Серия «Neoclassic: Crime»

Kate Winkler Dawson

American Sherlock

Murder, Forensics, and the Birth of American CSI

Перевод с английского О. Акопян

Печатается с разрешения G. P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Kate Winkler Dawson, 2020

Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Его верхняя челюсть отличалась массивностью^{1} — длинная изогнутая кость с девятью небольшими лунками, в которых некогда держались зубы, почернела от сильного пожара, устроенного неизвестным убийцей. Поднеся ее к глазам, я заметила несколько приставших травинок — органическое свидетельство того, что останки были захоронены у холма в Эль-Серрито, в Северной Калифорнии.

Печально держать в руках фрагмент скелета жертвы убийства, особенно зная, что несчастный так и остался неопознанным. Я взглянула на сотрудницу архива Лару Михельс, которая молча стояла у противоположного края деревянного стола. Мы находились в огромном хранилище.

— А еще что-нибудь есть? — спросила я.

Лара повела меня к длинному ряду больших картонных коробок, их было более сотни, и все предоставлены одним владельцем. Мне посчастливилось получить доступ к настоящей сокровищнице: коллекции материалов, которую в течение пяти десятков лет собирал выдающийся человек, судебный эксперт, криминалист, живший в первой половине двадцатого века. Тот, кому удалось изменить ход расследования преступлений до того, как оно стало опираться на выводы криминалистов, — американский Шерлок Холмс. Я шла вдоль узкого коридора, ища среди ярлыков на коробках надпись с именем: «Эдвард Оскар Генрих».

Генрих умер в 1953 году в возрасте семидесяти двух лет. И лишь спустя шестнадцать лет его младший сын Мортимер решил передать материалы из лаборатории отца — цитадели истории криминалистики, которая располагалась на первом этаже дома в Беркли, в штате Калифорния, где прошло детство молодого человека. В 1968 году Мортимер передал принадлежавшие отцу многочисленные коробки с материалами уголовных дел, вещественными доказательствами, личными дневниками, письмами, даже любовной поэзией Калифорнийскому университету в Беркли — здесь Оскар учился и впоследствии долгие годы преподавал криминалистику в одном из колледжей.

Архив представлял собой бесценный кладезь информации, однако учитывая ограниченные средства университета, выделяемые на хранение и исследовательскую работу, почти полвека к коллекции Генриха не притрагивались и не составляли ее опись. В 2016 году я наткнулась на упоминание об Оскаре Генрихе в короткой статье, где говорилось о том, как блестяще он раскрыл одно из своих самых знаменитых дел — ограбление поезда в Сискию[1]в 1923 году. С изумлением узнав, что ни один из современных авторов до сих пор не написал о Генрихе книгу, я обратилась в университет Беркли с просьбой предоставить мне доступ к этой коллекции с целью ее исследования. Я заручилась согласием Лары Михельс и, прождав больше года, начала медленное погружение в причудливый мир Оскара Генриха — самого знаменитого криминалиста, о котором вы вряд ли когда-либо слышали.

Всего в коробках насчитывалось порядка ста тысяч предметов: фотографии, заметки, письма, наброски, копии протоколов судебных заседаний. Огромная неупорядоченная масса вещей хранилась в центре обработки документов университета. Складывалось впечатление, будто Генрих сохранял буквально каждую крупицу своей жизни (и профессиональной, и частной), с педантичностью маньяка собирая записки на салфетках, тысячи газет, сотни пуль, десятки финансовых журналов. Сначала я шутливо прозвала Генриха «неуемным барахольщиком», но потом моя коллега, преподаватель психологии Техасского университета, предположила, что подобные симптомы соответствуют клиническим проявлениям обсессивно-компульсивного расстройства личности, проявляющегося лишь у одного процента от общей численности населения. Люди с ОКРЛ^{2} — перфекционисты, они зациклены на порядке и контроле, живут по строгим правилам. Такие люди нередко весьма продуктивны и успешны в работе, однако в личных отношениях часто неудачливы, так как их негибкость выливается в категоричность и даже злобу, если они теряют контроль над ситуацией. Жизнь Генриха, и без того полная стрессов, существенно осложнялась еще и ОКРЛ, но, как автор и исследователь, я очень благодарна педантичности, с которой он регулярно пополнял свою коллекцию. И особенно благодарна за то, что Генрих сохранил такое множество коробок с вещественными доказательствами, фигурировавшими в уголовных делах.

Огромное количество предметов накопилось за десятилетия расследования преступлений. Сотрудница архива позволила мне осмотреть фрагменты взорвавшейся бомбы, медальон погибшей женщины, которую переехал собственный автомобиль, прядь волос актрисы, умершей во время скандальной вечеринки, и несколько пистолетов, правда, без бойков, изъятых полицией.

Взяв в руки первую фотографию, я с удивлением отметила, что для нервного ученого Генрих оказался весьма привлекательным мужчиной. Худощавый, невысокого роста, с редеющими каштановыми волосами. Внимание приковывали резкие черты лица, уверенность во взгляде, с которой он чистил оружие. На протяжении многих месяцев я рассматривала тысячи снимков — одни делали помощники криминалиста, другие он сам. Генрих много фотографировал, тщательно фиксируя место преступления. Я про— анализировала сотни мелких деталей: например, как он склонялся над любимым микроскопом, крутя кольцо настройки фокусировки. Как сжимал зубами краешек прямого мундштука курительной трубки, а из ее чаши вилась тонкая струйка дыма. Как морщил лоб, склоняясь над очередной уликой. Как дужки очков без оправы плотно прилегали к его вискам — необходимое требование для химика, вынужденного подолгу смотреть в микроскоп.

Рассматривая фотографии, я многое узнала о лаборатории Генриха в Беркли-Хиллс — милом районе с видом на залив Сан-Франциско. Ученого окружали необычные приборы: на длинном деревянном столе громоздились микроскопы всех мыслимых видов^{3}, каждый клочок свободного пространства занимали разнообразные пробирки, реторты, мензурки, линзы и весы. Позади Генриха высились полки с сотнями бесценных книг, по крайней мере, для химика, превратившегося в ученого-криминалиста. Библиотека включала издания по дактилоскопии, прикладной механике, аналитической геометрии и порошкам из растительного сырья.

Названия книг на шести языках озадачили бы любого интеллектуала. Одна обложка гласила: «Кровь, моча, кал и влажность: сборник опытов»^{4}. «Мышьяк в бумаге и ткани» — значилось на другой. У Генриха даже имелся потрепанный словарь уголовного жаргона. Казалось, книги собраны без какой-либо логики, просто склад разномастных учебников в библиотеке гениального безумца. Но каждый том был крошечным кусочком большой мозаики, сложить которую мог только сам Генрих. Передо мной постепенно возникал портрет великого гения и бурной эпохи, в которую он жил.

Эпоха действительно была бурной — число убийств в 1920-х, когда началась увлекательная работа Генриха, выросло на целых восемьдесят процентов^{5} по сравнению с предыдущим десятилетием, и все из-за сухого закона[2]. В течение тринадцати лет правительство запрещало алкоголь в надежде на снижение уровня преступности, однако в результате эта мера спровоцировала появление новых, более изощренных форм незаконной деятельности. Коррупция — где-то больше, где-то меньше — отравляла местную власть и полицейские участки. Судьи пользовались правом неприкосновенности, а большинством крупных городов управляли главы мафиозных кланов. Увеличение числа тяжких преступлений объяснялось еще и бедностью и безработицей. Многие американцы отчаянно нуждались в охране и защите. И на этом фоне постоянно рос список нераскрытых уголовных дел.

ФБР, на тот момент именовавшееся еще Бюро расследований^{6}, представляло собой группу недостаточно обученных офицеров, которые в основном занимались банковскими ограблениями. Местные органы правопорядка, ограниченные скудным финансированием и отсутствием должной подготовки, при расследовании преступлений пользовались методами, не менявшимися с викторианских времен. Первая государственная криминалистическая лаборатория появилась в стране лишь в 1932 году. Росло число ограблений банков, Америку лихорадило от убийств. Чаще всего жертвами преступников становились женщины, чья новообретенная независимость^{7}порождала у многих людей гнев и ярость.

Устаревшие методы борьбы с преступностью в 1920-х, вкупе с работой, строящейся скорее на интуиции и косвенных уликах, не приносили результатов. Полицейским приходилось противостоять более образованным преступникам — воры и убийцы знали химию, умели пользоваться оружием и прекрасно ориентировались в уголовном судопроизводстве. Служители закона сражались в меньшинстве и нередко уступали противнику в сообразительности.

«Следы ног — вот главный ключ к разгадке дела^{8}. К чему нам другие методы установления личности?» — заявил один из высокопоставленных полицейских того времени. В итоге вешали невинных, а бандиты разгуливали на свободе. Изощренные преступления 1920-х требовали сыщика особого типа — профессионала с чутьем оперативника в «поле», аналитическим умом криминалиста в лаборатории и умением толково разъяснять свои выводы широкой аудитории в зале суда. Эдвард Оскар Генрих стал первым в стране уникальным судебным экспертом — одним из величайших криминалистов Америки^{9}, которому удалось распутать самые загадочные преступления своего времени.

Однако не все работники органов правопорядка одобряли его необычный подход. В 1910 году, когда Генрих открыл первую в США частную криминалистическую лабораторию^{10} в Такоме, штат Вашингтон, к нему отнеслись с презрением и окрестили шарлатаном. Этот самонадеянный теоретик заявил, будто сможет распутать самые сложные преступления лишь с помощью непонятных реактивов и тяжелого микроскопа! Модные твидовые костюмы делали Генриха больше похожим на франтоватого университетского преподавателя, чем на опытного сыщика. И все-таки результаты его работы поражают: за сорок с лишним лет Генрих распутал более двух тысяч дел, что означает от тридцати до сорока раскрытых преступлений в месяц!

Журналисты прозвали Эдварда Оскара Генриха «Американским Шерлоком Холмсом»^{11}, восхищаясь его блестящей работой в лаборатории, невозмутимостью на месте преступления и эрудицией в зале суда. В период с 1921 по 1933 год он из чудака превратился в легенду. Преступления, раскрытые этим человеком, увековечены в книгах, однако сам он для широкой общественности так и остался малоизвестен. Генрих был первопроходцем в мире криминалистики, оставившим глубокий след в истории судебной экспертизы.

Генрих создал новые методики работы, сформулировал протокол действий экспертов-криминалистов, работающих на месте преступления и в лаборатории. Именно он ввел новаторскую практику составления психологического портрета преступника^{12} за полвека до того, как в 1972 году в Отделе поведенческого анализа ФБР разработали собственные методы. Во время разбора того или иного преступления современные ученые пользуются наработками Генриха. Он внедрил бессчетное количество исследований, которые ныне кажутся привычными составляющими в арсенале любого криминалиста: анализ брызг крови, баллистика, снятие и анализ скрытых отпечатков пальцев. Можно смело сказать, что вклад Оскара Генриха в формирование технологий современной криминалистики не меньше достижений любых других ученых двадцатого века. Кроме того, он определил ряд критических ошибок — трудностей, с которыми стражи порядка борются и по сей день.

Многое можно узнать, знакомясь с самыми известными делами, раскрытыми Генрихом. Большинство из них тогда печатали на первых полосах газет, но, к сожалению, ныне все они канули в Лету, как и имя великого криминалиста. Его репутация укреплялась с каждым новым успехом. Однако в нескольких крупных расследованиях Генрих не избежал и промахов: его роковые ошибки записаны в назидание будущим поколениям экспертов. И чтобы осмыслить, где Генрих допустил просчет, следует понять, где он оказался прав. А для этого давайте взглянем на дела, в которых его талант проявил себя в полной мере.

В саду за домом раздавалось громкое потрескивание — это периодически стрелял искрами небольшой костер, который традиционно разжигали на выходных. Один из череды таких же костров, горевших в ее саду за последние три года. Ее супруг любил сжигать мусор^{13}, который собирался за неделю в их домике-бунгало в Северной Калифорнии.

Был вторник, 30 мая 1933 года. Пламя с шипением поглощало огромное количество отходов: садовые обрезки, завядшие артишоки^{14}, давно высохших улиток, ненужную бумагу, обрывки брезента и даже кости от стейка. Иными словами, все, что, по мнению Дэвида Лэмсона, могло превратиться к полудню в пепел. Едкий запах усиливался, словно от подгоревшего мяса у нерадивого повара, но Аллен Лэмсон не жаловалась. Такие костры позволяли удовлетворить манию ее супруга к порядку в доме.

Считалось большой честью жить в престижном квартале Пало-Альто, где селились преподаватели Стэнфордского университета, — в процветающем сообществе в полусотне километров к югу от Сан-Франциско. Сейчас здесь центр высоких технологий, сердце Кремниевой долины, но и в 1930-е сюда стекались богатые, образованные и влиятельные люди. Домик Лэмсонов был зажат между роскошными особняками профессорско-преподавательского состава^{15} в окружении великолепных рощ виргинского дуба и цветущих эвкалиптов на территории университетского городка. К тридцатым годам Стэнфорд получил мировое признание — университет стал оазисом для будущих ученых, которые могли себе позволить дорогостоящее частное образование. Остальные американцы в это время продирались сквозь четвертый год Великой депрессии[4], который позже назовут самым тяжелым^{16}.

Коттедж Лэмсонов на Сальватьерра-стрит со стилизованными под Испанию красной черепичной крышей и увитыми плющом оштукатуренными стенами смотрелся довольно скромно по сравнению с дворцами соседей. Всего в десяти минутах ходьбы располагалась внушительная трехэтажная резиденция^{17} бывшего президента Герберта Гувера[5]. Его супруга, первая леди Лу Генри, увлекалась архитектурой. В 1919 году она принимала участие в разработке проекта виллы площадью 460 квадратных метров в новомодном тогда интернациональном стиле, характерном для европейских усадеб. В 1920-х леди Гувер курировала строительство семи одноэтажных особняков преподавательского квартала, предназначенных для младших сотрудников университета. Цены на эти дома варьировались от 4000 до 7000 долларов. Один из них и приобрели Лэмсоны.

Потерпев сокрушительное поражение на выборах от демократа Франклина Делано Рузвельта[6], президент Гувер удалился в свою просторную калифорнийскую резиденцию. Многие американцы винили Гувера в разразившейся Великой депрессии — катастрофическом обрушении экономики, которое началось с биржевого краха всего лишь через семь месяцев после того, как республиканец занял президентское кресло.

К 1933 году по Америке расплодились стихийные трущобные поселки — так называемые «гувервили». Миллионы обнищавших американцев стояли в очередях за благотворительной помощью, питались в бесплатных столовых, а Гувер в это время вернулся в Пало-Альто, оставив преемнику непростое «наследство». В отличие от помпезной резиденции Гувера, занимавшей целый гектар, уютный домик Лэмсонов отлично подходил для небольшой семьи. И Дэвид чуть ли не каждый уик-энд с гордостью наводил порядок в своем саду. Многие из тех, кто проживал в 1933 году в Пало-Альто, были, несомненно, удачливее, нежели остальная нация. Страна преодолевала мировой экономический кризис с 1929 года. Великая депрессия разорила миллионы семей: без работы остались 15 миллионов американцев — почти четверть всего населения США. Однако большинство жителей Пало-Альто преуспевали или хотя бы не нуждались.

Преподаватели Стэнфорда по-прежнему обучали студентов и занимались научной деятельностью^{18}. Университетские целевые фонды, пополняющиеся за счет пожертвований, сократились, зато спорт и наука процветали. Город существовал благодаря средствам, которые тратили преподаватели и другие сотрудники университета.

В Северной Калифорнии стояло чудесное летнее утро: ярко-голубое небо, в воздухе только начинало разливаться тепло. В отличие от Области залива Сан-Франциско, которая лежала севернее, Пало-Альто был защищен от прохладных летних туманов горами Санта-Круз. От костра поднимался черный дым. Мусор медленно догорал. А под ним лежал безобидный кусок металла, который так и не расплавился, а лишь почернел среди тлеющих углей. Через несколько часов этот предмет станет ключевой уликой.

Около девяти часов тем же утром Аллен Торп Лэмсон бережно распутала свои каштановые локоны и, разделив на пряди, заплела в две длинные косы. Одетая в хлопковую ночную рубашку, она взглянула на себя в зеркало, висевшее над туалетным столиком в маленькой хозяйской спальне. Аллен отличалась естественной красотой^{19} — грациозная, с белой кожей, темными волосами и шоколадно-карими глазами. Но больше всего в ней привлекал живой ум. Аллен получила степень бакалавра и магистра Стэнфордского университета — впечатляющее достижение для любого в 1930-е, а в особенности для женщины. Аллен числилась в неимоверном количестве студенческих организаций: глава сестричества «Дельта Дельта Дельта» и национального женского журналистского сообщества «Тета Сигма Фи», президент Полуостровного женского клуба Стэнфорда и так далее.

Она пробовала себя в качестве начинающего писателя и редактора в университетском ежегоднике «1926 Квод»[7], студенческой газете «Стэнфорд дэйли». Выпускница университета, Аллен писала большие серьезно подготовленные материалы, в частности, о внушительных пожертвованиях в университетские фонды, а также статьи для ежегодника. Легкий и увлекательный стиль Аллен свидетельствовал о том, что журналистика явно доставляла ей удовольствие.

«Пройдя всего лишь пару километров, вы подниметесь от побережья до вершины горы, причем каждый уровень изобилует уникальной флорой и фауной»^{20}, — писала Аллен о значении Стэнфорда как природного заказника. Ее особенно восхищали живописные ландшафты Северной Калифорнии. Несколько лет назад Аллен переехала из родного Миссури и часто упоминала в статьях окружавшие ее виды. В конторе университетского ежегодника девушка встретила Дэвида Лэмсона — харизматичного главного редактора популярного юмористического журнала «Стэнфорд чапараль»[8]. У молодых людей оказалось много общих интересов, оба были способными студентами и активно участвовали в жизни университета^{21}. На последнем курсе Аллен окончательно влюбилась в красавца-редактора, и через несколько лет они поженились.

После свадьбы минуло пять лет. Тридцатиоднолетний Дэвид был подтянутым, спортивным мужчиной с темно-карими глазами и шапкой кудрявых почти черных волос, едва заметно начавших редеть надо лбом. Супруг Аллен производил впечатление меланхолика — любопытствующим женщинам он даже мог показаться «загадочным». В общении с друзьями он отличался неизменным обаянием, что, к большой радости Аллен, сделало супругов Лэмсон популярной парой.

К 1933 году Дэвид заведовал отделом продаж^{22} в «Стэнфорд юниверсити пресс», престижном университетском издательстве. И, кроме того, уже год читал студентам курс рекламы^{23} — он был амбициозен. Аллен занимала должность помощника ответственного секретаря в Молодежной женской христианской организации — скорее работа, чем призвание. Большинство навыков, полученных за две ступени образования, так и оставались невостребованными. Аллен страдала, но сидеть без денег никуда не годилось. «Ей требовалось интеллектуальное занятие^{24}, — объяснял Дэвид приятелю. — Роль домохозяйки Аллен не устраивала».

Лэмсоны были респектабельной парой^{25} — оба происходили из почтенных семейств. Дэвид родился в Купертино, штат Калифорния. Его мать и две сестры жили неподалеку. Причем одна из сестер была известным врачом с собственной практикой. В круг общения супругов Лэмсон входили самые обеспеченные горожане Пало-Альто^{26}: химик из Национального совета по исследованиям, инженер-металлург, профессор журналистики и прокурор. Одной из ближайших подруг семьи стала племянница президента Гувера, блистательная светская львица Луиза Данбар, кружившая головы местным аристократам.

Глядя на себя в зеркало, Аллен, как и многие женщины, рассматривала крошечные морщинки на лице. Ей было двадцать восемь, и у нее росла дочка — темноволосая кудрявая девочка Аллен Женевьева, которую мать ласково звала Бебе[9]. Аллен закрутила косы в два кольца и аккуратно закрепила шпильками по обе стороны головы — привычный утренний ритуал.

Вечер накануне выдался утомительный, последний в череде праздничных выходных. Три или четыре предыдущих вечера они с Дэвидом провели на светских мероприятиях. В пятницу Лэмсоны гостили у Ормсби, в субботу сыграли несколько партий в бридж у Свейнов, а вчера доктор Ральф Уэзли Райт с супругой позвали их на десерт. Дэвиду и Аллен нравилось бывать у друзей-интеллектуалов, с которыми интересно дискутировать и соревноваться в остроумии. «Мне казалось, они вполне счастливы»^{27}, — вспоминал позже доктор Райт.

Однако активная светская жизнь молодой пары привела к печальным последствиям. Проведя вчера вечером несколько часов за приятной беседой и десертами у Райтов, Лэмсоны вернулись домой к одиннадцати: у Аллен сильно разболелся живот. Возможно, виноват лимонный пирог и апельсиновый сок, которым их угощала миссис Райт? Дэвид проявил чуткость: он сообщил жене, что ляжет сегодня в детской в дальней части дома, чтобы Аллен могла спокойно отдохнуть. Он всегда так делал, если супруга чувствовала себя плохо. Двухлетнюю Бебе на эти дни забрала к себе мать Дэвида. «Божье провидение», — как потом скажут обе семьи.

Дэвид напомнил Аллен, что завтра собирается поработать в саду. Он заранее достал из шкафа в холле рабочие вещи, банный халат, пижаму и домашние туфли, дабы утром тихонько переодеться и выйти из дома. Аллен свернулась калачиком под одеялом и закрыла глаза, однако сон не шел. Около трех утра боль возобновилась с новой силой. Пришлось звать мужа. В небольшом домике кричать не было нужды. В дверях спальни возник Дэвид в пижаме. Присев на край кровати, он ласково погладил Аллен по спине и посоветовал что-нибудь перекусить.

С кухни донеслось звяканье посуды, и вскоре Дэвид принес Аллен стакан с лимонным соком, разбавленным водой. Затем он ненадолго вышел и вернулся с тарелкой разогретого томатного супа и поджаренным бутербродом с сыром. Теплая еда обычно помогала ей снова заснуть, но этой ночью есть совсем не хотелось. Аллен надкусила хлеб и съела пару ложек супа.

Когда Дэвид вернулся в детскую, она уже спала. Без крошки Бебе стало непривычно тихо. В доме воцарилось спокойствие — долгожданная передышка после бесконечных криков девочки, всю зиму страдавшей от жутких синуситов^{28}. Эти месяцы вымотали Аллен — ночь за ночью они с няней проводили в детской на ногах, успокаивая несчастную кроху. Дэвид как раз и предложил отвезти дочку к своей матери, а няне дал выходной, чтобы они с Аллен могли провести время наедине. Пока малышка оставалась у бабушки, Аллен, несмотря на боль в животе, ощущала умиротворение.

В девять утра Дэвид снова появился в спальне. Он был без рубашки, после нескольких часов работы возле костра грудь и лицо блестели от пота. Аллен не становилось лучше, но Дэвид предвидел это. За стенкой шумела вода: он наполнял для нее теплую ванну. На кухне муж оставил для Аллен поднос с завтраком: миску с пшеничными хлопьями, сливки и кипяток для ее утренней чашки «Постума» — популярного кофезаменителя из цельных зерен и мелассы[10] для тех, кто воздерживался от кофеина.

Дэвид провел Аллен по небольшому коридору налево от спальни. Практически все в крошечной ванной сияло белизной^{29}: стены, полочки и кафель вокруг самого резервуара. Места для двух людей там явно не хватало, но Дэвид осторожно помог Аллен добраться до ванны. У бедняжки от слабости подкашивались колени^{30}.

Аллен сбросила тапочки на овечьем меху и, повесив ночнушку на дверь, забралась с помощью Дэвида в быстро наполнявшуюся теплой водой ванну. Аллен всегда была хрупкой^{31}: обычно ее вес составлял чуть более 50 килограммов, а этим утром, из-за больного желудка, пожалуй, и того меньше. Она надеялась, что ванна подтолкнет организм к выздоровлению. Голову мыть Аллен не собиралась, она лишь хотела расслабиться в теплой воде, поэтому мыло брать не стала.

Аллен сумела, не покачнувшись, опуститься в воду. Дэвид тем временем вышел, а дверь оставил слегка приоткрытой, уперев в край толстого коврика. Когда резервуар наполнился почти наполовину^{32}, Аллен закрыла кран и медленно поднялась из воды — пора приниматься за дела. В дверь позвонили^{33}, но этого, кажется, никто не заметил.

Неожиданно свет в ванной комнате померк. Вокруг разлилась плотная чернота. Наверное, Аллен на миг просто закрыла глаза, однако ощущение было жуткое^{34}. Словно в глаза плеснули густыми чернилами. Дыхание сбилось, затылок от уха до уха резанула сильная боль. Аллен лишилась чувств.

Тело молодой женщины перевесилось через край прохладного снаружи резервуара ванны^{35}. Руки висели плетьми; голова клонилась к напольной плитке; одна из роскошных темных кос, которую Аллен еще недавно так тщательно прикалывала, ниспадала по левой руке на пол. Кончики волос в косе растрепались. Одна рука лежала на оставленной возле ванны тапочке.

Кровь была повсюду — даже на потолке, — но Аллен уже ничего не видела. Силы покинули ее, несчастная медленно умирала. Алая струйка, быстро бежавшая из затылка Аллен, расцветала в прозрачной воде багряными узорами. Вода в ванне потихоньку становилась розовой. Наружный край ванны исполосовали темно-красные потеки. Считаные минуты спустя волосы Аллен блестели от крови, темные пряди насквозь промокли, окрасив почти все в ванне в алый цвет.

Ужасная смерть Аллен Лэмсон вызвала больше интереса, чем ее обычная скромная жизнь. Подробности дружеских и брачных отношений погибшей скоро станут объектом болезненного любопытства охочих до скандалов репортеров и политически расчетливого прокурора. Большинство знакомых Аллен даже не догадывались, что за ее приятной улыбкой скрывалась пугающая тайна. Однако вскоре страшный секрет станет достоянием общественности. Аллен была замужем за убийцей, что он сам, кстати, и признал. Пройдет совсем немного времени, и все американские газеты обвинят Дэвида Лэмсона в расправе над собственной женой. Впрочем, эти события развернутся чуть позже. А пока еще несколько минут Аллен Торп Лэмсон будет тихо умирать в одиночестве, лежа в теплой ванне.

За три года Дэвид Лэмсон снискал славу добропорядочного и отзывчивого соседа. В строго отведенные часы он работал по саду — не только ради физической нагрузки, но и для налаживания общения. Завидев друг друга поверх забора, соседи непринужденно беседовали о коллегах и лекциях и одновременно подрезали пышную крону айвы, яблонь, груш, японской мушмулы, инжира и других фруктовых деревьев.

«Я рыхлил землю и пропалывал сорняки вокруг ежевики, которую собирался полить»^{36}, — вспоминал Дэвид.

Тем утром он планировал привести в порядок артишоки — довольно обычное задание для мужей, которые решили посвятить выходные домашним делам. Около семи утра, после легкого завтрака и чашки кофе, Дэвид появился в саду за домом. В ближайшее время Лэмсоны должны были уехать в горы. Они хотели на несколько месяцев вырваться из Пало-Альто, а свое бунгало сдать в аренду. Супругам предстояла масса дел. Соседи видели, как Дэвид методично складывал кучи сорняков и обрезанных веток. Около десяти утра он перекинулся парой слов с соседкой Хелен Винсент о том, что ее машину следует отполировать воском.

«Я отметила, что он делает два дела разом: работает по саду и в то же время загорает»^{37}, — свидетельствовала позже Винсент.

Разговор с соседкой прервало появление Джулии Плейс, нанятого Лэмсонами агента по недвижимости. Джулия сказала, что с ней приехали два клиента из Сан-Франциско, которые могли бы заинтересоваться арендой домика Лэмсонов на лето. Дэвида несколько удивил визит риелтора, так как они с Джулией предварительно не договаривались о встрече. Аллен, принимавшая в тот момент ванну, скорее всего, не слышала звонка.

«Дэвид сказал, что я могу смело зайти в дом через парадную дверь. А он зайдет через черный ход и впустит меня с клиентами»^{38}, — сообщила Джулия Плейс.

Плейс и Винсент видели, как Дэвид накинул рубашку и отправился в дом через заднее крыльцо. А риелтор с клиентами пошла к парадному крыльцу. Примерно через четыре минуты из дома раздался странный звук, похожий на крик.

«Я даже не знаю, как описать, — впоследствии в беседе с полицией говорила Плейс. — Это было похоже на истерику»^{39}.

— О боже, мою жену убили!^{40} — прокричал Дэвид, рывком распахнув входную дверь.

Джулия Плейс и оба клиента в ужасе застыли на крыльце. Рубашку Лэмсона испещряли красные и розовые пятна, с рук и лица стекала вода. Дальше события разворачивались, словно в тумане.

Дэвид помнил, как нес свою пижаму по коридору к ванной.

«Сначала я заметил кровь на полу, а потом Аллен, свисающую с раскроенным черепом из ванны»^{41}, — говорил Дэвид.

С криком он обхватил жену руками, заляпав свою рубашку кровью. Аллен не реагировала на голос супруга. Дэвид опустил ее обратно в ванну и помчался по коридору, оставляя на полу кровавые отпечатки. Несчастная так и осталась в воде, перевесившись через край резервуара.

«К счастью, я плохо помню, что случилось потом, — заявлял Дэвид. — Как будто в моей голове работал фотоаппарат, который время от времени делал разрозненные снимки. А между ними чернота»^{42}.

Он умолял Джулию Плейс войти в дом.

— Звоните в полицию! Надо найти убийцу!^{43} — выкрикивал Дэвид.

Затем снова побежал в ванную и, громко рыдая, прижал к себе тело жены. Кто-то из соседей сообщил, что его крики были слышны за сотню метров^{44}.

«Больше всего врезались в память мелкие, незначительные детали, — делился Дэвид. — Помню знакомый голос, зовущий меня, уговаривающий отпустить тело жены»^{45}.

Позже выяснилось, что одна из соседок, миссис Браун, обнаружила безутешного Лэмсона, стоящего на коленях возле тела Аллен^{46}. Она отвела Дэвида в детскую, где он потерял сознание и упал. Кошмарная сцена потом еще долго преследовала его.

«Помню испуганное, искаженное горем лицо соседки. Оно резко выделялось на фоне смутной массы наводнивших дом людей»^{47}, — говорил Дэвид.

Он попросил миссис Браун позвонить его сестре-врачу и… в полицию. В 10:10 начальник полиции Пало-Альто и несколько офицеров прибыли в коттедж Лэмсонов. В крошечном доме набилось более дюжины человек.

Заметив миссис Браун с окровавленным полотенцем в руках, начальник полиции напустился на нее за непредумышленное уничтожение улик. «Миссис Браун, согнувшись, терла пол, — докладывал начальник полиции Говард Цинк. — Я сказал, чтобы она немедленно перестала отчищать пятна крови и оставила все как есть, ведь это улики»^{48}.

Вместе с Говардом Цинком на место преступления выехали восемь офицеров полиции^{49}, и вскоре каждый взял показания у Дэвида Лэмсона. Фотограф делал снимки. А неприкрытое тело Аллен Лэмсон, свесившееся из ванны, в течение двух часов оставалось на месте, выставленное на всеобщее обозрение. Посторонние пялились на труп и перешептывались. Судмедэксперт отметил несколько глубоких порезов и ушибов на затылке Аллен. Кто-то из детективов сунул руку в ванну всего лишь в нескольких сантиметрах от тела и заявил, что вода по-прежнему теплая. Медики проверяли, наступило ли трупное окоченение — затвердевание мышц конечностей тела через два часа после смерти. Голову еще можно было повернуть, и в заключении патолого-анатомического вскрытия было указано, что смерть Аллен Лэмсон наступила примерно часом ранее — вскоре после того, как она начала принимать ванну.

— Кто мог сделать такое? У нее не было врагов!^{50} — рыдал Дэвид.

Коттедж Лэмсонов оказался для следователей настоящим кошмаром: кровь Аллен разнесли чуть ли не по всем углам небольшого дома^{51}. Кто только не топтался на месте преступления: судмедэксперт, сотрудник похоронного бюро, полицейские, бесчисленные соседи, не говоря уже о Дэвиде Лэмсоне и риелторе. В ванной стояли огромные лужи крови, багровые пятна усеивали коридор, кровавые следы ног вели в обе спальни, сотни алых капель испещряли каждую стену в ванной, кровью были вымазаны все дверные ручки. Даже для более опытных следователей реконструкция места преступления грозила обернуться непосильной задачей.

Полицейские осмотрели пол в ванной комнате. Казалось невероятным, что из миниатюрной женщины могло вытечь столько крови. По заключению врачей, Аллен потеряла около половины общего объема крови^{52} — примерно два с половиной литра. Частично кровь растворилась в воде в ванне, а брызнувшая из раны артериальная кровь попала прямо на стены и осталась там без посторонних примесей.

Через два часа Аллен уложили на носилки. Пока ее несли к выходу, с тела продолжала течь кровь. Соседи стояли, будто громом пораженные. Вот так страшно и внезапно оборвалась жизнь успешной женщины, снискавшей уважение с первого дня появления в студенческом городке Стэнфорда. Смерть Аллен вскоре взбудоражит многих, и в эпицентре событий окажется ее муж. Говард Цинк внимательно наблюдал за Дэвидом, пока тот давал показания.

«Через десять минут после того, как прибыли полицейские, они начали обвинять меня в смерти жены. А еше через два часа я оказался под стражей в Сан-Хосе»^{53}, — рассказывал позже Дэвид.

Не прошло и полусуток после смерти Аллен, как репортеры уже смаковали эту историю. В местной газете «Санта-Круз ньюс» напечатали статью с сенсационным (и длинным) заголовком: «Добропорядочная молодая жительница Пало-Альто найдена мертвой с пробитым затылком в ванне». К концу дня материал растиражировали сотни американских изданий. «Шериф Уильям Эмиг высказал предположение, что ее убили^{54}, — говорилось в статье. — Дэвид Лэмсон… не знает, зачем кому-то понадобилось лишать жизни его супругу».

Дэвид склонялся к версии шерифа, что некто, возможно грабитель, вломился в дом и убил Аллен Лэмсон в ванне. Иного объяснения не было. Историю Аллен прочло огромное количество американцев, которые обожали щекотать себе нервы очередной сенсацией. Годом раньше злоумышленники похитили ради выкупа полуторагодовалого сына известного летчика Чарльза Линдберга. Мальчика выкрали из семейного особняка в Хоупвелле, штат Нью-Джерси. На протяжении двух месяцев федеральные агенты вели массированную облаву, однако вскоре малыша обнаружили мертвым в соседнем лесу^{55}.

Работая над загадочным делом Линдберга, агенты проверяли тысячи зацепок. Каждая новая деталь порождала волну ажиотажа в прессе. Газеты раскупались миллионными тиражами. Однако к весне 1933 года запас скандальных сюжетов истощился, и читатели успели соскучиться по сенсациям. И вот, наконец, газетчики представили публике новую шокирующую интригу: уважаемый университетский ученый оказался убийцей собственной жены. Чем дальше, тем больше подробностей жаждали читатели. Особенный интерес вызывали непристойные слухи, выдаваемые за факты.

«Таинственный человек: новая деталь в запутанном деле»^{56} — гласил заголовок статьи, вышедшей через два дня после смерти Аллен. Один из студентов заметил на территории университетского городка «похожего на бродягу незнакомца, который шатался возле увитого плющом коттеджа». По словам свидетеля, неизвестный прятался возле дома Лэмсонов рано утром во вторник, когда погибла Аллен. Полицейские, считавшие убийцей Дэвида, сочли эту версию маловероятной. Однако соседи Лэмсонов не разделяли уверенности полицейских. Среди наиболее обеспеченных семейств, проживающих в студенческом городке Стэнфорда, пополз неприятный слух, что в округе появился убийца, орудующий в самом престижном преподавательском квартале.

«Посетитель»^{57} — именно так определил статус Дэвида Лэмсона в тюрьме Сан-Хосе, штат Калифорния, шериф округа Санта-Клара Уильям Эмиг. Дэвида не арестовали, не предъявили обвинение, однако его удерживали под стражей, пока следователи пытались разобраться с уликами. Полицейские понимали: время на исходе. Адвокат Лэмсона громко жаловался репортерам, что его клиента задержали незаконно.

Тем временем, примерно в тридцати километрах от дома, Дэвид в коричневом твидовом костюме-тройке сидел в тюремной камере за обшарпанным деревянным столом и что-то писал. Склонившийся над листком бумаги возле масляной лампы, он больше напоминал ученого, чем преступника. На стенах с помощью клейкой ленты были развешаны фотографии Аллен и Бебе^{58}. Камера Дэвида находилась на третьем этаже — других помещений рядом не было. Он взглянул на свое золотое обручальное кольцо. Размышляя о предстоящем судебном процессе, Дэвид мерил шагами крошечное пространство в полтора квадратных метра. Его взгляд часто останавливался на железной двери с мощным засовом. Стены из камня и стали отражали звуки в высоком здании тюрьмы невыносимым эхом. Лежа на койке в полном одиночестве, Дэвид вспоминал дочку, Бебе, которая теперь жила у его сестры Маргарет. Обе сестры и мать безоговорочно верили в невиновность Дэвида^{59}.

Сидя за столом, Дэвид задумался о своем кратком жизнеописании: в 1925 году окончил Стэнфорд и сразу же устроился в университетское издание на перспективную должность, которая стала началом успешной карьеры. Через три года женился на Аллен Торп. Еще через год супруги приобрели домик в университетском городке. А на следующий год родилась Бебе. Дэвид готовил себе предсказуемую, но приятную жизнь, где нашлось бы место дружескому общению, семейному уюту и самореализации на работе. Однако, как и многие молодые супруги, Аллен и Дэвид столкнулись с некоторыми трудностями. И у него появились секреты.

Отныне его дом — тюремная камера в Сан-Хосе. Здесь Дэвиду предстояло ожидать суда. Обхватив пальцами железные прутья, он смотрел в окно. Порой он переводил взгляд на фотографию Аллен, с тоской вспоминая о том времени, когда она была жива. Дэвид почти ничего не чувствовал, даже горя. Он опасался за собственную жизнь. Защищать Лэмсона взялась команда талантливых профессионалов — самых опытных юристов штата. Его уверяли, что наняты лучшие специалисты, способные выявить уязвимые места в уликах, собранных следователями. Эти юристы вытащат его из тюрьмы. «Никому из нас и в голову не приходило, что дело может закончиться вовсе не освобождением»^{60}, — вспоминал Дэвид.

В доме Лэмсонов темноволосая женщина лежала ничком в ванной комнате^{61}. Колени упирались в бортик ванны, а лицо, прижатое щекой к полу, оказалось практически под резервуаром. Свисающий корпус опирался на раскинувшиеся по полу руки.

Двадцатого июня, через несколько недель после того, как Аллен Лэмсон нашли мертвой, Эдвард Оскар Генрих (для друзей Оскар), стоя в дверях ванной, разглядывал «модель» — жену своего помощника, которая скрепя сердце согласилась сыграть роль трупа для фотографий. Женщина медленно поднялась на ноги, готовясь принять следующую позу, пока Оскар поправлял небольшие круглые очки в тонкой металлической оправе. Это был его второй визит в дом Лэмсонов за неделю. Оскар сделал краткую запись и взглянул на красно-коричневые брызги на стене. «Дверь ниже стекла сильно забрызгана, — быстро черкнул он. — Капли на наличниках направлены на юг и вверх, что указывает на источник именно в этом месте»^{62}.

Возле Оскара крутился молодой человек в щегольском темном костюме-тройке — криминалист из Пало-Альто Джордж А. Вебер. Чувствуя на себе пристальный взгляд Вебера, Оскар сделал еще снимок Джин Вебер — корпус и руки свисали из ванны, голова клонилась к полу, — дабы воссоздать положение тела умершей Аллен Лэмсон.

Оскар Генрих читал исследования европейских коллег о том, как тело теряет кровь после травмы, и уже успел отточить эту технику в работе над предыдущими делами. Генрих впервые в Америке использовал анализ брызг крови (АБК) в качестве вывода криминалистической экспертизы на суде по делу об убийстве в Калифорнии в 1925 году^{63}. В отличие от кучки шарлатанов, которым ему приходилось оппонировать в зале суда, Генрих был высококвалифицированным специалистом, разбиравшимся во множестве областей криминалистики, в частности в химии и биологии. К 1933 году он являлся лучшим в США экспертом по проведению АБК.

Из-за некомпетентных действий полиции на месте преступления дело Дэвида Лэмсона зашло в тупик. Следователи Пало-Альто не могли разобраться в курсировавших необоснованных слухах о романе Дэвида с няней его дочки или о проблемах супругов в интимной жизни, из-за которых Аллен якобы частенько выставляла мужа вон из спальни. Местным служителям закона не хватало профессионализма, чтобы сосредоточиться на фактах, и в итоге они целых две недели шли по ложным следам. Боˊльшая часть улик была утеряна из-за хаоса на месте преступления в день смерти Аллен.

Первая обязанность криминалиста — обезопасить улики, оградив место преступления. В доме Лэмсонов толклась куча народу. Поразмыслив об обстоятельствах дела, Оскар решил обратиться за помощью к своему другу Августу Фольмеру[11], бывшему начальнику полиции Беркли, ныне преподававшему в университете, а также к библиотекарю Джону Бойнтону Кайзеру[12].

Оскар много раз обращался за советом к Августу Фольмеру — полицейскому с уникальным чутьем следователя, который верил, что образованного служителя закона не в силах перехитрить даже самый изощренный преступник. Оскар всегда радовался, если выпадал случай поработать вместе с Фольмером.

«Педантичный маленький человечек»^{64} — так описал Оскара Генриха один из репортеров. Оскар получил мировое признание как криминалист, способный реконструировать любое преступление. Он собирал скрытые улики, анализировал в своей лаборатории и выступал как привлеченный эксперт в зале суда. Сколько раз во время особенно тяжелых судебных процессов Оскар спасал сторону обвинения! Именно он был тем ученым, который в 1910 году открыл первую в Америке частную криминалистическую лабораторию^{65} — первую универсальную лабораторию судебно-медицинской экспертизы в стране. В 1919 году в Нью-Йорке появилась специализированная токсикологическая лаборатория, однако оборудование Оскара позволяло проводить любые криминалистические исследования. Лаборатория Генриха стала логовом настоящего Шерлока Холмса.

Читая газеты, американцы на протяжении двух десятков лет следили за самыми громкими делами Оскара Генриха. Имени известного криминалиста на папке с делом было достаточно, чтобы подозреваемые в убийстве признали свою вину. Мировая пресса с восхищением сравнивала Генриха с самым прославленным сыщиком в истории — легендарным детективом, который был вымышленным персонажем.

— Вот она, святая святых Шерлока Холмса! — пошутил репортер одной из газет, осматривая лабораторию Оскара в Беркли в Северной Калифорнии.

— Никакой я не Шерлок Холмс! Он руководствовался догадками, которым в моей лаборатории нет места!^{66} — вспылил Генрих.

Проработав несколько часов в доме Лэмсонов, Оскар, наконец-то, вышел к репортерам, толпившимся снаружи. Он редко раскрывал подробности дел представителям прессы, потому что не доверял им, однако публика требовала новостей.

— Я обнаружил достаточно улик, а потому с уверенностью могу сообщить, что берусь за это дело, — произнес Оскар. — Все действия были совершены в ванной, и я могу восстановить их в подробностях. Кроме того, рад объявить, что мною найдены несколько важных улик, не замеченных ни обвинителем, ни защитой^{67}.

К концу дня криминалист зафиксировал все, что требовалось. У него в голове сложилась четкая картина преступления. Оскар считал, что его гипотеза близка к истине, и мог доказать свою точку зрения с помощью нити и сотен засохших брызг крови, усеивавших стену в ванной комнате. Высота, угол и траектория разброса капель крови укажут на угол удара. По расчетам Оскара, каждому движению Аллен соответствует определенная часть «узора» брызг. Нити, транспортир, вычисления и капли крови Аллен раскроют тайну ее смерти.

— Место удара я отметил крестиком^{68}, — проговорил Генрих, обернувшись к своему помощнику Джорджу Веберу.

К 1933 году Оскар Генрих распутал бесчисленные тяжкие преступления, казавшиеся неразрешимыми загадками. Несмотря на растущую известность, его деятельность была небезупречна. Достижения Генриха за последние десять лет упрочили за ним репутацию гения, способного раскрыть самые «глухие» дела. Полиция и присяжные свято верили в его выдающиеся способности. Однако, расследуя некоторые преступления, великий криминалист допускал и серьезные просчеты. А порой высокомерие мешало Генриху в зале суда донести до публики свои убеждения, которые он так ревностно отстаивал. Идея раскрытия преступления с помощью криминалистической экспертизы была все еще слишком нова, и Генриху постоянно приходилось бороться с восприятием его методов как «непроверенных», «недостоверных» или «ненадежных».

Оскар не сомневался, что дело Аллен Лэмсон можно раскрыть, используя новейшие криминалистические методы, которые он впервые применил у себя в лаборатории. От Оскара зависела жизнь человека — ответственность, которую он брал на себя не раз. Размышляя над своими успехами и неудачами — промахами на судах, ожесточенными спорами с другими экспертами, — Оскар с большим огорчением признал, что вероятность ошибки все же существует.

Впрочем, для того чтобы понять заключение Генриха по делу Аллен Лэмсон, нам следует вернуться к самому началу — но не ее истории, а биографии Оскара. Все началось с нескольких судьбоносных трагических событий, произошедших в детстве Генриха, которые затем повлияют на всю его последующую деятельность и будут сказываться на протяжении семидесяти с лишним лет жизни легендарного ученого.

Такома, штат Вашингтон, 7 октября 1897 года. Эдвард Оскар Генрих наблюдал, как мать кружит по крохотной кухне, собирая посуду после завтрака. В раковине звякали чашки. Шестнадцатилетний юноша неторопливо заканчивал трапезу. В стеклянных стаканах отражалась стройная привлекательная женщина с темными волосами и широко расставленными глазами — самый стойкий и надежный человек в окружении Оскара. Она была для него нравственным ориентиром, а к концу утра Оскар станет ее спасителем и на всю жизнь окружит заботой.

Оскар с самого детства видел, как тяжело приходилось матери. Альбертине едва стукнуло двадцать, когда она и двадцативосьмилетний Август Генрих, оба этнические немцы, обвенчались в лютеранской церкви Святой Троицы в Висконсине^{69}. Через год после появления на свет девочки, Аделины Клары, Альбертина родила мальчика, Густава Теодора Генриха. К великому горю молодых супругов, малыш прожил всего месяц. Вскоре после кончины Густава родилась еще одна девочка, Анна Матильда, а затем, 20 апреля 1881 года, появился и Оскар. Больше детей у пары не было. Отдавая дань уважения брату, которого никогда не видел, Оскар назвал своего старшего сына в его честь — Теодор.

В своих воспоминаниях Оскар очень тепло отзывался о матери. Она была надежным другом и опорой для молодого человека. Он восхищался решительностью матери и ее глубоким чувством долга перед семьей. Эти качества служили Альбертине стержнем — ведь с самого начала замужества ей пришлось столкнуться с нуждой.

«Детьми мы зарабатывали несколько центов, собирая возле фабрик пустые бутылки из-под виски и продавая их, — вспоминал Оскар. — За маленькую бутылку нам платили цент, а за большую два. То был наш единственный источник карманных денег»^{70}. Лишних денег у людей тогда не водилось, но даже семья молодых иммигрантов умудрялась кое-как наскрести горстку наличных. Особенной предприимчивостью отличался Оскар.

Когда Оскару исполнилось девять, Август Генрих перевез семью на запад, в Такому, штат Вашингтон. Недавно проведенная в город железная дорога обе— щала большие перспективы. Однако и здесь, в быстро растущем деревянном городе, легче жить не стало. Оказавшись в окружении ровесников из обеспеченных и привилегированных семей, Оскар ощущал жгучую обиду. Отец не мог выделять сыну деньги на карманные расходы, поэтому мальчик решил заработать их сам. Вскоре он устроился уличным продавцом газет — работа прибыльная, но она привела юного Оскара в район красных фонарей.

Он редко отлучался далеко от дома, поэтому вылазки в глухие районы Такомы для продажи газет обитателям местного «дна» оказались настоящей школой жизни. Оскар всегда был начеку, однако и о приличиях не забывал. «Семейная взаимовыручка и мамины наставления пошли мне на пользу. Предлагая женщинам в салунах газеты, я всегда старался вести себя учтиво. И они отвечали мне тем же», — рассказывал он.

Предпринимательская жилка вкупе с любовью к печатному слову привела Оскара в журналистику и познакомила с самыми разными ее направлениями. Не довольствуясь лишь охотой за новостями, в 1895 году он составил заметку о новой тогда игре в гандбол для газеты «Такома морнинг юнион»^{71}. Оскар учился в восьмом классе, когда из продавца новостей фактически сделался их автором. Причем он стремился заработать денег не ради азарта — это была отчаянная необходимость. В тот год из-за спада в экономике Август Генрих потерял все семейные сбережения, и четырнадцатилетнему Оскару пришлось прервать учебу в школе и устроиться уборщиком в аптеку. Именно эта должность и послужила отправной точкой его карьеры.

Каждую свободную минуту Оскар посвящал чтению: английская литература, научные издания, учебники иностранных языков. Кроме того, он начал баловаться писательством и даже сочинил несколько примитивных детективов. Уборка аптеки приносила доход, однако Оскару все же хотелось найти интеллектуальное занятие. К счастью, вскоре дела у семьи пошли на лад, и менее чем через год он вернулся в школу. Оскар стал задумываться о том, чтобы уехать за рубеж. Когда он поделился своим планом с отцом, тот строго посмотрел на сына и произнес слова, которые зазвучали грозным предупреждением: «Братьев у тебя нет. Если со мной что-нибудь случится, забота о матери и сестрах ляжет на твои плечи».

Август Генрих был умелым плотником. Он устроил мастерскую в сарае на заднем дворе их дома в Такоме, где целыми днями распиливал доски и забивал в них гвозди. В свои сорок девять он так и не нашел постоянной работы. Красивый широкоплечий мужчина с мозолистыми ладонями, вечно взлохмаченной каштановой гривой и торчащей в разные стороны бородой являл собой полную противоположность публичному образу Оскара, который молодой человек станет тщательно поддерживать (и потребует того же от своих сыновей). Мать и сын полагали, что отец сумеет найти заработок и впереди семью ждут хорошие времена. Но их надеждам не суждено было сбыться.

Шестого октября 1897 года в начале седьмого утра Август Генрих, окончив завтрак, встал из-за стола, взял свой набор инструментов и сообщил жене и сыну, что едет плотничать на Си-стрит. Выйдя из дома через черный ход, он окинул взглядом свою мастерскую и пожелал всем хорошего дня. Альбертина и подумать не могла, что больше не увидит мужа живым; что в свои сорок два останется одна с подростком сыном и двумя незамужними дочерьми на руках.

Когда Август скрылся за домом, Альбертина заметила, что он не захватил с собой судок с обедом. Торопливо пройдя к сараю, она распахнула дверь и… закричала так, что услышали даже соседи.

Менее чем через десять лет Оскар станет одним из величайших криминалистов в истории. Но в тот момент, находясь на кухне родительского дома, молодой человек и не догадывался, что несколько минут спустя увидит первый из многочисленных трупов, которые предстанут перед его глазами за годы службы. Кошмарная сцена будет преследовать Оскара всю жизнь — мрачное напоминание о том, что может случиться, если поддаться отчаянию.

Услышав страшный крик матери, юноша выскочил из-за обеденного стола и, стрелой пролетев через двор, замер в дверях отцовской мастерской. Август Генрих повесился на деревянной балке под крышей сарая, удавив себя оконным шнуром. Отец Оскара покончил жизнь самоубийством.

Альбертина, всхлипывая, стала безвольно оседать на пол. И тут Оскар повел себя очень необычно для шестнадцатилетнего подростка: он отвел маму в дом, бережно усадил на стул в кухне и вызвал полицию. А затем взял нож и вернулся в сарай. Забрался на лестницу, которую отец использовал перед тем, как повиснуть в петле, и начал перерезать шнур. От яростных движений ножа тело отца тряслось и моталось. Наконец, оно упало на пол сарая. Оскар, едва справляясь с тяжелой ношей, втащил тело отца в дом. Прибывшие вскоре полицейские и газетные репортеры стали выяснять подробности произошедшей в семье Генрих трагедии.

«Самоубийство в Глендейле. Август Генрих повесился у себя в мастерской, — сообщалось в „Такома дейли ньюс“. — Причина самоубийства остается неизвестной. Жена и дети, как и многочисленные знакомые, теряются в догадках»^{72}. Впрочем, семья Оскара знала правду: Август Генрих много лет тяжело переживал из-за постоянной нехватки денег, однако надвигающаяся экономическая депрессия окончательно его доконала. По заключению коронера, Август умер не от перелома шеи, а от удушения: мучительная медленная смерть. Несчастному отцу, которого Оскар очень любил, была уготована жестокая кончина.

Впоследствии, на протяжении почти шести десятков лет, Оскара снедал тайный страх, что однажды и его, как когда-то отца, не минуют душевные терзания и толкнут на тот же трусливый поступок. Но эта боязнь определила будущее Оскара: она подстегивала его решимость и укрепляла стремление контролировать все в своей жизни. Оскар сумел превратить отчаяние в жизнестойкость. Научился сосуществовать со своими недостатками, в частности с навязчивыми идеями, пока они не поставили под угрозу карьеру, семью… и, наконец, жизнь Оскара.

«Среди самых ранних воспоминаний ярче всего то, как жестоко я лишался иллюзий. Такие события порождают обиду, распаляют желание отомстить и воспитывают предусмотрительность»^{73}, — писал он своему другу Джону Бойнтону Кайзеру.

После того как в 1897 году отец совершил само— убийство, на плечи Оскара свалилась огромная ответственность — едва ли посильное бремя для шестнадцатилетнего юноши. Репортеры бесцеремонно стучались в дверь их дома, требуя ответов о причинах смерти Августа Генриха, — первая из множества тайн, которую Оскар сохранит до конца жизни. Долгие десятилетия его будет преследовать страх повторить мрачную судьбу отца. Страх, который заставит испытать на прочность отношения с детьми и собственное душевное здоровье.

Когда Оскар занял место главы семьи, надежда до— учиться в школе последние два года испарилась. Он занимался по ночам, чтобы стать фармацевтом^{74} — хорошая профессия для молодого человека, которому приходилось обеспечивать семью. На рубеже веков фармацевтов иногда называли по старинке «аптекарями». Они приготовляли и назначали снадобья и даже проводили некоторые лечебные процедуры, которые самому пациенту выполнить было затруднительно, например, ставили клизмы. Поступающие в фармацевтическую школу не сдавали государственные экзамены, однако к учебе допускались лишь те, кто хотя бы год отработал помощником провизора. Обучение профессии фармацевта в начале 1900-х предполагало серьезное погружение в курс химии. Студенты осваивали не только приготовление лекарств, но и знакомились с клинической химией, проводя исследования биологических жидкостей, например анализ мочи. Учеба стала для Оскара первым шагом на пути к криминалистической экспертизе — профессии, которую он изначально даже не рассматривал.

Подросток не мог позволить себе полноценный курс занятий, поэтому ему приходилось самостоятельно вникать в смысл текстов в учебниках и вычислять правильные пропорции для приготовления лекарств. Благодаря хорошей памяти и маниакальному усердию юноша буквально впитывал полезные знания. И когда в восемнадцать лет Оскар с успехом сдал государственные экзамены по специальности фармацевт, казалось, он был единственным, для кого право носить белый халат не стало неожиданностью. В стенах «Стюарт энд Холмс драг компани» Оскар изучал лекарственные препараты, яды, химические вещества… и человеческую натуру.

«Аптека — это настоящая лаборатория бихевиористской психологии[13]»^{75}, — говорил он. Оскар замечал, как посетители-мужчины украдкой посматривали на женщин. Одни пытались обмануть его, чтобы получить лекарство, не имея рецепта; другие испытывали явную зависимость от алкоголя и отчаянно просили продать им медицинский спирт; третьи, не добившись своего, страшно злились, если думали, что их никто не слышит. «Я узнал, как люди ведут себя втайне от других», — с улыбкой рассказывал Оскар. Работа в аптеке имела еще одно важное преимущество: восемь лет отменного обучения ценному мастерству почерковедческой экспертизы. «Мне приходилось расшифровывать выписанные врачами рецепты. А у докторов самый неразборчивый на свете почерк. Тогда-то я и решил получить квалификацию эксперта-почерковеда»^{76}, — пояснял он.

Почти десять лет Оскар с завистью смотрел, как другие провизоры быстро рассчитывают пропорции для приготовления лекарств. «Меня впечатляла разница между тем, что знаю я и что знали фармацевты, прошедшие обучение в колледже. Как лаборанты они меня сильно опережали»^{77}. Оскар отчаянно стремился стать квалифицированным химиком. Чтобы содержать семью, ему требовалась надежная, хорошо оплачиваемая работа в Такоме. Молодой человек надеялся, что всю жизнь проработает в лаборатории, склоняясь над мензурками, но для этого ему придется окончить колледж — задача совсем не простая. Несмотря на диплом об окончании фармацевтической школы, Оскар ощущал пробел в знаниях из-за неоконченных старших классов. Вот уже несколько лет, как он работал, однако денег удалось скопить очень мало. Тем не менее целеустремленность Оскара не ослабевала, и вскоре он узнал, что в Калифорнийском университете в Беркли есть особая программа для необычных студентов — мотивированных, но не имеющих диплома. Это был шанс для Оскара! С жалкими пятнадцатью долларами в кошельке двадцатитрехлетний молодой человек решился продолжить образование.

За три часа до отправления поезда в Беркли случилась беда: Оскар получил письмо, где говорилось, что он пропустил вступительные экзамены на особый университетский курс, которые прошли две недели назад. Почему произошла такая путаница, сейчас уже не восстановить, однако Оскар, верный своей предприимчивой натуре, не собирался отказываться от цели. Молодой человек все же сел на поезд и, прибыв в Беркли в кабинет регистратора, начал требовать, чтобы его зачислили на курс. «Регистратор выслушал мою историю, оценивающе на меня посмотрел и велел отправляться на химический факультет, чтобы приступить к работе», — позже рассказывал сыну Оскар.

В итоге упорство и ум Оскара произвели на членов приемной комиссии впечатление, и его в качестве особого студента допустили к обучению на первом курсе химического факультета по специальности химические технологии. Авантюра Оскара удалась. Вскоре преподаватели поняли, что обрели настоящее сокровище — он стал помощником в лаборатории по количественному анализу, а затем и младшим преподавателем физики и математики. Молодой человек изучал медицину, юриспруденцию и санитарно-техническое проектирование — дисциплину, использующую естественные науки, и математику для улучшения санитарных условий и устройства систем питьевого водоснабжения.

Оскар, получивший диплом бакалавра естественных наук, мастерски умел выявлять едва заметные вещества. Он стал судебным экспертом-химиком, который определял яды и устанавливал происхождение непонятных пятен. Несмотря на фантастически плотный график преподавания и учебы, Оскар умудрился найти время, чтобы поухаживать за очаровательной студенткой, ставшей его верной подругой на пути превращения из юноши в независимого мужчину.

Марион Аллен и Оскар Генрих встретились в университетском городке Беркли еще студентами. Оба активно участвовали в жизни студенческих объединений: Марион числилась в «Дельта Дельта Дельта», а Оскар — в почетном химическом обществе «Мим Каф Мим», а также в клубе «Акация» — братстве, основанном студентами-масонами. Марион и Оскар вместе изучали химию, однако впоследствии по профессии она не работала — видимо, жизнь в браке с Оскаром Генрихом требовала полной самоотдачи.

Друзья молодых супругов ласково звали Оскара «Хайни», подшучивая над прилежным студентом, эрудиция которого порой граничила со всезнайством. Хотя на первый взгляд Оскар даже в юности мог показаться холодным и отстраненным, близкие друзья и жена знали, что на самом деле он очень веселый и любящий человек.

«Мне бы радоваться, но без тебя здесь столько же удовольствия, сколько от безалкогольного пива»^{78}, — писал он супруге о роскошном отеле «Мэйфлауэр» в Вашингтоне.

Оскар и Марион сыграли свадьбу в доме ее родителей в Сан-Франциско, сразу после того, как он окончил университет в 1908 году^{79}. Затем они вернулись в Такому, где жила мать Оскара. Через два года Марион родила сына Теодора. Она окружила Оскара заботой и уютом; умная и общительная, неплохо владевшая пером, Марион всегда следила за событиями в стране, однако никогда не расспрашивала мужа о работе. В большинстве писем супруги обсуждали местные новости, своих мальчишек (через несколько лет у Оскара и Марион родился второй сын) и расходы на домашнее хозяйство.

Вскоре после женитьбы перед Оскаром открылись новые карьерные перспективы^{80}. Он устроился инженером-химиком санитарного надзора Такомы. В ходе работы ему пришлось иметь дело с дорогами и мостами, налаживать водопровод и строить электростанции. Оскар обследовал водохранилища, каналы водоснабжения, плотины и мосты. Изучал устройство городской канализации и системы орошения и даже спроектировал два химических завода. Затем Оскар стал главным фармацевтом города. На этой должности он в сотрудничестве с полицией и коронерами занялся расследованием уголовных преступлений, в которых фигурировали сложные химические вещества.

Поскольку скромная зарплата и нехватка оборудования Оскара категорически не устраивали, в 1910 году он уволился и открыл частную промышленно-химическую лабораторию. Клиенты «Генрих текникал лабораторис» получали помощь в разработке и производстве определенных продуктов и процессов. Однако сотрудничество с полицией и коронерами разжигало интерес Оскара к криминалистике. Со временем заказы, которые он получал от жителей города, все больше касались расследования уголовных преступлений.

Оскар быстро сообразил, что криминалистическая химия несовершенна — без должных знаний многие улики можно было просто упустить. Тогда он решил углубить свое образование и по ночам начал штудировать учебники. Оскар изучал яды, дактилоскопию, геологию и ботанику, постепенно становясь криминалистом-универсалом. В своей лаборатории в Такоме молодой ученый распутывал самые странные преступления — например, загадочное дело об отравленном лимонном пироге, жертвой которого стал мужчина, откусивший небольшой кусок присланного ему угощения. Оскар рассмотрел в микроскоп тонкую сахарную корочку и обнаружил в ней кристаллы яда.

Но одно дело, в котором Оскар участвовал вскоре после открытия своей лаборатории в Такоме, окончательно укрепило за ним славу эксперта-криминалиста. Оскар обследовал тело женщины, найденной мертвой возле плиты на кухне в ее доме. Рядом валялся револьвер. Следователи решили, что это самоубийство, но Оскар не разделял их уверенность. Полицейские подвели его к стене за спиной жертвы и указали на глубокую лунку с застрявшей внутри пулей. Оскар извлек пинцетом пулю и обнаружил внутри частицы пыли. Это означало, что пуля застряла в стене уже давно. Тогда он присел на корточки и стал внимательно осматривать стену, сантиметр за сантиметром. Спустя некоторое время удалось найти две важные улики: небольшую выемку со следами свинца и едва заметное пятно крови. Тут-то и пригодились знания Оскара по баллистике.

С помощью нити он отследил траекторию полета пули от выемки в стене до места, где стоял стрелявший. И это оказалось вовсе не там, где лежало тело жертвы. Взяв другую нить, Оскар продемонстрировал еще одну линию: от точки, где была застрелена женщина, до того места, где она зашаталась и упала возле плиты. Несчастную, безусловно, убили. Полиция арестовала ее мужа, а Оскар выступил в роли главного свидетеля со стороны обвинения. Молодой неулыбчивый химик превратился в знаменитого эксперта-криминалиста.

Неутолимая жажда новых знаний заставила Оскара сменить профессию. Все решил случай. Через общего друга Оскар познакомился со следователем, таким же страстным поклонником науки, который в будущем поможет ему распутать самые сложные преступления. Американский Шерлок Холмс обрел своего инспектора Лестрейда.

К концу 1910-х Август Фольмер^{81} стал знаменитостью в Области залива Сан-Франциско — первый начальник полиции Беркли, реформировавший профессиональные методы работы по всей Америке, которого позже назовут «отцом современной полиции».

В городах на рубеже веков уголовные преступления «расследовались» преимущественно по наитию — лишь благодаря чутью опытных, но необразованных сыщиков, которые вычисляли преступников по наличию мотива. Опасная игра в «угадайку», основанная на несовершенной интуиции. Чтобы работать полицейским, достаточно было иметь значок и пистолет, а тяжелый удар резиновой дубинкой по-прежнему служил основным способом разговорить подозреваемого. За неимением улик и свидетелей американские следователи заставляли подозреваемых давать ложные признания, не заботясь о весомости доказательств и даже их наличии. Для тех, кто попадал в руки полицейских, начинался сущий ад. В основном страдали этнические меньшинства и иммигранты.

Реформа Августа Фольмера изменила работу правоохранительных органов и быстро распространилась по всей стране. Он создал первый в Америке централизованный банк данных и обязал полицейских проходить профессиональное обучение. Более того, Фольмер объявил незаконным ведение допроса третьей степени[14], в ходе которого из подозреваемых буквально выбивались признания. Он настаивал, что применение разработанного в 1920-х скополамина, так называемой сыворотки правды^{82}, в подобных случаях гораздо более эффективно. Фольмер приравнивал скополамин к допросу четвертой степени.

Современные ученые пришли к выводу, что ни один наркотик не в силах заставить человека говорить правду. Однако веры Фольмера в действенность сыворотки оказалось достаточно, чтобы в полицейских участках по всей стране стали использоваться более гуманные методы допроса. Именно он начал обучать и нанимать на работу в полиции афроамериканцев и женщин. Благодаря стараниям Фольмера появились первые моторизованные патрульные бригады: он закупил для своих подчиненных мотоциклы и автомобили, чтобы полицейские могли добираться до более удаленных районов.

Фольмер был не чужд состраданию — его даже обвиняли в излишне мягком обращении с мелкими хулиганами. А для неопытных сотрудников у начальника полиции всегда имелся наготове хороший совет: «Главная задача полицейского — не арестовать как можно больше людей, а предотвращать криминал, — говорил он. — Для этого начинайте работать с детьми. Подружитесь с ними. Помогите им вырасти законопослушными гражданами. Покажите, что закон им не враг, а друг»^{83}.

Оскара Генриха и Августа Фольмера познакомил их общий приятель. Приверженность начальника полиции к научным методам сразу расположила к нему Оскара. Оба читали те же книги европейских экспертов-криминалистов, оба изъяснялись на понятном друг для друга научном языке. У себя в департаменте Фольмер настаивал на использовании данных криминалистической экспертизы — крови, волокон и почвы — в расследовании преступлений. По рекомендациям Оскара он создал первую в стране полицейскую лабораторию, в которой можно было проводить исследования в любой области криминалистики. Взгляды Фольмера и Генриха на образование совпадали.

В 1916-м Фольмер привлек Оскара к разработке новаторской образовательной программы для офицеров полиции — в Америке создавался первый полицейский колледж^{84}. Фольмер и Оскар активно переписывались, добавляя в программу одни предметы и убирая другие. Обсуждали преподавательский состав, расположение кабинетов и самые передовые методики криминалистики. Обменивались проектами учебного плана, подробно разбирая каждый пункт, дабы исключить малейшее недопонимание. «Ваше предложение по обучению библиотечному делу разумно, — писал Фольмер Оскару. — И мы им воспользуемся».

Постепенно учебный план становился осязаемым, а дружба между двумя мужчинами крепла. «Программа рассчитана на три года. Первый курс включает такие предметы, как физика, химия, физиология, анатомия и токсикология, — пояснял Фольмер. — Второй год обучения, безусловно, предполагает наличие более серьезных дисциплин: криминальная психология, психиатрия, криминология, организация, методы и процедуры в полиции. И, наконец, на третий год обучение завершается такими предметами, как микробиология и паразитология, основы юриспруденции и уголовное право»^{85}.

Год спустя усилиями приятелей в Калифорнийском университете в Беркли открылась Полицейская школа, слушателям которой Оскар впервые в стране начал читать курс криминологии. Фольмер благодарил Оскара за труд: «Ваши лекции очень доходчивы и должны принести огромную пользу всем будущим работникам сыскной полиции».

Фольмер и Оскар придерживались единого мнения, что самый ценный ресурс правоохранительных органов — это образованные полицейские. Фольмер привлекал таких специалистов, как Оскар, для преподавания основ юриспруденции, криминологии и ряда дисциплин криминалистики: дактилоскопии, почерковедческой экспертизы и баллистики. Полицейские департаменты присылали офицеров со всей страны на учебу в Беркли. Август Фольмер читал лекции по организации, администрированию, методам и процедурам в полиции. Особенной же популярностью пользовались курсы Оскара по судебной химии, судебной фотографии, прикладной оптике, анализу почерка, а также по применению химии и физики при сборе вещественных доказательств^{86}.

Оскар был требовательным, энергичным преподавателем, который привык читать лекции в битком забитых аудиториях. И тем не менее он просил не называть его профессором. Оскар имел полное право именоваться так, однако он считал это звание слишком академическим для криминалиста-практика, который выслеживал преступников. Студенты особенно ценили Оскара за его универсальный опыт оперативной работы и лабораторных исследований, который дополнялся удивительной начитанностью.

«Я заставлю вас испытать легкий трепет, а потом содрогнуться^{87}, — пообещал он группе юных полицейских. — Имейте в виду, шахматная доска в полицейском участке важнее детективных романов. Ничто иное не способно столь же быстро научить человека оценивать ситуацию и искать разные решения»^{88}.

Оскар и Фольмер верили, что только образованные сыщики, сторонники научного подхода, смогут ловить преступников. Остальным приходилось полагаться на удачу. «Расследование уголовного преступления — лишь частный случай анализа поведения, — пояснял своему другу Оскар. — Успех здесь зависит от того, удастся ли вам развить в себе остроту восприятия, а также память и логическое мышление»^{89}.

Ученики Оскара, полицейские-первокурсники, нередко воспринимали его слова скептически. К счастью, оба основателя учебной программы — интеллектуалы, энтузиасты своего дела — понимали всю важность просвещения будущих следователей. Дружеский союз Оскара и Фольмера, основанный на доверии и поддержке, длился всю жизнь. Схожие судьбы очень сблизили их — у обоих немецкие корни, оба рано потеряли отцов.

Вместе Фольмер и Оскар раскроют немало преступлений, в частности, дело об убийстве в Сан-Франциско, когда бандиты оставили чемодан с бомбой в толпе людей на параде и от взрыва погибло девять человек. Благодаря Оскару удалось установить, что найденные на месте преступления фрагменты взрывного устройства совпадали с частицами материалов, обнаруженных дома у одного из подозреваемых. В свою очередь, Фольмер помог Оскару сопоставить отпечатки пальцев для судебного процесса над мужчиной, который убил жену, выстрелив ей в затылок. На протяжении многих лет коллеги помогали друг другу бессчетное количество раз. Правда, однажды их дружба подверглась серьезному испытанию — причиной соперничества стала уникальная возможность преподавать совместно со светилами криминалистики.

К 1917 году обучение молодых специалистов уголовного розыска уже не удовлетворяло Оскара, всерьез заинтересовавшегося системой работы полиции. Несмотря на отсутствие формального опыта работы в правоохранительных органах, в возрасте тридцати пяти лет он занял пост начальника полиции города Аламида в заливе Сан-Франциско. Оскар реорганизовал работу вверенного ему полицейского департамента, а также дополнил свои знания в криминалистике, обучаясь почерковедению у знаменитого судебного эксперта Томаса Кайки.

Каждое занятие требовало от Оскара точности, дисциплины и неусыпного внимания к деталям. И все они подразумевали невероятное умение соединять тысячи важных фрагментов информации и при этом помнить, где они находятся и как их использовать. В каждом углу лаборатории Оскара содержалось огромное количество материалов — на книжных полках, на столах, в шкафах, и каждая единица была строго классифицирована в соответствии с его системой учета. Четкий подход Оскара наглядно демонстрировал его ученикам и коллегам грамотный способ организации вещественных доказательств в процессе расследования преступлений. Чем больше трудностей преодолевал Оскар, чем тщательнее все организовывал, тем надежнее схемы и графики ограждали его от преследовавших с детства паники и неуверенности.

С того самого дня, когда Оскар надел белый халат фармацевта двадцать лет назад, он превратился в эффективного, талантливого и фантастически дисциплинированного специалиста, способного обследовать место преступления и определить, какой из несметного количества имеющихся тестов поможет раскрыть дело.

К 1918 году у Оскара и его супруги Марион подрастали двое сыновей — восьмилетний Теодор и четырехлетний Мортимер. И Оскар решил, что настало время для новых профессиональных свершений. В январе он, обойдя более сотни других кандидатов, получил должность первого главы городского комитета общественной безопасности в Боулдере, штат Колорадо, с зарплатой порядка 5000 долларов в год^{90}. Однако работа на этом посту длилась лишь год. Внезапно скончался Томас Кайка, и Оскару пришлось вернуться в Сан-Франциско, чтобы продолжить дело своего наставника. С тех пор великий криминалист занимался экспертизой документов и продолжал преподавать в университете Беркли с Фольмером. С переездом окрепла дружба Оскара с человеком выдающегося ума, библиографом-консультантом, которого он знал со времен Такомы — его собственным доктором Джоном Ватсоном.

Оскар делился мнением о других криминалистах только с ним, чего никогда не позволял себе ни в беседах с женой, ни с коллегами из университета. Он изливал досаду в сотнях писем лишь самому доверенному лицу — Джону Бойнтону Кайзеру^{91}. Со своей первой встречи в Вашингтоне в 1914 году они переписывались почти еженедельно. «Эта самореклама скорее ради желания покрасоваться перед публикой, а не во имя научной ценности якобы сделанных им открытий», — писал Оскар другу об одном своем конкуренте.

Впрочем, тридцатичетырехлетний библиотекарь был не только близким другом Оскара, но и блестящим исследователем и известным автором. Кайзер разрабатывал руководства для библиотекарей по организации хранения муниципальных и юридических документов, а также составлял национальные библиографии стран Латинской Америки. Кроме того, он увлекался криминалистикой и даже написал статью для журнала, издаваемого Американским институтом уголовного права и криминологии, о преступниках, которые похищали и продавали детей.

Кайзер получил степень магистра библиотековедения в знаменитой Школе библиотечного дела штата Нью-Йорк в Олбани в 1917 году. Выпустившись из нее, Кайзер сначала работал в Библиотеке штата Техас, затем на более высокой должности в Иллинойсском университете и, наконец, переехал в Такому. Он стал для Оскара мудрым советчиком, кладезем бесценных сокровищ. На протяжении сорока лет Кайзер высылал ему сотни книг, сопровождая их полезными замечаниями. Помощь друга не раз выручала Оскара.

Кайзер — осанистый, щегольски одетый мужчина с редеющими темными волосами и усами щеточкой, обладатель яркого цветистого слога, страстный биб— лиофил и детектив-любитель. Он часто подсказывал Оскару, где найти полезные статьи, например, материал о методах определения подлинности документа: «На странице 363 журнала Американской ассоциации юридических библиотек вы найдете список из десяти признаков, по которым можно отличить оригинал от репринта[15]. Возможно, это вам когда-нибудь пригодится»^{92}.

Оскар поверял Кайзеру личные проблемы, тревоги о здоровье и финансовом благополучии и, конечно, подробности расследования преступлений. Читая лекции студентам или выступая в суде, Оскар производил впечатление невозмутимого и уверенного в себе человека — настоящий гуру криминалистики. Однако за внешним хладнокровием скрывались сомнения и комплексы, о которых мало кто знал, кроме Кайзера.

«Порой я умиляюсь тем, как вы настойчиво называете меня великим сыщиком, — писал ему Оскар. — А иногда изумляюсь, с чего вы это взяли? Помню, в одном из недавних писем я признался вам, что предпочитаю не разговаривать с людьми. Мне достаточно на них посмотреть»^{93}.

Когда Оскару попадались особенно сложные дела, Кайзер подсказывал, с какими книгами и документами следует ознакомиться. Во время Первой мировой войны, когда Оскар расшифровал для американского правительства вражеские коды, о талантливом криминалисте написали в зарубежных газетах. В 1916 году индийские борцы за национальное освобождение попытались поднять восстание против британских колонизаторов — заговор «Гадар»[16]^{94}. Несколько месяцев Оскар под руководством преподавателей изучал три индийских диалекта, на которых вели переписку заговорщики. Просто перевести коды было недостаточно; Оскар погрузился в нюансы языка, дабы расшифровать сообщения и доказать их авторство на основе характерных слов и стиля письма. Здесь-то и понадобились знания по анализу письменных и печатных текстов.

С помощью полученных от Кайзера книг Оскар проанализировал несколько сотен письменных и печатных документов, и, вооружившись химикатами, сумел определить состав чернил. В результате совместной работы Скотленд-Ярда и американского правительства заговор, в котором участвовали более тридцати подпольщиков, удалось раскрыть. К концу войны Оскар заслужил чин капитана резерва инженерных войск США и восхищение федеральных следователей.

В 1920 году Оскар провел почерковедческую экспертизу для суда над чемпионом по боксу в тяжелом весе Джеком Демпси, которого обвиняли в уклонении от призыва на воинскую службу. Хоть Оскару и не пришлось занимать место свидетеля, «Костолома из Манассы» оправдали.

С помощью сравнительного анализа волос талантливый криминалист подтвердил виновность двух солдат в смерти таксиста из города Салинас, наступившей от избиения дубинкой. Работая над каждым делом, Оскар приоткрывал Кайзеру манящую и загадочную «кухню» судебной экспертизы. «Прилагаю фотокопию снимка, показывающего волосы так, как они были обнаружены на дубинке, — писал Оскар Кайзеру. — Я сумел бесспорно доказать, что волосы на дубинке принадлежали таксисту»^{95}.

Они пересылали друг другу книги и фотографии, обменивались мнениями. Оба читали запоем и с увлечением следили за новостями. А кроме того, у них имелся еще один общий интерес — филателия. В детстве Оскар любил разбирать даты на проштемпелеванных почтовых марках. «При первой же возможности пришлите, пожалуйста, трехцентовую марку с Линкольном, о которой вы упоминали»^{96}, — просил он Кайзера.

Между приятелями часто завязывались интеллектуальные поединки, однако это никоим образом не влияло на их крепкую дружбу. Оскар и Кайзер посвящали друг друга в такие детали, о которых не знал ни один человек, даже их жены — особенно жены.

Кайзер понимал, что на самом деле жизнь «светила криминалистики» была далеко не проста, ведь Оскар постоянно переживал за финансовое благополучие своей семьи. В 1921 году ученый расширил криминалистическую лабораторию, которая отныне заняла весь первый этаж его трехэтажного особняка на холмах Беркли. В просторной лаборатории с большими окнами, выходящими на залив Сан-Франциско, он, наконец-то, мог работать как следует. Это помещение стало первым офисом Генриха с тех пор, как четыре года назад он уехал из Такомы.

«Теперь в моем распоряжении три комнаты, — хвастал он Кайзеру. — В первой лаборатория и отсек для фотоувеличения и микрофотографии; отдельная полностью оборудованная темная комната; и приемная, где рабочее место секретаря и вспомогательная библиотека»^{97}.

Увы, расширение лаборатории стоило немало, и это добавило волнений Оскару, от которого зависели двое малолетних сыновей и жена. Экономический спад 1920 года ударил по его бизнесу, и, как когда-то отец, Оскар с ужасом смотрел, как растет стопка неоплаченных счетов.

«Недавняя покупка автомобиля пробила в бюджете такую брешь, что теперь мне придется трудиться всю зиму, чтобы хоть как-то привести дела в порядок»^{98}, — признавался он Кайзеру.

Словно убегая от призрака Августа Генриха, сын изо всех сил старался не повторить судьбу отца. Он стал жестко контролировать семейные расходы: особые тетради пухли от тысяч записей. Лет десять назад Оскар начал составлять график хозяйственных трат жены. У него накопились горы бумаг с перечислением сумм, потраченных на продукты, страховку, одежду, книги — словом, всего, на что уходили деньги. Информация сама по себе не сложная, но ее количество ужасает! Сохраняя подробнейший архив, Оскар ощущал, что контролирует свой бюджет, даже когда это было не так.

В 1915 году он задержал выплату по кредиту за дом в Такоме. Последовавшие судебные разбирательства затянулись на три года. Когда семейство Генрих перебралось в Боулдер, их почту стал получать живший в Такоме Кайзер. В 1918 году верный друг послал Оскару срочную телеграмму, где сообщал об угрозах со стороны банка. «„Банкерс траст компани“ обратилась в суд за взысканием заложенного имущества. Вынесено решение об удовлетворении иска на сумму более 1100 долларов. Если не уладите дело, дом уйдет с молотка!»^{99} — говорилось в телеграмме Кайзера.

Оскар погасил задолженность и вернул право владения домом, однако денежные неурядицы не прекращались. В 1921 году, несмотря на растущий долг, он дополнительно открыл небольшую лабораторию в Сан-Франциско для местной клиентуры. На первый взгляд это решение может показаться чудовищной ошибкой, но Оскар делал все, чтобы оставаться успешным и конкурентоспособным экспертом. Ему приходилось идти в ногу со временем — желание расширять бизнес, хоть и логичное, одновременно грозило рисками.

Внезапная смерть отца превратила жизнь шестнадцатилетнего подростка в постоянную борьбу. Эта трагедия навсегда породила у юноши панический страх перед нищетой. Оскар прилагал все усилия, чтобы обеспечить сыновьям лучшую жизнь — счастливое и безопасное, в отличие от его собственного, детство с обилием игрушек, еды и веселья.

И наконец, в 1921 году талантливому ученому впервые выпал шанс принять участие в расследовании, благодаря которому имя Э. О. Генриха замелькает в заголовках мировой прессы, а Август Фольмер назовет его «величайшим экспертом-криминалистом Америки»^{100}. Это было тяжкое бремя ответственности для человека, всю жизнь терзаемого тревогами и сомнениями. И все же Оскар наступил на горло своим страхам и решительно шагнул навстречу судьбе. Громкое расследование в первый — но не в последний раз — привлечет к нему внимание мировой прессы.

Густое серое облако тумана поглотило небольшую Колму[17], штат Калифорния. Влага пропитала потрепанные комбинезоны людей и осела на ровных рядах гранитных надгробий католического кладбища Святого креста. Промозглой ночью 2 августа 1921 года те, кто пришел на кладбище, зажгли в каменных нишах огни.

Колма, безусловно, стала обителью призраков. Десятилетиями городок жил за счет смерти: усопшие обеспечивали заработок здравствующим. Еще в 1849 году сотни тысяч старателей ринулись в местечко неподалеку от Сан-Франциско на поиски золота, способствуя распространению смертельных болезней. Сколачивались огромные состояния, но и смерть собирала огромную жатву. В городе не хватало места, чтобы хоронить умерших.

Через пятьдесят лет в Сан-Франциско запретили строить кладбища: земля была слишком ценной, чтобы отдавать ее под могилы. В 1914 году власти города начали эксгумацию покойников — тысячи тел вынимали из могил и засовывали в повозки. Жуткие караваны тянулись от Мишн-стрит до Колмы, что в пятнадцати километрах к югу от Сан-Франциско. Процесс перезахоронения стоил семьям по 10 долларов за одного усопшего. В противном случае тела помещались в общие могилы.

В последующие годы вагоны на электрической тяге ежедневно возникали из тумана, словно образы, сошедшие со страниц готического романа: мрачные махины с зашторенными окнами напоминали гробы. Внутри на циновках действительно перевозили гробы с телами, а рядом на плетеных креслах в течение часовой поездки сидели скорбящие родственники покойных. Траурные вагоны были расписаны спереди золотой краской, что недвусмысленно указывало горожанам на их назначение^{101}.

Боˊльшую часть Колмы, занимающей пять квадратных километров, отвели под кладбища. Похоронные процессии стали для городка ежедневным ритуалом. Среди тех, кто нашел здесь последнее пристанище, были и знаменитые на всю Америку легендарные личности вроде стрелка Уайетта Эрпа[18] и джинсового магната Ливая Страуса[19].

Почти все жители Колмы так или иначе подвизались в похоронном деле. За двадцать лет город с несколькими сотнями жителей принял 150 тысяч покойников. В 1924 году Колма превратилась в некрополис — огромное кладбище, которое называют «Городом душ». Дабы духовно поддержать скорбящих родственников, постоянно приезжающих в Колму, здесь стали строить церкви. В 1921 году к священникам в городках вроде Колмы относились с особым благоговением, считая их неприкосновенными для сил зла.

Отец Патрик Хеслин^{102}, священник католической церкви Святых ангелов на Сан-Педро-роуд, тихо сидел у себя в кабинете, а на улице, в метре от крыльца, клубился туман. Мэри Вендел, которая уже семь лет работала экономкой священника, суетилась на кухне дома — большого здания, примыкавшего к церкви. Лучи фар крадущихся по дороге автомобилей едва пробивались сквозь плотную завесу тумана, поглотившего робкий свет вечернего солнца.

В свои пятьдесят восемь отец Хеслин, рослый и крепкий, с темной, чуть поредевшей шевелюрой и ирландским акцентом уроженца графства Лонгфорд, по-прежнему оставался привлекательным мужчиной. Проповедуя с кафедры каждое воскресенье, святой отец стал для прихожан добрым и авторитетным наставником. Отец Хеслин и его экономка приехали в Колму лишь десять дней назад^{103}. Служа на предыдущем месте, в церкви Терлока, в полутора сотнях километров отсюда, святой отец мудро руководил паствой, не отказывал в полезном совете отчаявшимся парам, приобщал к вере молодежь. Он надеялся продолжить те же традиции и здесь, в Колме.

Через дорогу от дома священника к тротуару подъехал автомобиль. Урчание двигателя замолкло, кто-то перешел на эту сторону дороги. В доме раздался звонок, и в дверь тут же стали неистово колотить. Отец Хеслин слышал, как экономка отперла замок и распахнула дверь.

— Там мужчина зовет вас к умирающему другу, — сообщила экономка.

В ее голосе явно слышалось беспокойство. Посетитель дико нервничал, казалось, он едва владеет собой. Одет незнакомец был совершенно неподобающе для ночной поездки, и, сколько Мэри ни уговаривала его зайти в дом, категорически отказывался.

— Я очень тороплюсь. — У мужчины от волнения прорывался сильный акцент.

Поздний посетитель встревожил экономку, а отца Хеслина заинтриговал. Священник поспешил ко входной двери, желая увидеть человека, который отважился ехать к нему сквозь густой туман ради друга. Вскоре святой отец с изумлением разглядывал незнакомца. Лицо гостя скрывала шляпа с огромными полями и поднятый воротник большого тяжелого пальто. Заметив смуглую кожу мужчины, экономка сообразила, что он не американец. Глаза незнакомец прятал за темными очками — нередкий аксессуар водителей модных в 1920-е автомобилей с открытым верхом. Однако, учитывая вечернее время и туман, очки смотрелись нелепо. Любопытная соседка, выйдя на крыльцо, рассматривала припаркованную возле ее дома машину и силилась расслышать разговор на пороге дома священника.

Экономка удалилась в другую комнату, чтобы незнакомец мог переговорить со святым отцом с глазу на глаз. Объяснив, что у его друга чахотка, от которой тот скоро умрет, незнакомец попросил отца Хеслина прочесть над несчастным молитву, дабы приготовить его душу к переходу в мир иной. Священник согласился помолиться вместе с умирающим и отпустить ему грехи.

В девятнадцатом и начале двадцатого столетия больше всего жизней в США уносил туберкулез^{104}. На самом деле Американская ассоциация пульмонологов появилась в 1904 году именно из-за распространения этой смертельной болезни. В 1920-х туберкулез, или, как его тогда называли, «чахотка», был смертельным приговором. Недуг поражал прежде всего бедных горожан: слабость, обильная потливость по ночам и страшные приступы кашля постепенно сводили больных в могилу.

Отец Хеслин понимал всю опасность поездки к больному — ведь туберкулез невероятно заразен. Порой и доктора отказывались посещать таких пациентов. Впрочем, священник твердо верил в христианское самопожертвование. Экономка вернулась в прихожую и тихо спросила у святого отца, собирается ли он поехать к умирающему. Отец Хеслин ответил утвердительно.

— Вернусь, как только смогу, — уверил он Мэри.

Незнакомец и священник вышли за дверь. В щель между плотными шторами экономка видела, как водитель уселся за руль небольшого «форда», нажал кнопку пуска двигателя и, развернув автомобиль в сторону выезда на шоссе, остановился. Святой отец торопливо подошел к машине и сел на пассажирское сиденье. Больше отца Патрика Хеслина никто не видел…^{105}

1920-е часто расписывались в национальных журналах яркими красками: десятилетие блеска, джаза, контрабандного алкоголя и подпольных баров. Но для многих американцев это вовсе не были «ревущие двадцатые», как на вечеринках Джея Гэтсби. Вопреки обещаниям правительства, окончание Первой мировой войны в 1918 году не оживило экономику. Раненые, обозленные солдаты возвращались домой, понимая, что шансов найти работу почти нет. Большинство семей едва сводили концы с концами — в течение двенадцати месяцев после конца войны уровень безработицы удвоился^{106}, достигнув двадцати процентов. Бурные процветающие двадцатые начались лишь с 1923 года. А пока многие прозябали в нищете, с которой не мог справиться даже недавно избранный в Белый дом Уоррен Гардинг[20].

Кроме того, в 1921 году исполнился год со времени введения сухого закона, послужившего еще одной причиной уныния среди американцев. Как только закон вступил в силу, в стране на четверть подскочил уровень преступности^{107}. Полиция охотилась за бутлегерами, тюрьмы были переполнены. Для содействия полиции Бюро сухого закона «делегировало» свои полномочия членам Ку-клукс-клана^{108}, которые воспользовались этим для запугивания бедных иммигрантов и темнокожих американцев.

Несмотря на запрет, употребление алкоголя продолжалось повсеместно, и количество арестов за вождение в нетрезвом виде выросло на восемьдесят процентов^{109}. Процветали и другие виды нелегальной деятельности. В 1920-х несколько разрозненных бандитских группировок объединились в гангстерский синдикат, из-за чего произошел резкий взлет преступности. Главари американской мафии вроде Аль Капоне начинали с бутлегерства, которое процветало в Нью-Йорке, Чикаго и других крупных городах. Братья Ньютон^{110} — самые удачливые грабители поездов и банков в истории — в 1920-х обчистили шесть железнодорожных составов, хотя часто сталкивались с вооруженной охраной. По всей Америке сыщики ломали головы над резко усложнившимися преступлениями. Так и загадка пропавшего в августе 1921 года священника поставила в тупик лучших специалистов органов правопорядка.

Когда отец Патрик Хеслин не вернулся к полуночи, Мэри Вендел заподозрила неладное. Она слонялась по незнакомому двухэтажному дому, стараясь занять себя шитьем. В конце концов, экономка рассудила, что соборование может занять какое-то время, особенно если больной страшится смерти. Вскоре Мэри уснула с мыслью, что завтра утром наверняка услышит чудесные переливы церковного колокола. Звонить в него была одна из многочисленных обязанностей отца Хеслина. Но утром, обнаружив, что колокол молчит, а спальня священника пуста, экономка позвонила архиепископу в Сан-Франциско. «Он уехал со смуглым мужчиной невысокого роста, возможно, иностранцем», — сообщила Мэри взявшему трубку клерку.

Архиепископ Эдвард Ханна развеял ее сомнения: если священник не уведомил свою экономку о ближайших планах, это еще не повод для паники. Однако вскоре клерк вручил Его Высокопреосвященству срочную депешу с наклеенной двухцентовой маркой. Архиепископ Ханна вскрыл конверт и стал внимательно читать письмо. Теперь и он заволновался.

Оскар Генрих поправил очки и внимательно вгляделся в очертания букв, накарябанных на листке бумаги^{111}. Он стоял в отделении почтовой службы Сан-Франциско, бережно держа в руках письмо. С момента исчезновения отца Хеслина прошло несколько дней, и Оскар ощущал нетерпение, которое переполняло стоявших рядом следователей. Некоторые сыщики, например замечательный начальник полиции Беркли Август Фольмер, действительно могли помочь. Но большинство полицейских (любивших называть Оскара «доком») лишь путались под ногами. К какому типу относились эти ребята, Оскар еще не понял.

Сорокалетний криминалист знал, что следователи отнесутся к нему неприязненно. В полиции Сан-Франциско очень опасались гнева встревоженной общественности. Ведь только дьявол решился бы поднять руку на католического священника. Оскар догадывался, что идея нанять его принадлежала не следователям. Странное, почти бессвязное письмо, полученное архиепископом вскоре после исчезновения отца Хеслина, повергло полицейских в ступор, и тогда Его Высокопреосвященство вызвал Оскара.

«Пришлось СТУККНУТЬ его четыре раза. Он без чувств из-за давления на мозг. Поэтому лучше поспешите и без глупостей. Сегодня в 9 вечера», — гласила странная безграмотная записка^{112}.

Это было требование выкупа, объемом более шестисот слов, написанное от руки вперемежку с кусками печатного текста. Складывалось ощущение, будто двое разных людей вырывали лист бумаги друг у друга из рук. Автор письма требовал 6500 долларов — сумма, на взгляд Оскара, довольно странная. Обычно похитители округляли свои притязания в боˊльшую или меньшую сторону. Правильно составленные отпечатанные предложения резко контрастировали с дикими каракулями, отличавшимися косноязычием и массой орфографических ошибок.

Оскар поднес листок к глазам и осторожно потер бумагу между пальцев. В структуре текста ничего особенного в глаза не бросалось. Требования похитителей ужасали, если окажутся правдой, и удивляли изобретательностью, если автор блефовал. Оскар обратил внимание на пробел после слова «отец». Значит, бандиты не задавались целью похитить именно отца Патрика Хеслина, но к преступлению, безусловно, подготовились. Скорее всего, похититель был очень умным. Или сумасшедшим. Либо и то, и другое.

Автор послания предупреждал, чтобы в полицию не обращались, иначе отец Хеслин погибнет — угорит насмерть, заточенный в винном погребе. Бессвязная записка оставляла мрачное впечатление; похититель заявлял, что на военной службе ему уже приходилось убивать.

«Я служил пулеметчиком в Аргоне[21], и мне приходилось всаживать в солдат тысячи пуль. Убить человека мне не впервой».

Дальнейший текст смахивал на тираду злодея из дешевого детектива. Похититель требовал, чтобы архиепископ положил деньги в запечатанный конверт и в ближайшее время ждал указаний, куда их привезти.

«Выйдите из машины с деньгами в руках и следуйте вдоль шнура, прикрепленного к белой разметочной полосе [на дороге], пока он не кончится. Затем положите конверт на дорогу и возвращайтесь обратно в город», — гласило письмо.

Архиепископ признался Оскару, что честно ждал следующих инструкций, но они так и не последовали. А пока по распоряжению начальника полиции Сан-Франциско самолеты искали с воздуха^{113} следы автомобильной аварии вдоль туманного прибрежного шоссе. Сотни добровольцев с собаками-ищейками прочесывали каждый клочок маршрута в сторону Салада-Бич и Педро-Маунтин — именно в том направлении уехал автомобиль незнакомца. Полицейские выглядывали вниз с края нависающих над океаном скал. И вскоре загадочное дело о калифорнийском священнике превратилось в общенациональный спектакль.

Газеты по всей стране устроили настоящий хаос, распространяя необоснованные конспирологические теории. «Священника похитили ради тайного венчания?»^{114} — вопрошала «Окленд трибьюн». Полицейские Сан-Франциско старались не допустить утечки информации, но один офицер все же подкинул репортерам небольшой намек: «Кому-то понадобился священник, причем срочно». «Такое заявление может означать только одно — обряд венчания и, возможно, по принуждению», — написал журналист.

Хоть следователей и забавляли подобные версии, главное было защитить от прессы настоящие зацепки. Задача не из легких: Колму, крохотную точку на карте США, наводнили репортеры. Газетчики безжалостно преследовали Мэри Вендел, экономку священника. Некоторые даже обвиняли ее в пособничестве преступнику.

— Я уже все сказала!^{115} — крикнула Мэри наседавшим журналистам. — Мне без конца приписывают то, чего я не говорила!

— Почему вы не заявили об угоне автомобиля отца Хеслина? — раздалось из толпы.

— Автомобиль не угоняли! — возмутилась экономка.

На самом деле священник отвез машину в местную ремонтную мастерскую, но облако ложных сведений и слухов вокруг расследования продолжало разрастаться. Три соседки независимо друг от друга подтвердили: человек, который увез отца Хеслина, «не похож на американца», и тогда газеты дружно закричали, что любимого многими священника похитил некий иностранец. Отсутствие информации доводило журналистов до безумия. Их статьи еще больше подогревали ксенофобские настроения в городе, где большинство населения составляли белые.

Следователи оказались в тупике, имея на руках единственную зацепку — странную записку с требованием выкупа. К расследованию привлекли трех известных экспертов-почерковедов^{116}, чтобы, сопоставив печатные и рукописные фрагменты послания, они смогли бы установить круг подозреваемых в авторстве документа. Каждый специалист заявил, что ни одна исправленная, дописанная или стертая буква не ускользнет от его глаз. Каждый проводил химический анализ чернил, пытаясь определить, какой именно перьевой ручкой писали записку.

Среди приглашенных экспертов был и Оскар Генрих — к 1921 году его лаборатория начинала обретать известность в области почерковедческого анализа. А другим специалистом оказался человек, который на всю жизнь станет злейшим врагом Оскара, его вечной головной болью. Работа над делом пропавшего священника разожжет между ними непримиримое, а временами и постыдное соперничество, которое окончится лишь с внезапной кончиной одного из специалистов пятнадцать лет спустя.

Так что же искали эксперты в записке похитителя? Немногое. Почерковедческий анализ включает две дисциплины — непосредственно анализ почерка и графологию. И по сей день их часто путают. У анализа почерка длинная и богатая история. Он появился в третьем веке, когда судьи в Римской империи сравнивали буквы в подписи и в остальном документе, дабы исключить подлог. Поначалу многое в анализе основывалось на интуиции эксперта, однако во второй половине девятнадцатого века почерковедение стало одной из образовательных дисциплин. Впрочем, «специалисты», уверявшие, что знают толк в почерковедческом анализе, в большинстве своем были самоучками и самозванцами, а качество их работы сильно варьировалось.

В начале двадцатого века специалистов по судебной почерковедческой экспертизе часто приглашали, чтобы установить факт подделки документа. За несколько месяцев до истории с пропавшим священником Оскар в сотрудничестве с другим специалистом делал почерковедческую экспертизу фальшивого завещания в Монтане^{117} — предметом тяжбы служило поместье стоимостью более 10 миллионов долларов. Оскар вместе со своим коллегой сумели доказать, что завещание ненастоящее: заслуженная, хоть и скромная, победа закона.

Постепенно анализ почерка завоевывал доверие и признание юристов. Почерковедческая экспертиза уже не ограничивалась лишь завещаниями и правами на особняки. С наступлением двадцатого века специалистов по анализу почерка все чаще привлекали к участию в уголовных процессах. Юристы и судьи с успехом пользовались тем, что вещественные доказательства — следы обуви, отпечатки пальцев, пули и отметины от зубов — индивидуальны и неповторимы. И раз почерковедческая экспертиза вовсю использовалась в гражданском суде, почему бы не начать применять ее в уголовном?

Идея почерковедческой экспертизы заключается в том, что манера выводить буквы определенным образом у каждого человека своя. Следовательно, с помощью подписи или фрагмента рукописного текста можно установить авторство конкретного человека столь же точно, сколь и посредством дактилоскопии. Сегодня мы знаем, что это не так. Наш почерк сильно зависит от окружающих обстоятельств, вида письменных принадлежностей, возраста и даже настроения — он изменчив и непредсказуем. А потому анализ почерка в качестве техники криминалистической экспертизы в большинстве случаев ненадежен.

В 2009 году Национальная академия наук США провела крупное исследование^{118}, в ходе которого изучался ряд техник криминалистической экспертизы. Ученые пришли к следующему выводу: некоторые образцы почерка не столь уникальны, чтобы однозначно определить подделку. «В ряде случаев фальшивки определялись, исходя из постулата о неизменности подписи, а это противоречит факту, что наш почерк непостоянен»^{119}, — значилось в отчете. Иными словами, если подпись в разные дни может отличаться, причем в зависимости от многих факторов, то подобная идентификация личности не эквивалентна, скажем, идентификации по отпечатку пальца.

Впрочем, исследователи сошлись во мнении, что анализ почерка все же не лишен определенной научной ценности, особенно в случае четкого, хорошо структурированного текста со специфическими нюансами. В более длинных кусках рукописи могут встречаться повторяющиеся характерные особенности, которые служат ориентирами для экспертизы. Тем не менее данная техника не самоценна. То есть в ходе следствия анализ почерка может иногда применяться в качестве вспомогательного, но никак не главного мероприятия. Однако в начале 1920-х почерковедческая экспертиза только-только получила «зеленый свет» в уголовных судах, и бизнес Оскара по определению подлинности документов процветал.

Помимо анализа почерка, существовала еще одна, менее авторитетная дисциплина — графология^{120}. Некоторые считали, что графология по сравнению с анализом почерка — то же, что и астрология относительно астрономии, скорее искусство, а не наука. Если анализ почерка предполагал сопоставление особенностей двух отрывков текста, то графология, как утверждали ее адепты, могла выявить характер автора — психологическая подоплека стиля письма работала якобы не хуже знакомого всем психологического портрета. Графологи заявляли, что в силах даже установить душевное состояние человека в момент написания документа. Например, люди, которым нечего скрывать, склонны выводить заглавную «О» практически замкнутым овалом; зато автору, замкнувшему нижнюю петлю у строчной «g», скорее всего, не хватает уверенности в интимных отношениях.

Выводы графологов не пользовались особым уважением, и судебная графология (как ее ныне именуют) считалась псевдонаукой на протяжении более ста лет. Оскар Генрих графологией не занимался и даже высмеял эту технику в одном из писем к своему лучшему другу, Бойнтону Кайзеру. В нем Оскар провел небольшой самоанализ на основе собственной манеры написания тех или иных букв. «Обратите внимание, как мои строки устремляются ввысь, указывая на уверенную, оптимистичную натуру, — язвил он. — А теперь вниз: типичная картина для пессимиста. Но не волнуйтесь! Просто край листа, на котором я пишу, попал на пресс-папье жены»^{121}.

Оскар знал, что графология абсурдна и даже вредна: сыщики рисковали пропустить важные улики, полагаясь на ошибочный психологический портрет преступника. Но общественность и полиция требовали ответов, а в деле отца Патрика Хеслина выводы графологов давали хоть какую-то надежду. Для изучения записки с требованием выкупа полиция пригласила двух графологов. Оскару оба специалиста сразу же не понравились. Работу немца, Карла Айзеншиммеля, он счел безалаберной. Но то, что делал другой графолог, местный эксперт Чонси Макговерн, по мнению Оскара, было не просто безумно — это было опасно! Сорокавосьмилетний графолог будет долгие годы очернять профессиональную репутацию Оскара. А пока Макговерн всего лишь вызывал раздражение.

Оскара огорчало, что полиции потребовалось мнение еще двух экспертов, однако, как и всегда, в силу обстоятельств он проявил дипломатичность. В конце концов, его имя только набирало вес, а потому вежливое обхождение с заказчиком имело огромное значение. Оскар пожал руки обоим экспертам и скромно отошел в сторонку.

По мнению Айзеншиммеля и Макговерна, таинственный автор послания, скорее всего, бывший солдат, военный телеграфист. Безусловно, смелое заявление! Особенно учитывая, что похититель четко указал свой род занятий на военной службе. Едва ли этот вывод мог продвинуть следствие. Эксперты пошли и дальше: на основании формы букв и общей бессвязности текста Айзеншиммель и Макговерн пришли к заключению, что похититель безумен.

«Автор документа страдает психическим расстройством, — с уверенностью заявил Макговерн. — Особенности печатных „H“ и „A“ характерны для душевнобольных людей»^{122}. Айзеншиммель вторил: «Шрифт, использованный в печатном фрагменте внизу документа, обычно выбирают лица, страдающие слабоумием».

Оскар тяжко вздыхал. Представленные выводы едва ли могли помочь следствию, так как не содержали конкретики. Графологическая экспертиза была пустой тратой времени, как обычно. Айзеншиммель — старый самовлюбленный брюзга. Несмотря на несколько громких провалов (его раздутое эго часто приводило к катастрофическим фиаско в ходе открытых судебных заседаний), семидесятипятилетний немец все еще пользовался уважением у судей и следователей. Пышные седые усы, безупречные костюмы-тройки и сильный акцент — пожилой немец смотрелся опытным профессионалом. И Оскар ему в этом явно завидовал. Айзеншиммель выступал в суде в качестве эксперта по подлинности документов не одно десятилетие, а Оскар был всего лишь юнцом. В нынешнем деле главным экспертом назначили именно Айзеншиммеля, тогда как Оскару предназначалась роль второго, а то и третьего плана. Молодой криминалист скрепя сердце выказывал почтение старшему коллеге, однако подобные церемонии сильно задевали чувствительную натуру гения, чья самооценка росла с каждым раскрытым делом.

«Я должен выполнять всю черную подготовительную работу, — горько сетовал Оскар в письме Кайзеру. — Притворяться перед стариком, что все делается по его указаниям, и, вероятно, отдать лавры победителя в этом деле»^{123}.

Оскара, приверженца строгих научных методов, приводила в бешенство необходимость подчиняться эксперту, чей подход и специализация не вызывали доверия. Айзеншиммель был шарлатаном. Но второй эксперт оказался еще хуже: самоуверенный, напыщенный циник^{124}. Оскар не сомневался: Макговерн — мошенник, чья ненадежная методология обрекала на гибель квалифицированную почерковедческую экспертизу.

У Макговерна, как и у Айзеншиммеля, имелось несколько сомнительных пунктов в послужном списке, и Оскар переживал, что эти недостойные (а порой и неэтичные) эпизоды дискредитируют судебный анализ почерка в целом. Порядка двадцати лет назад государственные обвинители, представляющие американское правительство, добились ареста Макговерна за дачу ложных показаний^{125}. Его обвинили в преувеличении собственной квалификации в ходе представления экспертного заключения на одном из судебных процессов. Хотя в итоге Верховный суд США снял обвинение, репутация Макговерна была подмочена. И все же в эпоху зарождения криминалистики, когда каждый мог назваться экспертом в любой области, Макговерн пользовался у работников прокуратуры доверием благодаря своей уверенности во время выступлений в суде. Вот такие два «эксперта» оказались соперниками Оскара — «профан» и «лжец», как назвал их молодой ученый.

На протяжении долгой трудовой деятельности Оскара Чонси Макговерн станет его основным противником. На деле он был лишь одним из многих экспертов, которые пытались устроить скандал в суде, чтобы публично очернить Оскара, причем последний отвечал им той же монетой. Жесткие перепалки смущали присутствующих в зале и приводили в смятение судей. Однако теперь и Оскара, и Макговерна наняла сторона обвинения с тем, чтобы они с помощью анализа почерка установили личность похитителя. Почтовые служащие вручили Оскару записку с требованием выкупа. Он внимательно осмотрел документ.

— Кое-что я могу сказать уже сейчас, — заявил следователям криминалист. — Кто бы это ни писал, он изобличил свою профессию.

— Что вы имеете в виду? — спросил один из сыщиков.

— Автор послания — кондитер^{126}, — ответил Оскар, пристально глядя на него сквозь очки.

— Ну-ка расскажите! — хохотнул тот.

— Этот шрифт применяется кондитерами. Любого хорошего специалиста обучают такому письму.

Следователи разом перестали улыбаться.

— Обратите внимание на вогнутые вертикальные фрагменты букв «А» и «H», подковообразная горизонталь у «Т» и квадратный низ у «U». Подобный декоративный шрифт используется для надписей на тортах. В следующий раз, когда вам подадут именинный торт, приглядитесь, как выведены глазурью буквы, — пояснил ученый.

Полицейские отнеслись к словам криминалиста скептически, но Оскара не нанимали убеждать их. Его задача — беспристрастно изучить улику.

— В городе полным-полно кондитеров! — загалдели сыщики.

Оскар ухмыльнулся. Как он и предполагал, от полиции помощи ждать не придется. В то время психологическое состояние преступников оценивалось исключительно после задержания, да и то лишь ради определения вменяемости. Новаторство Оскара заключалось в том, что он хотел установить личность преступника до ареста. Он сосредоточивался на зацепках, характеризующих привычки, — это был прототип нынешней системы составления психологических портретов преступников. Такого в Америке не делал никто.

Психологические портреты преступников составлялись на протяжении истории, начиная со средневековых «экспертов», пытавшихся обнаружить еретиков. Первый известный психологический портрет уголовного преступника был составлен в 1888 году инспекторами Скотленд-Ярда, которые надеялись получить хоть какую-то информацию о Джеке-потрошителе, исходя из его писем и вида обнаруженных жертв^{127}. В Америке составление портретов войдет в широкую практику лишь с 1950-х, и только в 1970-х в ФБР появится Отдел поведенческого анализа. Оскар опережал свое время, считая, что сможет восстановить сцену преступления на основе привычек и действий преступника: «Я это делаю, изучив улики, которые оставляет преступник».

По мнению Оскара, заключение Айзеншиммеля и Макговерна о безумии похитителя было нелепо. Ученый возразил, что у каждого преступника имеются свои привычки, они неизбежны, и часто даже сам убийца их не осознает. Но привычки его и выдадут. Кондитер, совершивший убийство, остается кондитером. Именно поэтому записка о выкупе выведена таким необычным шрифтом. Преступник действовал по привычке, не задумываясь. И его действия станут первым штрихом в психологическом портрете. Оскар твердо верил, что прежде всего сыщики должны внимательно изучить улики, дабы установить личность преступника, и лишь потом искать мотив — и доказал свою правоту делом.

Пока полиция рыскала по холмам вокруг Колмы в поисках дьявола, Оскар сделал единственное заявление: «Ищите кондитера».

Для архиепископа в Сан-Франциско расследование обернулось настоящим кошмаром. Каждый вечер он молился, чтобы отца Хеслина нашли живым. На календаре было уже 10 августа — со времени похищения прошло восемь дней. Накануне под дверь его резиденции подсунули новое письмо, в котором сообщалось, что священник пока жив. Второе послание оказалось еще более странным. Бессвязный текст изобиловал туманными намеками, которые словно специально предназначались для того, чтобы окончательно запутать следствие.

«На этот шаг меня толкнула судьба, — признавался автор. — Болезнь и нищета не оставили другого выбора. Я очень нуждаюсь в деньгах»^{128}.

Похититель указал новые условия выкупа — сумма увеличилась более чем вдвое и составляла уже 15 000 долларов.

«Отец Хеслин жив и просит вас о помощи. Ждите от меня новых писем».

Шериф опять пригласил двух графологов — Айзеншиммеля и Макговерна. Оскара вызывать не стали. Похоже, выводы талантливого криминалиста полицию не впечатлили. Графологи сделали увеличенную копию второго письма, подсветили бумагу лампой и вновь заявили, что автор однозначно безумец и к тому же трус. «Судя по почерку, автор послания невменяем»^{129}, — значилось в официальном отчете Макговерна. Еще одно бесполезное заключение, которое никак не сужало круг подозреваемых — в Северной Калифорнии явно не один умалишенный преступник. «Ни о чем», — презрительно фыркнул Оскар.

Тем временем новый неподтвержденный слух о якобы тайно доставленном в полицию третьем письме^{130} вызвал жгучий интерес у Джорджа Линна, начинающего репортера «Сан-Франциско экзаминер». Поскольку свежих деталей о расследовании давно не поступало, а многочисленные читатели требовали новостей, редактор отрядил Линна в дом архиепископа в надежде хоть что-нибудь раскопать. Вскоре молодому репортеру начнут завидовать все журналисты страны.

Линн отправился на задание в дешевом маршрутном такси, которые в Сан-Франциско назывались «джитни», и вечером прибыл в резиденцию архиепископа на Фултон-стрит, с северо-западной стороны парка Аламо-сквер^{131}. Позвонив в дверь, Джордж Линн заметил, что по широким каменным ступеням крыльца поднимается еще один человек. Репортер окинул взглядом одежду незнакомца: в мегаполисе вроде Сан-Франциско странный тропический наряд смотрелся нелепо. Элегантный кремовый костюм из смеси ангорской шерсти и хлопка, дополненный соломенной шляпой, отлично смотрелся бы на раскаленных улицах Палм-Бич^{132}, но в Сан-Франциско выглядел неуместно.

Линн с любопытством смотрел, как человек невозмутимо встал рядом, и спустя мгновение дверь в резиденцию распахнулась. Помощник архиепископа недоверчиво оглядел худощавого мужчину в светлом костюме, а Линну коротко кивнул.

— Здесь ли Его Высокопреосвященство? — поинтересовался репортер.

— Заканчивает трапезу. Вы можете подождать в приемной, — ответил помощник.

Незнакомец в экзотическом наряде скользнул внутрь и вслед за Линном и помощником отправился к приемной архиепископа.

— Я этого человека не знаю^{133}, — быстро предупредил Линн, надеясь, что помощник архиепископа выгонит незваного гостя. — Он просто вошел следом и не имеет ко мне отношения.

— Мне тоже нужно увидеть архиепископа, — резким тоном откликнулся мужчина. — Кажется, я знаю, где держат похищенного священника.

Незнакомца звали Уильям А. Хайтауэр^{134}. Пока он говорил, Линн припоминал полученное со слов свидетелей описание похитителя отца Хеслина: «невысокий смуглый мужчина, вероятно, иностранец». Репортер пригляделся к мужчине и решил, что вряд ли перед ним тот самый злодей: ростом под метр восемьдесят, худощавый, кожа далеко не смуглая и почти лысая голова. Урожденный техасец, Хайтауэр вырос на хлопковой плантации, где с юности работал в поле. Его тягучий южный выговор ничем не напоминал иностранный акцент. Слушая Хайтауэра, Линн понемногу успокаивался. Несмотря на явно эмоциональную натуру, техасец не был похитителем. Заметив, что репортер разглядывает его светлый костюм, Хайтауэр заулыбался: «Я прямиком из Солт-Лейк-Сити. Там сейчас настоящее пекло».

Наконец, в приемной появился архиепископ. Он сообщил Линну, что новостей нет: третьей записки от похитителя так и не поступало. Тогда репортер представил Хайтауэра, и техасец поведал свою невероятную историю. Главными героями рассказа оказались танцовщица из бара по имени Долли Мейсон и бутлегер-иностранец, который хвастал, будто зарыл некий груз возле пляжа Салада-Бич в тридцати километрах южнее Сан-Франциско. В конце Хайтауэр добавил еще одну тревожную подробность: Долли говорила ему, что иностранец недолюбливал католиков^{135}.

С сомнением выслушав историю, архиепископ счел ее полной ахинеей. Сыщики больше недели носились по ложным следам, а эта байка про танцовщицу и подпольного торговца спиртным едва ли имела отношение к поискам отца Хеслина. Архиепископ отказывался верить, что священник мертв; в голове Его Высокопреосвященства мелькнула мысль, уж не рехнулся ли техасец. Впрочем, несмотря на солидное вознаграждение в 8000 долларов и тщательные поиски, ничего нового обнаружить не удавалось.

«Если подойдете завтра к десяти утра, я предоставлю вам пару полицейских», — все-таки пообещал архиепископ. Глаза Джорджа Линна расширились от изумления. Может, Хайтауэр и псих, но репортер уже понял, что из этого может выйти отличная статья. Когда они с техасцем покинули резиденцию архиепископа, Линн снова поймал маршрутное такси и пригласил Хайтауэра проехаться с ним за компанию, благо ехать было недалеко. Мужчины отправились прямиком в редакцию «Сан-Франциско экзаминер».

«Он может рассказать, где тело отца Хеслина», — шепнул Линн заведующему отделом городских новостей. Хайтауэра и Линна мгновенно препроводили в отдельный кабинет, и там техасец еще раз передал свою странную беседу с Долли Мейсон, состоявшуюся несколькими днями ранее. По словам танцовщицы, у одного человека имелся тайный склад контрабандного алкоголя — вполне обычное дело для 1920-х^{136}. В годы сухого закона существовала масса возможностей добыть алкоголь, и не только в подпольных барах. Некоторые просили своего доктора выписать рецепт на медицинский виски, дистилляцией которого тогда занимались фармацевты — в том числе и юный Оскар, когда работал в аптеке Такомы. Медицинский алкоголь оказался столь прибыльным делом, что сеть аптек «Уолгринс» в течение 1920-х смогла увеличить количество филиалов с двадцати до пятисот с лишним. А те, кому не повезло или не хватало денег на рецепт, обращались к многочисленным дельцам, которые с удовольствием снабжали их спиртным. Контрабандное спиртное считалось особенно ценным товаром. Следовательно, предположение подружки Хайтауэра Долли Мейсон, что один ее знакомый, очень неприятный тип, жаждал сохранить в секрете свой погреб в Салада-Бич, выглядело вполне правдоподобно. Но при чем тут отец Хеслин?

Хайтауэр наслаждался вниманием и для большего эффекта тянул с развязкой истории.

— В воскресенье я решил пройтись до Салада-Бич, — медленно проговорил техасец. — Я запомнил, что там должен быть рекламный щит, один из тех, на котором старатель жарит на костре блины.

Джордж Линн чуть не вскочил со стула. Блины! Сердце забилось в бешеном ритме. Репортер вспомнил о довольно странной версии, выдвинутой одним из почерковедов, о которых он упоминал в статьях, — криминалистом Оскаром Генрихом из Беркли. Кажется, он что-то говорил о выпечке. Линн решил проверить Хайтауэра, но нужно было соблюдать осторожность.

— Кстати! — внезапно перебил он. — Едва не забыл спросить, чем вы зарабатываете на жизнь?

Хайтауэр, разозленный грубостью репортера, смерил его ледяным взглядом. Линн заранее знал ответ, но хотел услышать его из уст техасца.

— Не все ли равно, кем я работаю? — холодно проговорил Хайтауэр. — Если уж вы так интересуетесь, я шеф-кондитер.

В свете фар полицейских машин изображение на огромном щите казалось призрачным. Конструкция с рекламой блинной муки «Альберс Милл» располагалась на обочине шоссе Оушен-шор над пляжем Салада-Бич. На плакате был нарисован пожилой старатель с подкрученными вверх усами, который подбрасывал блин над костром, разведенным посреди прерий^{137}. Все в точности соответствовало описанию Хайтауэра. Рекламный щит тонул в облаках густого тумана, поднимавшегося от теплого тихоокеанского побережья. Начальник полиции Дэниел О’Брайен стоял на краю обочины, за которой начинался обрыв: под ногами влажно поблескивало черное полотно дороги. Примерно в одиннадцать часов вечера семеро мужчин внимательно всматривались вниз — туда, где над песчаным пляжем плавала белая пелена тумана, а волны с грохотом бились о скалистый берег. Задание полицейским предстояло жутковатое — словно стая вампиров, они охотились в тумане на человека.

Несколькими неделями ранее немецкая производственная компания начала съемки того, что станет классикой хоррор-фильмов в истории кино: «Носферату, симфония ужаса». Граф Орлок, костлявое существо с острыми ушами, подстерегающее своих жертв в зам— ке в Трансильвании, стал первым вампиром в кино. Мучительное ожидание нового нападения Орлока навсегда врезалось зрителям в память. Похожее лихорадочное предвкушение ощущалось и среди группы мужчин, устремившихся вниз, к побережью Тихого океана. Они спускались по каменистому склону вслед за подозреваемым в убийстве — великолепная готическая сцена.

Уильям Хайтауэр, Джордж Линн и полицейские, спотыкаясь о камни, шли по узкой тропинке, вьющейся по склону утеса. Ориентироваться в густом тумане было сложно, и мужчинам пришлось зажигать спички, чтобы хоть как-то осветить себе путь. Они спустились меж камней к подножию утеса. Под оглушительный грохот волн мужчины взялись за лопаты и мотыги. Кого-то отправили за фонарями на ближайшую артишоковую ферму. Линн фотографировал с безопасного расстояния. Зловещая ночь соответствовала страшной миссии — полицейские собирались выкапывать труп.

За несколько часов до этого Хайтауэр сообщил Джорджу Линну (а затем и полицейским), будто нашел место, где закопан некий груз.

— Вот что я подумал: а вдруг там пропавший священник? — обратился техасец к служителям закона. — И грунт как раз рыхлый. По-моему, стоит копнуть. Согласны?

Медленно продвигаясь в ночи по каменистой тропе, сыщики не знали, что именно они надеются обнаружить. Убийство всеми любимого священника было кощунством, на которое мог решиться лишь отъявленный злодей-безбожник. В то же время, если тело отца Хеслина все-таки найдется, его родные перестанут жить ложной надеждой. Ни один из вариантов не обрадовал бы американцев — новости по делу о пропавшем священнике регулярно печатались в национальных изданиях.

Внезапно Хайтауэр присел на корточки и, сунув руки в песок, вытащил оттуда кусочек черной материи. По словам техасца, этот ориентир он оставил несколькими днями раньше.

— Все верно! Здесь! — воскликнул Хайтауэр.

Джордж Линн и один из полицейских осторожно вонзили лопаты в песок, будто расхитители гробниц из девятнадцатого века, надеющиеся на большой куш. Техасец тоже схватил лопату и стал неистово копать, швыряя песок через плечо. Сильвио Ландини, констебль Колмы, шагнул назад.

— Если тело там, вы уж полегче с лопатой, — предупредил он Хайтауэра. — Не хватало еще задеть лицо^{138}.

— Не волнуйтесь! — отозвался техасец. — Я копаю со стороны ног.

Остальные переглянулись. Начальник полиции настороженно пододвинулся к яростно копающему Хайтауэру. Внезапно Линн замер — его лопата уперлась в какой-то предмет. Репортер медленно приподнял его из песка.

— Рука! — воскликнул начальник полиции.

Вскоре они вытащили на поверхность тяжелое тело, завернутое во влажную черную ткань. Светящийся от гордости Хайтауэр стоял у ног трупа. Сомнений не оставалось — тело принадлежало отцу Патрику Хеслину. На нем было то самое облачение священнослужителя, в котором он уехал из дома восемь дней назад. Кости залитого кровью черепа с одной стороны вогнуты внутрь, а с другой попросту отсутствовали. Послали за коронером.

— Забавная штука жизнь, — глядя на тело отца Хеслина, тихо сказал Хайтауэр начальнику полиции.

— А ну-ка, пошли! — рявкнул О’Брайен и потащил техасца вверх к патрульной машине.

Джордж Линн молча смотрел на тело священника, лежащее посреди зеленых пучков чертовой травы. Неяркий луч фонаря падал на небольшое изображение Христа.

«Готовьтесь!»^{139} — сообщил заведующий городскими новостями Уильям Хайнс владельцу газеты «Сан-Франциско экзаминер». Когда поздно ночью Джордж Линн вернулся с пляжа Салада-Бич, опытный Хайнс понял, что жуткое убийство священника станет настоящей сенсацией — эксклюзивным материалом их газеты. Начальник полиции Сан-Франциско провел ночь в редакции издания, а еще несколько офицеров оцепили здание снаружи, чтобы туда не просочились репортеры из других газет. Полиция заключила с «Экзаминером» сделку: Джордж Линн передаст Хайтауэра стражам закона в обмен на эксклюзивное право публикации истории. Журналисты не спали всю ночь, и наутро «Сан-Франциско экзаминер» продавалась тысячами экземпляров.

Через три дня, после неимоверного количества допросов в тюрьме, полиция произвела формальное задержание Уильяма Хайтауэра за убийство отца Патрика Хеслина, и тут же пришел в движение механизм уголовного судопроизводства. Нелепый рассказ Хайтауэра о бутлегере-иностранце, который признался «ночной бабочке» Долли Мейсон, не вызвал у следователей доверия. Тем не менее они развернули масштабные поиски этой женщины. Техасец не сомневался, что Долли подтвердит историю и его тут же оправдают.

«Странно же меня отблагодарили за то, что я раскрыл для вас дело!»^{140} — жаловался сыщикам Хайтауэр.

Заключение коронера о смерти отца Хеслина вышло пугающим: священник скончался от ударов тупым предметом, после чего преступник, стоя над телом убитого, выстрелил ему в затылок из оружия сорок пятого калибра.

Полицейские собрали с места захоронения тела стреляные гильзы, белый шнур и окровавленные куски дерева. Найденные предметы составляли фрагмент сложнейшей мозаики — загадки, решить которую полицейским Сан-Франциско было не под силу. Следователи быстро сообразили, что убийство отца Хеслина нельзя раскрыть лишь силами экспертов-почерковедов с ограниченным опытом в криминалистике. Начальник полиции распорядился, чтобы окровавленную древесину и шнур доставили лично Оскару Генриху в его лабораторию в Беркли.

Обыскав комнату Хайтауэра, которую тот снимал в дешевом пансионе в районе Мишн в Сан-Франциско, офицеры обнаружили еще несколько улик: куски окровавленного брезента, винтовку и газетные вырезки с объявлениями о награде. Кроме того, нашлось нечто, озадачившее даже опытных сыщиков — самодельное оружие, которое полицейские прозвали «адской машиной». Конструкция представляла собой деревянную раму с десятью короткими стволами, в каждый из которых был вставлен патрон. Стоило потянуть за шнур, и из стволов вылетали разом все десять пуль. Эдакий архаичный пулемет.

«Следуйте вдоль шнура», — говорилось в первой записке с требованием выкупа. Сыщики немедленно заподозрили связь между десятиствольным оружием и сбивчивыми указаниями похитителя. Один из офицеров вытащил из-под кровати Хайтауэра тяжелую брезентовую палатку с огромной надписью «ТУБЕРКУЛЕЗ», запас патронов сорок пятого калибра, пулемет, противогаз и несколько стихов, очевидно, сочиненных техасцем.

Полицейские пытались нащупать очертания общего замысла, понять мотив преступления. Но «добыча» оказалась лишь странным набором предметов, принадлежавших, судя по всему, душевнобольному человеку. Следователей одолевали сомнения, так как Хайтауэр не очень подходил под описание похитителя — «невысокого смуглого иностранца». Техасец, которого держали под стражей в тюрьме Сан-Франциско, категорически отрицал причастность к убийству. И настаивал, что Долли Мейсон подтвердит его слова, если только полиция ее найдет.

Несмотря на открывшиеся обстоятельства, в деле против Уильяма Хайтауэра ощущался явный дефицит судебных улик. Обвинители пришли к единому мнению, что предметы, найденные в грязном клоповнике, не могут служить доказательством для осуждения за убийство.

Тринадцатого августа, спустя одиннадцать дней после исчезновения отца Хеслина, архиепископ Эдвард Ханна отслужил в соборе Святой Марии панихиду, в которой благословил священника и удостоил его самой высокой похвалы. С колокольни раздавался траурный звон.

— Отец Хеслин принес высочайшую жертву, — произнес толпе собравшихся архиепископ Ханна. — Он проявил самую сильную любовь, на какую способен человек. О такой кончине следует молиться каждому священнику!^{141}

Пока верующие Калифорнии чествовали память отца Хеслина, Оскар Генрих изучал улики, твердо намереваясь распутать это дело. Вскоре криминалиста снова вызвали в Сан-Франциско, и Оскар не без удовольствия увидел в глазах полицейских растерянность. Он не сомневался, что станет их спасителем.

— Где-то кроется ключ к пониманию логики действий убийцы, — пояснил он сыщикам. — Что было при Хайтауэре на момент ареста?

Один из офицеров раскрыл папку. Выложив на стол небольшой складной нож с темной рукояткой, он уверил Оскара, что никакой информации из этого предмета добыть не удастся, так как полицейские уже внимательно его осмотрели. Однако криминалист был иного мнения.

Вернувшись в лабораторию в Беркли, Оскар устроился на своем деревянном стуле и поместил рукоятку ножа под микроскоп. Настроил резкость и приник к окуляру — а вот и они, несколько крупинок песка! Он увеличил изображение, сделал свет ярче и сфотографировал то, что виднелось в окуляре. Пересев к другому микроскопу — одному из тех, что стояли вдоль длинного деревянного стола, — Оскар взглянул на свои заметки о крупинках песка, обнаруженных им внутри шляпы из комнаты Уильяма Хайтауэра. Затем внимательно осмотрел стальное лезвие ножа.

«У основания лезвия отмечается небольшой след от вещества, которое по форме и размеру соответствует песчинкам, обнаруженным на шляпе»^{142}, — записал Оскар. Песчинки на шляпе Хайтауэра, скорее всего, попали туда с места захоронения отца Хеслина, — это была уже серьезная косвенная улика.

— А теперь я займусь остальными предметами: найденной в комнате палаткой, древесиной с пляжа и так далее^{143}, — сообщил Оскар полицейским.

Он развернул палатку с надписью «ТУБЕРКУЛЕЗ» и внимательно пригляделся к печатным буквам. По версии следователей, Хайтауэр специально сделал такую надпись, чтобы любопытные не заглядывали внутрь палатки.

«Форма написания букв на палатке соответствует почерку на послании похитителя, — заключил Оскар. — Однако манера письма, как и материал, на котором нанесены буквы, очень отличаются от документа с требованием выкупа. Поэтому дальнейшее сравнение считаю нецелесообразным».

С выводом Оскара согласились бы лишь немногие эксперты-почерковеды: сравнение написания букв не всегда давало надежный результат. Ученый собирался представить неоспоримые улики против Хайтауэра, но в то же время категорически не желал способствовать осуждению невиновного.

Несколько недель криминалист исследовал предметы при помощи огромного количества тестов: с использованием микроскопа, фотоаппаратов и химикатов. Наконец, он договорился о встрече в Сан-Франциско с полицейскими и окружным прокурором. Обвинитель что-то записывал в блокноте, а Оскар тем временем разложил на столе большие фотографии с крупными изображениями камней. Прокурор и начальник полиции удивленно переглянулись.

— Обратите внимание на песчинки, — объяснил криминалист. — Когда я поместил рукоятку ножа Хайтауэра под микроскоп, там обнаружился едва заметный след от песка. Всего-то несколько крупинок: три-четыре, не больше. Но и этого было для меня достаточно.

На палатке Оскар также нашел песчинки, которые занесло сильным прибрежным ветром. Все образцы песка выглядели одинаково, даже под микроскопом. Понимая, что полиции требуется неопровержимое доказательство, ученый решился на беспрецедентный шаг. Он провел исследование, которому научился, работая инженером-химиком санитарного надзора Такомы, — благодаря этой новаторской методике в судебной геологии преступления стали расследоваться иначе.

Оскар подверг песчинки, взятые с лезвия ножа и с палатки, петрографическому анализу^{144} — микроскопическому исследованию, помогающему установить структуру горной породы по составляющим ее частицам различных минералов. Для определения минералов и горных пород в составе песчинок эксперты-петрографы, как и Оскар, используют особый оптический микроскоп со специальными призмами, принцип действия которого основан на свойствах поляризованного света[22].

Когда Оскар включил свет, разные элементы в составе песчинок с ножа окрасились в контрастные цвета. Он записал каждый элемент и сравнил с подобным из образца, добытого с палатки. Совпадение оказалось полным. Теперь косвенная улика обрела вес.

До сего момента петрографический тест еще нигде в мире не применялся для анализа песка в ходе уголовного расследования. Идея Оскара стала гениальной находкой, которой и по сей день с успехом пользуются в криминалистической экспертизе. Это было одно из многих нововведений ученого, разработанных им в ответ на нужды быстро развивающейся криминалистики.

Первое упоминание судебной геологии (если не брать в расчет «Этюд в багровых тонах», роман о Шерлоке Холмсе 1887 года) принадлежит немецкому криминалисту Гансу Гроссу[23] и датируется 1893 годом^{145}. В своем «Руководстве для судебных следователей» Гросс отмечал, что изучение частиц почвы с обуви подозреваемого может пригодиться для установления факта его присутствия на месте преступления.

В 1904 году другой немецкий криминалист, Георг Попп[24], впервые при помощи геологии раскрыл убийство — удушение швеи во Франкфурте. Он поместил вещество с найденного на месте преступления носового платка под микроскоп. Обнаруженные крупинки угля и частицы минералов стали вещественным доказательством вины подозреваемого — рабочего завода по газификации угля. Работа Георга Поппа стала судебным прецедентом, благодаря которому в европейской криминалистике начал формироваться собственный подход к трасологической экспертизе.

В 1910 году французский ученый Эдмон Локар[25] сформулировал один из ключевых принципов криминалистики, известный как «локаровский принцип обмена»^{146}: «Каждый контакт оставляет след». Убийца, не осознавая того, одни следы унесет с места преступления, а другие оставит. И Локар с успехом находил эти улики.

В 1921 году Оскар Генрих при помощи геологии сумел подкрепить обвинение против Уильяма Хайтауэра. Петрографический анализ показал, что состав песчинок с лезвия ножа из кармана техасца и с палатки, найденной под его кроватью, соответствовал структуре песка на месте захоронения священника. Современные эксперты по судебной геологии чтят Оскара, который первым «расширил применение геологических, петрографических исследований в криминалистике, включив в них анализ песка, почвы, красок и пигментов». Выдающееся достижение Оскара, его новаторство, вошло в историю криминалистики.

Оскар также доказал, что шнуры, найденные на пляже и в комнате Хайтауэра, были сделаны из тех же волокон. И все-таки следователи сомневались: достаточно ли этих доказательств, чтобы убийца оказался на виселице?

К началу сентября прокурор собрал все необходимые материалы по делу против Уильяма Хайтауэра, однако оставалась еще пара неясных деталей. А что, если второй мужчина все-таки существовал — тот самый «невысокий смуглый иностранец»? А вдруг Долли Мейсон — не выдумка?

Освещавшие расследование репортеры смаковали чудаковатое поведение техасца и в особенности абсурдную историю о некой женщине, которая якобы рассказала ему об иностранце, рьяно ненавидящем католиков. Вскоре странности Хайтауэра стали объектом пристального внимания и на суде. Техасец твердил, что просто хотел помочь полиции и потому показал, где закопано тело священника. Иначе отца Хеслина никогда бы не нашли. Хайтауэр явно не страдал от осознания собственной вины и не собирался ни в чем каяться. Напротив, он тщетно убеждал следователей, что не тронул бы священника и пальцем. Все, с кем беседовал техасец, сошлись в едином мнении: Хайтауэр искренне считает себя невиновным. Почему при наличии такого количества улик он не желает признаться в преступлении? Ответы крылись в биографии техасца.

Годом ранее Хайтауэр написал кредитору, у которого одалживал капитал для организации производства цукатов. Он горько жаловался на недавний развод, расстроенные финансы и пошатнувшееся из-за прогоревшего бизнеса душевное здоровье: «Пять лет на грани банкротства и последовавший развод так меня доконали физически и душевно, что я отчаянно нуждался в отдыхе и смене обстановки»^{147}.

Безусловно, Хайтауэр страдал от длительного психического расстройства — судя по всему, это была шизофрения, — однако его адвокаты не ссылались на невменяемость подсудимого. Судья мог бы отправить его в психиатрическую лечебницу — все же лучше, чем виселица. Хотя, может, и нет.

В 1920-е о психозах знали еще очень мало, адекватного лечения шизофрении не существовало^{148}. Уровень смертности в перегруженных больницах для душевнобольных в пять раз превышал аналогичный показатель по населению в целом. В то время не имеющим должной квалификации врачам в качестве лечебных мер позволялось использовать любые препараты, хирургические вмешательства и даже заточение в камере. Психиатрия еще не изучалась в университетах. Хайтауэр, несомненно, страдал от душевного расстройства, но угодил не в лечебницу, а на скамью подсудимых, и впереди замаячила виселица.

Осенью 1921 года, несмотря на блестящие профессиональные успехи, Оскар Генрих старался сохранить собственное душевное равновесие и не поддаваться нарастающей панике. Он никогда не сомневался в своих знаниях и умственных способностях. К сожалению, по-прежнему оставалась проблемой финансовая нестабильность. Впрочем, несмотря на сложности с деньгами, Оскар арендовал новый офис в Сан-Франциско, в доме 25 по Калифорния-стрит — долгожданное расширение процветающего бизнеса. Пока выдающийся криминалист раскрывал уголовные преступления, у него на фоне постоянного стресса развилась нервная диспепсия.

«Если мне предстоит выступление в суде, к которому следовало бы готовиться три дня, а в моем распоряжении лишь сутки, лучше вообще не есть: напряжение в ходе работы парализует любые пищеварительные процессы»^{149}, — признавался он Кайзеру.

Тревожность Оскара переросла в манию: он проводил сутки напролет без сна, запершись в домашней лаборатории. Исследовал улики и строчил отчеты с бешеной скоростью. А назойливые звонки от конкурентов изводили Оскара больше, чем неугомонные сыновья, громко игравшие прямо над его лабораторией. Узнав, что пожилой почерковед Карл Айзеншиммель неожиданно созвал пресс-конференцию, на которой хвастался ролью «главного эксперта» в деле Хайтауэра, Оскар был вне себя от ярости. Ведь на самом деле, кроме пары замечаний о записке похитителя, Айзен— шиммель ничего не внес в материалы обвинения.

«Он бахвалился перед газетчиками, будто единолично отвечает за анализ почерка в расследовании, — жаловался Оскар Кайзеру. — Старик явно боится, что репортеры могут упомянуть и мое имя»^{150}.

Оскар глубоко переживал, что его держат за неопытного юнца, особенно в сравнении со старшими коллегами: «Если бы не чрезвычайный интерес к этому расследованию, я бы отказался работать, — писал он Кайзеру. — Стараюсь лишний раз с ним не пересекаться и надеюсь, что это его последнее появление в серьезном деле»^{151}.

Почувствовав, как резиновые шланги туго затягиваются вокруг груди, Уильям Хайтауэр занервничал. Тело напряглось, пульс участился. За два месяца до начала следствия по делу о пропавшем священнике прокурор округа Сан-Матео[26] принял необычное решение, которое изменило подход к допросу подозреваемых в Америке. Метод был революционный — для таких целей машина еще ни разу не использовалась, — однако следователи хотели получить четкие и ясные ответы. Требовалось расставить все точки над «i».

День выдался для Уильяма Хайтауэра нелегкий, причем еще до того, как начались испытания на жуткой машине. Пока обвинители готовили заключительные доводы, внезапно, к всеобщему изумлению, объявилась героиня рассказа Хайтауэра, которую считали плодом больной фантазии техасца.

В начале октября в здание суда вошла эффектная кареглазая брюнетка под руку со своим новоиспеченным мужем. «Дорис Ширли», — представилась она. Молодая женщина оказалась реальным человеком, а не игрой воспаленного воображения Хайтауэра. Правда, на этом хорошие новости для подсудимого заканчивались. Ширли заявила, что не имеет никакого отношения к убийству священника. И опровергла слова Хайтауэра о том, будто в ночь похищения каталась с ним на машине. Около одиннадцати ночи Ширли готовилась лечь спать в комнате, которую делила с техасцем, когда тот, наконец-то, вернулся. Она полностью перечеркнула алиби Хайтауэра, нанеся непоправимый удар его защите. И тем не менее техасец души не чаял в хорошенькой Дорис Ширли. «Какая разница, что она говорит, — отозвался Хайтауэр, узнав, что Ширли опровергла его показания. — Даже если выйдет замуж за другого, я все равно ее люблю. Может, она просто позабыла»^{152}.

Полицейские составили психологический портрет Хайтауэра, и результат получился ошеломляющий. Перед ними либо гениальный преступник, либо невинная жертва чудовищного невезения, либо все же преступник, но душевно больной. Оскар считал, что есть только один способ выяснить, правду ли говорит Хайтауэр, — проверка на «аппарате». В на— дежде на сенсационный материал оплатить расходы вызвались газеты. Оскар позвонил своему другу, начальнику полиции Беркли, Августу Фольмеру. Следствию требовался новый инструмент, и Фольмер мог его достать.

В камере на втором этаже Хайтауэр только-только сомкнул глаза после мучительного дня. Около полуночи его неожиданно разбудил охранник и повел вниз. В просторном кабинете возле стены стояли Фольмер и окружной прокурор. Навстречу пришедшим шагнул высокий красивый незнакомец в модном костюме. Это был Джон Ларсон[27], молодой офицер полиции Беркли^{153}. Несмотря на юные годы, Ларсон пользовался большим уважением: он стал первым американским полицейским, получившим ученую степень доктора наук в области физиологии — дисциплины, изучающей законы функционирования живого организма. В своей дипломной работе Ларсон развил теорию о том, как отпечатки пальцев могут выдавать в человеке преступные наклонности.

Двадцативосьмилетнего полицейского — мыслящего, эрудированного, с хорошим багажом медицинских знаний — привлекали передовые технологии криминалистики. В ближайший час Джон Ларсон получит еще один повод для гордости — он впервые применит в расследовании собственное изобретение, полиграф^{154}. И первым испытуемым на аппарате станет душевно надломленный Уильям Хайтауэр.

Ларсон разделил тестирование на три этапа. Сначала шли контрольные вопросы: имя, возраст, место проживания. Это позволяло определить нормальные показатели кровяного давления и дыхания испытуемого. Во время второго этапа регистрировалась реакция на самые простые вопросы вроде любимого блюда или имени домашнего питомца. А дальше начинались самые волнующие вопросы об убийстве священника.

Начальнику Ларсона, главе полицейского управления Беркли Августу Фольмеру, представился шанс войти в историю. Кроме того, результаты испытания подкрепили экспертное заключение Оскара против Уильяма Хайтауэра. Оскар был благодарен Фольмеру за внедрение передовых изобретений, способствующих развитию криминалистики. Окружающие не раз задевали ранимое самолюбие ученого, но Фольмер — никогда. Оскар предвидел, что аппарат Ларсона изменит систему правосудия, и с радостью присоединился к первому испытанию.

В 1915 году профессор психологии Гарвардского университета и правовед Уильям Марстон[28] изобрел прибор, определяющий ложь по показаниям систолического кровяного давления, — первый шаг на пути к современному полиграфу. Однако давление измерялось с перерывами, что не давало особенных результатов во время полицейских допросов.

Марстон интересовался наукой, но его манил Голливуд. Вскоре он придумал супергероя женского пола — Чудо-женщину, которая с помощью Лассо истины заставляет преступников говорить правду^{155}. Марстону оставалось лишь мечтать о подобном секретном оружии. И в 1921 году Джон Ларсон усовершенствовал прибор Марстона. Ларсон обратился на кафедру физиологии Калифорнийского университета в Беркли с просьбой о создании новой машины, которая будет постоянно (а не с перерывами) измерять давление, а также сердечный ритм и дыхание. Ларсон с коллегами предполагали, что эти данные помогут выявить лживые высказывания испытуемых. Молодой ученый назвал свое изобретение «кардио-пневмо-психограф», но Август Фольмер в интервью с журналистами дал более короткое название — «детектор лжи».

К концу лета 1921 года Ларсон собрал переносную версию машины, которая умещалась на доске для резки хлеба; вскоре они с Фольмером отправились в Редвуд-Сити, что в шестидесяти километрах южнее Беркли, для первого испытания прибора на подозреваемом в убийстве. За полчаса Ларсон установил аппаратуру, а затем Уильяма Хайтауэра усадили на деревянный стул и велели положить руку на стол. Техасец едва держался на ногах — последние несколько дней он почти не ел и не спал. Его чуть ли не каждый день таскали на допросы.

Пресса объявила техасца виновным еще до суда. «Полиция постепенно придает огласке историю Хайтауэра», — сообщали газеты. Бандиты Редвуд-Сити объявили, что готовы убить Хайтауэра в отместку за гибель отца Хеслина. А стражи порядка тем временем изо всех сил старались не допустить расправы над подозреваемым до суда. «Когда полиция сочтет возможным, его тайно вывезут из города. Мы не допустим линчевания!»^{156} — заявил окружной прокурор.

Позиция защиты основывалась на словах пары свидетелей. И соседка отца Хеслина, и экономка описывали похитителя как невысокого смуглого иностранца, а не долговязого техасца. Но теперь обе женщины вдруг изменили свои показания — они обе сказали, что ошибались. Экономка отца Хеслина, Мэри Вендел, даже устроила небольшую сцену, увидев Хайтауэра в тюрьме.

— О боже! Это он! — закричала она. — Вот кто увез отца Хеслина! Лицо, весь облик! О, я…^{157}

На полуслове экономка упала в обморок. Хайтауэр непонимающе смотрел на распростертое перед ним бесчувственное тело. На показания Вендел полагаться было нельзя, что, конечно, понимали бы сегодняшние адвокаты.

По данным «Инносенс проджект», некоммерческой правовой организации, помогающей освободить невинно осужденных, ошибочное свидетельское опознание — основная причина вынесения незаслуженных приговоров^{158}. Следователей сбивают с толку ненадежные опознания или свидетели, которые преднамеренно указывают на невиновного человека или даже на того, кто и сам пострадал от действий преступника, — например, на раненого в жестокой перестрелке. Несмотря на доказанный факт, что традиционные линейки из выстроившихся в ряд подозреваемых дают ненадежные результаты, свидетельское опознание до сих пор служит при расследовании преступлений самым частым доказательством. В случае Уильяма Хайтауэра ценное время было упущено из-за этнических предрассудков ненадежных свидетелей.

Хайтауэр, осунувшийся и нервозный, что-то бессвязно лепетал полицейским и репортерам. Рассказывал, как его в детстве пороли, потом вдруг вспоминал о своих творческих муках во время сочинения музыкальной лирики.

«У меня голова пухнет от мыслей. Кажется, она вот-вот взорвется. Неужели я схожу с ума?»^{159} — признавался Хайтауэр охраннику.

На следующий день техасец сказал окружному прокурору с отчаянием в голосе: «Я больше не могу. И плевать, что будет. Мне всю жизнь не везет»^{160}.

Той же ночью Хайтауэра усадили на неудобный деревянный стул^{161}. Он взглянул на двух молодых людей, а затем на странное устройство, рядом с которым они стояли. Аппарат был оснащен проводами, стеклянной колбой и парой игл, расположенных над широкой лентой закопченной бумаги. Грудь Хайтауэра плотно стягивали резиновые шланги, левую руку повыше локтя обхватывала манжета. Филипс Эдсон, помощник Ларсона, включил почерневшими от закопченной бумаги пальцами несколько тумблеров. Склонившись над Хайтауэром, Эдсон прижал к правой руке техасца стетоскоп. Иглы царапали бумагу, которая прокручивалась на двух деревянных валиках, и на черном фоне появлялись непонятные узоры. В течение часового допроса устройство непрерывно выдавало показатели.

Хайтауэр произносил все ответы спокойно, и тут Джон Ларсон задал самый главный вопрос:

— Вы убили отца Хеслина?

— Нет.

В голосе Хайтауэра звучала уверенность, но показатели аппарата^{162} свидетельствовали об обратном. Линии на ленте бешено задергались.

«Подозреваемый скрывал важные факты по каждому ключевому вопросу, — позже заявил Ларсон репортерам. — Всякий раз, когда задавались критические вопросы, у Хайтауэра отмечалось значимое увеличение кровяного давления, ускорение и нестабильность других показателей»^{163}.

Август Фольмер назвал испытание на полиграфе «безотказным». «Обыкновенное смущение или страх дают иную картину^{164}, — пояснялось в одной газетной статье. — Полиция Беркли утверждает, что ошибки практически исключены». Однако это было не так.

Даже в 1920-х проницательные судьи подозревали, что изобретение Ларсона далеко не идеально. Всего лишь два года спустя, в 1923 году, Верховный суд страны рассматривал громкое дело «Фрай против США», в котором подозреваемый в убийстве пытался привлечь показания полиграфа в качестве доказательства своей невиновности. Суд вынес решение не в пользу подозреваемого, мотивируя тем, что испытания на полиграфе не пользуются «безоговорочным доверием в научном сообществе»^{165}. Устройство не может быть допущено к использованию в суде, поскольку не изучено экспертами, недостаточно апробировано на практике, а также неизвестен размер его погрешности.

Решение Верховного суда действовало семьдесят лет. А с 1993 года все результаты криминалистической экспертизы, включая испытания на полиграфе, получили право рассматриваться в федеральных судах, если удовлетворяют так называемому стандарту Дауберта. Для подтверждения надежности той или иной криминалистической процедуры следует доказать, что «логика и методология исследования научно обоснована и может должным образом применяться к рассматриваемым фактам»^{166}. Кроме того, эксперт-криминалист должен иметь достаточную квалификацию для применения данной процедуры.

Современные ученые пришли к выводу, что на сердечный ритм и дыхание влияют слишком много факторов — например, душевное расстройство или прием определенных препаратов. И невозможно четко разграничить смущение, страх или панику. Август Фольмер ошибался, но все же с тех пор, как в 1921 году он внедрил использование полиграфа, это устройство применялось в бесчисленном множестве уголовных дел, в том числе и федерального уровня^{167}. И сегодня масса невинных людей томится в тюрьмах лишь потому, что один хороший полицейский дал добро на использование лженаучного достижения.

«Виновен!» — заключили в 1921 году операторы устройства, подсоединенного к Уильяму Хайтауэру. По возвращении в камеру бедняга разразился горькими рыданиями. Результат допроса не удивил Оскара. Ученый знал, что Август Фольмер (и наука) подкрепят его выводы в деле об убийстве священника.

«Последнее время я слишком много размышляю, — с грустью признался Уильям Хайтауэр своему адвокату. — В голову лезут дикие мысли. Тоска одолевает»^{168}.

Шел октябрь. В оставшиеся перед судом дни Хайтауэр, сидя в тюремной камере, думал о жизни: о потерянных любимых, о неудачах в бизнесе, об обвинении в убийстве. И вдруг техасцу слегка улыбнулась удача — ему назначили нового адвоката. И. Дж. Эммонс вызвался защищать Хайтауэра безвозмездно. Как выяснилось, Эммонс давно симпатизировал чудаковатому кондитеру: он своими глазами видел, как Хайтауэр, у которого одно время была лавка в Бейкерсфилде, раздавал местным детям печенье.

«Я не хочу лишаться того, чем дорожу больше всего на свете: свободы, — жаловался Хайтауэр. — Но меня так опутали цепью косвенных улик, что я вряд ли выберусь». Предчувствие его не обмануло: 5 октября, когда начались слушания, окружной прокурор представил суду список улик, и все до единой указывали на Хайтауэра как на убийцу. Заседание началось с выступления репортера Джорджа Линна, поведавшего жуткую историю о ночных поисках закопанного тела^{169}. Процесс длился меньше недели, и за это время в зале суда со стороны обвинения побывало более дюжины свидетелей^{170}, каждый из которых добавлял звено в цепи косвенных улик против Уильяма Хайтауэра. Предполагалось, что экономка и соседка — единственные, кто видел преступника в ночь похищения, — опознают подсудимого. Однако соседка переехала в другой город, и в качестве свидетеля осталась лишь экономка Мэри Вендел.

— Еще не стемнело, — говорила она. — На мужчине были темные очки. Заходить в дом он отказался, но я его отчетливо видела^{171}.

И ни слова о невысоком смуглом иностранце. Прокурор отнес эту неточность за счет волнения, а не ксенофобии. Еще один свидетель, мужчина, сказал, что в ночь похищения Хайтауэр арендовал автомобиль «форд», модель 1920 года с открытым верхом и автоматическим стартером, после чего отсутствовал в течение нескольких часов. Другие свидетели заявили, что за пару недель до преступления техасец якобы проживал возле Салада-Бич, а через несколько дней после этого ошивался возле рекламного щита с блинами. Нашелся житель Невады, который сообщил, что продавал Хайтауэру револьвер сорок пятого калибра. День выдался для Уильяма Хайтауэра тяжелый, но то, что случилось потом, было по-настоящему грустно.

— В качестве следующего свидетеля я вызываю миссис Ли Путнам! — громко произнес окружной прокурор Франклин Сварт.

В зале суда поднялся шум. Благодаря газетчикам публика знала, что Дорис Ширли (а теперь, после недавнего замужества, Дорис Путнам) — прежняя возлюбленная Хайтауэра. Двадцатичетырехлетняя кокетка с притворной скромностью заняла место свидетеля. Она нарядилась в черный плащ, коричневое платье и темные шелковые чулки. На голове миссис Путнам красовалась элегантная шляпка, в руках она сжимала небольшую сумочку. С новым обручальным кольцом на пальчике молодая женщина предстала перед судом во всем блеске, достойном звезды Голливуда.

Хайтауэр не мог отвести от нее глаз. Он разволновался, стал рвать бумагу на мелкие клочки, затем быстро начертил что-то в блокноте и, наконец, попросил адвоката задать свидетельнице особый вопрос. «Нет, — отрезал Эммонс. — Не стоит этого делать»^{172}.

Миссис Путнам рассказала, что за два месяца до убийства священника познакомилась в Юте с Хайтауэром и затем поехала с ним в Сан-Франциско. Там пара прожила около месяца. Накануне убийства отца Хеслина она встречалась с Ли Путнамом — человеком, за которого месяц спустя вышла замуж. В сам день похищения, 2 августа, у Дорис было назначено с Хайтауэром свидание, но вместо этого она отправилась с Ли Путнамом в театр. Чувство Хайтауэра оказалось невзаимным — его возлюбленная увлеклась другим мужчиной.

Дорис решительно отстранилась от прежнего любовника, опровергнув его показания о том, что в ночь похищения они вдвоем ездили в Сан-Хосе и обратно. Репортеры отметили, как Хайтауэра раздавили эти слова. Глядя на Дорис, он нахмурился и сокрушенно покачал головой.

— Я уехала из Сан-Франциско с Путнамом, потому что хотела сбежать от Хайтауэра, — сообщила она.

Пока Эммонс вел перекрестный допрос свидетельницы, Хайтауэр временами дергал его за рукав, но не проронил ни слова. Когда же Дорис прошла мимо техасца к своему месту рядом с мужем, Хайтауэр тихо сказал:

— Жаль, что у тебя такая короткая память, детка^{173}.

Одиннадцатого октября Хайтауэру предоставили слово в собственную защиту. Как и ожидалось, бедняга совершенно не умел толково говорить. Бормотал что-то бессвязное, повторялся по нескольку раз до тех пор, пока его не остановили. Увы, таким неудачным выступлением Хайтауэр лишь навредил себе. Затем суду были представлены вещественные доказательства, и если револьвер играл в них важную роль, то ключевой уликой стал нож.

«Неудачный день для Хайтауэра. Крошечные песчинки могут оказаться огромным доводом в пользу обвинительного приговора на суде в Редвуд-Сити», — гласил заголовок одной из местных газет.

На третий день судебного процесса Оскар Генрих огласил заключение криминалистической экспертизы, также свидетельствующее против Хайтауэра. Ученый четко и ясно пояснил присяжным каждый шаг выполненных исследований и их научное обоснование. Оскар продемонстрировал увеличенные фотографии песчинок, объясняя различия между ними: цвет, текстуру, размер, зернистость. Рассказал, как петрографический тест позволяет выявить мельчайшие отличия в структуре минералов и органических пород в составе каждой песчинки и даже определить степень ее блеска. Присутствующие услышали, как эти едва заметные детали сыграли ключевую роль в деле Уильяма Хайтауэра: образцы песка, найденные в комнате Хайтауэра и на месте захоронения тела отца Хеслина на пляже Салада-Бич, с высокой вероятностью имеют единый источник происхождения. Это была важная косвенная улика.

Во время перекрестного допроса адвокат Хайтауэра попытался поставить под сомнение науку.

— Все ли песчинки в Тихом океане одинаковы? — с нескрываемым сарказмом спросил он Оскара.

— Про весь океан не скажу. Но я точно знаю, что существует несколько типов песка. И оба проанализированных образца происходят из единого источника, что свидетельствует против Уильяма Хайтауэра, — невозмутимо ответил криминалист.

«Это доказательство причастности Хайтауэра к убийству отца Хеслина стало самым серьезным оружием в арсенале обвинения»^{174}, — написал один репортер.

— Расскажите о проведенном анализе почерка записки с требованием выкупа, — обратился к Оскару прокурор. — Каким образом особая форма букв указывает на то, что Уильям Хайтауэр по профессии кондитер?

Оскар показал присутствующим крупные снимки с увеличенной буквой «D»: одна из записки с требованием выкупа, а вторая из личных бумаг Хайтауэра.

— Взгляните на букву «D», — обратился он к присяжным. — В обоих образцах есть схожий признак, который заметен не сразу: автор не способен провести ровную вертикальную черту^{175}.

Оскар вручил присяжным увеличенные фотографии, а сам перешел к следующим снимкам.

— А теперь обратите внимание на букву «S»: бросается в глаза характерное сходство в трех точках. Особенность заглавной «S» в записке с требованием выкупа в начальном и конечном штрихе. Отмечается уникальная авторская манера выводить горизонтальную дугу справа налево, — произнес криминалист.

Присяжные подались вперед, внимательно глядя на дуги, о которых говорил Оскар. Словно под гипнозом, они ловили каждое слово ученого. Выводы криминалистической экспертизы стали для Хайтауэра роковыми.

После двухдневного выступления в суде Оскар, наконец, освободился. Это было очень кстати, ведь он совершенно обессилел. Криминалист уже несколько недель не писал Бойнтону Кайзеру — неслыханное дело. Закадычные приятели регулярно обменивались посланиями — они нуждались друг в друге, заполняя общением душевную пустоту, о которой вряд ли догадывались.

Семейная жизнь, у обоих внешне счастливая, временами удручала рутиной. Зато в обществе друг друга два чопорных педанта становились раскованными — будь то при личной встрече или в переписке. Когда по прошествии месяца Кайзер так и не получил очередное остроумное послание от Оскара, он всерьез забеспокоился. Библиотекарь отправил приятелю небольшое письмо, рассчитывая, что Оскар спохватится и тут же ответит.

«Прощайте, преступники и расследования! — шутил Кайзер о своей новой должности в библиотеке. — К счастью, благодаря высланным мной материалам вы будете заняты до самой пенсии, на которую выйдете миллионером»^{176}. Библиотекарь не преувеличивал. К 1921 году Оскар получил от него сотни книг, буквально каждую из которых задействовал в работе. В течение многих лет Кайзер подбирал издания специально для друга. Оскар подозревал, что библиотекарь немного завидует его яркой с виду жизни ученого-сыщика.

«Вчера нам поступил экземпляр „Судебной химии“ Лукаса, и вечером я несколько часов просматривал эту книгу, — писал Кайзер. — Как ученый могу заключить, что издание производит хорошее впечатление полнотой и ясностью изложения»^{177}.

Однако и на это письмо, пришедшее в разгар судебного процесса по делу Хайтауэра, Оскар не ответил. Молчание друга сильно задело Кайзера, который на— деялся сделать с ним серию статей о роли научных лабораторий в расследовании преступлений. Библиотекарь даже приложил список возможных названий — увы, тусклых и скучных. Создание уникального, цепляющего заголовка для статьи, нацеленной на массового читателя, было сродни искусству, которым Кайзер не обладал.

Сидя в лаборатории, криминалист читал письмо приятеля, как вдруг глаза впились в одну строчку. Теперь обиделся Оскар! Он с ненавистью смотрел на имя «Чонси Макговерн». Кайзер ненароком совершил оплошность, посоветовав другу прочесть в «Литературном вестнике» любопытную статью «Новый способ ловить фальсификаторов», написанную злейшим врагом Оскара.

«Мне пришло в голову, что вы могли бы опубликовать в „Литературном вестнике“ собственные мысли на эту тему. Привести аргументы „за“ и „против“, а также прокомментировать работу Чонси Макговерна»^{178}, — советовал Кайзер. Видимо, он забыл, что Оскар не выносил Макговерна. Криминалист никак не отреагировал на письмо. Когда миновало более месяца, Кайзер в отчаянии послал Оскару телеграмму, на которую тот ответил со всей язвительностью.

«Ваше предложение насчет серии статей довольно интересно, — писал Оскар. — Однако заголовки откровенная дрянь. Слишком занудны и непонятны. Они не подходят для коротких рассказов. Попробуйте что-нибудь вроде „Как застрелить мужа и уйти от наказания“»^{179}.

Расследование сложных преступлений, финансовые проблемы, соперничество с Макговерном — все это отравляло дружбу Оскара с Кайзером. Неожиданное давление со стороны лучшего друга оказалось для криминалиста очень неприятным. И особенно горько, что именно Кайзер напомнил ему о Макговерне как о полноправном эксперте.

Уязвленный резким тоном Оскара библиотекарь, тем не менее, ответил тактично: «Внимательно ознакомился с вашими нелестными отзывами о предложенных мной заголовках. И все же вы совершенно не правы. Речь идет о серьезных статьях, а не о коротких рассказах»^{180}. Кайзер сумел выдержать вежливый тон почти до конца письма. Но он не мог позволить, чтобы в их «единоборстве» победа каждый раз доставалась Оскару. Несколькими неделями ранее Кайзер убедил друга приобрести диктофон для записи речи, так как Оскар часто жаловался, что его секретарь слишком медленно печатает. И теперь Кайзер не устоял перед искушением и нанес приятелю меткий и весьма ощутимый удар, ловко замаскированный под сарказм: «Похоже, вы не умеете пользоваться диктофоном. В вашем письме масса ошибок».

Подобная пикировка была между ними не в новинку, но до настоящих обид дело не доходило. И тем не менее примирение откладывалось, так как защита Хайтауэра выступила в суде с заключительной речью.

Адвокатам Уильяма Хайтауэра с самого начала пришлось нелегко. Судья отклонял большинство их прошений и часто поддерживал протест прокурора. 13 октября около часа дня присяжные удалились. Глядя им вслед, Хайтауэр неторопливо жевал жвачку. С первого же дня слушаний репортеры подметили эту его привычку: видимо, она успокаивала техасца, но не щадила слух окружающих. Защитники надеялись, что даже в случае обвинительного приговора Хайтауэра избавят от высшей меры наказания. Правда, шансы на подобный исход были мизерны — по мнению подавляющего числа американцев, убийца священника не заслуживает милосердия.

Примерно через час после того, как присяжные удалились в комнату для совещаний, они потребовали передать им записку похитителя. А еще через пятнадцать минут — фотографии почерка Хайтауэра. Присяжные разложили материалы на столе, вглядывались в них, спорили друг с другом. Затем обсуждали доказательства, представленные Оскаром Генрихом: образцы песка, палатка, волокна ткани, записка с требованием выкупа. Каждая улика в сочетании с другими свидетельствовала о том, что Хайтауэр был на месте преступления.

Не прошло и двух часов, как присяжные вернулись в зал суда с вердиктом^{181}. Техасец молча встал перед судом, не переставая жевать резинку.

— Мы считаем подсудимого виновным в убийстве первой степени^{182}, — объявил председатель присяжных.

Публика начала перешептываться. Шум нарастал, и пристав был вынужден призвать аудиторию к порядку. Техасец сохранял невозмутимость, лишь мерно двигались его челюсти. Выслушав решение присяжных, Хайтауэр повернулся к адвокатам и нескольким ближайшим репортерам.

— Ну что, ребята, похоже, некоторое время вы меня не увидите^{183}, — печально проговорил он.

Однако далее последовала неожиданность: в качестве меры пресечения присяжные избрали техасцу не повешение, а пожизненное заключение, хоть речь шла об убийстве священника. Остаток жизни Хайтауэру надлежало провести в тюрьме Сан-Квентин, штат Калифорния. Даже Оскар Генрих, который выступал за высшую меру для серьезных преступников, согласился, что в данном случае милосердие оправданно.

«На мой взгляд, кашу заварил Хайтауэр, — писал Оскар Кайзеру, после того, как они помирились. — Когда священник сунул голову в палатку и понял, что там пусто, техасец затеял драку»^{184}. Криминалист отметил, что высокий и крупный отец Хеслин мог бы легко одолеть своего тщедушного похитителя. «Священник был очень силен, и я рад, что Хайтауэр убил его непреднамеренно, не желая причинить отцу Хеслину какой-либо вред», — заключил он.

Оскар гордился тем, что внес вклад в расследование. «Нож однозначно доказывал связь Хайтауэра с палаткой и захоронением и сыграл в следствии ключевую роль. По словам присяжных, именно эта улика определила их вердикт»^{185}.

И тем не менее в деле Уильяма Хайтауэра оставались кое-какие сомнения. Несмотря на доказательства, он продолжал настаивать на своей невиновности. И ни разу не заколебался. «Что бы ни думали присяжные и публика, я невиновен. Впрочем, я знал, что мне вынесут обвинительный приговор»^{186}, — сказал Хайтауэр.

Один из самых тревожащих вопросов касался мотива преступления: если Уильям Хайтауэр похитил священника ради выкупа, тогда зачем убивать жертву, даже не начав переговоров? Если же это было убийство из ненависти к католической церкви, то зачем посылать записку с требованием выкупа, да еще и вести полицию прямо к телу? Хайтауэра ничто не связывало с убийством до тех пор, пока он не приблизился к резиденции архиепископа. По мнению Оскара, таким образом Хайтауэр надеялся искупить вину — он хотел, чтобы его поймали. А может, и не стоило искать логичных ответов, так как все упиралось в печальный диагноз?

Едва ли Уильям Хайтауэр разрешил бы эти сомнения. Техасца заключили в Сан-Квентин, где он работал на тюремной мебельной фабрике и сочинял стихи целых сорок четыре года. Четыре десятка лет без лечения душевного расстройства. Все апелляции суд отклонил, но в 1965 году восьмидесятишестилетнего Хайтауэра, старейшего заключенного в Калифорнии, освободили.

«Я не испытываю никаких чувств, ни на кого не обижаюсь. Я выхожу на свободу»^{187}, — заявил он. Несколько месяцев спустя Уильям Хайтауэр скончался в одном из мотелей в полном одиночестве. Свою вину он так и не признал.

Желудок Оскара снова забурлил — организм реагировал на стресс. Теперь вся страна знала, что он был тем самым знаменитым экспертом на суде над Уильямом Хайтауэром. Э. О. Генрих, как называли его в газетах, не дал уйти от наказания зверю, убившему всеми любимого священника. Оскар, купавшийся в лучах заслуженной славы, не сомневался в своей правоте.

Он просмотрел массу газетных статей, в каждой из которых упоминалось его имя. Если после обеда не удавалось вздремнуть, у него могла разболеться голова. Однако сегодня головная боль возникла по другой причине.

Оскар мало кому признавался, возможно, лишь Кайзеру, что последний месяц почти доконал его. Ведь напряженная работа велась по двум расследованиям одновременно. Когда Уильяма Хайтауэра осудили, Оскар, наконец, смог сосредоточиться на самом громком деле в своей карьере. Следствие началось месяц назад, еще до процесса над Хайтауэром. Криминалист пролистал содержимое пухлой папки и вгляделся в выведенные на обложке слова: «„Толстяк“ Арбакл»[29].

Вирджиния Рапп[30] умирала^{188}. Боли в животе начались в четверг, 8 сентября 1921 года. Двадцатишестилетняя^{189} женщина лежала в помпезном люксе, который заставлял ее чувствовать себя избалованной и одновременно подавлял. Рядом слонялась танцовщица Мод Дельмонт^{190}. К тому времени от Дельмонт уже не разило алкоголем, но потребовалось пару дней, чтобы запах перегара от виски, наконец, выветрился.

Тремя днями ранее Вирджиния Рапп потеряла сознание на вечеринке в Сан-Франциско, и теперь за ней присматривала Мод Дельмонт. Их не связывала близкая дружба, просто Мод была единственной, кто вызвался остаться. Вирджиния стонала, держась за живот. Возле кровати собрались трое врачей. Медики ощупывали живот Вирджинии, тыкали пальцами ее тело, задавали различные вопросы. И бедняжка старалась отвечать, несмотря на морфиновый туман в голове. Осмотрев Вирджинию, врачи не обнаружили травм, явных следов сексуального насилия или рукоприкладства, кроме пары небольших синяков^{191}.

— Что вы пили на вечеринке? — поинтересовался один из медиков у больной.

— Коктейль «Флердоранж», — ответила та.

Напиток приготовлялся из равных долей джина и апельсинового сока. Иногда в него добавляли немного сладкого вермута или гренадина. В смежном номере повсюду стояли бутылки с виски, джином и бурбоном — конечно же, нелегальным^{192}.

Доктора порекомендовали теплый компресс и немного опиума, дабы унять боль. Они уверяли Мод Дельмонт, что перевозить Вирджинию в больницу не нужно, так как особенного лечения при алкогольном отравлении нет. Услышав вердикт медиков, красавица-брюнетка скорчилась от боли.

Вирджинии Рапп досталась одна из главных женских ролей в недавней разнузданной вечеринке в соседнем номере. Действующие лица — пятеро мужчин со связями в Голливуде и четверо ярко размалеванных второсортных актрисок. Вечер устраивался в честь одного из самых богатых и знаменитых артистов Голливуда 1920-х — Роско «Толстяка» Арбакла^{193}.

«Толстяк», который, к слову, ненавидел это прозвище, был поистине огромным. Он весил полтора центнера — больше многих крупных актеров. Стоило Роско засмеяться, и его ангельское личико с румяными щеками и пухлым двойным подбородком становилось совершенно круглым. «Толстяк» появился на свет в 1887 году в городе Смит-Сентер, штат Канзас, и с самого начала ему пришлось нелегко. В отличие от всей своей семьи, Роско родился очень крупным, и его отец засомневался, имеет ли этот ребенок к нему отношение. В итоге отец принял мальчика в семью, но при каждом удобном случае напоминал Роско, что не уверен в их родстве. Через несколько лет Арбакли переехали в Санта-Ану, штат Калифорния, и вскоре обнаружилось, что у Роско прекрасный певческий голос. В двенадцать он лишился матери, но все-таки сумел пробиться на сцену, а позже начал сниматься в кино. Роско Арбакл стал уморительно-смешным комиком и одаренным актером, слава которого росла с каждым выступлением.

Несмотря на свое шутовское амплуа на экране, «Толстяк» Арбакл в 1921 году был самым знаменитым актером немого кино и внушал уважение и даже трепет. Комедии с его участием пользовались таким успехом, что кинокомпания «Парамаунт пикчерз» подписала с тридцатичетырехлетней звездой трехгодичный контракт на восемнадцать немых фильмов, в соответствии с которым гонорар Роско составлял миллион долларов в год. Неслыханная сумма для комика, в основном игравшего деревенских недотеп.

Роско Арбакл обладал редким чутьем на талант. Он открыл миру Бастера Китона[31] и Боба Хоупа[32], был наставником Чарли Чаплина. После тринадцати лет в браке Арбакл и его супруга Минта Дерфи[33] недавно расстались. И Роско с головой окунулся в работу, упрочивая за собой славу первой знаменитости Голливуда.

Его «Сумасшедший женится», который вышел неделю назад, крутили во всех кинотеатрах страны, и друзья настояли на том, чтобы устроить в честь Арбакла вечеринку в Сан-Франциско — грандиозный кутеж в первоклассном отеле на Юнион-сквер с интерьерами, похожими на роскошные кинодекорации. Построенный в 1904 году, отель «Святой Франциск» был излюбленным местом отдыха знаменитостей и литературного бомонда эпохи джаза^{194}. Здесь проводились изысканные вечера с участием таких звезд, как Чарли Чаплин и Синклер Льюис[34].

Карьера Вирджинии Рапп — дизайнера одежды по образованию, в прошлом манекенщицы, ныне актрисы эпизода — зашла в тупик^{195}. Частая гостья голливудских вечеринок, она подрабатывала проституцией. Все знали ошеломительную красотку с манерами вульгарной кокетки. Рапп обожала вечеринки знаменитостей, особенно те, что устраивал Арбакл. Сигаретный дым уже выветрился, и теперь Вирджиния страдала в зашторенной комнате в окружении трех сиделок, которые считали, что виной всему алкоголь.

Вечером того же дня Вирджинию Рапп перевезли в ближайшую больницу^{196}. Ее снова обследовали. Доктора выдвинули новый диагноз: перитонит^{197}. В брюшной полости Вирджинии развилось серьезное инфекционное воспаление. Позже медики обнаружат, что больная страдала хроническим циститом^{198} — незатухающим воспалением мочевого пузыря, которое усугубили большие дозы алкоголя. Однако, по заключению врачей, убило Вирджинию другое — разрыв мочевого пузыря, вызванный «внешним фактором». Лежа на смертном одре, Вирджиния произнесла последние слова: «Подумать только! Я вела очень тихую жизнь. И вдруг — надо же! — такая вечеринка!»^{199}

Девятого сентября 1921 года Вирджиния Рапп умерла. Актрису, так и не успевшую раскрыть свой огромный потенциал, прославила смерть. Ее имя замелькало во всех газетных заголовках. После смерти Вирджинии вызвали полицию. Сыщики опрашивали свидетелей, пытаясь собрать информацию о том, что же случилось на двенадцатом этаже отеля «Святой Франциск». Помимо Вирджинии Рапп и Мод Дельмонт, на вечеринке находились и другие старлетки. Не привычные к столь пристальному вниманию женщины досадовали, что теперь их имена связаны со скандальной историей. Элис Блейк поведала обоим следователям и окружному прокурору свою версию произошедшего — печальную историю о том, как пьяный киноактер не справился с похотью.

Почуяв лакомый звездный скандал, репортеры еще до прибытия полиции названивали «Толстяку» Арбаклу в его лос-анджелесское поместье, выстроенное в духе тюдоровской готики^{200}.

Наконец, приехали следователи, и Роско откровенно рассказал им о пьяном припадке одной из женщин, гостивших на вечеринке: «Мисс Рапп выпила пару коктейлей, а потом удалилась в смежную комнату и вдруг стала срывать с себя платье и кричать»^{201}. Она жаловалась, что не может дышать, и тогда две другие дамы отнесли ее в ванну с холодной водой. В это время Арбакл распорядился, чтобы приготовили еще один номер. Когда Вирджиния успокоилась, Роско вместе с актером и режиссером Лоуэллом Шерманом отвел ее туда и вызвал дежурившего в отеле врача. «После того как врач подтвердил, что мисс Рапп стало лучше, мы с Шерманом спустились в ресторан и танцевали там весь вечер. Мне и в голову не пришло, что Вирджиния серьезно больна. Иначе я бы остался с ней», — уверял Роско.

Полицейские переглянулись и стали задавать конкретные вопросы об инциденте между Арбаклом и Рапп: сколько минут они пробыли наедине и тому подобное. Роско притих и задумался. По мнению ряда современников Арбакла, голливудское кино тех лет превратилось в утеху дьявола. Сцены становились все рискованнее, одежды на актрисах оказывалось все меньше, в мужских репликах допускались ругательства и непристойные выражения. В 1919 году режиссер Сесил Б. Демилль[35] представил киноленту «Мужское и женское» — неоднозначный фильм об отношениях полов, — чем вызвал бурю негодования среди консервативно настроенной публики. Голливуд стал нравственным барометром страны, и многие сочли это катастрофой.

Пресса смаковала подробности вечеринки «Толстяка» Арбакла, по слухам, густо приправленной сексом и алкоголем. Религиозные лидеры пылали праведным гневом. Газеты Уильяма Херста[36] заявили, что Голливуд — эдакая современная Гоморра, на один вечер перенесенная в Сан-Франциско. Репортеры копались в биографии Вирджинии Рапп, трубили о ее многочисленных расторгнутых помолвках. Вирджинию рассматривали словно под микроскопом: ее наряд в тот злополучный вечер, прическу и даже голос. А уж в каких деталях расписывался предполагаемый неуемный сексуальный аппетит «Толстяка» Арбакла! Вскоре зрители разочаровались в любимом комике страны. Живая легенда кинематографа, единственный актер, все фильмы с которым имели кассовый успех, в тридцать четыре года вдруг стал изгоем. Из обласканного прессой положительного героя Роско за несколько дней превратили в смертельно опасного сексуального маньяка.

«Я умираю! Я умираю!»^{202} — кричала в тот вечер Вирджиния Рапп, по словам свидетельниц. «Мы слышали, как стонала мисс Рапп, когда мистер Арбакл вышел из комнаты»^{203}, — сообщила Элис Блейк. Прочитав в газетах показания участниц вечеринки, строгие моралисты, считавшие Голливуд рассадником греха, потребовали для Роско высшей меры.

В итоге следователи препроводили «Толстяка» Арбакла в Сан-Франциско для беседы в полиции.

Актриса Зей Превон рассматривала находившихся в кабинете мужчин^{204}. Полицейские всегда внушали ей страх. Измотанную долгим ожиданием Зей, наконец, вызвали для дачи показаний о ее участии в обернувшейся скандалом вечеринке «Толстяка» Арбакла. Настоящее имя Зей Превон было Сейди Рисс, однако, желая привлечь внимание продюсеров, она выдумала себе ряд сценических псевдонимов. И теперь ей вовсе не льстило оказаться в центре внимания в связи с неприглядной историей. Беспечной молодой особе, склонной к излишней эмоциональности и страстно жаждущей славы, такой поворот событий не сулил ничего хорошего. Вскоре на Зей Превон действительно обрушилась известность — увы, мрачная.

По свидетельству Превон, она приехала в отель «Святой Франциск» в понедельник 5 сентября и, поболтав с приятельницей в вестибюле на первом этаже, примерно в половине второго дня поднялась в люкс, где планировалась вечеринка. Арбакл и режиссер Лоуэлл Шерман встретили актрису в халатах и пижамах. А затем Арбакл и Вирджиния Рапп удалились к нему в 1219-й номер.

— Как долго они там пробыли?^{205} — спросил помощник окружного прокурора Мильтон Ю’Рен.

— Достаточно долго, — ответила Превон. — Я раза три-четыре стучалась к ним в дверь.

Зей Превон и Мод Дельмонт прижали уши к массивным распашным дверям из дерева, силясь хоть что-нибудь расслышать. Однако изнутри не доносилось ни криков, ни громких голосов. Женщины забарабанили в дверь, желая узнать, как там Вирджиния. Превон заявила, что Арбакл и Рапп провели наедине в его спальне примерно час. А потом Роско медленно открыл дверь и, запахивая халат, неохотно впустил Превон и Дельмонт внутрь. В номере на кровати, обхватив живот, корчилась Вирджиния Рапп.

— Она лежала на кровати вся растрепанная и стонала: «Ох, я умираю!» — рассказывала Превон.

Актриса уточнила, что Рапп была полностью одета. По словам Мод Дельмонт, глядя на извивающуюся на кровати Рапп, «Толстяк» Арбакл рявкнул: «Заберите ее отсюда! От нее слишком много шума!» Последовавшие события ошарашили Зей Превон, а потом не на шутку испугали: когда Вирджиния Рапп начала рвать на себе платье, Арбакл попытался ее успокоить.

— Я сказала: «Не надо, Роско! Ей плохо», — свидетельствовала Превон. — На что он ответил: «Да ладно, она притворяется!»

Зей Превон добавила, что стоявшие у кровати Элис Блейк и Мод Дельмонт хотели помочь Вирджинии, уговаривая выпить теплой воды с содой, чтобы унять боль в желудке. Вскоре женщины отнесли страдалицу в ванну с холодной водой, как и сказал Арбакл. Затем Превон хотела вызвать отельного врача, но кто-то забрал из люкса телефон.

— Они не могли допустить огласки, — заключила женщина.

Арбакла раздражали становившиеся громче стоны Рапп. «Еще один звук, и я выкину ее из окна!» — зарычал он. Подобное отношение задело Превон, и она заступилась за подругу.

— Рапп его в чем-либо обвиняла? — поинтересовался помощник окружного прокурора.

— Она просто кричала: «Я умираю! Я умираю! Ты сделал мне больно!» — припомнила Превон.

Мужчины в кабинете для допросов застыли. Это было серьезное показание, которое могло вылиться в обвинение в убийстве. Превон склонилась над отпечатанным на машинке листом и поставила подпись. Сыщики предупредили, чтобы актриса ни с кем не обсуждала свои слова до того, как ее вызовут в суд свидетельствовать против Арбакла.

— Вас начнут осаждать любопытные. Мы бы не хотели, чтобы это вынудило вас изменить показания. А они начнут! — предупредил капитан Дункан Мэтсон.

— Я никому ничего не скажу, — пообещала Превон.

Вечером 10 сентября, после того как свидетельницы покинули управление полиции Сан-Франциско, туда привезли «Толстяка» Арбакла. Он уселся на деревянный стул и стал внимательно слушать. Помощник окружного прокурора хотел допросить Роско, но актер, по совету адвоката, отказывался отвечать. Молчание Арбакла возмутило капитана полиции, и он твердо решил разобраться, что же на самом деле случилось в номере 1219.

«И я, и мистер Ю’Рен, и начальник полиции О’Брайен твердо убеждены, что ни один человек, будь то Роско „Толстяк“ Арбакл или кто угодно, не имеет права приезжать к нам в город и совершать подобное злодеяние, — заявил Дункан Мэтсон. — Согласно имеющимся свидетельским показаниям, на девушку было совершено нападение»^{206}.

Окружной прокурор обвинил актера в изнасиловании Вирджинии Рапп, которую «Толстяк» в довершение всего раздавил своим чудовищным весом. Полицейские арестовали Арбакла, предъявив ему обвинение в убийстве^{207}.

Репортеры с восторгом ухватились за новую сенсацию: легендарный актер — виновник жуткой трагедии со смертельным исходом! Арест Роско Арбакла вызвал в прессе небывалый для Голливуда ажиотаж. Вскоре Оскар Генрих окажется в эпицентре первого крупного скандала в киноиндустрии. Дело «Толстяка» Арбакла навсегда оставит след на репутации криминалиста, и, к сожалению, не очень хороший.

Дэвид «Малыш» Бендер с любопытством разглядывал нового соседа^{208}. Тот нервно расхаживал по крошечной камере номер 12 в блоке «для особо тяжких» городской тюрьмы Сан-Франциско. Новичка привели часов семь назад, но на беднягу уже было жалко смотреть. В семь часов двери распахнулись, и Бендер вышел в узкий коридор между двумя рядами камер, обнесенных решеткой из твердой стали. Здесь содержалось восемьдесят заключенных, и почти все перешептывались о новичке из соседней с Бендером камеры — «Толстяке» Арбакле.

— Нет ли у кого-нибудь мыла? — оказавшись в коридоре, спросил «Толстяк». — А полотенца и расчески? А то у меня нет. Ни единой вещи. Ничего.

В доказательство Роско вывернул наружу пустые карманы. Двадцатитрехлетний убийца полицейских Дэвид Бендер обещал одолжить ему все необходимое, и мужчины с улыбкой пожали друг другу руки. Горькая ирония судьбы: еще неделю назад Арбакл беседовал с воротилами киноиндустрии, намечая очередной шаг навстречу успеху. А сегодня утром «Толстяка» окружали отпетые негодяи, и первым, кто завел с ним разговор, оказался сбежавший убийца из Мэриленда, который не видел ни одного фильма с Арбаклом.

— Там, где я провел последние шесть лет, кино не показывают, — пошутил Бендер в разговоре с Роско.

И все же Арбакл умудрился найти с Бендером кое-что общее: оба обаятельные, умные, и оба уверены, что стали жертвами несправедливости. Имелось и еще одно обстоятельство.

— Мы должны стать друзьями!^{209} — заулыбался Бендер. — Одна из девочек с вашей вечеринки жила со мной в одной квартире.

У Арбакла вытянулось лицо. К сожалению, он прекрасно знал соседку Бендера: именно Зей Превон колотила в дверь номера «Толстяка», когда там, лежа на кровати, умирала Вирджиния Рапп. Арбакл растерялся. Каждый раз на опознании старлетки дружно указывали на него — показания трех женщин подвигли прокурора предъявить Арбаклу обвинение в убийстве. В Сан-Франциско 1920-х возник странный закрытый мирок, в котором преступники и звезды оказывались рядом.

— Больше никакой выпивки! — решительно произнес заключенный блока для «особо тяжких» Роско Арбакл.

16 сентября секретарь Оскара Генриха приняла звонок от помощника окружного прокурора Сан-Франциско Мильтона Ю’Рена. Оскара назначили главным криминалистом по делу «Толстяка» Арбакла. Вот он, долгожданный звездный час, больше не нужно кланяться перед чванливыми экспертами-почерковедами! Следующим утром Оскар Генрих договорился о встрече с окружным прокурором Мэттью Брэди. Выяснилось, что дело довольно щекотливое. Брэди рекомендовал Оскару держать рот на замке.

«Сегодня утром я инког[нито] прибыл на место, чтобы начать работу по делу Арбакла, — таинственно писал Оскар Бойнтону Кайзеру. — Собираюсь провести в отеле „Святой Франциск“ несколько дней. Как смогу, напишу подробнее»^{210}.

В пятницу, 16 сентября, около часу пополудни Оскар и его помощница Саломея Бойл встретились с офицерами полиции в отеле «Святой Франциск»^{211}. Криминалисту пришлось тащить с собой массу оборудования: коробочки для сбора улик, пинцеты, микроскопы, лупу, инструменты для снятия дверей с петель. Саломея Бойл несла мощный софит. Пять дней назад прокуратура предъявила «Толстяку» Арбаклу обвинение в убийстве, а сегодня Оскару Генриху предстояло исследовать печально известный 1219-й номер и смежный с ним 1220-й. Криминалисту понадобится четыре визита в эти номера, и лишь потом он объявит, что этап сбора улик завершен. Несколько часов назад Мильтон Ю’Рен дал Оскару по телефону особые указания.

«Провести микроскопическое и научное исследование отпечатков на дверях номеров 1219 и 1220. Особенно внимательно в 1220-м», — пометил криминалист в рабочем дневнике. Каждый день Оскар честно и добросовестно заполнял широкие страницы дневника, даже в праздники и выходные. Он методично записывал время каждой назначенной встречи, звонка, проведенного научного исследования, указывая на полях название текущего дела. Он требовал того же от помощников и секретарей, а если те отказывались, увольнял. Оскар фиксировал время, когда просыпался утром, отходил ко сну вечером и если ложился вздремнуть днем (почти ежедневно). Он даже отмечал то, что делал записи в дневнике! Лишь крайне педантичный, жестко придерживающийся правил человек мог вывести на одной из страниц: «20:00–22:00, записи в дневнике».

В отеле «Святой Франциск», прибыв на место, Оскар заперся в номере и велел помощнице воткнуть софит в розетку. В первую очередь он осмотрел двери, внимательно разглядывая каждое пятнышко. «Следы, обнаруженные на двери между номерами 1219 и 1220, на поверхности со стороны 1220-го, включая отпечаток обуви, свидетельствуют о том, что недавно дверь толкала ногой женщина. Обоснование: потертость на лакированном покрытии. После удара дверь не протирали».

По его собственному выражению, Оскару нравилось бывать на «месте действия». Ничто не могло заменить оперативную работу на месте преступления. Он ползал по полу, собирая улики в обоих номерах. Оскар аккуратно захватил тонким пинцетом две шпильки для волос — задача нелегкая, учитывая, что они прятались в темном ковре с густым ворсом и ярким узором. Тонкие проволочки блеснули в ярком свете лабораторного софита. На полу оказалось очень много волос, в том числе лобковых. Оскар собирал их несколько часов^{212}. Затем с помощью липкой ленты приклеил каждый волосок к листу бумаги, тщательно измерил линейкой и записал полученную длину. Он фиксировал абсолютно все детали: размеры комнат, габариты мебели, даже координаты расположения каждой улики относительно входной двери в номер: «1. Ось Х 143,5 см; ось Y 104 см, длинный женский волос золотисто-рыжего оттенка».

Повсюду лежала пыль. Складывалось впечатление, будто помещения не убирали несколько недель. Оскар распорядился, чтобы двери в номера опечатали: запоздалая попытка сохранить в неприкосновенности давно вытоптанное место преступления. Работа продвигалась медленно: криминалист разделил пространство на условные квадраты. Место обнаружения очередной улики он помечал специальной меткой. Расположение найденных предметов представило Оскару отчетливую картину того, что произошло между Вирджинией Рапп и «Толстяком» Арбаклом. «Обнаружены следы борьбы между мужчиной и женщиной», — записал в дневнике Оскар.

Он смотрел на самую весомую улику: едва заметные отпечатки на двери номера 1220, чуть повыше ручки. Это оказались следы мужской и женской рук, причем мужская была сверху. Оскар распылил мелкий порошок на темную дверную панель. Трещинки на древесине заполнились белой пылью, и мгновенно проявились скрытые следы. Быстро проделав в дневнике сложный математический расчет, криминалист установил потенциальное количество гостей, которые могли останавливаться в этом номере со дня открытия отеля более десяти лет назад: «720 в год за 12 лет равняется 8640 человек».

Оскар подкатил поближе металлический штатив с большим фотоаппаратом и сделал несколько снимков. Отпечатки явно принадлежали двум рукам. Причем следы от пальцев выглядели необычно удлиненными: характерный узор со спиралями, дугами и кругами был на месте, однако в растянутом виде. Ладонь не просто прислонялась к двери — руку как будто оттаскивали, и следы под конец немного смазались. Криминалист сделал в дневнике очередную пометку: «чаще работать со скрытыми отпечатками». И добавил напоминание, что нужно обратиться за помощью к Августу Фольмеру. Дело оказалось слишком сложным — в одиночку тут не справиться.

Криминалисту срочно потребовалось увидеть руки Вирджинии Рапп. Два часа спустя он с помощницей стоял возле гроба с телом усопшей, готовясь приступить к неприятной процедуре. Ученый разложил лист бумаги, небольшой валик и баночку чернил. Осторожно приподнял руки Вирджинии Рапп, сначала одну, потом вторую и прижал ее пальцы к белому листу — официальной дактилоскопической форме полицейского управления Сан-Франциско. Оскар проделал эту процедуру с каждым пальцем и теперь получил образцы, которые мог сравнить со скрытыми следами на двери отеля. Криминалист записал в блокнот размеры пальцев умершей актрисы. Отпечатки пальцев «Толстяка» Арбакла он снимет позже в тюрьме.

Оскар забрал чемодан с одеждой Вирджинии Рапп, которую та носила на вечеринке^{213}: изумрудно-зеленую юбку, жилетку такого же цвета и белую шелковую блузу. Наряд довершала белая шляпа. На дне чемодана оказались две пары трусиков и пара поясов для чулок. В лаборатории ученый с помощью пинцета аккуратно поместил каждую вещь в индивидуальную упаковку. Его подход разительно отличался от хаотичной манеры большинства следователей того времени, которые, не удосуживаясь подписать улики, просто сваливали их в кучу без какой-либо системы и порядка. Оскар, наоборот, жил ради системы и порядка.

На ночь криминалист с помощницей вернулись в Беркли, а в воскресенье утром снова поехали в отель «Святой Франциск», собираясь продолжить работу над отпечатками. Однако, когда Оскар Генрих и Саломея Бойл вошли к номер, оказалось, что там кто-то уже побывал.

«Зайдя в комнату утром, обнаружил, что в номер 1219 после моего ухода проник посторонний. На входной двери появились новые следы пальцев. Метки улик на полу раскиданы, больше ничего не тронуто». За Оскаром Генрихом кто-то следил.

У окружного прокурора складывалось довольно слабое дело против «Толстяка» Арбакла. Следствие опиралось на показания неоднозначных личностей вроде Элис Блейк, Мод Дельмонт и Зей Превон.

«Как вам известно, я и сама в тот день выпила немало, — делилась с репортерами Зей Превон. — Однако алкоголь не помешал мне увидеть все, что происходило. Заметив, что творится с Вирджинией, я мгновенно протрезвела. Как и „Толстяк“, я покончила со спиртным навсегда!»^{214}.

Оскар и его экспертиза станут ключевым звеном в материалах обвинения. К счастью для Мэттью Брэди, имя криминалиста часто мелькало в газетах в связи с делом отца Хеслина.

Начальник полиции Сан-Франциско выслал Оскару в Беркли большую прядь волос Вирджинии Рапп для лабораторных исследований. Внезапно посыпались новые разоблачения. Федеральные агенты заявили об обнаружении подземной железной дороги для перевозки алкоголя^{215}. Нелегальная транспортная сеть брала свое начало в Голливуде и заканчивалась в дорогих отелях Сан-Франциско, которые снабжали своих гостей и их дикие оргии запрещенными напитками. Пример тому — недавняя вечеринка в «Святом Франциске».

Генеральный прокурор США Гарри Догерти вместе со своей командой как раз занимался случаями нарушения сухого закона и уже получил от голливудских гостей Арбакла подтверждение, что на вечеринке был алкоголь. Федеральные власти пригрозили участникам вечеринки арестом и серьезным тюремным сроком.

«Несмотря на действие закона, некоторые особо посвященные богачи могли приехать в этот город с южной родины „кино и миллионеров“ [Лос-Анджелес] и беспрепятственно получать любое количество спиртных напитков»^{216}, — заявил помощник Догерти. Для 1920-х это было, пожалуй, самое мягкое описание Голливуда. Когда репортеры спросили у Оскара, удалось ли обнаружить улики, доказывающие виновность «Толстяка», он ответил утвердительно.

«Следуя указаниям Брэди, Генрих отказался разглашать суть своих находок, — говорилось в одной статье. — Впрочем, по словам криминалиста, улики, обнаруженные им в номере, весьма весомы»^{217}.

Оскар не сомневался в виновности Арбакла. Отчасти его уверенность подпитывал Август Фольмер. Стоя возле Оскара, начальник полиции внимательно рассматривал ту самую дверь в отеле. Фольмер указал на один из отпечатков и сравнил его с фотографией пальцев Вирджинии Рапп. Мужчины пришли к выводу, что след на двери оставлен ею. Ученый доверял Фольмеру безоговорочно.

В последующих письмах к своему другу Бойнтону Кайзеру Оскар выразил однозначное мнение. Страна переживала волну преступности, в том числе тревожный скачок числа изнасилований. По мнению криминалиста, причина была вовсе не в бандитских группировках, публичных домах или сухом законе. «Я вижу четкую связь между кинофильмами и этими преступлениями, — жаловался он Кайзеру. — Каких только ласк не показывают на экране!»^{218}

Оскар сетовал на безнравственность и падение нравов молодежи, особенно девушек. Его голос звучал в унисон с хором крайних консерваторов, проклинавших Голливуд. «Студентки Калифорнийского университета вбили себе в голову, что юноши откажутся с ними танцевать, если те придут в корсетах, — расстраивался криминалист. — Кино стало мощнейшей пропагандой свободы и вседозволенности».

Киноиндустрия вызывала у него чувство гадливости, а молодые люди, старательно копирующие гнусные манеры экранных героев, — глубокое огорчение. Оскар поделился своими переживаниями еще с одним доверенным лицом, Августом Фольмером. Начальник полиции был того же мнения — его возмущал излюбленный прием Голливуда выставлять в фильмах стражей порядка круглыми идиотами.

Криминалист отнесся к «Толстяку» Арбаклу с большим подозрением — опасная ситуация для ученого, обязанного сохранять беспристрастность во время расследования преступлений.

Оскар быстро оглянулся. Кто-то шел за ним следом на протяжении всего пути по Сан-Франциско 20 сентября. Криминалист только что провел встречу с окружным прокурором в здании суда, где обсуждалась стратегия ведения процесса над «Толстяком» Арбаклом. И теперь неизвестный тенью двигался за Оскаром, держась в паре кварталов позади. «Кажется, около двух часов я от него оторвался, — писал ученый Кайзеру. — Он сел мне „на хвост“ на выходе из здания суда и шел следом сколько мог, однако, как только понял, что раскрыт, сразу же исчез»^{219}.

Оскар Генрих по праву считался главным свидетелем обвинения: благодаря криминалисту жизнь «Толстяка» Арбакла сделает неожиданный и роковой поворот. Вскоре экспертиза Оскара станет главной новостью в прессе.

«Сделал несколько важных открытий, которые местные недотепы попросту проглядели»^{220}, — докладывал он Кайзеру. Письма Оскара часто веселили опытного библиотекаря, особенно если в них содержались слухи вокруг расследования или критика бестолковых полицейских. Считая себя незаурядными интеллектуалами, друзья не жаловали тугодумов. «Представляю, как вы позабавились, обнаружив за собой слежку»^{221}, — ответил Кайзер.

Ученый с удовольствием посвящал ближайшего друга в детали самых резонансных дел, сопровождая новости откровенными комментариями. Оскар признался, что команда Арбакла не дает ему работать. Тогда Кайзер предложил побеседовать с работниками «невидимого фронта» — горничными отеля «Святой Франциск». Обычно эти тихони в курсе всего, что творится вокруг.

«Вы советуете поговорить со здешними горничными. Но они все ку-ку! И вообще, Арбакл истратил немало денег, чтобы они не болтали лишнего»^{222}. Вскоре криминалист горько пожалеет, что не последовал совету друга.

Работая над двумя расследованиями одновременно, Оскар едва выдерживал чудовищную нагрузку. Он анализировал улики по делу Арбакла, собирал отпечатки пальцев, рассматривал под микроскопом образцы волос и параллельно готовился к суду по делу Уильяма Хайтауэра, до которого оставалось меньше месяца. В связи с двумя громкими процессами газеты писали об Оскаре ежедневно. «Суд по делу Арбакла. Что Генрих увидел в микроскоп? Шерлок Холмс в деле», — гласил один из заголовков.

Наконец, все улики были проанализированы, и криминалист сделал заявление: Арбакл заслуживает тюрьмы. И сам актер, и голливудская «дольче вита», которую он олицетворял, вызывали у Оскара презрение. Пресса подлила масла в огонь: газеты подробно расписывали, как погибала Вирджиния Рапп, якобы раздавленная тушей Арбакла. Оскару Генриху не терпелось с помощью криминалистики вывести «Толстяка» на чистую воду. «Между прочим, в местных подпольных барах появился новый коктейль под названием „Раздавленная Арбаклом“^{223}, — язвил Оскар в послании к Кайзеру. — „Толстяк“ чертовски виновен по всем пунктам»^{224}.

К середине сентября окружной прокурор Мэттью Брэди, усердно трудясь в течение нескольких недель, выстроил обвинение. Его позиция основывалась на показаниях трех старлеток, гостивших на вечеринке Арбакла, и письменного заявления сиделки, которая ухаживала за умирающей Вирджинией Рапп. Роль ключевой свидетельницы отводилась Мод Дельмонт — та не отходила от несчастной до самого конца. Однако имелась загвоздка: письменное показание Дельмонт было неоднозначным. Каждая свидетельница рассказывала свою версию, не похожую на другие, но в целом выводы о трагедии на вечеринке совпадали: «Толстяк» повел Вирджинию Рапп к себе номер, изнасиловал, а потом веселился, пока бедняжка умирала на кровати.

«Арбакл схватил ее и произнес: „Я пять лет тебя добивался!“»^{225} — значилось в показаниях Мод Дельмонт. Эти цитаты, растиражированные прессой, привели к серьезным последствиям. Не успели еще выбрать присяжных для суда, а репутация голливудского кумира была безвозвратно очернена. Многие кинотеатры отказались брать фильмы с его участием. Так поступил и самый крупный заказчик, магнат Гарри Крэндалл, владелец восемнадцати роскошных кинотеатров на Восточном побережье. Крэндалл, прежде восхищавшийся комиком, был поражен вскрывшимися подробностями. «Представленные материалы о смерти юной актрисы описывают самую чудовищную историю преступления, когда-либо появлявшуюся в печати»^{226}, — заявил Крэндалл. В течение нескольких недель после смерти Вирджинии Рапп один из самых любимых актеров Америки исчез с экранов.

Окружной прокурор Мэттью Брэди с нетерпением ждал начала суда — этот спектакль должен упрочить его положительный образ в глазах общественности. В свои сорок пять умный и амбициозный Брэди был отчасти и политиком^{227}. Спустя неделю после скандальной вечеринки он инициировал два параллельных судебных процесса — коронерское расследование и слушания в составе большого жюри. 12 сентября присяжные при коронере^{228} собрались в одном из залов здания суда, чтобы выслушать медицинское заключение о причинах смерти Вирджинии Рапп и о том, убивал ли ее «Толстяк» Арбакл.

Показания давал врач, осматривавший Вирджинию в больнице, и два патологоанатома, делавших аутопсию. По общему мнению, причиной смерти стал разрыв мочевого пузыря, однако явные признаки насилия отсутствовали. Две медсестры сообщили, что Рапп жаловалась на хронические проблемы со здоровьем, в частности боли в животе. По их словам, актриса плохо помнила события злополучного вечера. Все путалось в ее голове.

— Сначала говорила, что на нее набросился Арбакл, — свидетельствовала Джин Джеймсон. — А в другой раз будто не помнит, что случилось после того, как она вошла в комнату^{229}.

По словам Джеймсон, Рапп утверждала, что выпила лишь три коктейля. Обе медсестры подтвердили: Рапп не обвиняла Арбакла в изнасиловании, по крайней мере, им актриса ничего не говорила.

Впрочем, одна из медсестер, Вера Камберленд, все-таки добавила:

— Больная призналась, что Арбакл вел себя с ней наедине неподобающим образом. Однако не уточнила, были ли ее действия добровольны^{230}.

Как правило, коронерские расследования навевали скуку: высоколобые эксперты в белых халатах бубнили медицинские заключения, изобилующие профессиональными терминами. Но когда к свидетельскому месту взволнованно прошла самая загадочная фигурантка дела — танцовщица Мод Дельмонт, присяжные заметно оживились. Тридцативосьмилетняя Дельмонт, с ног до головы в черном, смотрела вниз и нервно ерзала на стуле. Она отвечала тихо и неуверенно, хотя иногда вдруг начинала говорить бойко.

— Какое впечатление в тот вечер на вас произвел мистер Арбакл?

— Не люблю толстых!^{231} — неожиданно выпалила Дельмонт.

Она поведала о буйном веселье, где спиртное лилось рекой, а гости танцевали и подпевали песням, звучавшим на проигрывателе «Виктрола». Далее танцовщица повторила то, что уже рассказывала полицейским. По утверждению Дельмонт, Вирджиния Рапп простонала: «Я умираю! Я умираю! Это сделал он!»

— Откуда вы знаете, что все произошло именно так, если употребили не одну порцию виски?^{232} — усомнился ведущий расследование коронер Томас Лиланд.

— У меня хорошая память, — заверила Дельмонт.

Окружного прокурора Мэттью Брэди также заботила ненадежность Дельмонт как свидетельницы: очевидно, на ее память полагаться не стоило. Брэди переживал, что показания танцовщицы не убедят присяжных в виновности Арбакла. Прокурор искренне считал, что Вирджиния была убита. Брэди принял важное решение не приглашать Дельмонт на заседание большого жюри, назначенное позже в тот день.

Коллегия присяжных собралась в суде Сан-Франциско, чтобы решить, достаточно ли имеющихся улик для обвинения актера в убийстве^{233}. Заседателям представили все собранные против Арбакла материалы, не ограничиваясь лишь медицинским заключением. Выслушали показания докторов, голливудских актеров и начинающих актрис. Арбакл, как и ожидали, вновь хранил молчание. Однако в материалах обвинения имелась загвоздка, и присяжные о ней знали. Главным препятствием для Брэди оказались не адвокаты «Толстяка» Арбакла, а одна из старлеток с вечеринки. Причем не Мод Дельмонт.

Зей Превон уселась на место свидетеля возле большого жюри и поклялась говорить правду. Актрису спросили о письменных показаниях, которые она дала полицейским. Документ подтверждал слова Дельмонт и убедил прокурора в том, что Арбакла следует обвинить в убийстве. Превон заявила полицейским, что Рапп выкрикивала: «Это сделал он!» Однако теперь, перед лицом большого жюри, актриса стала все отрицать и отказалась давать показания. Подписывать новое заявление она также не пожелала. Прокурор рвал и метал: и без того хлипкое дело разваливалось на глазах.

«Мисс Зей Привон [Превон] отправлена домой, за ней установлен надзор, — сообщил репортерам Брэди. — На заседании большого жюри девушка в корне изменила свои показания» ^{234}. Прокурор винил в этом адвокатов Роско Арбакла. «Я убежден, что она, как и другие свидетели, подвергалась угрозам и давлению»^{235}.

Дабы защитить Зей Превон и Элис Блейк как свидетелей, по распоряжению прокурора их тайно вывезли в надежное место. Очутившись в чужом доме под надзором полицейских, Превон чувствовала себя будто в ловушке. А в это время адвокаты Арбакла обвинили Брэди в том, что он якобы принуждал свидетельниц, запугивая их тюремным сроком. Распаленная страстями пресса в погоне за очередным громким скандалом сосредоточилась на Зей Превон.

Журналисты открыли на бедняжку охоту — фотографировали в суде, рылись в ее личной жизни в поиске пикантных эпизодов. Высмеивали актерскую карьеру: мол, таланта Превон хватает лишь на съемки в рекламе купальников. Женщина боялась, что защитники Арбакла размажут ее на суде, но и прокурор ей не доверял.

Спешно собрав дополнительные улики для заседания большого жюри, Мэттью Брэди вызвал в свой кабинет Превон и Блейк. Прокурор сурово заявил, что женщины должны написать новые заявления, причем так, чтобы они совпадали с историей Дельмонт. Брэди не собирался смотреть, как трое актрисок рушат дело против Арбакла.

И Превон сдалась. Она сообщила коллегии присяжных:

— Да, Вирджиния Рапп действительно говорила, что Арбакл сделал ей больно. Мод Дельмонт верно сказала^{236}.

Присяжные выслушали Превон, посоветовались друг с другом. Их решение, хоть и частично, оказалось в пользу Брэди: Арбаклу предъявлялось обвинение в непредумышленном убийстве, которое, в отличие от убийства первой степени, являлось менее серьезным преступлением. Заседатели пришли к выводу, что Арбакл не планировал убить Вирджинию Рапп, но все же виновен в смерти актрисы. В этом их убедили показания Зей Превон.

На следующий день, в ходе заседания коронерского суда, Брэди одержал еще одну победу^{237}. Патологоанатомы, проводившие вскрытие тела Рапп, заявили, что она умерла от перитонита — воспаления оболочки, покрывающей внутренние стенки брюшной полости, — вызванного разрывом мочевого пузыря. Они также отметили, что разрыв могла спровоцировать «некая сила», к примеру, «надавливание пальцем», однако точно утверждать было нельзя. Присяжные коронерского суда посовещались и тоже решили, что Арбаклу следует предъявить обвинение в непредумышленном убийстве.

Кроме того, присяжные добавили еще один пункт: осуждение каждого, кто совершит преступление такого рода. Они старались не допустить, чтобы Сан-Франциско стал «местом, где встречаются порок и преступность». Обе коллегии присяжных выдвинули обвинение в непредумышленном убийстве. Арбаклу грозило десять лет тюрьмы.

Сидя в тюрьме в ожидании суда, актер сокрушался об опороченном имени и даже боялся за свою жизнь. Арбаклу стали приходить письма с угрозами. Роско понимал, что на его карьере поставлен крест. «С „Толстяком“ Арбаклом покончено!» — объявили в «Санта-Ана реджистер». Старые друзья от него отвернулись. Бедняге пришлось выдержать еще несколько предварительных слушаний перед тем, как в ноябре начался суд.

Двадцать четвертого сентября Арбакл предстал перед полицейским судьей на предварительном слушании, результатом которого могло стать решение о недостаточности имеющихся улик для судебного процесса. Зей Превон вновь выступала перед присяжными. Несмотря на явное волнение, она повторила свой рассказ и даже добавила некоторые подробности: в частности, как выглядел Арбакл, открывая дверь люкса.

— Он возился с халатом, вроде завязывал пояс^{238}, — свидетельствовала Превон.

А когда Роско повернулся спиной, актриса заметила мокрое пятно на задней части его пижамных брюк. Подойдя к кровати, на которой корчилась Вирджиния Рапп, Превон увидела, что простыни тоже мокрые. Затем она подробно описала присяжным, как раздевала Вирджинию Рапп, чтобы облегчить состояние больной. Когда Арбакл вышел из комнаты, Превон стали помогать Элис Блейк и Мод Дельмонт.

— Она все стонала: «Я умираю! Я умираю! Он сделал мне больно!»^{239} А потом в номер ворвался пьяный и рассерженный Арбакл. Он подошел к нам и заявил: «Еще один звук, и я выкину ее из окна!»^{240} И тогда она замолкла.

А дальше актриса поведала о самом скандальном, отвратительном эпизоде, который навсегда ославит Роско Арбакла. История Превон повторяла показания, которые ранее давал Эл Семнакер, администратор Вирджинии Рапп: якобы Арбакл засовывал лед во влагалище Вирджинии Рапп, приговаривая: «Это поможет ей прийти в себя»^{241}. Однако Мод Дельмонт оттолкнула его руки, воскликнув: «Прекратите!»

Это было новое обвинение, которое десятилетия спустя трансформируется в жуткую легенду о зверском изнасиловании Рапп бутылкой кока-колы^{242} или, по другой версии, бутылкой из-под шампанского или даже ручкой от швабры. Прокурор отказался использовать историю про лед, понимая, что это откровенная ложь. Но сплетня прижилась и после смерти Арбакла превратила легенду Голливуда в настоящее чудовище.

В ходе жесткого перекрестного допроса Эл Семнакер признал, что мог ошибаться насчет льда.

— Вы в курсе, что это обвинение не подтверждается медицинским заключением?^{243} — спросил Фрэнк Домингес, адвокат Арбакла.

— Я видел там лед, — промямлил Семнакер, нервно ерзая на свидетельском месте.

— Но вы не видели, как Арбакл засовывал его внутрь! — рявнул Домингес.

— Нет. Кажется, нет.

Адвокат Арбакла взялся за Зей Превон, самую ненадежную свидетельницу обвинения, и Брэди крепко сжал челюсти. Домингес, мастер допроса, обрушился на Превон с критикой. Он потребовал от актрисы признания, что она обсуждала свои показания с другими свидетелями, а именно с Элис Блейк, нарушив тем самым регламент суда. Превон отнекивалась и настаивала, что Брэди никогда не угрожал привлечь ее за дачу ложных показаний.

Тогда Домингес задал вопрос о Мод Дельмонт, женщине, чьи показания значительно пошатнули защиту Арбакла. Адвокат выставил Дельмонт жалкой личностью, настолько лживой и порочной, что Брэди даже не решился вызвать ее в суд. Домингес заявил, что Дельмонт приспособленка и распутница, которая напилась в тот вечер до бесчувствия. В полиции Превон уже сообщила, что Дельмонт выпила более дюжины порций шотландского виски.

— Я не знаю, что именно она пила, — выкручивалась Превон под пристальным взглядом Домингеса. — В ход шли разные напитки^{244}.

Затем сторона защиты переключила свое внимание на жертву. Вирджинию Рапп описали как женщину легкого поведения, которая, опьянев, пыталась сорвать с себя одежду.

— Признайте, она попросту напилась! — неистовствовал Домингес. — И решила закатить истерику. Разве не так?^{245}

— Нет, сэр, — возразила Превон. — Мне казалось, ей было плохо.

Адвокат дурно отозвался о жертве и пристыдил трех женщин, выступавших свидетелями. Следующей вызвали Элис Блейк^{246}. По ее словам, когда Вирджиния Рапп стонала: «Я умираю! Я умираю! Он сделал мне больно»^{247}, Арбакл вероятно присутствовал в комнате. Блейк заявила, что актер выкрикнул: «Да ты рехнулась! Заткнись, или я выкину тебя из окна!»

Показания Превон и Блейк совпадали, что несколько приободрило Мэттью Брэди. Он пригласил горничную, которая в роковой вечер слышала женские крики, доносившиеся из люкса. Это была та самая женщина, с которой Оскар отказался беседовать, сочтя ее «ку-ку».

— Я слышала, как мужчина сказал: «Заткнись!»^{248}, — сообщила Жозефина Кеза.

Адвокат Арбакла, сражаясь за жизнь своего клиента, обвинил Мод Дельмонт в сговоре с администратором Вирджинии Рапп Элом Семнакером с целью вымогательства денег у Роско, которого планировалось шантажировать разорванной одеждой актрисы. Домингес выяснил, что Дельмонт неоднократно обвинялась^{249} в мошенничестве и уже пыталась шантажировать одного актера своей беременностью. Ходили слухи, что она заправляла борделем. Однако по необъяснимой причине Домингес не стал вызывать Дельмонт на место свидетеля и запретил Арбаклу давать показания — две грубейшие ошибки.

Выслушав все свидетельские показания, судья заключил, что имеющихся улик недостаточно для обвинения Арбакла в убийстве. Кроме того, он возмутился, почему Брэди не вызвал ключевого свидетеля, Мод Дельмонт, повесткой в суд.

— Вот что я вам скажу, господин окружной прокурор! — сверкнул глазами судья Сильвейн Лазарус. — Вы рискуете, что дело будет прекращено по ходатайству! Ловко манипулируя свидетелями, вы вызываете лишь тех, кого считаете нужным^{250}.

Несмотря на отсутствие главного свидетеля, судья Лазарус вынес решение, что Арбакл предстанет перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве. Актера освободили до суда под залог в 5000 долларов. Ему предписывалось немедленно уехать в свой особняк в Лос-Анджелесе и оставаться там до начала процесса, назначенного на ноябрь.

Не успел «Толстяк» встать со своего места, как судья Лазарус добавил вдогонку:

— Мы судим не только Роско Арбакла. Мы судим современные нравы, реалии нашей жизни, сегодняшний упадок духовности, неблагополучное состояние общества!^{251}

Судебный процесс века начался 14 ноября, через два с лишним месяца после смерти Вирджинии Рапп. Место адвоката Арбакла, Фрэнка Домингеса, занял Гевин Макнаб — опытный юрист по уголовным делам. Макнаб нанял детектива, дав ему задание хорошенько покопаться в прошлом Вирджинии Рапп в ее родном Чикаго. Адвокат избрал стратегию нападения, собираясь очернить репутацию жертвы. Особенно Макнаба заинтересовали слухи о многочисленных абортах Рапп.

Предметом резких разногласий обеих сторон на суде стали показания свидетелей, в частности о причинах смерти Вирджинии Рапп. На присяжных лились потоки информации, в большинстве случаев противоречивой. Несколько врачей заявили, что разрыв мочевого пузыря мог произойти вследствие изнасилования, однако нельзя исключать и естественные причины. На этом заседании Мод Дельмонт также отсутствовала.

Показания Элис Блейк не внесли в спор между обвинением и защитой практически ничего нового. Однако рассказ Зей Превон, вновь изменившей свою первоначальную версию, вызвал целую бурю волнений. Превон отказалась подтверждать слова Рапп, что Арбакл «сделал ей больно». В новой редакции больная стонала: «Я умираю!» Более того, теперь выяснилось, что Арбакл никуда не засовывал лед, а всего лишь приложил к коже Рапп, надеясь облегчить ее страдания. «Он приложил кусок льда со словами: „Это поможет ей прийти в себя“»^{252}, — сообщила Превон.

Показания свидетелей оказались настоящим кошмаром для прокурора, который раскаивался о своем решении довериться второсортной актрисе. Все трое актрис — ключевые фигуранты по делу Арбакла — незаметно исчезли из газетных заголовков.

— Вызывается Генрих!^{253} — произнес Мэттью Брэди 23 ноября 1921 года.

Оскар прошел через весь зал к месту свидетеля с большим туго свернутым рулоном бумаги под мышкой. Он поставил рулон возле стола судьи и уселся на неудобный деревянный стул.

«Генрих говорил серьезно и хладнокровно, был точен, объективен и терпелив, как сам Иов. Очевидно, единственное, что его волновало в нашем бренном мире — это нерушимость собственных теорий»^{254}, — написал один репортер.

Адвокат Гевин Макнаб подозревал, что Оскара Генриха назначат главным экспертом по делу Арбакла, и потому считал своим долгом уничтожить криминалиста на суде. Оскар взглянул на список свидетелей защиты. Одно имя бросилось в глаза: Чонси Макговерн. Эксперт-почерковед, знакомый по делу Уильяма Хайтауэра. Оскар недавно жаловался Кайзеру на Макговерна, обвинив соперника в присвоении чужих изобретений в статье о комбинированной фото— съемке. Тщеславие Макговерна приводило криминалиста в ярость, и Оскар жаждал публично осрамить его на суде. До этого счастливого дня Оскара отделяло еще несколько лет… но этот день все-таки настанет. Тем временем приходилось мириться с насмешками Макговерна^{255}. Пока Оскара не вызвали на место свидетеля.

Впрочем, сначала Макнаб вызвал Кейт Бреннан^{256}, горничную отеля «Святой Франциск», которая сообщила, что тщательно убрала номер 1219 за семь дней до прихода Оскара Генриха и его помощницы. Выступление горничной стало сенсацией: она наглядно продемонстрировала свою технику работы, взяв тряпку для пыли и отполировав деревянную мебель в зале суда. Кейт Бреннан отлично выполнила свою роль во время жесткого перекрестного допроса — таким образом, защита наносила упреждающий удар по репутации самоуверенного криминалиста и его сомнительным доказательствам, основанным на отпечатках пальцев.

Оказавшись на месте свидетеля, Оскар развернул огромный лист бумаги, на котором было более десятка крупных снимков. Присяжные слушали и рассматривали огромные дуги, петли и завитки, формирующие узор на пальцах Арбакла. Оскар рассказал^{257}, как в течение трех дней собирал в отеле улики, как ему пришлось тащить туда здоровенный микроскоп для исследования поверхности пола. Криминалист перечислил наиболее значимые находки, включая «большое количество пыли, множество женских волос, несколько патефонных иголок и белое перо»^{258}. Наконец, Оскар подвел к выводу: если горничная и вправду убирала номер, значит, она делала это спустя рукава.

Далее криминалист заявил, что обнаруженные на двери номера царапины свидетельствовали о возможной борьбе. Объяснил, как с помощью высокоточного микроскопа сопоставил найденные в люксе волосы с локонами Вирджинии Рапп. Однако в качестве ключевого доказательства Оскар представил фотографию с отпечатками двух рук, одна поверх другой — явный признак того, что Арбакл не давал Рапп покинуть номер.

Гевин Макнаб, адвокат подсудимого, внимательно выслушал речь Оскара и, как только настало время перекрестного допроса, тут же накинулся на криминалиста:

— Откуда вы знаете, что среди миллионов, буквально сотен миллионов людей на свете ни у кого нет точно таких же отпечатков пальцев, как у Вирджинии Рапп и Роско Арбакла?^{259}

— Я не знаю, — честно ответил Оскар. — Наверное, в мире существуют люди с похожими отпечатками пальцев.

— Значит, все это лишь пустые домыслы? — возмутился Макнаб.

— Не домыслы, а выводы, основанные на теории вероятности, научном подходе и знании психологии.

Оскар пояснил, что косвенные улики, словно мозаика, постепенно выявляют полную картину преступления. И если отпечатки пальцев на двери совпадают с дактилоскопическим узором на руках Арбакла и Рапп, то, вероятнее всего, вне разумных сомнений[37], они принадлежат именно указанным лицам, а не кому-то еще. До появления экспертизы ДНК анализ дактилоскопических узоров считался классической процедурой в уголовных расследованиях. И в этом деле решающую роль сыграют именно отпечатки пальцев.

В 1858 году сэр Уильям Джеймс Гершель[38], британский чиновник в Бенгалии, использовал отпечатки пальцев в качестве подписи на договорах и таким образом различал местных жителей между собой. Первым, кто использовал отпечаток пальца в качестве идентификации личности в США, стал в 1882 году геолог Гилберт Томпсон из Нью-Мехико. Томпсон использовал отпечаток большого пальца руки вместо подписи на документе, чтобы защитить его от подделки.

В 1892 году сэр Фрэнсис Гальтон, английский антрополог, установил, что одинаковых отпечатков пальцев не существует. Отличия кроются в минуциях^{260} — особых точках на рисунке гребневой кожи[39], где происходит обрыв или бифуркация (раздвоение) гребешков. С тех пор дактилоскопия быстро превратилась в незаменимый инструмент в уголовных расследованиях, а «точки Гальтона» легли в основу науки об отпечатках пальцев. Позднее эти точки стали использоваться в автоматизированных компьютерных программах, с помощью которых криминалисты сопоставляют отпечатки пальцев.

В 1918 году французский криминалист Эдмон Локар положил начало пороскопии — науке, исследующей рисунок пор на отпечатках пальцев для установления личности в уголовных расследованиях. По мнению Локара, если двенадцать особых точек на двух различных отпечатках пальцев совпадают, значит, они принадлежат одному и тому же подозреваемому.

К 1921 году точность дактилоскопического анализа оспаривалась редко. Однако в 2009 году Национальная академия наук в своем отчете, посвященном криминалистике, подвергла сомнению безошибочность метода. «Не все доказательства, полученные методом дактилоскопии, одинаково весомы, так как истинная ценность улики определяется качеством скрытых отпечатков пальцев[40]. Если скрытый отпечаток сильно смазан, то после проявления его невозможно ни сохранить, ни исследовать, ни описать как следует»^{261}, — говорится в отчете.

Таким образом, невидимые (скрытые) следы пальцев на рукоятке пистолета или на стакане вряд ли будут столь же отчетливы, как, например, отпечатки, снятые Департаментом штата по регистрации транспортных средств в целях идентификации и безопасности. Но даже эти отпечатки порой снимают по нескольку раз, чтобы добиться нужной четкости. Критериев качества в дактилоскопии попросту нет.

К тому же, согласно отчету Национальной академии наук, существует еще одна проблема: слабая научная обоснованность метода. Дактилоскопический анализ очень зависим от корректности интерпретации — даже при наличии тщательно разработанной компьютерной программы эксперт может оказаться недостаточно квалифицированным или элементарно допустить ошибку.

Однако в 1921 году Оскар Генрих не сомневался: в роковой вечер «Толстяк» Арбакл пытался помешать Вирджинии Рапп выйти из номера. Как мы теперь знаем, эта уверенность, к несчастью, опиралась на некорректные улики.

Наконец, 28 ноября 1921 года в процессе по непредумышленному убийству настала очередь самого долгожданного свидетеля. Арбакл выступал в свою защиту. Актер поведал свою версию произошедшего на вечеринке, надеясь, что этот нехитрый рассказ превратит его в глазах общественности из дьявола в ангела. По словам Роско, он удалился в номер 1219, дабы переодеться, и, закрывшись на замок, неожиданно услышал, что из ванной доносятся странные звуки. Когда он резко распахнул дверь ванной, она ударила по Вирджинии Рапп, которая, вся в рвоте, корчилась на полу. По просьбе актрисы Арбакл отнес ее на кровать. Он дважды пытался дать Рапп воды, но актриса так яростно крутилась на кровати, что в итоге упала на пол.

— Она повернулась на левый бок и застонала, — свидетельствовал Арбакл, — и я тут же вышел из номера 1219, чтобы найти миссис Дельмонт^{262}.

Мод Дельмонт и Зей Превон утверждали, что им пришлось колотить в дверь руками и ногами, пока Роско, наконец, не открыл ее. Однако актер опроверг эти показания.

— Она так яростно сдирала с себя наряд, что один рукав держался лишь на паре лоскутов. Тогда я сказал: «Ладно, если это тебе мешает, давай помогу». Я раздел ее и вышел из номера.

Арбакл также не согласился с самым возмутительным обвинением о совершении непристойных действий с Рапп при помощи куска льда. Однако признал, что действительно видел кусок льда, который лежал на животе актрисы.

Взяв лед в руку, он будто бы спросил миссис Дельмонт:

— Зачем это здесь?

— Положите на место! Я знаю, как помочь Вирджинии! — резко ответила она. — Убирайтесь вон и оставьте меня в покое!

— Заткнитесь, или я выкину вас из окна! — вспылил «Толстяк».

По словам Арбакла, он угрожал выкинуть из окна Мод Дельмонт, а не Вирджинию Рапп. Роско держался уверенно и говорил искренне, однако он был еще и хорошим актером. Присяжные старались сосредоточиться на том, что, а не как говорил Арбакл. Учитывая обаяние актера, решение давалось присяжным с трудом. Версия Роско правдоподобно описывала приступ Вирджинии Рапп.

А теперь Гевин Макнаб собирался дискредитировать научные доказательства Оскара Генриха: отпечатки двух рук, которые, по мнению криминалиста, однозначно указывали на то, что Арбакл совершил убийство.

— Когда-либо в тот день вы касались ее руки, прислоненной к двери? — задал вопрос Макнаб.

— Нет, сэр, — ответил «Толстяк».

Место свидетеля Арбакл покидал другим человеком: он превратился в невиновного, преследуемого лишь за свой звездный статус человека. Спустя три недели слушаний обе стороны представили суду заключительные заявления — страстные призывы к справедливости и возмездию. Защита утверждала, что научные изыскания Оскара — ерунда и никаких достоверных доказательств вины «Толстяка» Арбакла нет. 2 декабря дело передали на рассмотрение присяжным, и теперь судьбу актера решали семеро мужчин и пять женщин.

Члены жюри, закрывшись в кабинете, обсуждали свидетельские показания, научные доказательства и рассказ самого Арбакла. Они спорили сорок четыре часа… но так и не пришли к единому мнению. Десять проголосовали за оправдательный приговор, а двое против. Большинство присяжных не поверили прокурору. Один из двух присяжных, кто голосовал «против», почти не принимал участия в совещании, а вторая твердо придерживалась своей точки зрения, так как доверяла мнению Оскара Генриха относительно виновности Арбакла.

«Мне хватило анализа отпечатков пальцев, чтобы принять решение, — призналась Хелен Хаббард. — История Арбакла звучала совершенно неубедительно. Поэтому я проголосовала за обвинительный приговор, и никакая сила на небе или на земле не могла бы заставить меня изменить мнение»^{263}.

Экспертиза самого знаменитого криминалиста страны привела к тому, что присяжные так и не смогли вынести вердикт, и судья назначил новое разбирательство. Правда, некоторые все же радовались такому результату. Окружной прокурор Мэттью Брэди страшно гневался, но стоял на своем — «Толстяку» Арбаклу и ему подобным место в тюрьме! Роско сильно пал духом: актера не оправдали, и его репутация все еще оставалась опороченной. Впрочем, времени для передышки было очень мало: сразу после Рождества Арбаклу надлежало предстать перед вторым судом.

Вне стен суда, вдали от посторонних глаз Оскар Генрих жестоко страдал. Его крайне огорчило недопонимание коллегии присяжных. Криминалист решил, что аннулирование суда из-за отсутствия единогласного вердикта — это провал, приговор ему как профессионалу.

«То, как ловко защита создала контртеорию и подкрепила ее показаниями самого Арбакла, чей актерский опыт оказался очень кстати, позволило им по крайней мере не проиграть!»^{264} — жаловался Кайзеру криминалист.

Однажды Оскар заявил, что в росте преступности в Америке виноваты современные женщины. Их сексуальная привлекательность и дерзкое поведение толкают юношей на насилие. Эту точку зрения разделяло большинство американцев. «Родители полагают, что нужно следить за сыновьями, дабы оградить их от греха, — сетовал криминалист. — Но я говорю: ради Бога, следите и за дочерьми и постарайтесь воспитать в них хоть каплю сдержанности, которой девушки могли похвастаться в те времена, когда о волнах преступности и слыхом не слыхивали»^{265}.

Теперь Оскар клеймил не только распущенных женщин, но и всю индустрию развлечений, прославлявшую звезд, которые были рабами собственных страстей. «Дело Арбакла и то, как оно развивается, отражает свойственный американцам двойной стандарт, благодаря которому нарушившая закон женщина не избежит наказания, а мужчине почти всегда удается выйти сухим из воды»^{266}.

Пока год назад женщины не обрели полноценные избирательные права, случаи изнасилований фиксировались редко. А если жертва все же обращалась за помощью к полицейским, то ее же и обвиняли в непристойном поведении. Мода на феминисток, ведущих свободный образ жизни и не скрывавших своей чувственности, страшила мужчин перспективой ложных обвинений, зато девушки и женщины ратовали за сексуальное раскрепощение.

Выступавшие за трезвость религиозные фанатики надеялись, что сухой закон поможет искоренить домашнее насилие. Одной из целей реформы^{267}было очищение нации и возврат к моральным устоям Викторианской эпохи. Однако в суде девушек часто жестоко порицали и наказывали — например, в случае с изнасилованием несовершеннолетних «возмездие» обрушивалось на самих жертв^{268}. Некоторые прокуроры, уверенные, будто девушки намеренно соглашались участвовать в кровосмесительных связях, выставляли бедняжек испорченными особами. Все больше женщин получали высшее образование, сами зарабатывали на жизнь, однако им по-прежнему докучали хлыщи, которые нахально свистели вслед или приставали на улице.

«Существование нашей нации зависит от неотъемлемого права женщины любого общественного положения самостоятельно выбирать себе партнера во всех касающихся ее делах»^{269}, — писал Кайзеру Оскар. Он горько недоумевал, узнав, до какой степени звездный статус Арбакла повлиял на присяжных: целых десять из двенадцати членов жюри отмели выводы криминалистической экспертизы. Оскар хотел, чтобы «Толстяка» Арбакла настигла неминуемая кара, как некогда вавилонского царя Валтасара, который на пиру осквернил едой и напитками священные сосуды, выкраденные из иудейского храма^{270}. Оскар видел себя эдаким пророком Даниилом, который прочел начертанную рукой ангела надпись на стене, возвещавшую о богохульстве Валтасара. «Подобно библейскому Даниилу, я истолковал им надпись на стене»^{271}, — заявил он Кайзеру. Криминалист не сомневался: справедливость для Вирджинии Рапп восторжествует, и поклялся, что добьется этого на втором процессе: «Словно Валтасар, который погиб после пира в Вавилоне, Роско Арбакл погибнет профессионально и финансово после суда».

Рождество 1921 года для многих американцев выдалось славным^{272} — по крайней мере, для тех, кто располагал достаточными средствами. В городах появились фургончики, торговавшие соснами и кедрами, а в пригороде жены посылали мужей, вооруженных острыми топорами, на специальные елочные фермы. Мужчины тащили домой хвойные деревья, которые на рождественский сочельник будут щедро украшены перевязанными бечевкой кульками с воздушной кукурузой, сосновыми шишками, гирляндами с красными и зелеными лампочками или сделанными своими руками бумажными цепочками. Те же, кто придерживался традиций или не мог позволить себе электрическую гирлянду, аккуратно привязывал к веткам свечи.

Некоторым ребятишкам выпадало счастье хлебнуть кока-колы или полакомиться шоколадным батончиком «Малышка Рут»[41] за десять центов. Дети сочиняли письма Санта-Клаусу: мальчишки просили игрушечные поезда фирмы «Лайонел» или заводные жестяные катера, а девочки мечтали о куклах, которые умели ходить и говорить и стоили на распродаже по 2 доллара 98 центов.

В обеспеченных семьях на рождественский обед, как правило, подавали суп из устриц, жареного молочного поросенка, порезанную кубиками репу в горячем яично-масляном голландском соусе, а на десерт — пирожные и орешки^{273}. Но существовало в Америке и совсем другое Рождество, когда благодаря добровольцам из Армии спасения^{274} Санта-Клаус стучался в двери домов, где жили бедные ребятишки. Подарки в мешках лежали скромные: варежки да шапки. Благотворительная организация, образованная в 1865 году в Лондоне, также доставляла нуждающимся бесплатные рождественские обеды, в частности индейку и импортные апельсины.

Оскару вспомнились рождественские праздники 1880-х в его собственном детстве: «Когда Санта-Клаус явился ко мне не в привычном красном костюме, а в шапке с красной лентой, на которой золотыми буквами было выведено „Армия спасения“, а вместо белоснежной бороды у него оказались черные усы, это стало для меня настоящим шоком»^{275}.

Он так и не смог примириться с отцовским неумением обеспечить семью, с тем, как легко папа бросил семью на произвол судьбы. Слабость Августа Генриха лишила его сына многих возможностей. Оскар не забыл, как в восемь лет на Рождество получил лишь подарок от воскресной школы. «Я, сын бедного плотника, получил красное яблоко, а сынок богатого ювелира три коробки карандашей, два апельсина и кулек воздушной кукурузы, — с горечью вспоминал он. — Это случилось тридцать два года назад, но с тех пор я смотрю на жизнь по-другому».

Оскар пообещал себе, что к нему в дом больше никогда не придет Санта-Клаус из Армии спасения. Одержимость деньгами особенно возрастала у Генриха во время праздников. И чем сильнее он паниковал, тем тщательнее записывал статьи расходов семейного бюджета. Например, за неделю на страховку, дополнительную мебель, книги, автомобильные запчасти, мясо и табак ушло 74 доллара 37 центов. Оскар вел домашнюю бухгалтерию раз в неделю, а иногда и ежедневно. Его тревожило, насколько прибыльным окажется наступающий 1922 год.

Рождество 1921 года было сильно омрачено тем, что экспертиза Оскара в деле «Толстяка» Арбакла не помогла присяжным прийти к единому решению, — чудовищный результат, по мнению криминалиста. И теперь ему приходилось вымучивать веселье с домашними, вместо того чтобы работать с уликами в лаборатории внизу. «Нужно подготовиться к тому, что я проведу целый день, выслушивая восторженные восклицания по поводу различных подарков, которые получат члены моей семьи. Хотя, по-моему, все эти предметы на редкость бесполезны как для них, так и для кого угодно», — жаловался Оскар Кайзеру.

Наверху одиннадцатилетний Теодор и семилетний Мортимер затеяли громкую игру. Сыновья, непоседливые любознательные мальчики, завидя отца, тут же забрасывали его бесконечными вопросами. Они унаследовали от матери многие прекрасные черты: в частности, прямые темные волосы, привлекательные кареглазые лица и уйму энергии. Впрочем, последнее проявлялось в Марион иначе. Темперамент жены Оскар ласково называл «нервическим».

«Если я слишком тороплю Марион, у нее запросто может сгореть обед, да и сама она, чего доброго, заболеет, — шутливо писал он Кайзеру. — А что творится, когда мы спешим на поезд или еще куда-нибудь!»^{276} Криминалисту часто приходилось скрывать от супруги не только ужасные подробности текущих уголовных дел, но и регулярные проблемы с деньгами — в те годы мужья не очень-то верили, что их жены хоть сколько-нибудь смыслят в том, как улучшить финансовое положение семьи. «Когда мы покупали подарки на Рождество, то расплатиться за них целиком могли только к сентябрю следующего года. Я считал своим долгом незаметно оградить ее от прозаических забот о хлебе насущном»^{277}.

Оскара сильно угнетал нравственный аспект его профессии, а также пристальное внимание общественности. Тяжкое бремя лежало на плечах криминалиста: лишь за один год он отправил восемь человек на виселицу в Сан-Квентин. Не уверенный в себе перфекционист, искусно раскрывавший запутанные преступления, остро переживал высказывания в свой адрес, в частности, в прессе. «Я дико устал отправлять людей за решетку и мечтаю о переменах. За последние несколько месяцев мне удалось оправдать нескольких ложно обвиненных человек, но даже это было борьбой между жизнью и бесконечными размышлениями о самых горьких ее разочарованиях».

Оскар мог бы показаться излишне эмоциональным, но после десятка лет уголовных расследований он так и не привык к тяжести на душе. От профессиональной компетентности ученого зависели человеческие судьбы и жизни, однако его квалификация порой не впечатляла судей. «Я до сих пор не знаю, нашел ли свое призвание. Жизнь — это череда неудач»^{278}, — мрачно заявил Оскар.

Он с волнением ждал январского суда над Арбаклом, которого станут защищать надменные дорогостоящие адвокаты, поэтому нынешнее Рождество почти не доставляло криминалисту радости. Исключение составляла одна традиция, которую он завел, помня, как в детстве огорчался в эти праздничные дни. Когда все приобретенные супругой подарки для семьи были разосланы по почте, а игрушки для мальчиков упакованы, Оскар сел в машину и отправился вниз по склону холма в центр Беркли — туда, где Армия спасения вела сборы пожертвований, и внес свой вклад.

Повторный суд над «Толстяком» Арбаклом в январе 1922 года вызвал в печати слабый отклик: никаких новых свидетелей, никаких новых слухов, которые можно выдать за факты. Дело Брэди против Арбакла разваливалось — свидетели говорили уже не так уверенно, а новых улик почти не прибавилось. Газеты предрекали оправдательный приговор. Пока Брэди разрабатывал новую стратегию обвинения, адвокат Арбакла готовился опорочить Оскара Генриха во время слушания 27 января.

«Правая мужская ладонь прижимает женскую, — пояснял криминалист, указывая на увеличенные фотографии. — Положение женской ладони на двери обусловлено давлением, оказанным мужской рукой»^{279}. Это утверждение, сыгравшее центральную роль в аргументах обвинения на первом суде, никого из присутствующих на повторном процессе не удивило. Однако адвокаты Арбакла подготовили коварный ход, решив использовать рассказ офицера полиции, охранявшего тот самый люкс. По словам полицейского, Оскар и его помощница Саломея Бойл, начиная в сентябре работу на месте происшествия, появились в отеле весьма эффектно.

— Не вы ли представились помощнику управляющего отелем Шерлоком Холмсом, а вашего секретаря мисс Бойл назвали доктором Ватсоном?^{280} — рявкнул Гевин Макнаб.

В зале суда послышались сдавленные смешки.

— Не припоминаю, — спокойно отозвался Оскар Генрих.

Криминалиста слегка позабавил этот выпад: сравнение с Холмсом делалось намеренно и с целью оскорбить. Желая опозорить Оскара, Макнаб переступил очень тонкую грань. Адвокат намекнул на существование предосудительных отношений между Генрихом и его помощницей: якобы Оскар запер двери люкса, чтобы никто не нарушил его уединение с молодой привлекательной помощницей.

– [Я запер двери], чтобы меня не беспокоили, поскольку обнаружил за собой слежку^{281}, — объяснил ученый.

Тут уж публика разразилась громким хохотом. Криминалист дернулся на стуле. Оскар не изменял жене, был богобоязненным человеком, и эти грязные инсинуации не на шутку его разозлили. Профессиональная деятельность и репутация Оскара зависели не только от его навыков, но и от веры общественности в его порядочность. Макнаб решил очернить доброе имя ученого.

Оскар, внешне спокойный, приготовился к новым смехотворным заявлениям адвоката, и тот не заставил себя ждать. Макнаб утверждал, что два наложенных друг на друга отпечатка рук на двери номера на самом деле принадлежат не Рапп и Арбаклу, а Генриху и Бойл. Криминалист опроверг обвинение и предоставил отпечатки пальцев — как и собственные, так и своей помощницы. В ответ Макнаб лишь насмешливо ухмыльнулся. Оскара публично унизили, присяжные пялились на него со своих мест. И теперь благодаря хитрой ловушке Макнаба «Толстяка» Арбакла, скорее всего, оправдают. Желудок Оскара свернулся в тугой узел.

Настала очередь начальника полиции Августа Фольмера давать свидетельские показания. Оскар с облегчением слушал уверенные, обдуманные ответы друга. Фольмер подтвердил выводы криминалиста об отпечатках пальцев на двери: они действительно принадлежат Рапп и Арбаклу. По крайней мере, на Фольмера ученый мог всегда рассчитывать.

Во время суда Марион не особенно переживала за супруга, зато престарелая мать Оскара сильно беспокоилась за сына. В 1921 году Альбертина Генрих (ныне Роксбург), выйдя второй раз замуж за шотландца, проживала в городе Юрика, штат Калифорния. Она долгие годы переписывалась с сыном, причем исключительно на родном немецком. Оскар не реже раза в месяц посылал матери деньги — и так продолжалось не один десяток лет. Обязанность, которую сорокалетний ученый возложил на себя еще подростком, порой добавляла ему забот, ибо собственная семья Оскара нередко испытывала трудности с деньгами.

Ученый и сам едва сводил концы с концами: поставщики и кредиторы регулярно требовали выплат по долгам, а некоторые даже грозили расправой в случае неуплаты. «Позволю себе заметить, что эта выплата сделана мной вовсе не в ответ на ваши грубые угрозы, — писал Оскар продавцу стройматериалов. — Вероятно, вы уже поняли, что меня не так-то легко запугать, и я бы посоветовал впредь воздержаться от сочинения подобных посланий, которые к тому же весьма невразумительны»^{282}.

Несмотря на угрозы, Оскар продолжал помогать престарелой матери. «Пожалуйста, не стесняйся обращаться за помощью, если тебе нужны дрова, уголь или что-нибудь еще, необходимое для удобства, — убеждал ее сын. — Готов выполнить любые твои пожелания, кроме одного — откладывать деньги впрок»^{283}. Однако деньги заботили Альбертину меньше всего. В связи с двумя судами над Арбаклом на Оскара обрушилась известность — в основном с негативным оттенком. Альбертина, тревожась за безопасность сына, послала ему письмо; Оскар заверил, что все в порядке: «Не волнуйся, что я наживу себе врагов. У меня их нет, пожалуй, за исключением тех немногих, кому я должен. И не переживай, если люди обо мне судачат. Мое имя сейчас на слуху»^{284}.

Уверенный тон Оскара проявлялся во всех письмах — кроме тех, что были адресованы человеку, который обладал столь же глубоким интеллектом и пониманием науки, — Джону Бойнтону Кайзеру. Два процесса над Арбаклом встревожили Оскара, испытывая его веру в судебную систему. Библиотекарь редко выносил оценку решениям друга или ему самому. Не осуждая Оскара, Кайзер обратился к нему с теплыми словами поддержки. Только рядом с Кайзером криминалист мог позволить себе приуныть, да и то лишь на мгновение.

Оскар втайне признался другу, что чувствует себя побитым, словно мул, которого неделями колотил жестокий хозяин. Адвокаты Арбакла намекнули, что для человека со столь скромным опытом криминалист ведет себя слишком заносчиво. Якобы Оскар бесполезный теоретик, жаждущий засадить невинного человека за решетку, да еще и начисто лишен моральных принципов. «Может ли человек, угнетенный невзгодами, быть спесивым и напыщенным? — недоумевал криминалист. — Неужто тот, кого подвергли порке, — хвастун? Нет!»^{285}

Оскара огорчило решение присяжных, ранили жестокие отзывы прессы и ядовитые комментарии коллег-криминалистов. Яростные нападки защитников Арбакла оставили в его душе глубокий след, добавляясь к психологическим травмам юности. «В детстве и юности меня не раз проверяли на прочность, выставляли на посмешище, разоблачали, разносили в пух и прах и пытались сломить. И все это делали окружающие»^{286}, — признался он Кайзеру.

Когда 1 февраля 1922 года присяжные удалились для вынесения вердикта, криминалиста одолевали мрачные сомнения. Меньше, чем сорок восемь часов спустя, обсуждение снова зашло в тупик, как и на первом суде. Оскар с горечью осознал, что два месяца тщательной работы для второго процесса пошли прахом.

Когда оказалось, что мнения жюри распределились ровно наоборот (десять — за обвинительный приговор, двое против), досада Оскара превратилась в ярость. Ему не хватило лишь двух голосов, чтобы отправить Арбакла в тюрьму! Коллегия присяжных пояснила причины создавшейся ситуации. Защитники актера решили не вызывать его для дачи показаний на втором суде, допустив тем самым серьезную ошибку. Гевин Макнаб был настолько уверен в оправдательном приговоре, что даже не стал утруждаться заключительной речью. Как выяснилось, присяжных возмутила самонадеянность адвоката, и они решили наказать Арбакла. Кроме того, члены жюри пришли к выводу, что им не хватает информации для вынесения единого вердикта. Оскар страшно негодовал: «Мистер Арбакл был на волосок от тюрьмы! Его спасло лишь присутствие друга в составе присяжных»^{287}.

Тринадцатого марта суд по делу Арбакла собрался в третий раз. Присяжным представили те же самые улики, тех же свидетелей и те же доказательства. Защита сменила тактику: Арбакла вызвали давать показания, а в конце Макнаб выступил с сильной заключительной речью. 12 апреля в 17:08 присяжным вручили материалы дела, и ровно через пять минут они вернулись с единогласным вердиктом: невиновен. Учитывая историю дела, решение жюри было поразительным.

— Решение единогласное, принято без обсуждения^{288}, — заявил один из членов жюри, В. С. Ван Котт.

Прокурор не смог убедить присяжных в виновности Арбакла. Одна из присяжных, Мэй Шэрон, призналась: «Выслушав материалы обвинения, я понимала, что этого недостаточно».

Арбакл ликовал. Наконец-то кошмар закончился! Актер надеялся, что вскоре возобновит съемки в голливудских фильмах.

— Если публика не захочет меня больше видеть, значит, таков мой удел, — сказал он. — Но после столь быстрой реабилитации, которой я удостоился, верю, что американский народ проявит честность и справедливость. Я считаю, что заслужил возвращение^{289}.

Несмотря на официальный оправдательный приговор, карьера Арбакла в кино так и не возобновилась. Фильмы с «Толстяком» еще долгие месяцы бойкотировались кинотеатрами. Наученные горьким опытом руководители кинокомпаний в июне разослали инструкции по всем студиям Лос-Анджелеса. Отныне кинотеатрам следовало придерживаться строгих норм морали: позволялось показывать исключительно высоконравственные фильмы. В Голливуде началась жесткая цензура.

Организованный вскоре цензурный комитет постановил, что Роско Арбакл больше не имеет права работать в индустрии развлечений. Позже решение было отменено, однако «Толстяк» навсегда угодил в негласный «черный список» Голливуда.

Примерно через неделю после финального суда над Арбаклом Оскару Генриху стукнул сорок один год. В двадцать два он дал зарок в каждый свой день рождения подводить жизненные итоги. К сожалению, многие воспоминания погружали именинника в мрачное настроение. С самых ранних лет на его плечи обрушились житейские тяготы и ответственность, а приятного доставалось слишком мало, даже в дни рождения. «Мне никогда не пекли именинный пирог, и я ни от кого не получал даже словесного поздравления до тех пор, пока не женился. Казалось, я единственный, кого хоть немного волнует этот день»^{290}, — делился он с Кайзером.

Любовь жены и обоих сыновей стала для Оскара живительным бальзамом; он был удовлетворен своей профессиональной деятельностью и достигнутым успехом, но приближалась старость, и это тревожило. «Я двигаюсь не так быстро, больше сплю, — признался он другу. — Несколько дней назад моя почтенная супруга со смехом обнаружила у меня на левом виске пару седых волос»^{291}.

Он ценил своих мальчиков и мечтал дать им достойное образование. Оскар пообещал себе, что обеспечит сыновьям надежное будущее. При этом он замечал, что мальчики с возрастом становятся все меньше похожи друг на друга. «Рассказывал ли я вам, что Теодор перевел несколько народных песенок на латынь? — с гордостью писал Альбертине Оскар. — У Мортимера достижения скромнее. В школе он постоянно хулиганит, хотя у него достаточно свободного времени дома, чтобы приготовить уроки»^{292}.

Благодаря делу Арбакла на Оскара обратила внимание вся страна, однако на профессиональную репутацию эксперта-криминалиста была брошена тень. Кроме того, дактилоскопия, которая все еще находилась в Америке в зачаточной стадии, подверглась жестокой критике. Скептически настроенные присяжные сомневались, достойна ли доверия эта наука. Оскар, в свою очередь, считал, что члены жюри подпали под обаяние кинозвезды, и никакие разоблачения в прессе их не убедили. «Если эта история заставит кинотеатры задуматься о нравственности демонстрируемых фильмов, я признаю, что обвинение отлично потрудилось. Думаю, все к тому идет»^{293}.

После расправы над «Толстяком» Арбаклом в Сан-Франциско, активное участие в которой принимал Оскар Генрих, на актера градом посыпались беды и несчастья. В начале 1925 года супруга Роско, Минта Дерфи, после семнадцати лет брака развелась с ним, обвинив мужа в неверности^{294}. Четыре месяца спустя Арбакл женился на своей любовнице, киноактрисе Дорис Дин^{295}. Не прошло и четырех лет, как Дин развелась с ним, также обвинив в супружеской измене.

Адвокаты завалили «Толстяка» счетами за свои услуги. Чтобы расплатиться, Роско пришлось продать свои знаменитые автомобили и особняк в Лос-Анджелесе стоимостью в сто тысяч долларов^{296}. Бедняга потихоньку начал спиваться. Студии отказывались нанимать Арбакла, так как руководители не желали рисковать кассовыми сборами, хоть актер и был официально оправдан.

Впрочем, Арбакл проявил стойкость. Он твердо решил вернуться в Голливуд, только для этого пришлось скрыться за псевдонимом Уильям Б. Гудрич (остроумное прозвище Уилл Би Гуд[42] осталось за Арбаклом до конца его карьеры). Один из близких друзей, Бастер Китон, надеялся помочь Роско, но некогда задорный и обаятельный «Толстяк» превратился в мрачного неудачника.

«На него было больно смотреть, — признавался Китон. — Роско уже не мог смешить и напоминал старого, вышедшего в тираж актера, который знает, что с ним покончено, но продолжает строить гримасы просто потому, что нет иного выхода»^{297}.

В начале 1924 года на съемках фильма «Шерлок-младший» Арбакл дебютировал как режиссер. В этой комедии, ныне признанной классикой немого кино, Бастер Китон сыграл главную роль — стеснительного киномеханика, отчаянно мечтавшего стать детективом. В первой сцене фильма герой Китона рассматривает в лупу книгу «Как стать детективом». Он воображает себя настоящим сыщиком, который распутывает хитроумные преступления.

По воспоминаниям участников съемок, персонаж Китона под руководством Арбакла превратился в пародию на Оскара Генриха^{298}. Криминалист, разрушивший карьеру Роско, вдохновил его на создание образа. Арбакл внимательно наблюдал за Оскаром в суде, пока тот выступал, держа в руках увеличенные фотографии с отпечатками пальцев. «Толстяк» заметил, что присяжные слушали криминалиста словно загипнотизированные.

«Второго шанса не будет. Если повезет — выиграем. А если нет — проиграем все»^{299}, — решили трое братьев.

Холодный ветерок коснулся шеи. Вряд ли существовало на земле место, которое осенью могло бы сравниться по безмятежности с темно-зелеными сосновыми лесами южного Орегона. Яркие вкрапления желто-оранжевой листвы клена и дерена казались путникам, направлявшимся в лагерь, божественно красивыми. Их окружала девственная природа, впереди расстилался идиллический горный пейзаж^{300}.

Он провел ладонью по лбу, и пальцы скользнули по топленому жиру, густо покрывавшему лицо. Так кожа казалась темнее. Если все получится, его примут за одного из мексиканцев, работающих на железной дороге. От одежды сильно пахло копотью, на ботинках надеты обрывки мешков из-под соли и сахара, скрепленные веревкой и вымоченные в темном легковоспламеняющемся креозоте. Все это должно было отбить его собственный запах. К тому же он обсыпал себя молотым черным перцем, который хранил в жестяной банке с нарисованной гвоздикой, надеясь, что жгучая смесь алкалоидов и смолы собьет собак-ищеек со следа.

Одиннадцатого октября 1923 года Рой Д’Отремон и двое его братьев затаились посреди колючих кустов в горах Сискию на границе Калифорнии и Орегона^{301}. Они не сводили глаз с тоннеля, расположенного на железной дороге с самым крутым уклоном^{302}. Поезда проходили через горный перевал всего в полутора километрах южнее ближайшей остановки в округе Сискию. По «Дороге тысячи чудес» тысячи пассажиров перемещались между Портлендом и Лос-Анджелесом через Сан-Франциско^{303}. Дорога длиной в две тысячи километров через Каскадные горы, мимо увенчанной снежной шапкой горы Шаста, мимо бесконечных полей пшеницы, яблоневых и ореховых садов и розариев возле реки Колумбия.

Надвинув шляпу на лоб, двадцатитрехлетний красавец вместе с братьями продолжил наблюдать за железнодорожным тоннелем номер 13. Они ждали приближения одного из составов Южно-Тихоокеанской железной дороги, экспресса номер 13, — получалась двойная чертова дюжина. До братьев дошли слухи, будто на этом поезде, который в газетах позже назвали «Золотым экспрессом»^{304}, везут миллион долларов золотом. Этого стало достаточно, чтобы они решились провернуть ловкую операцию в надежде вырваться из нищеты.

На крутом подъеме в горы Сискию поезд приходилось расцеплять на две части. В первой ехал почтовый вагон, а за ним четыре багажных и три пассажирских^{305}. Когда вагоны забирались на самый верх перевала, машинист замедлял ход, проверяя перед спуском исправность тормозов, и поезд почти останавливался. Братья решили дождаться, когда первые три вагона заедут с юга в тоннель, и лишь потом проникнуть в поезд и расправиться с машинистом и его помощниками.

Рой сжал рукоятку револьвера кольт сорок пятого калибра^{306}и взглянул на лежащие неподалеку мешки. Младший брат, Хью, которому едва исполнилось девятнадцать, вооружился обрезом, заряженным пулями «Аякс» «для стрельбы на дальние дистанции». Тяжелое оружие с сильной отдачей, но при точном попадании било насмерть. Возле Роя, неотрывно глядя на рельсы, сидел его брат-близнец Рэй. Наконец, послышался нарастающий грохот и пыхтение паровоза. Экспресс номер 13 приближался!

Взрывная машинка фирмы «Дюпон», небольшая красная деревянная коробочка с приводной рукояткой и редукторным двигателем, лежала завернутая в рабочий комбинезон^{307}. Братья украли машинку со стройки возле Орегон-Сити^{308}. Нажатие на рукоятку запустит вращение диска между полюсами магнита, и возникший электрический ток устремится по проводам к капсюль-детонаторам на динамитных шашках, спрятанных в мешке.

Рой сбил на своем кольте серийный номер, так как по нему револьвер могли бы отследить. Все трое притащили с собой уйму боеприпасов. Обращаться с оружием братья Д’Отремон научились с самого детства, проведенного в диких местах^{309}. Отец разрешил сыновьям стрелять из винтовок, как только мальчикам хватило сил держать их в руках. К десятому дню рождения Рой уже метко стрелял в кроликов, и до сих пор его жертвами были лишь мелкие зверьки.

Вдалеке раздался резкий свисток паровоза. Братья занервничали.

— Что об этом думаешь, парнишка?^{310} — спросил накануне Рой у младшего брата.

— Расцепка поезда против нас, — мрачно ответил Хью. — Шанс небольшой, но он есть.

Молодые люди считали, что на поезде везут порядка 500 000 долларов наличными и чеками^{311}, рассованными по огромному количеству писем, которые сопровождает служащий почты. Трем братьям, привыкшим сызмальства перебиваться с хлеба на воду, эта сумма показалась несметным богатством. Им предстояло совершить первое — и последнее — в своей жизни ограбление поезда.

Как только состав остановился, двое мужчин в черном, в ковбойских шляпах и сапогах со шпорами, угрожая машинисту оружием, выкинули бедолагу с поезда. Затем выволокли испуганных пассажиров на рельсы и выстроили в ряд. Один мужчина попытался сбежать, но был тут же убит выстрелом в спину.

В истории американского кино почетное место занимает «Большое ограбление поезда» 1903 года — один из самых ранних фильмов, первый вестерн, да к тому же настоящий голливудский боевик^{312}. Меньше чем за двенадцать минут в немой киноленте разворачивается история шайки бандитов, которые грабят поезд, а затем их преследует отряд шерифа. Опасные преступники метко стреляют и, держа под дулом пистолетов десятки пассажиров, пытаются скрыться, однако в итоге погибают в лесу в ходе ожесточенного боя с полицией. В заключительной сцене главарь банды, направив пистолет прямо на зрителей, стреляет — этот эффектный кинематографический прием повторили шестьдесят лет спустя во вступительных кадрах первого фильма о Джеймсе Бонде, а затем и во всех последующих сериях.

Рассчитанные на массового читателя журналы и романы 1920-х идеализировали Дикий Запад, изображая настоящих преступников вроде Джесси Джеймса и Билла Майнера героями, которые грабили только богатых пассажиров поездов и дилижансов. Братья Д’Отремон, как и многие молодые ребята, восхищались голливудскими вестернами^{313}, в которых отважные бандиты скакали на лошадях рядом с поездами и молниеносно стреляли во врагов. Возрожденная в Америке легенда о Робин Гуде, где благородные бандиты грабят богатых, пришлась по сердцу поколению, пережившему Первую мировую войну всего лишь пятью годами ранее.

В 1880-е годы ограбления поездов стали на Диком Западе обычным делом. Страна осваивала новые территории, и бандиты стали нападать на медленно движущиеся локомотивы, на которых в большие города перевозили наличность и драгоценные металлы. Однако вскоре железнодорожные компании обзавелись тяжелыми сейфами и вооруженной охраной, а для выслеживания бандитов наняли «Национальное детективное агентство Пинкертона». Наибольшую прибыль грабителям приносили нападения на почтовые вагоны: как правило, банки отправляли ценности и большие суммы наличных денег заказной почтой.

Братья прочитали, что ограбления почтовых карет на востоке приносят бандитам миллионы долларов. Действительно, в период с 1919 по 1921 год ущерб от таких нападений составил порядка шести миллионов долларов, и это побудило федеральные власти к активным действиям. В 1921 году главный почтмейстер США обратился к президенту Уоррену Гардингу с просьбой о привлечении американских морских пехотинцев в качестве охраны поездов^{314}. Вскоре более двух тысяч военнослужащих патрулировали железнодорожные составы и правительственные здания, а также почты. В случае грабежа пехотинцы имели право открывать стрельбу на поражение — такая новость могла отпугнуть даже самого уверенного бандита. Увы, перед соблазном получить миллионы долларов наличными и золотом не устояли ни братья Д’Отремон, ни другие бандиты — они требовали свою долю растущего благосостояния страны, которая расцветала под руководством нового президента.

В августе 1923 года президент Гардинг скоропостижно скончался от сердечного приступа, и его преемником стал вице-президент Калвин Кулидж[43]^{315}. После смерти Гардинга^{316}его политическое наследие приобретало все более мрачные тона: правительство оказалось отравлено коррупцией, вскрылись подробности о многочисленных любовницах президента. Его преемник выступил в роли консервативного отца нации — республиканского лидера, известного как «Молчаливый Кэл», который мало говорил, но принимал ключевые политические решения, способствовавшие подъему экономики. Калвин Кулидж снизил налоги, урезал государственные расходы, и экономика отозвалась активным ростом по семь процентов в год в период с 1922 по 1927 год^{317}. В период бурного развития больше людей устроились на высокооплачиваемые должности, и уровень преступности немного снизился.

Страна по-прежнему страдала от сухого закона, благодаря которому развивалась организованная преступность, а количество убийств оставалось рекордно высоким. Несмотря на грандиозный прорыв в экономике, многие американцы до сих пор были без работы, нуждаясь в незамедлительной и серьезной финансовой поддержке.

Рой Д’Отремон взглянул на младшего брата — худого невысокого подростка с миловидным лицом в обрамлении светлых волос. Близнецы сомневались, стоило ли брать с собой девятнадцатилетнего Хью — вся ответственность за жизнь мальчика во время рискованного дела ложилась на них.

— Хью, ты в курсе, что нам предстоит. И если вдруг захочешь повернуть назад, мы не взыщем^{318}, — предупредил его Рон.

— Да кем вы меня вообразили?! Я не поверну назад! — возмутился юноша.

Братья Д’Отремон^{319}мало походили на типичных преступников — они слишком дорожили семейными ценностями. Рой и Рэй родились в 1900 году в Уильямсбурге, штат Огайо, а Хью появился на свет четыре года спустя. У них имелось еще два брата, Ли и Верн, плюс сами родители, Поль и Белла, — шумное семейство из семи человек.

Белла Д’Отремон истово верила, и пятеро ее сыновей честно высиживали службу на неудобных деревянных скамьях в церкви с тех пор, как в младенчестве приняли там крещение. Рой регулярно ходил на мессы, посещал воскресную школу и исповедовался. Ему нравилось изучать Библию. Рой и Рэй доучились до середины старших классов, но потом бросили школу. Близнецы получили неплохое образование: умели читать и писать. Оба любящие сыновья и дружные братья. Рой и Рэй были неразлучны, но, несмотря на привязанность обоих к Хью, связь близнецов друг с другом ощущалась сильнее.

Их отец, Поль Д’Отремон, почти все годы, пока росли дети, тщетно искал работу. Семье приходилось часто переезжать — они исколесили всю страну вдоль и поперек, нигде не оседая надолго. Отсутствие стабильности накаляло обстановку в семье — между родителями нередко вспыхивали ссоры, и в итоге их отношения вконец испортились. «Их семейная жизнь становилась все хуже и хуже, — рассказывал Рой. — Казалось, они совершенно не выносят друг друга. Дальше терпеть нам было невмоготу, и тогда мы с Рэем ушли из дома»^{320}.

Поль в одиночку переехал в Орегон и сумел открыть парикмахерскую. Вскоре с ним поселились близнецы. Рой пошел учиться на парикмахера, желая пойти по стопам отца. Но неожиданно подвернулась работа в Орегонской государственной психиатрической больнице в Салеме — предзнаменование суровой судьбы самого Роя. Второй близнец, Рэй, трудился на судоверфи в сотне километров от нового дома, а на досуге увлеченно читал книги.

Трое братьев являли собой полную противоположность заправским бандитам из любимых ими кинофильмов. Однако молодых людей ослепила страшная мечта, которая завладеет их разумом и превратит в опасных преступников. Братья твердо верили, что правительство предало одного из них.

В восемнадцать лет Рэй стал членом международной профсоюзной организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ)^{321}, также известные как уоббли, в которую входили наименее обеспеченные трудящиеся, объединенные стремлением против несправедливости. Пользуясь новым законом о преступном синдикализме^{322}, полиция арестовала несколько тысяч уоббли и вместе с ними Рэя. Отныне любые противоправные или насильственные действия, а также саботаж в поддержку промышленных или политических реформ объявлялись в США преступлением. Ограничения коснулись и свободы слова. Между 1917 и 1920 годами, когда Америка восстанавливалась после Первой мировой войны, двадцать два штата, включая территории США, приняли антирабочие статуты — дабы наказать левых идеалистов и организаторов союза.

Полиция арестовала Рэя в 1919-м, и его приговорили к году в исправительной колонии штата Вашингтон в Монро. Из сердобольного, работящего парня он превратился в обозленного горемыку, полного жгучей ненависти к любому представителю власти. Когда в 1920-м Рэя выпустили на свободу, Рой попытался вразумить брата, умоляя вновь стать примерным христианином.

«Я не узнавал брата. Он разительно изменился, — говорил Рой. — Казалось, он сошел с ума. Утверждал, будто религия, в которой я был взращен, полный вздор. Но Рэй мне брат, мой близнец, и я выслушал его слова молча и с тяжелым сердцем»^{323}.

Рэй провел двенадцать месяцев за решеткой, кипя от негодования из-за сломанной жизни, из-за несчастий, обрушившихся на него по вине богачей. Вскоре после освобождения Рэй заявил брату об одной идее: они совершат кражу, лишь одну, чтобы больше никогда не нуждаться в деньгах^{324}. Близнецы посвятили в свою затею младшего брата Хью, и следующие три года они разрабатывали план идеального ограбления поезда. Однако это оказалось не так-то просто — троица никак не могла договориться об окончательном плане, и мужчины то и дело отказывались от опасного предприятия. Как-то раз Рой даже предложил купить на всех уютный домик, браться за любую работу, чтобы выплачивать кредит и жить честным трудом. «Мы понимали, что тогда не сможем помогать родителям и остальным братьям, — признавался Рой. — Мы устали от такой жизни, от всего этого, и не думали о последствиях»^{325}.

В поисках надежной работы Рой и Рэй отправились на лесозаготовки. Два обаятельных щегольски одетых красавца с аккуратно подстриженными ногтями, худые и невысокие^{326}(оба ниже 170 сантиметров и легче 60 килограммов). Для ремесла лесоруба телосложение у близнецов было не самое подходящее. «Я несколько раз чуть не погиб на лесозаготовках, — вспоминал Рой. — Работа оказалась мне не по силам».

В итоге он поклялся себе, что никогда больше не займется столь опасной работой. Так как же раздобыть денег предприимчивому молодому человеку, живущему в сельской местности на северо-западе страны? У Роя появилась идея.

Земля на месте их засады, всего в трех километрах от тоннеля, была усеяна гильзами. Братья израсходовали более шестидесяти патронов сорок пятого калибра^{327}. Рой палил из своего кольта по мишеням. Все трое научились быстро жать на спусковой крючок и стрелять от бедра, но больше всего времени они потратили, оттачивая умение вести огонь навскидку — стрельбу по близкой мишени без тщательного прицеливания. Братья не особенно практиковались с прицелом — устройством на оружии, которое позволяло поражать удаленные мишени. Они думали, что ограбление поезда, скорее всего, закончится кровавой перестрелкой с малого расстояния.

Несколько недель они пробирались по глуши до тоннеля Сискию, сверяя путь по карте, купленной в орегонской книжной лавке^{328}. С помощью компаса находили места для ночевок. Склад оружия, боеприпасов, еды и одежды братья устроили в заброшенной бревенчатой хижине на горе Маунт-Крест. В другом месте они припрятали второй склад, в котором среди прочего имелись металлические щипцы для извлечения пуль из тела и кровоостанавливающий порошок для обработки ран. В надежде избавиться от опасных улик, Рой, Рэй и Хью бросили в огонь ящики из-под патронов, зубные щетки, остатки проволоки и даже утварь для приготовления еды.

Отправившись на разведку, Рой заметил несколько человек, ремонтирующих рельсы у южной стороны туннеля. Это едва не заставило братьев отказаться от затеи, но они твердо решили больше не связываться с опасными для жизни лесозаготовками. К тому же в Орегоне Роя ждала девушка, на которой он мечтал однажды жениться, если выберется из предстоящей заварухи живым. Он даже застраховал свою жизнь, приобретя несколько полисов с двойной выплатой в случае своей смерти. Если Рой погибнет, невеста сможет получить не меньше тридцати тысяч долларов.

Братья Д’Отремон слыли неглупыми людьми, но их план не заладился с самого начала. За несколько дней до появления поезда из тоннеля номер тринадцать Хью заявил о своем желании отправиться на их «нэше» за триста с лишним километров на север в город Юджин, чтобы напоследок повидаться с отцом. Юноша хотел сообщить Полю, будто они с братьями собираются в поход, а потом сразу же подадут заявки на работу в лесозаготовительную компанию. Однако после нескольких часов в пути Хью врезался в корову, разбив при этом автомобиль. А дальше он на несколько дней застрял в Эшленде, пока чинили машину. Затем Хью оставил «нэш» у отца в Юджине и вернулся поездом, но на вокзале в Эшленде его задержал и допросил спецагент^{329}, занимавшийся предотвращением незаконной деятельности. Хью удалось выпутаться из этой истории, однако ему пришлось топать обратно из Эшленда почти тридцать километров. Все это могло бы послужить отличным поводом бросить задуманное. И все же братья не отступили.

Сидя на холме, Рой тер ушибленное колено. После отъезда Хью на близнецов тоже посыпались неудачи. Молодые люди решили проникнуть ночью в тоннель, чтобы получше его осмотреть. Проведя какое-то время в кромешной темноте, они внезапно услышали грохот приближающегося товарного состава. Братья решили запрыгнуть в один из вагонов и доехать с ветерком до своей хижины. Однако Рой с трудом успел вскарабкаться на перрон, едва не угодив под колеса мчавшегося поезда. «Я сильно ударился коленом о платформу, и меня чуть не парализовало»^{330}, — рассказывал он.

Рэй увидел, как брат с воплем рухнул на деревянный настил платформы, так и не сумев запрыгнуть на поезд, и соскочил обратно. Прокатиться не удалось, и близнецы ковыляли три километра до хижины, «подавленные и расстроенные, готовые ко всему».

В ожидании Хью старшие братья размышляли над планом ограбления. Теперь до намеченной даты оставалось лишь два дня. Неожиданно Рой заколебался: не совершают ли они ошибку? А может, лучше купить дом и попробовать жить как самые обычные люди? Но тогда от него точно уйдет невеста, и к тому же близнецы надеялись помочь родителям и другим братьям. В итоге Рой и Рэй приняли решение: ограбление все-таки устроить.

Наконец, вернулся Хью: он шел из Эшленда пешком и потому явился на несколько часов позже и почти без денег. Юноша едва держался на ногах от усталости, досадуя на свои злоключения; Рой лечил больное колено. Близнецы переглянулись и в последний раз дали младшему брату шанс передумать.

— Хью, ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, — предупреждал Рой. — Если дело не выгорит, ты покойник!

— Парни, мне наплевать! Я хочу рискнуть!^{331} — решительно ответил тот.

Они открыли крышечки своих карманных часов — стрелки показывали полночь. Было 11 октября. Поезд номер тринадцать, которого они ждали, проезжал в час ночи. «Он всегда появлялся точно по расписанию^{332}, — вспоминал Рой. — Мы с Хью немного прошлись, а Рэй остался сторожить у южного выезда из тоннеля». Рэй, прислонившись спиной к бетонной стене, стоял с обрезом, заряженным картечью, и от волнения курил одну сигарету за другой. У самого устья тоннеля братья спрятали сумку с динамитом и красную взрывную машинку фирмы «Дюпон». Рой и Хью увидели, как с северной стороны в тоннель, замедляя ход, въехал поезд Южно-Тихоокеанской железной дороги. Машинист Сид Бейтс плавно жал на тормоз.

— Давай, Хью!^{333} — закричал Рой.

Они побежали вперед, и Хью вскарабкался на площадку глухого багажного вагона, катившегося позади тележки с углем. Заметив постороннего, машинист открыл дроссельную заслонку, и состав снова начал набирать скорость. Рой едва поспевал за разогнавшимся поездом — давало о себе знать больное колено. Впопыхах он выронил свой кольт со всеми восемью патронами сорок пятого калибра внутри. «Больше всего я боялся, что не успею запрыгнуть на поезд, — позже рассказывал Рой. — Я мчался как угорелый, но все равно отставал»^{334}. Хью спустился на ступеньки вагона, а Рой все еще бежал за ускорявшимся поездом, отчаянно размахивая руками. Тогда Хью вытянул ногу, чтобы брат мог за нее ухватиться. Рой вцепился в ботинок Хью и, подтянувшись, сумел забраться на площадку. В полной уверенности, что их никто не видел, Рой и Хью проникли в паровоз. Хью разбирался с машинистом, а двадцатитрехлетнего кочегара Марвина Сенга, самого молодого члена паровозной бригады, Рой взял на себя.

— Останови поезд так, чтобы только паровоз выехал из тоннеля, — прокричал Рой машинисту Бейтсу, пока тот возился с заслонкой дросселя. — Не справишься — пристрелю, а твое место займет кочегар.

Кочегар с ужасом смотрел на двух незнакомцев: лица обоих покрыты темной жирной мазью, у одного из них в руке револьвер.

— Если машинист не сумеет остановить поезд так, чтобы только паровоз выехал из тоннеля, он умрет, а его место займешь ты, — повторил кочегару Рой.

Бейтс уставился на братьев сквозь очки в тонкой металлической оправе, и у Роя сдали нервы.

«Я говорил ему, чтоб не пялился на меня. Машинист вел себя так, словно это была шутка. Он понял, что мы неопытны!» — вспоминал он.

Машинист начал жать на тормоз, и поезд номер тринадцать со скрежетом остановился. Паровоз торчал из южного устья тоннеля, а остальная часть состава (включая почтовый вагон с драгоценной добычей, на которую позарились братья) вместе с пассажирами оказалась, будто в ловушке, внутри километрового тоннеля. Хью направил револьвер на кочегара с машинистом и велел им сойти с поезда. Глядя, как клубы дыма заполняют тоннель, Рэй подумал, что затея все-таки удалась — братья остановили поезд номер тринадцать. В это время Рой искал глазами их главную цель, почтовый вагон, и неожиданно увидел, как из двери одного из вагонов высунулась чья-то голова. Сотрудник почтовой службы США Элвин Догерти^{335} заметил Рэя с обрезом в руках и в страхе нырнул обратно в вагон. Рэй тут же выстрелил, но промахнулся. Когда почтовый служащий снова выглянул из вагона, Рэй хватал сумку с динамитными шашками. Догерти быстро захлопнул дверь и забаррикадировался изнутри, чтобы обезопасить ценный груз. Рой поспешил на помощь к Рэю — теперь оба брата стояли возле почтового вагона. Рэй вручил Рою сумку с динамитом и запасные шашки, поясняя, что все это нужно расположить возле паровоза.

Предварительно близнецы договорились, что Рэй помчится вверх по склону к спрятанной взрывной машинке, но от волнения Рой успел туда первым и быстро нажал на рукоятку. Прогремел чудовищный взрыв^{336}, который сотряс тоннель и заставил качнуться три пассажирских вагона. Рой неверно рассчитал мощность динамита. Передняя часть поезда разрушилась и почти съехала с рельсов. Отцепить почтовый вагон, как планировали братья, стало невозможно. Хуже того, из-за взрыва печка в почтовом вагоне перевернулась^{337}, и там начался пожар. Не покинувший свой пост Элвин Догерти погиб в огне. У него осталась жена и маленький сын. Обугленный скелет сотрудника почты еще долго лежал на щебенке.

«Я убил почтового служащего»^{338}, — позже признал Рой.

Взрывная волна сотрясла весь поезд — на пассажиров брызнули осколки лопнувших оконных стекол^{339}. Один мужчина обхватил руками окровавленную голову. Другому осколок рассек артерию на ноге. Пассажиры решили, что взорвался котел; их напугали дым и запах гари. Тоннель постепенно заволакивали густые клубы черного дыма. Лучи фонариков не пробивались сквозь плотную завесу — братья не видели дальше вытянутой руки. Рой пополз вперед в надежде нащупать Рэя или Хью. Впереди слышались чьи-то крики. Они хотели отцепить почтовый вагон, но раскаленная от пожара сталь обжигала. Рой с трудом ухватился за две металлические детали и попытался их разъединить. В следующий миг он вздрогнул от неожиданности: рядом возник одетый в черный комбинезон тормозной кондуктор, тридцатишестилетний Чарльз Койл Джонсон, который направил красный луч фонаря Рою в лицо.

— Руки вверх! — заорал Рой, вскинув револьвер. — Ты еще ни разу не был так близко к смерти, как сейчас!^{340}

Чувствуя, что грабитель не владеет собой, тормозной кондуктор согласился помочь расцепить вагоны. Джонсон отсоединил паровой рукав, но предохранительный рычаг никак не поддавался. По словам кондуктора, чтобы отсоединить вагоны, следовало сдвинуть один из них вперед, иначе предохранитель было не поднять. Рой не доверял Джонсону, однако позволил ему подняться в паровоз, правда, с поднятыми вверх руками, чтобы передать через братьев приказ машинисту немного сдвинуть состав вперед. Рой не обратил внимания, держал ли кондуктор руки вверх. Внезапно раздался грохот: треск выпалившего обреза и одиночный выстрел из пистолета. Рой не сомневался: кондуктор был мертв. Позже он узнает, что Джонсон, умирая от раны в животе, успел пробормотать: «Тот парень велел сдвинуть состав вперед»^{341}.

«Наверное, кондуктор забыл поднять руки вверх, и братья решили, что он меня убил», — пояснил Рой.

Паровоз по-прежнему стоял на месте. Тогда Рой помчался к почтовому вагону и заглянул внутрь. Его глазам предстало жуткое зрелище: повсюду клубился дым, шипел пар; острые обломки металла, недавно бывшие частью чего-то полезного, искорежились до неузнаваемости. Стены вагона деформировались от чудовищного жара, снаружи слезала краска. Страшно пахло серой. Тоннель тоже сильно пострадал — от взрыва разрушились и обгорели внутренние деревянные стойки.

Рой шарил по полу в поисках любых ценностей, чтобы хоть как-то окупить неудавшееся ограбление. Тем временем Рэй, Хью и машинист сражались с дроссельной заслонкой, пытаясь привести паровоз в движение и вернуть на рельсы. Однако у них ничего не получалось — слишком большой объем динамита уничтожил часть рельсов впереди. Вскоре все трое братьев Д’Отремон грозно нависли над Сидом Бейтсом, который тщетно дергал регулятор.

«Машинист и не собирался двигать с места почтовый вагон. Нам всем так казалось», — заявил Рой. Братья заорали, чтобы Бейтс и кочегар Сенг вывезли почтовый вагон из тоннеля немедленно. Пар сгущался, от копоти щипало глаза. Паровая машина оглушительно свистела. В безмятежность гор Сискию вторгся чудовищный хаос. Рой, взбешенный неудачей, с ненавистью посмотрел на стоящего рядом с паровой машиной кочегара. Братья переглянулись, Рой взял у Рэя револьвер и направил на Марвина Сенга. «Я выстрелил, хоть он и держал руки вверх»^{342}, — позже говорил Рой.

Сенг, убитый двумя выстрелами, свалился на пол кабины. Полосатая кепка так и осталась на его голове, застывшие глаза смотрели в никуда, из носа стекала струйка крови. Рой убил двоих, почтового служащего и кочегара, а братья прикончили тормозного кондуктора. В живых оставался единственный свидетель, который мог их опознать, — машинист Сид Бейтс^{343}. Пятидесятилетний мужчина, самый старший в паровозной бригаде, отработал на Южно-Тихоокеанской железной дороге без малого тридцать лет и, по слухам, собирался выйти на пенсию.

Рой снова стоял у почтового вагона, внутренне готовясь лезть в темноту. Соваться в вагон в одиночку он не решился, поэтому на всякий случай взял с собой Рэя. «Попробуем вытащить что-нибудь из вагона как есть, раз уж мы не можем вывезти его из тоннеля!» — крикнул Рой брату. Близнецы шагнули в почтовый вагон и тут же закашлялись от дыма и едкой гари. Спотыкаясь о разбросанные мешки, они старались держаться подальше от дыры в полу. Обоим не хотелось увидеть обгоревший труп почтового служащего. Роя замутило. «Вся почта сгорела к чертям», — наконец, произнес он.

— Дым рассеется через час, не раньше, но оставаться нельзя. Иначе сюда из Эшленда доберется отряд шерифа, нас схватят и линчуют, — пояснил Рой брату.

В это время из левого окна кабины машиниста высунулся Бейтс, которого сторожил Хью с кольтом в руке.

— Прихлопни его и иди сюда! — крикнул Рэй младшему брату.

В следующий миг Сид Бейтс умер от выстрела в затылок. От пули на коже остались следы пороха и ожог. В итоге братья избавились от всех четырех свидетелей. Теперь никто не смог бы опознать грабителей или представить против них серьезные улики.

Отныне братья Д’Отремон стали убийцами без денег. Если в почтовом вагоне и остались ценности, то их надежно скрывали копоть и дым. Преступники бросили мешки, пару кожаных перчаток, кепку, небольшую сумку. Им и в голову не пришло забрать с собой красную взрывную машинку или грязный комбинезон, который так и остался в густой траве. А в тоннеле валялся кольт сорок пятого калибра, правда, со стертым серийным номером, без которого установить владельца было невозможно. Потеряв надежду на прибыль от неудачного ограбления поезда, братьям Д’Отремон оставалось одно — уносить ноги. И пока изуродованный чудовищным взрывом поезд периодически издавал жуткий скрежет, трое незадачливых грабителей растворились посреди густого сосняка, живописно покрывавшего горные склоны.

Вечером того же дня за преступниками развернулась самая большая в истории США погоня. В масштабных поисках по всему Тихоокеанскому Северо-Западу участвовали тысячи людей — добровольцы, помощники шерифа, федеральные агенты и собаки-ищейки.

Эдвард Оскар Генрих склонился над коллекцией улик, аккуратно разложенной на массивном деревянном столе лаборатории^{344}. Взгляд ученого быстро скользил по разным предметам: вон те обычные очки вряд ли помогут раскрыть тайну пропавших грабителей поезда.

Шестнадцатого октября 1923 года с самого утра в его лаборатории в Беркли толклись два специальных агента, один из которых работал на федеральное правительство. У помощников шерифа в Орегоне не имелось нужного оборудования, чтобы исследовать место преступления, и поэтому Южно-Тихоокеанская железнодорожная компания и Почтовая служба США, работодатели четырех погибших мужчин, наняли собственных детективов.

На пятый день работы опытные сыщики зашли в тупик. Загадочное дело никак не поддавалось. Пассажиры путались, они даже не могли точно вспомнить, сколько человек напали на поезд. Работник багажного вагона заметил, как к паровозу мчались двое мужчин^{345}. Агенты целыми днями изучали немногочисленные найденные улики, но в итоге признавали каждую из них бесполезной. Никаких следов, никаких стоящих зацепок обнаружить не удалось. «Новостей пока нет, — сообщил репортерам местный шериф. — Впрочем, есть пара зацепок, которые могут к чему-нибудь привести»^{346}.

Несмотря на скудность улик, помощники шерифа вскоре произвели арест в городке неподалеку. Изумленного происходящим мужчину отправили в тюрьму, так как обнаружилась его косвенная связь с некоторыми уликами, найденными на месте преступления. И теперь сыщики явились к Оскару в лабораторию и заявили, что для доказательства вины пойманного мужчины им нужен эксперт-криминалист.

Со времени работы над делами отца Хеслина и «Толстяка» Арбакла бизнес Оскара Генриха окреп и расширился. В лабораторию обратилось невероятное количество клиентов, ученый снискал мировую известность, но по-прежнему не желал останавливаться на достигнутом. Тень, которую бросил на его репутацию затянувшийся процесс над Арбаклом, отравляла Оскару жизнь: большинство судей до сих пор изумлялись, выслушав экспертное заключение криминалиста.

За 1922-й и начало 1923 года Оскар принимал участие более чем в сотне расследований, изобличая подделку завещаний и прочих документов, похищения людей и, конечно, тяжкие преступления. Он раскрыл убийство Анны Уилкенс^{347} в Сан-Франциско, которую лишил жизни собственный супруг, пытавшийся свалить вину на угонщиков автомобиля. Расследовал так и оставшееся загадкой убийство голливудского режиссера и актера Уильяма Десмонда Тейлора^{348}, которое поставило в тупик лучших детективов страны, включая самого Оскара.

В большинстве процессов экспертиза Оскара играла ключевую роль, однако судьи по-прежнему подвергали сомнению и саму криминалистику, и тех, кто отстаивал достоверность подобных исследований. Оскар пришел к выводу, что даже блестящий эксперт-криминалист чувствует себя беспомощным в большинстве залов суда Америки.

«Чем опытнее химик, тем менее искусно он подбирает слова и выражения, формулируя мысль, — жаловался он Джону Бойнтону Кайзеру. — Его речь кажется непосвященному столь же замысловатой, сколь рисунок бензольного кольца и боковых цепей в учебнике химии»^{349}. Когда Оскар, выступая на суде, пояснял применяемую им методологию, присяжные начинали сонно моргать и отвлекаться. Подобная сцена раз за разом повторялась в залах суда на протяжении всей жизни Оскара. Невежество окружающих страшно раздражало эрудированного и педантичного ученого.

Сыщики рассматривали тела трех железнодорожных рабочих, лежавшие в ряд снаружи тоннеля. Обугленный, все еще дымящийся труп сотрудника почтовой службы до сих пор оставался внутри почтового вагона. Через несколько часов сонную глубинку на границе северной Калифорнии и южного Орегона уже прочесывали отряды шерифов обоих штатов в поисках зацепок^{350}. Ищейки таскали полицейских по каменистым тропам, но день выдался ветреный, и собакам приходилось нелегко. «Сегодня розыскным собакам не удалось взять след головорезов, — говорилось в вудлендском издании „Дейли демократ“. — Позже к работе присоединятся другие ищейки из Сиэтла, Вашингтона, Салема, Орегона и Юрики»^{351}.

Сотни орегонских национальных гвардейцев, блюстителей правопорядка и добровольцев шли развернутой цепью по сельской местности, срезая высокую траву и протыкая землю. Полицейские выясняли алиби у жителей окрестных городов и предупреждали, чтобы те на ночь крепко запирались в своих домах. Поползли слухи, что люди намерены учинить суровую расправу над преступниками^{352}, как только их найдут, и тогда властям штата Орегон пришлось выделить дополнительные отряды полиции, чтобы не допустить самосуда. Согласно другой молве, грабители якобы раньше работали на железной дороге. Нашлись свидетели, которые вроде бы видели, как через час после убийств через Эшленд пронеслась машина. Южно-Тихоокеанская железнодорожная компания тут же назначила награду в две с половиной тысячи долларов за поимку преступников.

«В ходе дерзкого нападения на поезд бандиты взорвали почтовый вагон», «Отряды шерифов с собаками разыскивают преступников, которые ограбили поезд и убили паровозную бригаду», «Полиция прочесывает горы в поисках бандитов», — гласили газетные заголовки. Сыщики барахтались в тупиковых версиях и бесполезных подсказках, включая откровение местного ясновидящего. «Это самое смелое ограбление со времен Дикого Запада»^{353}, — написали в одной из газет Огайо.

Репортеры хватались за каждую новость о неудачном нападении, и в итоге случившаяся трагедия превратилась на страницах газет в смачный кровавый кошмар, который завладел передовицами и серьезных изданий, и низкопробной прессы. Заголовки о неопознанных «убийцах в бегах» пугали американских читателей. Легенда о «последнем большом ограблении поезда в Америке» прочно закрепилась в сознании людей, несмотря на то что фактически никакого ограбления поезда не было.

Неподалеку от тоннеля Сискию следователи раздвинули стебли травы на небольшом пятачке над рельсами и обнаружили там взрывную машинку с двумя батареями и засаленный джинсовый комбинезон. Рядом валялись чехлы на ботинки из обрывков пропитанной креозотом мешковины. Помощник шерифа нашел в тоннеле армейский кольт образца сорок пятого калибра. Сыщики заметили и измерили следы трех человек. А полицейские ловили и отпускали местных хулиганов, попадавшихся возле сортировочных станций.

Забулдыг в окрестностях было хоть отбавляй, допросы велись безостановочно. Офицеры спешно арестовали двадцатидвухлетнего подозреваемого, бывшего заключенного, но у него оказалось алиби, и парня пришлось отпустить^{354}. Задержали двух наркоманов и вскоре их освободили^{355}. Трое охотников признали, что находились возле границ Калифорнии и Орегона, но и их реабилитировали^{356}. Список подозреваемых сократился до одного человека, которого по-прежнему держали в тюрьме только из-за грязи под ногтями.

Сидя на корточках на склоне холма возле рельсов, помощник шерифа рассматривал красную взрывную машинку. Особенно его заинтересовали батареи. Может, их раздобыли в авторемонтной мастерской? На комбинезоне в нескольких местах отчетливо виднелись жирные пятна. Полицейские срочно отправились в ближайшую мастерскую в надежде поймать там подозреваемого^{357}. Зайдя в мастерскую, они обратились к одному из работников, и тот сообщил, что он единственный автомеханик.

Мужчина говорил, что батареи ему не принадлежат, и все же грязь на лице и под ногтями механика выглядела подозрительно. Поспешно вытерев лицо, он стал настаивать, что не имеет отношения к ограблению поезда. Однако оказалось, что алиби у автомеханика нет. Под пристальными взорами следователей он возмущался все громче. Для ареста требовался весомый повод, и тогда один из помощников шерифа достал самую серьезную улику — комбинезон, в который была завернута взрывная машинка, — и велел автомеханику надеть его прямо на одежду.

В присутствии вооруженных мужчин тот не сопротивлялся и послушно сунул ноги в штанины. Комбинезон пришелся впору — сел не идеально, но достаточно хорошо. Автомеханик пытался спорить, что это еще ничего не значит, но было поздно — вскоре бедолага мерил шагами крошечную камеру, с волнением ожидая допроса с пристрастием.

Сыщики не сомневались: механик лжет. Мол, на самом деле это хладнокровный убийца вроде Джесси Джеймса и подобных ему. Многочисленные допросы не дали результатов, и тогда было решено обратиться к Оскару Генриху — пусть он выудит из найденных предметов все, что можно. Первым делом криминалист осмотрел кольт, коричневый брезентовый рюкзак, чехлы из мешковины и джинсовый комбинезон. Спец— агенты предупредили Оскара, что улики уже исследовали как минимум два десятка экспертов и ничего важного, кроме грязи на комбинезоне, не нашли^{358}. После того как секретарь проводила следователей, ученый, наконец, мог приступить к работе.

Оскар потер между пальцами джинсовую ткань, определил ее жесткость, затем принюхался. Аккуратно расправил комбинезон и закрепил на деревянной двери шестью булавками^{359}. Прислонил дверь к шкафу, набитому рекомендованными Джоном Бойнтоном Кайзером книгами — в частности, там стоял «Катализ в органической химии» и «Особенности электропроводных систем». Криминалист взял с рабочего стола две сантиметровых ленты и, разложив одну вертикально, а вторую горизонтально, начал записывать результаты замеров длины и ширины: полтора метра на пятьдесят сантиметров. Каждую манипуляцию Оскар фиксировал на фотоаппарат.

На комбинезоне обнаружился ярлык — «Объединенные работники швейной промышленности Америки» — и еще кое-что любопытное на нижней части подвернутых штанин. Оскар попросил лаборанта принести старые кожаные ботинки с толстыми шнурками^{360}, которые бережно хранились не один год. Криминалист поставил ботинки на коробки так, что они оказались в десяти сантиметрах под штанинами, и продолжил делать заметки. «Комбинезон новый, ни разу не стиранный»^{361}, — записал Оскар. Карманами слева пользовались чаще, то же отмечалось и с левой лямкой. На коричневом листке блокнота появилась строчка: «Судя по засаленности изнанки нагрудной части комбинезона и пуговиц слева, именно левая лямка неоднократно застегивалась и расстегивалась^{362}. Кроме того, следы жира видны на конце лямки и пряжке. Справа подобные признаки отсутствуют».

Оскар часто записывал информацию на клочках бумаги, которые всегда имелись на столе в лаборатории и в отелях, — сказывалась многолетняя привычка экономить. Манера фиксировать столь важные данные на использованных листках могла бы показаться легкомысленной, но Оскар аккуратно сохранял каждый черновик, а затем сводил их все воедино в подробном финальном отчете.

Исследуя комбинезон с помощью лупы, криминалист заметил, что за пряжку зацепилось несколько волосков. Оскар поместил находку под микроскоп: цвет волос варьировал от каштанового до светло-каштанового. «У каждого человека, особенно у мужчины, где-то на одежде, а чаще всего на дне карманов собираются частицы грязи и соринки, характерные для его профессии, — рассказывал ученый своему коллеге, одному университетскому преподавателю. — При тщательном осмотре костюма на ткани почти всегда обнаруживаются волосы с тела и с головы»^{363}.

Взгляд Оскара медленно скользил по комбинезону, и вскоре его внимание привлекло масляное пятно возле левого кармана — именно оно убедило федеральных агентов, что автомеханик и есть убийца. Криминалист соскоблил немного темного липкого вещества, аккуратно распределил образец по предметному стеклу и, настроив резкость, заглянул в окуляр микроскопа. Никаких сомнений — это было не смазочное масло: традиционных компонентов вроде минеральных масел, растительных жиров, извести или мыльной эмульсии в нем не наблюдалось^{364}. Вязкая субстанция имела чисто органическое происхождение.

Оскар взял карандаш и сделал на старом конверте самую важную пометку в этом расследовании, которая спасет автомеханику жизнь: «Липкое вещество на левом кармане — не масло». Жирное пятно на комбинезоне оказалось древесной смолой, а не автомобильным маслом. Вскоре криминалист установит, что смола попала на комбинезон с дугласовой пихты — дерева, произрастающего на западе Орегона. Примерно таким же распространенным в природе веществом столетиями замазывали щели на деревянных кораблях^{365}. Оскар осторожно вывернул карманы комбинезона — луч фонарика моментально высветил приставшие к ткани крохотные кусочки древесины. «Не больше половинки горошины^{366}, — отметил криминалист. — В карманах обнаружены мелкие щепки, частицы земли и труха растений, специфичных для лесов на западе Вашингтона и Орегона»^{367}.

Таким образом Оскар пришел к выводу, что подозреваемый жил на западе Орегона. Дабы собрать дополнительные улики, ученый использовал небольшое электрическое устройство, действующее по принципу пылесоса^{368}. Он решил, что позже внимательно изучит и каталогизирует все найденное. Кроме того, на дне карманов обнаружились белые твердые крупицы — микрофрагменты ногтей с пальцев рук. Судя по всему, этот человек делал себе маникюр — странная привычка для лесоруба. «Человек, который носит с собой пилочку для ногтей, наверняка тщательно следит не только за опрятностью рук, но и вообще заботится о своей внешности»^{369}. Оскар, отличный психолог, понимал: привычки человека отражают его характер. Подозреваемый гордился своей внешностью — в этом криминалист не сомневался. Как правило, в комбинезонах имелось много карманов для хранения различных рабочих инструментов и, в частности, карандаша. Вот его-то и решил найти Оскар.

Поправив на переносице очки, он сделал в блокноте очередную запись: «Карандаш в левом нагрудном кармане для часов, в левой верхней части комбинезона»^{370}. Затем ученый встал из-за стола и отправился на поиски предмета, который вряд ли можно встретить в криминалистической лаборатории, а именно вязального крючка. Он подозревал, что федеральные агенты невнимательно обыскивали карманы комбинезона. Ученый осторожно опустил вязальный крючок в карман и попытался нащупать, имеется ли там содержимое. «Моя цель — вернуть вещественное доказательство в том виде, в каком оно впервые попало ко мне в лабораторию»^{371}, — пояснил он следователям.

После нескольких минут крючок, наконец, за что-то зацепился, и Оскар аккуратно выудил из кармана смятый обрывок бумаги «размером с папиросный листок»^{372}. Ученый положил добычу — крохотный твердый комок — на ладонь. Разворачивать следовало очень медленно, иначе листок мог порваться. Тихо звякнули стеклянные мензурки — Оскар сбрызнул бумажный шарик специальным увлажняющим химикатом, а потом, раскрутив, прогладил слабо нагретым утюгом. На листке оказалась следующая надпись: «14 сентября 1923, № 2361». Это оказалась квитанция на заказное почтовое уведомление из Юджина, штат Орегон, — зацепка, по которой можно добраться до отправителя. Затем Оскар осмотрел кольт сорок пятого калибра^{373} — улику, содержащую массу информации для внимательного детектива. «Розовое пятно на рукоятке — зубная паста, белое пятно — пена для бритья». Почти весь серийный номер стерли, однако три цифры все еще читались: «С _ _ _ 763». Оскар был одним из очень немногих, кто знал, что производители всегда дублируют серийный номер на внутренней стороне оружия^{374} — в целях установления владельца. Когда криминалист разобрал револьвер, внутри, конечно же, обнаружился серийный номер. «Секретный номер кольта спрятан под бойком», — быстро черкнул он. Номер оказался С130763. И теперь следователи могли установить, кто приобретал оружие.

Анализируя улики, Оскар Генрих провел в лаборатории девять часов и на следующий день еще столько же. Когда работа была завершена, он надиктовал секретарю письмо, адресованное главному специальному агенту Южно-Тихоокеанской железнодорожной компании Дэну О’Коннеллу. Криминалист пояснил, что обнаружил скомканную почтовую квитанцию на десять центов, по которой можно отследить отправителя. Он также указал серийный номер кольта для установления личности покупателя оружия. Однако О’Коннелла прежде всего интересовали конкретные приметы преступника и психологический портрет, чтобы дать его описание в газетах и, в конце концов, обвинить. В итоге О’Коннелл и федеральный агент почтовой службы отправились в Беркли.

— Ищите лесоруба, — заявил Оскар. — Тот, кто носил этот комбинезон, рубил пихты и ели на лесозаготовках^{375}. Белый мужчина, не выше 177 сантиметров, весом до 75 кг.

— Минуточку, профессор! — воскликнул агент почтовой службы. — Хотите сказать, что все это вы определили, просто рассмотрев комбинезон?^{376}

— Обычно лесорубы приобретают комбинезон на размер больше, зная, что он сядет при стирке. Но этот комбинезон еще не стирали. Отсюда я делаю вывод, что человек, его носивший, отличается меньшим ростом и весом по сравнению со средним мужчиной^{377}.

Высокие шнурованные ботинки, за которыми Оскар ранее посылал своего помощника, делались как раз для лесорубов. И когда ученый поместил обувь под комбинезоном, она точно подошла под длину подвернутых штанин: ведь лесорубы, которым часто приходилось забираться на деревья, старались беречь одежду.

— Дровосеки всегда высоко подворачивают штанины комбинезона, примерно до середины икры, и не заправляют в ботинки, — добавил ученый.

Он измерил расстояние от края подвернутых штанин до верха плечевой лямки и определил рост подозреваемого. Изучив, как были подогнаны лямки, Оскар также установил, что левое плечо преступника оказалось на два сантиметра выше правого. Причем лямки застегивались исключительно с левой стороны, карманы также использовались гораздо чаще слева. Однако это вовсе не значило, что разыскиваемый мужчина — левша.

Оскар, пользуясь составленной им таблицей, определил по двум найденным волоскам^{378}, что подозреваемый принадлежит к европеоидной расе. Хоть криминалист и не мог достоверно установить личность преступника по образцам волос, однако убежденность Оскара в этнической принадлежности разыскиваемого мужчины опиралась на науку. Криминалист составил словесный портрет убийцы — невероятно точно соответствующий оригиналу, хоть и сделанный лишь на основе комбинезона. Оскар безошибочно описал Роя Д’Отремона: шатен худощавого телосложения и невысокого роста, чистюля, работает дровосеком в западном Орегоне на заготовках в елово-пихтовых лесах.

— Не нужно обладать выдающимся воображением, дабы, соединив все имеющиеся детали, установить профессию подозреваемого^{379}, — объяснял Оскар с едва заметной ноткой тщеславия в голосе.

Помощники шерифа выпустили из тюрьмы автомеханика, а специальные агенты устремились на поиски лесоруба из западного Орегона.

Оскар смотрел на пишущую машинку, раздумывая, не стоит ли сделать эту главу покороче. Чарли Хикс оказался довольно непростым персонажем.

На первой странице было аккуратно напечатано: «Э. О. Генрих. Черный чемодан»^{380} — заглавие одного из детективных романов, которые Оскар сочинял на досуге, как правило, поздней ночью, завершив дела в лаборатории.

Страсть Оскара к писательству впервые обнаружилась в подростковом возрасте; за прошедшие тринадцать лет у него накопилась масса листков с набросками рассказов, а также развернутыми тезисами для журнальных статей и книг. Оскар втайне хранил папку со стихами, которые сочинил, живя в Такоме, для своей прежней возлюбленной, еще до встречи с Марион. Строки проникнуты лиризмом:

Романтические стихи никак не вязались с публичным представлением об Оскаре как об очень замкнутом человеке. Ученый изливал душу на бумаге. Об этих секретах знал только он, и годы спустя перечитывал свои откровения, с тоской вспоминая молодость. Все же были тогда и светлые моменты.

В другой папке содержались рукописи нескольких пьес, которые Оскар надеялся когда-нибудь поставить на сцене. Одна, полностью законченная, называлась «Почему я хочу путешествовать», но так никогда и не увидела свет. Впрочем, самым удивительным среди его сочинений оказались детективы: к примеру, «Проклятие сверкающего ока» или «В часовне». Оскар мечтал издать их, чтобы запомниться не только в качестве криминалиста, но и более творческого человека, например писателя. «Моя задача — вскрыть пороки американского общества, ставшие благодатной почвой для преступлений, и рассказать об этом будущим родителям посредством художественной литературы»^{381}, — писал он матери.

У Оскара имелись и другие хобби, не связанные с наукой: он пел сольные партии в местном клубе хорового пения, изучал джиу-джитсу, выращивал цветы в своем саду в Беркли-Хиллз. Кайзера, библиографа-консультанта, все это забавляло, и он в шутку говорил, что у Оскара эклектические увлечения. «Ваш неподдельный интерес к вопросам, связанным с детьми, сорняками, обществами юридической помощи и литературой о шпионах, свидетельствует о глобальном понимании общемировых проблем»^{382}, — подкалывал приятеля Кайзер.

Оскар страшно гордился своими новыми рассказами. Но, поскольку общение с окружающими, даже с супругой, давалось ученому нелегко, он отправил наброски единственному человеку, которого считал своим близким другом и чьим мнением дорожил, — Кайзеру. «Я вот-вот закончу два, а может, и три романа»^{383}, — сообщил ему Оскар.

Ученый не сомневался в сюжете, структуре повествования и разработке персонажей — ведь все это он брал из своей профессиональной деятельности. «Из прочитанных книг и пережитых событий родилась потребность самовыражения, — признался другу Оскар. — Она не дает мне покоя, будоражит желания». Детективы, уже сложенные в печатной мастерской, были для криминалиста своего рода целебным катарсисом, попыткой задействовать области мозга, которые редко используются в работе. «Я пишу не ради славы или богатства^{384}. Они для меня не более, чем гарантированный хлеб с маслом, на который я и так уже заработал, — писал Оскар Кайзеру. — Я хочу снова обрести иллюзии. Резвиться на полях воображения и срывать бутоны радости. Но я должен знать, какое впереди препятствие: ров с водой или водоворот».

Писательский труд приносил Оскару радость. С надеждой на положительный отклик он направил экземпляр «Черного чемодана» в большое нью-йоркское издательство.

В четверг проезд на транспорте обошелся Оскару в двенадцать центов^{385}. В тот же день он потратил пять центов на книги, а в пятницу пятнадцать центов ушло на хлеб и пирожные. За долгие годы в лаборатории выросла внушительная стопка книг с записями расходов на домашнее хозяйство — здоровенные тяжелые гроссбухи размером с большую хлебницу. И в каждом тысячи строк расчерченной от руки таблицы с пометками, сделанными черными чернилами: «Мясо — 8 центов, суббота» и так далее.

Оскар начал вести дневник своих ежедневных дел и хозяйственных расходов в 1910 году — примерно пятнадцать лет назад, когда открыл первую лабораторию в Такоме. По окончании колледжа он уже не просто вел домашнюю бухгалтерию, а с одержимостью маньяка фиксировал любую информацию. Хоть Оскар никогда бы в этом не признался, причина подобных изменений крылась в смерти отца. Журналы учета едва помещались в коробках в рабочем кабинете. Собранные данные и так казались избыточными, но с 1923 года детализированность записей стала поистине беспрецедентной. Навязчивая потребность записывать все подряд граничила с безумием: дневники расходов пухли от уточнений и частностей. Криминалист регистрировал денежные расчеты с клиентами, особенно с теми, кто задерживал платежи. Одному клиенту он несколько лет подряд буквально каждый месяц посылал строгое, но вежливое напоминание. С расширением бизнеса привычка Оскара собирать неимоверные объемы информации — причем самого разного сорта — становилась навязчивой.

Он записывал дату, время и размер каждого снимка, сделанного для очередного расследования, а со временем добавил описание фактов, улик и гипотез. Складывал в коробки вещественные доказательства по многочисленным судебным делам^{386}. Например, медную проволоку, фигурировавшую в деле о взрыве; сердечник пули из дела об убийстве; восковой слепок пулевого отверстия в сердце жертвы. Оплачивал услуги агентства, которое присылало экземпляры всех американских газет, где упоминалось имя ученого. У Оскара лежали тысячи все еще перехваченных веревкой изданий, которые он так и не прочел. Хранились папки с газетными статьями о каждом из экспертов-криминалистов, причем самая большая коллекция была посвящена Чонси Макговерну и охватывала период в пятнадцать лет. В ней содержались десятки статей о расследованиях, в которых участвовал Макговерн и порой даже без Оскара. Судя по всему, криминалист зорко следил за успехами и неудачами своего главного конкурента.

Оскар требовал от многочисленных лаборантов, чтобы те ежечасно отчитывались о выполненной работе в специальном журнале. На протяжении почти пяти лет он вел подробные отчеты о расходах своей матери в Юрике, штат Вашингтон. В некоторых письмах Оскар мягко настаивал, чтобы она прислала выписку по банковскому счету и справку об уплате налогов. Когда Альбертина затеяла у себя ремонт, Оскар пояснил ей, как именно следует покрасить стены, а потом потребовал платежные квитанции за проделанную работу. «Нужна краска, которую можно наносить на гипсокартон. С учетом таких условий подойдет любая стоимостью до ста долларов»^{387}.

Финансовая отчетность приобрела особенное значение, ведь в течение ряда лет Оскар высылал матери по тридцать пять долларов в месяц. Однако его одержимость сбором данных не ограничивалась только деньгами и газетами. Ученый скрупулезно записывал все рождественские подарки и открытки, полученные или отправленные его семейством. Более того, он вел графики овуляции супруги, фиксировал каждый телефонный звонок с указанием длительности разговора. Дважды в сутки Оскар замерял объем своей мочи — и так в течение целого года^{388}. Он мечтал открыть клиническую лабораторию, в которой проводились бы анализы мочи и крови. Подобные исследования ученый вел, работая фармацевтом в Такоме. Весь этот океан информации требовал недюжинных умственных способностей и труда — почти невыполнимая задача для человека, работающего над десятками сложных расследований каждый месяц.

Оскар много путешествовал, хоть и с тоской признавался, как ему не хватает важных семейных торжеств вроде праздничных обедов и летних совместных поездок. И все же на девятую годовщину собственного сына Мортимера криминалист находился в Орегоне. «Мы, конечно, рады, что ты работаешь, но страшно огорчены перспективой провести ближайшие десять дней в разлуке, — писала Марион мужу во время летнего отдыха. — Мортимер вчера разрыдался и заявил, что вернется домой, если ты не приедешь»^{389}.

Хотя за работу по делу об ограблении поезда в Сискию криминалист получал пятьдесят долларов в день, домашние расходы по-прежнему сильно отягощали семейный бюджет. «Надеюсь, обстоятельства изменятся в лучшую сторону, и я, наконец, смогу свободно вздохнуть, — писал он матери. — Может, это покажется не таким уж большим отрезком времени, но вот уже более четверти века я пашу как проклятый»^{390}.

В прошлом году из-за больших расходов и накопившихся долгов Оскару пришлось отменить поездку к престарелой матери в Вашингтон. «Работы у меня было очень мало, а тратил я много, — признался он Альбертине. — И теперь почти не осталось денег, чтобы как-то пережить рождественские праздники»^{391}.

За несколько недель до ограбления поезда в Сискию Оскару пришло письмо от коллектора по поводу взыскания долга в четыреста долларов. Поначалу криминалист пытался оспорить сумму, затем предложил, чтобы кредитор списал часть долга за счет отказа от процентов. «Его стремление придерживаться номинальной стоимости векселей и всех набежавших процентов явно больше, чем требует ситуация»^{392}, — доказывал ученый.

И тем не менее отдых Оскару Генриху в ближайшее время не грозил. Специальные агенты, расследующие ограбление поезда в Сискию, сделали ряд важных открытий: они нашли два тайника, устроенных преступниками, и там обнаружилась масса новых улик.

Оскар Генрих стоял в убогом лесном домишке, именуемом «коттедж Маунтин-Крест» (хотя эту грязную лачугу язык не поворачивался назвать коттеджем^{393}). Ветхое строение примерно в полукилометре от тоннеля несколько лет пустовало, но дешевая дранка все еще держалась на островерхой крыше. На одной из деревянных балок висело ведро, щели были заткнуты грязными тряпками.

В трех километрах к юго-западу от тоннеля спец— агент железнодорожной компании Дэн О’Коннелл, нелепый в своем костюме-тройке, важно расхаживал по стоянке, ныне известной как «Лагерь № 2». Оскар фотографировал закопченную утварь для приготовления еды, сломанный деревянный ящик и почерневшие от огня бутылки из-под пива.

Все найденные предметы криминалист забрал в лабораторию и составил подробную опись, в которую также вошли: полотенце из хижины; два чемодана с одеждой, произведенной, судя по ярлыкам, в Орегоне; обгорелое пальто, ранец, патроны сорок пятого калибра; пара кожаных перчаток; кепка, похожая на ту, что нашли в тоннеле, и носки. Явных зацепок, связывающих найденные вещи с конкретным лицом, не имелось, но сыщикам очень повезло — благодаря Оскару они знали имя преступника.

Бумажка, которую криминалист выудил из кармана для карандашей на нагруднике комбинезона, оказалась квитанцией на пятьдесят долларов, высланных заказным почтовым отправлением из Юджина месяц назад^{394}. Агенты медленно вчитывались в необычную фамилию: Д’Отремон. Поскольку Рой отправил письмо брату Верну в Нью-Мексико, сыщики сообразили, что во время ограбления поезда здесь находились лишь трое братьев: Рой, Рэй и Хью.

Скрытый серийный номер, обнаруженный Оскаром внутри кольта, вывел следователей на оружейный магазин братьев Хаузер в Олбани, штат Орегон, в котором револьвер приобрел двадцатиоднолетний мужчина, назвавшийся Уильямом Эллиотом. Сделанная в магазине учетная запись для властей штата Орегон содержала довольно полезные детали — покупатель обязательно указывал род занятий, адрес и даже рост, цвет глаз и волос. Оскар подозревал, что имя Уильям Эллиот — псевдоним, и запросил образцы почерка всех членов семьи Д’Отремон. С помощью лупы криминалист установил совпадение формы букв в учетной записи и в одном из писем Рэя Д’Отремона. И, несмотря на несовершенство почерковедческого анализа, Оскар оказался прав.

Спецагенты навестили Поля Д’Отремона в Юджине, который искренне верил, что его сыновья отправились в поход. Следователи зачитали сделанный Оскаром на основе комбинезона словесный портрет преступника, и Поль узнал в описании Роя — печальное открытие для любящего отца. Поль отдал агентам несколько вещей, в том числе и красный свитер, который однажды надевал Рой.

Оскар сравнил волосок с полотенца, найденного в хижине, с волосками с комбинезона Роя и еще одним с красного свитера^{395} — все образцы выглядели одинаково, это было идеальное совпадение. Ученый сравнивал волосы, нити и образцы почерка, постепенно выстраивая дело против братьев Д’Отремон. Награда за их поимку возросла с двух с половиной тысяч долларов до пятнадцати. На плакатах появились фотографии и имена разыскиваемых.

Масштабы облавы поразительны: было напечатано и разослано по разным странам более двух миллионов листовок на английском, испанском, французском, португальском, немецком и голландском языках^{396}. Плакаты висели в каждом почтовом отделении Америки, а в сельской местности их сбрасывали с аэропланов. Власти снабдили каждого дантиста подробным описанием зубов братьев Д’Отремон, а офтальмологи получили информацию о зрении преступников. В газетах и на радиостанции выпускались ежедневные отчеты. Репортеры называли Оскара Американским Шерлоком Холмсом — прозвище, которое втайне нравилось криминалисту.

Розыск преступников освещался несколько месяцев. Однако со временем интерес журналистов угас, а история убийства четырех человек в тоннеле номер тринадцать в Сискию потихоньку исчезла со страниц газет. К концу ноября 1923 года Хью, Рой и Рэй Д’Отремон были по-прежнему в бегах. Поиски бесславных преступников не дали результатов. Впрочем, великолепные ориентировки, подготовленные Оскаром, произвели на специалистов по всему миру серьезное впечатление. В ответных письмах профессора восхищались открытиями ученого, интересовались его методами. «Нет ничего сверхъестественного в том, чтобы представить вагон соли, глядя лишь на один ее миллиграмм в тигеле. Точно так же легко представить вагон соли, глядя на один ее крошечный кристалл в микроскоп»^{397}, — писал он преподавателю химии университета в Линчбурге, в Виргинии.

Бизнес Оскара начал активно развиваться, и это внушало надежду, что его семье больше не придется с трудом сводить концы с концами. Тем не менее дело об ограблении поезда в Сискию порядком вымотало ученого. Он жаловался, будто годы уже не те, и хоть улыбался, читая хвалебные отзывы о себе в газетах, но все-таки болезненно переживал возросшее внимание общественности. Неудача в деле Арбакла настолько потрясла Оскара, что летом 1924 года он засомневался в своем выборе профессии. «Я испытываю сильное желание занять место среди зрителей, и пусть другие напрягаются вместо меня»^{398}, — с тоской признался матери криминалист.

Он начал думать о выходе на пенсию — печальные мысли для человека, которому только сорок три. Оскар надеялся посвятить себя иным увлечениям, забыть об ужасных преступлениях, которые раскрывал. В ожидании ответа от издателя криминалист набрасывал новые идеи для романов. Наконец, осенью 1924 года, через год после ограбления поезда, Оскар получил рецензию от редактора на свой «Черный чемодан»: «Произведение создано в обычной для детектива форме, однако в нем отсутствует ряд традиционных элементов: развитие действия и финал. На мой взгляд, лучшие детективы похожи на шахматную партию — они полны загадок и неожиданностей, красавиц и удалых молодцов»^{399}.

Письмо из издательства сразило Оскара. Какая ирония — гениальный криминалист, с успехом раскрывавший сложнейшие преступления, не мог написать убедительный детектив! Редактор посоветовал ему прослушать курс лекций по написанию коротких рассказов, дабы отточить литературное мастерство, но Оскара не заинтересовало это предложение. Мечта стать автором книг оказалась одним из немногих устремлений, которые он не сумел претворить в жизнь, так что пока Оскару пришлось довольствоваться карьерой криминалиста.

«Настоящий Шерлок Холмс: с помощью четырех тонких ниточек он поймал в сети братьев Д’Отремон», — гласил заголовок «Ньюс херальд». Статья была хвалебная — автор восторгался скрупулезным расследованием Оскара, сумевшего раскрыть неудачное ограбление поезда в Сискию. Только сейчас, четыре года спустя, криминалист, наконец, получал заслуженные почести: «Человек, в котором вы бы никогда в жизни не распознали хладнокровного сыщика, сегодня предстал перед публикой в качестве супердетектива. Именно благодаря его работе удалось арестовать троих братьев Д’Отремон, взорвавших почтовый вагон и убивших четырех человек в горах Орегона осенью 1923 года»^{400}.

Братьев Д’Отремон поймали в 1927 году, после четырех лет розысков, которые стоили американским налогоплательщикам около полумиллиона долларов. Младший, Хью Д’Отремон, сумел ускользнуть на Филиппины и вступить в ряды армии США. Один из его сослуживцев во время отпуска в Калифорнии узнал Хью на плакате с фотографией разыскиваемых преступников. В феврале беглеца арестовали. Он оставался верным своим братьям до конца и не выдал, где скрываются Рой и Рэй. В июне Хью предстал перед судом, на котором ему предъявили обвинение в убийстве первой степени. Одновременно агенты ФБР арестовали двух других братьев в Огайо, которые проживали там под именем Элвина и Кларенса Гудвин. Близнецы подрабатывали на угольной шахте и мукомольной фабрике — брались за любой труд. Рэй женился на шестнадцатилетней девушке, и у них недавно родился сын.

Когда Рой и Рэй узнали об уликах, собранных Оскаром, то сразу же признали себя виновными в убийстве первой степени. Братья Д’Отремон получили пожизненные сроки, однако через несколько десятилетий все трое освободились условно-досрочно. Рэй вышел в 1961-м и, вернувшись в Юджин, штат Орегон, прожил там двадцать три года и скончался в возрасте восьмидесяти четырех лет. Хью покинул тюрьму в 1958 году и устроился на работу в типографию, но вскоре умер от рака желудка.

У Роя Д’Отремона судьба сложилась наиболее печально: через двадцать с небольшим лет после ареста врачи диагностировали у него шизофрению. Роя перевели в Орегонскую государственную психиатрическую больницу — туда, где он некогда подрабатывал. В больнице хирурги провели Рою фронтальную лоботомию, дабы излечить его от психического недуга, однако жестокая операция в итоге превратила несчастного в беспомощного калеку. Рой умер в возрасте восьмидесяти трех лет в интернате для престарелых в Салеме.

Несостоявшееся ограбление поезда в 1923 году в Орегоне превратило Эдварда Оскара Генриха в легенду и на страницах газет, и в полном суровой конкуренции мире криминалистики. Отныне он стал самым востребованным экспертом в стране. И все же Оскар продолжал искать иные пути самореализации, помимо расследования очередного убийства.

Могло показаться, что ему одиноко в пустой лаборатории, расположенной на одном из холмов сонного северокалифорнийского городка. Оскар осторожно помешивал смеси, защитные очки запотели от испарений. Друзья и коллеги уважали его как одаренного химика, ученого, который, оттачивая формулы, трудился до поздней ночи, когда супруга и дети уже давно спали. Посторонние редко видели, как Оскар неторопливо отмеряет препараты и поджигает горелки, а потому никто по-настоящему не представлял, скольких усилий стоило ему каждое научное открытие. Иногда секретарь вручала криминалисту отчет о закупках для лаборатории, когда ночной сторож уже обходил здание, но чаще всего Оскар по вечерам оставался наедине с растворителями и реагентами. Неуклонно стремящийся к познанию ученый втайне поклялся внести свое имя в анналы истории. Июльским вечером 1925 года он собрался работать всю ночь напролет.

Несколькими неделями ранее Эдварду Оскару Генриху попалась на глаза небольшая заметка в «Окленд трибьюн»^{401}, всего в тридцать одно слово: «По словам доктора Ч. Шварца^{402}, главы Тихоокеанской целлюлозной компании, производящей искусственный шелк, строительство завода на Уолнат-Крик стоимостью в пятьдесят тысяч долларов завершено, и в ближайшее время планируется ввести его в эксплуатацию». Оскар перечитал сообщение несколько раз. Его чрезвычайно заинтересовала потрясающая задумка: формула «искусственного шелка», безусловно, прославит ее автора — химика Чарльза Шварца. В 1920-х ученые кинулись наперегонки синтезировать для промышленных нужд каучук, древесину и другие природные материалы, но ничто не сулило такой коммерческой выгоды, как шелк.

Натуральный шелк отличался дороговизной — ведь его производство зависело от тысяч гусениц шелкопряда^{403}, вступающих в период окукливания. Примерно через двое суток восьмисантиметровые куколки сплетают кокон из единой белой или желтой шелковой нити, длина которой достигает тысячи метров. Для сохранения ценного волокна коконы обрабатывают кипятком или паром, что убивает куколку, а нить раскручивают. На одно женское платье уходило до нескольких тысяч коконов, а розничная цена такой вещи составляла в 1920-х порядка двадцати пяти долларов^{404}.

Шелк также начал использоваться в автомобильной промышленности и авиации. Впервые синтетический шелк произвели в 1884 году из целлюлозного волокна, однако ткань легко воспламенялась. Никому не удалось создать искусственный шелк для промышленного применения — лишь доктору Шварцу из Уолнат-Крика. От этого имени у Оскара скривилось лицо. Неделю назад эта же газета упоминала Шварца в совершенно другой статье — в связи с постыдной историей лжи и вымогательства. Двадцатидвухлетняя швейцарская красавица предъявила тридцативосьмилетнему химику иск на сумму в семьдесят пять тысяч долларов всего лишь за то, что он разбил ей сердце.

Двумя месяцами ранее Элизабет Адам прибыла в Окленд, штат Калифорния, и вскоре познакомилась с богатым и привлекательным ученым, который представился мистером Штайном. Они полюбили друг друга, и ученый сделал девушке предложение. Пара объявила друзьям о помолвке, сообщив, что свадьба назначена на 6 июня. Однако мисс Адам неожиданно обнаружила, что Штайн ее обманывает. Его настоящее имя оказалось Чарльз Шварц. Он состоял в браке и был отцом троих сыновей. Поначалу молодая женщина затосковала, но печаль быстро переросла в ярость. Мисс Адам выдвинула против Шварца иск за «нарушение обязательств». Денежная компенсация бывшей невесте была известна в 1920-х как «бальзам на душу»^{405}.

На протяжении сотен лет помолвка рассматривалась не только в качестве обещания, но и как договор, имеющий юридическую силу. И когда кто-то (чаще мужчина) его разрывал, то пострадавшая сторона имела право требовать возмещения морального ущерба. Подобные иски мужчины воспринимали как месть отвергнутых возлюбленных. Впрочем, некоторым невестам действительно требовалась финансовая поддержка: после обручения девушки порой соглашались на интимную близость с будущим мужем, строжайше запрещенную в те времена, когда женское целомудрие до свадьбы ценилось очень высоко. Обесчещенная, отвергнутая невеста вряд ли могла рассчитывать на повторное замужество, а «бальзам на душу» хотя бы гарантировал ей некоторую финансовую стабильность. Оскар с негодованием дочитал статью и сразу же подумал о начальнике полиции Беркли Августе Фольмере.

Фольмер и сам выступал ответчиком в подобном иске^{406} — этот скандал потряс Оскара до глубины души. Одна дама требовала от «отца современной полиции» сумму в пятьдесят тысяч долларов в качестве компенсации за унижение достоинства. Потерпевшая обвинила сорокадевятилетнего начальника полиции в том, что, делая ей предложение, Фольмер уже год был женат на другой. Разразился неслыханный скандал, который с удовольствием раздула пресса, и это чуть не погубило карьеру полицейского.

«Жена выступила в защиту Фольмера: „Что бы ни говорила миссис Лекс, в делах любви он никогда не вел себя как пещерный человек!“» — гласил один из газетных заголовков. Август Фольмер страдал от унижения. Раньше он наслаждался положительными отзывами в прессе, особенно после открытия криминалистической лаборатории в Лос-Анджелесе. Пару лет назад Фольмера очень вдохновили невероятные успехи Оскара Генриха при расследовании дела об ограблении поезда в Сискию. Однако теперь репортеры с остервенением накинулись на начальника полиции. По его словам, это была настоящая травля. Газетчики даже требовали, чтобы Фольмера подключили к полиграфу — той самой машине, с помощью которой допрашивали Уильяма Хайтауэра, обвиняемого в убийстве отца Хеслина, однако начальник полиции не согласился. «Дело слишком серьезное, чтобы превращать его в спектакль ради общественного внимания. Мне бояться нечего: хоть с детектором лжи, хоть без»^{407}, — заявил репортерам Фольмер.

Оскару Генриху все происходящее казалось фантасмагорией, он сгорал от стыда за одного из ближайших друзей — человека, которым восхищался за выдающиеся аналитические способности и высокую нравственность. «Пожалуйста, не спеши выносить суждение по этому поводу, — обращался Оскар к матери. — Он сейчас немного выбит из колеи из-за неожиданного удара, но в итоге докажет всем свою полную невиновность»^{408}.

В ходе разбирательств по такому же иску химик Чарльз Шварц заявил, что не ухаживал за молодой женщиной^{409} и вдобавок обвинил другую сторону в попытке кражи формулы искусственного шелка. «Все это затеяно лишь с одной целью — дискредитировать меня и мой бизнес. Но я положу конец их планам!»^{410} — заявил он репортерам. Кроме того, будто бы неделю назад кто-то уже пытался вымогать у химика десять тысяч долларов.

Оскар подозревал, что Шварцу грозят крупные неприятности. Оскорбленная женщина может пойти на что угодно, лишь бы наказать жестокого возлюбленного. Впрочем, обвинения истицы звучали малоубедительно — слишком велик был авторитет Шварца.

Леон Анри Шварцхоф родился в 1887 году во Франции, в городе Кольмар, защитил докторскую степень по химии в Гейдельбергском университете в Германии, затем работал в Красном Кресте в Алжире, а во время Первой мировой войны, служа в рядах французской армии, получил звание капитана. После ранения в одном из боев вышел в отставку и вскоре в Англии, в Дерби, встретил молодую вдову военного, Элис Орчард Уоррен. У пары родилось трое сыновей, и Элис Шварц молилась о стабильном достатке; супруг, которого она звала Анри, уверил, что его изобретение сделает их богачами: «Настанет день, моя дорогая, и мы получим очень много денег. А пока наберись терпения. Мои усилия вот-вот принесут плоды»^{411}.

Шварц был энергичным высоким и стройным мужчиной с коротко остриженными коричневыми волосами и добродушной улыбкой. Обаяние и острый ум помогали химику завоевывать инвесторов и влиятельных друзей, которых он убеждал, что идея производства искусственного шелка из древесного волокна принесет многомиллионную прибыль. Проектом заинтересовались крупные бизнесмены и банки, которые вложили средства в Тихоокеанскую целлюлозную компанию. Шварц тут же приобрел заброшенную перчаточную фабрику в Уолнат-Крике и устроил там рабочий кабинет и лабораторию.

В июле 1925 года Чарльза Шварца по-прежнему донимали в связи иском — мисс Адам требовала от него семьдесят пять тысяч долларов в качестве компенсации за причиненный ущерб. И все же химик имел все основания для радости. Он сообщил владельцу химического завода, что коммерческое производство искусственного шелка озолотит их, но сейчас требуется еще немного времени, чтобы усовершенствовать формулу.

Поздним вечером 30 июля, одетый в желтый защитный халат, он работал в лаборатории на втором этаже. Из соседнего помещения ярко светил керосиновый фонарь. Шварц так и не потрудился провести в двухэтажное здание электричество или газ. Ночной сторож^{412} начал регулярный обход территории. Шварц нанял его в первую очередь для поимки шпионов от конкурентов, надеявшихся украсть секретную формулу. Химик пригласил сторожа в лабораторию и велел до завтра не появляться в здании.

— Я собираюсь поэкспериментировать с эфиром. Думаю, вам лучше переночевать в другом месте. Эфир, знаете ли, штука непростая^{413}, — предупредил Уолтера Гонсалеса Шварц.

Вместо того чтобы насладиться семейной трапезой дома, химик отправился на ранний ужин с приятелем. Шварц рассказал другу о своем страшном сне, в котором незнакомец в черном проникает в лабораторию и бьет его по голове. Химика мучали видения, и он боялся, что это дурное предзнаменование. По возвращении в лабораторию Шварц позвонил жене и сказал, что скоро выезжает домой. А затем связался с деловым партнером, сообщив, что вечером формула будет готова, и попросил уведомить прессу.

Прозрачная жидкость выплескивалась из чана на дощатый пол^{414}. Шварц знал, что вещество крайне летуче, но пренебрег опасностью. Керосиновый фонарь шипел и мигал, его огонек отражался в одном из многочисленных окон лаборатории. Через десять минут здание сотряс мощный взрыв. Ударной волной дверь лаборатории сорвало с верхних петель, окна разлетелись вдребезги. С криком «Доктор!» ночной сторож помчался обратно в лабораторию. Гонсалес схватил огнетушитель и ринулся в гущу пламени. Вскоре послышался вой сирен пожарных грузовиков. На полу в лаборатории бушевали метровые языки пламени.

Гонсалес среагировал очень быстро, но сделать было уже ничего нельзя. Чарльз Шварц — химик, так опасавшийся врагов, — превратился в обугленный труп на полу собственной лаборатории.

«Летними вечерами с виллы моего соседа доносилась музыка. Мужчины и девушки появлялись и исчезали, словно мотыльки, в полумраке его сада среди вздохов, шампанского и звезд»[44]^{415}. В 1925 году вышел в свет литературный шедевр Фрэнсиса Скотта Фиц— джеральда «Великий Гэтсби». Увы, роман не получил признания, став жертвой плохих рецензий, и в первый год книгу почти не покупали. Прекрасно написанный социально-критический роман со временем стал символом излишеств и упадка «ревущих двадцатых»^{416}.

Молодежь США разучивала новый танец под названием чарльстон, Гарлемский ренессанс в Нью-Йорке ознаменовал всплеск интереса к афроамериканскому сообществу и его культуре, а стиль «ар деко» выражал современные архитектурные решения эпохи. Однако 1925 год был временем светлых надежд не для всех американцев. Фермеры по-прежнему боролись с нищетой, вызванной пять лет назад обвалом цен на сельскохозяйственную продукцию. Кредиторы отбирали фермы, оставляя сельских жителей без средств к существованию. Многие шахтеры оказались не у дел. Рекордное количество американцев уехало в крупные города, что повлекло за собой рост урбанизации. В городах все больше женщин устраивались на работу, многие из них становились конторскими служащими.

Жизнь развивалась быстрыми темпами: появлялись новые телефонные аппараты, радиоприемники, кинофильмы со звуком, более современные автомобили. Чарльз Линдберг совершил первый в мире одиночный трансатлантический перелет. Новейшие технологии соединяли американцев из разных уголков страны. Традиции понемногу забывались, хотя сухой закон все еще действовал. Многократно выросла потребность в инновационных товарах.

Во время «ревущих двадцатых» в больших городах открывались универмаги, в которых покупателям предлагался широкий ассортимент программ кредитования и рассрочки. Объемы потребительских кредитов достигли исторического максимума. Изобретатели вроде Чарльза Шварца легко получали ссуды — причем вне зависимости от целесообразности проекта; казалось, запасы денег неисчерпаемы.

Незадолго до гибели Шварц пообещал спонсорам, что произведенный по его формуле шелк обойдется в два раза дешевле других тканей на основе целлюлозы. Химик продал акции компании, и вскоре инвесторы потребовали результат. Шли месяцы, а он лишь прикрывался отговорками и просил еще денег. «Я верю в свое изобретение, — убеждал инвесторов Шварц, — но мы не можем начать производство на гроши. Нужно больше денег. В таких вещах спешка неуместна»^{417}.

В 1925 году Америка еще бодрилась, однако факторы, которые приведут к Великой депрессии, уже зрели и усиливались. Совсем скоро Оскар Генрих и криминалистика в целом, как и вся страна, в полной мере ощутят страшные перемены.

Самоубийство Августа Генриха в 1897 году мучило Оскара и его мать бо́льшую часть жизни. Оба переживали из-за денег, правда, по разным причинам. Выйдя второй раз замуж через несколько лет после смерти Августа Генриха, Альбертина по-прежнему волновалась, хватит ли средств на оплату счетов. А Оскара удручала нестабильность собственных доходов — лежащее на его плечах финансовое бремя частенько оказывалось непосильным даже для успешного криминалиста. Оскару неоднократно приходилось признаваться матери в нехватке денег, чтобы объяснить, почему высылает ей за месяц столь скромную сумму. «Я вышлю тебе еще чуть позже, как только поступят деньги, — обещал он Альбертине. — Мне заплатят около двух тысяч. Я должен был получить их месяц назад. Основная часть суммы перечисляется через правительственные счета, поэтому я не могу ускорить процесс»^{418}.

Оскар с матерью обсуждали его поездки, сыновей, расследования преступлений. Когда в возрасте семидесяти лет Альбертины не стало, Оскар разом лишился любящей матери и близкого друга. Она понимала, чего стоили сыну некогда допущенные финансовые промахи, ибо до конца жизни расплачивалась за ошибки собственного мужа. «Только что потратил почти пятнадцать тысяч долларов, — писал Оскар матери незадолго до ее смерти. — Алчность кредиторов не имеет границ: проценты выросли, штрафы тоже»^{419}.

Он страшно тосковал по матери. Смерть Альбертины всколыхнула еще одно тяжелое детское воспоминание. Известный криминалист, которого не один год восхваляли газеты по всему миру, по-прежнему ощущал беспокойство, перелистывая рабочий календарь. Несмотря на чудовищную загруженность, особенно возросшую после раскрытия ограбления поезда в Сискию двухлетней давности, Оскар все равно нуждался в новых клиентах, нуждался в деньгах.

В период между 1923 и 1925 годами он расследовал случай на бобслейных соревнованиях в Колорадо, ограбление банка в Такоме и убийство полицейского в Боулдере. Оскара упоминали в сотнях статей, во многих из которых говорилось об ограблении поезда. Огромные кипы газетных вырезок, которые он собирал, грозили обрушиться с полок. Журнал «Редбук» посвятил криминалисту целых два разворота, опубликовав материал под названием «Погоня». Одна вашингтонская газета восхищалась методами Оскара в статье «Почему преступники неизбежно оставляют красноречивые следы?».

К огорчению семьи, ученый стал чаще ездить в командировки. Однако профессиональная репутация Оскара зависела от его готовности быстро прибыть на место преступления или в зал суда. «Моя профессия требует от меня готовности в кратчайшие сроки отправиться куда угодно — хоть за десять, хоть за тысячу километров или дальше, — делился он с другом. — Получив задание, я через полчаса привычно сажусь в поезд, чтобы поехать за полторы тысячи километров, словно это обычное такси, которое повезет меня вечером в театр»^{420}.

Оскар стал писать профессиональную литературу — занятие, необходимое для любого университетского преподавателя. У него вышли «Как поставить на суде шах и мат фальсификатору документов», «Эксперт против алиби», «К вопросу о сомнительных документах». Эти труды получили большое признание и активно использовались в полицейских участках по всей стране. Книга «Совместная работа персонала библиотек и уголовных следователей» стала выражением признательности Джону Бойнтону Кайзеру — незаменимому библиографу-консультанту из Такомы. Увы, Оскар снискал больше успеха как автор научных трудов, а не романов. Престижная карьера писателя по-прежнему оставалась несбыточной мечтой. Могло ли это измениться? Заветным желанием Оскара было оставить после себя литературное наследие в виде поучительных историй для подростков, чтобы они не стали преступниками. «Мне пришло в голову попробовать сочинять рассказы для мальчиков, которые помогут им составить более реалистичное представление о жизни в сравнении с тем, как это делается в большинстве книг для юношества. И преступника я выставлю не героем, а жертвой»^{421}. Оскар рассчитывал, что роль жертвы не понравится ни одному мальчишке.

Впрочем, пока криминалисту предстояло решить куда более серьезные проблемы, чем издание детских книжек. На банковском счету вновь оставались жалкие гроши. И все же Оскар взял летний отпуск. Марион предложила отправиться в одно из их излюбленных мест. Тихий отдых, пусть всего на пару дней, должен был пойти Оскару на пользу, немного успокоить его нервы.

В субботу 1 августа 1925 года четверо Генрихов погрузились в легковой автомобиль и поехали за сто километров на север, в одно из красивейших мест Северной Калифорнии, где все надеялись прекрасно провести время.

Он стоял в просторной, ярко освещенной комнате^{422}. Свет почти слепил. Оскар взглянул на «виновника торжества», попутно отметив его белоснежные зубы и застывшее выражение лица. Посмотрел в небольшое окно в дальнем конце комнаты, но снаружи царила кромешная темнота.

Стрелки на часах показывали пять вечера. Он мог бы сейчас наблюдать, как угасающие солнечные лучи отражаются на зыбкой воде Рашен-Ривер. Сыновья обожали плескаться в реке и гонялись по берегу за птицами. Семья Генрих часто приезжала летом в местечко Саммерхоум-парк в округе Сонома. Как жаль, что в тот вечер Оскар был не там.

Он склонился над обгоревшим телом Чарльза Шварца — выдающегося изобретателя, смелого ученого и большого ловеласа. От трупа, лежащего в похоронной конторе Уолнат-Крика, исходил сильнейший смрад. Белые зубы покойника резко контрастировали с обугленными останками. Почти вся плоть и мышечные ткани сгорели. Труп выглядел как жертва случайного пожара.

Оскар измерил длину конечностей и рост Шварца. Заглянул в его желудок и собрал образцы содержимого — улики, связанные с последним приемом пищи. При подсчете зубов химика выяснилось, что верхний правый моляр был искусно удален. Осторожно осмотрев кисти рук погибшего, криминалист убедился, что на подушечках пальцев отсутствует папиллярный узор. Это показалось Оскару странным. Узор должен был сохраниться, несмотря на огонь. Присмотревшись к лицу химика, Оскар понял, что глазницы пусты.

Тело Шварца лежало на спине, рот открыт, шея выгнута назад. Помощник коронера связал его руки и ноги тряпкой. Колени покойника застыли в согнутом положении — развивалось трупное окоченение. Стол, на котором лежало тело, усеивали мелкие черные крупинки и частицы кожи. Оскар сделал несколько снимков на фотоаппарат для картотеки: три кадра, где голова крупным планом, и еще два, где тело целиком. «Снимки сделаны с применением фильтра А на панхроматическую фотопластинку, линза 12 дюймов, диафрагма 32, выдержка 8 минут»^{423}.

Криминалист заглянул через ротовое отверстие в череп Шварца — ничего. Тогда он хирургическими ножницами оголил часть черепа. Отложив на стол лоскуты покрытой волосами кожи, Оскар склонился над головой Шварца. Сбоку на черепе виднелась линия раскола и множество окружавших ее трещин. Как будто Шварца несколько раз ударяли по голове молотком или топором. Вопреки версии полиции, химик погиб не из-за неудачного лабораторного эксперимента. Его убили. И Оскар начал официальное расследование убийства.

Теперь криминалисту предстояло установить личность преступника. Кто это сделал? Мстительная возлюбленная? Завистливый конкурент? Ревнивая жена? Список подозреваемых мог включать массу лиц, и это всегда огорчало Оскара.

Убийство? После опознания тела вдова химика сотрясалась от рыданий. Она сквозь слезы вспоминала подробности последнего разговора с мужем: «Совсем недавно он позвонил мне по телефону и сказал, что почти закончил с работой и скоро приедет домой»^{424}.

— Конечно, это он! — вскрикнула миссис Шварц при виде покойного и потеряла сознание.

— Я видел тело и подтверждаю, что это мистер Шварц^{425}, — заявил семейный врач, доктор Альфред Х. Руди.

Теперь Оскар не сомневался, что перед ними Чарльз Шварц. Криминалистическую экспертизу следовало провести как можно скорее, иначе убийца избежит наказания.

В десять вечера, когда дом на Оксфорд-стрит погрузился в тишину, Оскар открыл дверь своего кабинета. Он вошел в первую из двух темных комнат и, выключив освещение, погрузил пластины из фотоаппарата в раствор проявителя, а затем в специальную промывочную ванну, чтобы избавиться от химикатов. К полуночи негативы сушились на веревке, а утром их отдадут в печать.

Оскар расправил фрагменты кожи, срезанные с черепа химика, поместил в отдельные контейнеры и тщательно обработал десятипроцентным раствором гидроксида калия для размягчения тканей. Пластичность образцов делала их более пригодными для лабораторных манипуляций. Этот прием до сих пор используется экспертами-криминалистами. Иногда Оскар размачивал подобным раствором мягкие ткани какой-либо части тела трупа, чтобы обнажить кости.

Довольствовавшись коротким сном, на следующий день Оскар в сопровождении ассистента отправился на место преступления — в частную лабораторию Чарльза Шварца. Химическая наука привлекала Оскара еще десятилетия назад, когда он подростком, работая в аптеке в Такоме, завороженно смотрел, как фармацевты готовят препараты. С тех пор криминалист овладел широким спектром наук, однако среди всех дисциплин отдавал предпочтение химии — она завораживала Оскара. Его восхищало путешествие, в которое пускался химик, желающий изобрести новое лекарство, уникальный тест или объяснить сложную химическую реакцию. Одетые в халаты, перчатки и защитные очки химики ежедневно работали с опасными веществами, большинство из которых легко воспламенялись или были ядовиты. Профессия химика, порой отличавшаяся риском, вызывала у Оскара уважение. Честно говоря, он бы так и проторчал в химической лаборатории до старости, если бы не соблазнился перспективным, упоительным миром криминалистики.

В начале августа 1925 года Оскар бродил по огромной лаборатории Чарльза Шварца в Уолнат-Крике, пытаясь мысленно воссоздать момент убийства. Первым делом следовало ответить на два важнейших вопроса: где и как вспыхнуло пламя? Один из работников окружной прокуратуры и помощник брандмайора штата разглядывали стеклянные пробирки и таинственную жидкость, разлитую по полу. Они сверились со списком подозреваемых, который включал оскорбленную невесту Шварца и завистливых химиков из Европы — все эти лица угрожали покойному. Версия с самоубийством тоже рассматривалась, но недолго: удар по голове пришелся на область затылка. Вдова Шварца настаивала, что ее мужа убили мстительные конкуренты. «Его убили те, кто жаждал выкрасть секретную формулу, — заявила она шерифу. — Я уверена, они и подожгли завод, чтобы замести следы»^{426}.

Оскар решил собрать побольше информации о химике: составляя досье на жертву, возможно, удастся обнаружить преступника. Криминалист искал предметы, которые пригодились бы для экспертизы: колбы, горелки, пробирки, книги. Однако научного оборудования в лаборатории было мало. Оскар очень удивился — ведь без подобных предметов не мог обойтись ни один химик. Кроме того, криминалист нигде не заметил источников воды и газа^{427}. Как же тогда Шварц работал над формулой искусственного шелка?..

Оскар еще раз обвел глазами лабораторию и подозвал следователей.

— Шварц аферист! Он обманывал инвесторов, — объявил он сыщикам. — Формулы искусственного шелка нет и никогда не существовало. Шварц был не химиком-изобретателем, а мошенником.

Шварц затеял рисковую финансовую игру — идеальный повод для убийства. Оскар раскрыл блокнот: список подозреваемых только что увеличился, а впереди предстояло еще больше работы. Криминалист бросил взгляд на дощатый пол и велел ассистенту начать подметать, а сам он займется осмотром пыли. Шварц, несомненно, был высокоинтеллектуальным жуликом, а потому Оскар решил поподробнее узнать о пожаре. Когда убили химика: до или после возгорания? Где стоял убийца?

Криминалист расспросил начальника пожарной охраны, который в ту ночь первым оказался на месте происшествия, не видел ли он в лаборатории каких-либо огнеопасных материалов.

— Двадцатилитровую канистру с сероуглеродом^{428}, — ответит тот.

На самом деле там стояли даже две канистры с бесцветной, летучей и огнеопасной жидкостью. А под скамьей, возле которой нашли тело химика, обнаружилось еще несколько.

Оскар зажег керосиновый фонарь на полке в соседней комнате и внимательно осмотрел двери, ведущие в лабораторию. Одна из них была открыта во время пожара, а другая заперта. «В области возгорания обнаружено кабинетное кресло „Сайкс“ на колесиках. Лаковое покрытие полностью сожжено, даже под сиденьем»^{429}, — появилась запись в блокноте. Криминалист размышлял об источнике возгорания (полезное для каждого сыщика умственное упражнение). «Пожар возник из-за керосинового фонаря, а затем распространился на всю лабораторию? — черкнул Оскар. — Или начался в лаборатории и позже достиг фонаря?»^{430}

Он вышел в вестибюль перед основной дверью, ведущей в лабораторию. «Трещины в напольных досках с востока и запада от двери свидетельствуют о том, что вдоль них текла летучая огнеопасная жидкость. А затем на пол уронили спичку»^{431}. Огонь вспыхнул снаружи, а затем пробрался под дверью внутрь. Убийца хотел поймать жертву в ловушку. Впрочем, со Шварцем могли расправиться и после того, как начался пожар, если пламя распространялось не слишком быстро. Информации по-прежнему не хватало.

Оскар вернулся к месту, где нашли тело химика. Кто-то устроил пожар и там: криминалист заметил пропитанные бензином тряпки. Осмотрев пол, он пришел к выводу, что сильнее всего пламя бушевало рядом с телом Шварца. «Изучив следы возгорания на полу, я установил, что пожар начался не в одной точке, а в пяти разных местах»^{432}, — сообщил Оскар шерифу.

Это доказывало, что химик был мертв до начала пожара. Пламя полыхало непосредственно под его телом. Печальная история с жутким концом — Шварц был донжуаном и аферистом, но никто не заслуживает такой страшной смерти. Бедолагу ударили по затылку, а потом сожгли, словно какой-нибудь хлам.

Настало время подводить итоги расследования.

Оглядевшись вокруг, Оскар заметил небольшой чулан. Любопытно, заходил ли туда перед гибелью Шварц? Криминалист распахнул дверь чулана и, вытащив свою бутылочку с распылителем, нажал на пульверизатор. Крошечные капли осели на дверь и слегка засветились. Оскар изумленно заморгал и поправил очки: дверь шкафа была забрызгана кровью. «Обнаружена группа проектированных пятен крови[45]: несколько больших пятен от полсантиметра до сантиметра в диаметре, проектированных вперед и вниз под углом порядка 45 градусов относительно внутренней стенки шкафа»^{433}, — записал он.

На двери чулана оказалось огромное количество крови. Так много, что она протекла сквозь перекрытия и просочилась на потолок первого этажа^{434}. Вероятно, кровоточила рана на голове Шварца. Скорее всего, удар по затылку был нанесен в чулане, после чего химик доковылял до рабочего стола и упал. Оскар аккуратно поскреб засохшие брызги крови — мгновенно посыпались мелкие красные корочки. Брызги высохли давно. Огонь до чулана не дошел. А значит, труп Шварца спрятали в чулане за несколько часов до пожара. Оскар соскреб еще немного образцов засохшей крови и осторожно завернул в листок бумаги, чтобы позже исследовать. Затем начал писать в блокноте и вдруг остановился.

Он пролистал записи, сделанные во время допроса ночного сторожа. Что-то было не так — не сходилось время. Наконец, Оскар нашел нестыковку. Сторож заявил следователям, будто бы видел Чарльза Шварца всего лишь за десять минут до возгорания. Если сторож не лгал, как тогда тело химика могло к тому времени несколько часов находиться в чулане?

У криминалиста имелось предположение на этот счет, и если оно окажется верным, то вся страна, следящая за ходом расследования, содрогнется от ужаса.

Когда полицейские привезли вдову Шварца на опознание, она узнала его часы^{435} и решила, что лежащее на столе тело принадлежит супругу. Сторож признал в покойном своего начальника, так как в ночь пожара видел, как Шварц вывернул карманы, высыпал оттуда мелочь и пересчитал. Именно такую сумму денег и нашли в кармане жертвы.

— Есть ли еще какие-нибудь особые приметы, по которым можно опознать вашего мужа? — спросили у вдовы полицейские.

— Ему удалили один зуб, — ответила она.

Буквально за несколько недель до трагедии зубной врач Чарльза Шварца удалил ему верхний правый моляр. Оскару пришлось заново осмотреть тело. Действительно, один из моляров отсутствовал. Криминалист сделал слепок зубов погибшего и отправился к дантисту Шварца.

— Да, именно отсюда я недавно удалил зуб^{436}, — кивнул врач.

Далее Оскар занялся очень неприятной процедурой. Сыщики обнаружили в лаборатории правый глаз Шварца, и шериф вручил его криминалисту. «Вставил глаз в глазницу и сделал несколько снимков»^{437}, — отметил Оскар в блокноте. Позже, исследуя найденный глаз в лаборатории, он обнаружил, что зрачок был проткнут, скорее всего, отверткой^{438}. Но зачем? Криминалист просмотрел стенограмму допроса вдовы Шварца. И тут Оскару бросилась в глаза ее фраза о странном ограблении, случившемся в ночь пожара в доме химика. «Из дома исчезли все до единой фотографии моего мужа»^{439}, — сказала она полицейским.

Криминалиста осенило: кто-то хотел помешать полиции опознать труп. До сих пор все указывало на то, что тело действительно принадлежит Чарльзу Шварцу. Или нет? Оскар улыбнулся, глядя на отчет о медицинском обследовании химика, присланный агентом по страхованию жизни. Расследуя убийство, сыщики молятся об озарении — ключевом открытии, которое помогло бы раскрыть дело. Оскар Генрих готовился представить группе следователей целую сокровищницу, полную открытий.

Исходя из медицинского отчета, Чарльз Шварц отличался невысоким ростом: лишь 162 см^{440}. Оскар сверился с записями о размерах трупа: тело, лежавшее на столе в похоронной конторе, было почти на 8 см длиннее. Криминалист просмотрел заметки, сделанные во время разговора с брандмайором. Пожарные обнаружили тело уже с признаками трупного окоченения — с согнутыми коленями. Как правило, мышцы и связки застывают не ранее, чем через несколько часов после наступления смерти. И тут Оскар снова припомнил слова сторожа, что тот видел Чарльза Шварца лишь за десять минут до пожара. Криминалист стал копать дальше. Он обратился к шерифу округа Контра-Коста[46] Ричарду Вилу, который возглавлял расследование.

— Прежде всего, я хотел бы знать, чем обедал Шварц в ночь пожара^{441}, — спросил Оскар.

— По-вашему, это сейчас имеет значение? — изу— мился шериф. — В таком случае, могу сообщить, что он ел огурцы и бобы.

— В желудке погибшего обнаружено только непереваренное мясо. И ни малейшего намека на огурцы с бобами.

Несколько дней назад криминалист получил образец волос с расчески Шварца и сравнил с имеющимся фрагментом волос с кожи черепа. «Микроскопическое исследование показало, что образцы абсолютно разные, в них нет даже отдаленного сходства». Кроме того, у Шварца на ухе имелась довольно крупная родинка. А на теле погибшего — нет. Папиллярный узор с пальцев рук неизвестного выжгли кислотой, добыть которую для химика не проблема.

— Но и у Шварца, и у трупа отсутствует правый верхний моляр, — настаивал шериф.

Тогда Оскар вытащил снимок лунки в десне.

— Зуб не удаляли, а выбили стамеской, — заявил криминалист. — Обратите внимание: в десне виднеется корень.

Зуб был выбит после смерти. Помимо этих находок, Оскар во время вскрытия сделал еще один вывод: судя по состоянию тела, вряд ли Шварц погиб в лаборатории, заполненной дымом от горящего сероуглерода.

— Я задал себе вопрос: как бы повлияли эти испарения на жертву? — рассказывал Оскар шерифу. — Если бы он задыхался, это неизбежно привело бы к легочному кровоизлиянию. Однако при вскрытии ничего подобного не обнаружилось. Это не Чарльз Шварц.

Полицейского поразил вывод криминалиста. Оскар чувствовал удовлетворение: ему удалось перехитрить расчетливого химика.

В тот же день Оскар поведал о своих находках следователям, которые не могли решить, как лучше представить эту историю репортерам. Один из лучших сотрудников Августа Фольмера, капитан полиции Беркли Кларенс Ли, молча слушал криминалиста и вдруг резко побледнел. Вскоре Оскар понял, в чем дело.

Ли и Чарльз Шварц познакомились несколько лет назад, с тех пор, как химик заинтересовался работой полицейского в Национальном бюро идентификации — агентстве по сбору и регистрации данных по преступникам. Три года назад Шварц начал периодически захаживать в полицейский участок, чтобы немного поболтать с сыщиками. Он представился химиком, который живет по соседству и мечтает изучать криминалистику.

— Он намекал, будто работал следователем в Европе^{442}, — сообщил Фольмеру Ли. — Но всякий раз, когда я интересовался подробностями, отвечал крайне расплывчато. Мы беседовали об исторических преступлениях, новостях уголовного мира и о различных методах ведения расследования.

Ли поморщился, вспоминая один откровенный разговор, случившийся в апреле. В тот день Шварц остановился у стола Ли в управлении полиции и стал рассуждать об убийствах:

— Что меня удивляет в убийцах, капитан, так это неумение заранее просчитывать последствия. Они просто-напросто не задумываются об этом^{443}.

— Порой у них нет такой возможности, — отозвался Ли. — Совершить убийство не так легко, как кажется. Часто крошечное невезение ломает всю схему.

— Верю, — кивнул Шварц. — Однако я не имею в виду импульсивные преступления на почве ревности. Я говорю о преступлениях, которые заранее тщательно продумываются будущим убийцей.

Ли слушал разглагольствования Шварца вполуха, но через несколько месяцев в памяти всплыла одна фраза химика. «Любопытно, почему они не могут как следует замести следы?» — сказал тогда Шварц.

В апреле капитана Ли не встревожили смутные намеки Шварца, однако теперь он забеспокоился не на шутку. Вооружившись выводами криминалиста, следователи бросились на поиски Чарльза Шварца — жертвы, превратившейся в убийцу. Поимка преступника представляла собой задачу первостепенной важности. Если Оскар не установит личность убитого, эта загадка станет преследовать криминалиста до конца дней.

Работая у себя в лаборатории в Беркли, Оскар устало поднес к лампе буклет и прочел на титульном листе: «Философия вечного братства». Буклет нашли на теле убитого^{444}. Выше и ниже заголовка виднелись пометки, аккуратно сделанные карандашом. На задней обложке темнели многочисленные пятна крови. «Брызги крови прослеживаются в двух направлениях: либо брошюру поместили между двумя последовательными проекциями, либо сдвинулся источник кровотечения», — записал Оскар в рабочем журнале.

Секретарь Шварца раскрыла полицейским еще парочку его тайн. В день пожара она видела, как химик засовывал в карман девятьсот долларов. Еще более важное откровение состояло в том, что несколькими месяцами ранее Шварц поместил в одной из газет Сан-Франциско объявление о найме лаборанта^{445} — весьма вероятная уловка, чтобы заманить к себе на завод незнакомца. Кроме того, Чарльз Шварц приобрел несколько полисов страхования жизни с двойным возмещением в случае непредвиденной смерти. В целом выплаты составляли более 185 000 долларов. После кончины химика его вдове доставалась бо́льшая часть суммы. Оскар заподозрил мошенничество со страховкой.

В карманах покойного нашлась еще одна религиозная брошюра — «Евангелие от Иоанна». Внизу страницы Оскар обнаружил едва заметную подпись — нечитаемую для полицейских, но не для криминалиста. Ученый распылил особый состав на бумагу, и выведенные карандашом буквы стали ярче. С помощью микроскопа их удалось прочесть: «Г. У. Барб». Сравнив надписи на обеих брошюрах, криминалист убедился, что почерк совпадает. Убитый носил с собой несколько религиозных брошюр, в которых подчеркивал некоторые абзацы. Оскар предположил, что покойный был странствующим проповедником. Путешествуя по стране, бедняга распространял слово Божье. Вместо традиционного описания преступника Оскар занялся составлением портрета жертвы. Рядом с телом лежал маленький тряпичный узелок, а в нем — набор для шитья и кусочек мыла^{446}. Такие обычно носят бродяги, зацепив на край палки. На жертве оказались поношенные носки и старая одежда, но короткая стрижка и ухоженные руки говорили о том, что это не простой бездомный.

Когда в газетах по всей стране опубликовали описание жертвы, служащий похоронной конторы из Плейсервилля, штат Калифорния, сообщил полиции, что он знал проповедника, который откликнулся на объявление в газете о найме лаборанта^{447}. Гилберт Уоррен Барб — ветеран Первой мировой войны, человек с высшим образованием… и странствующий проповедник. Он идеально подходил под описание жертвы. Тем временем опасный преступник Чарльз Шварц, химик-убийца, который надеялся обмануть полицию, лишив жизни невинного человека ради инсценировки собственной смерти, все еще где-то скрывался.

Чем больше полицейские узнавали о Чарльзе Шварце, тем ярче вместо ученого-химика перед ними возникал образ негодяя^{448}. Из Гейдельбергского университета сообщили, что Шварц никогда там не обучался. Правда, кое-какое образование Шварц все же получил: полицейские обнаружили в его вещах диплом малоизвестного французского университета. Преступнику хватило знаний ровно на то, чтобы убедить инвесторов вложить капитал в его задумку.

Жена Шварца со страниц газет обвиняла мужа в подлости и неоднократных изменах. Всякий раз, когда она заставала супруга с любовницей, подлец вымаливал прощение. Элизабет Адам, подавшая на Шварца в суд, заявила, что в ходе ухаживаний он осыпал ее подарками на сумму более тысячи долларов. Адам отрицала, что состояла с Шварцем в интимной близости — вполне объяснимая попытка защитить собственную репутацию, — однако сам он хвастался их связью. Прежний работодатель Шварца обвинил его в краже машины для розлива жидкостей в бутылки и почти тонны металлолома. Также выяснилось, что Шварц угрожал коллеге автоматическим пистолетом двадцать пятого калибра. Журналисты с радостью делились с публикой всеми подробностями расследования, а погоня за Шварцем продолжалась.

Учитывая все внимание к его персоне, долго скрываться преступник не сумел бы. После своей «гибели» Шварц снял квартиру в Окленде и поселился там, назвавшись Гарольдом Уорреном. На сей раз он прикинулся инженером-проектировщиком, красавцем, развлекавшим гостей изысканными обедами и карточными играми. Вот так Шварц проводил свои последние дни на свободе: устраивал дружеские посиделки с соседями, веселился от души и проигрывал в карты.

Третьего августа в американских газетах объявили, что Шварц подозревается в убийстве. И вскоре один из новых друзей «Гарольда Уоррена» опознал преступника по фотографии в газете. А 9 августа около половины третьего ночи старый знакомый Шварца, капитан полиции Беркли Кларенс Ли, проследил за убийцей до его тайной квартиры.

— Откройте! Полиция!^{449} — закричал Ли.

Капитан заколотил в дверь, и тут в квартире раздался выстрел. Ли ворвался внутрь. Шварц лежал на полу гостиной. Из правой глазницы текла кровь. Рядом валялся пистолет немецкого производства. Шварц захрипел. Его дыхание стало медленнее и вскоре остановилось.

Тут же стоял наполовину упакованный чемодан с книгами и картами — очевидно, преступник собирался бежать в Мексику или в Южную Америку. На прикроватном столике обнаружились таблетки с ядом и трогательная записка жене^{450}. В очередной раз Шварц сам режиссировал свою историю, вплоть до финала. В предсмертном письме говорилось, что Гилберт Барб действительно приезжал в лабораторию в поисках работы. Но когда Шварц отказал, проповедник якобы бросился на него с кулаками, и ученому пришлось избить нападавшего до смерти в целях самообороны. «Единственное, что я сделал, — попытался сжечь его тело, чтобы замести следы и сбежать, — писал Шварц. — Целую эти строки и посылаю тебе прощальный привет. Мой последний поцелуй достается тебе, Элис»^{451}.

Трагическая, бессмысленная кончина убийцы, перед которым некогда открывалось столько возможностей. В итоге не выиграл никто. После долгих разбирательств в суде жене Шварца удалось добиться от страховых компаний хотя бы части денег, однако после выплаты адвокатского гонорара ей достались лишь крохи. Свидетельство Шварца о нападении в лаборатории признали ненадежным, но правосудие обошло стороной и Гилберта Барба, и его семью, за исключением того, что проповедника похоронили с военными почестями.

Подытоживая дело Шварца, следователи задумались, были ли у него сообщники, например жена? Капитан Кларенс Ли решительно покачал головой.

— Недаром Шварц так интересовался работой Бюро идентификации. Он слишком хорошо знал методы уголовного розыска, чтобы отважиться на сообщника^{452}.

Оценив тщательно продуманный план убийства, Оскар пришел к такому же выводу.

— Столь идеальный план может иметь лишь единственного автора^{453}, — заключил криминалист. — Самые гениальные убийцы всегда работали в одиночку.

Через тринадцать лет после смерти Шварца фирма «Дюпон», крупная американская химическая компания, впервые выпустила на рынок искусственный шелк — материал под названием нейлон.

Ли вспомнил о странном разговоре, который состоялся между ним и Шварцем в полицейском участке Беркли. Капитан доказывал, что для изощренного плана убийства невезение не помеха. И тогда Шварц произнес: «Преступник, оставляющий шанс на неудачу, плохо планирует свое дело. Он не должен надеяться, что ошибок не будет. Напротив, — пусть прорабатывает их специально. На мой взгляд, все зависит от грамотного планирования»^{454}.

Однако Шварцу и в голову не могло прийти, что его грамотный план мгновенно раскусит химик, переквалифицировавшийся в криминалиста, — Оскар Генрих. Выдающиеся результаты по делу Шварца обеспечили Оскару блестящую победу и, конечно, еще больше внимания журналистов. «И мертвые заговорили», «Человек, который вывел убийцу на чистую воду» — гласили заголовки газет.

И все-таки жизнь Оскара легче не становилась. Он боялся, что никогда не выйдет на пенсию. Незадолго до смерти матери ученый признался ей, что нынешние трудности вызваны «некоторыми дорогостоящими ошибками прошлого»^{455}. Оскар продолжал скрывать правду от жены, настаивая, что традиционная обязанность мужа — обеспечивать благополучие семьи на привычном уровне… даже если это непосильная задача. С каждым новым делом криминалист становился более раздражительным. Его уже тошнило от преступников, но Оскар чувствовал свой долг перед законопослушными людьми, которым требовалась защита. А еще он нуждался в деньгах, чтобы растить сыновей и оплачивать их обучение в дорогих частных школах, куда те скоро поступят. Нуждался в более высоком доходе, возможно, в стабильной надежной зарплате штатного химика. И все же Оскар не мог устоять перед притягательностью головоломных преступлений и загадками мест, где они совершены. Он был не в силах расстаться с миром криминалистики, хоть это и противоречило здравому смыслу.

Соленые болота в Эль-Серрито возле Сан-Франциско остались лишь в преданиях о страшной черной грязи, такой густой, что в ней могла увязнуть даже лошадь^{456}. По вечерам плотные заросли камыша буквально светились в теплых лучах уходящего солнца. Стояло 23 августа 1925 года — не прошло и трех недель после того, как застрелился Чарльз Шварц.

Роджер Томас осторожно приблизился к берегу. Отец велел двенадцатилетнему мальчугану набрать красивых растений с твердым стеблем, чтобы украсить дом. Роджер медленно подошел к камышам, которые росли у самого берега залива. В гуще зелени на влажной земле лежал какой-то маленький светло-коричневый предмет, возможно, тельце умершего от болезни воробья. Мальчик шагнул ближе — и застыл как вкопанный. Он стал звать отца, и тот мгновенно подбежал на крик. Отец взглянул вниз и понял, что нужно вызывать полицию. Лучше бы сын нашел останки несчастной птицы, а не то, что лежало там на самом деле. Несомненно, это было убийство, и Оскар Генрих, как и всегда, вскоре окажется в центре событий.

Ученый твердо решил раскрыть это преступление. И не сомневался, что справится, — ведь на кону в очередной раз стояла его репутация.

«Новое дело об убийстве»^{457}, — записал криминалист в рабочем блокноте 4 августа 1925 года. Накинув поверх темного костюма белый лабораторный халат, Оскар устроился на стуле и пододвинул к себе микроскоп. Деваться некуда — придется вновь посмотреть на улику и провести все необходимые исследования. Жуткая задача даже для опытного профессионала. Распутывая преступления, Оскар часто ловил себя на том, что его завораживает убийца или жертва. В нынешнем деле любопытство криминалиста разожгут все участники преступления.

На улице стемнело, а Оскар натянул резиновые перчатки. Район Беркли-Хиллз погрузился в тишину, в соседних домах погас свет, а Оскар в лаборатории приступил к работе над чудовищным преступлением, унесшим жизнь таинственной жертвы, образ которой будет преследовать ученого еще долгие годы.

Криминалист внимательно смотрел на коричневый предмет, накануне обнаруженный мальчиком в зарослях камыша в Эль-Серрито. Маленькое изящное ухо скользнуло из стерильного контейнера на лист белого картона^{458}. На фрагменте кожи, прилегавшей к уху, виднелась прядь спутанных русых волос. Отрезанный орган лежал на рабочем столе, будто жуткий сувенир от безумного почитателя. Оскар поправил очки и склонился над уликой.

Внешнюю часть ушной раковины покрывали небольшие пятнышки — вероятно, результат воздействия солнечных лучей. Криминалист отметил размер и форму уха. В мочке оказалось крохотное отверстие для серьги — эту деталь сыщики пропустили. Таким образом, ухо, скорее всего, принадлежало женщине. Оскар поместил фрагмент кожи с волосами на клетчатую бумагу и вооружился сантиметровой лентой. Черкнув пару чисел, он приподнял прядь волос — никаких сгустков крови. «Ухо срезано после смерти. Труп расчленен».

Но зачем? Убийцы обычно расчленяли жертву, дабы предотвратить опознание тела. Может, преступник знал несчастную?.. Возле первой находки оказался еще один фрагмент кожи черепа, завернутый в газету месячной давности. В поисках свидетелей детективы вели тщательные поиски в окрестностях болота. Сыщики заглянули в каждый охотничий шалаш, в каждую сторожку вдоль побережья залива Сан-Франциско^{459}. Затем осторожно прошли по кромке болота, где наткнулись на женскую одежду, разрезанную на мелкие части и завернутую в оклендские газеты. Оскар понимал, что следователи спешат, ведь охочие до крови репортеры вот-вот узнают про случившееся. Леденящая кровь история о маньяке-соблазнителе взбудоражит весь Эль-Серрито.

Ученый взял с лабораторного стола тесак — оружие с острым лезвием нашли в хижине в километре от болота^{460}. Хозяйка домика сообщила, что не появлялась там более двух недель и ее напугали багровые пятна на лезвии ножа.

— Ума не приложу, откуда взялись пятна крови. Ведь я не резала им ни цыплят, ни кроликов, ни какое другое животное, — удивлялась Айва Грэм. — Как туда попала кровь, которую обнаружили полицейские, для меня загадка^{461}.

Оскар взял пузырек с прозрачной жидкостью. Надпись на этикетке гласила: «Бензидин». С помощью глазной пипетки он выдавил на край лезвия несколько капель и стал ждать, когда пунцовые пятна окрасятся в синий цвет. Это будет означать наличие крови. Ничего не произошло. Даже если преступник скрывался в хижине, он не использовал тесак для убийства.

В ту ночь криминалист провел у себя в лаборатории полсуток, составляя портрет жертвы: молодая женщина лет двадцати с небольшим, натуральная блондинка с вкраплениями рыжих и каштановых прядей, занимала довольно высокое социальное положение, судя по ухоженной коже и волосам. Наверняка гордилась своей внешностью. Возможно, имела скандинавские корни. Изучив состояние тканей, Оскар предположил, что убийство было совершено примерно неделю назад.

В дверь лаборатории постучали, и на пороге возник шериф округа Контра-Коста Ричард Вил, который недавно возглавлял следствие по делу Чарльза Шварца. Оскар заулыбался. Они с Вилом прекрасно поладили в ходе прошлого дела, и теперь им снова предстояло работать вместе. Август Фольмер также направил в помощь Вилу капитана Кларенса Ли — полицейского, с которым любил беседовать Шварц, пытавшийся составить план идеального преступления. Оскар часто работал с теми же полицейскими, особенно в городах менее крупных, чем Сан-Франциско или Лос-Анджелес. Благодаря усилиям Фольмера Беркли мог похвастаться большим штатом детективов, но серьезные преступления можно было доверить лишь немногим их них. Вила и Ли Фольмер считал самыми ценными сотрудниками.

Оскар задавался вопросом: кто же она такая? И где остальные части тела? Металлическими щипцами криминалист извлек несколько личинок, которые мухи отложили в мягких тканях уха. Крошечные насекомые помогут определить более точное время наступления смерти. Ученый раскрыл «Контроль над размножением комнатных мух посредством наблюдения за личинками» — небольшое издание, семь лет назад присланное Джоном Бойнтоном Кайзером. Библиограф-консультант увлекался передовыми научными методиками и предполагал, что эта книга поможет Оскару устанавливать время смерти на основе имеющихся на теле жертвы личинок мух.

Изучение насекомых в криминалистике, называемое судебной энтомологией, с 1800-х годов широко применялось европейскими учеными, которые пытались расследовать преступления на основе законов природы^{462}. Однако их наработки еще ни разу не применялись в Америке — это дело станет первым.

Существует два основных способа установить ДНС (давность наступления смерти) при помощи насекомых. Первый подразумевает использование периода размножения. В книге Кайзера Оскар вычитал, что каллифоры (или мясные мухи) раньше других оказываются на разлагающемся теле. Чаще всего они откладывают личинки на трупе в течение двадцати четырех часов. Другие виды, например, жуки появляются только на стадии значительного разложения. В ухе жертвы Оскар обнаружил лишь мясных мух — значит, женщину убили недавно. Это была хорошая новость: чем больше времени проходит с момента смерти, тем сложнее потом найти погибшего. Криминалист жаждал разыскать все части тела неизвестной.

Оскар воспользовался и вторым методом судебной энтомологии, который заключался в определении примерного возраста личинок. Поскольку личинки в ухе находились на самой ранней стадии развития, ученый пришел к выводу, что убийство произошло недавно: вероятно, за сорок восемь — семьдесят два часа до того, как ухо попало в лабораторию. Оскар сделал выдающееся заключение — немногие криминалисты того времени могли бы совершить подобное.

Он попытался представить себя на месте убийцы. Только так он мог понять, кому понадобилось расчленить тело, а затем спрятать куски. «Предполагая, что на измельчение тела и одежды необходимо дополнительно двадцать четыре часа, можно установить время наступления смерти приблизительно за девяносто шесть часов до второй половины дня 24 августа»^{463}. Но даже этот временной интервал Оскару удалось сузить. Если преступник только что совершил убийство и собирался расчленить труп, на это требовалось время, и немалое. Когда удобнее приступить к делу, не привлекая внимания? Самой темной ночью на неделе. Оскар пролистал местную газету в поисках таблицы приливов и фаз Луны за последнюю неделю. «Убийство и расчленение тела могло быть совершено незаметно для окружающих после 20:30 в период с 19 по 22 августа».

Через двенадцать часов после получения единственной жуткой улики, найденной на болоте, Оскар умудрился составить словесный портрет жертвы и установил приблизительное время убийства. Теперь полицейские требовали от него указаний, где искать остальные части тела неизвестной. Криминалист принялся изучать вещи, обнаруженные возле болота. Коричневая куртка с меховым воротником, скорее всего, принадлежала женщине. Осмотрев куртку с помощью лупы, Оскар увидел повсюду на ткани влажный песок. Это стало важнейшей зацепкой. И тогда криминалист прибегнул к одной из самых надежных и любимых им методик — петрографическому анализу. Тому самому исследованию, которое он проводил четыре года назад, работая над делом отца Хеслина. «Наличие частиц гипса, угля, гнилой древесины секвойи и тому подобного наводит на мысль, что вещи убитой некоторое время хранились в подполе дома»^{464}, — отметил Оскар. Он подбирался к разгадке места захоронения останков все ближе. Песок был самой красноречивой уликой, которая приведет сыщиков к телу жертвы.

Накал страстей усиливался из-за репортеров. «Камышовое болото осушат, чтобы найти тело», — написали в одной газете. Как только журналисты пронюхали, что «Американский Шерлок Холмс» работает над очередным делом, они тут же начали осаждать Оскара, требуя раскрыть детали расследования. Но он отказался от комментариев. Криминалист никак не мог выстроить свои отношения с прессой. Годами его неверно цитировали, публиковали нелестные отзывы, а потому Оскар относился к журналистам с подозрением, а порой и враждебно.

«Завотделом городских новостей прет к цели напролом, словно паровой каток, — жаловался ученый Джону Бойнтону Кайзеру. — А его подчиненные суетятся, как тараканы в разворошенном гнезде, торопятся продемонстрировать великую силу прессы, которую они представляют»^{465}. Хотя с избранными репортерами Оскар сотрудничал и часто хвалил «Сан-Франциско кроникл» за грамотное освещение криминальной хроники, в целом средства массовой информации не вызывали у криминалиста доверия, даже когда он был центральной фигурой в успешном расследовании вроде дела об ограблении поезда в Сискию. Для Оскара журналисты служили инструментом, а не союзником. «Ощущение незримого присутствия высокого начальства во всем, что они делают, кичливое журналистское высокомерие, жестокое соперничество, подозрительность и цинизм — все это заставляет меня относиться к ним с большой осторожностью», — признавался Кайзеру ученый. По горькой иронии судьбы, Оскар не осознавал, что теми же словами можно описать его отношение к конкурентам. Сколько еще сражений разыграется в залах суда Америки между Оскаром и его оппонентами в ближайшие двадцать лет!

Оскар по крупицам собирал картину преступления, а детективы скармливали каждую новую подробность прессе. Песок, прилипший к одежде жертвы, содержал частицы ракушек. Судя по концентрации этих частиц, песок образовался где-то поблизости от океана, но не на самом берегу. Ученый внимательно рассматривал песчинки. Какой водоем находится возле океана в этой части Северной Калифорнии? В камышовых зарослях Эль-Серрито нет песка, там лишь черная жижа. Оскар отодвинул микроскоп и улыбнулся. «Размер частиц горной породы указывает на чередование периодов водного потока и покоя с образованием донных отложений. Можно предположить, что это затон ручья, впадающего в воды прилива»^{466}, — записал он.

Песок происходил не с ближайшего пляжа в Эль-Серрито, а был принесен ручьем, впадающим в океан. В этом Оскар не сомневался. Он вытащил из книжного шкафа обзорную геологическую карту США — документ, который укажет места, где может находиться такой песок. Взгляд Оскара скользил туда-сюда между одной точкой на карте и Эль-Серрито. Криминалист не верил своим глазам. Он обвел в кружок небольшую область на карте и приготовился к граду вопросов от скептически настроенных следователей.

— Искомое место находится в районе Бэй-Фарм-Айленда^{467}, — сообщил им Оскар.

— Но он в двадцати километрах от Эль-Серрито, где мы нашли одежду! — возмутился один из сыщиков. — Это вообще в другом округе!

И тогда криминалист не спеша, подробно объяснил свою точку зрения. Следователи слушали его в изумленном молчании. Оскар рассказал о результатах петрографического анализа.

— На вещах жертвы обнаружилось очень мало соли и хлорида, характерных для океанского песка, и довольно большое количество фрагментов пресноводной растительности и химических соединений, характерных для песка с болота.

Детективы понимающе закивали.

— По размеру песчинок я установил, что они происходят из местности с пресноводным непроточным водоемом, — продолжал Оскар. — Определив источник, я занялся поиском нужной области на геологической карте. Наиболее подходящим местом оказался Бэй-Фарм-Айленд. Остров, являясь частью города Аламида, отделен от него лиманом, в который впадает пресноводный ручей Сан-Леандро. Это и есть та самая пресная вода, которую я искал. И именно там, вероятно, образовывается найденный мною песок.

Оскар в очередной раз совершил исторический прорыв в криминалистике. Он изобрел метод определения структуры поверхности зерен кварца^{468} и таким образом смог указать полицейским место поиска тела. Сегодня этот метод используется судебными геологами, правда, в отличие от них, у Оскара не было современного атомно-силового микроскопа.

Атомно-силовые микроскопы^{469} создают трехмерные изображения высокого разрешения при помощи тончайшего зонда с заостренным концом, который, двигаясь вверх-вниз, сканирует каждую песчинку и фиксирует особенности ее рельефа вплоть до атомарного уровня. Вместо того чтобы составить пространственную базу данных, где могут находиться останки жертвы (как это сделали бы многие современные специалисты), Оскар, используя геологическую карту, определил источник происхождения песка. Блестящий ход!

Детективы переглянулись. Оскар Генрих редко ошибался. А значит, следовало выдать оперативникам новые инструкции.

Если в Эль-Серрито возникло травяное болото, то на Бэй-Фарм-Айленде образовалась грязевая трясина. Полицейские и добровольцы то и дело поскальзывались и увязали, шагая по илистому берегу под разводным мостом. Каждый нес с собой лопату, намереваясь откопать труп.

Составленное Оскаром описание убитой напечатали на первых страницах газет: «Эксперты, изучившие улики, сообщают: жертва — молодая интеллигентная женщина». Полицейские сбились с ног в поисках молодой ухоженной блондинки со скандинавскими корнями. И менее чем через сутки ее нашли.

Генрих души не чаял в сыновьях. В доме на Оксфорд-стрит детская находилась над лабораторией Оскара. Порой, заглянув в комнату сыновей, ученый видел, что один сидит за книгой, а второй витает в облаках. Отец, озабоченный судьбой детей, во многом определил их жизнь. Один из сыновей будет испытывать огромное напряжение, пытаясь стать таким же успешным, как отец. А второй потратит всю юность на то, чтобы оправдать высокие ожидания Оскара. Теодор, которому в 1925 году исполнилось пятнадцать, почти во всем подражал отцу.

«Он уравновешен, спокоен, вежлив и всегда готов помочь, — гордо заявил Оскар своей матери незадолго до ее смерти. — Очень приятный парень. Несмотря на юные годы, он разносторонне одарен и довольно хорошо пишет»^{470}.

Одиннадцатилетний Мортимер для старшего брата служил своего рода оттеняющим партнером. «Мортимер старается вести себя как антипод Теодора. Учеба дается ему легко, но он страшно неусидчив». Непростые отношения Оскара с Теодором впоследствии повлияли на жизнь криминалиста, который, несмотря ни на что, любил старшего сына.

«Мой милый большой мальчик! — написал Оскар Теодору на пятнадцатилетие. — В твой день рождения я исполнен чувства гордости: ты вырос и готов к новым задачам и обязанностям. А в памяти оживают дорогие сердцу моменты: твои самые первые дни с мамой и со мной»^{471}.

Интересы Оскара вне криминалистики продолжали множиться. Несмотря на прямолинейный отказ, полученный от редактора одного из нью-йоркских издательств, ученый не отказался от идеи опубликовать свой детектив и обратился к другому издателю. Оскар твердо решил не сдаваться — это был жизненный девиз ученого.

«Книга, о которой вспомнили и столь любезно осведомились, еще не написана, — сообщал он другу. — С поиском издательства для нее трудностей не возникало. Признаюсь, сейчас мою рукопись жаждет заполучить „Эплтон“»^{472}.

Мечта сочинять рассказы для развлечения и назидания читателей вновь усадит Оскара за письменный стол. Казалось, он надеется умереть, сжимая ручку, а не лупу. «Как известно, привычка записывать делает человека точным»[47], — цитировал криминалист. Однако, прежде чем Оскар поймет, суждено ли воплотиться его мечте в жизнь, пройдет не один десяток лет.

Ее большая берцовая кость лежала рядом с малой берцовой. Сантиметровая лента протянулась вдоль плеча и верхней части руки. Очень сложно не сбиться, пересчитывая все эти мелкие косточки. Тело рассеяли вдоль иловых наносов Бэй-Фарм-Айленда — точно там, где и предсказывал Оскар — в двадцати километрах от Эль-Серрито.

Два участника поискового отряда откопали на берегу реки под разводным мостом фрагменты черепа. К костям прилипли мелкие ракушки. Когда останки доставили в лабораторию, ученый испытал радость и даже облегчение. Уникальные методы криминалиста вновь сработали, выделяя Оскара на фоне второсортных экспертов, называвших себя его коллегами. Всем остальным эта задача пришлась бы не по зубам. Оскар ликовал. Он сбросил твидовый пиджак, закатал рукава белой рубашки и снова надел темные резиновые перчатки.

«Исследовал череп, который был распилен на несколько фрагментов и сброшен в залив Сан-Франциско с моста, ведущего на Бэй-Фарм-Айленд, — отметил криминалист. — Жертва скончалась от удара тупым предметом по верхней части головы, после чего убийца разрезал тело на мелкие куски и разбросал их по Аламиде и округу Контра-Коста»^{473}.

Вставив на положенное место верхнюю и нижнюю челюсти, Оскар собрал череп воедино. Голова жертвы смотрела в потолок, челюсти были широко разомкнуты — словно в предсмертном крике. Двое школьников откопали мешок с коленными чашечками, ребрами и другими костями. Судя по состоянию останков, убийца пытался убрать плоть с костей при помощи химикатов^{474}. Крупный фрагмент туловища жертвы и одно легкое он закопал под мостом на Бэй-Фарм-Айленде. Грудь и брюшную полость полицейские обнаружили в Родео, почти в пятидесяти километрах к северу. Болото Эль-Серрито, место первой находки, располагалось примерно посередине между двумя предыдущими точками. «Можно ориентировочно предположить, что расчленение было совершено рядом с местом убийства»^{475}, — появилась запись в блокноте Оскара.

Вероятнее всего, преступник убил неизвестную, а затем расчленил ее тело там же, чтобы не попасться полиции с трупом. Когда Оскар завершил реконструкцию скелета загадочной женщины, зубной врач из Окленда помог установить ее личность, опознав фарфоровую коронку в нижней челюсти^{476}. Убитую звали Бесси Фергюсон. И недавно она пропала.

Оскар деликатно отступил в сторону, стараясь не мешать рыдающей матери. Когда родственники погибшей уехали, криминалист шагнул к столу и вновь уставился на лежащую там страшную мозаику. Он почти полностью собрал скелет женщины — некогда красивой, соблазнительной и… коварной. Такие, как Бесси Фергюсон, Оскару еще не встречались. Но теперь криминалист нуждался в ее помощи, чтобы найти убийцу.

Ее родители очень горевали, хотя, видимо, были не сильно удивлены. Они давно беспокоились за свою тридцатилетнюю дочь. В дружном семействе Фергю— сон родилось четыре девочки (считая ту, что умерла год назад) и три мальчика. Жуткая гибель Бесси стала для ее родителей настоящим кошмаром.

Уильям и Энни Фергюсон, приехавшие в Беркли в лабораторию Оскара, пожали ему руку. Криминалист попросил их рассказать о себе, надеясь обрести озарение… и подозреваемых^{477}. Семейные скандалы, которые заканчивались смертью, случались нередко. История Уильяма и Энни Фергюсон оказалась очень трагичной.

Отец Бесси работал на мукомольном комбинате, пока пять лет назад его не парализовало из-за несчастного случая. Старший брат Уилл, тридцатисемилетний помощник мельника, перенес инсульт после развода с женой. Став отцом-одиночкой, бедняга трудился на износ, и Бесси нежно о нем заботилась.

Она была образованной, трудолюбивой и внешне очень привлекательной: стрижка боб-каре, красивая фигура. Но как-то незаметно мечты Бесси о счастливой жизни изменились. Скорее всего, первые сдвиги произошли, когда она вышла замуж за Сидни Д’Асквита — азартного игрока, делавшего ставки на крысиных бегах. «Разорил семью. Жили вместе 2 или 3 года», — записал Оскар после разговора с матерью погибшей.

Бесси страдала в несчастливом браке, когда неожиданно подвернулась работа у красавца-бизнесмена из Сан-Франциско, который позже стал ее любовником. Бесси выучилась на медсестру, однако последние три года (если не больше) трудилась от случая к случаю. Она жила одна в Окленде. Увы, несмотря на поддержку семьи, цепь неверных решений привела Бесси к краю пропасти. И вскоре она совершила последнюю, роковую ошибку.

Бесси Фергюсон часто сидела без работы, но мать замечала, что карманные деньги у дочери всегда водились^{478}. Молодая женщина следила за модой, щеголяя дорогими сумочками, стильными нарядами и даже кольцом с бриллиантом^{479}. Мать подозревала, что Бесси ведет опасную игру, вступив в отношения с несколькими мужчинами одновременно. Она называлась по-разному, в том числе Д’Асквит и миссис Джей Лорен. Один из ухажеров, прежний начальник Бесси, работал бухгалтером. Также она встречалась с зубным врачом и терапевтом, оба были из Окленда. Любовные послания и откровенные записки Бесси прятала в чемодане — на случай, если решит шантажировать кого-нибудь из ее мужчин.

Множество людей состояли в любовных отношениях и при этом не становились жертвами убийства. Правда, большинство их них не были столь расчетливыми, как Бесси Фергюсон. На протяжении семи с лишним лет она вымогала деньги как минимум у трех мужчин, каждый из которых платил за несуществующего ребенка. Видя, что у Бесси нет стабильного дохода, один из «отцов» предложил забрать «дочь» в свою семью. «Единственный вариант — отослать девочку туда, где ей обеспечат надлежащий уход и достойное окружение, — писал он Бесси. — Им придется ее удочерить, но окружающие не должны догадываться, что вы ее мать; причина в вас и вашей семье»^{480}.

Другой любовник угрожал, что прекратит высылать деньги, если Бесси не начнет следить за здоровьем: «Мы не знаем, чего от тебя ожидать, ведь цена твоих обещаний невысока. Послушай, юная леди, либо ты найдешь приличную больницу или подобное учреждение, либо между нами все кончено»^{481}.

Уже больше недели Бесси жила в отеле «Антлерс» в Сан-Франциско, где и принимала мужчин. И собиралась выехать оттуда 19 августа — буквально за несколько дней до того, как ее ухо и часть скальпа найдут в Эль-Серрито. Бесси договорилась встретиться с матерью в центре Окленда. Они поболтали о разных пустяках, а затем дочь поправила коричневую куртку с меховым воротником и собралась уходить, сказав, что спешит на очередное свидание. Мать забеспокоилась: новый ухажер Бесси, шериф Фрэнк Барнет, был видной политической фигурой в округе Контра-Коста.

— Я с ним недолго, — заявила матери Бесси. — Мне сегодня еще нужно успеть к врачу^{482}.

Чмокнув мать на прощание, она упорхнула. В следующий раз Энни Фергюсон вместо дочери увидела лишь скелет на столе лаборатории Оскара Генриха.

Криминалист взял в руки кусок черепа и провел пальцем вдоль шероховатого края среза. Всего-то пару дней назад ее кости помогли Оскару доказать, что произошло убийство. А теперь, как надеялся ученый, они укажут на преступника.

Оскар набрал номер начальника полиции Беркли: криминалист держал Августа Фольмера в курсе последних новостей, хотя дело вели следователи из Окленда. Оскар всегда обсуждал с ним свои гипотезы еще до того, как представить выводы по уликам полицейским, которые непосредственно занимались расследованием.

При первом взгляде на ухо Бесси криминалист сразу предположил, что убийца либо охотник, либо мясник — тот, кто умело обращается с ножом. Однако, анализируя и соединяя кости скелета, Оскар изменил мнение. Слишком уж аккуратно все выглядело. «Работа проделана весьма искусно. Преступник семь раз примерялся, прежде чем сделать первый распил черепа»^{483}.

Убийца не превратил кости в крошево, но не сумел их распилить идеально ровно. Профессиональным хирургом он не был, хотя какое-то медицинское образование явно получил. Оскар составлял портрет преступника примерно так же, как когда-то, работая над делом отца Хеслина. Около сорока лет назад сыщики Скотленд-Ярда впервые составили психологический портрет убийцы, чтобы найти Джека-потрошителя^{484}. Они думали, что преступник, вероятно, врач или мясник. Двое лондонских медиков позже опровергли эту версию. По утверждению докторов, убийца оставлял на теле каждой жертвы слишком много колотых ран, что указывало на его неумение обращаться с ножом. И конечно, установить личность Джека-потрошителя так и не удалось. Оскар искренне надеялся, что с нынешним делом такого не случится.

«Судя по состоянию останков, можно предположить, что преступник владеет базовыми навыками анатомирования, которым обучают зубных врачей и терапевтов на первом курсе медицинского университета»^{485}, — заявил он следователям.

Убийца использовал известь, чтобы состарить труп — еще один признак медицинского образования и расчетливого ума. Этот человек не похож на простого охотника! Скорее всего, преступник — шатен с густой копной волос^{486}: Оскар обнаружил несколько темных волосков на одежде Бесси, не похожих на ее светлые пряди. На основе имеющихся улик криминалист составил описание убийцы и задумался над мотивом преступления. Ответив на вопрос, почему преступник напал на Бесси, вероятно, удастся определить, кто он.

Существовало несколько возможных вариантов развития событий. Например, Бесси скончалась в ходе неудачного аборта. Ведь она сообщила матери о назначенном в тот день визите ко врачу. Обследовав тело жертвы, Оскар заключил, что подобных манипуляций не проводилось. Кроме того, при осмотре чемодана он обнаружил среди вещей Бесси предметы личной гигиены. Таким образом, версия о нежелательной беременности исключалась.

Оскар вспомнил о Чарльзе Шварце, расчетливом химике, и задумался: читал ли убийца о работе криминалиста по этому делу? Несмотря на высокий интеллект, Чарльз Шварц оставил несколько серьезных улик, которые заметил Оскар. Убийца Бесси Фергюсон изрядно потрудился: чтобы спрятать ее останки, рассеял их по обширной территории; совершил свое злодеяние в одну из самых темных ночей месяца; плоть сжег известью. Столь тщательная манера заметать следы навела сыщиков на тревожные мысли: а что если он уже убивал и вскоре сделает это снова?

Оскару Генриху, без сомнений, повезло с женой. Марион стала ему верной и надежной спутницей, а их детям чудесной матерью. Криминалист часто оказывался в центре общественного внимания, а его супруга довольствовалась ролью второго плана; она смирилась с этим много лет назад. Ученый был обласкан прессой — в 1925 году имя Э. О. Генриха упоминалось в связи с большинством крупных преступлений на Западном побережье.

Впрочем, известность провоцировала и курьезные ситуации, которые заставили бы поволноваться не уверенную в себе супругу. Порой в жизни Оскара возникали прежние подруги, жаждавшие вновь сблизиться со знаменитым ученым. Как-то раз он даже отобедал в Сан-Франциско со своей бывшей пассией по имени Луиза, о чем признался матери перед самой смертью последней. К несчастью для Луизы, после этого обеда Оскар окончательно разочаровался в женщинах, которых некогда знал.

«Всем своим поведением и живейшим интересом к моей профессии и успехам, которых я добился, она пыталась изобразить, будто по-прежнему столь же мила, каковой казалась мне, когда мы были молодыми. Поистине нет ничего мертвее прошедшей любви»^{487}, — делился он с матерью.

Оскар обожал супругу; он даже отказался от вступления в ряд профессиональных организаций потому, что их вечерние мероприятия не подразумевали приглашение для жен. Ученый любил жену, хоть и шутил о своих жизненных ценностях. «Я люблю свою трубку, книги, жену и детей — примерно в таком порядке. И всегда стремлюсь проводить свободное время с Марион»^{488}, — писал он Кайзеру.

Шли годы, супруги старели, и сорокатрехлетний криминалист откровенно высказался о своем браке в письме к матери: «Марион понемногу сдает. Она отличная мать мальчикам, а мне во всех отношениях надежная спутница. Я вижу, как в ее волосах появляется седина. Пока не настолько, чтобы печалиться, однако достаточно, чтобы свидетельствовать: мы с ней становимся старше»^{489}. С возрастом Оскар все больше тосковал по юности и задумывался о наступившей второй половине жизни.

Шагнув внутрь охотничьей хижины, Оскар уловил запах смерти^{490}. Домик принадлежал Гордону Роуву, коммерсанту из Сан-Франциско, бывшему начальнику Бесси Фергюсон, впоследствии ставшему ее любовником. Роув исчез, но детективы его уже разыскивали. Полицейские обнаружили в чемодане Бесси письма и любовные послания, из которых становилось ясно, что Роув собирался, как отметил в блокноте Оскар, «поддерживать ребенка». Конечно, никакого ребенка не существовало, и следователи предположили, что Роув раскрыл мошенничество Бесси.

Оскар встал на колени и пригнулся к полу в поисках пятен крови. Вскоре он обнаружил массу потеков, но ни единой капли человеческой крови. Снова тупик.

«В первые же дни следствия я поинтересовался его прошлым и образованием, а также особенностями поведения. И ровным счетом ничего не нашел», — сообщил следователям Оскар. Криминалист был раздосадован — не похоже, что убийца — Гордон Роув. Дело оказалось изнурительно сложным. Ученый перечитал свои записи, сделанные во время беседы с Энни Фергюсон, матерью Бесси. Энни особенно неохотно говорила о другом подозреваемом — шерифе округа Аламида Фрэнке Барнете^{491} — политике, с которым встречалась Бесси в тот роковой день. Энни Фергю— сон считала, что на встрече ее дочь сообщила Барнету о своей беременности. Видимо, Бесси снова решила прибегнуть к налаженной схеме вымогания денег, однако на сей раз жертва попалась не столь доверчивая. «Барнет хотел, чтобы она сходила к врачу. Бесси отказалась, — записал Оскар в блокноте. — [Мать] говорит, Бесси он был глубоко противен»^{492}.

Имелись серьезные основания подозревать женатого шерифа из-за его репутации в глазах общественности, а также связей с уголовным миром. Но образцы грунта, которые криминалист собрал в доме шерифа, не совпадали с частицами почвы, найденными на месте преступления. Оскар понимал, что Барнет сумел бы расправиться с любовницей, но для обычного шерифа это убийство слишком изощренное, да к тому же совершено в одиночку. «Ловкость, с которой преступник расчленил останки жертвы, исключает Барнета из списка подозреваемых, — пришел к выводу Оскар. — Предположение, будто в убийстве участвовали двое, один из которых по приказу другого занимался только расчленением тела, видится мне слишком далеким от здравого смысла, а потому даже не рассматривается»^{493}.

Оскар просмотрел список подозреваемых — мужчин, которые могли бы желать Бесси Фергюсон смерти. Криминалист вычеркнул Гордона Роува и шерифа Барнета; помимо них, имелось еще пять имен. Родственник семьи Фергюсон, работавший мясником, предъявил убедительное алиби. Таким образом, в списке Оскара оставались четверо серьезных подозреваемых: преуспевающий терапевт, уважаемый хирург и двое зубных врачей. Вскоре криминалист сосредоточится лишь на одном имени — внимание Оскара привлечет любопытный человек, восхищавшийся Бесси издалека.

— Разговор утомляет человека. Как только одна из важных функций организма начинает барахлить от усталости, это сказывается на разуме, на способности сопротивляться и поддерживать ложь^{494}.

Слушатели курса по криминалистике в университете Беркли изумленно смотрели на стоявшего у доски преподавателя^{495}. Когда восемь лет назад Оскар начал читать студентам лекции, он выработал уникальный стиль подачи материала — энергичный, захватывающий. Особенно увлекательно описывалась процедура допроса подозреваемого.

— Тот, кто терпеливо дождется, пока допрашиваемый устанет, непременно добьется своего, — заявил Оскар студентам. — Хоть это и не пытка, но как ничто другое походит на допрос с пристрастием.

Работая со студентами почти десяток лет, Оскар стал одним из самых любимых преподавателей на университетской кафедре криминологии — недавнего ответвления полицейского колледжа, основанного при содействии Августа Фольмера в 1916 году. Авторитет Оскара среди слушателей курса криминалистики вырос еще больше — ведь теперь он обучал прокуроров по уголовным делам, социальных работников, банковских служащих и многих других.

Оскар продемонстрировал аудитории увеличенные фотографии, наглядно объясняя, как выявить поддельные подписи с помощью светотеневого анализа почерка. На лекции, посвященной следам крови, ученый показал студентам крошечные хвостики на краю алых капель. Преподавание служило Оскару надежным источником дохода, и к 1925 году он обучал уже сотни студентов.

Джон Бойнтон Кайзер восхищался растущим педагогическим мастерством Оскара, но в то же время был обеспокоен столь малой продолжительностью курса. Библиотекарь мягко намекнул другу, как опасно внушать студентам ложную уверенность в себе — хороший совет от интеллектуала, который консультировал многих самонадеянных «профессионалов».

«Недоученный хуже неученого, — предупреждал Кайзер. — Человек не может стать полноценным психиатром, психоаналитиком и криминалистом или химиком и правоведом за каких-то пять недель»^{496}. Он переживал, что ученики Оскара возомнят себя экспертами, по факту оставаясь любителями, и однажды убедят присяжных вынести обвинительный приговор на основании сомнительных улик.

И вскоре, к большому огорчению Оскара, так и случилось. Криминалист рассказал Кайзеру о неприятной встрече в суде с «экспертом» по огнестрельному оружию. «Типичный полицейский, возомнивший себя криминалистом, — жаловался Оскар. — Бедняга решил, будто микроскоп, фотоаппарат и пара прочитанных книг превратят его в непререкаемый авторитет»^{497}.

В 1920-х, когда криминалистика только зарождалась, практически любой мог объявить себя экспертом — опасная тенденция в уголовной юстиции и потенциальная угроза финансовому благополучию Оскара. «Мораль ситуации такова: если мы позволим этим ребятам засветиться, то скоро у нас появится столько же специалистов по баллистике, сколько и оружейных мастеров»^{498}, — сообщил он Кайзеру.

Оскар все больше расходился во мнениях с остальными криминалистами. Четыре года назад он вступил в переписку с жившим в Нью-Йорке Альбертом Осборном — ведущим экспертом страны по анализу и выявлению поддельных документов. Между корреспондентами сложились теплые отношения, но в 1925 году Оскар ощутил нараставший страх и даже панику, засомневавшись в истинных мотивах коллеги. «Я давно пришел к выводу, что за его бескорыстием скрывались самовлюбленность и эгоизм»^{499}.

Осборн обратился к Августу Фольмеру, чтобы устроиться преподавателем в Калифорнийский университет в Беркли, не уведомив об этом Оскара, — какая невежливость! Занятия Осборна пересекались по времени с лекциями Генриха по установлению фальшивых документов. Новый преподаватель вторг— ся на территорию Оскара и поставил под удар работу, в которой криминалист так нуждался. «Я пока не понял, что стоит за этими действиями: враждебность или показной альтруизм»^{500}, — рассуждал Оскар. Ученый пополнял длинный список профессионалов-врагов — вероятно, не самое лучшее решение для эксперта, который сильно зависел от общественного мнения и личных рекомендаций.

Оскар тщательно настроил окуляры микроскопа и, со щелчком повернув турель, выбрал объектив с большей степенью увеличения. Глазам ученого предстали сотни сине-бело-черных нитей, пропитанных кровью. Квадратный клочок ковра размером двадцать на двадцать сантиметров — еще одна улика из Эль-Серрито. Настали первые числа января 1926 года, со дня убийства Бесси Фергюсон прошло шесть месяцев, а Оскар Генрих до сих пор плелся далеко позади преступника. Правда, криминалисту казалось, что он вот-вот поймает убийцу. Он обязан это сделать — Оскару постоянно названивала мать Бесси, заставляя испытывать чувство вины. Ученый и сам был отцом и потому отлично понимал несчастную женщину.

Вооружившись металлическим пинцетом, криминалист аккуратно удалил любопытный образец с предметного стола микроскопа. «Посреди коврового ворса я обнаружил крошечный фрагмент вещества, которое предварительно определил как медицинский цемент, используемый для зубных слепков»^{501}, — записал Оскар.

В кусочке ковра оказались частицы воска для изготовления зубных оттисков и текстильные волокна из одежды жертвы. Криминалист открыл контейнер с золотой коронкой из челюсти Бесси Фергюсон. Посмотрев на улику сначала в лупу, а затем через микроскоп, ученый сделал интересное открытие — судя по отметинам на коронке, ее изготовил профессионал. «Качество зубной коронки свидетельствует о достаточно высокой квалификации врача, который мог совершить расчленение и, в частности, отсечь верхнюю челюсть от черепа», — пометил он.

Оскар нашел запись о смертельной травме Бесси — удар по макушке, повлекший за собой многочисленные трещины в черепе. «Если преступление произошло в кабинете дантиста, зубной врач легко может нанести подобный удар пациенту, сидящему в лечебном кресле», — добавил криминалист.

Убийца работал зубным врачом — человек с медицинским образованием, но с ограниченными навыками в хирургии. Оскар снова перечитал свои записи: в списке любовников Бесси значилось два зубных врача. Криминалист подбирался к убийце все ближе. Оскар не сомневался, что убийца — зубной врач. Но кто именно из этих двоих?

Он снова всмотрелся в список подозреваемых и обвел в кружок лишь одно имя: доктор С. С. Ли, китайский дантист, владелец заброшенного здания как раз напротив родительского дома Бесси.

С тех пор как Бесси Фергюсон ударили по голове, а потом расчленили, миновало десять месяцев. Ее мать все еще ждала… как и Оскар. Он отчаянно хотел раскрыть дело, отказываясь признать, что проиграл. Криминалист сосредоточился на единственном человеке, который жил по соседству и подходил под описание убийцы. Остальных подозреваемых — нескольких мужчин, испытывавших к Бесси любовь или вожделение, — Оскар после некоторых колебаний исключил. Фрэнк Барнет, более двадцати лет работавший шерифом округа Аламида, потерял шанс на переизбрание из-за дела Фергюсон. «Доктор Ли», — черкнул в блокноте Оскар.

Криминалист установил, что Ли владел гаражом и заброшенным зданием напротив дома родителей Бесси. Он называл себя зубным врачом, однако никаких доказательств медицинского образования не имел. Зато действительно общался с Бесси. Полицейские обнаружили в ее сумочке потрепанную визитную карточку доктора Ли, а также установили, что его жена частенько захаживала в гости к Фергюсонам вместе с Бесси.

Оскар занимался огромным количеством новых дел, однако с маниакальным упорством продолжал работать над этим. Криминалист нанял репортера из газеты «Окленд трибьюн», чтобы тот следил за домом Ли, но журналист так и не увидел доктора. По прошествии почти двенадцати месяцев поисков, лабораторных тестов и допросов Оскар Генрих наконец признал свое поражение в деле Бесси Фергюсон. Таинственный зубной врач С. С. Ли оказался призраком, неуловимым подозреваемым, который мог совершить убийство и безнаказанно сбежать. «Я не готов назвать этого человека преступником, но убежден, что следствие по делу нельзя завершать, пока он не будет допрошен»^{502}, — мрачно заявил следователям Оскар.

За сорокалетнюю деятельность ученого лишь несколько дел поставили его в тупик — и самой болезненной неудачей стало убийство Бесси Фергюсон. В 1927 году, два года спустя, криминалиста привлекли к расследованию преступления с очень схожими обстоятельствами. Турист, шедший по лесной тропе в Эль-Серрито, заметил едва присыпанные землей человеческие кости^{503}. Как и в деле Бесси Фергюсон, полицейские доставили находку Оскару — и снова это оказалась челюстная кость.

Оскар опять приехал в Эль-Серрито и стал пристально изучать место захоронения — эта часть болота находилась неподалеку от области, где нашлось ухо и фрагмент скальпа Бесси. Нынешнюю жертву убили, сожгли, а потом закопали. Два преступления могли быть связаны: двое несчастных пали от руки одного и того же убийцы, который прятал останки в одном и том же районе. Оба дела так и остались нераскрытыми — Оскару не удалось установить личность убийцы. Криминалист потерпел поражение дважды. Он никогда не забудет Бесси Фергюсон.

Мартин Колвелл стоял у дверей дома на Пенсильвания-стрит^{504}. От мужчины, как всегда, разило спиртным — пьянство было его многолетним пороком. В полиции города Вальехо, штат Калифорния, имя Мартина значилось в списке арестованных за разные правонарушения — в основном за драки и грабеж. С юности он трижды оказывался в тюрьме штата. Мартин «Марти» Колвелл, буйный пьяница и дебошир, — головная боль полиции и угроза для всех местных жителей.

Сейчас он впал в ярость из-за очередного предательства. Левой рукой он колотил в дверь дома, а правой держал револьвер тридцать восьмого калибра.

19 декабря 1925 года, до Рождества оставалось несколько дней. Дверь распахнулась, и в проеме возник шатающийся Джон Маккарти, прежний работодатель Колвелла. На рубашке Маккарти алели пятна крови. Услышав стон и заметив, что Маккарти ранен, Колвелл развернулся и побежал прочь. Маккарти выполз на крыльцо, умоляя о помощи. Полиция отреагировала мгновенно, однако было слишком поздно: Маккарти, уважаемый и любимый многими владелец небольшого бизнеса, успел лишь пробормотать сыщикам несколько слов. «Я уволил Колвелла» — эта предсмертная фраза наверняка указывала на убийцу.

На первый взгляд дело выглядело довольно простым, но Колвелл неожиданно сделал хитрый ход: он нанял внушительную команду адвокатов. Окружной прокурор срочно связался с Оскаром Хайрихом. Обвинитель беспокоился, что Колвелл непременно совершит новое убийство, если его не посадить.

Пресса не заинтересовалась убийством. То ли дело остросюжетная история о коварном химике или сумасшедшем кондитере! Но для Оскара дело Колвелла имело огромное значение, ведь оно давало криминалисту возможность погасить долги.

Вторая половина 1920-х ознаменовалась рядом расследований, которые потребовали от Оскара всех его научных знаний и чутья сыщика. Оскар одним из первых применил ультрафиолет для выявления следов крови. Используя дедуктивный метод анализа и тесты на наличие ядов, доказал факт убийства с помощью стрихнина в то время, когда токсикология находилась еще в зачаточном состоянии. Расследуя убийство богатой жены, он усовершенствовал технику анализа брызг крови.

Америка приближалась к 1930-м. К тому времени в распоряжении Оскара имелся богатый арсенал инструментов, который включал баллистику, ботанику, токсикологию, химию, анализ документов и многие другие дисциплины, активно развиваемые самим ученым и такими же пионерами криминалистики. Уходящее десятилетие характеризовалось невероятным количеством открытий. А сколько еще предстояло узнать! До того как появится процедура определения группы крови, идентификация по записи голоса, выявление следов крови с помощью люминола, установление наличия спермы, оставалось более десяти лет.

Ученые с трудом завоевывали доверие скептически настроенных следователей и прокуроров, изумленных присяжных и нерадивых экспертов. Оскару порой казалось, что он ведет войну на двух фронтах: сначала нужно разработать новую методику, а затем объяснить публике и органам правопорядка суть этого научного достижения и доказать его надежность. В подобных сражениях ученый регулярно одерживал победу. Не все судебные процессы заканчивались для Оскара триумфом, однако потихоньку, год за годом, авторитет ученого рос, укрепляясь с каждым новым успехом. Более того, к концу 1920-х, наконец, улучшилось финансовое положение семьи. Казалось, благоприятный период для Америки как и для самого Оскара будет длиться вечно. К сожалению, все хорошее когда-нибудь кончается.

В окуляре показался серебристый предмет^{505}. Он то увеличивался, то уменьшался, становился размытым, а затем четким с каждым движением колесика фокусировки микроскопа. Рядом лежали карандаш и блокнот — Оскар периодически записывал длинные номера и делал небольшие зарисовки, которые только он мог потом разобрать:

Несколько минут спустя Оскар, наконец, выбрал нужную степень увеличения. И с изумлением увидел отметины на единственной пуле, извлеченной из стены дома Джона Маккарти. Он подсчитал бороздки на пуле — крохотные следы, которые определялись только через микроскоп. Маленькие бледные линии, не представляющие интереса для обычного человека, станут ключевыми уликами в деле об убийстве.

Оскар перечитал свои записи. Свидетели — рабочие расположенного неподалеку завода по производству льда — слышали выстрел перед тем, как Маккарти упал на пороге дома, взывая о помощи. Смертельное ранение было вызвано пулей, прошедшей, как говорят полицейские, навылет, то есть сквозь тело. Когда арестовали пятидесятидевятилетнего Мартина Колвелла, при нем обнаружился пятизарядный бескурковый револьвер «смит энд вессон» тридцать восьмого калибра^{507}. Прежний начальник Колвелла был застрелен из оружия такого же калибра. В кармане пиджака Колвелла полицейские нашли три патрона и целую коробку в его лодке. Колвелл отрицал причастность к убийству Маккарти, прикрываясь провалом в памяти после злоупотребления алкоголем.

— Вы у меня получите! Дайте только выбраться отсюда!^{508} — орал он стражам порядка.

Оскар любил баллистику и восхищался мощью огнестрельного оружия. Он мечтал стать ведущим специалистом по баллистике, перенимая опыт таких мэтров, как Джон Х. Фишер, Келвин Годдард, Чарльз Уайт и Филип Гравель — основателей Бюро судебной баллистики в Нью-Йорке в 1924 году.

Судебная баллистика^{509} появилась в 1835 году, когда один из сыщиков уголовного полицейского суда (предшественника Скотленд-Ярда) заметил неровности на пуле. В те годы в Америке огнестрельное оружие изготавливалось мастерами по индивидуальному заказу, а значит, все части, включая ствол, стопорный винт и пули, были уникальны. Отметины на пулях возникали вследствие контакта с определенным стволом, а потому специалисты могли установить, из какого оружия произведен выстрел. Они рассматривали свинцовую деталь сквозь монокли, изучая каждую царапину, оставленную бойком ударника, обнаруживали отчетливые спиральные следы от полей нарезов канала ствола.

Когда в девятнадцатом веке началось массовое производство огнестрельного оружия, экспертам пришлось прибегнуть к помощи микроскопов, так как следы на пулях стали менее заметными. Оружие по-прежнему оставляло отметины, однако увидеть их теперь было труднее.

В 1926 году Оскар Генрих одним из первых среди профессиональных криминалистов применил новое изобретение химика Филипа Гравеля. Микроскоп сравнения — величайший вклад в развитие судебной баллистики. Когда криминалисты пользовались двумя отдельными микроскопами для сравнения двух пуль, им приходилось полагаться на память, глядя по очереди на каждую из улик. Микроскоп Гравеля позволял сопоставлять два объекта одновременно, обеспечивая научную точность и достоверность результатов судебной экспертизы.

Оскар склонился над парой линз фирмы «Бауш и Ломб» в двух сорокавосьмимиллиметровых объективах — два микроскопа с двумя предметными стеклами, которые соединялись оптическим мостом. Система зеркал и призм перенаправляла свет из каждого микроскопа в общее зрительное поле. Глядя в два окуляра, исследователь мог одновременно видеть оба образца, разделенные линией. Один объектив фокусировался на пуле, изъятой с места преступления, — той, что прошла сквозь тело Маккарти навылет и застряла в стене. Оскар поместил на соседний предметный стол вторую пулю, обнаруженную полицейскими в пиджаке подозреваемого.

Криминалист навел револьвер Колвелла тридцать восьмого калибра, из которого предположительно был застрелен Маккарти, на бочку с парафиновым воском^{510} и выпалил. Пуля вылетела из оружия и вошла в воск. Оскар аккуратно вырезал пулю из плотного материала и залил бензином, чтобы отмыть парафин. Теперь на пуле из пиджака Колвелла покажутся индивидуальные отметины револьвера. Если размер, форма и направление спиральных бороздок на обеих пулях совпадут, Колвелл, скорее всего, получит обвинительный приговор исключительно на основе выводов криминалистической экспертизы. И дело закроют. Однако большинство дел, над которыми работал Оскар, оказывались совсем не простыми. В нынешнем расследовании ключевым моментом выступали отпечатки нарезов канала ствола на пуле, изъятой с места преступления.

— Нарезы канала ствола оставляют такие же отпечатки на пуле, как и пальцы на любой поверхности, — пояснял Оскар. — Выступающие участки канала ствола называются «полями нарезов». А небольшие желобки как раз и есть «нарезы»^{511}.

Детективы смущенно молчали. Оскар понял, что пора менять тактику. Он представил, что читает лекцию студентам колледжа, слабо ориентирующимся в криминалистике.

— Нарезы делаются специальным стальным резцом, который многократно протаскивается сквозь канал ствола. В одних случаях по пятьдесят раз, а в других и по сто, — проговорил Оскар. — В результате на дне каждого нареза появляются зазубрины, каждая из которых уникальна^{512}.

Теперь сыщики неуверенно закивали. Впрочем, они точно обрадовались, услышав хорошие новости. «Отпечатки на пулях», как их называл Оскар, являлись неопровержимыми доказательствами: Мартин Колвелл застрелил Джона Маккарти из своего револьвера.

Позже, сидя в одиночестве в лаборатории, криминалист погрузился в тревожные раздумья. Следователи с трудом воспринимали его разъяснения — как когда-то присяжные на суде над «Толстяком» Арбаклом. Выводы нынешней экспертизы опять могли показаться слишком заумными. Присяжные постоянно жаловались на это криминалисту. Несколькими месяцами ранее они оправдали подозреваемого в убийстве, несмотря на представленные Оскаром убедительные выводы баллистической экспертизы. Членов жюри привел в замешательство его подробный рассказ о следах от полей нарезов. В очередной раз Оскар обрушил на присяжных все свои научные познания, пожертвовав ясностью… и в результате проиграл дело.

Криминалист не мог допустить, чтобы еще один преступник избежал тюрьмы, а потому к нынешнему делу готовился совсем иначе; он твердо решил продемонстрировать присяжным аргументы, доказывающие, что убийство совершил Мартин Колвелл. Осталось только придумать, как это сделать. И тут Оскара осенило. Он принес свой любимый фотоаппарат «Цейс Айкон Пронтор» и направил на двойное изображение микроскопа сравнения.

«Наводка на резкость по матовому стеклу, фокусное расстояние 140 мм, — записал ученый. — Поправка на центр через иконометр, визирование с ориентацией на перекрестие»^{513}. Все оказалось очень просто. Несколько раз щелкнув затвором объектива, Оскар Генрих определил будущее судебной баллистики. Он впервые применил технику, которая в ближайшие десятилетия поможет раскрыть огромное количество преступлений.

Зал судебных заседаний ломился от публики, и пристав велел зрителям соблюдать тишину. Судья, подавшись вперед, внимательно слушал сидевшего на месте свидетеля Оскара, который объяснял, как с помощью едва заметных следов от полей нарезов поймал убийцу.

— На пуле обнаружились четыре бороздки, которые хорошо сохранились и были отчетливо видны в микроскоп, — сообщил присяжным криминалист. — Эти четыре отметины полностью совпали с четырьмя подобными следами на тестовой пуле в ходе проведения исследования^{514}.

Оскар извлек из папки черно-белый снимок двух пуль, расположенных рядом и разделенных тонкой черной полосой.

— Далее я сделал микрофотографию своих находок с помощью того же инструмента так, как это видит глаз.

Помощник окружного прокурора, заметив, что члены жюри в замешательстве, громко произнес:

— Поясните, профессор!

Оскар, проигнорировав шутливый намек на свою преподавательскую деятельность, продолжил:

— Микрофотография — это увеличенный снимок, сделанный с помощью фотообъектива, направленного в окуляр микроскопа, то есть через несколько увеличительных линз. С вашего позволения я перейду к грифельной доске и подробно все объясню.

Ученый вручил по комплекту фотографий представителям обеих сторон и присяжным. Взяв белый мел, он нарисовал на доске круг и сделал несколько схематичных пометок. Оскар хотел доходчиво объяснить присяжным, в чем заключается его новый технический прием.

— На фотографии виден круг, посередине которого проходит черная линия. Эта линия разделяет два микроскопа. У меня два соединенных между собой микроскопа, и я смотрю на две пули одновременно.

Далее Оскар рассказал о судебной баллистике и о важнейшем значении крошечных следов на обеих пулях.

— В стволе оружия имеется несколько выступающих полос, расположенных на равном расстоянии друг от друга. Они оставляют на пуле определенные следы. Таким образом, на обеих пулях имеется пять вмятин и между ними пять выпуклых областей.

Криминалист показал членам жюри, что следы на тестовой пуле совпадают с отметинами на той, которую извлекли из стены дома Джона Маккарти после того, как она прошла сквозь тело погибшего навылет.

— Узоры линий на них одинаковы, — заявил он присяжным. — Это следы, которые на пуле оставляют неровности канала ствола^{515}. Но в каждом конкретном оружии неровности канала ствола уникальны, они не повторяются.

Адвокат Колвелла невозмутимо слушал речь Оскара, пока присяжные не начали рассматривать фотографии пуль.

— Я категорически протестую! Демонстрация любого из этих снимков является недопустимым, не относящимся к делу и нематериальным доказательством, представленным без надлежащего основания! — рявкнул Артур Линдауэр.

— Протест отклонен, — ответил судья.

Оскар ухмыльнулся, но радость его длилась недолго. Юристы Колвелла придирались к каждой детали экспертного заключения криминалиста: как именно Оскар разобрал и исследовал револьвер Колвелла, как очищал пули и даже как измерял их размер?

— Можете ли вы вычислить три восьмых дюйма?^{516} — требовательно спросил Линдауэр у Оскара. — Получится тридцать восемь сотых, верно?

— Нет, там тридцать пять сотых, — спокойно ответил криминалист. — Название «тридцать восьмой» не соответствует трем восьмым дюйма[48].

— Понимаю, — кивнул Линдауэр.

— А я хочу знать, понимают ли хоть что-нибудь из моих слов присяжные! — выпалил Оскар.

— Да, любопытно, — с фальшивой улыбкой произнес Линдауэр.

Оскар был вне себя от гнева: в его знаниях сомневались! Наконец, обвинитель отпустил ученого. Вернувшись на место, Оскар просмотрел список свидетелей защиты: экспертом с их стороны выступал старый соперник криминалиста Чонси Макговерн. Сколько раз они схлестывались с Оскаром — взять хотя бы дело отца Хеслина четырехлетней давности!

Ученый не верил своим глазам: теперь Макговерн называет себя экспертом по баллистике? Смех, да и только. Несколько месяцев назад он впервые появился в этом качестве на суде по делу об убийстве. Оскар до сих пор кипел от возмущения. Макговерн сделал тогда ряд неверных заявлений, которые противоречили выводам Оскара и сбили с толку присяжных.

И вот два непримиримых противника сегодня вновь столкнулись в суде. Макговерн собирался обвинить Оскара Генриха, самого известного криминалиста страны, в подлоге. Сидя недалеко от окружного прокурора, ученый с ненавистью смотрел, как пятидесятитрехлетний Макговерн усаживается на место свидетеля и показывает присяжным сделанные Оскаром фотографии тестовой пули и пули, изъятой с места преступления.

— Это совершенно невозможно физически, — с презрением произнес Макговерн. — Такой снимок не сделаешь через микроскоп. Физически совершенно невозможно поместить две пули рядом, да еще сделать микрофотографию с линиями по краям. Вам придется сначала сделать снимок первой, потом второй, а затем совместить оба изображения друг с другом^{517}.

Присяжные слушали, как Макговерн обвиняет Оскара в обмане: якобы последний сделал два отдельных снимка, аккуратно расположил обе фотографии рядом и, наконец, запечатлел, словно единое изображение. Какой ловкий фокус! Какое коварное ухищрение! А раз Оскар подделал свой эксперимент, значит, ни единому слову из его заключения верить нельзя.

Один из присяжных в недоумении поднял руку.

— Допустим, вы сделали две разные фотографии. Но как получить линию, да еще чтобы обе части вышли, будто единое целое? — поинтересовался он.

— Нужно отрезать часть первой и второй фотографии и приложить то, что осталось, друг к другу. Именно так и поступил мистер Генрих, — ответил Макговерн.

У присяжных не укладывалось в головах, что тонкую, идеально прямую черную разделительную линию можно получить, просто совместив два разных снимка. Оскар только что дал простое объяснение: черная линия образовывалась за счет пересечения двух призм в двух объективах микроскопа сравнения.

— И все же я хочу понять, как получить линию на фотографии?^{518} — запальчиво спросил другой присяжный.

— Только одним способом. Через микроскоп этого не сделаешь, — уверил его Макговерн. — Единственный вариант: сделать две разных фотографии.

Макговерн не сомневался: Оскар просто не мог сфотографировать обе пули через микроскоп сравнения. Впрочем, старик признавал, что через обычный микроскоп с одним объективом фотографию одной пули сделать реально. Правда, три четверти пули отсечет окуляр. Макговерн наотрез отказывался верить, что фотографии Оскара настоящие.

Когда прокурор обвинил Макговерна в недостатке знаний в баллистике, эксперт сначала обиделся, а потом стал оправдываться.

— Прошлой ночью я спал лишь четыре часа, — с пафосом заявил Макговерн судье. — Но я в вашем полном распоряжении, как говорится, пока не замерзнет ад^{519}.

Присяжные открыли рты от изумления, Оскар с удивлением смотрел на соперника. Макговерн устало опустил плечи и взглянул на судью.

— Здесь не уместны подобные выражения! — отрезал прокурор Лео Даннелл.

— Послушайте, господин эксперт, имейте уважение к суду! Потрудитесь использовать здесь приемлемый лексикон! — предупредил судья.

— Виноват, ваша честь, — покорно вымолвил Макговерн.

Помощник окружного прокурора задумался на мгновение и что-то шепнул заулыбавшемуся Оскару. Они решили устроить старику ловушку.

— Как по-вашему, сумеет ли Оскар Генрих повторить свой эксперимент прямо здесь в зале суда за пять минут? — спросил у Макговерна помощник прокурора.

— Ни за пять минут, ни за два часа!^{520} — надменно ответил тот и попался.

Оскар ненадолго съездил домой за необходимым лабораторным оборудованием. Вскоре он уже аккуратно расставлял на столе напротив присяжных микроскоп сравнения и фотоаппарат. «Заметив, что некоторые из членов жюри посматривают на часы, я сразу принялся за дело и завершил все приготовления за четыре минуты»^{521}, — позже вспоминал Оскар.

Криминалист поместил две пули под микроскоп, и затем пригласил каждого присяжного посмотреть в окуляр.

— Ваша честь, цель этого мероприятия показать не сами пули, а то, как были сделаны фотографии!^{522} — запротестовал адвокат Колвелла.

Судья отклонил протест Линдауэра, а к присяжным обратился с простой просьбой:

— Осторожнее, не опрокиньте стол!

Каждый член жюри заглядывал в микроскоп, а Оскар подсказывал, что делать:

— Постарайтесь придвинуться так, чтобы ваш глаз оказался как можно ближе к окуляру. Только не опирайтесь на стол.

Присяжные послушно кивали. Пока они по очереди подходили к микроскопу, Оскар говорил:

— Работая с микроскопом, изучая его возможности, я пришел к следующему выводу: если приблизить к окуляру не глаз, а фотоаппарат, тогда изображение можно запечатлеть на негативе. Господа, именно так я и сделал эти снимки^{523}.

У присяжных не осталось сомнений — следы от полей нарезов на обеих пулях одинаковы. Обе вылетели из одного и того же ствола. И тем не менее один член жюри все еще сомневался в истинности странных фотографий и научных методов, их обосновывающих.

— Я хочу увидеть, как он сделает эту фотографию прямо здесь, при нас, и посмотреть на снимок сразу же после проявления негатива^{524}, — потребовал присяжный.

Оскар с улыбкой кивнул и, подойдя к микроскопу, несколько раз щелкнул фотоаппаратом. Специально вызванный профессиональный фотограф прошел с криминалистом в темную комнату и проследил за процессом проявления негативов^{525}. В тот же день Оскар представил членам жюри новые снимки — они ничем не отличались от первой партии, сделанной в лаборатории. Макговерн кипел от негодования, а Оскар, как всегда, сохранял спокойствие.

Присяжные удалились на совещание. По прошествии нескольких дней они… так и не сумели прийти к единому решению. Часть жюри оказалась на стороне Чонси Макговерна, а остальные поддерживали Оскара Генриха. Судья объявил о пересмотре дела. Криминалист очень расстроился: как присяжные могли сомневаться после всего, что он продемонстрировал в суде?

Окружной прокурор назначил повторное слушание на май с привлечением тех же улик и экспертов — Оскара и Макговерна. Когда менее чем через два часа присяжные вернулись, Оскар приготовился к худшему: неужели они снова зашли в тупик? К счастью, члены жюри вынесли единогласный вердикт — подсудимый виновен. Человека, застрелившего своего бывшего начальника, они приговорили к пожизненному заключению.

Оригинальный технический прием Оскара, впервые использовавшего фотоаппарат с микроскопом, стал юридическим прецедентом, признанным во всем мире. Более того, он повлек за собой усовершенствование аппаратуры, так что сегодняшние криминалисты могут представлять на суде более точные экспертные данные.

Впрочем, как и другие отрасли криминалистики, идентификация огнестрельного оружия иногда оспаривается в суде из-за недостаточной научной базы. Национальная академия наук, по итогам крупнейшего исследования 2009 года, подтвердила ценность судебной баллистики в уголовном расследовании, однако при условии, что ее данные не должны быть единственным основанием экспертизы. «Комиссия признает, что специфические характеристики позволяют сузить список орудий, которые могли оставить определенные следы, — говорится в отчете. — Индивидуальные отметины, сделанные производителем или появившиеся вследствие износа, могут в ряде случаев указывать на определенный источник, однако, дабы процесс конкретизации был точным и воспроизводимым, требуются дополнительные исследования»^{526}.

Система правосудия требует от баллистической экспертизы, как и от других областей криминалистики, дополнительных исследований и большей надежности. Но в 1926 году успех Оскара в деле Мартина Колвелла имел огромное значение для судебной баллистики. Один их первых специалистов по огнестрельному оружию Келвин Годдард[49] просил Оскара выслать те самые фотографии, чтобы на их примере показать, как микроскоп сравнения может применяться в суде^{527}.

Год спустя Годдард использовал микроскоп сравнения в работе над громким делом Сакко и Ванцетти[50]. Оскар продолжал оттачивать свою технику, приглашая к сотрудничеству других баллистов. «Я сконструировал собственный окуляр для микроскопа сравнения, — сообщил он одному коллеге. — Привозите с собой ваш монокулярный, и мы попытаемся объединить изображение, полученное двумя разными микроскопами»^{528}.

Производители микроскопов наняли Оскара в качестве консультанта, чтобы адаптировать их оптику для применения в судебных расследованиях. Ученого осаждали юристы со всей страны.

Во время повторного суда над Мартином Колвеллом на криминалиста снизошло озарение: присяжные, вне зависимости от профессии, образования и веро— исповедания, могут быть своенравными. К счастью, Оскар, наконец, догадался, как наладить с ними контакт. Если членам жюри непонятно устное объяснение, значит, нужно показывать наглядно всеми доступными способами. Присяжные не любили выносить осуждающий приговор на основании неясных доказательств. Теперь Оскар сообразил, в чем дело.

Раны, оставленные неудачным делом «Толстяка» Арбакла, потихоньку заживали. Процесс над Мартином Колвеллом завершился приятной, хоть и запоздалой победой Оскара над Чонси Макговерном. Еще семь лет они будут встречаться в залах суда, но отныне симпатии окажутся на стороне «Американского Шерлока Холмса».

«С днем рождения, старина! Желаю здоровья и долголетия!»^{529} Этими словами в конце 1926 года Оскар поздравил лучшего друга Джона Бойнтона Кайзера в ежегодном рождественском письме, в котором традиционно вспоминал основные события своей жизни. Криминалист все еще наслаждался вниманием ученых в связи с успехом дела Мартина Колвелла. Бизнес Оскара процветал, и это было прекрасно; к сожалению, растущая занятость отдаляла ученого от родных. «Самые большие радости в жизни случаются со мной вне дома, — признавался он Кайзеру. — Я вижусь с семьей практически раз в сутки, во время вечерней трапезы»^{530}.

Такое положение дел сохранялось в течение двух лет, когда Оскар постоянно ездил в командировки. «Я работал как каторжный. За минувшие шестьдесят дней я успел съездить в Колорадо, Канзас, Юту, Неваду, Орегон и в несколько мест в Калифорнии, — жаловался он другу. — Чувствую, силы мои уже не те, что двадцать или хотя бы десять лет назад»^{531}.

Криминалист старался работать не более семи часов в день — труднодостижимая цель, особенно учитывая усилившуюся нужду в деньгах. Когда в 1928 году Теодору исполнилось восемнадцать, Оскар всерьез задумался о просьбе сына, мечтавшего на полгода отправиться в Европу. Молодой человек хотел углубить познания в искусстве, архитектуре и языках перед началом обучения в магистратуре Кембриджского университета в Англии. Оскар внимательно изучил свои многочисленные гроссбухи, нарисовал несколько графиков и лишь потом скрепя сердце согласился. На протяжении нескольких месяцев Тео путешествовал по Англии, Германии, Италии и Франции, пересек Панамский канал, осматривал всемирно известные музеи. Поездки сына стоили Оскару не одну тысячу долларов, и эти траты начинали плохо сказываться на бизнесе.

«Вынужден вернуть несколько списков книг, которые собирался приобрести, — написал он Кайзеру. — Со мной связался Теодор, я организовал его возвращение и теперь временно без денег. О последствиях можете догадаться сами»^{532}.

Мортимеру, младшему сыну Оскара, стукнуло четырнадцать, и теперь юноши обходились отцу весьма дорого. «Оба угодили в больницу с аппендицитом. А потом им нужно было устроить каникулы на восстановительный период, — делился ученый с другом. — Вскоре Мортимер стал жаловаться на зуб, и ему пришлось ставить пломбы. А Теодор завершил каникулы, что называется, с огоньком: спалил свой „Студебекер“»^{533}.

И тем не менее Оскар восхищался взрослеющим сыном — Теодор вслед за отцом активно осваивал писательское ремесло. Статьи молодого человека о садоводстве печатались в крупных журналах. «Наверное, я придаю этому слишком большое значение, но мальчик только что продал еще одну статью в „Хаус бьютифул“ без какой-либо помощи с моей стороны»^{534}, — сообщил Оскар другу. В итоге Теодор добился большего успеха в национальной прессе, чем его отец. Молодой человек блестяще учился, вел беззаботную жизнь — то был щедрый дар родителя, лишенного детства. «Мои мысли всегда с тобой. Я горжусь тем, что у тебя есть цель приносить пользу окружающим, и готов помочь в меру своих скромных сил, — писал криминалист старшему сыну. — Если ты преуспеешь, то и я, соответственно, тоже. А если ничего не получится и ты вернешься в отчий дом, я не стану ворчать. Мы поступим так, как делали всегда: отряхнемся, встанем на ноги и снова пойдем вперед!»^{535}

Несмотря на отчаянные призывы Оскара, чтобы Теодор предоставлял ему финансовые отчеты, тот по-прежнему бесконтрольно тратил деньги. Оскар даже грозился лишить его ежемесячного содержания. «Пожалуйста, обрати внимание на мою просьбу, иначе я перестану высылать деньги до тех пор, пока ты не найдешь время, чтобы выполнить ее»^{536}, — обратился он к сыну. Долгие годы криминалист работал без отдыха, сгибаясь под тяжестью долгов. И вскоре чувство гордости, которое вызывали в Оскаре сыновья, сменилось негодованием: «Не могу избавиться от тягостного ощущения при мысли о том, сколько времени ты посвятил буйному веселью на Средиземном море, забросив мероприятия, которые описывались мне как план поездки. В Калифорнии начинают сказываться последствия кризиса. Тебе придется помогать — в свободное время учи экономику и приготовься к тому, что нашей семье предстоят непростые времена»^{537}.

Оскар немного приободрился, когда Теодор намекнул, что намерен пойти по его стопам и стать инженером. Вместе с тем криминалиста беспокоила некоторая безответственность сына и его легкомысленное отношение к деньгам. Казалось, Тео не понимал, насколько страх остаться без гроша в кармане давил на Оскара и деда Августа Генриха.

Ученый попытался объяснить сыну, как финансовая несостоятельность его собственного отца чуть не погубила Оскара на заре жизни: «Твой дед слыл на все руки мастером, но образования не имел. Когда он умер, так ничего и не нажив, мне было столько же, сколько сейчас тебе, и я пробивался к славе и успеху без чьих-либо советов и покровительства, да еще нередко приходилось извиняться за ошибки отца»^{538}.

Необходимость контролировать личные траты каждого в семье, нестабильный доход — все это очень изматывало Оскара. Теперь к его заботам прибавилось еще и беспокойство за будущее Теодора. «Если завтра я умру, помощи тебе ждать неоткуда, и, дабы воплотить свои мечты, придется пробиваться в жизни самому, как когда-то мне, — предупреждал он Тео. — Я приближаюсь к возрасту, когда сил остается все меньше».

Оскар испытывал к сыновьям противоречивые чувства, и это его пугало, причем с годами все больше. Ученый стремился обеспечить детям лучшую жизнь, дать им возможность стать теми, кем они хотят. Оскар настаивал, чтобы сыновья двигались вперед к своей цели, но при этом двери отчего дома всегда были для них открыты. Ученый не забывал хвалить обоих мальчиков. И они старались угодить отцу, однако редко добивались успеха. Оскар постоянно убегал от призраков прошлого, мучился от неуверенности в себе. Он признался Августу Фольмеру, что порой чувствует себя смертельно уставшим.

«Я должен преодолеть страх, который развился у меня в начале профессиональной деятельности, когда примерно каждые девяносто дней приходил шериф и требовал вернуть кредиторам жалкие крохи, которые я надеялся отдать голодающим домочадцам, — признался Фольмеру криминалист. — И тогда я понял: каждый день надо проживать так, чтобы в итоге послать банкира к черту»^{539}.

Приближаясь к пятидесяти годам, Оскар, несмотря на огромный профессиональный успех, испытывал неудовлетворенность собственной жизнью. По вечерам он смотрел куда-то сквозь огромные окна своей лаборатории, выходящие на мост Золотые ворота. «Меня неотступно преследует желание увидеть своими глазами, что открывается перед кораблями за линией горизонта на западе, — делился он с другом. — В один прекрасный день я последую за солнцем и возьму курс на закат!»^{540}

Ученому была уготована иная судьба. Меньше, чем через три года Оскару Генриху, как и всем американцам, придется отразить гораздо более страшный удар судьбы, чем просто разбитые мечты.

В 1929 году ряд трагических событий привел к величайшему экономическому кризису в истории страны^{541}. В марте произошло падение фондового рынка, и это привело в ужас всех, кто приобрел акции с маржей у своих брокеров[51]. В результате разорились миллионы людей, а к 1933 году примерно каждый четвертый лишился работы. Банки лопались, так как люди побежали забирать вклады.

В октябре случился «Черный четверг» — рухнул фондовый рынок, и котировки акций упали до двадцати пять процентов стоимости. Это обошлось инвесторам в 30 миллиардов долларов — сумма, сопоставимая с расходами во время Первой мировой войны^{542}. Прибыли, принесенные «ревущими двадцатыми», были уничтожены. Так начиналось то, что назовут самым продолжительным и серьезным кризисом в истории развитых стран Запада.

Резко подскочил уровень преступности, выросло количество самоубийств. В 1931 году правительство в своем отчете обвинило сухой закон в негативном влиянии на американское общество. В итоге закон был отменен. Август Фольмер стал одним из авторов отчета комиссии Викершема[52]^{543}, в котором сурово критиковалась неспособность полиции «выявлять и арестовывать серийных убийц». Причиной недовольства послужил ряд громких преступлений, совершенных мафиозными группировками, в частности бойня в День святого Валентина[53] в 1929 году в Чикаго, когда бандиты из клана Аль Капоне, одетые в форму полицейских, застрелили нескольких человек. Эксперт по баллистике Келвин Годдард, один из разработчиков микроскопа сравнения, с помощью следов на пулях доказал, что настоящие полицейские не имели отношения к этой стрельбе.

Вскоре Годдарду предложили финансирование для открытия первой общественной независимой криминалистической лаборатории на факультете права Северо-Западного университета^{544}. Следом к ученому обратился Чикагский университет, а затем и Колумбийский. Эксперты-криминалисты начали сотрудничать с настоящими лабораториями, которые создавались на средства богатых университетов. А полицейские управления, наконец, признали, что криминалистика способна раскрыть преступление.

В тот же год Келвин Годдард предложил Оскару подать заявку на замещение вакансии преподавателя в созданной баллистом лаборатории Северо-Западного университета. Туда же планировали пригласить Люка Мэя, криминалиста-самоучку, очень востребованного специалиста. После публичного провала на суде над Марти Колвеллом Чонси Макговерн уже не представлял для Оскара опасности, и все же список непримиримых противников великого ученого пополнялся новыми именами. Отсутствие образования, вспыльчивость и самоуверенность Люка Мэя выводили Оскара из себя: «Мэй — первостатейный эгоист. Его стремление к известности граничит с болезнью»^{545}. На страницах литературного журнала в своем обзоре новой книги Мэя «Заклятый враг преступников» Оскар публично высказался о криминалисте: «В тексте переизбыток фактов и нехватка мысли и чувства. Автор почти не прилагает усилий, чтобы помочь читателям понять и представить более ясно и полно суть научного уголовного расследования. В результате картина получилась несовершенной»^{546}.

Оскар переживал, что Келвин Годдард неосмотрительно наберет в свою лабораторию в Северо-Западном университете неучей и шарлатанов, которые подорвут доверие к криминалистике. «Склонность преувеличивать свои знания мешает им добиться настоящего успеха, — сказал Оскар коллеге. — Они представляют столько же опасности для конкурентов, сколько „Настоящие детективные истории“[54] для „Атлантик мансли“»[55]^{547}.

Конкурс на факультетские вакансии разыгрался нешуточный — многие криминалисты жаждали занять «теплое» место в престижном Северо-Западном университете. Однако Оскар туда не стремился, так как раздумывал над приглашением из Чикагского университета. «Лидирующая позиция у Чикагского университета. На мой взгляд, рабочий процесс там поставлен грамотнее всего», — писал он другу.

Оскар никогда не завидовал близким друзьям… до сих пор. В 1929 году преподавать в Чикагский университет пригласили Августа Фольмера. Декан факультета рассудил так: «отец современной полиции» подойдет им больше, чем криминалист. Оскар был уязвлен и обижен. По его мнению, Фольмер не обладал мастерством криминалиста, необходимым для преподавания на факультете. «Я единственный, кто в США имеет право занять эту должность», — возмущался он в письме к другу.

Впрочем, Оскар не позволил этому удару сбить его с ног. Уверенность и самооценка ученого росли с каждым успешным делом, с каждой газетной статьей, в которой упоминалось его имя. Надменность, за которой он скрывался на публике, усиливалась и последнее время распространялась даже на тех экспертов, к которым Оскар некогда испытывал уважение.

«Не могу согласиться с вашим утверждением, будто любой слесарь-недотепа сумеет соорудить тройной магазин для патронов, — заявил Оскар одному специалисту по баллистике. — Но готов допустить, что под руководством Оскара Генриха и этот слесарь-недотепа справится»^{548}.

К пятидесяти годам ученый, наконец, избавился от комплекса неполноценности. Увы, его жизненные силы убывали. Он больше не мог работать по двенадцать часов в сутки. Несколько месяцев криминалист восстанавливался после острого колита — воспаления толстого кишечника, усугубившегося из-за стресса^{549}. Он по-прежнему курил, завершая каждый день традиционной «трубкой на сон грядущий».

В начале 1930-х Оскару приходилось платить возросшие налоги, притом что заработки у всех криминалистов резко упали. К тому времени количество раскрытых им дел перевалило за тысячу, но приток новых заказов сократился вдвое. Начальники полиции и прокуроры не могли выплачивать Оскару прежние гонорары. Ученый знал столько же, сколько вся полиция, вместе взятая, однако теперь он работал от случая к случаю и печалился, что пропускает двадцатую годовщину своей свадьбы^{550}.

Меньше чем через год Оскар примет участие в крупном, щедро оплачиваемом расследовании, благодаря которому вновь будет объектом пристального внимания и противоречивых оценок. Его спорная гипотеза о причинах смерти обеспеченной жены стэнфордского преподавателя, убитой в университетском городке, станет настоящим испытанием для правосудия… и мастерства Оскара в качестве эксперта-криминалиста. В работе над этим делом Оскар Генрих впервые официально применит новейшую криминалистическую методику — возможно, в ущерб справедливости.

Увидев его затылок, она беспокойно заерзала на стуле^{551}, карие глаза широко распахнулись. Волосы, мелко вьющиеся у корней и ниспадающие крупными кудрями, были расчесаны на косой пробор направо. Стояло 5 июня 1933 года, и Аллен Женевьева Лэмсон, больше известная как Бебе, недоумевала: папа сидит так близко, всего в паре метров, но обнять его не разрешили. Кажется, он волнуется.

— Папочка! — крикнула малышка.

Прошла почти неделя с тех пор, как мама последний раз держала ее на руках. Бебе никак не могла перестать вертеться. В зале набилось более сотни мужчин в темных костюмах и женщин в красивых платьях. Все сидели плечом к плечу, многие старались говорить тише. У входа в здание суда собралось более тысячи человек и еще больше стояли на площади возле окружной тюрьмы. Гул возбужденных голосов был почти невыносим, особенно для маленького ребенка.

Девочка положила ладошку на широкие деревянные перила; судья в черной мантии обвел взглядом публику в зале. Белое кружевное платьице Бебе, украшенное бисером, прекрасно смотрелось бы в церкви. Она будто светилась на фоне бабушки, одетой в темный костюм и стильную черную шляпку — наряд, больше подобающий для похорон, чем для официального мероприятия.

— Да, — несколько раз чуть слышно пробормотал ее отец, отвечая судье.

Бебе не понимала, о чем спрашивали папу. И снова начала крутиться. Рядом сидели ее тетушки, дамы среднего возраста, доктор Маргарет Лэмсон и Хейзел Тойтс. Последние дни Бебе жила у Маргарет.

Вдруг ее папа поднялся из-за стола. Мужчина в черной форме положил руку папе на спину и вывел его через дверь. Девочка вопросительно посмотрела на бабушку. Здание Высшего суда округа Санта-Клара казалось маленькой Бебе страшным и унылым местом. В тот день начался процесс над ее отцом, Дэвидом Лэмсоном. А вскоре все станет еще хуже — Дэвида Лэмсона обвинят в избиении ее матери до смерти.

Когда к 1933 году Великая депрессия, затронувшая всю страну, добралась и до бизнеса Оскара Генриха, он перепрофилировал свою криминалистическую лабораторию. Так, он выступил на суде против Германии в деле о диверсантах; американское правительство оказалось более надежным клиентом, чем окружные прокуроры и адвокаты. Оскар начал удостоверять подлинность предметов искусства в Европе. Но даже эта новая деятельность не могла восполнить ужасающее снижение доходов.

Оскар жаловался, что половина банков в Неваде заморожены — именно там располагался основной источник его заработка. Местным прокурорам запретили нанимать экспертов — отличная новость для преступников. Прибыли Оскара в Калифорнии упали на треть, не все клиенты соглашались расплачиваться сразу. Эти обстоятельства вкупе с необходимостью оплачивать обучение старшего сына в Англии грозили оставить семейство Генрих без гроша в кармане.

В прошлом году Теодор ездил в Чикаго, Нью-Йорк, Бостон, Филадельфию и ряд других городов Америки в рамках своего образовательного курса в Кембриджском университете. Двадцатидвухлетний молодой человек прислал отцу покаянное письмо со списком издержек. «Я тут подсчитал расходы и пришел к выводу, что Франция довольно-таки дорогая страна, — писал Тео. — Не понимаю, куда так быстро уходят деньги. Ведь я стараюсь особо не шиковать»^{552}.

Оскар очень любил сына, но в том, что касалось расходов, оставался непреклонен. Слишком долго и мучительно он выбирался из долгов. «Боюсь, ты до сих пор витаешь в облаках, пренебрегая фактами»^{553}, — наставлял он Тео.

Оскар почти все время проводил в командировках и переживал за безопасность супруги, которая часто оставалась одна в их доме в Беркли. Криминалист обратился в полицию с просьбой выделить его семье охрану, заявив, что опасается мести преступников. «Передай Морту мои слова, что, пока меня нет, будет безопаснее, если охранник останется ночью внутри дома, а не снаружи»^{554}, — писал он Марион.

К началу суда над Лэмсоном Оскар находился в жутком расстройстве. Криминалисту исполнилось пятьдесят два, силы его оставляли. Понемногу уходили из жизни старинные соперники — старый графолог Карл Айзеншиммель скончался год назад, а вечный противник Оскара, Чонси Макговерн, умрет в следующем году. Но эти враги померкнут на фоне нового неприятеля — немецкого медика, чье обаяние грозило отвратить симпатии присяжных от Оскара в его самом крупном деле.

В домашней лаборатории криминалист исследовал череп и записывал его размеры^{555}. Затем поправил нити, удерживающие кости черепа вместе. После почти двадцати дней подготовки Оскар не сомневался, что эта улика станет его самым мощным оружием в суде.

На руке ученого остались следы мела — в его лаборатории в Беркли висела огромная грифельная доска. Оскар схематично нарисовал на доске череп — простой овал без глазниц или каких-либо других отличительных признаков, за исключением вмятин на месте ушей. Из центра черепа в разные стороны расходились четыре извилистые линии, названные буквами «А», «B», «C» и «D». Еще несколько неровных линий отображали мелкие трещины, образовавшиеся на черепе Аллен Лэмсон перед смертью. Согласно отчету патологоанатома, на черепе имелась одна крупная трещина и три мелких. Прокурор считал, что Дэвид Лэмсон бил жену по затылку тяжелым предметом — четырем ударам соответствовали четыре трещины.

Благодаря Джону Бойнтону Кайзеру на полках Оскара появилась новая книга: «Элементарная биохимия крови на практике с набором реактивов Эттмана» — пособие по интерпретации результатов анализа брызг крови^{556}. В августе 1933 года, до того как начался суд, Оскар согласился провести ряд криминалистических исследований совместно с главным патологоанатомом округа Санта-Клара, доктором Фредериком Прошером^{557}. Причем юристы выделили для изучения лишь малую часть улик. Этот непрочный союз вылился в соперничество и острую полемику между двумя знаменитыми специалистами, которые боролись за внимание суда — оба отличались высочайшим профессионализмом и огромным самомнением.

Пятидесятипятилетний немец работал судмедэкспертом на местах преступлений, а также занимался исследованиями в лаборатории^{558}. За тридцать лет выступлений в суде Оскар еще не встречал столь серьезного оппонента. Отныне список соперников криминалиста пополнился именем доктора Прошера. Между медиком и криминалистом в зале суда вспыхнул публичный конфликт.

Чем больше Оскар изучал свои записи с места преступления, тем сильнее тревожился. В день гибели Аллен Лэмсон доктор Прошер обнаружил пятна внутри шкафа в детской, в котором няня Бебе держала одежду девочки. Доктор заявил работавшему там полицейскому, что это кровь. Однако Оскар, по результатам собственных исследований, не обнаружил в пятнах следов крови. Впрочем, как позже признал доктор Прошер, в шкафу, скорее всего, рисовали цветным мелком. Патологоанатом также отметил, что на рубашке Дэвида Лэмсона, которую тот не надевал в роковое утро, имелись пятна крови^{559}.

— Да, на ней тоже была кровь, — заявил окружному прокурору медик.

Тем не менее исследования, проведенные Оскаром, наличия крови не подтвердили. По словам доктора Прошера, капли крови имелись и на кухонной двери. Позже Оскар установил, что это капли лака^{560}. Непрофессионализм Прошера бесил криминалиста. Как может медик не владеть химией и биологией!.. В то утро, когда умерла Аллен Лэмсон, полицейские Пало-Альто стали разгребать золу от костра, который жег в саду Дэвид. Там оказались обугленные остатки карниза для штор, куски садового шланга, небольшой совок и даже несколько китайских монет^{561}. Очевидно, в те выходные Дэвид решил сжечь весь найденный им мусор. Доктор Прошер сообщил Оскару по телефону, что на одном из обгоревших кусков ткани неоднократно подтвердилось наличие крови.

— Я проверял не один раз, — уверял медик. — Пробовал гематопорфирин, гемохромоген и бензидин. Все три положительны!^{562}

Все это были надежные химические тесты с использованием веществ, которые меняли окраску при смешении с гемоглобином — белком в красных кровяных тельцах. По утверждению Прошера, все три пробы подтвердили наличие крови на ткани.

Оскар по-прежнему сомневался.

— Приезжайте ко мне в Беркли, — ответил он судмедэксперту.

В июне 1933 года доктор Прошер приехал в лабораторию Оскара, прихватив с собой несколько образцов улик из костра. Патологоанатом жаждал доказать свою правоту — в его собственной лаборатории на ткани подтвердилось наличие крови. Изучающе глядя на медика, Оскар протянул ему ножницы.

«Доктор Прошер отрезал от образца две трети, измельчил в порошок и проделал бензидиновый тест, — позже вспоминал криминалист. — Результат оказался отрицательным. Остатки порошка я употребил на реакцию с малахитовым зеленым^{563}, которая тоже оказалась отрицательной»^{564}. Таким образом, Оскару удалось доказать свою правоту: оба теста подтвердили его заключение об отсутствии в образцах крови. Криминалист даже предположил, что доктор Прошер пытался свести счеты с Дэвидом Лэмсоном.

После отъезда коллеги Оскар продолжил собственные исследования и сделал важнейшее открытие на основе анализа брызг крови^{565}. На полу были целые лужи крови, так называемые «инертные пятна». Зато брызги артериальной крови^{566}, похожие на восклицательный знак с точкой и хвостиком, могли привести исследователя, владеющего основами физики, к определенным выводам. Брызги усеивали куртку и брюки — одежду Дэвида, которая висела на внутренней стороне двери ванной, всего в нескольких сантиметрах от тела Аллен. Такие следы крови называются «пятна от удара», или «проектированные пятна», так как, пролетев по воздуху, они упали на объект.

«Измерения по прямой линии от точки, где предположительно находилась голова миссис Лэмсон, показывают, что все эти брызги могли вылететь оттуда без помех»^{567}, — значилось в отчете криминалиста. Оскар изучил траекторию полета брызг от головы жертвы до висящей на двери куртки. Брызги вылетели беспрепятственно и двигались вверх (хвостики «восклицательных знаков» смотрели вверх). По мнению криминалиста, это доказывало, что позади Аллен никто не стоял, иначе убийца создал бы пробел в брызгах крови на куртке, висевшей позади него на двери крошечной ванной комнаты. Но пробела не было — красные пятна равномерно усеивали всю куртку сверху донизу.

Оскар ссылался на одну из ключевых улик, а именно, на положение тела Аллен в момент удара. Он исследовал пятна артериальной крови. Согласно одному из постулатов анализа, капли крови перемещаются определенным образом. Тогда, рассуждал Оскар, если бы Аллен ударили сзади, пока она стояла в самой ванне, хвостики кровяных капель на одежде, висящей на двери, оказались бы направлены вниз. Однако все хвостики смотрели вверх, как если бы жертву ударили тогда, когда она находилась где-то внизу — например, на уровне фаянсовой раковины. Возможно, Аллен поскользнулась, выходя из воды, и стукнулась затылком об умывальник^{568}.

Криминалист изучил отчет судмедэксперта с подробным описанием травм затылочной части головы жертвы. Даже один удар мог привести к тем четырем трещинам на черепе. И если удар о бортик ванны привел к разрыву артерии, тогда становится понятна причина столь обильной кровопотери. Травмированные сосуды мозга могут истекать кровью очень долго. Удар был мощнейший, и эксперты в 1933 году сомневались, могла ли хрупкая женщина так сильно стукнуться при обыкновенном падении. Впрочем, даже сегодняшние патологоанатомы не в состоянии точно ответить на этот вопрос.

Зато Оскар не сомневался. Он считал, что орудия убийства, как и коварного убийцы, в этом деле не существовало. Криминалист заявил окружному прокурору, что Дэвид Лэмсон невиновен.

Оскар засел в своей лаборатории, готовясь провести еще ряд исследований. Он собирался изучить кровь, обнаруженную на вещах Дэвида Лэмсона. «Гемолизированная кровь»^{569}, — вскоре записал ученый. Это означало, что в пятнах содержались эритроциты, которые подверглись разрушению, скорее всего, когда кровь Аллен хлынула в ванну[56]. Вроде бы незначительная деталь, но она означала победу стороны защиты. На одежде Дэвида артериальной крови не обнаружилось. Тело Аллен раскрывало загадку ее смерти, и Оскар сумел распутать это дело. Он не сомневался — Дэвиду вынесут оправдательный приговор.

Обе стороны согласились, что в деле имеется ряд неоспоримых вещественных доказательств. Аллен Лэмсон скончалась в ванне во вторник утром, 30 мая 1933 года. Кровь из раны на голове хлестала во все стороны — на пол, на потолок и на все стены ванной комнаты. Часть крови смешалась с водой в резервуаре, а остальные пятна оказались неразбавленными, так как брызгали напрямую из артерии. Все судмедэксперты сошлись во мнении, что даже одна трещина в черепе могла спровоцировать подобное кровотечение.

В 10:10 утра, когда приехала полиция, тело Аллен все еще было теплым, и вода в ванне пока не остыла. Доктор Мильтон Сайер осторожно качнул голову жертвы из стороны в сторону, дабы проверить подвижность тела. Трупное окоченение развивается лишь спустя несколько часов после того, как человек умер; это и по сей день основной метод установления времени наступления смерти. Тугоподвижными становятся все мышцы, но самые мелкие, например, в шее и челюсти, затвердевают в первую очередь. Доктор Сайер отметил, что мышцы шеи у Аллен по-прежнему сохранили эластичность. Следовательно, она умерла меньше часа назад, что совпадало с показаниями Дэвида Лэмсона. Оскар просматривал заключение патологоанатома: «Четыре раны в области затылочного бугра и прилегающих тканей».

Затылочный бугор — одна из костей на задней поверхности черепа. Она защищает продолговатый мозг, который регулирует такие процессы жизнедеятельности, как дыхание и сердцебиение, и мозжечок, отвечающий за координацию движений и зрение. Если при ударе ломается затылочная кость, обычно это приводит к смертельному повреждению головного мозга.

«Четыре раны», — прочел Оскар. Он по опыту знал, что так могут обозначаться не только резаные или рваные травмы, но и ссадины. «Три из них расположены скорее горизонтально, две их которых искривлены, — гласило заключение. — Звездчатый перелом черепа: один осколок вдавлен, второй выпирает».

Согласно отчету о вскрытии, Аллен Лэмсон, скорее всего, погибла от единственного сильного удара. Несколько мелких осколков возникли на черепе вследствие основной травмы головы. Это все равно что проколоть верхушку яйца иголкой и смотреть, как по скорлупе в разные стороны разбегаются мелкие трещинки. Три из четырех ран располагались горизонтально, параллельно друг другу, причем две из них имели искривленные очертания. Оскар взглянул на снимки, сделанные в доме Лэмсонов. Больше всего присяжные доверяли фотографиям. Это криминалист уяснил еще на процессе над Мартином Колвеллом. Снимки послужат наглядным доказательством гипотезы Оскара.

Он внимательно вгляделся в запечатленный на снимке ослепительно белый умывальник. Четыре неровных поверхности, каждая с изогнутым краем: наружный край раковины, внешняя часть декоративного выступа, внутренняя часть и, наконец, внутренняя кромка самого резервуара. Четыре грани соответствовали четырем ранам на затылке Аллен. Оскар связался с окружным прокурором.

Услышав версию криминалиста, обвинитель страшно разгневался.

— Если Аллен действительно упала и ударилась головой о край раковины, тогда боˊльшая часть ее тела оказалось бы за пределами ванны! Как же тогда она умудрилась развернуться и упасть лицом вниз? — возразил прокурор. — По словам Дэвида, он увидел, что жена перевесилась через бортик ванной. И тогда подхватил ее на руки. Но где именно лежало тело, не помнит.

Оскар считал, что тело жертвы под собственной тяжестью сползло обратно в ванну. Может, Аллен пыталась повернуться после того, как ударилась головой? Или хотела ухватиться за край раковины? Узнать наверняка было нельзя.

Ученый провел пальцами по нитям, скрепляющим части черепных костей. Дело выглядело довольно простым: если существует вероятность, что Аллен Лэмсон умерла, ударившись головой об умывальник, значит, Дэвид невиновен. Даже если допустимы обе гипотезы — несчастный случай и убийство, — какая более реалистична? Мог ли супруг-убийца весело болтать с соседями лишь через несколько минут после расправы над женой? Зачем ему понадобилось пускать риелтора с клиентами в дом? Оскар верил, что при вынесении присяжными вердикта возобладает здравый смысл. И потом, если все-таки произошло убийство, в нем не прослеживалась логика. Поэтому мотив был менее важен, чем объективные вещественные доказательства. Во всяком случае, Оскар не исключал, что нанят женоубийцей.

Криминалист бросил карандаш на блокнот. Оскар был готов представить членам жюри схемы, фотографии, измерения и — самое главное — открыть правду. Интересно, не станет ли очередным препятствием его полная технических подробностей речь, как это не раз случалось раньше? Большинству людей наука казалась жутким занудством. Даже газетные репортеры, всегда привлекающие читателей бойким слогом, с трудом могли интересно написать о криминалистике^{570}.

«Битва научных теорий вокруг Дэйва», — гласил один заголовок. «Генрих применяет бензидиновый тест к пятнам на полу», — сообщалось в другом. Даже подпись под фотографией получилась громоздкой: «Расследование в бунгало Лэмсонов проводил Генрих, известный криминалист из Беркли, штат Калифорния, который с помощью нескольких специально нарисованных схем попробует объяснить происхождение кровавых пятен»^{571}.

«Специально нарисованные схемы» редко завоевывали внимание присяжных. Оскар это знал. И противоречивые описания в прессе не укрепляли его репутацию в глазах общественности: в одном предложении Оскара называли «всемирно известным криминалистом и ключевым свидетелем»^{572}, зато в другом — «блеклым и нерешительным».

Несмотря на показную храбрость во время судебных процессов, в глубине души криминалист оставался не уверенным в себе человеком, а ведь его стаж насчитывал почти тридцать лет! Взглянув на приготовленные фотографии, Оскар забеспокоился, что неэмоциональная манера выступления на суде может вновь сыграть против него, как это случилось во время процессов над «Толстяком» Арбаклом и Мартином Колвеллом.

Джон Бойнтон Кайзер переживал, что Оскар пал духом. Много лет подряд библиотекарь старался внушить ему уверенность в себе, снабжая столь нужными книгами и полезными советами, дабы создать улучшенную версию «Э. О. Генриха» для суда. Кайзер деликатно намекал на излишнюю велеречивость Оскара на суде, чем невольно задел очень ранимого друга.

«Годами я ориентировался на абсолютную точность изложения, принятую среди моих научных наставников, — жаловался Оскар Кайзеру. — Не эту ли манеру изъясняться вы по-дружески назвали „высокопарным стилем“?»^{573} Оскар доказывал, что, выступая свидетелем на суде, он обязан придерживаться фактов. Присяжные заслуживают честного и взвешенного ответа на каждый вопрос. И они гораздо умнее, чем думают юристы. Присяжные поймут и даже оценят четкие показания Оскара по этому делу.

«Я растерян и озабочен одновременно, — признался он Кайзеру. — Смогу ли я убедить все категории присяжных, избрав высокопарный, напыщенный, официальный, сухой и помпезный тон? Не верится, уж слишком они проницательны».

Переживая за тонкую натуру Оскара, долгие годы подвергавшегося жестоким нападкам во время выступлений в суде, Кайзер предостерег друга, что слишком заумная речь может все испортить.

Кайзер знал: если Оскар ничего не поменяет, Дэвид Лэмсон обречен.

Присяжные вздрагивали, когда прокурор округа Санта-Клара с размаху грохал орудием убийства о широкую дубовую перекладину^{574}, отграничивающую их места в зале суда. Металл гудел от удара всего в нескольких сантиметрах от членов жюри. Обвинитель проделал так четыре раза. Это был один из впечатляющих, эффектных моментов уголовного процесса над Дэвидом Лэмсоном.

Оскар заметил, как присяжные смотрели на чугунную трубу в руках у Аллана Линдсея, произносившего заключительную речь. Он умело демонстрировал самую важную улику обвинения. Полиция нашла ее в костре за домом Дэвида Лэмсона: предмет, из-за которого скромного преподавателя могли обвинить в убийстве. Под слоем обгоревшего мусора сыщики откопали двадцатипятисантиметровый кусок чугунной трубы.

— Идеальное орудие убийства, — заявил прокурор и снова грохнул им о перегородку.

Труба двух сантиметров в диаметре выглядела довольно тяжелой. Обвинение возлагало на эту улику огромные надежды. В выступлении окружного прокурора, которое началось в понедельник, 21 августа, перечислялось огромное количество мотивов убийства. Самая пикантная гипотеза выставляла Дэвида Лэмсона неверным мужем, распутником, который крутил роман с няней дочери^{575}, да еще и обрюхатил бедняжку. Впрочем, подобное предположение казалось маловероятным: Мэри Долорес Робертс, действительно беременная, присутствовала в зале суда, чтобы присматривать за Бебе. И уже давно состояла в браке с отцом своего ребенка. Позже Дэвид сокрушался о том, как жестоко пресса обошлась с Робертс. «Я ничего не знаю о ее личной жизни и считаю, что меня это не касается, — говорил он репортерам. — И я горько сожалею, что из-за моей беды жизнь других людей попала в центр нездорового внимания»^{576}.

В итоге обвинение заменило этот мотив на еще более низменный. По мнению прокурора, Дэвид влюбился в одаренную красотку-писательницу из Сакраменто, которая тоже училась в Стэнфорде. Через десять лет после выпуска Сара Келли и Дэвид работали над серией книг о Великой депрессии для университетского издательства^{577}. В ходе сотрудничества они неоднократно встречались в Сакраменто, в частности, обедали вместе или общались наедине в квартире Сары Келли (впрочем, по свидетельству соседки, Дэвид ни разу не оставался на ночь). Судя по всему, он не скрывал командировки от Аллен: за несколько месяцев до смерти она сделала запись об одной из поездок в дневнике.

Несколько раз Дэвид посылал Келли цветы, так как, по его словам, ей нужно было сфотографироваться с букетом для собственной колонки о садоводстве в журнале «Сакраменто юнион». Оскар знал: все эти склаˊдные объяснения могли служить прикрытием для серьезного романа, причем мотив роли не играл, так как имело значение лишь вещественное доказательство. Однако, понимая, сколь важен мотив для присяжных, особенно для женщин, прокурор подготовил свою речь так, чтобы повлиять на пять женщин из жюри.

— Всем известно: если муж начинает проводить время с подругой, оглянуться не успеешь, как до жены дойдут слухи, — заявил помощник прокурора Джон П. Фицджеральд. — И я не верю, что среди присутствующих здесь дам найдется хоть одна, которая бы сейчас не ощутила некоторую горечь или осталась бы равнодушной к моим словам^{578}.

— Клевета, — сообщил адвокатам Дэвид Лэмсон.

Те согласились и не стали вызывать Сару Келли в качестве свидетеля, позволив присяжным самим размышлять об этих странных отношениях. Окружной прокурор озвучил еще ряд версий^{579}. Например, якобы Дэвид с Аллен находились на грани развода и спорили о праве опекунства над Бебе. Заместитель шерифа свидетельствовал, будто слышал, как Дэвид еще у себя дома сказал сестре: «О господи! И зачем только я на ней женился!» Позже данное утверждение было опровергнуто.

У Дэвида на лице и шее оказались небольшие царапины — явные признаки борьбы. По словам защиты, эти следы, скорее всего, возникли во время обрезки розовых кустов. Окружной прокурор Аллан Линдсей считал, что разногласия между супругами однажды утром вылились в грандиозную ссору, которая привела к гибели Аллен. Дэвид якобы потребовал интимной близости, а супруга отказала, так как у нее шли месячные^{580}. Подозревая, что Аллен лжет, Дэвид схватил кусок чугунной трубы и, ослепленный яростью, четыре раза ударил стоявшую в ванне жену по затылку. А потом, дабы спрятать улику, бросил трубу в костер. Далее обвинитель привел еще один пример проявления злобы подсудимого. Дэвид уже убивал.

Около двадцати лет назад Дэвид, которому было тогда тринадцать, и еще один мальчик, Дик Шарп, отправились на охоту неподалеку от семейной фермы Лэмсонов в канадской провинции Альберта^{581}. «Однажды в воскресенье Шарп и Лэмсон палили по воронам, и, когда Лэмсон в очередной раз стрелял в птицу, Шарп неожиданно оказался перед ним, — говорилось в одной из газетных статей. — Вскоре после несчастного случая юный Лэмсон с матерью и сестрой переехал в Калифорнию».

— В 1914 году полиция не выдвигала против мальчика обвинений, поскольку происшествие признали несчастным случаем. Однако это говорит о том, что Дэвид Лэмсон способен на убийство, — заявил прокурор.

А затем в качестве доказательства обвинитель представил суду книжечку в кожаном переплете, дневник Аллен — страшный сон каждого, кто когда-либо записывал свои мысли на бумаге. Теперь самые личные переживания Аллен печатались в газетах по всему миру. «День матери с шелковыми чулками, свечами, цветами и всем прочим»^{582}, — записала она менее чем за две недели до смерти.

Судя по отрывкам из дневника, Аллен была счастлива в браке. «Дэйв собрал наши вещи, поездка вышла великолепная. Бебе карабкалась на утесы, чем доводила Дэйва до умопомрачения», — делилась она впечатлениями о путешествии с мужем и дочкой на морское побережье за четыре месяца до смерти.

Вскоре личную жизнь Аллен не обсуждал только ленивый. Всего лишь через несколько дней после трагедии пресса сделала достоянием общественности непристойные сплетни об амурных историях Аллен во время учебы в университете, о влюбленных в нее мужчинах. Выяснилось, что на первом курсе Стэнфорда, еще до появления Дэвида, Аллен была обручена с другим студентом. «Неожиданно помолвку разорвали, — сообщалось в одной из газет. — Когда мисс Торп вернулась к учебе в следующем семестре, ей сделал предложение Лэмсон»^{583}. Далее вскрылось, что Аллен якобы обвиняла в сексуальном домогательстве бывшего дворника университетского издательства, который заваливал ее любовными посланиями. Полиция так и не нашла подозреваемого, однако желтым изданиям под силу очернить доброе имя любой женщины, особенно такой скромной, как Аллен.

В первых числах сентября в зале суда по очереди предстали друзья Лэмсонов, принадлежавшие к высшим кругам Пало-Альто. Все подтвердили, что между Дэвидом и Аллен царили любовь и взаимопонимание. Подавляюшее большинство отзывалось о Дэвиде Лэмсоне хорошо.

В ходе трехнедельного процесса обе стороны много раз потрясали в воздухе обугленной трубой. К концу лета доктор Прошер, исследовав потенциальное орудие убийства, заявил, что обнаружил на нем частицы крови. Когда два месяца назад Прошер передал Оскару трубу, криминалист с волнением ждал результатов бензидинового теста. Если на улике обнаружится кровь, значит, его клиент, скорее всего, виновен. И Оскару придется отказаться от дела.

«Бензидиновый тест дал отрицательный результат, — отметил Оскар. — Это подтверждает предположение, что крови на трубе не было»^{584}. В ходе проведенных исследований криминалист обнаружил на трубе следы органического вещества, но не крови. Вероятно, это были частицы растений или даже ржавчина. Другие тесты давали неочевидные результаты, и, таким образом, точно установить природу вещества на трубе не удалось. Когда в зале суда появлялся доктор Прошер, Оскар всегда ощущал беспокойство. Он заметил за судмедэкспертом одну неприятную особенность — явную склонность манипулировать уликами^{585}. Когда они исследовали вещественные доказательства вместе, результаты на наличие крови оказывались отрицательными. Но, когда доктор Прошер проводил анализы самостоятельно, результаты, как правило, оказывались положительными. Оба ученых постоянно противоречили друг другу. Кому же поверят присяжные?

В конце августа экспертов пригласили выступить в суде, причем обоих репортеры выставили в нелестном свете. «Речь Генриха точна, подчеркнуто бесстрастна и логична, — сообщалось в одной из газет. — Прошер эмоционален, чуть не вскакивает со стула, то улыбается, то хмурится, причем гримасы сменяются на лице очень быстро, и тараторит на двух языках одновременно со скоростью мчащегося экспресса»^{586}.

Если плохое произношение доктора Прошера раздражало усталого судебного репортера, то Оскару оно казалось забавным.

В какой-то момент растерянный журналист повернулся к криминалисту и заметил:

— Вам повезло, вы говорите по-немецки!

— Я владею и английским, и немецким, но все же лучше, когда из этих языков не делают винегрет^{587}, — с усмешкой ответил Оскар.

Вскоре криминалист обратил внимание на присяжных, которые уставились в пространство перед собой. Члены жюри, будто в трансе, слушали названия вроде «бензидин» или «гемапорфирин». Оскар был категорически не согласен с заключением патологоанатома и беспрестанно записывал комментарии для команды защиты. Он возмущенно глядел на доктора Прошера, а потом, склоняясь вперед, шепотом давал наставления Эдвину Ри, главному адвокату Дэвида. В следующее мгновение толстяк в маленьких круглых очках поднимался с места и камня на камне не оставлял от тезисов доктора. Наконец, после очередной критики его методов судмедэксперт не выдержал.

— Вы сомневаетесь в моей порядочности?^{588} — с сильным немецким акцентом проговорил доктор Прошер. — Думаете, я туда подмешал еще что-нибудь?

— Вообще-то, доктор, это серьезное обвинение, — отозвался Ри. А затем, выдержав эффектную паузу, закончил: — Честно говоря, да, доктор. Именно так я и думаю.

— Берегитесь! — выкрикнул один из зрителей. — Сейчас кого-то щелкнут по носу!

Лицо доктора Прошера отчетливо побагровело, однако он сохранил профессионализм и не вымолвил ни слова. Доктора выдавало лишь то, как он нервно притопывал ногой. Конфликт мгновенно сгустил атмосферу в зале суда.

В начале сентября в ходе заключительного выступления сторона обвинения представила самую убедительную улику, доказывающую, что было совершено убийство. Присяжные увидели внушительную чугунную трубу.

— Одним ударом можно проломить череп^{589}, — свидетельствовал доктор Прошер.

Два других эксперта говорили то же самое. Один заявил, что такой тяжелой трубой можно убить, «даже если им вооружен двенадцати— или четырнадцатилетний ребенок». Однако второй медик, проводивший вскрытие тела Аллен, признал, что смерть также могла наступить в результате случайного падения. Никто не знал наверняка, что произошло, и сторона обвинения после двух недель выступлений взяла паузу.

Когда настала очередь защиты раскрывать стратегию, адвокаты приняли спорное решение — вызвать Дэвида Лэмсона для дачи показаний. Юристы надеялись, что ему удастся произвести впечатление на присяжных собственным рассказом. Неужели они поверят, будто такой умный, очаровательный человек — убийца? Однако Дэвида непременно подвергнут перекрестному допросу с участием прокурора.

6 сентября 1933 года Дэвид начал давать показания, и все покатилось к чертям. Из него получился никудышный свидетель защиты, зато настоящий подарок для окружного прокурора. Дэвид отвечал неопределенно, толком ничего не помнил.

— Как именно лежала ваша супруга, когда вы впервые увидели ее в ванной?^{590} — спросил Аллан Линдсей.

— Она наполовину перевесилась через край ванны, — произнес Дэвид.

— В какой именно части резервуара?

— Кажется, посередине. Точно не помню.

— Почему вы не вызвали врача? — задал вопрос Линдсей.

— Не знаю, что и сказать, — промямлил Дэвид.

Он раз десять повторил эти «не помню» и «не знаю, что и сказать». А когда вернулся на место, прокурор сообщил присяжным, что Дэвид еще и актер-любитель. Теперь исход дела зависел от экспертного заключения Оскара Генриха. Сидя возле адвоката, он крепко сжал свои рисунки и фотографии.

В субботу, 9 сентября, когда сторона защиты начала вызывать собственных специалистов, противостояние экспертов достигло апогея. Увидев знакомое лицо, Оскар улыбнулся. Он был рад обрести союзника — известного и уважаемого врача, который также придерживался точки зрения, что Аллен погибла в результате несчастного случая. Доктор Р. Стэнли Нишоу стал первым свидетелем защиты, который поддержал версию Оскара о несчастном случае.

— Подобные травмы черепа вполне могут возникать и вследствие падения, — заявил доктор Нишоу. — Они являются типичным примером так называемых «взрывных переломов», вызванных контактом с плоской поверхностью^{591}.

— То есть вы утверждаете, что мужчина весом 80 килограммов не мог нанести вон той трубой подобные травмы?^{592} — уточнил Герберт Бриджес, член команды обвинения.

— На мой взгляд, это очень маловероятно, — отрицательно покачал головой доктор Нишоу.

— Хотите, опробуем железку на вашем затылке? — нагло ухмыльнулся Бриджес.

— Нет, но готов заключить с вами пари, если опробуете ее на ком-то еще, — не моргнув глазом ответил Нишоу.

Это стало лейтмотивом практически всего уголовного процесса над Дэвидом Лэмсоном — обвинение методично представляло членам жюри десятки свидетелей и экспертов, а неорганизованная команда защиты с трудом отбивалась от очередных беспочвенных слухов. Наука оказалась не на первом месте.

Девятого сентября Оскар Генрих уселся на низкий деревянный стул справа от жюри. Золотая цепочка карманных часов почти касалась стопки бумаг, лежавшей у криминалиста на коленях. Эдвин Ри попросил Оскара опровергнуть заключение доктора Прошера, который будто бы нашел на чугунной трубе из костра следы крови. Оскар с удовольствием опроверг практически все, что наговорил судмедэксперт.

— Если частицы крови полностью обуглились, подтвердить ее наличие на образце не способен ни один тест^{593}, — заявил Оскар. — Три самых точных исследования провести нельзя, а в остальных слишком велика погрешность, так как наличие других веществ в золе может давать ложноположительную реакцию.

Репортеры отметили, что речь Генриха звучала убедительно. Присяжные заинтересованно следили, как он готовился представить самый серьезный аргумент — серию крупноформатных фотографий. Оскар обрадовался, видя, как оживились члены жюри. В ходе процесса над Мартином Колвеллом реакция присяжных продемонстрировала криминалисту эффективность фотографий.

Оскар указал на снимки, сделанные во время следственного эксперимента в доме Лэмсонов с помощью супруги ассистента Джорджа Вебера. Криминалист сидел на месте свидетеля в щегольском темном костюме в полоску, положив ногу на ногу.

— Доктор, вы проводили в доме Лэмсонов следственный эксперимент, реконструируя падение?^{594} — спросил Ри.

— Да, — кивнул Оскар.

Он уже повернулся, собираясь обратиться к присяжным, но тут неожиданно заговорил судья Роберт Саер:

— А вы уверены, что в ходе эксперимента удалось в точности воссоздать исходные обстоятельства?

Оскар, зная, что сейчас следует помалкивать, быстро взглянул на адвоката.

— Эксперимент, результаты которого мы бы хотели представить членам жюри, проводился в той самой ванной комнате, — произнес Ри. — Оставалось лишь найти даму того же роста, что и миссис Лэмсон.

— Протестую! — выкрикнул прокурор.

— Но, ваша честь, это очень важно, поскольку относится к самой сути дела! — умолял Ри.

— Единственный способ получить доказательство — кого-нибудь убить!^{595} — не унимался помощник прокурора Джон П. Фицджеральд.

Из-за вспыхнувших пререканий судья запретил Оскару рассказывать о проведенном в ванной эксперименте с привлечением живой модели^{596}. Криминалист понимал, что решение судьи означало катастрофу для адвокатов Дэвида Лэмсона и было просто нелепо. Подсудимый обмяк на скамье. Оскар молча сидел на месте свидетеля; вынесенное решение оскорбляло и его, проделавшего столь тяжелую работу. Криминалист не мог поверить: неужели кто-нибудь, особенно судья, не имеющий научного образования, откажет ему в доверии? И все же Оскар сохранял хладнокровие. Он знал, что сумеет представить членам жюри другое, более весомое доказательство.

Вооружившись длинной деревянной указкой, Оскар подошел к грифельной доске, на которой нарисовал пятна крови с небольшими хвостиками, направленными в разные стороны. Он провел не один час, анализируя, каким образом форма и плотность пятна крови может служить доказательством причины смерти. В зале суда перешептывались о мрачных экспериментах Оскара в духе Шерлока Холмса, которые криминалист проводил, запираясь у себя в лаборатории. Поговаривали, будто Оскар в исследовательских целях резал себе артерию на руке^{597}. Ученый уклончиво опроверг этот слух, однако признал, что проводил эксперименты с брызгами крови, которую брал из вен у живых добровольцев.

Оскар указал на большую фотографию внутренней стороны двери. На снимке виднелись десять кровавых пятен. Присяжные закивали, и Оскар почувствовал, как к нему вернулась уверенность. Однако стоило криминалисту начать описывать положение, в котором находилось тело Аллен, как снова вмешался судья Саер. Ученый растерялся. Судья заявил, что частное мнение Оскара не имеет значения, так как он осматривал место преступления через две недели после смерти Аллен. Большинство действий судьи были направлены против Дэвида Лэмсона. У Оскара опустились руки.

Измотанный Эдвин Ри сообщил, что выступление защиты окончено. Отныне Дэвиду оставалось надеяться, что присяжные поверили Оскару Генриху ровно настолько, чтобы засомневаться в правоте обвинителей.

В субботу, 16 сентября, во время эффектной заключительной речи прокурор Аллан Линдсей обратился к присяжным:

— Мы не позволим этому человеку просто встать и выйти отсюда с обагренными кровью руками!^{598} Помогите нам остановить рост преступности. Иначе все будут думать, что человек может совершить преступление — и остаться безнаказанным! Пострадает еще больше женщин и детей!

Взяв в руки кусок трубы, он возвысил голос:

— Думаете, вы не смогли бы раскроить кому-нибудь голову?^{599}

Линдсей грохнул железкой по ограждению.

— И это я бью не со всей силы, — воскликнул он. — А теперь представьте такую вот трубу в руках у восьмидесятикилограммового мужчины.

Прокурор еще трижды ударил по ограждению и уставился на присяжных.

— Хотите попробовать на себе?

Нелль Клеменс с волнением слушала, как председатель жюри перечисляет улики^{600}. Деревянный стол был завален документами вперемешку со сделанными полицией фотографиями с места преступления^{601}. Ближе к краю лежали исчерканные блокноты самих присяжных.

Седовласая пенсионерка, владелица фруктового хозяйства, отличалась твердыми принципами, деловой хваткой и беспощадным чувством юмора. Впрочем, местные газеты отзывались о ней куда менее лестно. «Можно представить, как она распоряжается, чтобы дома кормили кошку, пока сама заперта в совещательной комнате»^{602}, — язвила «Окленд трибьюн».

Обычно Клеменс уверенно гнула свою линию, но в этот раз лишь через несколько часов после начала обсуждения неожиданно заколебалась. Совещательные комнаты присяжных в США порой становились весьма неуютными, особенно при разборе уголовных дел об убийстве с отягчающими обстоятельствами. Двенадцать незнакомцев, которые вряд ли имели друг с другом хоть что-нибудь общее, запирали на несколько дней, а то и недель, для обсуждения подробностей очередной жуткой смерти. Начиная с колониального периода в совещательных комнатах вспыхивали горячие дебаты, нередко приводившие к стычкам и даже настоящим дракам между присяжными! Правда, потом это объяснялось заносчивостью мужчин и женщин, которые не сошлись во мнениях о том, кого же все-таки следует обвинить в чудовищной трагедии. К несчастью, Дэвиду Лэмсону достались менее вдумчивые присяжные. И, к несчастью, для Нелль Клеменс.

В субботу, 16 сентября 1933 года, двенадцать присяжных удалились в совещательную комнату в здании суда округа Санта-Клара. Спустя несколько часов обсуждений члены жюри объявили перерыв на обед. Однако председатель Джордж Питерсон предложил сначала провести устное голосование. Клеменс нахмурилась: за оправдательный приговор выступала лишь она. Нелль обвела взглядом остальных членов жюри. Они ни капли не сомневались, что Дэвид Лэмсон — убийца. Председатель посмотрел сквозь круглые очки на пожилую даму. Торговец из Саратоги с черными усами щеточкой, Питерсон был самым рьяным из всех присяжных. Судебные репортеры отметили, как внимательно дородный пожилой мужчина слушал речь прокурора.

— Я принял решение почти за неделю до того, как дело передали нам^{603}, — гордо заявил Питерсон журналистам. Казалось, он не понимал, как дико звучали эти слова для любого, кто верил в справедливость американской судебной системы. И тем не менее остальные присяжные поддержали Питерсона.

Хотя судья запретил присяжным читать газеты, на шестой день процесса два члена жюри (включая Питерсона) все-таки умудрились пролистать несколько изданий во время пикника в кемпинг-парке «Дубовая долина»^{604}. Несмотря на жесткие предписания, заседатели ходили в кино, посещали публичные лекции и даже встречались с супругами в отеле для присяжных «Сен-Клер». Самая молодая представительница жюри, присяжная запасного состава Ора Коновер, во время суда ездила на вечеринку. «Подсудимый виновен, его следует повесить без всяких разбирательств!» — не колеблясь, заявила она.

Джордж Питерсон, самый ревностный из присяжных, солгал во время отбора членов жюри, отвечая на вопрос, знаком ли он с шерифом, ведущим дело Лэмсона^{605}. «Нет», — ответил Питерсон. Однако он был в числе гостей, приглашенных шерифом округа Санта-Клара на частную экскурсию по тюрьме Сан-Квентин — явный конфликт интересов.

Когда присяжные обсуждали за обедом улики, председатель Питерсон с тревогой услышал разговоры об оправдательном приговоре. Он пригрозил одному из членов жюри, сидевшему напротив Нелль Клеменс.

— Вы же знаете, что случилось с подкупленным присяжным, участвовавшим в деле Мэтлока?^{606} — напомнил Питерсон.

Два месяца назад Джо Мэтлока обвинили в том, что он застрелил офицера полиции в Сан-Хосе, штат Калифорния, остановившего его машину для проверки документов^{607}. Одиннадцать присяжных проголосовали за смертную казнь, и лишь один был против. Пятидесятисемилетний нонконформист настаивал, что Мэтлок заслуживает пожизненного заключения, а не виселицы. Спорщики горячились, присяжные голосовали еще и еще, но Джеймс Говард так и не поменял своего мнения. После двадцати девяти раундов одиннадцать присяжных сдались и тоже проголосовали за пожизненное заключение.

Считаные часы спустя историю Говарда в подробностях опубликовали газеты по всей стране. Присяжного подвергли жесткой критике, ему даже угрожали. Теперь же два присяжных, работавших на суде над Мэтлоком, вошли в состав лэмсоновского жюри. Нелль Клеменс заканчивала трапезу в беспомощном молчании. После обеда остальные одиннадцать заседателей принялись раздраженно спорить с Нелль, «пытаясь убедить ее в том, что подсудимый виновен»^{608}. Они говорили, что Дэвид убил жену в приступе ярости, после того как накануне ночью она отказала ему в интимной близости.

— Но это невозможно, — устало повторяла Нелль.

Пожилая дама с негодованием смотрела на мужчин-присяжных: неужели они готовы убить своих жен, если те откажутся заниматься с ними сексом? Мужчины кипели от злости.

— Вы же видите, что Дэвид Лэмсон — моральный ублюдок! — злобно прошипел Дж. А. Харлисс.

Питерсон и еще один присяжный кричали, что собираются проголосовать за обвинительный приговор, дабы «защитить своих дочерей и общество в целом от таких чудовищ». Они говорили, что Клеменс ставит под угрозу всеобщую безопасность, и яростно строчили докладные записки, которые собирались при случае представить в качестве доказательства. «Ее следует задержать за неуважение к суду, — заявила Виола Браун. — Мы можем пригласить заседателя из второго состава, а с нее полностью снять полномочия. Надо бы ее заменить, пусть нам пришлют другого присяжного. Ведь для этого и существует запасной состав жюри».

Конечно, Браун ошибалась. Большинство аргументов в этом споре были нелепы, но нападки на Клеменс не прекращались. Один из присяжных, Джордж Хегерич, стал убеждать ее, что окружной прокурор не мог бы судить невинного человека за убийство, так как это в принципе незаконно. Желая сломить сопротивление Клеменс, председатель Питерсон даже решился нарушить строгие судебные законы. С помощью стульев и столов в совещательной комнате соорудили условную модель крошечной ванной Лэмсонов^{609}. Кое-чего в ней не хватало, в первую очередь стен. Оригинальная ванная комната была настолько мала, что никому не удалось бы уместиться позади Аллен, да еще и с силой взмахнуть трубой. И тем не менее членам жюри предоставили схемы, карты и фотографии с места преступления из материалов прокурора. Все двенадцать присяжных по очереди «падали» из «ванны», пытаясь воспроизвести гибель Аллен Лэмсон. «Каждый из нас старался выпасть из ванны так, чтобы удариться головой об умывальник и вышибить себе мозги, — сообщил Хегерич. — И мы окончательно убедились, что это невозможно».

Сегодня подобный эксперимент в совещательной комнате наверняка привел бы к немедленной аннуляции судебного процесса. Адвокаты Дэвида говорили, что проведение такого мероприятия неспециалистами без надлежащего контроля безответственно и опасно. Судья запретил Оскару рассказывать о его эксперименте, однако присяжные прекрасно провели свой собственный. Они также обсуждали ключевого свидетеля защиты — главного эксперта процесса. Спорили насчет анализа брызг крови, в ходе которого с помощью картонного диска, непонятной нити и сложных математических расчетов доказывалось, что Дэвид Лэмсон якобы не убийца. И в итоге отмели все предложенные аргументы. «Мы понимали, что мертвые женщины не прыгают и не заливают все вокруг собственной кровью, — говорил Хегерич. — Э. О. Генрих, криминалист защиты, нас не убедил».

По мнению присяжных, выводы Оскара были несостоятельны и даже абсурдны. Каждый из заседателей взвесил чугунную трубу на ладонях, оценил ее длину. «Мы ее рассмотрели, попробовали стукнуть обо что-нибудь, — рассказывал Хегерич. — А потом вспомнили слова мистера Генриха, будто удары не могли быть нанесены этой трубой, и поняли, что тут он ошибся».

Присяжные не разобрались в большинстве показаний обеих сторон. Ведь речь шла не о том, что трубой нельзя убить, а о том, что от трубы не остались бы такие травмы. Членов жюри не заинтересовали ни криминальная история Дэвида, ни его ссоры с Аллен, ни дружба с Сарой Келли, ни сбивчивый рассказ о произошедшем в разговоре с полицией и родными. Судя по всему, присяжных не заботил мотив, а ведь именно от него им следовало бы отталкиваться в своих рассуждениях. Вердикт жюри выносило, основываясь лишь на анализе предложенного предмета. И это сулило самый печальный исход для Дэвида Лэмсона.

«Фактически Лэмсон осудил сам себя, — настаивал Питерсон. — Если бы он не отмыл ее тело, а потом не положил бы обратно в ванну, то не получил бы обвинительный приговор». Присяжным запомнилось выражение «смытая кровь», неоднократно произнесенное на суде доктором Прошером. Они решили, будто Дэвид смыл кровь с тела жены, на самом же деле фраза «смытая кровь» означала, что кровь Аллен растворилась в воде. Присяжные, как и газетчики, истолковали слова судмедэксперта превратно. «В деле имеются доказательства попыток смыть кровь, — напечатали в „Сан-Хосе ивнинг ньюс“. — А значит, кто-то пытался спешно избавиться от следов преступления»^{610}.

После целого дня, проведенного в обсуждениях, приставы сопроводили заседателей на ужин. А на обратном пути заместитель шерифа отвела Клеменс в сторонку для беседы с глазу на глаз.

— Я знаю, что Дэвид Лэмсон виновен, — шепнула ей на ухо Леонора Гетти. — Сомнений быть не может, Дэвид Лэмсон — моральный урод. И еще я знаю, что он с самого начала повинился своим адвокатам, но те не позволили обнародовать признание^{611}.

Гетти давила на Клеменс, пичкая присяжную ложной информацией о сестре Дэвида, работавшей врачом.

— Доктор Лэмсон снабжала Дэйва наркотиками с тех пор, как он сюда переехал, — уверяла Гетти. — По словам доктора Лэмсон, брат безнадежен, от него одни неприятности.

Когда члены жюри добрались до здания суда, пристав распахнул перед ними огромные деревянные двери, и заседатели, один за другим, зашли внутрь. За Нелль Клеменс щелкнул замок. Когда председатель объявил последнее, третье, голосование, остальные посматривали на нее. Клеменс черкнула на листке свое решение, и теперь вердикт был принят единогласно. Члены жюри признали Дэвида Лэмсона виновным в убийстве первой степени. Нелль Клеменс пришлось уступить.

Присяжные могли бы проявить снисхождение, выступив за пожизненный срок вместо высшей меры наказания, однако они решили отправить Дэвида Лэмсона в камеру смертников в тюрьме штата Калифорния. Удача отвернулась от Лэмсона из-за того, что присяжных смутил эксперт-криминалист и его странные опыты с брызгами крови. Показания Оскара Генриха не помогли Дэвиду Лэмсону и обрекли его на смертную казнь через повешение. Ученый страшно негодовал и печалился. И винил в своей неудаче очередного соперника, доктора Прошера, из-за которого доверие суда к Оскару было подорвано.

«Впереди суровая зима, которая, вероятно, заставит нас затянуть пояса и потребует поиска новых средств, чтобы и дальше опережать шерифа, — писал Оскар сыну Теодору в 1933 году. — День ото дня я все больше недоволен тем, что так и не получил от тебя финансовый отчет»^{612}.

Напряжение из-за дела Дэвида Лэмсона сказывалось на нервах Оскара, особенно когда он пытался убедить сына ответственно относиться к своему ограниченному бюджету. Тео учился в магистратуре Кембриджского университета в Англии, одном из самых дорогих учебных заведений мира, а Мортимер осваивал программу бакалавриата Орегонского университета в Юджине. Несмотря на щедрый гонорар за дело Лэмсона, бизнес Оскара сократился более чем вдвое, и необдуманные траты двадцатитрехлетнего сына возмущали криминалиста.

«Постоянные расходы на твое обучение — и предыдущее, и нынешнее — ставят под удар экономическую безопасность семьи и наши надежды на дальнейшее образование Мортимера, — сообщал он Тео. — С первого же взгляда ясно, что ты слишком вольно обращался с выделенными деньгами»^{613}.

Чем старше становились сыновья, тем сильнее Оскар контролировал их жизнь. Ученый ворчал по поводу дорогостоящих поездок Тео по Европе, ему не нравились ни попутчики сына, ни то, что юноша пробовал себя в разных сферах деятельности. Оскар критиковал даже его избранниц. «Хорошая жена должна быть для тебя сейчас, как некогда для меня ваша мама, прекрасной музой, — советовал он Тео. — А платиновые блондинки, рожденные с золотыми ложками во рту, на эту роль совсем не подходят»^{614}.

Казалось, криминалист вбил себе в голову, будто сыновья без его руководства обречены влачить жалкое существование, так и не усвоив, что такое настоящая ответственность и профессиональный успех. «Пожалуйста, не позволяй женщине торопить себя в столь важный для карьерного роста период, — наставлял он Тео. — Сначала закончи образование. А девочке скажи, что сейчас ты должен разобраться с делами»^{615}.

Мелкие осколки стекла усыпали бетон. Старший мужчина ударил великолепным апперкотом в челюсть оппоненту. Бойцы изрыгали проклятия, бешено размахивая руками. Вокруг собралось более сотни зевак, которые старались не слишком приближаться к дерущимся, чтобы обеспечить им пространство для поединка. Лица обоих противников украшали глубокие рассеченные раны. Сцена была жуткая и к тому же возмутительная: ведь кулачный бой разгорелся между двумя высокообразованными юристами, да не где-нибудь, а в здании суда округа Санта-Клара^{616}. И началась драка из-за… женщины.

— Мне шестьдесят, но я вам еще покажу! — заорал адвокат Эдвин Ри, посланный в нокдаун точным ударом соперника.

— Вас надо отстранить! — рявкнул окружной прокурор Аллан Линдсей.

Ри вскочил на ноги и снова бросился на противника. В свои сорок пять Линдсей отличался лучшей физической формой, зато Ри хвастал, что в Гарварде был чемпионом по боксу в тяжелом весе. Даже после того, как бойцы обменялись примерно дюжиной ударов, разнять их смог лишь брат Аллен Лэмсон, но и ему потребовалась помощь нескольких сотрудников суда и пары отважных репортеров.

Спустя неделю после того, как члены жюри признали Дэвида Лэмсона виновным в убийстве, благодаря Нелль Клеменс обе стороны снова вызвали в суд. Она была единственной присяжной, кто по-прежнему верил в невиновность Дэвида. Единственной, кого принудили голосовать за смертную казнь путем девятичасового давления. Нелль написала сенсационное заявление, «изобилующее обвинениями в принуждении и превышении должностных полномочий»^{617}. Она сообщала, что во время обсуждения подвергалась травле со стороны остальных присяжных. «Я всегда верила в невиновность Лэмсона»^{618}, — отметила Клеменс в документе.

Заместитель окружного прокурора Линдсей пришел в ярость и обвинил команду адвокатов в стряпании фальшивого отчета, подкрепленного лишь слухами.

— Вы называете меня лжесвидетелем?!^{619} — заорал Эдвин Ри.

Несколько минут спустя «дерущиеся юристы», как их окрестили в газетах, выясняли отношения на кулаках, а Дэвида Лэмсона препроводили обратно в тюрьму. Эдвин Ри обвинил прокуроров в должностном преступлении, а судью — в многочисленных ошибках, например, в запрете на обсуждение эксперимента Оскара Генриха в ванной. Адвокаты также обвинили судью в «предвзятом отношении» во время дачи указаний членам жюри. Ри требовал нового суда, заклеймив вынесенный ранее приговор «самым ужасающим, самым изуверским вердиктом в истории округа Санта-Клара»^{620}.

В понедельник, 25 сентября, когда Дэвида доставили в суд, он светился от радости. Во время беседы со своим адвокатом, заметив, что тот волнуется, Дэвид уверил: «Не переживайте, все будет хорошо»^{621}. Но, когда начались прения сторон касательно повторного суда, настроение Лэмсона изменилось. Судья Высшего суда Роберт Саер — тот самый, что возглавлял процесс над Дэвидом, — отверг каждое обвинение защиты. «Расправленные плечи Лэмсона поникли, а улыбка сменилась хмурой гримасой», — сообщалось в одной из газет.

На следующий день его честь Саер отклонил ходатайство адвокатов о новом суде и зачитал Дэвиду Лэмсону смертный приговор^{622}:

— В пятницу, 15 декабря, вы [будете] повешены за шею до наступления смертельного исхода. Да смилуется над вашей душой Господь! — отчеканил Саер.

Дэвид вежливо поклонился.

— В душе я знаю, что был для нее хорошим мужем, — ответил он судье. — Я не причинил ей вреда и повинен в ее смерти не более, чем вы. Вот и все.

Красноречие и спокойствие Дэвида заставили присяжных понервничать. Неделями они напряженно всматривались в него, тщетно пытаясь уловить хоть какие-то эмоции в лице потенциального убийцы.

— Мой мальчик не выставляет своих чувств напоказ, — сказала престарелая мать Дэвида, Дженни Лэмсон. — У публики сложилось о нем ужасающе неверное впечатление, и все из-за его характера, которым я, как мать, горжусь, как бы ни сложилась судьба моего сына. Он не опустится до мольбы о пощаде^{623}.

Казалось, судью Саера не тронуло заявление Дэвида о собственной невиновности. Вскоре Лэмсона увел пристав, а следом за ними удалились заплаканные мать и сестры.

— Я не совершал этого! — настаивал Дэвид.

— Они не могут повесить моего мальчика! — рыдала его мать, окруженная репортерами. — Вы, ребята, и сами знаете. Они не могут повесить моего мальчика!

На протяжении четырех месяцев сестры Дэвида преданно сидели позади него на жестких деревянных скамьях и, сжав зубы, слушали чудовищные обвинения, выдвигаемые прокурором. Женщины отказывались верить, что Дэвид убил жену, а теперь, вдобавок ко всем бедам, у них могли отнять еще и Бебе. Брат Аллен, Фрэнк Торп, подал ходатайство об удочерении малышки^{624}. До сих пор девочка проживала в Пало-Альто с доктором Маргарет Лэмсон, сестрой Дэвида, однако Торп с семьей хотели дать малышке другую фамилию и увезти на родину Аллен, в город Ламар в штате Миссури, за три тысячи километров от Калифорнии.

— Аллен [еще при жизни] просила, чтобы о малютке Аллен Женевьеве заботилась я, отдав мне предпочтение даже перед собственной матерью, — заявила мать Дэвида. — И я собираюсь делать это, пока хватит сил. Для меня забота об этом ребенке — священный долг^{625}.

Адвокаты Дэвида обратились с апелляцией в Верховный суд штата Калифорния в Сан-Франциско, где семеро присяжных рассмотрят, справедливо ли вынесенное решение.

«Вердикт значит для меня лишь одно — чудовищную судебную ошибку»^{626}, — горько сокрушался Оскар Генрих в интервью журналистам.

Бывший начальник полиции Беркли Август Фольмер кипел от негодования. В беседе с прессой он восторженно отзывался об экспериментах Оскара в ванной комнате, рьяно защищая своего ближайшего соратника в лабораторном халате. «Любой здравомыслящий человек, воочию увидевший эксперимент Э. О. Генриха в ванной Лэмсонов, убедится, что смерть наступила в результате несчастного случая»^{627}, — настаивал Фольмер.

Оскара сильно уязвили выводы присяжных, как и нелепые решения судьи. «Я занял место свидетеля, дабы в качестве эксперта объяснить, почему невозможно установить вину Лэмсона, исходя из фактов, которые явно доказывают его непричастность, — говорил Оскар. — Однако протесты обвинения не дали мне возможности представить самые весомые умозаключения».

Впрочем, долго горевать о судьбе Дэвида Лэмсона Оскару было некогда. Криминалист приступил к работе над следующими делами. «Вместо того чтобы дать возможность раскрыть правду, суд превратили в соревнование юристов», — сокрушался Фольмер. Он верил в справедливость, а также в надежность доказательств Оскара Генриха. «Мы что-нибудь придумаем», — пообещал он другу.

Его густая вьющаяся шевелюра исчезла. Клочки темных волос валялись на полу «аквариума» — санпропускника, куда поступали новые заключенные. В пятницу, 6 октября 1933 года, тридцатиоднолетний Дэвид Лэмсон начал жизнь в блоке для смертников тюрьмы штата Калифорния. Бывший сотрудник престижного университетского издательства стал осужденным № 54761 в тюрьме Сан-Квентин^{628}.

Дэвид сменил модный костюм из коричневого твида на темно-серую тюремную робу. Надзиратели велели ему встать к стене возле расположенного под углом зеркала, а фотограф сделал совмещенный снимок в профиль и анфас для личного дела. Спереди на металлической табличке стояла назначенная дата казни, 15 декабря 1933 года, до которой оставалось лишь два месяца. Пальцы Дэвида потемнели от чернил. Он боялся или был в ярости, а может, и то и другое сразу, но внешне казался отрешенным. Репортеры, внимательно следившие за ходом процесса, продолжали освещать перевод Лэмсона в тюрьму. По словам журналистов, Дэвид проявил «стойкость» и железную волю. «Я невиновен, — заявил он прессе. — Уверен, меня освободят».

Помимо Дэвида в блоке для смертников находились семеро заключенных, ожидающих приведения приговора в исполнение. Камеру № 22, куда поместили Лэмсона, недавно занимал осужденный за убийство, который настаивал на своей невиновности и несколько лет пытался добиться отмены смертной казни, пока суд не отклонил его последнюю апелляцию. Двумя неделями ранее двадцатитрехлетнего молодого человека вывели из камеры № 22 и казнили. Это была несчастливая камера.

Дэвид поставил на стол фотографию Аллен с дочкой. Долго разглядывал обручальное кольцо жены — одну из немногих личных вещей, которую ему позволили взять с собой. Мать и сестра продолжали бороться с Фрэнком Торпом за право опекунства над Бебе^{629}. Правда, обе семьи решили приостановить собственную судебную тяжбу, пока Дэвид не исчерпал все возможные апелляции. Его мать находилась на грани нервного срыва из-за страха потерять сына.

И все же имелась единственная хорошая новость: все больше известных личностей выступали в поддержку осужденного за убийство. Под руководством Августа Фольмера был создан комитет «В защиту Лэмсона». Один из наиболее уважаемых в стране офицеров полиции твердо вознамерился доказать невиновность Дэвида. Комитет быстро набирал популярность, в него вступали десятки людей: профессора, писатели, журналисты, врачи и духовенство. Фольмер собирал пожертвования, чтобы продолжить исследовательскую работу. Оскару приходилось скромно оставаться на заднем плане — непредвзятому эксперту не подобало присоединяться к хору этих голосов. Однако он убеждал Фольмера не сдаваться. Члены комитета опубликовали убедительный отчет под названием «Дело Дэвида Лэмсона»: документ на сто девятнадцать страниц, в котором подробно описывался суд над невинным человеком.

«Это служит примером пугающих возможностей сложного судебного механизма, когда он приводится в действие лицами излишне усердными, но неблагоразумными и не знающими, как контролировать запущенные ими процессы»^{630}, — сообщалось в отчете.

Вскоре будущее Дэвида Лэмсона внушало уже не просто осторожный оптимизм, а самую настоящую надежду. Его адвокаты подготовили шестисотстраничное письменное изложение дела, которое вкупе с отчетом комитета убедило Верховный суд штата Калифорния отложить казнь до тех пор, пока в этом противоречивом деле не настанет ясность. Теперь жизнь Дэвида зависела от решения семи судей из Сан-Франциско.

Стоял прохладный солнечный день. Суббота, 13 октября 1934 года. Через год и неделю пребывания в тюрьме Сан-Квентин Дэвид услышал новости от адвокатов. Лэмсон не верил своим ушам: Верховный суд штата Калифорния вынес решение в его пользу^{631}.

«Каждое утверждение подсудимого, которое можно проверить, свидетельствует о правомочности его ходатайства, — гласил основной тезис резолюции. — Где в представленном нам деле доказательства подготовки к совершению убийства? Где план, согласно которому стало известно о смерти? Где попытки предотвратить расследование или скрыть улики? Где кровавые или исчезнувшие вещи? Где следы удержания жертвы перед тем, как на нее обрушились удары?»

По мнению судей, дело основывалось на косвенных уликах, и никаких очевидных доказательств, что Дэвид Лэмсон убил собственную жену, не было. «Раневые поверхности представляют собой четко очерченный рисунок, — значилось в документе. — Каким образом железным орудием можно ударить столь прицельно?»

На выводы коллегии повлиял рисунок — но не брызг крови, а самой раны. Судьи отменили решение о смертной казни и немедленно назначили новое слушание: «Возможно, он виновен, однако никаких доказательств тому, кроме подозрений, нет. Пусть лучше преступник избежит наказания, чем лишат жизни невиновного человека». Это стало огромной победой, хотя пока еще и не освобождением.

Вынесенное решение отражало противоречия в судебной системе. Большинство из семерых судей предполагали, что Дэвид виновен, однако важнее было сохранить незапятнанную репутацию правовой системы, чем обвинить потенциального убийцу. Если обвинение не могло доказать свою позицию, тогда преступник имел право уйти безнаказанным — принцип, трудный для понимания. Независимо от того, совершал ли Дэвид Лэмсон преступление, часть судей сочла эксперименты Оскара полезным подспорьем для справедливого рассмотрения дела. «Нам в кабинете установили ванну, принесли трубу, а также другие предметы, и мы тщательно их изучили, — отметил председатель Верховного суда Уилльям Х. Уэйст. — Судьи Шенк, Спренс и я поняли, что запрещение экспериментов было серьезной ошибкой, так как, по нашему мнению, это помогло бы разрешить вопрос о вине Дэвида Лэмсона»^{632}.

Верховные судьи не устояли перед соблазном провести собственные неграмотные эксперименты. Можно ли, имитируя падение, полноценно воссоздать несчастный случай со смертельным исходом? Трое судей считали, что да, другие четверо не соглашались. «Остальные судьи выразили несогласие с данной точкой зрения на том основании, что для точного воссоздания всех обстоятельств в ходе эксперимента потребовалось бы заново совершить убийство», — пояснил Уэйст. И это было главной сложностью в подобных демонстрациях в суде, даже если их проводил эксперт уровня Оскара Генриха. Верховный суд штата не мог допустить такого.

Узнав, что Дэвиду назначат новый суд, Лэмсоны обрадовались, и им было неважно, что стояло за вынесенным решением. Мать Дэвида светилась от счастья, а его трехлетняя дочка не понимала, что происходит. Дженни Лэмсон не стала говорить Бебе, что мама мертва, а папу осудили за ее убийство. «Она все еще думает, что мама „уехала надолго“, а папа „в больнице“»^{633}, — сообщалось в одной из газет.

Проживавшие в Миссури родные Аллен продолжали сражаться за право опекунства над малышкой, и новость о решении Верховного суда в пользу Дэвида привела их в бешенство. «Мы никогда не сомневались в виновности Лэмсона, — писал брат и родители Аллен. — И считаем, что новый суд закончится лишь окончательным его изобличением»^{634}.

Адвокаты Дэвида ходатайствовали, чтобы окружной прокурор, за неимением новых доказательств, снял с подсудимого все обвинения и отпустил на свободу. Его честь Роберт Саер, тот самый человек, который председательствовал на прошлом процессе по делу Дэвида, отклонил прошение и назначил новый суд^{635}. А затем не позволил выпустить Дэвида под залог. Лэмсона перевели обратно в тюрьму Сан-Хосе — туда, где он начал бороться за свою жизнь.

Это было очень странное чувство — трепет от того, что возвращаешься в прежнюю камеру. Через месяц после того, как Верховный суд штата Калифорния вынес решение, Дэвид Лэмсон вышел из тюрьмы Сан-Квентин чисто выбритый и в том же самом твидовом костюме, в котором поступил туда примерно четырнадцать месяцев назад.

— Я так счастлив^{636}, — признался он репортерам. — Мне все равно, что теперь будет. Когда я сюда попал, казалось, это билет в один конец^{637}. Как хорошо снова увидеть воду с палубы катера. И пусть даже идет дождь. По-моему, сегодня отличный денек!

Через несколько часов Дэвид ступил на территорию тюрьмы округа Санта-Клара. Там его ждали обе сестры и мать. Им позволили устроить в отдельной столовой праздничный обед, завершившийся пирогом с мороженым^{638}. Правда, Бебе с ними не было. Дэвид опасался видеться с ней — новое расставание, если его опять упекут за решетку, нанесло бы дочке еще большую травму. Бебе верила, что папа вернется из «больницы» через месяц, как раз к Рождеству. По ночам Дэвид садился за пишущую машинку, которую ему раздобыли. В тишине раздавался стук клавиш, освещенных лучом настольной лампы.

Адвокаты трясли перед прокурором документами со статистикой одной из страховых компаний, по данным которой травмы от случайных падений в ванне ежегодно уносили жизни тридцати тысяч человек^{639}. Защитники Дэвида надеялись, что прокурор снимет обвинение в связи с недостаточностью новых улик, но получили отказ. Окружной прокурор твердо решил отправить Лэмсона на виселицу.

18 февраля 1935 года начался отбор присяжных, и с самого начала процесса на команду защиты свалился подарок — словно божественное вмешательство. Один из присяжных случайно поскользнулся и упал в ванне отеля, после чего его тело покрылось синяками. Адвокат Дэвида быстро воспользовался удачным стечением обстоятельств. «Маккензи сразу же и, конечно, предав свои действия огласке, договорился с отелем, чтобы в ванне каждого номера, где остановились присяжные, положили нескользящие коврики»^{640}, — отметил репортер одной из газет.

Оскар Генрих улыбнулся отличным новостям от судьи. Криминалисту наконец-то позволили без помех продемонстрировать результаты следственного эксперимента и анализа брызг крови. Более того, ему разрешили воссоздать в зале суда ванную комнату^{641}, чтобы он мог наглядно продемонстрировать свою гипотезу несчастного случая^{642}.

«Оседая, она соскользнула вниз и перевесилась через бортик ванны, — пояснял Оскар, указывая на ассистентку. — Мы повторили эксперимент трижды, и результат неизменно оказывался один и тот же. Тело располагается именно там, где, по моим расчетам, находился источник выброса крови».

Заключение Оскара произвело на жюри впечатление, однако окончательно не убедило. Присяжные проголосовали девять к трем за обвинительный приговор^{643}. Дэвид был потрясен, но старался не падать духом. Может, до окружного прокурора наконец дойдет, что новый суд не имеет смысла? Увы, вскоре назначили третье слушание. Оскар выбился из сил и мечтал, чтобы это дело поскорее закончилось, пока он не подорвал здоровье.

Ожидая в камере очередного суда, назначенного на ноябрь, Дэвид редактировал рукопись. На трехстах тридцати восьми страницах документального повествования автор рассказывал о заключенных тюрьмы Сан-Квентин — о тех, кто больше года находился с ним бок о бок в ожидании смертной казни. Несколько месяцев назад крупнейшее нью-йоркское издательство «Чарльз Скрибнерс Санс» выкупило права на книгу, и теперь газеты по всей стране печатали большие отрывки скупой прозы, написанной осужденным за убийство.

«Говорят, когда в человека попадает высокоскоростная пуля, поначалу боль не чувствуется — только онемение, — вспоминал Дэвид о дне, когда услышал свой приговор. — Это было так же. Я ощутил, как застыли мышцы лица. В голове ни одной мысли, я весь сосредоточился на одном: во что бы то ни стало сохранить спокойное выражение лица и не двигаться. Сидеть ровно и с достоинством принять новость»^{644}.

В сентябре 1935 года, пока Дэвид ждал третьего суда, его произведение издали^{645}. Книга «Мы, идущие на смерть: тюрьма глазами смертника»[57] стала бестселлером, а общественное мнение вроде бы качнулось в сторону автора. Читателей привело в восторг повествование, изобличающее коррумпированную судебную систему и пропагандирующее гуманное отношение к людям, приговоренным к высшей мере наказания.

«Лягушка на дне колодца верит, будто небо не больше метра. Ведь это все, что она видит, — сетовал Дэвид. — У меня нет ни сил, ни желания писать оптимистичную книгу. Слишком долго я пробыл в Сан-Квентине»^{646}. Литературные критики Америки восхищались творением Дэвида, особенно подкупала искренность его слов. «Лос-Анджелес таймс» превозносила яркие образы в книге. Критики оценили свежий взгляд и уникальный выразительный язык автора. «Это настоящий призыв к сознательности, а не к милосердию. Тяжелое копье, нацеленное в нашу броню невежества, которое, хочется думать, ее пробьет»^{647}, — отозвались из «Нью-Йорк таймс».

Александр Вулкотт, легендарный обозреватель журнала «Нью-Йоркер», икона литературной критики, назвал произведение Дэвида «принципиально значимым»^{648}. «Книга, к которой мои мысли возвращались чаще, чем к любой другой из прочитанных за год». Вместо того чтобы ездить по городам, представляя свою книгу, самый известный начинающий автор Америки неделями разглядывал небо сквозь зарешеченное окно камеры. Дэвиду Лэмсону было не до празднования литературного успеха.

С третьим судом, назначенным на ноябрь 1935 года, вышла заминка — при отборе членов жюри произошла ошибка, и судья вновь объявил об аннуляции процесса^{649}. Упорный прокурор добился четвертого суда. Но тут его честь Роберт Саер заявил о самоотводе^{650}. К тому моменту Дэвид провел уже больше года в тюрьме Сан-Хосе и больше двух лет в заключении. И все это время не виделся с дочерью. А ведь малышка находилась на расстоянии считаных километров вместе с его сестрами и матерью.

В марте 1936-го, почти три года спустя после смерти Аллен, состоялся четвертый суд^{651}, на котором были представлены те же улики и те же свидетели, что и в прошлые разы. Присяжные снова не смогли прийти к единому мнению: девять к трем за обвинительный приговор. Заседатели по-прежнему не до конца верили в передовые научные методы, но и слова прокурора полного доверия не вызывали. Осознавая, что за четыре процесса тридцать присяжных осудили Дэвида Лэмсона, обвинение задумалось о пятом раунде. Однако в апреле 1936 года окружной прокурор, истратив почти 70 тысяч долларов, сменил гнев на милость. «Мы неустанно трудились, пытаясь собрать дополнительные судебные доказательства. Однако мы не в силах представить ничего нового»^{652}, — заявил он.

Услышав новости, Дэвид в своей камере рухнул на стул. Он провел за решеткой больше двух с половиной лет, включая тринадцать месяцев в блоке для смертников в тюрьме штата Калифорния и три полноценных судебных процесса, и, наконец-то, все кончено! 3 апреля 1936 года Дэвида Лэмсона освободили.

Пятилетняя девочка с минуту разглядывала красивого джентльмена в темном костюме^{653}.

— Кто этот дядя? — спросила она, обернувшись к тетушке.

— Твой папа, — ласково ответила доктор Маргарет Лэмсон.

Бебе снова посмотрела на мужчину, и ее глаза расширились от изумления.

— Папочка! — воскликнула она, подбегая к нему. — Но где же ты будешь спать?

Дэвид заулыбался. Словарный запас малышки стал гораздо богаче — одно из многих различий между двухлетним и пятилетним ребенком. Дэвид поцеловал дочку, и на него обрушился поток утверждений, вопросов и требований.

— Тебе нужно побриться! — тараторила Бебе. — Почитай мне прямо сейчас!

Вот и все. После трех лет, проведенных в разлуке с семьей, Дэвид Лэмсон начал планировать новую жизнь с дочерью^{654}. После небольшого отдыха он занялся текстом, написанным в тюрьме Сан-Хосе, — книга прекрасно продавалась, а значит, могла стать гарантией стабильного будущего. В 1937 году на основе произведения «Мы, идущие на смерть» сняли одноименный фильм. Дэвид, всерьез увлекшись литературой, помог написать сценарий о мужчине, которого похитили бандиты, чтобы свалить на беднягу совершенные ими убийства. Приговоренный к высшей мере наказания жадным прокурором с политическими амбициями, несчастный томился в блоке для смертников, пока друзья старались добиться для него освобождения.

Выйдя из тюрьмы, Дэвид в том же году женился во второй раз. Его супруга, тоже писательница, удочерила крошку Бебе. После премьеры фильма Дэвид написал еще одну нашумевшую книгу под названием «Омут» — литературное произведение, основанное на реальной истории его судебного дела. Дэвид стал профессиональным писателем, автором более восьмидесяти статей в крупных журналах. В 1975 году в возрасте семидесяти двух лет Дэвид Лэмсон скончался в своем доме в Лос-Альтос, в Калифорнии.

Вернувшись на свободу и добившись колоссального профессионального успеха, он до конца жизни нес в душе тяжкий груз. После смерти Лэмсона его дочь дала единственное интервью, в котором заявила: «Он никогда не рассказывал о подробностях дела, но всегда отзывался о матери с любовью. Я росла в совершенно нормальной и счастливой семье, хотя случившееся с моим отцом, безусловно, стало тяжелой психологической травмой, от которой он так и не оправился»^{655}.

За время, проведенное в Сан-Квентине, Дэвид Лэмсон успел проникнуться симпатией к некоторым заключенным. Зато американская система правосудия вызывала у него отвращение. Дэвид был освобожден, но не оправдан — словно человек, вынужденный смотреть на шрамы от снятых кандалов. Каждый раз, вспоминая день своего отъезда из тюрьмы Сан-Квентин, он ощущал гнет вины. «Я взглянул на блок смертников. Помахал рукой… с чувством легкого стыда, ведь мне повезло, — писал он в „Мы, идущие на смерть“. — Вы ощущаете беспомощность и горечь, которые подпитывают друг друга до тех пор, пока не сливаются в злобное, ядовитое бессилие от того, что впереди ждет виселица»^{656}.

Американское правосудие глубоко разочаровало и Оскара Генриха. Несмотря на все его усилия, наука едва ли вызывала доверие в залах суда. Впрочем, на— дежда на лучшее еще оставалась.

В 1935 году, между первым и вторым судом над Дэвидом Лэмсоном, с Оскаром связался профессор биохимии Калифорнийского университета в Беркли. Доктор Пол Кирк^{657} интересовался криминалистикой и попросил Оскара представить доклад для Американского химического общества на симпозиуме по микрохимии. Там собирались ученые, специализирующиеся на анализе крошечного количества вещества, подобного образцам улик с места преступления. Оскар поведал доктору Кирку о трудностях с присяжными в деле Лэмсона и о борьбе криминалистов за продвижение науки в судах. «Как вы, несомненно, заметили в ходе процесса над Лэмсоном, микрохимику сложно донести свою мысль до присяжных, так как они с трудом понимают, о чем идет речь»^{658}. За десятилетия, посвященные криминалистике, Оскар усвоил горький урок: «То, что им трудно сразу понять, отвергается».

Оскар посоветовал Кирку и другим биохимикам не повторять его ошибок и максимально упрощать свою речь, рассказывая о сложных исследованиях. Пять месяцев спустя Кирка впервые пригласили расследовать уголовное преступление — убийство пожилого сапожника в Тусоне, штат Аризона. Полиция поручила Кирку исследовать волос, найденный в руке убитого. Увы, дело так и не было раскрыто.

Следуя рекомендации Оскара, Август Фольмер предложил Кирку присоединиться к их факультету в качестве преподавателя криминалистики в Калифорнийском университете в Беркли. В 1955 году Кирк, работавший экспертом-криминалистом, выступал на одном из самых печально известных процессов в американской истории, в ходе которого разбиралось уголовное дело доктора Сэма Шеппарда из Огайо^{659}. Считается, что именно оно легло в основу сериала и художественного фильма «Беглец».

Сходство между делами Дэвида Лэмсона и Сэма Шеппарда поражало: оба достойные, привлекательные мужчины, у обоих замечательные супруги, и обоих судят за то, что забили жен до смерти. Национальные СМИ подробно освещали каждое из этих дел, публикуя скандальные заголовки и выставляя обоих мужчин порочными злодеями. Сэм Шеппард утверждал, что дрался с проникшим в дом грабителем с «густой шевелюрой», которому затем удалось сбежать. Присяжные не поверили нейрохирургу и вынесли ему смертный приговор.

Шеппард провел десять лет в тюрьме, пока Верховный суд США не назначил новое разбирательство, аргументируя тем, что прошлый процесс журналисты превратили в «балаган». В 1966 году доктор Кирк заявил, что, судя по типу следов крови, Сэм Шеппард не совершал убийство. Биохимик проанализировал кровь, обнаруженную на наручных часах подсудимого, брызги на стенах, а также высоту расположения пятен. Все это, по мнению Кирка, указывало на то, что убийцей был другой человек. Присяжные поверили, и Шеппард получил оправдательный приговор.

В ходе процесса над Дэвидом Лэмсоном Оскар встречался в зале суда с превосходными экспертами — патологоанатомами с опытом работы на месте преступления и в прозекторской. Однако в современном судоустройстве их медицинской квалификации было бы недостаточно, чтобы выступать на большинстве процессов с заключением о результатах анализа брызг крови. Применение АБК требует знаний в области прикладной математики, физики и других сложных научных дисциплин. Патологоанатомы, как правило, не владеют столь широким спектром предметов — в отличие от Оскара Генриха. Химик по образованию, благодаря предыдущим профессиям он освоил биологию и физику и в итоге стал самым квалифицированным экспертом из всех. Но даже выводы Оскара следовало бы проверять.

«Можно легко определить, к примеру, текла ли кровь быстро или медленно. Однако некоторые эксперты пытаются экстраполировать свои выводы за пределы того, что можно проверить, — предупреждала Национальная академия наук США в своем отчете 2009 года. — Неточности, связанные с анализом брызг крови, огромны»^{660}.

Результаты проведенных Оскаром исследований пятен крови очень зависели от толкования — это было его мнение, а не факт. В ходе современных следственных мероприятий АБК часто проводится не экспертами-криминалистами, владеющими гидродинамикой и сложной математикой, а сотрудниками полиции, у которых нет ни научной подготовки, ни необходимых знаний. В отчете Национальной академии наук отдельно оговаривалось, что АБК должен проводиться лишь квалифицированными специалистами. А затем, представляя результаты анализа суду, экспертам следует в точности объяснить полученные величины. Результаты АБК не могут служить единственным доказательством в уголовном деле. «Как правило, трактовка результатов анализа брызг крови скорее субъективна, чем научна», — указано в отчете.

Все-таки АБК слишком ненадежен, чтобы рисковать свободой… или жизнью подозреваемого. В деле Дэвида Лэмсона не удалось сделать однозначный вывод. Даже если бы в ходе следственного эксперимента Оскар по-настоящему воссоздал падение и удар о край раковины, которые привели бы к гибели добровольца, исполнявшего роль жертвы, все равно осталась бы масса переменных. Человеческое тело очень непредсказуемо.

Кроме того, имеет право на существование еще одна теория, которая допускает и вывод Оскара о том, что Аллен погибла от удара об умывальник, и позицию прокурора, утверждающего, что женщину убили. Если Дэвид Лэмсон убил супругу в приступе ярости, поддавшись внезапному импульсу, зачем ему было приносить из сада чугунную трубу? А вдруг он швырнул ее об раковину, и от удара затылок Аллен проломился, что привело к смерти и к появлению извилистых параллельных трещин? Эту теорию никто суду не представил, но улики свидетельствовали о том, что события могли развиваться и таким образом.

Смерть Аллен Лэмсон навсегда останется загадкой. И до сих пор неясно, то ли Оскар Генрих помог освободить невинного человека… то ли убийцу.

К 1953 году бизнес Оскара Генриха и предприятия других экспертов пережили самый нестабильный период в стране, и теперь криминалистика процветала. В последующие десятилетия возникла цифровая дактилоскопия, развивалась токсикология, появился анализ ДНК — все науки, созданные в помощь правоохранительным органам для облегчения раскрытия преступлений.

Некоторые современники Оскара Генриха стали ключевыми фигурами в истории уголовного права. Август Фольмер, коллега Оскара по Калифорнийскому университету в Беркли, сыграл важнейшую роль в развитии уголовного правосудия^{661}. Келвин Годдард предложил ряд важных усовершенствований в баллистике^{662}. Доктор Пол Кирк помогал Фольмеру основать в Калифорнийском университете Школу криминологии, где образование мог получить каждый желающий^{663}.

Эдвард Оскар Генрих стал одним из наиболее влиятельных ученых-криминалистов. Его прославленную трудовую деятельность изучают историки и начинающие следователи. Многие из работ Оскара в буквальном смысле хрестоматийны — уже многие десятилетия их изучают студенты. Основываясь на опыте великого ученого, использовавшего анализ почерка для составления психологического портрета убийцы священника, в ФБР стали обучать своих агентов выявлять привычки преступника для установления его личности.

Годы спустя после того, как Оскар в деле отца Хеслина положил начало судебной геологии, эта наука стала широко применяться в раскрытии преступлений и обличении убийц. Его новаторский метод фотографирования улик с помощью сравнительного микроскопа, впервые представленный в деле Мартина Колвелла, стал огромным прорывом для судебной баллистики. Этот метод также используется до сих пор.

Судебная энтомология, впервые в Америке примененная Оскаром в деле Бесси Фергюсон, и сегодня служит мощным инструментом в арсенале следователей. Насекомые служат ключевыми уликами в бесчисленном множестве расследований, начиная с прецедентного дела с участием Оскара в 1925 году.

Его дедуктивные выводы в деле об ограблении поезда в горах Сискию и по сей день считаются одним из самых ярких примеров анализа трасологических улик. По мнению историков криминалистики, Оскар первым разработал метод скрупулезной сортировки, категоризации и учета улик — лучший способ стать организованным сыщиком. Криминалист разделял улики по принципу ЧТО произошло, ГДЕ и КОГДА (в каком порядке). Классификацией ученого уже воспользовались тысячи следователей.

Каждый семестр Оскар изумлял студентов историями с мест преступлений и из лаборатории. Пожалуй, это и есть его величайшее наследие — почти тридцать лет преподавания криминологии в Калифорнийском университете в Беркли. Тысячи студентов учились у Оскара, осваивали его технические приемы, а затем применяли эти навыки в работе. Прославленный преподаватель самой знаменитой в стране школы криминологии, Оскар внес огромный вклад в развитие уголовного правосудия.

Оскар Генрих не только изобрел ряд инновационных приемов в криминалистике, но и усовершенствовал сомнительные методы — например, анализ почерка и анализ брызг крови (оба ныне считаются лженаучными). По правде говоря, они могут нанести серьезный ущерб правосудию, если выступают в качестве основного доказательства. В последнее время эти методы все реже применяются детективами для подтверждения гипотез в уголовных расследованиях. К сожалению, и после Оскара были попытки реабилитировать псевдонауку.

В 1932 году первый директор ФБР Эдгар Гувер создал федеральную криминалистическую лабораторию^{664} и стал нанимать собственных экспертов и спецагентов, дабы уменьшить зависимость от вне— штатных специалистов вроде Оскара Генриха. Однако в 1997 году Министерство юстиции раскритиковало лабораторию ФБР за использование сомнительных методов, в частности, сравнительный анализ пули и свинца[58], результаты которого пагубно повлияли на десятки уголовных расследований. «В ходе следствия было установлено, что в отделах лаборатории, отвечающих за анализ взрывчатки, химикатов, ядов и других веществ, часто применялись ненадлежащие методы. Это вынудило руководство ФБР пересмотреть семьсот прошлых и текущих дел, дабы установить, сколько из них пострадало от некачественной работы»^{665}, — сообщалось в «Нью-Йорк таймс».

Оскар Генрих предупреждал, что неаккуратная работа, выполненная плохо обученными криминалистами, может поставить под удар все уголовное правосудие, и он был прав. Недавние исследования, проведенные представителями «Инносенс проджект», показали, что неквалифицированные сотрудники лабораторий и сомнительные методы, например, анализ следов укуса или сравнение следов обуви, ответственны почти за половину ошибочных приговоров^{666}.

В отчете Национальной академии наук 2009 года приводятся пугающие доказательства того, что криминалистические лаборатории по всей стране нуждаются в основательной ревизии^{667}: в частности, им не хватает стандартизованных методов и грамотно обученных экспертов. Основной критике подверглись самые популярные криминалистические дисциплины: дактилоскопия, идентификация огнестрельного оружия, анализ следов укуса, анализ брызг крови, а также почерковедческая экспертиза и анализ волос. Весь этот инструментарий десятилетиями использовался для поимки преступников.

Поскольку обучение экспертов очень сильно отличается в зависимости от агентства, в результате создается нестабильность, которая, по мнению Национальной академии наук, должна насторожить всех причастных к уголовному расследованию. Также нет единообразия в сертификации экспертов и криминалистических лабораторий. В большинстве случаев от практикующих криминалистов не требуется предоставления официальных документов или хотя бы диплома, подтверждающего владение профессиональными методиками. Львиная доля криминалистических дисциплин не имеет обязательных аттестационных программ. Судьи, ведущие дела, в ходе которых применялись результаты АБК^{668}, позволяли свидетельствовать «экспертам», прошедшим лишь четырехчасовые курсы по обучению данному методу!

В отчете академии наук затрагивается еще один важный момент — федеральные и местные агентства ощущают острый дефицит материальных ресурсов, персонала и оборудования, необходимых для «создания и дальнейшего функционирования надежной системы криминалистических лабораторий».

Национальная академия наук рекомендовала внести множество изменений, в частности, подвергнуть тщательной независимой проверке криминалистические техники, имеющие слабую научную базу — то есть практически все отрасли криминалистики, за исключением анализа ДНК и токсикологии. Многое в криминалистике появилось внутри правоохранительных структур, и конкретные наработки, в отличие от научных методик, никогда не подвергались тщательным систематическим проверкам и экспертным оценкам. Это необходимо менять для обеспечения надежности системы уголовного правосудия.

Академия предложила создать независимое федеральное агентство, которое установило бы единые стандарты в криминалистике путем финансирования исследовательской и образовательной деятельности^{669}. Это позволило бы достичь наиболее объективной картины через сотрудничество научного сообщества и правоохранительных органов. Настойчивый призыв активно поддержал Конгресс и Белый дом — однако, по состоянию на 2020 год, все так и осталось на бумаге.

Все чаще адвокаты просят отбирать экспертов по стандарту Дауберта — с учетом их научной компетентности^{670}. Судьи в присутствии членов жюри оценивают, достаточна ли квалификация специалиста, допустимы ли применяемые им криминалистические методы, утверждения и доказательства. И хоть, как правило, служители закона слабо разбираются в научной методологии, последнее слово остается за ними. Увы, лженаука по-прежнему проникает в залы суда.

В 1992 году Кэмерон Тодд Уиллингем^{671} был приговорен судом Техаса к смертной казни по обвинению в поджоге, из-за которого погибли три его дочери — годовалые близнецы и их двухлетняя сестра. Уиллингем настаивал на своей невиновности, однако полицейские следователи доказывали, будто огонь возник в результате использования горючей жидкости. Почти двадцать лет спустя ведущие эксперты по поджогам объявили, что доказательства ненадежны, и благодаря новым сведениям Уиллингема оправдали. Однако было уже слишком поздно — в 2004 году Кэмерона Тодда Уиллингема казнили.

Сомнительные криминалистические методики могут привести к трагедиям даже спустя долгое время. В 2014 году в Калифорнии покончил с собой бывший специалист по анализу места преступления^{672}. Это случилось после того, как его ДНК ошибочно связали с преступником, совершившим изнасилование и убийство четырнадцатилетней девочки в 1984 году. После смерти Кевина Брауна судья признал, что молекулы ДНК специалиста могли оказаться на теле жертвы из-за перекрестного загрязнения во время исследований — видимо, в той лаборатории действовали ныне устаревшие стандарты. Браун наложил на себя руки, считая, что его до конца жизни будут подозревать в убийстве.

Изучая эпоху становления криминалистики, мы можем извлечь массу важнейших уроков. Расследования должны начинаться с честных, образованных офицеров полиции, не брезгующих тщательной оперативной работой. Публике следует интересоваться работой стражей правопорядка, не препятствуя их работе. А на судей не должна влиять репутация эксперта — прежде всего стоит оценить, имеет ли смысл выдвигаемая гипотеза. Америке надлежит сохранять лидирующую позицию в развитии криминалистики с помощью федерального финансирования и исследовательской работы. Признания не должны служить достаточным основанием для обвинительного приговора. Как выясняется, не менее четверти ошибочных вердиктов основаны на ложных признаниях^{673}. Вторая серьезная проблема — это ошибки свидетелей при опознании.

Все отрасли криминалистики не застрахованы от погрешностей, даже анализ ДНК. Американцам остается лишь надеяться, что следователи станут усиленно собирать надежные улики и зацепки ради поиска истины, нежели подведут все под вывод, который понравится публике. Оперативники и эксперты должны обогащать свой рабочий инструментарий с помощью скрупулезных изысканий в криминалистике, психологии, составлении психологических портретов преступников. А затем эти методы должны пройти тщательную проверку на соответствие самым высоким научным стандартам надежности. И если проверка не будет пройдена, значит, не такая уж большая разница между преступниками и остальным обществом! И даже единственный невинно осужденный являет собой наглядное свидетельство провала системы правосудия!

Оскар Генрих навсегда запомнил дело Дэвида Лэмсона, одно из самых противоречивых в практике криминалиста. В конце присяжных больше всего смутили именно научные доказательства. Жизнь Дэвида Лэмсона удалось спасти не потому, что он был невиновен, а из-за разногласий ведущих криминалистов страны относительно улик.

Оскару так и не удалось добиться безоговорочного доверия к криминалистике в зале суда, однако благодаря ему присяжные смогли гораздо лучше понять, как ученые в белых халатах стоят на страже безопасности общества.

«Не представляю, кем я буду, перевалив через опасный рубеж восьмого десятка: сердцеедом, калекой или евнухом? — признался Оскар Джону Бойнтону Кайзеру в 1950 году, за несколько месяцев до своего семидесятилетия. — Скорее всего, конечный результат окажется где-нибудь между первым и вторым вариантом. Впрочем, грех жаловаться: ведь я почти дожил до конца отведенных „дней лет наших“»[59]^{674}.

За двадцать лет, минувших после череды судов над Дэвидом Лэмсоном, Оскар Генрих раскрыл еще порядка тысячи преступлений самого разного масштаба: начиная от убийств и заканчивая фальшивомонетничеством и поддельными завещаниями. Ученый видел, как его мальчики превращались в сильных мужчин, но оба сына по-прежнему старались угодить требовательному отцу. Мортимер и Теодор пережили бомбардировки и снайперские обстрелы во время Второй мировой войны. Морт^{675} был награжден медалью «Пурпурное сердце» за ранение, полученное в бою в заливе Лейте во время Тихоокеанской кампании. Позже его удостоили «Бронзовой звезды». Теодор^{676} также получил «Бронзовую звезду» и прочие почести. А самым впечатляющим достижением Тео во время Второй мировой стало его участие в знаменитой команде «Охотников за сокровищами» — в группе искусствоведов и музейных хранителей из четырнадцати союзных стран, задачей которой была идентификация и возвращение шедевров мирового искусства, украденных нацистами.

Оба сына Оскара пошли по стопам отца^{677}, хоть и не в полной мере. Мортимер начал изучать криминалистику и сделался экспертом-почерковедом. Некоторое время отец и сын вместе работали над делами о сомнительных документах, пока Морт не устроился в Гавайский банк в Гонолулу. В начале 1940-х Оскар и Тео колесили по Европе в качестве экспертов-искусствоведов; в итоге сын стал помощником куратора отдела живописи музея Метрополитен в Нью-Йорке, а позже начал преподавать историю искусств в Йоркском университете в Торонто.

Разногласия между Теодором и Оскаром из-за финансовых проблем так и не утихли: несмотря на то что Теодор работал в музее Метрополитен, сорокатрехлетний сын по-прежнему просил денег у отца. За месяц до смерти пожилой криминалист сказал Тео, что не сможет выйти на пенсию, пока не заткнет все дыры в бюджете. «Я до сих пор жду, когда ты приведешь свои финансовые обязательства в порядок, причем по собственному разумению, — заявил Оскар сыну в августе 1953-го. — Бывали времена, когда ты, оказавшись без гроша в кармане, нуждался в сочувствии и помощи. Однако, по-моему, те дни давно позади»^{678}.

В октябре 1952-го Оскар перенес обширный инсульт^{679} — несомненный знак, что пора снизить рабочую нагрузку. Но семидесятидвухлетний ученый, жизненные силы которого с возрастом убывали и подтачивались хронической гипертонией^{680}, не придал значения этому сигналу и по-прежнему не вылезал из своей лаборатории, проводя там до пятидесяти пяти часов в неделю^{681}. Филиал в Сан-Франциско пришлось закрыть из-за неподъемной арендной платы. Оскар мечтал об отпуске, но был связан долгами по рукам и ногам. Ученый твердо решил не бросать работу в лаборатории, дабы обеспечить своей супруге Марион финансовую стабильность.

«Единственное, что мне досаждает, так это тревога твоей матушки по поводу рвения, с которым я до сих пор работаю, — жаловался он Тео. — Недавно я установил перила на лестницу по пути с нижних этажей на жилые»^{682}.

Как и раньше, Оскар давал сыновьям советы, исходя из собственного горького опыта, в частности, полученного в сражениях с конкурентами. Время не смягчило его отношений с этими коллегами, а соперничество лишь усиливало взаимную вражду.

«Когда ты достигнешь в своем деле высот и обретешь успех, обязательно найдутся те, кто станет утверждать, будто ты добился всего лишь благодаря взяткам и личным связям, а не таланту, — предупреждал Мортимера отец. — Не обращай на них внимания и продолжай наращивать мастерство»^{683}.

Оскар с радостью проводил время с внуками — тремя детьми Мортимера. И хоть ученый жалел о несостоявшейся карьере писателя, казалось, он был доволен тем, что публиковал полезные статьи и книги по криминалистике. Несмотря на постоянное ворчание по поводу финансовой безответственности сыновей, Оскар просто обожал Тео и Мортимера. Криминалиста огорчало, что сыновья не заинтересовались семейным бизнесом, зато утешала мысль, что он оставит после себя ценное наследие.

«Считаю своим важнейшим достижением полноценное воспитание обоих сыновей и то, что каждый из них может и стремится внести собственный вклад в благосостояние общества, в котором они живут и работают, — признался Оскар в письме к Тео. — Это была нелегкая ноша для вашего отца, однако я ни мгновения не сомневался в конечном результате»^{684}.

23 сентября 1953 года, поздним вечером, когда Оскар работал в лаборатории, с ним случился второй инсульт. Врачи пять дней боролись за жизнь ученого, родные дежурили у его кровати в больнице. Лучший друг, Джон Бойнтон Кайзер, отправил 29 сентября трогательную телеграмму: «Удачи! Скорейшего выздоровления! Несмотря на ваши блестящие достижения, мир все еще нуждается в вас, а друзья надеются, что вы добавите новые награды к уже имеющимся»^{685}.

К сожалению, телеграмма пришла слишком поздно. Накануне Оскар скончался, не приходя в сознание^{686}. В каком-то смысле вместе с ним умерла и легенда «Американского Шерлока Холмса». Страницы книг по истории криминалистики усыпаны отпечатками пальцев Оскара Генриха — ведь многие из его методик используются до сих пор. Сегодняшние эксперты называют его «величайшим американским криминалистом начала двадцатого века»^{687}.

«Практически в одиночку он восстановил репутацию свидетелей-экспертов в американских судах, — отметил один писатель-криминалист. — Одаренный невероятными дедуктивными способностями, словно сошедшими со страниц книги, Генрих стал легендой криминалистики, заслужив славу, которая распространилась далеко за пределы его родной страны».

Оскар никогда не гнался за общественным вниманием — наоборот, общественное внимание преследовало его. Великий криминалист был словно сияющий луч света во мраке преступности. Никто не сумел достичь тех же вершин мастерства в уголовных расследованиях — ни во времена Оскара, ни теперь. Едва ли сегодня можно встретить детектива с подобным уровнем знаний в стольких же дисциплинах — специалиста, который сочетает эту подготовку с уникальной интуицией на месте преступления и железной логикой в лаборатории. И это грустно, ведь своего часа ждут по-настоящему сенсационные дела, необъяснимые загадки современности, но, чтобы раскрыть их, нужен Американский Шерлок Холмс вроде Эдварда Оскара Генриха.

Один из самых любопытных фактов об этой книге, признаюсь как автор, — процесс ее создания. Все чуть не пошло прахом еще до того, как было написано первое слово. Несколько лет назад я прочла статью об ограблении поезда в горах Сискию в Американской энциклопедии преступлений (спорим, вы и не слыхали о ней?), и мне бросилось в глаза прозвище Эдварда Оскара Генриха — «Американский Шерлок Холмс». Неужели человек, пишущий о преступности, мог бы пропустить такое сравнение?

Я как раз искала тему для своей второй книги, и идея написать биографию показалась мне соблазнительной. Я нашла коллекцию Генриха в Калифорнийском университете в Беркли, которая, к моему восторгу, оказалась очень и очень крупной. Невероятно крупной. Как выяснилось, университет отказался ее каталогизировать именно из-за невероятных объемов. Слишком уж много единиц хранения. На сайте имелась форма заявки на ознакомление с коллекцией, которое можно подать работнику архива, — нечто вроде публичного ходатайства. Прежде всего я должна была объяснить, для каких целей мне понадобилось именно это собрание. Я написала, что являюсь доцентом кафедры журналистики Техасского университета в Остине и автором-документалистом и твердо убеждена: Эдвард Оскар Генрих — один из выдающихся криминалистов в американской истории. Этот человек заслуживает, чтобы о нем написали книгу.

Я отправила заявку… и прождала два месяца. Наконец, мне ответил младший сотрудник библиотеки Банкрофта. Новости были ужасные: в ближайшее время они не планируют заниматься коллекцией Генриха. Персонала не хватает, а это не первоочередная задача. В конце письма сотрудник библиотеки добавил нечто вроде: «Вы представляете, насколько огромна коллекция?» Да, я представляла. А кроме того, я понимала, что на кону стоит моя книга. Несколько недель спустя я снова написала сотруднику архива: «Может, они передумают?»

Через день или два я получила письмо от Лары Михельс, заведующей архивом библиотеки. Ее ответ меня обрадовал: «Да, мы подготовим коллекцию». Она просмотрела некоторые материалы и согласилась, что Эдвард Оскар Генрих был выдающейся личностью. Лара сообщила, что займется коллекцией лично.

Коробки с собранием Генриха, более ста штук, находились в отдельном хранилище, неподалеку от библиотеки. В течение полутора лет Лара Михельс раз в неделю отправлялась туда и целый день каталогизировала коллекцию. Я ликовала, но в то же время меня тревожило, что дело будет продвигаться ужасно медленно. Так и получилось. Однако Михельс провела титаническую работу, зарегистрировав каждую вещь, каждую мелочь. Она скрупулезно прочла каждый документ, внимательно ознакомилась с каждым вещдоком, бережно хранимым Генрихом (видимо, эти предметы ему вернула полиция). Лара Михельс не пропустила ничего.

Получая от нее по электронной почте фотографии самых интересных находок, я, как никто, осознавала их значимость — ведь это помогало мне узнать Оскара Генриха чуть больше. Когда Лара, наконец, справилась с инвентаризацией коллекции, она распечатала лично для меня специальный каталог и пригласила в хранилище, чтобы я могла поскорее приступить к исследовательской работе. С такой задачей она сталкивалась впервые.

Пока Лара подготавливала коробки, я фотографировала предметы, связанные с уголовными расследованиями, которым Генрих посвятил всю свою жизнь. Мы говорили о его биографии, семье и делах, над которыми он работал. Лара указала мне на расследования, которые стоило включить в книгу, так как по ним имелось больше всего материалов. Я похвасталась, что нашла стенограммы каждого из процессов с участием криминалиста. Показала письма из коллекции Теодора Генриха, хранящейся в Реджайнском университете, в Канаде. А Лара посоветовала найти в архиве Калифорнийского университета в Беркли еще два собрания, принадлежавших Джону Бойнтону Кайзеру и Августу Фольмеру. Михельс с живым интересом смотрела фотографии Дэвида Лэмсона, которые мне удалось разыскать в Стэнфордском университете. А я, узнав о самоубийстве Августа Генриха, первым делом написала Ларе.

По-моему, нет лучших взаимоотношений в издательском деле, чем те, что складываются между автором и архивистом, если оба искренне пекутся об успехе книги. Если бы не Лара Михельс и Калифорнийский университет в Беркли, Эдвард Оскар Генрих и его труд канули бы в Лету. Мои бесконечные благодарности университету и Ларе лично!

А вот еще некоторые люди, которые заслуживают моей признательности. Потрясающая Джойс Пендола, проверявшая достоверность информации — мой на— дежный ангел-хранитель, как и всегда. Бывший окружной прокурор, профессор права Дэвид Шеппард — чудесный слушатель и рассказчик. Выдающийся журналист и хорошая подруга Памела Коллофф, которая помогала писать об анализе брызг крови, ужасно сложном предмете. Ким Фромм, профессор психологии Техасского университета, сумевшая понять суть странностей в характере Оскара Генриха. Дэниел Уэскотт, директор Центра судебной антропологии Университета штата Техас, который рассказал мне о нескольких вариантах разложения тела (его участие понадобилось во время работы над несколькими главами).

Доктора Джилл Хейтенс и Стивен Корнгут, уважаемые неврологи, консультировали меня по делу Аллен Лэмсон. Доктор Хейтенс даже вызвалась помочь с воссозданием смертельного падения Аллен. Правда, мы решили не рисковать. Огромная благодарность Тине Шори и Дези Родригес, которые ездили со мной в тир и мудро отошли в сторону, когда я училась стрелять из крупнокалиберного оружия.

С моей стороны было бы невежливо не отметить ряд людей из Техасского университета, особенно Джея Бернхардта, декана Колледжа связи Муди, и директора Школы журналистики Кэтлин Макелрой. В течение нескольких лет я получала щедрую финансовую помощь от Фонда для преподавателей кафедры журналистики, основанного Морин Хили Дечерд, выпускницей университета 1973 года. И я очень благодарна за это. А еще я очень рада, что мы регулярно видимся в Техасском университете с моей двоюродной сестрой, Дианой Доусон, так как наши кабинеты на одном этаже. Много лет назад именно ее пример вдохновил меня заняться журналистикой. И я с огромным удовольствием преподаю на самом лучшем факультете журналистики в стране — поддержка студентов для меня по-настоящему бесценна!

Спасибо Беке Оливер, исполнительному директору Писательской лиги Техаса и гениальному организатору, которая верила в меня с самого начала. Очень помогла и Эмили Донохью из американского разведывательно-аналитического агентства «Стратфор».

Для меня честь впервые работать с издательством «Дж. П. Путнамс Санс». Я потрясена, насколько талантлива эта команда. Мне очень повезло встретиться с группой настоящих энтузиастов своего дела, которые искренне болели за мою книгу и помогали ее готовить. Особенно хотелось бы отметить: Айвана Хелда, президента; Салли Ким, главного редактора; Кэти Гринч, помощника руководителя отдела рекламы; Эшли Макклей, директора по маркетингу; Бреннин Каммингс, помощника руководителя отдела маркетинга; Габриэллу Моньелли, помощника редактора. Я в неоплатном долгу перед выпускающим редактором и моей хорошей подругой Мишель Хаури — одаренным специалистом, которая может превратить обычный текст в увлекательное повествование. Что бы я без нее делала!

Эта книга так бы и висела грустным заброшенным файлом где-то на жестком диске, если бы не мой литературный агент Джессика Пэпин из «Дистель, Гудрич и Бурре». Нет никого в этом опасном книго— издательском мире, кому бы я доверяла больше.

Моим техасским девочкам, лучшим подругам, с которыми мы уже тридцать лет вместе — я продолжаю писать книги только ради того, чтобы закатывать для вас лодочные вечеринки на озере Тревис.

Моему покойному отцу, Роберту Оскару Доусону, выдающемуся профессору права, тридцать семь лет преподававшему в Техасском университете. Он с детства учил меня, что даже один невинно осужденный человек — это слишком много.

И, наконец, Дженни, Элле и Квинн; а также моим родителям Линн и Джеку Лефевр; родителям моего супруга, Сандре и Чарли Уинклерам; и моим деверям, Чаку Уинклеру и Шелтону Грину — благодаря всем вам мой корабль плывет дальше!

^{1} Его верхняя челюсть отличалась массивностью — Bessie Ferguson case, 1925, carton 24, folder 5, Edward Oscar Heinrich Papers, BANC MSS 68/ 34 c, Bancroft Library, University of California, Berkeley.

^{2} Люди с ОКРЛ — Encyclopedia of Mental Disorders, http://www.minddisorders.com; the expertise of Dr. Kimberly Fromme, professor of Clinical Psychology at the University of Texas at Austin.

^{3} …микроскопы всех мыслимых видов… — photo in 89–44, box 175, file 2291, Theodore Heinrich Collection, Dr. John Archer Library, University of Regina, Saskatchewan, Canada.

^{4} «Кровь, моча, кал и влажность: сборник опытов» — Blood, Urine, Feces and Moisture: A Book of Tests — University of California at Berkeley library catalogue: search «Edward Oscar Heinrich».

^{5} Число убийств… выросло на целых восемьдесят процентов по сравнению с предыдущим десятилетием — Mark Thornton, «Policy Analysis No. 157: Alcohol Prohibition Was a Failure», Cato Institute, July 17, 1991, «Prohibition was criminal»; Encyclopedia.com, «Crime 1920–1940».

^{6} ФБР, на тот момент именовавшееся еще Бюро расследований — History of the FBI, Federal Bureau of Investigations, https://fas.org/irp/agency/doj/fbi/fbi_hist.htm.

^{7} Чаще всего жертвами преступников становились женщины, чья новообретенная независимость — «‘Sex Appeal’ Responsible for U. S. Crime Wave», Times of India, March 22, 1926.

^{8} «Следы ног — вот главный ключ к разгадке дела» — «Foot-Print Is the Best Clue», Casper Star Tribune (WY), January 17, 1928.

^{9} Одним из величайших криминалистов Америки — Katherine Ramsland, «He Made Mute Evidence Speak: Edward O. Heinrich», Forensic Examiner 16, no. 3 (Fall 2007): 2.

^{10} В 1910 году, когда Генрих открыл первую в США частную криминалистическую лабораторию — Max M. Houck, ed., Professional Issues in Forensic Science, (Amsterdam: Elsevier, 2015), 3; carton 5, folder 5, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{11} Журналисты прозвали Эдварда Оскара Генриха «Американским Шерлоком Холмсом» — Reno Gazette— Journal, February 18, 1930.

^{12} Именно он ввел новаторскую практику составления психологического портрета преступника — Tom Bevel and Ross M. Gardner, Bloodstain Pattern Analysis, 3rd edition (Boca Raton, FL: Taylor & Francis, 2008).

^{13} Ее супруг любил сжигать мусор — Criminal No. 3730, In the Supreme Court of the State of California, the People of the State of California vs. David Lamson (San Francisco: Pernau-Walsh Print. Co., October 1934), 114, 112–18.

^{14} Садовые обрезки, завядшие артишоки — Ibid., 117, 247.

^{15} Между роскошными особняками профессорско-преподавательского состава — Theresa Johnston, «These Old Houses», Stanford Magazine, November/December 2005.

^{16} Четвертый год Великой депрессии, который позже назовут самым тяжелым — «Great Depression History», History.com, October 29, 2009, https://www.history.com/topics/great-depression/great-depression-history.

^{17} Внушительная трехэтажная резиденция — «Was ‘Bathtub Murder’ an Accident?» Decatur Herald (IL), July 1, 1934.

^{18} Преподаватели Стэнфорда по-прежнему обучали студентов и занимались научной деятельностью — «History of Palo Alto», https://www.cityofpaloalto.org/gov/depts/pln/ historic_preservation/ history_of_palo_alto.asp.

^{19} Аллен отличалась естественной красотой — Lamson Murder Case Collection (SC0861), 1933–1992, Department of Special Collections and University Archives, Stanford University.

^{20} «…вы подниметесь от побережья до вершины горы…» — «The Campus as a Game Refuge», in «Clippings, articles, publications» in ibid.

^{21} …активно участвовали в жизни университета… — Ibid.

^{22} …Дэвид заведовал отделом продаж… — Supreme Court of the State of California, 14–15.

^{23} …уже год читал студентам курс рекламы… — «The 1930s: Continued Growth», Stanford: 125 Years of Journalism, http://www.125yearsofjournalism.org/1930s.

^{24} «Ей требовалось интеллектуальное занятие» — Supreme Court of the State of California, 258.

^{25} Лэмсоны были респектабельной парой… — Supreme Court of California statement PEOPLE v. LAMSON, 1 Cal.2d 648 (San Francisco: Pernau-Walsh Print. Co., October 1934), 1.

^{26} Самые обеспеченные горожане Пало-Альто — Ibid., 17.

^{27} «Мне казалось, они вполне счастливы» — Supreme Court of the State of California, 28–29, 111, 364–65.

^{28} Всю зиму страдавшей от жутких синуситов — Ibid., 257–58.

^{29} Практически все в крошечной ванной сияло белизной — «Experiment Summary», dated June 20, 1933, in the «Lamson» folder found in carton 71, folder 31–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{30} У бедняжки от слабости подкашивались колени — Frances Theresa Russell and Yvor Winters, The Case of David Lamson (San Francisco: Lamson Defense Committee, 1934), 30.

^{31} Аллен всегда была хрупкой — Lamson Murder Case Collection.

^{32} Когда резервуар наполнился почти наполовину — «Testimony of Chief H. A. Zink Given at Second Trial», Lamson Murder Case Collection, 7.

^{33} В дверь позвонили — Supreme Court of the State of California, 121.

^{34} Ощущение было жуткое — The expertise of Dr. Jill Heytens, neurologist.

^{35} Тело молодой женщины перевесилось через край прохладного снаружи резервуара ванны — Lamson Murder Case Collection.

^{36} «Я рыхлил землю и пропалывал сорняки…» — Supreme Court of the State of California, 117.

^{37} «Я отметила, что он делает два дела разом» — Ibid., 112.

^{38} «Дэвид сказал, что я могу смело зайти в дом через парадную дверь…» — Ibid., 121.

^{39} «Я даже не знаю, как описать…» — Ibid., 130.

^{40} «О боже, мою жену убили!» — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 49.

^{41} «Сначала я заметил кровь на полу…» — David Lamson, We Who Are About to Die (New York: Charles Scribner’s Sons, 1936), viii.

^{42} «К счастью, я плохо помню, что случилось потом…» — Ibid.

^{43} «Звоните в полицию!» — Supreme Court of California statement PEOPLE v. LAMSON, 2.

^{44} Кто-то из соседей сообщил, что его крики были слышны за сотню метров — «Husband Is Held When Wife Killed», Healdsburg Tribune (CA), May 30, 1933.

^{45} «Больше всего врезались в память мелкие, незначительные детали» — Lamson, We Who Are About to Die, viii — ix.

^{46} Одна из соседок, миссис Браун, обнаружила безутешного Лэмсона — «Lamson Sits Silent as He Hears Charges», Santa Cruz News (CA), June 16, 1933.

^{47} «Помню испуганное, искаженное горем лицо соседки…» — Lamson, We Who Are About to Die, xi.

^{48} «Миссис Браун, согнувшись, терла пол» — «Testimony of Chief H. A. Zink», 2–3.

^{49} На место преступления выехали восемь офицеров полиции — Supreme Court of the State of California, 138.

^{50} «Кто мог сделать такое?» — Supreme Court of California statement PEOPLE v. LAMSON, 2.

^{51} Кровь Аллен разнесли чуть ли не по всем углам небольшого дома — Supreme Court of the State of California, 131; «Experiment Summary», dated June 20, 1933, in the «Lamson» folder found in carton 71, folder 31–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{52} Аллен потеряла около половины общего объема крови… — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 36.

^{53} «Через десять минут после того, как прибыли полицейские…» — Lamson, We Who Are About to Die, ix.

^{54} «Шериф Уильям Эмиг высказал предположение, что ее убили» — «Prominent Young Palo Alto Woman Is Found Dead in Bath Tub with Gaping Hole in Back of Her Head», Santa Cruz News (CA), May 30, 1933.

^{55} Мальчика выкрали из семейного особняка — «Lindbergh Kidnapping», FBI.gov, https://www.fbi.gov/ history/famous-cases/lindbergh-kidnapping.

^{56} «Таинственный человек: новая деталь в запутанном деле» — «Mystery Man Adds New Theory Puzzle», Madera Daily Tribune (CA), June 1, 1933.

^{57} «Посетитель» (о статусе Лэмсона в тюрьме) — Ibid.

^{58} На стенах с помощью клейкой ленты были развешаны фотографии Аллен и Бебе — We Who Are About to Die, 10–11.

^{59} Обе сестры и мать безоговорочно верили в невиновность Дэвида — «Steadfast and True», Oakland Tribune, October 1, 1933.

^{60} «Никому из нас и в голову не приходило…» — Lamson, We Who Are About to Die, ix.

^{61} В доме Лэмсонов темноволосая женщина лежала ничком… — Lamson Murder Case Collection; «Experiment Summary», dated June 20, 1933, «Lamson» folder, carton 71, folder 31–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{62} «Дверь ниже стекла сильно забрызгана…» — Ibid.

^{63} Генрих впервые в Америке использовал анализ брызг крови (АБК)… — R. H. Walton, Cold Case Homicides: Practical Investigative Techniques (Boca Raton, FL: CRC Press, 2014), 23.

^{64} «Педантичный маленький человечек» — «Lamson Aide Hits State; Pipe Clean», Press Democrat (Santa Rosa, CA), September 12, 1933.

^{65} Ученый, который в 1910 году открыл первую в Америке частную криминалистическую лабораторию… — Houck, Professional Issues in Forensic Science, 3.

^{66} «Никакой я не Шерлок Холмс!» — Eugene Block, The Wizard of Berkeley (New York: Coward-McCann, 1958), 28.

^{67} «Я обнаружил достаточно улик…» — «Not Guilty to Be Plea by Lamson», Santa Cruz News (CA), June 21, 1933.

^{68} «Место удара я отметил крестиком» — Nancy Barr Mavity, «Two Criminologists Reveal Evidence that Convinced Them of Lamson Innocence», Oakland Tribune, February 13, 1934.

^{69} Альбертине едва стукнуло двадцать — http://dahlheimer-bebeau.com/Heinrich/RM-HeinrichKlemm/b98.htm#P121

^{70} «Детьми мы зарабатывали несколько центов…» — Block, The Wizard of Berkeley, 29–34.

^{71} …он составил заметку… — Letter from Kaiser to Jacqueline Noel, May 2, 1946, box 2, John Boynton Kaiser Papers, BANC MSS 75/ 48 c, Bancroft Library, University of California, Berkeley.

^{72} «Причина самоубийства остается неизвестной» — «Suicide at Glendale», Tacoma Daily News, October 7, 1897; «With the Aid of a Rope», Seattle Post— Intelligencer, October 8, 1897.

^{73} «Среди самых ранних воспоминаний…» — Letter from Heinrich to Kaiser, October 9, 1922, box 12, folder 27, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{74} Он занимался по ночам, чтобы стать фармацевтом — «Memoranda of Experience», carton 4, Edward Oscar Heinrich Papers; Joseph Fink, «Pharmacy: A Brief History of the Profession», The Student Doctor Network, January 11, 2012.

^{75} «Аптека — это настоящая лаборатория бихевиористской психологии» — Block, The Wizard of Berkeley, 29–34.

^{76} «Мне приходилось расшифровывать выписанные врачами рецепты» — James Rorty, «Why the Criminal Can’t Help Leaving His Card», St. Louis Post-Dispatch, November 9, 1924.

^{77} «Меня впечатляла разница…» — Block, The Wizard of Berkeley, 32.

^{78} «Мне бы радоваться…» — Letter from Heinrich to Marion, May 12, 1932, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{79} Оскар и Марион сыграли свадьбу — «College Romance Brings Wedding», San Francisco Call, August 27, 1908.

^{80} Вскоре после женитьбы перед Оскаром открылись новые карьерные горизонты — The American City, volume XX (New York: The Civic Press, January — June 1919); «There Is a Destiny», Who’s Who in America, February 1926; series 3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{81} Биография Августа Фольмера — Frances Dinkelspiel, «Remembering August Vollmer, the Berkeley Police Chief Who Created Modern Policing», Berkeleyside, January 27, 2010.

^{82} …применение… скополамина, так называемой сыворотки правды… — «Getting Confessions by New Truth Serum», Baltimore Sun, August 12, 1923.

^{83} «Главная задача полицейского…» — Jeremy Kuzmarov, «What August Vollmer, the Father of American Law Enforcement, Has to Teach Us», HuffPost, October 4, 2016.

^{84} В Америке создавался первый полицейский колледж — August Vollmer, Albert Schneider, «School for Police as Planned at Berkeley», Journal of Criminal Law and Criminology 7, no. 6 (1917): 877–98.

^{85} «Программа рассчитана на три года…» — Harold G. Schutt, «Advanced Police Methods in Berkeley», National Municipal Review, volume XI (1922), 81.

^{86} Преподавание в Калифорнийском университете — Document titled «Memoranda of Experience», found in carton 3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{87} «Я заставлю вас испытать легкий трепет, а потом содрогнуться…» — Letter from Heinrich to Kaiser, June 30, 1920, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{88} «…шахматная доска в полицейском участке…» — Letter from Heinrich to Kaiser, June 23, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{89} «Расследование уголовного преступления — лишь частный случай анализа поведения…» — Ibid.

^{90} …получил должность первого главы городского комитета общественной безопасности в Боулдере, штат Колорадо… — «Boulder Appoints a City Manager», Evening Star (Independence, KS), February 19, 1918.

^{91} Биография Джона Бойнтона Кайзера — Donald G. Davis Jr. and John Mark Tucker, American Library History (Austin: University of Texas Press, 1978), 280.

^{92} «На странице 363 журнала Американской ассоциации юридических библиотек вы найдете список из десяти признаков…» — Letter from Kaiser to Heinrich, April 22, 1931, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{93} «Порой я умиляюсь тем, как вы настойчиво называете меня…» — Letter from Heinrich to Kaiser, October 31, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{94} Заговор «Гадар» — Block, The Wizard of Berkeley, 49–52; Ramsland, «He Made Mute Evidence Speak.

^{95} „Прилагаю фотокопию снимка, показывающего волосы…“ — Letter from Heinrich to Kaiser, July 9, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{96} „При первой же возможности пришлите…“ — Letter from Heinrich to Kaiser, July 19, 1946, box 28, John Boynton Kaiser Papers.

^{97} „Теперь в моем распоряжении три комнаты…“ — Letter from Heinrich to Kaiser, May 10, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{98} „Недавняя покупка автомобиля…“ — Letter from Heinrich to Kaiser, September 15, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{99} „Банкерс траст компани“ обратилась в суд за взысканием заложенного имущества» — Telegram from Kaiser to Heinrich, April 5, 1918, box 28, John Boynton Kaiser Papers.

^{100} «Величайший эксперт-криминалист Америки» — Letter from August Vollmer to Alfred Adler, July 12, 1930, box 31, August Vollmer Papers, BANC MSS C-B 403, Bancroft Library, University of California, Berkeley.

^{101} Данные о Колме и траурных вагонах — John Branch, «The Town of Colma, Where San Francisco’s Dead Live», New York Times, February 5, 2016; John Metcalfe, «Remembering San Francisco’s Ornate ‘Funeral Streetcars’», CityLab (RidgeField, NS), January 24, 2017; Terry Hamburg, «All Aboard! Getting to Cypress Lawn in Style Back in the Good Old Days», Cypress Lawn Heritage Foundation.

^{102} Информация об отце Хеслине — Jean Bartlett, «Modern-day Polygraph Dates Back to 1921 Murder in Pacifica», Mercury News (San Jose, CA), March 12, 2013.

^{103} …лишь десять дней назад — Norma Abrams, «Father Heslin’s Housekeeper Accounts for Priest’s Auto», San Francisco Chronicle, August 6, 1921.

^{104} …больше всего жизней… уносил туберкулез — «Early Research and Treatment of Tuberculosis in the 19th Century», Historical Collections at the Claude Moore Health Sciences Library, http://exhibits.hsl.virginia.edu/alav/tuberculosis.

^{105} Материалы об исчезновении отца Хеслина — People v. Hightower, Court of Appeal of California, First Appellate District, Division One, January 18, 1924, 65 Cal. App. 331 (Cal. Ct. App. 1924).

^{106} …уровень безработицы удвоился — David R. Weir, «A Century of U. S. Unemployment, 1890–1990: Revised Estimates and Evidence for Stabilization», Research in Economic History 14 (1992): 301–46.

^{107} …на четверть подскочил уровень преступности — Thornton, «Alcohol Prohibition Was a Failure», «Prohibition was criminal», Encyclopedia Britannica, «Crime 1920–1940».

^{108} Для содействия полиции Бюро сухого закона «делегировало» свои полномочия членам Ку-клукс-клана… — Kat Eschner, «Why the Ku Klux Klan Flourished Under Prohibition», Smithsonian Magazine, December 5, 2017.

^{109} …количество арестов за вождение в нетрезвом виде выросло на восемьдесят процентов — Thornton, «Prohibition Was a Failure», «Prohibition was criminal».

^{110} Братья Ньютон — Patricia Holm, «Newton Boys», Texas State Historical Association, June 15, 2010.

^{111} …внимательно вгляделся в очертания букв… — carton 70, folder 75–77, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{112} О записках от похитителя с требованием выкупа — John Bruce, «The Flapjack Murder», in San Francisco Murders, ed. Allan R. Bosworth and Joseph Henry Jackson (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1947), 213–18.

^{113} …самолеты искали с воздуха… — «Airplane to Help Authorities in Efforts to Locate Father Heslin», Santa Cruz Evening News (CA), August 4, 1921.

^{114} «Священника похитили ради тайного венчания?» — «Was Priest Kidnaped to Wed Pair?» Oakland Tribune, August 4, 1921.

^{115} «Я уже все сказала!» — Abrams, «Father Heslin’s Housekeeper Accounts for Priest’s Auto».

^{116} История почерковедческого анализа — Forensic Document Examination: A Brief History, National Institute of Standards and Technology.

^{117} …фальшивого завещания в Монтане… — «Murray Will Is Forgery Is Opinion of Handwriting Experts of California», Great Falls Tribune (MT), June 22, 1921.

^{118} В 2009 году Национальная академия наук США провела крупное исследование… — Committee on Identifying the Needs of the Forensic Sciences Community, National Research Council, Strengthening Forensic Science in the United States: A Path Forward (Washington, D. C.: National Academies Press, 2009), 184.

^{119} «В ряде случаев фальшивки определялись…» — Ibid., 166–67.

^{120} …менее авторитетная дисциплина — графология — Russell W. Driver, M. Ronald Buckley, and Dwight D. Frink, «Should We Write Off Graphology?» International Journal of Selection and Assessment 4, no. 2 (April 1996): 78–86.

^{121} «Обратите внимание, как мои строки устремляются ввысь…» — Letter from Heinrich to Kaiser, January 31, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{122} «Автор документа страдает психическим расстройством…» — «Experts Believe Writer of Ransom Letter Demented», San Francisco Chronicle, August 6, 1921

^{123} «Я должен выполнять всю черную подготовительную работу…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 6, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{124} Но второй эксперт оказался еще хуже… — Carton 70, folder 75–77, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{125} …государственные обвинители, представляющие американское правительство, добились ареста Макговерна за дачу ложных показаний — United States v. Chauncey McGovern, G. R. No. 2731 (November 6, 1906).

^{126} «Автор послания — кондитер» — Block, The Wizard of Berkeley, 81.

^{127} Первый известный психологический портрет уголовного преступника… — Katherine Ramsland, «Criminal Profiling: How It All Began», Psychology Today, March 23, 2014; «Offender Profiling», World Heritage Encyclopedia, 2015.

^{128} «На этот шаг меня толкнула судьба…» — «$15,000 Ransom for Priest Is Asked in New Kidnap Note», Santa Ana Register (CA), August 10, 1921.

^{129} «Судя по почерку, автор послания невменяем» — Bruce, «The Flapjack Murder», 222.

^{130} Тем временем новый неподтвержденный слух о якобы тайно доставленном в полицию третьем письме — «An Old-Time Scoop in San Francisco», Editor & Publisher, September 10, 1921.

^{131} …в резиденцию архиепископа на Фултон-стрит, с северо-западной стороны парка Аламо-сквер — «1000 Fulton Street», Dona Crowder, http:// www.donacrowder.com/ 1000-Fulton-Street.

^{132} …отлично смотрелся бы на раскаленных улицах Палм-Бич — «Art Collection» section of the Metropolitan Museum of Art website.

^{133} «Я этого человека не знаю» — «An Old-Time Scoop in San Francisco».

^{134} Незнакомца звали Уильям А. Хайтауэр — Bruce, «The Flapjack Murder», 222–24.

^{135} …недолюбливал католиков — «Religious Fundamentalism, Twentieth Century History», BBC article; Grant Wacker, «The Rise of Fundamentalism», National Humanities Center.

^{136} …тайный склад контрабандного алкоголя — вполне обычное дело для 1920-х — Evan Andrews, «10 Things You Should Know about Prohibition», History.com, January 16, 2015.

^{137} На плакате был нарисован пожилой старатель… — Bruce, «The Flapjack Murder», 225.

^{138} «Если тело там, вы уж полегче с лопатой…» — Ibid., 226.

^{139} «Готовьтесь!» — «An Old-Time Scoop in San Francisco», «Missing Priest Was Murdered», Chanute Daily Tribune (KS), August 11, 1921.

^{140} «Странно же меня отблагодарили…» — Block, The Wizard of Berkeley, 86.

^{141} «Отец Хеслин принес высочайшую жертву…» — «Father Heslin Poured Forth Own Blood in Adoration of God, Says Archbishop in Tribute», San Francisco Chronicle, August 14, 1921.

^{142} «У основания лезвия отмечается небольшой след…» — Carton 70, folder 75–77, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{143} «А теперь я займусь остальными предметами…» — Block, The Wizard of Berkeley, 86–93; and carton 70, folder 75–77, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{144} Оскар подверг песчинки, взятые с лезвия ножа и с палатки, петрографическому анализу… — James Gregory McHone, «Polarizing, Petrographic, Geological Microscopes», May 11, 2013, http:// earth2geologists.net/ Microscopes/

^{145} История судебной геологии — Alastair Ruffell and Jennifer McKinley, «Forensic Geoscience: Applications of Geology, Geomorphology and Geophysics to Criminal Investigations», Earth— Science Reviews 69, no. 3–4 (March 2005): 235–47.

^{146} «Локаровский принцип обмена» — Claude Roux et al., «The End of the (Forensic Science) World as We Know It?: The Example of Trace Evidence», Philosophical Transactions of the Royal Society B 370, no. 1674 (August 2015).

^{147} «Пять лет на грани банкротства…» — Carton 70, folder 75–77, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{148} В 1920-е о психозах знали еще очень мало, адекватного лечения шизофрении не существовало — Phil Hickey, «Legacy of Abuse», Behaviorism and Mental Health, October 2, 2011; Zeb Larson, «America’s Long-Suffering Mental Health System», Origins: Current Events in Historical Perspective 11, no. 7 (April 2018), Jess P. Shatkin, «The History of Mental Health Treatment», New York University School of Medicine, 21, 24, 30, 33.

^{149} «Если мне предстоит выступление в суде…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 15, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{150} «Он бахвалился перед газетчиками…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 6, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{151} «Если бы не чрезвычайный интерес к этому расследованию…» — Ibid.

^{152} «Какая разница, что она говорит…» — Bruce, «The Flapjack Murder», 233–34.

^{153} Биография Джона Ларсона — Ezra Carlsen, «Truth in the Machine: Three Berkeley Men Converged to Create the Lie Detector», California Magazine, Spring 2010.

^{154} Полиграф Джона Ларсона — «John Larson’s Breadboard Polygraph», The Polygraph Museum, http://www.lie2me.net/thepolygraphmuseum/id16.html, «Psychologists Called Upon to Solve Murder», San Francisco Chronicle, August 18, 1921.

^{155} Вскоре он придумал супергероя женского пола… — Чудо-женщину — Sarah Sloat, «The Bunk Science that Inspired ‘Wonder Woman’,» Inverse, June 6, 2017.

^{156} «…его тайно вывезут из города…» — «Story of Hightower Is Gradually Being Broken by Police», Madera Mercury (CA), August 14, 1921.

^{157} «О боже! Это он!» — «Housekeeper for Heslin Positive in Her Identification», San Francisco Chronicle, August 17, 1921.

^{158} …ошибочное свидетельское опознание — основная причина вынесения незаслуженных приговоров — «In Focus: Eyewitness Misidentification», The Innocence Project, October 21, 2008, https://www.innocenceproject.org/in— focus— eyewitness-misidentification.

^{159} «У меня голова пухнет от мыслей…» — «Hightower Preparing for Plea of Insanity», Freeport Journal-Standard (IL), August 16, 1921.

^{160} «Я больше не могу…» — «‘I Never Saw Her Before’, Hightower Declares When Faced by ‘Dolly Mason’,» Oakland Tribune, August 16, 1921.

^{161} Той же ночью Хайтауэра усадили на неудобный деревянный стул — «Prisoner’s Nerves Shattered by Evidence Connecting Him with Priest’s Murder», Oakland Tribune, August 17, 1921.

^{162} Показатели аппарата — Carlsen, «Truth in the Machine».

^{163} «Подозреваемый скрывал важные факты…» — «Psychologists Called Upon to Solve Murder», San Francisco Chronicle, August 18, 1921.

^{164} «Обыкновенное смущение или страх дают иную картину» — «Detect Falsehoods by Blood Pressure», Bend Bulletin (OR), March 10, 1922.

^{165} …«безоговорочным доверием в научном сообществе»… — National Research Council, Strengthening Forensic Science, 88.

^{166} …«логика и методология исследования научно обоснована…» — D. Daubert, et al. v. Merrell Dow Pharmaceuticals, Inc., United States Court of Appeals, 9th Circuit (June 28, 1993), 593.

^{167} Август Фольмер ошибался — «The Truth About Lie Detectors (aka Polygraph Tests)», American Psychological Association, August 5, 2004, Kerry Segrave, Lie Detectors: A Social History (Jefferson, NC: McFarland & Company, 2003), 17–18.

^{168} «Последнее время я слишком много размышляю…» — Bruce, «The Flapjack Murder», 237–38.

^{169} Заседание началось с выступления репортера Джорджа Линна — «Priest’s Grave Sought at Eerie Midnight Hour», Morning Register (Eugene, OR), October 6, 1921.

^{170} …со стороны обвинения побывало более дюжины свидетелей… — «Evidence Web Tightens», Los Angeles Times, October 7, 1921.

^{171} «Еще не стемнело…» — «Hightower Abductor Is Word», Santa Ana Register (CA), October 10, 1921.

^{172} «Не стоит этого делать» — «Doris Shirley Putnam Shatters Alibi Story of Wm. Hightower; New Testimony Is Produced», San Francisco Chronicle, October 7, 1921.

^{173} «Жаль, что у тебя такая короткая память, детка» — Bruce, «The Flapjack Murder», 237.

^{174} «Это доказательство… стало самым серьезным оружием в арсенале обвинения» — «Bad Day for Hightower», Riverside Daily Press (CA), October 8, 1921.

^{175} «Взгляните на букву „D“…» — Block, The Wizard of Berkeley, 92–93.

^{176} «Прощайте, преступники и расследования!» — Letter from Kaiser to Heinrich, October 22, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{177} «Вчера нам поступил экземпляр „Судебной химии“ Лукаса…» — Letter from Kaiser to Heinrich, October 25, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{178} «Мне пришло в голову, что вы могли бы опубликовать в „Литературном вестнике“…» — Letter from Kaiser to Heinrich, September 30, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{179} «Ваше предложение насчет серии статей довольно интересно…» — Letter from Heinrich to Kaiser, October 31, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{180} «Внимательно ознакомился с вашими нелестными отзывами о предложенных мной заголовках…» — Letter from Kaiser to Heinrich, November 10, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{181} …присяжные вернулись в зал суда с вердиктом — «Jury Finds Hightower Guilty of Killing Priest», Des Moines Register, October 14, 1921.

^{182} «Мы считаем подсудимого виновным в убийстве первой степени» — «Hightower Gets Life Tomorrow», Santa Cruz Evening News (CA), October 14, 1921.

^{183} «Ну что, ребята, похоже, некоторое время вы меня не увидите» — Ibid.

^{184} «На мой взгляд, кашу заварил Хайтауэр…» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 3, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{185} «Нож однозначно доказывал связь…» — Letter from Heinrich to Kaiser, October 31, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{186} «Что бы ни думали присяжные и публика…» — «Pastor Convicted of Murder, Says Innocent», Lansing State Journal, October 14, 1921.

^{187} «Я не испытываю никаких чувств, ни на кого не обижаюсь…» — «Half His Life Left in Prison, 86-Year-Old Man Goes Free», Amarillo Globe-Times (TX), May 24, 1965; «Priest Slayer Receives Parole After 43 Years», Fresno Bee (CA), March 30, 1965.

^{188} Вирджиния Рапп умирала — Greg Merritt, Room 1219: The Life of Fatty Arbuckle, the Mysterious Death of Virginia Rappe, and the Scandal That Changed Hollywood (Chicago: Chicago Review Press, 2013), 42.

^{189} Двадцатишестилетняя — Find a Grave, Room 1219.

^{190} Танцовщица Мод Дельмонт — «Film Tragedy Uncovers Rum ‘Road’ on Coast», Washington Times, September 19, 1921.

^{191} …врачи не обнаружили травм, явных следов сексуального насилия — Merritt, Room 1219, 42.

^{192} В смежном номере повсюду стояли бутылки с виски, джином, бурбоном и вином… — Andy Edmonds, Frame— Up!: The Untold Story of Roscoe «Fatty» Arbuckle (New York: William Morrow & Co., 1991), 154; Merritt, Room 1219, 8.

^{193} Роско «Толстяк» Арбакл — Gilbert King, «The Skinny on the Fatty Arbuckle Trial», Smithsonian Magazine, November 8, 2011; Sheerin, «‘Fatty’ Arbuckle and Hollywood’s First Scandal».

^{194} Построенный в 1904 году, отель «Святой Франциск»… — «History», Westin St. Francis, https://www.westinstfrancis.com/hotel-features/history; «St. Francis Hotel», Clio.com, https://www.theclio.com / web/ entry? id= 37932.

^{195} Биография Вирджинии Рапп — Jude Sheerin, «‘Fatty’ Arbuckle and Hollywood’s First Scandal», BBC News, September 4, 2011; Merritt, Room 1219, 42; Edmonds, Frame-Up! 213–14.

^{196} Вечером того же дня Вирджинию Рапп перевезли в ближайшую больницу — Merritt, Room 1219, 43.

^{197} Доктора выдвинули новый диагноз… — Ibid., 45, 63.

^{198} …больная страдала хроническим циститом — Sheerin, «‘Fatty’ Arbuckle and Hollywood’s First Scandal».

^{199} «Подумать только…» — «To Think I Led Such a Quiet Life!» Cincinnati Enquirer, September 13, 1921.

^{200} …в его…поместье, выстроенное в духе тюдоровской готики — Charles F. Adams, Murder by the Bay: Historic Homicide in and about the City of San Francisco (Sanger, CA: Quill Driver Books/Word Dancer Press, 2005), 144.

^{201} «Мисс Рапп выпила пару коктейлей…» — «Probe of Death Party in S. F. Hotel Started», Oakland Tribune, September 10, 1921.

^{202} «Я умираю! Я умираю!» — «Arbuckle to Be Held for Death Probe», Oakland Tribune, September 10, 1921.

^{203} «Мы слышали, как стонала мисс Рапп…» — Ibid.; «Probe of Death Party in S. F. Hotel Started».

^{204} Актриса Зей Превон рассматривала находившихся в кабинете мужчин — «Arbuckle Witnesses in Hightower Case», Santa Ana Register (CA), September 30, 1921.

^{205} «Как долго они там пробыли?» — «Arbuckle Guest Gives Version of Frisco Orgy», Arizona Republic, September 28, 1921.

^{206} «И я, и мистер Ю’Рен, и начальник полиции…» — «Arbuckle Jailed for Murder; Bail Is Denied», Los Angeles Times, September 11, 1921.

^{207} Полицейские арестовали Арбакла, предъявив ему обвинение в убийстве — «Brady to Ask Indictment of Film Comedian», September 12, 1921.

^{208} Дэвид «Малыш» Бендер с любопытством разглядывал нового соседа — «Prison Mates Eager to Talk with Arbuckle», San Francisco Chronicle, September 12, 1921; «Arbuckle Held Without Bail», Ogden Standard-Examiner (UT), September 12, 1921; «Jail Doors Are Closed on Roscoe Arbuckle; Charge of Murder Follows Death of Actress; ‘Now I’ve Got You!’ Cry Ascribed to Star», Cincinnati Enquirer, September 12, 1921.

^{209} «Мы должны стать друзьями!» — «‘Fatty’ Arbuckle Plays Grim Real Life Role Behind Bars», Minneapolis Star Tribune, September 12, 1921.

^{210} «Сегодня утром я инког[нито] прибыл на место…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 16, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{211} В пятницу, 16 сентября — «Microscope May Be Fateful to Fatty Arbuckle», Salisbury Evening Post (NC), November 14, 1921; Carton 69, folder 9–11, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{212} Оскар собирал их несколько часов — «Witnesses in Star’s Murder Case Watched», Los Angeles Evening Herald, September 19, 1921.

^{213} Оскар забрал чемодан с одеждой Вирджинии Рапп, которую та носила на вечеринке… — Merritt, Room 1219, 10.

^{214} «Как вам известно, я и сама в тот день выпила немало…» — «Film Tragedy Uncovers Rum ‘Road’ on Coast».

^{215} Федеральные агенты заявили об обнаружении подземной железной дороги для перевозки алкоголя — Ibid.

^{216} «Несмотря на действие закона…» — Ibid.

^{217} «Следуя указаниям Брэди…» — «Criminologist Has Evidence to Convict ‘Fatty’?» Sioux County Index (IA), September 23, 1921.

^{218} «Я вижу четкую связь…» — Letter from Heinrich to Kaiser, February 14, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{219} «Кажется, около двух часов я от него оторвался…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 23, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{220} «Сделал несколько важных открытий…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 16, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{221} «Представляю, как вы позабавились…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 26, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{222} «Вы советуете поговорить со здешними горничными…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 23, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{223} «Между прочим, в местных подпольных барах появился новый коктейль…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 15, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{224} «Толстяк» чертовски виновен по всем пунктам — Letter from Heinrich to Kaiser, September 16, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{225} «Арбакл схватил ее…» — «Witness Reveals Story of ‘Party’», Tulsa Daily World, September 13, 1921.

^{226} «Представленные материалы…» — «Arbuckle Films to Be Barred», Washington Times, September 12, 1921.

^{227} В свои сорок пять умный и амбициозный Брэди был отчасти и политиком — Scott P. Johnson, Trials of the Century (Santa Barbara, CA: Greenwood Publishing Group, 2010), 243.

^{228} Присяжные при коронере — «Immediate Inquest Over Body of Young Actress Is Ordered by Coroner», Oakland Tribune, September 12, 1921.

^{229} «Сначала говорила, что на нее набросился Арбакл…» — «Nurse Relates to Police Story Told by Dying Actress», Oregon Daily Journal, September 11, 1921.

^{230} «Больная призналась, что Арбакл вел себя с ней наедине неподобающим образом…» — «Witnesses Upset Case Against Arbuckle», Daily News (NY), September 14, 1921.

^{231} «Не люблю толстых!» — «Immediate Inquest Over Body of Young Actress is Ordered By Coroner».

^{232} «Откуда вы знаете…» — «Manslaughter Is Voted; Girls Give Evidence», Chicago Tribune, September 14, 1921.

^{233} Коллегия присяжных — «Evidence Held Insufficient for True Bill», San Francisco Chronicle, September 13, 1921.

^{234} «Мисс Зей Привон [Превон] отправлена домой…» — «State Charges Tampering with Its Witnesses», Dayton Herald, September 13, 1921.

^{235} «Я убежден, что она, как и другие свидетели, подвергались угрозам и давлению» — Ibid.

^{236} «Да, Вирджиния Рапп действительно говорила…» — «One Witness Changes Story; Another Flees San Francisco», Press and Sun-Bulletin (Binghamton, NY), September 13, 1921.

^{237} На следующий день, в ходе заседания коронерского суда, Брэди одержал еще одну победу — «Brady to Make Decision on Charges Against Arbuckle», New Castle Herald (PA), September 15, 1921.

^{238} «Он возился с халатом, вроде завязывал пояс» — San Francisco Police Court, In the Police Court of the City and County of San Francisco, State of California, Department No. 2: Honorable Sylvain J. Lazarus; The People of the State of California vs. Roscoe Arbuckle (San Francisco: The Court, 1921), 293.

^{239} «Она все стонала: „Я умираю! Я умираю!“» — State of California vs. Roscoe Arbuckle, 297.

^{240} «Он подошел к нам и заявил…» — Ibid., 299.

^{241} «Это поможет ей прийти в себя» — Ibid., 300.

^{242} …трансформируется в жуткую легенду о зверском изнасиловании Рапп бутылкой кока-колы — Merritt, Room 1219, 330.

^{243} «Вы в курсе, что это обвинение не подтверждается медицинским заключением?» — Edmonds, Frame-Up! 204.

^{244} «Я не знаю, что именно она пила…» — State of California vs. Roscoe Arbuckle, 316.

^{245} «Признайте, она попросту напилась!» — Ibid., 321.

^{246} Следующей вызвали Элис Блейк — Ibid., 331–36.

^{247} «Я умираю! Я умираю! Он сделал мне больно» — Ibid. 336.

^{248} «Я слышала, как мужчина сказал: „Заткнись!“» — Ibid., 340.

^{249} …Дельмонт неоднократно обвинялась… — Edmonds, Frame-Up! 196.

^{250} «Вот что я вам скажу, господин окружной прокурор!» — State of California vs. Roscoe Arbuckle, 350.

^{251} «Мы судим не только Роско Арбакла…» — David Yallop, The Day the Laughter Stopped (New York: St. Martin’s Press, 1976).

^{252} «Он приложил кусок льда…» — «State Fires Big Gun in Hearing Yesterday Against Roscoe Arbuckle», Morning News (Coffeyville, KS), November 22, 1921.

^{253} «Вызывается Генрих!» — Bart Haley, «Women Witnesses Aid Arbuckle Defense in Fatty’s Darkest Hour», Evening Public Ledger (Philadelphia, PA), November 23, 1921.

^{254} «Генрих говорил серьезно и хладнокровно…» — Ibid.

^{255} …приходилось мириться с насмешками Макговерна — Oscar H. Fernbach, «Dusted Door Opens Vistas to Arbuckle», San Francisco Examiner, November 23, 1921.

^{256} Показания Кейт Бреннан — «Bar Miss Rappe’s Words at Trial of Arbuckle», Pittsburgh Post-Gazette, November 23, 1921.

^{257} Подробный рассказ Оскара о работе в номере… — Carton 69, folder 9–11, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{258} «большое количество пыли…» — «The Arbuckle Trial, What Heinrich Saw Through His Microscope!» Belfast News Letter (Northern Ireland), November 30, 1921; M. D. Tracy, «Arbuckle Ready to Go on Stand», Daily Republican (Rushville, IN), November 25, 1921.

^{259}«Откуда вы знаете, что среди миллионов, буквально сотен миллионов…» — Haley, «Women Witnesses Aid Arbuckle Defense in Fatty’s Darkest Hour».

^{260} Отличия кроются в минуциях — «Fingerprint Recognition», Federal Bureau of Investigation document, https://fbi.gov/file-repository/about-us-cjis-fingerprints_ biometrics-biometric-center-of-excellences-fingerprint-recognition.pdf/view.

^{261} «Не все доказательства, полученные методом дактилоскопии, одинаково весомы» — National Research Council, Strengthening Forensic Science in the United States, 8–9, 86.

^{262} «Она повернулась на левый бок…» — Chandler Sprague, «Arbuckle Tells Jury of Finding Girl Writhing in Agony on Bathroom Floor», El Paso Times (TX), November 29, 1921.

^{263} «Мне хватило анализа отпечатков пальцев…» — «Arbuckle Woman Juror Charges Intimidations», Oakland Tribune, December 5, 1921

^{264} «То, как ловко защита…» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 3, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{265} «Родители полагают, что нужно следить за сыновьями…» — Ibid.

^{266} «Дело Арбакла и то, как оно развивается…» — Ibid.

^{267} Цели сухого закона — William E. Nelson, «Criminality and Sexual Morality in New York, 1920–1980», Yale Journal of Law & the Humanities 5, no. 2 (May 2013): 269.

^{268} Однако в суде девушек часто жестоко порицали… — Estelle B. Freedman, Redefining Rape: Sexual Violence in the Era of Suffrage and Segregation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 147–48, 160, 191.

^{269} «Существование нашей нации зависит от…» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 3, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{270} …настигла неминуемая кара, как некогда вавилонского царя Валтасара… — «Belshazzar’s Party», Daniel 5: 1–31 (Common English Bible).

^{271} «Подобно библейскому Даниилу…» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 3, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{272} Рождество 1921 года для многих американцев выдалось славным — Angela Meiquan Wang, «A Christmas Wish List in the 1920s», BuzzFeed, November 28, 2012.

^{273} Рождественский обед — Good Housekeeping’s Book of Menus, Recipes and Household Discoveries (New York: Good Housekeeping, 1922), 49–50.

^{274} История «Армии спасения» — «History of the Salvation Army», The Salvation Army, https://www.salvationarmyusa.org/usn/history-of-the-salvation-army.

^{275} «Когда Санта-Клаус явился ко мне…» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 20, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{276} «Если я слишком тороплю Марион…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 15, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{277} «Я считал своим долгом незаметно оградить ее…» — Letter from Heinrich to Kaiser, May 10, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{278} «Я до сих пор не знаю, нашел ли свое призвание…» — «Edward Oscar Heinrich», California Monthly (Berkeley, CA: Cal Alumni Association, February 1926), 344.

^{279} «Правая мужская ладонь прижимает женскую…» — «Fingerprint Sharp in Arbuckle Case», Reno Gazette— Journal, January 23, 1922.

^{280} «Не вы ли представились…» — «Former Suitor of Miss Rappe Aids Arbuckle», Oakland Tribune, November 26, 1921.

^{281} «…чтобы меня не беспокоили…» — «Fingerprint Sharp in Arbuckle Case».

^{282} «Позволю себе заметить…» — Letter from Heinrich to E. O. Tisch, April 21, 1921, box 30, folder 26, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{283} «Пожалуйста, не стесняйся обращаться за помощью, если тебе нужны дрова…» — Letter from Heinrich to his mother, October 22, 1921, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{284} «Не волнуйся, что я наживу…» — Ibid.

^{285} «Может ли человек, угнетенный невзгодами…» — Letter from Heinrich to Kaiser, October 9, 1922, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{286} «В детстве и юности…» — Ibid.

^{287} «Мистер Арбакл был на волосок от тюрьмы!» — Letter from Heinrich to Charles Hardless Jr., Esq., July 6, 1922, box 27, folder 18, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{288} «Решение единогласное, принято без обсуждения». — «Arbuckle Hopes to Do a Comeback», Boston Globe, April 13, 1922.

^{289} «Если публика не захочет меня больше видеть, значит, таков мой удел». — Ibid.

^{290} «Мне никогда не пекли именинный пирог…» — Letter from Heinrich to Kaiser, April 21, 1921, box 1, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{291} «Я двигаюсь не так быстро, больше сплю…» — Ibid.

^{292} «Рассказывал ли я вам, что Теодор перевел несколько народных песенок…» — Letter from Heinrich to his mother, November 25, 1921, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{293} «Если эта история заставит…» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 3, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{294} В начале 1925 года супруга Роско, Минта Дерфи, после семнадцати лет брака развелась с ним… — «Wife of Fatty Arbuckle Gets Divorce in Paris», Chicago Tribune, January 27, 1925.

^{295} Четыре месяца спустя Арбакл женился на своей любовнице… — «Arbuckle Hit as Sheik of Beach Party», Daily News (NY), August 6, 1928.

^{296} Особняк в Лос-Анджелесе — «Arbuckle Has $100,00 Home», San Francisco Chronicle, September 12, 1921.

^{297} «На него было больно смотреть…» — Buster Keaton, My Wonderful World of Slapstick (New South Wales, Australia: Allen & Unwin, June 1967).

^{298} …персонаж Китона под руководством Арбакла превратился в пародию на Оскара Генриха. — Yallop, The Day the Laughter Stopped, 278.

^{299} «Второго шанса не будет…» — Trial Transcript of Roy DeAutremont on the Train Robbery in Siskiyou Tunnel, Ashland Library, «Oregon Cabinet», Call # ORE CAB 364.1552 TRI, 18; «Confession of Hugh DeAutremont», June 23, 1927, Oregon State Archives DeAutremont Collection, Eugene, OR; «Confession of Ray DeAutremont», June 23, 1927, Oregon State Archives DeAutremont Collection, Eugene, OR.

^{300} Описание округа Сискию — Pepper Trail and Edgard Espinoza, «Tunnel 13: How Forensic Science Helped Solve America’s Last Great Train Robbery», Jefferson Public Radio, December 31, 2013.

^{301} Расположение засады — «Four Hold up Men Blow up Mail Car and Make Escape», Statesman Journal (Salem, OR), October 12, 1923.

^{302} …на железной дороге с самым крутым уклоном — Murder on the Southern Pacific, Oregon Historical Society, https://www.opb.org/artsandlife/series/historical-photo/oregon-historical— photo-chinese-rail-workers.

^{303} «Дорога тысячи чудес» — Southern Pacific Company, The Road of a Thousand Wonders: The Coast Line-Shasta Route of the Southern Pacific Company from Los Angeles Through San Francisco, to Portland, a Journey of Over One Thousand Three Hundred Miles (San Francisco: Southern Pacific Co., 1908).

^{304} «Золотой экспресс» — «D’Autremonts’ 1923 Escapade Marks Its 75th Anniversary», Santa Maria Times (CA), October 12, 1998.

^{305} В первой ехал почтовый вагон, за которым тянулись четыре багажных и три пассажирских. — Scott Mangold, Tragedy at Southern Oregon Tunnel 13: DeAutremonts Hold Up the Southern Pacific (Charleston: The History Press, 2013), 25; Alan Hynd, «The Case of the Murders in Tunnel 13», Time, May 12, 1930.

^{306} Рой сжал рукоятку автоматического револьвера кольт сорок пятого калибра… — Carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{307} Взрывная машинка фирмы «Дюпон», небольшая красная деревянная коробочка… — carton 28, folder 34, Edward Oscar Heinrich Papers; «What Is this Mining Device?» Cave Creek Museum fact sheet.

^{308} Братья украли машинку… — Nancy Pope, «DeAutremont Brothers Train Robbery», Pushing the Envelope, October 11, 2012, http://postalmuseumblog.si.edu/2012/10/deautremont-brothers-train-robbery.html.

^{309} Обращаться с оружием братья Д’Отремон научились с самого детства… — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 3.

^{310} «Что об этом думаешь, парнишка?» — Ibid., 19.

^{311} …на поезде везут порядка 500 000 долларов наличными и чеками — Pope, «DeAutremont Brothers Train Robbery».

^{312} В истории американского кино почетное место занимает… — Great Train Robbery by Edwin S. Porter, 1903; IMDb.

^{313} Братья Д’Отремон, как и многие молодые ребята, восхищались голливудскими вестернами — «Murder on the Southern Pacific», Oregon Experience, season 9, episode 904, Oregon Public Broadcasting, May 3, 2015; Audio interview with Ray DeAutremont by Gary Williams, tape FT-12658, 1973, Ed Kahn Collection, University of North Carolina, Chapel Hill.

^{314} …привлечении американских морских пехотинцев в качестве охраны поездов — George Corney, «Crime and Postal History: Bring in the Marines!» Marine Corps Association & Foundation, 1993, https://www.imdb.com/title/tt0000439/

^{315} …его преемником стал вице-президент Калвин Кулидж — «Calvin Coolidge Biography», Biography.com, April 2, 2014, last updated April 17, 2019.

^{316} После смерти Гардинга — «Warren G. Harding», Encyclopaedia Britannica, July 3, 2019.

^{317} …экономика отозвалась активным ростом по семь процентов в год… — «The Business of America: The Economy in the 1920s», Roaring Twenties Reference Library, Encyclopedia.com, 2006.

^{318} «Хью, ты в курсе, что нам предстоит…» — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 19.

^{319} Детство и юность братьев Д’Отремон — Ibid.

^{320} «Их семейная жизнь становилась все хуже и хуже…» — Ibid., 4.

^{321} История организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ) — «Murder on the Southern Pacific».

^{322} Преступный синдикализм — «Criminal Syndicalism Laws», Encyclopaedia Britannica, July 20, 1998.

^{323} «Я не узнавал брата. Он так изменился…» — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 8.

^{324} Вскоре после освобождения Рэй заявил брату об одной идее… — «Confession of Ray DeAutremont», DeAutremont Collection, 1.

^{325} «Мы понимали, что тогда не сможем помогать родителям…» — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 18.

^{326} Худые и невысокие — Oregon State Penitentiary, Salem, Oregon, June 24, 1927, carton 5, Southern Pacific Company Train Robbery Records, 1892–1940, BANC CA-372, Bancroft Library, University of California, Berkeley.

^{327} Братья израсходовали более шестидесяти патронов сорок пятого калибра. — Letter from a special agent with Southern Pacific Company to C. E. Terrill, the sheriff of Jackson County, November 10, 1923, Southern Oregon Historical Society Collection; Trial Transcript of Roy DeAutremont, 17.

^{328} Несколько недель они пробирались по глуши… — «Confession of Ray DeAutremont», DeAutremont Collection.

^{329} …на вокзале в Эшленде его задержал и допросил спец— агент — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 18.

^{330} «Я сильно ударился коленом о платформу…» — Ibid.

^{331} «Парни, мне наплевать!» — Ibid., 19.

^{332} «Он всегда появлялся точно по расписанию». — Ibid.

^{333} «Давай, Хью!» — Ibid.

^{334} «Больше всего я боялся…» — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 19.

^{335} Сотрудник почтовой службы США Элвин Догерти — «D’Autremonts’ 1923 Escapade Marks Its 75th Anniversary».

^{336} Прогремел чудовищный взрыв… — Carton 28, folder 34, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{337} …печка в почтовом вагоне перевернулась… — carton 28, folder 34, Edward Oscar Heinrich Papers; and «Four Hold Up Men Blow Up Mail Car and Make Escape».

^{338} «Я убил почтового служащего» — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 20.

^{339} …на пассажиров брызнули осколки лопнувших оконных стекол — «Four Hold Up Men Blow up Mail Car and Make Escape».

^{340} «Ты еще ни разу не был так близко к смерти, как сейчас!» — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 20.

^{341} «Тот парень велел сдвинуть состав вперед». — «Confession of Ray DeAutremont», DeAutremont Collection, 2.

^{342} «Я выстрелил, хоть он и держал руки вверх». — Trial Transcript of Roy DeAutremont, 20.

^{343} В живых оставался единственный свидетель, который мог их опознать, — машинист Сид Бейтс. — Mangold, Tragedy at Southern Oregon Tunnel 13, 13.

^{344} Эдвард Оскар Генрих склонился над коллекцией улик… — Work journal, October 16, 1923, folder labeled «Siskiyou train robbery», carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, Edward Oscar Heinrich Papers, 1.

^{345} Работник багажного вагона заметил, как к паровозу мчались двое мужчин. — «Train Bandits Kill Four Men in California», Baltimore Sun, October 12, 1923.

^{346} «Новостей пока нет…» — «Bandit Suspect in California», Medford Mail Tribune (OR), October 16, 1923.

^{347} …убийство Анны Уилкенс — «Wilkens Is Arrested, Charged with Murder», Madera Mercury (CA), July 15, 1922.

^{348} …убийство голливудского режиссера и актера Уиль— яма Десмонда Тейлора — Christopher Hudspeth, Ryan Bergara, and Shane Madej, «The Murder of William Desmond Taylor Is One of the Most Peculiar Unsolved Mysteries», BuzzFeed, March 2, 2018.

^{349} «Чем опытнее химик…» — Letter from Heinrich to Kaiser, October 9, 1922, box 12, folder 27, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{350} Подробности облавы — «4 Trainmen Slain in Holdup, Posses Search Mountains», St. Louis Star and Times, October 11, 1923; «Mail Bandit Gang Faces Lynching», Santa Ana Register (CA), October 12, 1923; «Mail Car Dynamited by Bandits in Daring Raid; Loot Unknown», Indianapolis Star, October 12, 1923; «Bloodhounds and Posses Trailing Bandits Who Robbed Train and Murdered Crew», Roseburg News-Review, (OR), October 12, 1923.

^{351} «Сегодня розыскным собакам не удалось взять след головорезов…» — «S. P. Offers $2500 for Bandits», Woodland Daily Democrat (CA), October 13, 1923.

^{352} Поползли слухи, что люди намерены учинить суровую расправу над преступниками… — «Big Manhunt in Mountains of Western States», Mansfield News (OH), October 12, 1923.

^{353} «Это самое смелое ограбление…» — Ibid.

^{354} Офицеры спешно арестовали двадцатидвухлетнего подозреваемого, бывшего заключенного… — «Man Arrested in Train Holdup», Des Moines Register, October 14, 1923.

^{355} Задержали двух наркоманов… — «Bandit Suspect in California».

^{356} Трое охотников признали… — «Prisoners Questioned by Officers», La Grande Observer (OR), October 18, 1923.

^{357} Полицейские допрашивают автомеханика — Block, The Wizard of Berkeley, 14–15.

^{358} Спецагенты предупредили Оскара, что улики уже исследовали как минимум два десятка экспертов… — carton 28, folder 34, «Siskiyou train robbery», Edward Oscar Heinrich Papers, 1.

^{359} Аккуратно расправил комбинезон и закрепил на деревянной двери шестью булавками… — Carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, Edward Oscar Heinrich Papers; carton 28, folder 34, «Siskiyou train robbery», Edward Oscar Heinrich Papers, 9.

^{360} …старые кожаные ботинки с толстыми шнурками… — Ibid., 8–9.

^{361} «Комбинезон новый…» — Ibid., 9.

^{362} «…именно левая лямка неоднократно застегивалась и расстегивалась». — carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, undated, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{363} «У каждого человека, особенно у мужчины, где-то на одежде, а чаще всего на дне карманов, собираются частицы грязи и соринки…» — Letter from Heinrich to Professor F. W. Martin, March 15, 1924, carton 85, folder 189, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{364} Состав смазочных масел — «Grease — Its Components and Characteristics», Exxon Mobil Corporation, 2009.

^{365} Примерно таким же распространенным в природе веществом… — «Calking», Traditional Maritime Skills, Maritime Heritage Skills Cluster Project, http://www.boat-building.org/learn-skills/index.php/en/wood/caulking— calking.

^{366} «Не больше половинки горошины…» — Carton 28, folder 34, «Siskiyou train robbery», Edward Oscar Heinrich Papers, 10.

^{367} «В карманах обнаружены мелкие щепки…» — Letter from Heinrich to Professor F. W. Martin, March 15, 1924, carton 85, folder 189, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{368} …использовал небольшое электрическое устройство, действующее по принципу пылесоса. — Hynd, «The Case of the Murders in Tunnel 13».

^{369} «Человек, который носит с собой пилочку для ногтей…» — Ibid.

^{370} «Карандаш в левом нагрудном кармане для часов…» — Сarton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, «Siskiyou train robbery», Edward Oscar Heinrich Papers.

^{371} «Моя цель — вернуть вещественное доказательство в том виде…» — Block, The Wizard of Berkeley, 20.

^{372} …«размером с папиросный листок»… — Carton 28, folder 34, «Siskiyou train robbery», Edward Oscar Heinrich Papers, 11.

^{373} Затем Оскар осмотрел кольт сорок пятого калибра — Carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{374} …производители всегда дублируют серийный номер на внутренней стороне оружия… — Jay Robert Nash, Bloodletters and Badmen: A Narrative Encyclopedia of American Criminals from the Pilgrims to the Present (New York: M. Evans and Company, 1973), 151.

^{375} «Тот, кто носил этот комбинезон…» — Сarton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{376} «Минуточку, профессор!» — Hynd, «The Case of the Murders in Tunnel 13».

^{377} «Отсюда я делаю вывод…» — Carton 28, folder 34, «Siskiyou train robbery», Edward Oscar Heinrich Papers, 8–9.

^{378} Валидность анализа волос — National Research Council, Strengthening Forensic Science in the United States, 121.

^{379} «Не нужно обладать выдающимся воображением, дабы, соединив все имеющиеся детали…» — Letter from Heinrich to Professor F. W. Martin, March 15, 1924, carton 85, folder 189, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{380} «Э. О. Генрих. Черный чемодан» — The Black Kit Bag comes from a manuscript found in carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, November 2, 1923, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{381} «Моя задача — вскрыть пороки…» — Letter from Heinrich to his mother, May 8, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{382} «Ваш неподдельный интерес к вопросам, связанным с детьми, сорняками, обществами юридической помощи…» — Letter from Kaiser to Heinrich, September 23, 1918, box 12, folder 27, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{383} «Я вот-вот закончу два, а может, и три романа». — Letter from Heinrich to Kaiser, October 9, 1922, box 12, folder 27, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{384} «Я пишу не ради славы или богатства». — Ibid.

^{385} В четверг проезд на транспорте обошелся Оскару в двенадцать центов — Carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, November 2, 1923, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{386} Складывал в коробки вещественные доказательства по многочисленным судебным делам — Carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, November 2, 1923, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{387} «Нужна краска, которую можно наносить на гипсокартон» — Letter from Heinrich to his mother, August 22, 1923, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{388} Дважды в сутки Оскар замерял объем своей мочи… — Edward Oscar Heinrich Papers; a letter from Heinrich to Theodore, August 20, 1940, box 23, 89–44, file 182, Theodore Heinrich Collection.

^{389} «Мы, конечно, рады, что ты работаешь…» — Letter from Marion to Heinrich, August 3, 1924, box 27, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{390} «Надеюсь, обстоятельства изменятся в лучшую сторону…» — Letter from Heinrich to his mother, May 8, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{391} «Работы у меня было очень мало, а тратил я много…» — Letter from Heinrich to his mother, November 23, 1922, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{392} «Его стремление придерживаться номинальной стоимости…» — Letter from Heinrich to J. F. Dennisen, September 22, 1923, box 5, folder 53, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{393} …эту грязную лачугу язык не поворачивался назвать коттеджем… — Southern Pacific Company train robbery records (1892–1940), BANC MSS C-A 372, carton 5 and carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{394} …оказалась квитанцией на пятьдесят долларов, высланных заказным почтовым отправлением из Юджина месяц назад. — Colin Wilson, Written in Blood (New York: Diversion Books, 2015), 314.

^{395} Оскар сравнил волосок с полотенца… — Carton 70, folder 15, oversize box 1, folder 3–4, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{396} Масштабы облавы поразительны… — Trail and Espinoza, «Tunnel 13»; «Real Sherlock Holmes, with Four Slender Clews, Pulled Net Around DeAutremonts», News-Herald (OH), June 27, 1927.

^{397} «Нет ничего сверхъестественного…» — Letter from Heinrich to Professor F. W. Martin, March 15, 1924, carton 85, folder 189, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{398} «Я испытываю сильное желание занять место среди зрителей» — Letter from Heinrich to his mother, May 8, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{399} «Произведение создано…» — Letter from editor to Heinrich, September 12, 1924, box 12, folder 27, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{400} «Человек, в котором вы бы никогда в жизни не распознали…» — «Real Sherlock Holmes, with Four Slender Clews, Pulled Net Around DeAutremonts».

^{401} Заметка в «Окленд трибьюн» — Oakland Tribune, June 14, 1925.

^{402} Биография Шварца — Bosworth and Jackson, eds., San Francisco Murders, 247.

^{403} Шелкопряд — «Silkworm Moth», Encyclopaedia Britannica, September 29, 2006.

^{404} Цена шелкового платья — «Historic Prices — 1927», Morris County Library, https://mclib.info/reference/local-history-genealogy/historic-prices/1927-2.

^{405} …иск за «нарушение обязательств» — денежная компенсация бывшей невесте более известная в 1920-х как «бальзам на душу» — Tori Telfer, «How the ‘Heart Balm Racket’ Convinced America That Women Were Up to No Good», Smithsonian Magazine, February 13, 2018.

^{406} Фольмер и сам выступал ответчиком в подобном иске… — «Wife Stands by Vollmer», Los Angeles Times, August 8, 1924.

^{407} «Дело слишком серьезное…» — «Former Wife of Sued Chief May Assist Woman», Oakland Tribune, August 9, 1924.

^{408} «Пожалуйста, не спеши выносить суждение по этому поводу…» — Letter from Heinrich to his mother, August 12, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{409} …химик Чарльз Шварц заявил, что не ухаживал за молодой женщиной… — Bosworth and Jackson, eds., San Francisco Murders, 255.

^{410} «Все это затеяно лишь с одной целью…» — «Girl Sues Wedded Man for $75,000», Oakland Tribune, June 9, 1925.

^{411} «Настанет день, моя дорогая…» — «When Justice Triumphed», Daily News (NY), June 30, 1929.

^{412} Воспоминания ночного сторожа — Heinrich’s typed memo from ibid., 10.

^{413} «Я собираюсь поэкспериментировать с эфиром…» — «When Justice Triumphed», Daily News (NY), June 30, 1929.

^{414} Прозрачная жидкость выплескивалась из чана на дощатый пол. — Carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{415} «Летними вечерами с виллы моего соседа доносилась музыка…» — F. Scott Fitzgerald, The Great Gatsby (New York: Charles Scribner’s Sons, 1925), 39.

^{416} «Ревущие двадцатые» — «The Roaring Twenties History», History.com, April 14, 2010, https://www.history.com/topics/roaringtwenties/roaringtwentieshistory; «The Roaring Twenties: 1920–1929», Boundless US History, Lumen Candela, https://courses.lumenlearning.com/boundless-ushistory/chapter/the-roaring-twenties.

^{417} «Я верю в свое изобретение…» — «When Justice Triumphed».

^{418} «Я вышлю тебе еще чуть позже, как только поступят деньги…» — Letter from Heinrich to his mother, April 24, 1925, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{419} «Только что потратил почти пятнадцать тысяч долларов…» — Letter from Heinrich to his mother, May 8, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{420} «Моя профессия требует от меня готовности в кратчайшие сроки отправиться куда угодно…» — Letter from Heinrich to Bennett F. Davenport, November 18, 1924, box 26, folder 12, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{421} «Мне пришло в голову…» — «The Detective and the Chemist», St. Louis Post-Dispatch, November 9, 1924.

^{422} Он стоял в просторной ярко освещенной комнате — Carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{423} «Снимки сделаны…» — Ibid., 1.

^{424} «Совсем недавно он позвонил мне по телефону…» — Block, The Wizard of Berkeley, 114.

^{425} «Я видел тело и подтверждаю, что это мистер Шварц». — Ibid., 116.

^{426} «Его убили те, кто…» — Ibid.

^{427} …нигде не заметил источников воды и газа. — «Quick Finish of Slayer Expected by Crime Expert», Oakland Tribune, August 10, 1925.

^{428} «Двадцатилитровую канистру с сероуглеродом» — Carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{429} «В области возгорания обнаружено кабинетное кресло „Сайкс“ на колесиках…» — Ibid., 9.

^{430} «Пожар возник из-за…» — «Unraveling of Crime Skein Detailed by Criminologist», San Francisco Examiner, August 10, 1925.

^{431} «Трещины в напольных досках с востока…» — Carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{432} «Отследив путь распространения пламени по полу…» — Block, The Wizard of Berkeley, 121.

^{433} «Обнаружена группа проектированных пятен крови…» — Carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{434} Так много, что она протекла сквозь перекрытия… — Ibid., 13.

^{435} Часы и мелочь в кармане Шварца — Block, The Wizard of Berkeley, 115.

^{436} «Да, именно отсюда я недавно удалил зуб» — Ibid., 117.

^{437} «Вставил глаз в глазницу и сделал несколько снимков» — Carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{438} Позже, исследуя найденный глаз в лаборатории… — Heinrich’s work journal, August 7, 1925, carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{439} «Из дома исчезли все до единой фотографии моего мужа» — Block, The Wizard of Berkeley, 117.

^{440} Рост Шварца — Bosworth and Jackson, eds., San Francisco Murders, 263.

^{441} «Прежде всего, я хотел бы знать…» — Block, The Wizard of Berkeley, 117–21.

^{442} «Он намекал, будто работал следователем в Европе» — «Missing Chemist in Torso Mystery ‘Perfect Crimes’ Student, Police Declare», San Bernardino County Sun, August 24, 1925.

^{443} «Что меня удивляет в убийцах, капитан…» — «When Justice Triumphed».

^{444} …«Философия вечного братства». Буклет нашли на теле убитого… — The «Schwartz» file, August 7, 1925, carton 74, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{445} …Шварц поместил в одной из газет Сан-Франциско объявление о найме лаборанта… — Bosworth and Jackson, eds., San Francisco Murders, 253.

^{446} Содержимое тряпичного узелка — «Quick Finish of Slayer Expected by Crime Expert».

^{447} …служащий похоронной конторы из Плейсервилля, штат Калифорния, сообщил полиции… — Block, The Wizard of Berkeley, 126.

^{448} Жульничество Шварца — Bosworth and Jackson, eds., San Francisco Murders, 247–54; Block, The Wizard of Berkeley, 117.

^{449} «Откройте — полиция!» — Ibid., 127.

^{450} На прикроватном столике обнаружились таблетки с ядом… — «Schwartz’s Suicide Bares Deliberate Murder Plan», San Francisco Examiner, August 10, 1925.

^{451} «Единственное, что я сделал…» — «When Justice Triumphed».

^{452} Он слишком хорошо знал методы уголовного розыска — «Murder Plot Being Probed», San Bernardino County Sun, August 7, 1925.

^{453} «Столь идеальный план может иметь…» — Block, The Wizard of Berkeley, 122.

^{454} «Преступник, оставляющий шанс на неудачу…» — «When Justice Triumphed».

^{455} …«некоторыми дорогостоящими ошибками прошлого» — Letter from Heinrich to his mother, May 8, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{456} Соленые болота в Эль-Серрито… — «Girl’s Death Indicated in Mystery Find», San Francisco Examiner, August 24, 1925.

^{457} «Новое дело об убийстве» — Heinrich’s work journal, August 24, 1925, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{458} Маленькое изящное ухо… — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{459} Сыщики заглянули в каждый охотничий шалаш, в каждую сторожку… — «Nurse Was Killed Outright Is Now Thought by Officers», Reno Gazette-Journal, August 28, 1925.

^{460} Ученый взял с лабораторного стола тесак… — «Girl Murder Revealed as Ear and Scalp Are Found by Boy in Richmond Marsh», Oakland Tribune, August 24, 1925.

^{461} «Ума не приложу, откуда взялись пятна крови…» — «Girl Murder Revealed as Ear and Scalp Are Found by Boy in Richmond Marsh».

^{462} Изучение насекомых в криминалистике… — «Investigating Forensics», Simon Fraser University Museum of Archaeology and Ethnology, 2010; Y. Z. Erzincllioĝlu, «The Application of Entomology to Forensic Medicine», Medicine, Science and the Law 23, no. 1 (1983): 57–63, http://www.sfu.museum/forensics/eng/

^{463} «Предполагая, что на измельчение тела и одежды необходимо дополнительно двадцать четыре часа…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{464} «Наличие частиц гипса, угля, гнилой древесины…» — Ibid., 6.

^{465} «Завотделом городских новостей…» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 26, 1926, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{466} «Размер частиц горной породы указывает на…» — Heinrich notes, August 30, 1925, «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{467} «Искомое место находится в районе Бэй-Фарм-Айленда». — Block, The Wizard of Berkeley, 138–40.

^{468} …метод определения структуры поверхности зерен кварца… — Alastair Ruffell and Jennifer McKinley, «Spatial Distribution of Soil Geochemistry in Geoforensics», Unearthed: Impacts of the Tellus Surveys of the North of Ireland, ed. Mike Young (Dublin: Royal Irish Academy, 2016).

^{469} Атомно-силовые микроскопы — D. Konopinski et al., «Investigation of Quartz Grain Surface Textures by Atomic Force Microscopy for Forensic Analysis», Forensic Science International 22, no. 1–3 (November 2012): 245–55; «Atomic Force Microscopes», an information sheet published by the Bruker Corporation.

^{470} «Он уравновешен, спокоен, вежлив и всегда готов помочь…» — Letter from Heinrich to his mother, May 8, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{471} «Мой милый большой мальчик!» — Letter from Heinrich to Theodore, June 13, 1925, 89–44, box 23, file 178, Theodore Heinrich Collection.

^{472} «Книга, о которой вы вспомнили…» — Letter from Heinrich to Bennett F. Davenport, October 24, 1924, box 26, folder 12, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{473} «Исследовал череп, который был распилен…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{474} …пытался убрать плоть с костей при помощи химикатов. — «Heinrich Turns Over Tule Clues to Authorities», San Francisco Examiner, September 18, 1925.

^{475} «Можно ориентировочно предположить…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson» (p. 6), June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{476} …зубной врач из Окленда… — «Slain Girl Identified as Oakland Nurse by Her Family and Dentist», Oakland Tribune, August 25, 1925.

^{477} Криминалист попросил их рассказать о себе… — Heinrich notes, September 28, 1925, «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{478} …карманные деньги у дочери всегда водились. — «Nurse Was Killed Outright Is Now Thought by Officers».

^{479} …щеголяя дорогими сумочками, стильными нарядами и даже кольцом с бриллиантом. — «Eastbay Business Men Linked with Tule Death», Oakland Tribune, August 27, 1925.

^{480} «Единственный вариант — отослать девочку туда…» — «Letters to Aid Authorities», San Francisco Chronicle, August 29, 1925.

^{481} «Мы не знаем, чего от тебя ожидать…» — Ibid.

^{482} «Я с ним недолго…» — Block, The Wizard of Berkeley, 132–33.

^{483} «Работа проделана весьма искусно…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{484} Джек-потрошитель — Scott A. Bonn, «Jack the Ripper Identified», Psychology Today, January 27, 2014; Scott A. Bonn, «Origin of the Term ‘Serial Killer’», Psychology Today, June 9, 2014.

^{485} «Судя по состоянию останков…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 70, folder 36–37, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{486} Скорее всего, преступник шатен с густой копной волос… — «Trace Killer by Two Dark Hairs», Bakersfield Californian, September 16, 1925.

^{487} «Всем своим поведением…» — Letter from Heinrich to his mother, July 10, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{488} «…И всегда стремлюсь проводить свободное время с Марион». — Letter from Heinrich to Kaiser, May 7, 1946, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{489} «Марион понемногу сдает…» — Letter from Heinrich to his mother, May 8, 1924, box 29, folder 40–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{490} Оскар уловил запах смерти — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson» (p. 12), June 24, 1926, «Ferguson folder», carton 4, folder 12–14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{491} Фрэнк Барнет — «Perspectives of a Newspaperwoman», Perspectives on the Alameda County District Attorney’s Office, Vol. I. (1970).

^{492} «Барнет хотел, чтобы она сходила ко врачу…» — Notes, September 28, 1925, «Ferguson» folder, carton 4, folder 12–14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{493} «Ловкость, с которой преступник расчленил останки жертвы, исключает Барнета из списка подозреваемых…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 12, folder 6–7, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{494} «Разговор утомляет человека…» — Lecture notes, July 19, 1920, «Criminology 113C: course materials and lectures 1920» folder, carton 12, folder 6–7, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{495} Слушатели курса по криминалистике в университете Беркли изумленно смотрели на стоявшего у доски преподавателя. — «Sherlock Holmeses in Embryo Should Attend This University Course», Santa Cruz Evening News (CA), February 24, 1917.

^{496} «Недоученный хуже неученого…» — Letter from Kaiser to Heinrich, July 5, 1921, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{497} «Типичный полицейский, возомнивший себя криминалистом…» — Letter from Heinrich to Kaiser, May 16, 1927, box 28, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{498} «Мораль ситуации такова…» — Letter from Heinrich to Crossman, October 18, 1926, box 5, folder 30, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{499} «Я давно пришел к выводу…» — Letter from Heinrich to Bennett F. Davenport, November 18, 1924, box 26, folder 12, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{500} «Я пока не понял…» — Letter from Heinrich to Bennett F. Davenport, July 23, 1925, box 26, folder 12, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{501} «Посреди коврового ворса я обнаружил…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 12, folder 6–7, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{502} «Я не готов назвать…» — Letter from Heinrich to Earl Warren titled «In re: Bessie Ferguson», June 24, 1926, «Ferguson» folder, carton 12, folder 6–7, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{503} Турист, шедший по лесной тропе в Эль-Серрито… — «Gruesome Find Starts Probe of Mystery Pit Full of Charred Bones», Santa Cruz Evening News (CA), November 2, 1927.

^{504} Мартин Колвелл стоял у дверей… — Colin Evans, Murder 2: The Second Casebook of Forensic Detection (New York: John Wiley & Sons, 2004), 60; Block, The Wizard of Berkeley, 166–67.

^{505} В окуляре показался серебристый предмет. — Trial transcript of People vs. Colwell (p. 28), «Colwell» folder, carton 70, folder 1–3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{506} «Пуля в стене: 144,69 грамма…» — «Colwell» folder, carton 70, folder 1–3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{507} …при нем обнаружился пятизарядный бескурковый револьвер… — Block, The Wizard of Berkeley, 169.

^{508} «Вы у меня получите!» — Block, The Wizard of Berkeley, 170.

^{509} История баллистики — Thomas Gale, «Microscope, Comparison», World of Forensic Science (Detroit: Thomson Gale, 2006); Lisa Steele, Science for Lawyers (Chicago: American Bar Association, 2008), 1–4.

^{510} Парафиновый воск — Trial transcript of People vs. Colwell (p. 16), «Colwell» folder, carton 70, folder 1–3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{511} «Нарезы канала ствола…» — Block, The Wizard of Berkeley, 165.

^{512} «Нарезы делаются специальным…» — Ibid., 173.

^{513} «Наводка на резкость по матовому стеклу, фокусное расстояние 140 мм…» — Notes on experiments, «Colwell» folder, carton 70, folder 1–3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{514} «На пуле обнаружились четыре бороздки…» — Trial transcript of People vs. Colwell (pp. 17–19), «Colwell» folder, carton 70, folder 1–3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{515} «Узоры линий на них одинаковы…» — Ibid., 20.

^{516} «Можете ли вы вычислить три восьмых дюйма?» — Ibid., 40.

^{517} «Это совершенно невозможно физически…» — Ibid., 56–57.

^{518} «И все же я хочу понять, как…» — Ibid., 60.

^{519} «Прошлой ночью я спал лишь четыре часа» — Ibid., 88.

^{520} «Ни за пять минут, ни за два часа!» — Letter from Heinrich to Crossman, March 29, 1926, box 26, folder 6–10, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{521} «Заметив, что некоторые из членов жюри…» — Ibid.

^{522} «Ваша честь…» — Trial transcript of People vs. Colwell (pp. 105–7) «Colwell» folder, carton 70, folder 1–3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{523} «Работая с микроскопом…» — Ibid., 105.

^{524} «Я хочу увидеть, как он сделает эту фотографию прямо здесь, при нас…» — Block, The Wizard of Berkeley, 177–79.

^{525} Специально вызванный профессиональный фотограф… — Trial transcript of People vs. Colwell, «Colwell» folder, carton 70, folder 1–3, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{526} «Комиссия признает…» — National Research Council, Strengthening Forensic Science in the United States, 154–55.

^{527} Один их первых специалистов по огнестрельному оружию Келвин Годдард… — «Calvin H. Goddard», Criminal Justice Law International, https://criminaljusticelawintl.blog/criminal-justice-law-top-tens-2/top-10-contributors-modern-criminal-justice/calvin-h-goddard.

^{528} «Я сконструировал собственный окуляр для микроскопа сравнения…» — Letter from Heinrich to Crossman, April 30, 1926, box 26, folder 6–10, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{529} «С днем рождения, старина!» — Letter from Heinrich to Kaiser, December 26, 1926, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{530} «Самые большие радости в жизни случаются со мной вне дома…» — Letter from Heinrich to Kaiser, May 16, 1927, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{531} «Я работал как каторжный…» — Letter from Heinrich to Crossman, November 5, 1929, box 26, folder 6–10, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{532} «Вынужден вернуть несколько списков книг…» — Letter from Heinrich to Kaiser, September 14, 1928, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{533} «Оба угодили в больницу с аппендицитом…» — Letter from Heinrich to Crossman, August 28, 1929, box 26, folder 6–10, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{534} «Наверное, я придаю этому слишком большое значение…» — Letter from Heinrich to Crossman, August 28, 1929, box 26, folder 6–10, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{535} «Мои мысли всегда с тобой…» — Letter from Heinrich to Theodore, January 14, 1932, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{536} «Пожалуйста, обрати внимание на мою просьбу…» — Letter from Heinrich to Theodore, July 25, 1932, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{537} «Не могу избавиться от тягостного ощущения…» — Letter from Heinrich to Theodore, July 5, 1932, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{538} «Твой дед слыл на все руки мастером…» — Letter from Heinrich to Theodore, July 18, 1932, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{539} «Я должен преодолеть страх…» — Letter from Heinrich to Vollmer, December 23, 1929, box 15, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{540} «Меня неотступно преследует желание…» — Letter from Heinrich to Bennett F. Davenport, May 18, 1924, box 26, folder 12, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{541} В 1929 году ряд трагических событий… — Smithsonian National Museum of American History; «Social and Cultural Effects of the Depression», Independence Hall Association.

^{542} Это обошлось инвесторам в 30 миллиардов долларов… — «The Economics of World War I», NBER Digest (January 2005).

^{543} Отчет комиссии Викершема — «Wickersham Report on Police», American Journal of Police Science 2, no. 4 (July — August 1931): 337–48.

^{544} Вскоре Годдарду предложили финансирование… — Letter from ibid.

^{545} «Мэй — первостатейный эгоист…» — Letter from Heinrich to Crossman, June 12, 1929, box 26, folder 6–10, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{546} «В тексте переизбыток фактов…» — Review of Crime’s Nemesis, 84–44, box 10, file 91, Theodore Heinrich Collection.

^{547} «Склонность преувеличивать свои знания…» — Letter from Heinrich to Crossman, September 20, 1926, box 26, folder 6–10, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{548} «Не могу согласиться с вашим утверждением…» — Ibid.

^{549} Несколько месяцев криминалист восстанавливался после острого колита… — Letter from Heinrich to Theodore, September 6, 1932, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{550} …печалился, что пропускает двадцатую годовщину своей свадьбы. — Letter from Heinrich to Kaiser, September 14, 1928, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{551} …она беспокойно заерзала на стуле. — «Lamson Case Is Continued for Ten Days», Healdsburg Tribune (CA), June 5, 1933; photos from the International News Photos agency.

^{552} «Я тут подсчитал расходы…» — Letter from Theodore to Heinrich, February 2, 1932, box 27, folde 25–26, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{553} «Боюсь, ты до сих пор…» — Letter from Heinrich to Theodore, January 16, 1933, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{554} «Передай Морту мои слова…» — Letter from Heinrich to Marion, May 12, 1932, 89–44, box 23, file 179, Theodore Heinrich Collection.

^{555} В домашней лаборатории… — «Clippings, articles, publications» in Lamson Murder Case Collection.

^{556} «Элементарная биохимия крови на практике с набором реактивов Эттмана» — пособие по расчетам и интерпретации результатов анализа брызг крови. — Simplified Blood Chemistry as Practiced with the Ettman Blood Chemistry Set, catalogue of Heinrich’s books at UC Berkeley.

^{557} …Оскар согласился провести ряд криминалистических исследований совместно с главным патологоанатомом округа Санта-Клара, доктором Фредериком Прошером. — Supreme Court of the State of California, 188–96.

^{558} Биография доктора Прошера — Stephen J. Morewitz and Mark L. Goldstein, Handbook of Forensic Sociology and Psychology (New York: Springer, 2014); Frederick Proescher, «A Remarkable Case of Carcinoma of the Gall Bladder», JAMA 48, no. 6 (1907): 481–83; 194 °California census confirms 1878 birth in Germany, https://www.ancestry.com/1940-census/usa/California/Frederick— Proescher_2ghgfj.

^{559} Пятна в шкафу в детской и на рубашке Дэвида — Supreme Court of the State of California, 188–90.

^{560} …капли лака. — Ibid., 204–5.

^{561} Предметы, найденные в золе — Ibid., 204–23.

^{562} «Я проверял не один раз…» — Ibid., 188, 196–97.

^{563} Реакция с малахитовым — «Leucomalachite Green Presumptive Test for Blood», National Forensic Science Technology Center, https://static.training.nij.gov/lab-manual/Linked% 20Documents/ Protocols/pdi_lab_pro_2.18.pdf.

^{564} «Доктор Прошер отрезал от образца…» — ibid., 197–98.

^{565} Гипотеза Оскара о положении тела Аллен — Supreme Court of the State of California, 33–34.

^{566} Брызги артериальной крови — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 34.

^{567} «Измерения по прямой линии от точки…» — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 34.

^{568} Результаты эксперимента — «Experiment Summary», dated June 20, 1933, in the «Lamson» folder, carton 71, folder 31–41, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{569} «Гемолизированная кровь» — Mark Okuda and Frank H. Stephenson, A Hands-On Introduction to Forensic Science: Cracking the Case (New York: Routledge, 2019), 94.

^{570} Даже газетные репортеры… — «Battle of Scientists Centers Around Dave», Oakland Post Enquirer, September 5, 1933; «Heinrich Applies Benzedine Test on Floor», San Francisco Call Bulletin, June 24, 1933.

^{571} …Генрих, известный криминалист… — Associated Press of San Francisco, August 28, 1933.

^{572} …Оскара называли «всемирно известным криминалистом и ключевым свидетелем»… — «Blood Tests Disputed in Lamson Trial», Arizona Republic, September 9, 1933.

^{573} «Годами я ориентировался на абсолютную точность изложения…» — Letter from Heinrich to Kaiser, October 9, 1922, box 28, folder 14, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{574} …прокурор округа Санта-Клара с размаху грохал орудием убийства о широкую дубовую перекладину… — Supreme Court of the State of California, 306.

^{575} …крутил роман с няней дочери… — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 16–17, 91–92; «Husband to Face Murder Charge in Campus Mystery», Fresno Bee (CA), June 1, 1933.

^{576} «Я ничего не знаю о ее личной жизни…» — «Girl to Take Stand in Effort to Save Life of Stanford Man», Oakland Tribune, August 21, 1933.

^{577} …Сара Келли и Дэвид вместе работали… — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 17–22; Supreme Court of the State of California, 248–52.

^{578} «Всем известно: если муж начинает проводить время…» — Ibid., 252.

^{579} Окружной прокурор озвучил еще ряд версий. — «Discord in Lamson Home», Oakland Tribune, August 31, 1933.

^{580} Дэвид якобы потребовал интимной близости… — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 82; Supreme Court of the State of California, 167.

^{581} Около двадцати лет назад… — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 14; «Accused Man’s Mother Tells Story of Boyhood Fun Tragedy in Which Son Was Absolved», Santa Cruz Evening News (CA), June 5, 1933.

^{582} «День матери с шелковыми чулками…» — «No Hint of Trouble in Home Told by Journal», Oakland Tribune, June 11, 1933.

^{583} «Неожиданно помолвку разорвали…» — «Romance of Mrs. Lamson Well Known», Oakland Tribune, June 3, 1933.

^{584} «Бензидиновый тест дал отрицательный результат…» — Supreme Court of the State of California, 224–26.

^{585} Он заметил за судмедэкспертом одну неприятную особенность… — Ibid., 245–46.

^{586} «Речь Генриха точна…» — «Lamson Jury Casts One Ballot — to See Movie», Oakland Tribune, September 1, 1933.

^{587} «Я владею и английским…» — Ibid.

^{588} «Вы сомневаетесь в моей порядочности?» — Ibid.

^{589} «Одним ударом можно проломить череп». — Supreme Court of the State of California, 413.

^{590} «Как именно лежала ваша супруга, когда вы впервые увидели ее в ванной?» — «Lamson Tells Own Story», Oakland Tribune, September 7, 1933.

^{591} «Подобные травмы черепа вполне могут возникать…» — «Blood Tests Disputed in Lamson Trial», Arizona Republic, September 9, 1933.

^{592} «То есть вы утверждаете, что мужчина весом 80 килограммов…» — Supreme Court of the State of California, 302.

^{593} «Если частицы крови полностью обуглились, подтвердить ее наличие на образце не способен ни один тест». — «Blood Tests Disputed in Lamson Trial».

^{594} «Доктор, вы проводили в доме Лэмсонов следственный эксперимент…» — Supreme Court of the State of California, 266–67.

^{595} «Единственный способ получить доказательство — кого-нибудь убить!» — «Judge Halts Attempt of Dr. Heinrich», Madera Daily Tribune (CA), September 12, 1933.

^{596} …судья запретил Оскару рассказывать о проведенном в ванной эксперименте… — Supreme Court of the State of California, 286.

^{597} …резал себе артерию на руке. — «Ask Mr. Heinrich», True Detective, August 1944, 111.

^{598} «Мы не позволим этому человеку просто встать и выйти отсюда…» — Supreme Court of the State of California, 313.

^{599} «Думаете, вы не смогли бы раскроить кому-нибудь голову?» — Ibid., 307.

^{600} Нелль Клеменс с волнением слушала… — «Sketches of Jurors Given», Oakland Tribune, September 16, 1933; «Fate of David A. Lamson Rests in Hands of These Men and Women», Oakland Tribune, August 25, 1933.

^{601} Обсуждение присяжными дела Дэвида Лэмсона — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 91–92; «Lamson Convicted Himself — Juror», Healdsburg Tribune (CA), September 18, 1933; «Sentence to Death Tuesday», Nevada State Journal, September 18, 1933; «2 Lamson Jurors Served on Jury in Matlock Case», Oakland Tribune, September 18, 1933.

^{602} «Можно представить…» — «Five Women, Seven Men to Try Case», Oakland Tribune, August 25, 1933.

^{603} «Я принял решение почти за неделю…» — «Lamson Convicted Himself — Juror», «Attorneys to Impeach Lamson Jury», Oakland Tribune, September 23, 1933.

^{604} …умудрились пролистать несколько изданий… — «Attorneys to Impeach Lamson Jury».

^{605} Джордж Питерсон, самый ревностный из присяжных, солгал во время отбора членов жюри… — Supreme Court of the State of California, 589–607.

^{606} «Вы же знаете, что случилось…» — Ibid.

^{607} …Джо Мэтлока обвинили в том, что он застрелил… — «The Holdout in the Matlock Case», Mercury News (San Jose, CA), May 26, 2012.

^{608} После обеда… — Oakland Tribune, September 23, 1933.

^{609} Эксперимент присяжных — Ibid., 585–89; Russell and Winters, The Case of David Lamson, 91–93.

^{610} «В деле имеются доказательства попыток смыть кровь…» — «Trial Errors, Jury’s Misconduct Charged in Lamson’s Plea», San Jose Evening News (CA), September 23, 1933.

^{611} «Я знаю, что Дэвид Лэмсон виновен…» — Supreme Court of the State of California, 571–81.

^{612} «Впереди суровая зима…» — Letter from Heinrich to Theodore, November 4, 1933, 89–44, box 23, file 180, Theodore Heinrich Collection.

^{613} «Постоянные расходы…» — Letter from Heinrich to Theodore, November 1, 1934, 89–44, box 23, file 180, Theodore Heinrich Collection.

^{614} «Хорошая жена должна быть для тебя сейчас…» — Letter from Heinrich to Theodore, December 10, 1934, 89–44, box 23, file 180, Theodore Heinrich Collection.

^{615} «Пожалуйста, не позволяй женщине торопить себя…» — Letter from Heinrich to Theodore, May 21, 1935, 89–44, box 23, file 180, Theodore Heinrich Collection.

^{616} Сцена была жуткая и к тому же возмутительная… — «Lawyers Swap Punches in Lamson Hearing Row», Los Angeles Times, September 26, 1933; «Lamson Hearing Marked by Genuine Fist Fight Between Two Attorneys», Santa Cruz Sentinel (CA), September 25, 1933.

^{617} Подробности письменных показаний — «Trial Errors, Jury’s Misconduct Charged in Lamson’s Plea»; Supreme Court of the State of California, 431–608.

^{618} «Я всегда верила в невиновность Лэмсона». — «Irregularities in Lamson Jury Said Cause for Retrial», Santa Cruz Evening News (CA), September 23, 1933.

^{619} «Вы называете меня лжесвидетелем?!» — «Lawyers Stage Fist Fight at Lamson Hearing», Mercury Herald (San Jose, CA), September 26, 1933.

^{620} «…самым ужасающим, самым изуверским вердиктом в истории округа Санта-Клара». — «Trial Errors, Jury’s Misconduct Charged in Lamson’s Plea».

^{621} «Не переживайте, все будет хорошо». — «Lamson Hearing Marked by Genuine Fist Fight Between Two Attorneys».

^{622} Подробности слушания, на котором Лэмсону был вынесен смертный приговор — «‘I’m Innocent’, Lamson Asserts as Judge Sets Execution Date», Mercury Herald (San Jose, CA), September 27, 1933.

^{623} «Мой мальчик не выставляет своих чувств напоказ…» — «Dave Didn’t Kill Allene, Says Mother», Oakland Tribune, October 1, 1933.

^{624} …подал ходатайство об удочерении малышки. — «Conviction of Lamson Fails Dash Composure Open Fight for Child», Madera Daily Tribune (CA), September 18, 1933.

^{625} «Аллен [еще при жизни] просила, чтобы о малютке…» — «Lamson’s Mother Tells of His Life with Allene as Proof of Innocence», Oakland Tribune, October 1, 1933.

^{626} «Вердикт значит для меня лишь одно…» — «Justice Miscarried, Heinrich Declares», Oakland Tribune, September 18, 1933.

^{627} «Любой здравомыслящий человек…» — «Lamson Held Guiltless by Vollmer», Oakland Tribune, February 12, 1934.

^{628} Подробности пребывания Лэмсона в тюрьме Сан-Квентин — «Lamson Placed in ‘Death Row’», San Bernardino Daily Sun, October 7, 1933; «Prison Concessions Granted to Lamson», San Bernardino Daily Sun, October 8, 1933.

^{629} Борьба за право опекунства — «Custody of Lamson Baby Fight Delayed», Madera Daily Tribune (CA), October 24, 1933.

^{630} «Это служит примером пугающих возможностей…» — Russell and Winters, The Case of David Lamson, 16.

^{631} Решение Верховного суда штата Калифорния — Supreme Court of California statement PEOPLE v. LAMSON.

^{632} «Нам в кабинете установили ванну…» — «Lamson Foresees Freedom Within Month, Daughter Still Unaware that Mother Is Dead», Oakland Tribune, October 14, 1934.

^{633} «Она все еще думает…» — Ibid.

^{634} «Мы никогда не сомневались…» — «Highlights in Lamson Case from Tragedy Until Today», Oakland Tribune, October 14, 1934.

^{635} …отклонил прошение и назначил новый суд. — «Lamson to Get New Trial on Charge of Murdering His Wife», Healdsburg Tribune (CA), December 7, 1934.

^{636} «Я так счастлив…» — «David Lamson Back in Santa Clara Co. Jail», Santa Cruz Sentinel (CA), November 15, 1934.

^{637} «Когда я сюда попал…» — «Lamson to Learn Fate», Oakland Tribune, November 15, 1934.

^{638} Им позволили устроить в отдельной столовой праздничный обед… — Ibid.

^{639} …травмы от случайных падений в ванне ежегодно уносили жизни тридцати тысяч человек. — «Ordeal Is Ended for David Lamson», Oakland Tribune, May 15, 1950.

^{640} «Маккензи сразу же, и, конечно, предав свои действия огласке…» — Ibid.

^{641} Копия ванной комнаты — «Bathtub, Girl Assist Lamson», Petaluma Argus-Courier (CA), April 12, 1935.

^{642} Следственный эксперимент Оскара — «Expert Heard: Lamson Fall Tests Cited», Los Angeles Times, April 3, 1935.

^{643} Присяжные проголосовали девять к трем за обвинительный приговор. — «Jury Deadlocked», Daily News (NY), March 24, 1936.

^{644} «Говорят, когда в человека попадает высокоскоростная пуля…» — «Accused Tells of Reactions to Jury’s Death Decree in Wife’s Death», Pittsburgh Press, July 8, 1935.

^{645} …его произведение издали. — «Lamson Writes of Men in Death Row Where He Lived», Missoulian (MT), September 20, 1935.

^{646} «Лягушка на дне колодца верит…» — Lamson, We Who Are About to Die, x — xi.

^{647} «Это настоящий призыв к сознательности, а не к милосердию…» — «A Compelling Revelation of Life in the Death House», New York Times, October 6, 1935.

^{648} Александр Вулкотт, легендарный обозреватель журнала «Нью-Йоркер», икона литературной критики… — Display ad 63, New York Times, January 12, 1936.

^{649} Аннуляция ноябрьского суда — «Court Grants Lamson Plea for Mistrial», Daily News (NY), November 24, 1935.

^{650} …Саер заявил о самоотводе. — «Disqualifies Self as Judge for David Lamson’s 3rd Trial», Daily Inter Lake (Kalispell, MT), November 2, 1935.

^{651} …состоялся четвертый суд… — «State Debates Trying Lamson Fourth Time», Daily News (NY), March 25, 1936.

^{652} «Мы неустанно трудились, пытаясь собрать дополнительные судебные доказательства…» — «Former Stanford Campus Leader Is Turned Loose After Fourth Trial for Killing Wife Is Deadlocked», Dayton Herald, April 3, 1936.

^{653} Воссоединение Лэмсона с дочерью — «David Lamson Freed from Jail as Thrice-Tried Murder Case Is Dismissed by Prosecutor», Oakland Tribune, April 3, 1936.

^{654} Подробности жизни Лэмсона после освобождения из тюрьмы — «David Lamson’s Ordeal», San Francisco Examiner, May 28, 2017; «David Lamson, Tried 4 Times for Murder», New York Times, August 9, 1975; «The 1933 Lamson Case at Stanford: A Murder?» Mercury News (San Jose, CA), March 12, 2017.

^{655} «Он никогда не рассказывал о подробностях дела…» — Bernard Butcher, «Was It Murder?» Stanford Alumni Magazine, January/ February 2000.

^{656} «Я взглянул на блок смертников. Помахал рукой…» — Lamson, We Who Are About to Die, 268.

^{657} Биография Пола Кирка — Douglas O. Linder, «Selected Testimony of Doctor Paul Kirk in Sam Sheppard’s 1966 Murder Trial», Famous Trials, https://www.famous-trials.com/sam-sheppard/12-excerpts-from-the-trial-transcripts/24-kirktestimony; «Suspects May Be Released Here», Arizona Daily Star, November 10, 1935.

^{658} «Как вы, несомненно, заметили в ходе процесса над Лэмсоном…» — Letter from Heinrich to Kirk, June 10, 1935, box 12, folder 49, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{659} …уголовное дело доктора Сэма Шеппарда из Огайо. — Linder, «Selected Testimony of Doctor Paul Kirk»; «Kirk Investigation Photos», «The Sam Sheppard Case: 1954–2000», Cleveland State University online database, https://library.csuohio.edu/ehs/access-database.

^{660} «Можно легко определить, к примеру…» — National Research Council, Strengthening Forensic Science in the United States, 178.

^{661} Август Фольмер, коллега Оскара по Калифорнийскому университету в Беркли… — Dinkelspiel, «Remembering August Vollmer, the Berkeley Police Chief Who Created Modern Policing».

^{662} Келвин Годдард предложил ряд важных усовершенствований в баллистике. — «Goddard, Calvin Hooker», World of Forensic Science, Encyclopedia.com (Access Date), https://www.encyclopedia.com/science/encyclopedias-almanacs-transcripts-and-maps/goddard-calvin-hooker.

^{663} Доктор Пол Кирк помогал Фольмеру основать… — «Kirk, Paul Leland», World of Forensic Sciences, Encyclopedia.com, https://www.encyclopedia.com/science/encyclopedias-almanacs-transcripts-and-maps/kirk-paul— leland.

^{664} В 1932 году первый директор ФБР… — «The FBI Laboratory: 75 Years of Forensic Science Service», Federal Bureau of Investigation, Forensic Science Communications 9, no. 4 (October 2007).

^{665} «В ходе следствия было установлено…» — «Report Criticizes Scientific Testing at F. B. I. Crime Lab», New York Times, April 16, 1997.

^{666} Ошибочные приговоры — «The Causes of Wrongful Conviction», The Innocence Project, https://www.innocenceproject.org/causes-wrongful-conviction.

^{667} Подробности рекомендаций — National Research Council, Strengthening Forensic Science in the United States, 6.

^{668} Анализ брызг крови — Pamela Colloff, «Blood Will Tell», New York Times Magazine, May 31, 2018.

^{669} Академия предложила создать… — «Science Found Wanting in Nation’s Crime Labs», New York Times, February 4, 2009.

^{670} Стандарт Дауберта — «What Is a Daubert Hearing?» Office of Medical and Scientific Justice.

^{671} Кэмерон Тодд Уиллингем — «Cameron Todd Willingham: Wrongfully Convicted and Executed in Texas», The Innocence Project, September 13, 2010.

^{672} В 2014 году в Калифорнии покончил с собой бывший специалист по анализу места преступления. — Radley Balko, «A Crime Lab Analyst Killed Himself after Contamination Wrongly Made Him a Suspect in a 30-Year-old Murder», Washington Post, June 5, 2017.

^{673} Ложные признания — «False Confessions & Recording of Custodial Interrogations», The Innocence Project, https://www.innocenceproject.org/false-confessions-recording-interrogations.

^{674} «Не представляю, кем я буду…» — Letter from Heinrich to Kaiser, November 11, 1950, box 1, in John Boynton Kaiser Papers.

^{675} Военные заслуги Мортимера — Letter from Heinrich to John McCloy, January 23, 1946, carton 85, folder 159, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{676} Медаль Теодора «Бронзовая звезда» и его дальнейшая деятельность — «Biographical Sketch» (p. 6), 89–44, box 23, file 180, Theodore Heinrich Collection.

^{677} Оба сына Оскара пошли по стопам отца… — Family letters and obituary for «Mary Elizabeth ‘Betty’ Onthank Heinrich», Honolulu Advertiser, October 5, 2001.

^{678} «Я все еще жду, когда ты…» — Letter from Heinrich to Theodore, August 12, 1953, 89–44, box 24, file 188, Theodore Heinrich Collection.

^{679} Инсульт в 1952 году — Letter from Marion to Heinrich, October 13, 1952, box 2, John Boynton Kaiser Papers.

^{680} Гипертония — Letter from Heinrich to Theodore, May 14, 1953, 89–44, box 24, file 188, Theodore Heinrich Collection.

^{681} …до пятидесяти пяти часов в неделю. — Letter from Heinrich to Theodore, February 15, 1949, 89–44, box 24, file 187, Theodore Heinrich Collection.

^{682} «Единственное, что мне досаждает…» — Letter from Heinrich to Theodore, August 27, 1953, 89–44, box 24, file 188, Theodore Heinrich Collection.

^{683} «Когда ты достигнешь в своем деле высот…» — Letter from Heinrich to Mortimer, March 26, 1947, box 11, folder 19, Edward Oscar Heinrich Papers.

^{684} «Считаю своим важнейшим достижением…» — Letter from Heinrich to Theodore, June 6, 1948, 89–44, box 24, file 186, Theodore Heinrich Collection.

^{685} «Удачи! Скорейшего выздоровления…» — Telegram from Kaiser to Heinrich, September 29, 1953, box 1, John Boynton Kaiser Papers.

^{686} Смерть Оскара Генриха — «Heinrich Rites Today», San Francisco Examiner, September 30, 1953.

^{687} «Величайший американский криминалист начала двадцатого века» — Evans, Murder 2, 112–13.

Сискию — округ в северной части штата Калифорния, США. — Здесь и далее примеч. пер. Примечания автора даны в конце в особом разделе.

Сухой закон — национальный запрет на продажу, производство и транспортировку алкоголя, который действовал в США с 1920 по 1933 г.

Цитаты из произведений Артура Конан Дойла здесь и далее в переводе О. Акопян.

Великая депрессия — мировой экономический кризис 1930-х, от которого особенно сильно пострадала в числе других стран и Америка.

  Герберт Кларк Гувер (1874–1964) — 31-й президент США с 1929 по 1933 г. от Республиканской партии.

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) — 32-й президент США с 1933 по 1945 г., демократ. Одна из центральных фигур мировых событий первой половины XX века, возглавлял США во время мирового экономического кризиса и Второй мировой войны. Единственный президент, который избирался на четыре срока подряд.

«1926 Квод» — название происходит от английского слова «quad», означающего «квадрат». Старейшая и центральная часть Стэнфордского университета состоит из нескольких корпусов, образующих в плане форму квадрата. 1926 — год публикации очередного выпуска.

Чапараль — заросли кустарникового дуба. Тип субтропической жестколистной кустарниковой растительности.

Бебе — от французского «bébé», что означает «малютка».

Меласса — кормовая патока, побочный продукт сахарного производства. Сиропообразная жидкость темно-бурого цвета со специфическим запахом.

  Август Фольмер (1876–1955) — первый начальник полиции Беркли, штат Калифорния. Внес значительный вклад в развитие уголовного правосудия в Соединенных Штатах в начале XX века.

Джон Бойнтон Кайзер (1887–1973) — директор ряда библиотек, преподаватель библиотечного дела.

Бихевиористская психология, или бихевиоризм (от англ. behaviour — поведение) — направление в психологии, изучающее поведение человека как объективный феномен психики.

Допрос третьей степени (допрос с пристрастием) — дознавательные мероприятия, при проведении которых используется физическое, эмоциональное или психологическое давление на допрашиваемого.

Репринт — печатное издание, полученное через фотографирование ранее опубликованного оригинала, точная его копия.

«Гадар» (буквально «восстание») — партия радикальных индийских националистов в эмиграции. Создана в 1913 г. в Сан-Франциско. Ставила своей целью путем вооруженной борьбы покончить с британским колониальным господством в Индии. В годы Первой мировой войны индийцы попытались осуществить задуманное, однако заговор был раскрыт, его участников предали суду.

Колма — небольшой городок в округе Сан-Матео неподалеку от Сан-Франциско. Большая часть земель здесь отведена под кладбища, поэтому Колму называют калифорнийским некрополем.

  Уайетт Эрп (1848–1929) — американский полицейский, заместитель шерифа, один из самых известных стрелков Дикого Запада.

Ливай Страус (урожденный Леб Штраус, 1829 — 1902) — американский предприниматель, промышленник, основатель компании «Levi Strauss & Co», изобретатель джинсов.

Уоррен Гамалиел Гардинг (1865–1923) — президент США с 1921 по 1923 г. от Республиканской партии.

Аргон — лес во Франции, где в 1918 г. велось сражение союзных войск Антанты против немцев.

Поляризованный свет — в отличие от естественного света, распространяющегося хаотично, поляризованные световые волны упорядочены, то есть распространяются в одном направлении.

  Ганс Густав Адольф Гросс (1847–1915) — австрийский юрист и ученый-криминалист, один из основоположников науки криминалистики.

  Георг Попп (1861–1943) — немецкий криминалист, специалист в области судебной химии и токсикологии.

Эдмон Локар (1877–1966) — французский криминалист, который сформулировал основной принцип судебной медицины, ставший известным как «локаровский принцип обмена».

Сан-Матео — округ в штате Калифорния.

Джон Огастес Ларсон (1892–1965) — офицер американской полиции в Беркли, создавший прообраз современного полиграфа.

Уильям Моултон Марстон (1893–1947) — американский теоретик феминизма, психолог, изобретатель прототипа детектора лжи, основанного на изменениях кровяного давления, автор комиксов о Чудо-женщине.

Роско Конклинг «Толстяк» Арбакл (1887 — 1933) — американский актер немого кино, комик, режиссер и сценарист.

Вирджиния Кэролайн Рапп (1891–1921) — американская модель и актриса немого кино.

  Бастер Китон (1895–1966) — настоящее имя Джозеф Фрэнк Китон — американский комедийный актер и режиссер, один из величайших комиков немого кино.

  Боб Хоуп (1903–2003) — настоящее имя Лесли Таун Хоуп — американский комик, актер театра и кино, теле— и радиоведущий, который 18 раз вел церемонию вручения премий «Оскар».

Араминта Эстель «Минта» Дерфи (1889 — 1975) — американская актриса немого кино, снялась в ряде фильмов Чарли Чаплина.

Синклер Льюис (1885–1951) — американский писатель, первый в США лауреат Нобелевской премии по литературе.

  Сесил Блаунт Демилль (1881–1959) — культовый американский кинорежиссер и продюсер, считавшийся в США эталоном кинематографического успеха. Лауреат премии «Оскар», один из основателей Академии кинематографических искусств и наук.

Уильям Рэндольф Херст (1863–1951) — американский медиамагнат, основатель холдинга «Хёрс корпорейшн», ведущий газетный издатель, отец «желтой» прессы.

Вне разумных сомнений — стандарт доказанности вины в уголовном праве.

  Уильям Джеймс Гершель (1833–1917) — британский офицер, колониальный чиновник, один из основоположников дактилоскопического метода.

Гребневая кожа — слой, покрывающий внутреннюю сторону ладони и имеющий сложный рельеф, который образован так называемыми гребешками.

Скрытые отпечатки пальцев — невидимые отпечатки пальцев в дактилоскопии, для выявления и снятия которых используются особые средства.

«Малышка Рут» — шоколадные батончики, названные в честь дочери президента США Гровера Кливленда.

Уилл Би Гуд (англ. Will B. Good) — дословно с английского переводится как «буду хорошим».

Джон Калвин Кулидж (1872–1933) — президент США (1923–1929) от Республиканской партии.

Ф. С. Фицджеральд «Великий Гэтсби», глава III. (Перевод О. Акопян.)

Проектированные (прогнозированные) пятна крови — вид пятен, возникающий, когда некоторый вид энергии был передан источнику кровоизлияния. Один из видов пятен крови, используемый в классификации анализа брызг крови.

Контра-Коста — округ штата Калифорния в Области залива Сан-Франциско.

«Привычка записывать делает человека точным» — фрагмент афоризма Фрэнсиса Бэкона.

Вероятно, речь о пуле из револьвера Колвелла тридцать восьмого калибра, что обозначается.38 (0,38 дюйма), однако истинный ее размер не соответствует официальному наименованию.

Келвин Хукер Годдард (1891–1955) — основоположник судебной баллистики, полковник армии США. Внедрил научные методы и сделал надежной криминалистическую идентификацию огнестрельного оружия.

Никола Сакко (1891–1927) и Бартоломео Ванцетти (1888–1927) — американские рабочие-анархисты итальянского происхождения. Были приговорены к смертной казни в результате судебного дела, впоследствии считавшегося несправедливым.

  Покупка с маржей — покупка акций, при которой инвестор берет заем на покупку у брокера. При этом в качестве залога (маржи) служат сами акции.

Комиссия Викершема — орган, контролирующий применение и соблюдение запретительных законов в США, в частности, внедрение антиалкогольной кампании.

Бойня в День святого Валентина — междо— усобная расправа конкурирующих итальянских мафиозных кланов на почве дележа территории сбыта нелегального алкоголя 14 февраля 1929 г.

  Вероятно, имеется в виду книга «Настоящие детективные истории из архивов агентства Пинкертона» Кливленда Моффета 1893 г., которую можно отнести к беллетристике.

«Атлантик мансли» — серьезное литературное издание, основанное группой американских писателей для думающей аудитории.

В крови эритроциты (красные кровяные тельца) находятся в изотоническом растворе. При попадании эритроцита в чистую воду или раствор, у которого осмотическое давление меньше, чем давление внутри эритроцита, он начинает активно поглощать воду. В результате оболочка эритроцита разрывается, а красящее вещество, содержащееся в оболочке, выливается и смешивается с окружающим раствором, в результате чего он приобретает хорошо заметную окраску. Это явление получило название гемолиза крови.

«Мы, идущие на смерть: тюрьма глазами смертника» — «We Who Are About to Die: Prison as Seen by a Condemned Man», David Lamson (New York: Charles Scribner’s Sons, 1936).

Сравнительный анализ пули и свинца — дискредитировавшая себя и не применяемая ныне методика судебной экспертизы, которая с помощью химии ищет связь пули на месте преступления с пулями, изъятыми у подозреваемого, на основе теории, что каждая партия свинца имеет уникальный композиционный состав.

«Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет». Псалтирь 89:10. Русский синодальный перевод.