную свободу, пошли в столь неверном направлении?

За границей в отсутствие буфера в виде Первой поправки прямые ограничения на использование языка вражды стали нормой — они приняты во многих странах и одобрены несколькими соглашениями по правам человека. Миклош Харасти из Школы международных отношений и государственной политики Колумбийского университета пишет о «тенденции к увеличению роли наказаний, которая характеризуется тем, что в национальные уголовные кодексы вводятся новые запреты на высказывания. Большинство из них направлены против вредных слов, специфичных для конкретной страны или беспокоящих правящую группу, — хотя это практически одно и то же»^{4}. По данным Бхикху Парекха, лишь Соединенные Штаты и Венгрия остаются странами, которые в последнее время сопротивлялись тенденции запрещать язык вражды^{5}.

Но есть и хорошие новости. Фронтальные атаки поборников человеколюбия и эгалитаристов на легитимность либеральной науки пошли на убыль; двадцать лет спустя аргументы за ограничения высказываний во имя равенства и сострадания стали более сложными и одновременно более скромными. Запреты на высказывания в «Версии 2.0» уже не в такой степени опираются на метафорические идеи вроде «ранящих слов» и «вербального насилия», которые могут означать все что угодно. Вместо этого они обращаются к более узкой доктрине враждебной среды, которая оправдывает наказания за слова только в крайних случаях — например, если есть основания считать, что они постоянно создают атмосферу унижения и страха для меньшинств, еще недавно подвергавшихся гонениям, и тем самым лишают их (согласно теории) равного с другими статуса полностью защищенных граждан. «Сама по себе оскорбительность — не лучший повод для правового регулирования, — пишет профессор права в Нью-Йоркском университете Джереми Уолдрон. — Там, где трудно провести четкие границы, закон, как правило, должен занимать либеральную позицию»^{6}.

По сравнению с тем, что мы слышали во времена первого издания этой книги («свобода слова не подразумевает права оскорблять сообщество» и т. д.), «Версия 2.0» намного лучше. Не оспаривая легитимность и основы либеральной науки, она просто делает исключения для крайних случаев. Большинство сторонников «Версии 2.0» — довольно разумные люди, говорящие вполне разумные вещи.

На мой взгляд, «Версия 2.0» не преуспела в ответах на те вопросы, которые ставили я и многие другие. Она не смогла показать, что язык вражды заставляет меньшинства замолчать, а не мобилизует их и заряжает энергией; что ограничения скорее сглаживают ненависть и унимают ненавистников, чем усиливают ее и делают ненавистников известными. Она не придумала, как заставить власти толковать и применять политические ограничения вне зависимости от своих политических пристрастий или как предотвратить ситуацию, при которой большинство или власти используют ограничения в интересах большинства или в авторитарных целях. Она не принимает в расчет цену слишком жестких мер и подавления неоднозначных, но важных разговоров; цену стереотипного представления меньшинств как людей уязвимых и беззащитных; или цену того, что отрицается субъектность слушателя, который, в конце концов, сам способен решить, как реагировать на болтовню ненавистников. И ей еще предстоит сформулировать лимитирующий принцип: почему мы останавливаемся на высказываниях, которые считаются обидными для меньшинств, когда на свете еще так много других социально опасных высказываний? Вот, например, люди, не верящие в изменение климата, продолжают нести вздор — разве позволять им это делать не вредно для общества?

Но приберегите эти аргументы для другого раза. Остаток послесловия я хотел бы увести в ином направлении, пытаясь ответить на самый серьезный, на мой взгляд, вызов, который ставит «Версия 2.0». Это эпистемологический вызов, и вот как он звучит.

Некоторые идеи действительно неверны, и в какой-то момент процесс проверки настолько четко устанавливает их ошибочность, что продолжать проверять их так, как будто они все-таки могут оказаться правдивыми, просто нелепо. Например, отрицание холокоста: разве это не смешно — говорить, что, дебатируя с неонацистами о существовании газовых камер, можно узнать что-то новое? Фаллибилизм — это прекрасно, но помилуйте: всему есть предел. Неужели в XXI веке евреи должны мириться с «Протоколами сионских мудрецов» — печально известной антисемитской фальшивкой? Не нужно ли позволить правительствам регулировать хотя бы самую вредоносную ложь в самых вопиющих случаях? Да, исполнение закона может быть не идеальным, но что в мире идеально? Политики и суды не всегда смогут находить правильный баланс между свободой слова и достоинством меньшинств, но и промахиваться они тоже будут не всегда; решение состоит в том, чтобы искать этот баланс, а не выбрасывать весы на помойку.

Один из ответов — и он очень важный — звучит так: если либеральная наука не регулируется политиками, это не значит, что она не регулируется вообще. Спросите об этом креациониста, который решил устроиться на должность эволюционного биолога. Научные общества, профессиональные организации, рецензируемые журналы, интеллектуальная честность — все это помогает поддерживать стандарты и отличать знание от шарлатанства. Если Американская психиатрическая ассоциация воспрепятствует тому, чтобы специалист по «репаративной терапии»[82] стал практикующим врачом, меня это не смутит — при условии, что ассоциация старается отразить передовой научный (а не политический) консенсус.

Но это политический ответ на эпистемологический вопрос, так что, видимо, надо копать глубже. Можем ли мы узнать что-то новое, позволив желающим заявлять, например, что Иисус излечивает от гомосексуальности за шестьдесят дней? Будет ли хоть какая-то общественная выгода от того, что мы разрешим публиковать «Протоколы сионских мудрецов»? Нельзя упускать из виду и специфическое воздействие на меньшинства: положить их интересы на алтарь свободы слова — это, кажется, не очень-то справедливо. Разве геям и евреям выгодно терпимое отношение к гомофобному и антисемитскому вздору?

Я считаю, что ответы на эти вопросы — трижды «да». Обществу выгодно терпимое отношение к языку вражды, и то же можно сказать про меньшинства, против которых он направлен. Чтобы объяснить, почему, мне нужно сказать несколько слов о той форме знания, которая в основной части книги практически не рассматривалась: о моральном знании.

Моральном знании? А что, такое бывает?

В первом приближении термин «моральное знание» многие из нас сочтут странным. Кажется, что знание подразумевает науку — крепкую и надежную, основанную на фактах. А мораль — это скорее искусство, она мягкая и воздушная, вопрос вкуса. Многие философы проводят именно такое различие. Примерно сто лет назад представители влиятельной философской школы под названием логический позитивизм настаивали: утверждения имеют истинностное значение или объективное содержание только в том случае, если их можно проверить с помощью научного метода. Моральные высказывания — это выражения эмоций, которые обычно полностью лишены предметного содержания. Фраза «Это ужасно!» — эквивалент междометия «Фу!». В 1930-х годах британский философ А. Дж. Айер сказал: «Постольку, поскольку высказывания о ценностях значимы, они являются обычными „научными“ высказываниями; а если они не научны, то и не значимы в буквальном смысле слова, а являются просто выражениями эмоций, которые не могут быть ни истинными, ни ложными»[83].

Несомненно, позитивистская концепция в чем-то справедлива. Сказать: «Секс без брака — это безобразие» — не то же самое, что сказать — «Секс без брака — это не редкость». Если вы будете обсуждать с другом второе утверждение, то вы скорее всего найдете способ разрешить спор с помощью фактов; а если первое — то, вероятнее всего, вы либо договоритесь и кто-то кого-то убедит, либо нет. И все же позитивизм не удержал своих позиций, потому что упустил одну важную деталь: мы проверяем и подтверждаем идеи очень по-разному — не только с помощью научных экспериментов. На самом деле, в большинстве случаев критическая проверка не выглядит как метод экспериментальной науки.

У этой книги два святых покровителя: Чарльз Сандерс Пирс и Карл Поппер. Пирс — родоначальник идеи, что развитие знания — процесс в своей основе социальный. «Индивидуализм и ложь — это одно и то же», — писал он[84]. Без публичной проверки даже теоретически невозможно понять, кто тот человек, который сидит один в своей комнате и что-то строчит: Эйнштейн или сумасшедший? «До тех пор, пока истина не будет признана в качестве публичной, — т. е. такой, в которой каждый убедился бы, если бы предпринятое им исследование, искренний поиск непоколебимого убеждения продолжались достаточно долго, — ничто не может помешать любому из нас принять собственное крайне бесполезное убеждение, которое не будет признавать никто другой»[85]. Наука уникальна не тем, что она проверяет утверждения с помощью экспериментов, а тем, что она проверяет их в социальном плане — с помощью децентрализованного публичного процесса, который преломляет и очищает опыт бесчисленных наблюдателей, приводя к выводам, отражающим точку зрения никого конкретно. Магия — не в эксперименте, а в том, что его повторяют и критикуют. «Опыт одного отдельно взятого человека ничего не значит, — говорил Пирс. — Если он видит то, чего не могут видеть другие, мы называем это галлюцинацией. Не „мой“ опыт, а „наш“ является предметом мышления; и это „мы“ обладает бесконечными возможностями»[86]. То есть знание часто бывает эмпирическим, но оно всегда социально. По самой своей природе оно выходит за пределы усилий отдельного человека. «Мы подставляем свои плечи ради достижения цели, которую никто из нас не в состоянии толком постичь, — ради такой цели, для осуществления которой трудятся поколения, — писал Пирс. — Однако мы можем видеть, что цель эта будет заключаться в развитии воплощенных идей»[87].

Полстолетия спустя Попперу пришла в голову мысль, что социальный процесс проверки по своей природе схож с процессом эволюции. Гипотезы представляют собой сырье. Они соревнуются друг с другом в том, какая из них лучше переживет тяготы публичной критики, и это соревнование позволяет избавиться от множества ошибок; то, что мы имеем в результате в каждый конкретный день, — это знание. Как и в биологической эволюции, никакой результат нельзя считать окончательным. «Мы должны быть готовы к тому, что нам придется всю жизнь мириться с необходимостью постоянно корректировать наши допущения», — писал Поппер^{7}. Но хотя у процесса, вероятно, и нет конечной цели, у него есть направление. Если посмотреть «видеозапись» развития человеческого знания, можно легко понять, вперед или назад оно движется. Идеи становятся более сложными, а базирующиеся на них технологии и общества — более эффективными. Вот почему релятивизм («правда у каждого своя») ошибочен, но фаллибилизм («каждый может заблуждаться») — правомочен. Даже без опоры в виде непоколебимых абсолютов мы можем уверенно говорить не только о знании, но и о прогрессе знания.

Знание абстрактно, это утверждения, идеи, концепции. И тем не менее оно реально. Поппер поместил знание в интересную сферу, которую он назвал «третьим миром». Первый мир — это внешний, материальный мир физических объектов и состояний. Второй — субъективный, внутренний мир сознания и состояний ума. И третий — сфера идей и абстракций, то, что Поппер назвал «миром объективного содержания мышления»: мир идей и предположений, «содержания научных идей, поэтических мыслей и произведений искусства»[88].

Третий мир — это мир всего, что мы знаем. Это нечто неосязаемое, но не иллюзорное; оно существует независимо от того, знает ли о нем каждый отдельный человек. Даже если завтра все люди исчезнут с лица земли, наше знание продолжит существовать в книгах и других формах, и племя, которое придет после нас, сможет его расшифровать, восстановить и начать им пользоваться. «Третий мир есть естественный продукт человеческого существа, подобно тому как паутина является продуктом поведения паука», — пишет Поппер[89]. Но он гораздо более сложный и динамичный, чем паутина — настолько сложный и динамичный, что приобретает независимые свойства и собственные автономные характеристики. Эти свойства и характеристики, в свою очередь, вступают во взаимодействие с отдельными людьми и обществами и влияют на них. И в таком смысле это действительно целый мир, часть нашего ежедневного окружения.

Конечно, Третий мир включает в себя точные науки, законы термодинамики и все такое. Но это только часть целого. Одна из главных идей этой книги заключается в том, что область распространения процесса публичной проверки, «научной игры» ни в коем случае не ограничивается экспериментальными науками. «Проверка» может означать проведение строгих экспериментов. Но даже в самых точных науках среди возможных способов тестирования — не только лабораторные эксперименты, но и мысленные эксперименты, логический анализ, сопоставление с установленными фактами, личным опытом, оценка правдоподобия, учет веса сторонников и противников идеи, оценка эстетической привлекательности идеи (многие физики считали красоту признаком того, что идея верна) и, наконец, неуловимый фактор под названием «убедительность». Все это и многое другое считается проверкой — до тех пор, пока никто не имеет права на решающее слово и ни у кого нет особой власти. Нет, я не утверждаю, что все методы проверки равнозначны и любой из них сойдет. Я хотел бы, чтобы лекарства, которые я принимаю, оценивались в двойных слепых контролируемых исследованиях, а не в онлайн-дебатах. Но я говорю о том, что лучше провести онлайн-обсуждение, чем совсем ничего не проводить. Оно тоже может помочь найти ошибку и прирастить знание.

Так что позитивисты оказались неправы. В реальной жизни четкая эмпирическая верификация — это только небольшая доля того, чем занимаются люди в научной игре, а во многих дисциплинах — этике, литературной критике, истории, философии, значительной части журналистики, экономики и т. д. — жесткой эмпирической верификацией вообще почти не занимаются.

А если это верно, то, с точки зрения социальной эпистемологии и общественного поиска знания, этические утверждения ничем не отличаются от любых других. Их логическая структура или эмпирическое содержание, вероятно, не такие, как у законов движения Ньютона, ну и что? Хотя мы и не можем разбить их в циклотроне или вколоть крысам, мы в состоянии сделать то, что действительно важно: открыть их для критической общественной дискуссии и оставить те, которые выдержат ее лучше всех. Возможно, они больше похожи на топкую историю, чем на надежную химию, но их можно корректировать с помощью рационального исследования и накопления фактов.

Мы эмпирически выясняем, что женщины не менее умны и способны, чем мужчины; это знание укрепляет моральные аргументы в пользу гендерного равноправия. Социальный опыт подсказывает нам, что легче управлять обществами, законы которых допускают религиозный плюрализм; это знание укрепляет моральные аргументы в пользу религиозных свобод. В процессе споров мы узнаем: не лицемеря и не имея личной заинтересованности, невозможно защитить идею, что некоторые расы подходят для рабства; это знание укрепляет моральные аргументы в пользу врожденного человеческого достоинства. Этические концепции гендерного равноправия, религиозных свобод и индивидуального достоинства на протяжении десятилетий и столетий возникают, развиваются и выдерживают проверку временем. Они, конечно, не представляют собой эмпирическое знание, но участвуют в процессе общественной проверки; в результате получается именно знание, и это знание развивается.

Моральное знание, как и другие виды знания, не окончательно; но оно обладает определенной направленностью. С людьми никогда не знаешь наверняка, но в целом, если посмотреть на нравственное развитие либерального общества на больших промежутках времени, можно увидеть, куда оно движется: обычно — в сторону уменьшения социального насилия, увеличения социального участия и распространения уважения и терпимости. Если же вы видите общество, которое остановилось и где не наблюдается такого морального прогресса, то можно предположить, что это не очень либеральное общество, и что власти, запреты или другие факторы, ставшие причиной «закрепления верования» (по Пирсу), затормозили или подавили публичную критику.

Кант говорил про две удивительные вещи, которые наполняли его душу благоговением: «звездное небо надо мной и моральный закон во мне»[90]. При всем уважении, он был не совсем прав насчет «во мне». У собак и младенцев есть некое врожденное моральное чувство. Чего у них нет — так это социальной возможности всерьез размышлять над моральными вопросами и таким образом развивать Третий мир морального знания. Возможно, отдельно взятый шимпанзе и может на протяжении своей жизни претерпеть что-то вроде нравственного развития. Но человечество уникально тем, что способно морально развиваться как вид — на протяжении многих жизней. И в этом смысле чудо — это не моральный закон внутри нас, а моральное знание вовне нас. И как бы блестяще ни справлялась либеральная наука с развитием экспериментальных дисциплин, я часто думаю, что ее нравственные успехи даже еще поразительнее, потому что на этом пути было гораздо меньше подсказок от природы. И ключ к этому — критика, публичная критика.

Прошу прощения, если вам показалось, что я отклонился в метафизику. Но для меня моральный прогресс в Третьем мире за последние годы был ни капли не метафизическим. Он был реальным, удивительно реальным. А теперь вернемся к языку вражды и ежедневной жизни таких людей, как я и, может быть, вы.

Сегодняшняя, более тонкая, версия аргумента за принятие законов о языке вражды — «Версия 2.0» — предлагает нам представить очень сложный случай. Это не то общество, где люди периодически говорят обидные вещи случайным адресатам (что должно быть разрешено), а то, где, по словам Джереми Уолдрона, уязвимые группы «вынуждены жить и функционировать в обстановке злых карикатур на них и им подобных, в окружении, в котором у них всегда статус угнетенных… [В] результате им зачастую приходилось бы избегать общественной жизни или участвовать в ней, не испытывая чувства защищенности, которое есть у остальных; либо они вынуждены были бы мобилизовать (из собственных ресурсов) огромные запасы уверенности в себе при занятии обычными делами — бремя, которое нам, всем остальным, нести не нужно»^{8}. Конечно же, скажет кто-то, в таком крайнем случае обещания постфактум наказывать за проявление насилия или дискриминации недостаточно; конечно же, в подобной ситуации уместны законы, превентивно подавляющие проявления нетерпимости?

Такие общества действительно существуют. Я в таком вырос, так как родился в Соединенных Штатах в 1960 году и оказался гомосексуалом.

Возможно, вы помните те времена. Американцам-геям было запрещено работать в правительстве; запрещено иметь доступ к секретным материалам; запрещено служить в армии. Их арестовывали за то, что они занимались любовью — даже у себя дома; их били и убивали на улицах; полиция задерживала и арестовывала их шутки ради; их увольняли с работы. Над ними смеялись, издевались, их унижали — и это было в порядке вещей; они были вынуждены жить в атмосфере секретности и лжи, постоянно боясь позора и безработицы; их преследовали антикоммунисты, христиане, каждый политик и проповедник, которому нужен был козел отпущения; моралисты называли их дурными, а ученые — больными; в Голливуде их изображали зловещими и манерными; но хуже всего, наверное, то, что в самый уязвимый период жизни их отвергали и осуждали собственные родители. Америка была обществом, пропитанным ненавистью: да, по большей части ненавистническими идеями и домыслами, а не ненавидящими людьми, — но это все равно ненависть. Враждебное отношение к гомосексуальности было настолько распространено, что мало кто из геев решался даже взяться на людях за руки с любимым человеком.

Естественно, в то время никто и не думал о том, чтобы принять закон против языка вражды в защиту гомосексуалов, а тем более его исполнять. Сама эта идея показалась бы абсурдной. Любой закон о языке вражды, который мог бы быть тогда принят, был бы направлен против геев («защитим наших детей!»), а не на их защиту. Современные сторонники запретов на язык вражды путают телегу и лошадь, думая, что законы против ненависти — это причина толерантности, в то время как они почти всегда — следствие. В демократических обществах меньшинства не получают адекватной, надежной правовой защиты до тех пор, пока большинство не начинает их поддерживать. К тому времени, когда сообщество готово наказывать за нетерпимость по закону, оно уже начинает наказывать за него и в культурном плане. И в этот момент превращать ненавистника в судебного мученика не нужно и зачастую контрпродуктивно. Так или иначе, мы можем быть вполне уверены в том, что это не законы о языке вражды изменили отношение Америки к людям с нетрадиционной ориентацией, — потому что никаких законов принято не было. Однако сегодня большинство уже признает нравственность гомосексуальности, понимает и уважает геев, одобряет гей-союзы и гей-семьи. Что же такое случилось, что мир перевернулся с ног на голову?

А случилось вот что. В 1957 году астронома Фрэнклина Камени уволили из картографической службы армии США после того, как узнали, что он гей. В отличие от многих других он не стал уходить тихо. Он потребовал у Комиссии по делам гражданских государственных служащих США и конгресса восстановить его в должности. Это ни к чему не привело, и тогда он подал в Верховный суд записку по делу:

В 1965 году он возглавлял полные достоинства демонстрации за права геев — первые в своем роде — перед Белым домом и Индепенденс-холл в Филадельфии. (На плакатах было написано: «Отказывать людям в равных возможностях аморально», «Мы требуем, чтобы наше правительство вело с нами диалог», «Сексуальное поведение взрослых за закрытыми дверями и по обоюдному согласию — это НЕ дело правительства».)

В 1969 году геи устраивали акции протеста против полицейских злоупотреблений в Нью-Йорке. В 1970 году двое студентов, гей-активисты Джек Бейкер и Майкл Макконнелл зашли в кабинет начальника канцелярии округа в штате Миннесота и попросили дать им разрешение на заключение брака. И это было только начало. Сперва по одному и по двое, а потом группами и, наконец, массово геи начали говорить. Они спорили. Они объясняли. Они показывали. Они возражали. Если повсеместное проникновение ненависти должно было заставить их замолчать (ведь именно такой эффект якобы имеет язык вражды), то Фрэнк Камени был не в курсе. «Если мы с обществом в чем-то различаемся, — говорил он, — то я бы хотел подробнее в этом разобраться. Если выяснится, что действительно различаемся, — значит, я прав, а общество ошибается; пусть оно тогда идет своим путем и мне не мешает. Если же оно все-таки мне мешает — значит, быть борьбе. Отступать я не собираюсь». Вместе с другими активистами он доказывал психиатрам, что считать гомосексуальность патологией иррационально, бомбардировал американскую Комиссию по делам гражданских государственных служащих требованиями отменить запрет на трудоустройство геев в правительстве и спорил с христианами по поводу их не очень-то христианского поведения. «Если ваш бог осуждает таких, как я, за грех любви, то это неправильный и злой бог», — такова была логика Камени. В 1980-х и начале 1990-х несколько мечтателей, среди которых были Эндрю Салливан и Эван Волфсон, пошли еще дальше и стали ратовать за то, чтобы гей-парам разрешили заключать браки. Тогда эта идея казалась настолько безнадежной, что даже многие геи не были уверены, что стоит ее поддерживать.

Все попытки Фрэнка Камени вернуть свою должность провалились; Верховный суд отказался слушать его дело. В 1963 году Камени запустил кампанию за отмену действовавшего в округе Колумбия закона о содомии и проиграл (закон отменили только три десятилетия спустя). В 1971 году он баллотировался в конгресс и тоже проиграл. Но на каждом этапе он будоражил моральное воображение. Он и другие рассматривали Джерри Фалуэлла и Аниту Брайант[91] не как угрозы, от которых надо прятаться, а как возможности, за которые можно ухватиться: возможности мобилизовать геев, просвещать гетеросекуалов, проводить резкие моральные сравнения. «Вы действительно так плохо думаете о нашей стране?» Чтобы апеллировать к совести нации, нужен противник. Подавление направленных против геев идей и высказываний, даже если бы это было мыслимо в то время, замедлило бы моральное развитие страны, а не ускорило бы его. Это создало бы иллюзию, что дело сделано, хотя на самом деле все только начиналось. Это выглядело бы снисходительным жестом по отношению к людям, боровшимся за уважение.

Я не наивный и понимаю, какое мужество потребовалось Камени и его современникам, чтобы начать выступать. Их прессовали. Им пришлось многое вытерпеть. Камени прожил достаточно долго, чтобы быть принятым с почестями президентом Обамой, а в 2009 году получить официальные извинения на государственном уровне от Управления кадровой службы США, которую к этому времени возглавлял открытый гей. Но большинство из нас — не Камени.

Однако большинство из нас и не Галилеи, и не Эйнштейны, и не Сахаровы, и не Кинги. Большинству из нас и не надо ими быть. Нам нужны всего несколько Камени плюс система, которая очень хорошо умеет проверять и отвергать плохие гипотезы и выдвигать хорошие. Когда геи начали выступать публично, либеральная наука включилась в процесс. Старые догмы, направленные против гомосексуальности, подверглись такому тщательному критическому разбору, какому никогда раньше не подвергались. «Гомосексуалы совращают детей и превращают их в геев»; «гомосексуалы не могут быть счастливы»; «гомосексуалы на самом деле гетеросексуальны»; «гомосексуальности не существует в дикой природе»: все эти мифы рушились один за другим с потрясающей скоростью.

И произошло накопление не только эмпирических знаний, но и моральных. Разве может быть так, что любить — это плохо? Или что врать — это благородно? Разве отвергать собственных детей — это гуманно? Разве нападать и травить хорошо? Разве это честно — цепляться за один библейский завет и игнорировать многие другие? Разве это справедливо — наказывать за то, что не приносит очевидного вреда? Гомосексуалы просили гетеросексуалов проверять свои ценности с помощью логики, сострадания, жизни. Сначала постепенно, а потом все быстрее критика возымела эффект.

Накопление морального знания отстает от накопления эмпирического знания и происходит гораздо менее предсказуемо. Например, многие религии только сейчас начинают разбираться с историей своего ужасного отношения к гомосексуальности. Но, думаю, вполне понятно, куда они движутся. Скорость изменений за последние два десятилетия — со времен первого издания этой книги — меня изумляет. Когда в 1996 году я сам начал выступать за гей-браки, я думал, что мы добьемся какого-то результата через два или три поколения, если вообще добьемся. Зря я так мало верил в либеральную науку.

Сегодня нельзя быть геем в Америке и сомневаться, что накопление моральных знаний действительно происходит и что открытое общество его обеспечивает. Поэтому теперь, двадцать лет спустя, я готов более уверенно, чем когда-либо, реагировать на вызовы со стороны поборников человеколюбия и эгалитаристов, даже в их обновленной версии. Ответ на предрассудки и предубеждения состоит в плюрализме, а не пуризме. То есть он не в том, чтобы поставить предрассудки и предубеждения вне закона или загнать их в подполье, а в том, чтобы столкнуть лбами разные предрассудки и предубеждения и позволить им открыто друг с другом бороться. Вот так в горне рациональной критики сгорают моральные ошибки. Вот так на моем веку моральная ошибка сгорела без следа.

Я считаю, что мечта жить в мире, свободном от дискриминации и предубеждений — это утопия, и, как и большинство утопий, она антигуманна и опасна. Стремление искоренить дискриминацию, нетерпимость, расизм, где бы оно ни возникало, — это всегда стремление подогнать все взгляды под единый шаблон. Я отвергаю не только методы, но и саму концепцию принятой в 1965 году Международной конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации, которая призывает подписавшие ее государства препятствовать «любому распространению идей расового превосходства и ненависти». На мой взгляд, если мы, меньшинства, понимаем, что для нас хорошо, то мы должны при каждом удобном случае поддерживать плюрализм, — несмотря на весь сопутствующий ему социальный хаос и на то, что конкретным людям может быть причинена боль. Моральный прогресс для нас гораздо ценнее, чем юридическая защита. Политики и активисты, которые хотят защитить нас от критики и дебатов, какими бы добрыми ни были их намерения, оказывают нам медвежью услугу.

На всем протяжении (а сегодня, возможно, еще больше обычного) история показывает: чем свободнее интеллектуальная среда, тем лучше для меньшинств. Вот так все просто. И отсюда следует ответ тем, кто выступает за регулирование языка вражды и задается вопросом, действительно ли сегодня имеет хоть какой-то смысл позволять людям пропагандировать книгу «Протоколы сионских мудрецов» или распространять мобильные приложения, обещающие вылечить от гомосексуальности. Ответ таков: да, имеет. Мы не можем бороться с ненавистью и обманом без того, чтобы их видеть и разоблачать. Джон Стюарт Милль в книге «О свободе» (1859) в итоге был прав. «Ложные идеи и практика постепенно уступают фактам и доводам, но эти факты и доводы нужно сперва представить».

Я боюсь, что сегодня многие из тех, кто разделяет мои взгляды на равноправие для геев, забывают о долге системе, которая нас освободила. Некоторые гомосексуалы — не все и даже не большинство, но довольно заметное количество — хотят ликвидировать дискриминационные взгляды. «Дискриминация — это дискриминация, а ненавистнические взгляды — это ненавистнические взгляды, — говорят они. — И их нельзя терпеть, даже если это чья-то религия или моральное кредо».

Я не буду здесь пытаться искать баланс между, скажем, религиозной свободой и антидискриминационными правилами. Наверное, тут более уместно выступить с призывом к тем участникам движения за права геев — а также борцам за права других меньшинств, — которые почувствовали свое культурное доминирование и ощутили, что большая часть общества и общественная мораль (как странно это говорить!) на их стороне. Из всех людей на Земле мы в последнюю очередь должны требовать, чтобы кто-то замолчал.

Отчасти это обусловлено стратегическими соображениями. Полноценный интеллектуальный обмен — а он подразумевает и создание мерзких приложений для мобильных телефонов — служит нашим интересам. Наш главный враг — это не иррациональная ненависть, которая встречается довольно редко, а рациональная ненависть — ненависть, основанная на неправде. (Если вы считаете, что гомосексуальность представляет угрозу для ваших детей, вы будете ее ненавидеть.) Основной способ уничтожить ненависть — это не запрещать ее на законодательном уровне, не нападать на нее, а заменить ее знанием — эмпирическим и этическим. Именно так Фрэнк Камени и некоторые другие, не имея на своей стороне ни статистики, ни законов, ни общественного одобрения, поставили ненависть с ног на голову. У них были аргументы, и у них было право ими воспользоваться.

Отчасти же это обусловлено соображениями моральными. Гомосексуалы жили в таком мире, где нас заставляли изо дня в день идти против совести, затыкать себе рот во имя общественной морали. Еще не так давно все считали, что мы неправы. Теперь наш долг — защитить свободу других людей делать ошибки, чтобы увеличить шансы всего общества на правоту. Конечно, мы можем и должны исправлять те неверные идеи, которые слышим, и, если они опровергнуты, нам не следует позволять им считаться знанием и быть представленными в учебниках и профессиях; но у нас также есть и ответственность защищать право людей на то, чтобы публично высказывать эти идеи в качестве мнения.

Находить правильный баланс непросто, но никто и не ждет, что это будет просто. Если католическое агентство по усыновлению выступает против того, чтобы отдавать детей-сирот в однополые семьи, нам придется спорить о том, где провести черту. Если достойные люди в компании Apple считают, что какое-то мобильное приложение неприемлемо, и хотят его удалить, то, возможно, в некоторых случаях им и следует это делать. Все это понятно. Я говорю о более общем принципе: меньшинства находятся на острие копья, защищающего либеральную науку. Злые слова и идеи направлены в первую очередь против нас; но в то же время мы — основные бенефициары той системы, которая к ним лояльна. Открытое общество — это иногда наш крест, но это и наш меч, и без него мы беззащитны. Мы не должны забывать то, что всегда помнил Фрэнк Камени: для политически слабых меньшинств наилучший и зачастую единственный способ по-настоящему изменить что-то в Первом и Втором мирах (мирах вещей и чувств) — это менять Третий мир, мир идей. Вот почему у меньшинств есть особая ответственность за то, чтобы претворялось в жизнь предписание Пирса: «Не создавай препятствий на пути исследования». Наша позиция бенефициаров открытого общества требует от нас быть его защитниками. Именно исполнение этой роли, а не поиск защиты у государства и не попытки расправиться с оппонентами, — и есть величайший источник нашего достоинства.

Фрэнк Камени, сердитый человек с высокими моральными принципами, все делал правильно. За более чем пятьдесят лет активизма он ни разу не призывал заглушить голоса или наказать тех, с кем был не согласен, но никогда и не давал им никаких послаблений в спорах. Я надеюсь, что мы, геи, — а также и все остальные — сможем сохранить этот дух и, слыша ненавистнические или дискриминирующие мнения, не будем в ответ пытаться наказать или «заткнуть» наших оппонентов, а просто постараемся их поправить.

Среди множества людей, помогавших этой книге выйти в свет, некоторые заслуживают отдельной благодарности. Это Кристофер К. ДеМут из Американского института предпринимательства и Дэвид Боаз из Института Катона, благодаря поддержке которых появилась эта книга. Фонд Эстер и Джозефа Клингенштейн, профинансировавший мое исследование, Дэвид Халл, чье интеллектуальное великодушие далеко превосходит служебную необходимость, и Дональд Ричи, который верил в меня.

^{1} Tony Katsigiannis. How the NSW Anti-Discrimination Laws Threaten Free Speech. Policy, Summer 1989, p. 29.

^{2} New York Times. January 24,1992.

^{3} Lindsy Van Gelder and Pamela Robin Brandt. Are You Two …Together? A Gay and Lesbian Travel Guide to Europe. Random House, 1991, p. 116.

^{4} Ronald Dworkin. Liberty and Pornography. New York Review of Books, August 15, 1991, p. 13.

^{5} Barry R. Gross. The Case of Philippe Rushton. Academic Questions, Fall 1990, pp. 35–46. В конце концов генеральный прокурор решил завершить следствие и просто объявил идеи Раштона «идиотскими».

^{6} Натан Хентофф процитировал правила в своей колонке в газете Washington Post 21 июля 1990 года. PR-служба университета подтвердила достоверность информации.

^{7} См., например: Jon Wiener. Words That Wound: Free Speech for Cam pus Bigots? The Nation, February 26, 1990, p. 272.

^{8} New York Times, May 6, 1990.

^{9} Исторические факты здесь и далее я позаимствовал из великолепного эссе Рональда Л. Намберса

^{10} Duane T. Gish. Creation, Evolution, and the Historical Evidence, reprinted from American Biology Teacher, March 1973, in But Is It Science? pp. 270, 281.

^{11} Эдвардс против Агиллара (1987). Подробнее об этом решении Верховного суда — в гл. 5.

^{12} New York Times, November 10, 1989.

^{13} Беверли Слапин из организации «Объединенные сообщества против расизма в образовании». Цит. по: David L. Kirp. Textbooks and Tribalism in California. Public Interest, Summer 1991, p. 27.

^{14} A Curriculum of Inclusion, Report of the [Education] Commissioner's Task Force on Minorities: Equity and Excellence, July 1989, opening words.

^{15} New York Times, February 7, 1990.

^{16} A Curriculum of Inclusion, p. 36.

^{17} Цит. по: New York Times, February 4, 1990.

^{18} A Fringe History of the World. U. S. News & World Report, November 12, 1990, p. 25. Квадратные скобки — как в оригинале.

^{19} Science, Facts, and Feminism, in Feminism & Science, ed. Nancy Tuana. Indiana University Press, 1989, pp. 125, 126, 128.

^{20} New York Times, July 5, 1990.

^{21} В обоих случаях подсудимых признали невиновными.

^{22} Not a Moral Issue, in Feminism Unmodified: Discourses on Life and Law. Harvard University Press, 1987, p. 147.

^{23} По состоянию на 1992 год законопроект был одобрен Юридическим комитетом сената, но еще не принят окончательно.

^{24} Ronald Dworkin. The Coming Battles over Free Speech. New York Review of Books, June 11, 1992, p. 61.

^{25} Wendy Melillo. Can Pornography Lead to Violence? Washington Post, Health section, July 21, 1992, p. 12.

^{26} Feminism Unmodified, p. 156.

^{27} Ibid, p. 148.

^{28} Ibid, pp. 154–155. Курсив автора.

^{29} Hollywood's Sensitivity Training. Washington Post, December 28, 1991.

^{30} Цит. по: New Republic, February 18, 1991, p. 39. См. также: Walter Goodman. Decreasing Our Word Power: The New Newspeak, New York Times Book Review, January 27, 1991, p. 14.

^{31} Цит. по: Chronicle of Higher Education, March 20, 1991, p. A-36.

^{32} Newsweek, February 12, 1990, p. 57.

^{33} Пол Берман процитировал его заявление в журнале The New Republic от 8 октября 1990 года. Сам раввин, Иммануэль Якобовиц, написал эти слова в лондонской газете The Times от 4 марта 1989 года.

^{34} Роберт Р. Детлефсен процитировал в: New Republic, April 10, 1989, p.19.

^{35} Newsweek, February 12, 1990, p. 53.

^{36} New York Times, February 13, 1990, p. C-18.

^{37} Washington Post, January 20, 1991.

^{38} New York Times, December 31, 1990, and January 20, 1991.

^{39} Chicago Sun-Times, March 23, 1991.

^{40} The Economist, October 5, 1991, p. 36. Адвокат Икбала заявлял, что его клиент только отмечал фрагменты текста в Коране.

^{41} Колонка Джудит Мартин и Гюнтера Стента: New York Times, March 20, 1991.

^{42} Интервью, данное Хомейни Ориане Фаллачи (New York Times Magazine, October 7, 1979, p. 31.).

Поправка к Конституции США, гарантирующая, в частности, свободу слова. (Здесь и далее подстрочные примечания переводчика, если не указано иное.)

Книга впервые издана в 1993 году, поэтому здесь имеется в виду XIX век.

Менкен Генри Луис (1880–1956) — американский писатель и журналист. (Прим. ред.)

Исх. 22:18.

Норплант — противозачаточный имплантационный препарат. (Прим. ред.)

Тахир Икбал скончался в заключении в июне 1992 года (см.: Country Reports on Human Rights Practices for 1992. Washington, 1993). (Прим. ред.)

«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

Цит. по: Платон. Государство // Его же. Диалоги. М.; Харьков, 2003. С. 194.

Там же. С. 191.

Там же. С. 200.

Там же. С. 96.

Там же. С. 106.

Там же. С. 124.

Цит. по: Платон. Государство… С. 151.

Там же. С. 193.

Там же. С. 109.

Там же. С. 233.

Там же. С. 286.

Цит. по: Платон. Государство… С. 221.

Там же. С. 212.

Там же. С. 233.

Там же. С. 229.

Цит. по: Платон. Теэтет // Его же. Сочинения в четырех томах / Под общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. СПб., 2007. Т. 2. С. 275 (173e, 174е).

Цит. по: Платон. Государство… С. 211.

Сопредседатель комиссии сената по расследованию уотергейтского скандала сенатор Говард Бейкер известен своей фразой «Что знал президент и когда он это знал?»

Цит. по: Платон. Государство… С. 220.

Цит. по: Платон. Государство…С. 219–220.

Там же. С. 248.

Цит. по: Платон. Теэтет… С. 268, 253 (169b, 158d).

Цит. по: Платон. Теэтет… С. 281 (179b).

Цит. по: Декарт Рене. Размышления о первой философии // Его же. Сочинения в двух томах. М., 1994. Т. 2. С. 21.

Цит. по: Монтень Мишель. Апология Раймунда Сабундского // Его же. Опыты. Книга вторая. М.; Л., 1958. С. 272, 273, 307–308, 270.

Цит. по: Юм Давид. Трактат о человеческой природе // Его же. Сочинения. М., 1996. Т. 1. С. 193, 125.

Цит. по: Монтень Мишель. Указ. соч. С. 271.

Цит. по: Джеймс Уильям. Чувство рациональности // Его же. Воля к вере. М., 1997. С. 73, 64.

Цит. по: Поппер Карл. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002. С. 85.

Цит. по: Хокинг Стивен. Краткая история времени от Большого Взрыва до черных дыр. СПб., 2008. С. 79. Private Eye — английский сатирический журнал.

Деян. 9:4. (Прим. ред.)

Сюжет из Библии (Быт.: 4:1).

Цит. по: Пирс Чарльз Сандерс. Избранные философские произведения. М., 2000. С. 280.

Цит. по: Пирс Чарльз Сандерс. Начала прагматизма. СПб., 2000. Т. 2. С. 300.

Имеется в виду XX век.

Цит. по: Локк Джон. Опыт о человеческом разумении. Кн. 4. Гл. 20 // Его же. Сочинения в трех томах. Т. 2. М., 1985. С. 198.

Цит. по: Локк Джон. Указ. соч. Гл. 19. С. 184.

Там же. Гл. 16. С. 140.

Цит. по: Мэдисон Джеймс. Федералист № 10 // Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М., 1994.

Цит. по: Локк Джон. Указ. соч. Гл. 19. С. 183.

Автор имеет в виду, что квантовая механика и теория относительности показали, в частности, неуниверсальность ряда моделей.

Цит. по: Монтень Мишель. Указ. соч. С. 280.

Найпол Видиадхар Сураджпрасад (1932–2018) — британский писатель индийского происхождения, лауреат Нобелевской премии. (Прим. ред.)

Цит. по: Пирс Чарльз Сандерс. Закрепление верования // Его же. Избранные философские произведения. М., 2000. С. 280.

Цит. по: Поппер Карл. Объективное знание… С. 76.

Бней-Брит — старейшая еврейская общественная организация.

Джон Кидд (1775–1851) — английский врач, химик и геолог.

Цит. по: Пирс Чарльз Сандерс. Закрепление верования… С. 260.

Цит. по: Пирс Чарльз Спенсер. Закрепление верования… С. 250.

Ин. 20:25. (Прим. ред.)

Ин. 20:29. (Прим. ред.)

Джим Джонс (1931–1978) — американский религиозный деятель, основатель секты «Храм народов», внутри которой, по всей видимости, нарушались права человека. В 1978 году Джонс и почти тысяча членов его организации совершили массовое самоубийство.

Цит. по: Макинтайр Аласдер. После добродетели: Исследования теории морали / Пер. В. В. Целищева. М.; Екатеринбург, 2000. С. 391, 339.

Там же. С. 341, 342.

Там же. С. 355.

Оливер Лоренс Норт (род. 1943) — бывший офицер морской пехоты США, замешанный в скандале Иран — контрас (практика нелегальных поставок Ирану американского оружия, деньги от продажи которого шли на финансирование никарагуанских повстанцев — контрас).

Локк Джон. Указ. соч. С. 180.

Там же. С. 179.

Цит. по: Витгенштейн Людвиг. О достоверности // Вопросы философии. 1991. № 2. С. 75, 105.

Брайан Уильям Дженнингс (1860–1925) — американский политик и государственный деятель.

Цит. по: Платон. Государство… С. 121.

Римл. 1: 18–20.

Цит. по: Платон. Государство… С. 250.

Римл. 1:19.

Отметим, что научный руководитель Амальрика, историк А. А. Зимин (к слову, сам немало пострадавший за независимость своих суждений), отнюдь не считал работу студента «блестящей»: «Однажды явился ко мне с рефератом о норманизме, в котором громил Рыбакова [известный советский историк-марксист]. Я ему сказал, что, конечно, может, он и прав, но нужно учиться, и „гусарским наездом“ истину не доказывают. Но, очевидно, систематическая учеба была ему не по нутру. Дальнейшая его жизнь — страница жизни нашей страны, а к истории нашей феодальной науки она уже отношения не имеет». (См.: Судьбы творческого наследия отечественных историков второй половины ХХ века / Сост. А. Л. Хорошкевич. М., 2015. С. 234). (Прим. ред.)

Книга написана в начале 1990-х годов; сегодня, почти 30 лет спустя, глобальное потепление уже широко признано как факт научным сообществом.

Цит. по: Поппер Карл. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 2. С. 257–258.

Цит. по: Поппер Карл. Открытое общество… С. 254.

Penthouse — мужской журнал, печатающий фотографии обнаженных или полуобнаженных моделей. Каждый месяц редакция выбирает «любимую девушку» (pet).

Когда каждый платит за себя.

Et exspecto resurrectionem mortuorum («Чаю воскресения мертвых», лат.) — фрагмент молитвы Символ Веры. (Прим. ред.)

В оригинале — Japan-bashers, дословно — враги, ругатели Японии. В слове заложено значение борьбы, насилия.

Аллюзия из Откровения Иоанна Богослова, гл. 8. (Прим. ред.)

Так называют мексиканцев, которые нелегально прибыли в США, чаще всего вплавь через реку Рио-Гранде.

Психологическая практика, направленная на «исправление» гомосексуальной ориентации человека; признана псевдонаучной.

Цит. по: Айер Альфред Джулс. Язык, истина и логика. М., 2010. С. 147.

Цит. по: Пирс Чарльз Сандерс. Избранные… С. 279.

Цит. по: Его же. Начала прагматизма… С. 300.

Пирс Чарльз Сандерс. Начала прагматизма… С. 280.

Там же.

Цит. по: Поппер Карл. Объективное знание… С. 108.

Там же. С. 114.

Перевод Н. М. Соколова. (Прим. ред.)

Джерри Фалуэлл (1933–2007) — влиятельный американский пастор, телепроповедник и общественный деятель, Анита Брайант (род. 1940) — популярная американская певица; оба — решительные противники движения за права сексуальных меньшинств.