Дело было в большом провинциальном городке. Он едва ли чем-то отличался от прочих: имел те же узкие улочки, те же высокие домики, ровно то же тусклое освещение, такую же грязь, такие же стоки, тех же крыс, тараканов и голубей, те же торговые улочки, такие же наёмные профсоюзы, даже тех же людей. Последние, безумные и придавшееся греху, преследующие исключительную личную выгоду, равнодушные, потешающиеся, кричащие, избивающие, злые были праведниками гнева и агрессии. Как у всех, добились технического прогресса с заводами, трубы которых, устремляясь ввысь, отравляли воздух, из-за чего страдали и жители внизу, и коты, и псы, и голуби, только крысам и тараканам было хорошо: больше смертей — больше еды. Главы предприятий по сжиганию угля, как у всех, прикрывались словами о важности прогресса, лучшей жизни, богатстве не только их, но и обычных граждан, с которыми, впрочем, никто и не собирался делиться, отдавая те же средства на пыль в глаза. Все проживали свои жизни, кашляя, болея и умирая, но чьи-то смерти мало кого интересовали, скорее иных забавляли, давая лишний повод посмеяться над теми, кто существует хуже.

В этой непроглядной тьме, как свет маяка в ночи виделись недостижимо далёкие достоинства: честная конкуренция, капитализм, приватизация — учёные, политики, лидеры общественных мнений смогли убедить остальных на примерах более «развитых» стран, что выживание сильнейшего лучше и даёт возможность подняться с низов наверх, хотя, конечно, едва ли кто-то из сидящих на вершине хотел слезать с насиженной горы. Лишь неминуемая погибель могла разлучить богатство, власть и безумца. Кончина беспокоила толстосумов, пожелавших во что бы то ни стало обмануть смерть с косой, и коли уж оккультные науки не могли даже воду превратить в вино, то они ударились в прогресс, тряся своими толстыми, нежными руками щуплых учёных, тлеющих в химическом дыму, требуя от них разработать чудо-вакцину, спасти. Однако шли года, деньги исчезали, открытий было всё меньше, все делали вид, что конкурируют, ведя не только переписку друг с другом, но и ходя в гости обсуждать закрытые наработки, они, безусловно, тоже боялись смерти, но предпочитали прожить свою жизнь богато, ничего при этом не делая. Конечно, толстосумы вскоре догадались, что их обманывают, потому пригрозив и им, и их семьям, они собрали всех учёных вместе и принялись за стеклом смотреть на то, как учёные не покладая рук трудятся, часто пропуская сон и ужин.

Много времени с того момента прошло. Уже их внуки смотрели за внуками тех учёных, уже все были далеко не молоды, когда, наконец, чудо-вакцина была создана. Она, на всеобщее ликование, смогла поднять мёртвого из могилы, но лишь на ограниченное время, тот даже смог что-то невнятно промычать, видимо отчего-то мучаясь, перед тем, как вновь упасть замертво, однако его снова и снова поднимали, снова и снова возвращали на бренную землю, снова и снова нарушали законы природы, божий промысел, гневили Его, делали всё более и более злым и раздражительным. Шли дожди, но в пустую — город не затопило, тучи разогнали. Богатый процент населения, собравшись вместе в этом провинциальном городке, стреляли в своих работников, делая их вечными служителями своей воли, потому как живые мертвецы были вынуждены постоянно выпрашивать чудо-вакцину, чтобы прожить следующий день, потому новые узаконенные рабы обрекались на страдания, муки на непрекращающемся труде. А все, будто бы и были рады вечной жизни, обычный люд повалил к толстосумам, прося их даровать бессмертие, а те, довольные удачей, убивали всех без разбору: стреляли, пока порох в пороховнице не кончался, избивали, пока последняя плеть не рвалась, резали, пока ножи не тупели, душили и пинали, пока в конец не устали, принимаясь тогда скидывать с крыш и обрывов; страдали и любимые животные, и дворняги, и коты, кто-то даже воскресил бешеную крысу ради забавы, но после убил её окончательно, когда она стала кусаться; пострадали и учёные, создавшие чудо, их обрекли на вечное воспроизведение препарата для поддержания жизни, ибо только, пока кровь полна вакциной, мертвец живёт, когда же она выветривается, смерть тут же вступает в свои законные права. В общем, сжигая ненужные гробы, богачи, потирающие руки в ожидании стократной прибыли, пили и веселились, не принимая чудо-вакцину на себе, потому как боялись стать чьими-то рабами, боялись, умерев, угодить в ад, а потому жертвовали много денег в личные церкви, заставляли мертвецов каждый день боготворить и замаливать свои грехи. Бог вместе со смертью, разгневанный поведением человека, наслал на вечно живущих проклятье — болезнь, неуклонно превращающую живую плоть в мёртвую при прикосновении с вечно живущим, ибо не могут страдать только одни, либо все, либо никто. Одни из богачей предались страху и, обратив себя в мертвецов, стали рабами вечности, став в разы злее, обращая иных единиц, желающих не жить вечно, в себе подобных, другие, коих было меньшинство решили забаррикадироваться в чужом доме.

Дом тот стоял на окраине городка в отдалении от прочих однотипных высоток, имел высокий забор, небольшую территорию, имевшую аккуратные клумбы роз и идеально постриженную лужайку. В этом трёхэтажном строении жила молодая семья необращённых, отец, три сына и три их жены, внутри также жили самые разные животные от пары собак до пары крокодилов, болезненно спящих по углам дома, гонимые жестокостью человека, вышедшей за все границы, и нашедшие в нём приют. И вот, в семнадцатый день второго месяца, в оплот настоящей жизни ввалились обезумевшие богачи, они предлагали живущей там семье всё богатство мира, власть, всё, что имели у себя взамен на то, чтобы поселиться в доме, но получили отказ. Тогда дюжина человек насильно осталась на территории чужого владения за высоким забором, за который не один живой мертвец не смел ступать и потому, что у богачей были ружья, которыми они не боялись воспользоваться, и потому, что помнили, любили и уважали семью, живущую там, коя никогда не скупилась на помощь ближним.

Прошёл один день и одна ночь, богачи кричали под окнами дома, водя хороводы и поя жуткие песни о конце света. На второй день и вторую ночь они упрекали живущую семью в лицемерии и жестокости, вороша клумбы, вырывая цветы, лишь бы хоть что-то съесть. Кидали камни в окна, однако гоферовые двери так и не открылись, а дом мирно молчал. Только на третью ночь, когда к главе семьи явился раздосадованный Бог, произнёсший: «Отворите. Им», и когда безумные пляски, разжигание костров, крики, проклятия и выстрели начали перерастать в оргию, дверь отворилась, излучая благотворный тёплый свет. Богачи, ползающие на четвереньках, в грязной, изорванной одежде, больше похожие на животных, галопом побежали к дверям, сбив с ног главу дома Николу.

Жизнь толстосумов, без гроша в кармане, тут же улучшилась: их умыли, переодели, дали в зубы трубки с табаком, всучили газеты годовой давности и разместили на третьем этаже, где сами раньше обитали, усадив в мягкие, шёлковые кресла.

— Николай! Николай! — кричал по утрам Василий Васильевич Царицын, имевший раньше большое состояние, благодаря заводу, сжигающему уголь. Ныне он валялся целыми днями в кресле перед самым входом на третий этаж, где единственно горел свет.

Вместо Николы на третий этаж взобрался его старший сын Христофор:

— Чего вам угодно, Василий Васильевич?

— Еда. Нужна еда. — исподлобья пожаловался Василий Царицын, — позови. Николая. Хочу. Кое-что. Сказать.

— Мы все этого хотим! — послышалось из дальнего угла комнаты, где вечно царила тьма и откуда постоянно чем-то смердело.

Утвердительно-разгневанный гомон послышался со всех сторон.

— Скорее. Не любим. Ждать.

Христофор, повиновавшись, спустился вниз. Второй этаж выглядел отвратительно. По непонятной причине он постоянно имел большую влажность и сырость, даже летом, из-за чего отклеивались обои, вздыбились полы, а двери нещадно скрипели, будя обитателей наверху, коих после нужно было не меньше часа успокаивать, говоря, что никакая болезнь не дойдёт до них, никто не заболеет и не умрёт. Стараясь осторожно идти по скрипучему полу, избегая самых шумных участков, старший сын брёл по коридору мимо комнат, в которых царила разруха, раньше там жили по паре нечистые животные и по семь пар чистых, ищущие приют в доме человека. Однако богачи, имеющие непомерные аппетиты, сначала съели всех чистых, пока ещё могли ходить, а потом переключились на остальных, поселив в них семя раздора, из-за которого животные поубивали друг друга. Ныне в комнатах были остатки засохшей крови, коей казалось, что становилось со временем всё больше и больше, стекающей откуда-то сверху. Был и смрад, да такой, что приходилось часто затыкать нос, проходя мимо, и молить Бога о том, чтобы ужасный запах сошёл на нет, потому как даже вечно открытые окна не могли убрать напоминание смерти. Дойдя до лестницы вниз, Христофор взглянул на три висящие фоторамки трёх сыновей Николы вместе с жёнами, последние ныне недожили и были жестоко изнасилованы и убиты толстосумами. Перекрестившись и обречённо вздохнув, он спустился на этаж ниже. На первом этаже, представляющем из себя кухню, совмещённую с гостиной, никого не было — все работали на грядках за домом. Влажность и сырость, имеющая в сравнении не такие большие масштабы на втором, достигла тут катастрофических масштабов: кровь стекала здесь по потолку по ночам, стены были изгрызены тараканами, термитами и крысами. Бывало, что еда, забытая на столе, съедалась домом меньше, чем за час, а стакан воды выпивался за куда более меньший срок. Света давно не было, всю проводку давно изничтожили. Даже иконы и те были разгрызены и переломлены. А запах, стоящий на этаже, сильно отдавал серой вперемешку с разлагающимися трупами крыс. Про кровати говорить не приходилось, в них было столько клопов, что приходилось спать на полу, терпя укусы грызунов, либо ждать тёплых летних дней.

Христофор вышел на улицу через единственную дверь. Взглянул на небо. Оно отдавало металлически-кислотным цветом, грозовые тучи висели уже седьмой день, но так ни разу не пошёл дождь. Воздух был тяжёл, затхл, будто бы природа издавала предсмертный вздох, готовясь умереть. Лужайка не росла, вся трава отчего-то погибла, а новая была не готова заново прорасти, похожая ситуация была и с розами, и с прочими сельскохозяйственными культурами. Старший сын, зайдя за угол дома, подошёл к Николе, Самуилу и Яну. Те тщетно пытались вырастить куст малины — последние семена, которые остались в доме, но всё было попусту — ничто не желало жить на бренной земле.

— Отец, тебя зовёт Василий Васильевич.

Никола кивнул и пошёл ко входу в дом.

— Ничего? — спросил Христофор у своих братьев.

— Земля отказывается давать жизнь. — удручённо ответил младший сын Ян.

— Господи, пусть наши труды будут вознаграждены! — взмолился средний сын Самуил, упав на колени и кланяясь до земли.

Все замолчали. Всех обуревали смутные сомнения. Все были недовольны. Но все с гордостью принимали невзгоды. И продолжали верить и в Бога, и в судьбу.

Дом, быстро вспыхнув, быстро догорел. Ничего не осталось. Дети Николы ничего не могли сделать, адский огонь обжигал кожу и не давал зайти внутрь, как бы они не старались. После страшного пожара сели они думать думу, да решать, что же им делать дальше. Порешили не засиживаться на могиле отца и отправится в путь — каждый своей дорогой, каждый в стремлении изучить загадочный мир, а по возможности изменить и вернуть его в прежнее русло. Все они перестали сомневаться в Боге и лишний раз поверили в праведность Его поступков.

Первым из родительского дома отправился Христофор. Пошёл он налево в сторону пологого спуска подальше от города, всё вниз и вниз. День он спускался, второй, всё ниже и ниже, вот вокруг уже стали появляться высоченные горы, а солнце всё отдалялось и отдалялось от него, но вера Христофора в то, что Бог не зря подсказал ему выбрать именно эту дорогу, была непоколебима. Потому несгибаемым шёл он дальше, укутавшись в повязки собственной одежды, чтобы никто не мог узнать его и понять, что несёт он Божье пламя, истинные мысли, и чтобы никто до поры до времени не узнал, что он вовсе не мертвец, а смертный, боящийся и принимающий смерть. И вот на третий день голодный и изнеможённый, будто бы путь его шёл через горячие пески, Христофор набрёл на трёхэтажный тёмный дом. Был он в тени высоченных отвесных гор, к нему единственному шла длинная дорога. Кирпичи стен здания были где-то красны, где-то выкрашены в чёрный цвет невпопад, хаотично. Из трубы сверху дома, так похожего архитектурно на родительский, валил густой, чёрный, едкий дым, заставляющий затыкать нос от отвращения. Ограда дома состояла из железных ворот: ржавых и старых, но с прекрасно отполированными золотыми наконечниками. Убранство же внешней территории захватило всё внимание Христофора, оно было сплошь и рядом состояло из пихт, елей и роз, однако, когда он подошёл поближе, чтобы ощутить вкус жизни, утерянный им за месяцы заточения, обнаружилось, что всё живое — подделка. Вместо приятного сладостного запаха повеяло вдруг жжённым пластиком и углём, отшатнулся Христофор от фальшивой жизни, с опаской посмотрел на дом, стоящий перед ним.

Сзади, нарочито громко, будто бы случайно, послышался треск пластиковых палок, звучащих, как настоящие. Христофор обернулся. Перед ним стояла высокая бледная девушка, была она очень худой, да настолько, что было видно лишь кости за шёлковым одеянием, щёки же настолько впали, что различить можно было лишь скулы. Однако едва ли можно назвать эту женщину непривлекательной, наоборот некая загадка таилась в худой талии, маленьких плечах, рук, тонких как стебли молодого деревца; особенно выделялись глаза: чёрные, глубокие, дерзко-прищуренные, притягивающие любого, кто окажется в их сетях. Радостная улыбка, полная фальши, играла на её губах. Она начала перебирать костлявыми пальцами свои тонкие жидкие волосы, отдающие золотистым светом от окон дома. Незнакомка молчала, всё смотрела на путника, а путник на неё. Христофор был поражён и сражён её красотой. Вмиг позабыл он о высших целях, которые привели его сюда. Сердце, как у мальчишки начало бешено биться и падать в пятки. Наконец, собравшись с мыслями, Христофор уже хотел что-то сказать незнакомке, но она, мило улыбнувшись, перебила его:

— Вы сильно устали, не так ли? — голос её нежный и бархатистый, больше похожий на звучание самого чистого ручейка или идеально настроенного инструмента в руках мастера, пробил в ушах Христофора ударами молотов, усыпляя его сознание и бдительность. Не дожидаясь ответа, она продолжила, наклонив чуть-чуть голову в сторону дома, — пойдёмте в дом. Мы вас заждались.

И легко зашелестев платьем, она двинулась в сторону дома осторожной, весёлой походкой. Очарованный Христофор, не задумываясь, пошёл за ней. Тяжёлые двери дома раскрылись перед ними, выливая холодный свет на вошедших. Запах горячей еды тут же донёсся до Христофора, незнакомка, как раз вела его в трапезную.

За длинным столом сидели одиннадцать мужчин. Все они, облачённые в лёгкую, просторную одежду, прикрывающую худощавость и костлявость, глядели на вошедших. Их лица были равнодушны, немного отречёнными, немного пустыми. Не было улыбок, не было смешков, не было эмоций. Глаза тёмные и стеклянные ничего не выражали, но взгляд, колющий при медленном движении глаз, показывал зависть и потаённую ненависть. По крайней мере, так было у всех, кроме человека, сидящего во главе стола. Он отличался и лицом, и взглядом. Выражал страдание, горделивость, принятие и торжество. Единственно только он заговорил с вошедшим гостем:

— Мы вас заждались. Располагайтесь. — уголки его рта поднялись, показывая фальшивую улыбку. Глаза горели огнём, тем же, каким горел его родной дом. Христофор отшатнулся, хотел было извиниться и откланяться, но незнакомка его удержала, располагающе улыбнулась, погладила по руке. Он остался.

Справа от главы стола уселась незнакомка, по правую руку от неё посадили Христофора. Она услужливо уложила горячую еду, необходимую изголодавшемуся телу Христофора. Взглянула на него с небольшим вызовом и, чуть смеясь, сняла импровизированные тряпки с его лица. Вокруг всё пришло в движение, но взгляд главы стола привёл всех в чувство, вновь тишина. Незнакомка, довольно улыбнувшись, подала гостю вилку и нож. Не в силах сдержаться, Христофор отрезал кусок мяса с кровью и положил горячий кусок себе в рот. Он таял во рту. Вновь всё пришло в движение, и вновь всё затихло. Ещё кусок. И ещё. И ещё. Вот уже лилось вино. Вот и бокал был осушён до дна. Все вокруг смотрели на Христофора с зачарованными глазами, во взглядах десяти мужчин, сидящих и справа, и слева, появилась зависть и жадность. С проникновенным упоением наблюдали они, как еда пропадала в этом человеке, но сами не притрагивались ни к мясу, ни к вину. А Христофор всё ел и ел, не в силах насытиться и остановиться. Голод руководил им. Пьянство усиливало желание и притупляло чувства. Будто в трансе не замечал гость взглядов окружающих, усыплён был его разум. Наконец, обессиленный Христофор, начал терять сознание и упал в тарелку лицом. Нежданный сон возвысился над ним. Теперь в третий раз поднялся рокот вокруг, и в третий раз всё замолкло. Не было никаких звуков, лишь мимолётное движение руки главы стола, означающее убрать гостя прочь.

Вторым из родительского дома отправился Самуил. Был он опечален трагической кончиной отца, а потому молился о том, чтобы Бог был снисходителен и милостив к грешным детям своим. Выйдя за забор, пошёл Самуил вперёд к возвышающемуся городу. Небоскрёбы справа и слева от него возвышались, изгибались и казалось, что вот-вот готовы упасть и раздавить чужака. Природа молчала. Не было ни ветра, ни растений, ни животных. Лишь тишина и духота. Серые облака равнодушно висели над городом, солнце слабо светило, не давая тепла. Самуил глядел на окружающую действительность и был подавлен, ему хотелось, чтобы всё было как раньше, а потому он пообещал себе, что непременно изменит судьбы людей, которых встретит.

Прошло немного, но и немало времени, когда Самуил заприметил человека, лежащего на земле и что-то тихо-тихо мычащего. Он подошёл к нему и наклонился, спросив:

— Уважаемый, с вами всё хорошо? Может быть вас отвести к врачу?

Живой мертвец болезненно взглянул на него стеклянными, ничего невидящими глазами. Кожа его, давно побледневшая и слезшая, оголяла вымазанный в дорожной грязи череп. Под ним лежали пустые пластмассовые шприцы, иглы впивались в плоть бессмертного, но он не замечал этого. Его жалкая жизнь давно уже была предрешена: он обратился и обрёк себя на бессмысленное, бесцельное существование и вечное рабство, работая на каторге за дозу вечной жизни, без которой не мог, дрожал и таял на глазах, но и уйти был не в состоянии, было страшно погибать, безапелляционно умертвлять своё тело, пойти на сожжение или скинуться с высокой крыши небоскрёба или совершить любое другое умерщвление, когда существо будет не способно принести никакой пользы. Ведь в иных случаях вечно живущих, не воспользовавшихся чудо-вакциной, непременно воскрешают, отправляя на ещё более тяжёлую каторгу, о которой ходили ужасающие слухи. Мог ли осознать этот бедолага, что подобное могло происходить, когда он, подобно богачам и большинству, шёл на добровольное самоубийство? Нет. Едва ли человек задумывается о верности тех или иных поступков, когда их совершают все знакомые, друзья, родственники и лидеры мнений. Должно ли порицать его? Учить, корить, объяснять? Нет. Только совершив ошибку, человек осознаёт глубину той ямы, в которую свалился. Единственное верное решение, которое можно было сделать для этого существа — это помощь. А потому, видя и чуть ли не чувствуя всю его боль, Самуил взмолился Богу, прося того освободить душу страдальца, усвоившего урок. Он услышал просящего и освободил страдальца от телесных оков. Груда костей и мяса бездыханно свалилась в грязь. Более этот живой мертвец никогда не поднимался и не возвращался в бренное тело.

— Спасибо Тебе, что исполняешь мою скупую волю, теперь он свободен.

Встал Самуил и оглянулся. Всё казалось прежним, однако почудилось ему будто бы улицы стали более пустыми, а появившийся вдруг порыв ветра начал доносить слова, полные страха. Ободрился Самуил, чудилось ему будто так его благодарил страдалец, боясь вступать на неровную тропу свободы, без правил и указателей. Уверенно вздохнул он и двинулся дальше.

Пройдя не больше шестисот шагов вглубь, повстречал Самуил нового страдальца, неуверенно развалившегося на скамейке, будто бы кто-то его пытался стащить с пластмассовой древесины, да не смог — не хватило сил. У этого живого мертвеца не было руки и ноги, смотрел он в пол и казалось, что спал, стараясь быть как можно незаметнее. Но апостол не мог пройти мимо страждущего, а потому обратился к страдальцу:

— Вижу я, что вы несчастны. Но я готов освободить вашу душу.

— Нет! — воскликнул живой мертвец, сверкнув глазами, — не нужно! Я свободен, смерть же сделает меня своим рабом! Я не готов, мне страшно и не хочется умирать! Иди прочь, оставь старика.

— Почему вы противитесь Его воле? От чего страшитесь свободы? На бренной земле бессмертие даёт вам лишь существование, не жизнь. Не нужно бояться, доверьтесь Ему, Он милостив и готов простить любого.

— Чего страшусь? Противлюсь? Взгляните на меня! Я счастлив, потому что знаю, что после смерти ничего нет. Ничего! Пустота! Забвение! Я не готов умирать так скоро, я ещё могу принести пользу обществу, знаете ли! Я был врачом, спасал людей, давал надежду, а теперь должен уходить так скоро? Так ничего и не сделав? — он заплакал, склонив голову, — Бога нет. Я убил его в своём сердце давным-давно. И теперь мне страшно умирать… не отнимайте мою жалкую жизнь, — взглянул бывший врач на Самуила, — я ещё пока в состоянии говорить, а значит ещё способен… способен…

Живой мертвец замолк, вздрагивая. Редкие слёзы, льющиеся только из правого глаза, падали на его старое, потёртое временем пальто. Он сжимал кулак на единственной руке, силясь ощутить вкус жизни, но старик давно не чувствовал ничего, лишь тратил оставшиеся деньги на вакцину и сидел на скамейке, смотря на противоположную сторону улицы и будто бы о чём-то думая, хотя на самом деле лишь бесцельно коротал время, не желая ни жить, ни умирать. Самуил сел рядом с ним, чувствуя тяжесть на сердце, жалостливо наблюдая за страданием живого мертвеца.

— Вы ведь верите в бога? Но почему? Ведь уже давно доказано, что его никогда не существовало. — спросил старик, чуть погодя.

— Был, не был. Доказали, не доказали. Для меня это не имеет значения. Мне достаточно того, что каждый новый день я просыпаюсь с горящим сердцем и чувством, что прожитое время не утекает сквозь пальцы, ибо пока я исполняю Его волю, пока человечество помнит Его имя и заповеди, мир никогда не сможет погрузиться во тьму и хаос.

— Но ведь это уже произошло. — удручённо произнёс старик.

— Это не так. Вы ведь и сами это видите, сидя здесь. Ибо пока есть цикл жизни, лето и зима, холод и зной, день и ночь не прекратятся. Не нужно бояться смерти, ваша погибель позволит родиться новой жизни, а раз так, то однажды, смотря с небес на землю, вы будете рады увидеть, как по этой улице ходят люди, как здания будут сноситься и возводиться, как золотая осень будет сменять зелёное лето, как будут идти года, века, тысячелетия, а вы будете свободны, станете смотреть на текущую жизнь и улыбаться, вспоминая наш разговор. Примите неизбежное, но примите достойно, счастливо, радостно, может быть, для других вы будете лишь строчкой на могильной плите, но для детей, внуков, друзей и выздоровевших от вашей руки людей вы останетесь в памяти навсегда. А потому улыбнитесь и не плачьте, вы прожили жизнь, творили добро, а большего и не нужно. Не бойтесь, а улыбнитесь!

Старик не шевелился, только последняя слеза скатилась по его тощей щеке. Он кивнул и улыбнулся тихой, скромной улыбкой.

Бог навеки забрал и его душу. Самуил встал, в его глазах стояли слёзы, но, тяжело вздохнув, он утёр их рукавом и пошёл дальше. Ветер донёс до него волнение, вероятно, старику было трудно расставаться с существованием, а потому он был взволнован грядущим.

Улицы казались мёртвыми. Ни одно живое существо не попадалось на глаза апостолу, как бы он не старался разглядеть чьё-нибудь присутствие в окнах небоскрёбов, переулках или небольших канавках. Всё спряталось, затаилось и боялось. Но вот, впереди, за углом появилась группа людей. Они были одеты в плотную строгую полицейскую форму, носили каски, прикрывавшие лица, да так, что были видны только глаза. С трудом передвигаясь, они устремились к Самуилу, скучающе размахивая палками для острастки. Апостол обрадовался. Наконец, правоохранители помогут ему с ношей, которую он водрузил себе на плечи.

— Господа-полицейские, — начал Самуил, — рад вас видеть, не подскажите, где все? Не помню, чтобы эта улица когда-то была пуста.

— Градоначальник. Чиновник. Идти. За нами. — произнёс один, носящий на правой руке красную ленту, остальные молчали.

Самуил кивнул и с воодушевлением пошёл за ними. Он всё порывался заговорить со своим сопровождением, но то получал лишь резкие взгляды, похожие на вспышку молнии, то его откровенно игнорировали, не желая отвечать на вопросы. Наконец, процессия подошла к тёмному дому в конце улицы. Это было трёхэтажное строение с заколоченными окнами, битой облицовкой, но с крепкими стальными дверями, имеющие небольшой засов на уровне плеч. Ограда, окружавшая дом, была когда-то сделана из редкого сплава драгоценных камней, но ныне сохранилась лишь частично — кто-то с силой вырвал забор. Лужайка была вытоптана, вместо неё на земле лежали камни, стекло от бутылок и маленькие, переливающиеся на свету, остатки от пуль, рядом с большим скоплением оных у лицевой стены валялось пушечное ядро. Полицейские будто бы не замечали этого, равнодушно выхаживая по битому стеклу и поднимая под своими ногами большой слой дорожной пыли. Самуилу, по меньшей мере, показалось странным подобное отношение к чиновнику, к дому и близлежащей территории. Ведь можно же было прибраться, хотя бы к приходу дорогого гостя.

Полицейский с красной лентой с силой постучал по стальной двери так, будто бы хотел её выбить. Внутри послышался звон вилок и топот маленьких ножек. После через дверь послышалось короткое: «Кто?». Полицейский ответил не менее коротко: «Он». Через секунду отворился засов, оттуда на Самуила, оглядывающего местность, взглянуло маленькое существо, затем открывшее дверь.

— Рад вас видеть! — радостно и добродушно воскликнул градоначальник, раскинув руки в стороны. — Я вас уже заждался! Вас не напугали бравые комиссары? Не стойте столбом, разойтись! Патрулировать местность, немедленно! — топнул он ножкой, однако полицейские даже без его приказанья сами стали уходить, ни разу не обернувшись. Градоначальник улыбнулся, услужливо пригласил рукой в дом, пропуская гостя. — К столу! Я всё уже накрыл к вашему приходу! Вы наверняка не евши!

Они прошли в кухню. Стол встретил голодного Самуила яствами не первой свежести. Хлеб, салаты, жаркое — всё поросло плесенью, оставившей от еды клочки меха. Апостол по указанию градоначальника уселся в дальний угол стола у камина, собеседник расположился напротив. Последний зачем-то хлопнул в ладоши и сложил руки, притрагиваться к просроченной еде не стал, впрочем, этого не сделал и Самуил, несмотря на голод, клонивший в сон. Наконец, при свете сверкающей люстры удалось как следует разглядеть градоначальника. Был он коренаст, имел бледно-зелёную кожу, которую старался забелить пудрой, но выходило у него, правда, это неумело, потому как от волнения он растёр себе лицо и руки. Глаза были черны как ночь, подчёркивая деловой пиджак и штаны. Нос был совсем крошечным и казалось, что он даже ничего не вдыхал, настолько был неподвижен. Пальцы, то и дело трогающие жидкие, пустые чёрные волосы были до того тонки, что казалось будто они вот-вот переломаются при очередном разминании.

Градоначальник всё старался щеголять своими золотыми часами, которые, впрочем, как заметил Самуил, не шли, то, перехватив взгляд гостя, указывал на картину, которая, по всей видимости, была написана знаменитым художником, изобразившим в профиль полуголую женщину, то рассказывал про дорогой фарфоровой сервиз, сделанный столетним живым мертвецом, то хвастался чудом технологической мысли, созданным, впрочем, два года назад.

— Что же вы не притрагиваетесь к еде? Её, знаете ли, сейчас трудно достать.

— Спасибо, но я не голоден, — соврал Самуил, чтобы не обижать собеседника. — что же вы тогда едите? Человек не может без еды.

Градоначальник рассмеялся.

— Технический прогресс! Более современному человеку не требуется еда. Вы же слышали про последние достижения медицины?

— Безусловно, — серьёзно ответил Самуил, нахмурившись, — наслышан, но нахожу их очень неправильными. Нужно вернуть всё как было, пока не стало слишком поздно.

— Как? Вернуть?! — изумился градоначальник, встав со стула, — ну, знаете ли! Никак-с это невозможно. Да и не нужно. Человечество на пике своего развития, а вы предлагаете регресс прогрессу, что за консерватизм! — разбрасывался он умными словами. — Выбросите эти идеи из своей головы! Разве плохо то, что происходит? Ныне у человека столько возможностей! Не одна жизнь, а сотни, сколько захочешь!

— Может и так, но я встретил лишь обездоленных и пустых людей. Не может быть никакого развития, когда живёшь вечно, незачем шевелиться. Я вижу лишь страх перед смертью и извращение человеческих душ. Бог не так задумывал человечество.

— Бог! — вскинул руки градоначальник, — бросьте! Взгляните на историю! Все только и делали, как прикрывались его волей, чтобы вершить зверства. Я знаю о чём говорю, раньше тоже был верующим в меру своих возможностей. Но сейчас не нужно верить, смерть побеждена. В бога начинают верить только тогда, когда чувствуют, что вот-вот погибнут, но оглянитесь вокруг! Вечная жизнь — вечная свобода. Делай, что захочешь, дозволено всё, можно испытать и испробовать всё, что не создавалось на земле. А прикрываться богом… нет, знаете ли, так теперь не принято, он никому не нужен. Вот скажите, с какого момента вы верите во всю эту чушь?

Самуил видел в градоначальнике слепого ягнёнка, ищущего дорогу домой через дремучий лес неверия.

— Не смейте называть мою веру чушью…

— Хорошо, ну так, когда? В детстве, не так ли? — Самуил кивнул. — Вот! Вот! А не будь ваших родителей, наставников в кого бы вы верили? Я не говорю о том, что вы бы вообще ни во что не верили, но вообразите, что ваши детские года, Самуил, прошли без этой книжки, а в веселии, праздновании, вечности. Вот представьте себе далёкую полярную звезду, планету или вселенную, они живут с момента своего появления, для них нет смерти, едва ли они вообще задумывались об этом, разве они во что-то верят? Незачем! Возьмите, в конце концов, бога. Он живёт вечно, ему давным-давно всё равно на бесконечно плодящихся людей, не успеваешь ответить одному, как рождаются трое, и все требуют внимания, благословления. Любой бы бросил это неблагодарное дело. Но как вам кажется, верит ли во что-то вечно живущий бог? Незачем! Он может, и я уверен, творит беззаконие, ему всё равно, наши жизни для него пыль, мимолётное мгновение. Для него эта такая же игра, как для мальчишки колония муравьёв, захотел — поигрался, повершил судьбы, захотел — отошёл на год, два, навсегда, а захотел — так уничтожил, смыл потопом. Он наделён исключительной властью над нами. И тут появляетесь вы. Вероломно отнимаете чужие жизни, верша судьбы. Но почему человек должен быть от какого-то зависим? Почему человек не может сам решить, как ему жить? Больше не выйдет моргнуть и потерять целый народ, теперь человек выше бога, это должно было случится эволюционно. — градоначальник начал ходить взад-вперёд по комнате. — Вечная жизнь — это вечная свобода, не смейте отнимать её.

— Вы ошибаетесь в своих суждениях и делаете поспешные выводы, — спокойно начал говорить Самуил, — Верил бы я в Бога, не будь родителей? Сложно сказать, но без писанья я, пожалуй, был бы безнравственным человеком, не способным на сострадание, милость, никогда бы не научился прощать. Веселие и праздность, о которых вы говорите — это материальные удовольствия, на следующий день от них ничего не останется, но сотворённое добро будет существовать вечно. Вы говорите, что бессмертным не нужна вера, потому что для них нет смерти, однако полярные звёзды указывают путь, планеты содержат живое, не прося ничего взамен, вселенные упорядочивают и держат в порядке всё сущее, согласно законам — все они существуют не просто так.

Что же насчёт Бога, то неправильно представлять будто бы Он играет с человеком. Все прошедшие и происходящие события — это Его уроки и наставления. Ничто не было сделано и не существует просто так. Язык дан человеку, чтобы тот мог разговаривать, любить, просить о помощи, письменность, ровно также, как история требуется для сохранения и недопущения ошибок прошлого, зрение дано, чтобы развить в нём творческие начала. Это не игра, она перестала таковой быть после первородного греха, теперь всё превратилось в намёки и уроки. А смерть — это высвобождение души человека, возможность понаблюдать за детьми, внуками, правнуками.

Не нужно думать будто бы Бог одинок на небесах. У Него всегда есть апостолы, ангелы-хранители, души всегда готовые помочь человеку. Наделён ли Бог исключительной властью? Нет. Ему не нужна власть, Он сделал для человечества всё, что от Него зависело, далее каждый отдельный индивид сам решит нужна ли ему вера, никто не принуждает к этому. — Самуил тоже встал. — Что же касаемо меня, то я дарую людям свободу, мне видна степень их страдания и разложения, они будут по-настоящему счастливы лишь на небесах. Говорите, что вечная жизнь — это вечная свобода? Тут, я вынужден с вами не согласиться. Взгляните на народ, которым руководите! Они знают, что рано или поздно природа вступит в свои законные права, а потому предпочитают отложить момент своей физической смерти, убивая при этом все зачатки духовной жизни. Но во имя чего? Они также ходят на работы, учёбу и занимаются теми же привычными повседневными делами. Да, может быть, они смогут прожить лишние сто-двести лет, но рано или поздно до всех дойдёт, что, хотя Бога и смерть обмануть получилось, но не природу, сводящую всё живое и неживое в прах. Я же предлагаю дать возможность родиться новой жизни, ведь цикл не завершён, следовательно ничто не в состоянии вырасти, день и ночь сменяют друг друга неохотно, облака не шевелятся. Человеку не нужно существование, отведённого века достаточно, чтобы совершить добрые дела на тысячелетия, вечность, было бы только желание, а не преследование личных выгод.

Люди всегда сами решают, как им жить. Это не зависит от Бога, а от другого человека, решившего, что он лучше знает, как жить своему соседу или работнику. Власть не желаема Им, она лишь тормозит развитие и приводит к катастрофам, сродни тем, которая происходит сейчас.

— Вы осознаёте, что отнимаете чужие жизни, мне донесли.

— Это не так, я дарую им свободу.

Градоначальник усмехнулся, но замолк и уселся, Самуил последовал его примеру. Повисла длинная пауза. Каждый думал о своём: Самуил рассуждал о том, как ему освободить всё человечество или хотя бы то, которое пожелает уступить место новой жизни, глава дома в свою очередь размышлял о том, как бы поскорее использовать гостя в своих целях. И последнему мысли лезли быстрее, чем первому, возможно, потому, что он не желал обдумывать свои решения, а может потому, что устал ждать подходящего кандидата, коим являлся Самуил. Наконец, градоначальник с располагающей улыбкой встал, пудра у самых губ в конец стёрлась, отчего апостолу была видна полная степень разрушения физической оболочки, но говорить об этом он не стал, потому как понимал, что, скорее всего, эта тема для него болезненная, а Самуилу не хотелось показаться плохим гостем, к тому же он воображал себе, что сможет договориться с собеседником на создание особого заведения для страждущих.

— Голубчик, полагаю, что вы изрядно утомились с дороги. Пойдёмте, положу вас в постель, обещаю, она будет лучше этих скромных кушаний.

Градоначальник рассмеялся, встал и засеменил к выходу из кухни, Самуил проследовал за ним. Он, действительно, сильно устал и так и валился в объятья сна. Дом был небольшим, достаточно было пройти семь шагов от двери, чтобы упереться в мраморную винтовую лестницу. Взобрались вверх. Справа на стенах висели портреты известных исторических личностей, преимущественно военных полководцев, но были и известные химики и физики, создавшие, насколько знал апостол, орудия массового поражения. Запечатлённые лица были умиротворёнными и казалось, что они будто бы знали всё, чтобы не делалось на бренной земле, настолько были спокойными и загадочными. Второй этаж встретил гостя смрадом разлагающейся жизни, Самуил заткнул нос и вопрошающе посмотрел на спутника. «Не берите в голову. Матушка попросила разбудить её через неделю, вот сижу и считаю дни», — лишь усмехнулся градоначальник. Наконец, они прошли мимо злополучных комнат и стали подниматься на третий этаж. Там было очень темно, окна были плотно прикрыты шторами, да так, что солнце вовсе избегало это место. Градоначальник включил искусственный свет, показавший скромную двуместную кровать, комод, шкаф — старые, доживающие свой век, вещи.

— Могу ли я раздвинуть шторы и открыть окно? — спросил гость, усаживаясь на кровать, — всё-таки солнце ещё не зашло, а в комнате душно.

— Только, если окно. Я сам сделаю, не напрягайтесь лишний раз, — градоначальник, осторожно отодвинув шторы, глянул в окно, подвигал глазами и чуть-чуть открыл окно, насколько позволяли заколоченные доски, впуская свежий воздух, не бывавший долгое время в комнате. — Матушкины шторы. Вдруг, повредите, а она расстроится, дорожит ими, дура, ну, не берите в голову. Я не стану мешать вашему сну…

— Позвольте ещё один вопрос. — сказал Самуил немного призадумавшись.

— Чего изволите? — забеспокоился градоначальник, двигая глазами по комнате, будто бы он что-то там оставил.

— Что случилось с домом? Почему в стенах дыры, да и битое стекло перед входом.

— О, извините, — выдохнул градоначальник, — давно не был на улице. Знаете ли, просто кто-то хочет всё изменить снаружи, а кто-то изнутри. Не берите в голову, ложитесь спать.

Последним из родительского дома отправился Ян. Пошёл направо в сторону заводов, трубы которых выпускали длинные вереницы непрекращающегося чёрного дыма. Был он подавлен и тем, что отец предал Бога, и тем, что тот учинил. Но Ян был не в силах что-либо с этим сделать, его мало кто слушал, а когда всё выходило не лучшим образом, все лишь разводили руками, также не воспринимая всерьёз. А ведь он предупреждал, что впускать Василия Царицына и его компанию не стоит! Но теперь-то что толку! Зато, когда остались у разбитого корыта поддержали его предложение ненадолго разойтись, потому как так быстрее и рациональнее. Через неделю поисков и продвижению своих идей в мир, они обязались вновь встретиться, дабы обсудить увиденное и принять решение, что им делать дальше. «Только пусть попробуют не прийти!», — сжималось сердце у Яна, — «я их из-под земли достану!».

Вскоре, Ян вышел за черту города и через пустые поля двинулся к заводам. Вокруг всё было мертво — ни одной живой души, куда не глянь. Даже редкие деревья и те засохли и переломались пополам. Но путник не унывал — наверняка, полями сейчас никто не занимается потому, что дают земле отдохнуть. Его разум никак не хотел принимать тот факт, что земля уже отдыхала в прошлом году и ныне с неё должны были собирать пшеницу. Наконец, подошёл к высокому забору из колючей проволоки. Пост охраны оказался пустым, на окне висел листок:

«Всем новоприбывшим! Перед тем, как приступить к работе, в обязательном порядке, подойдите к коменданту и получите форму и индивидуальный рабочий номер. Если у вас есть нарушения в двигательной, разговорной, моторной системах не забудьте сообщить об этом! И помните: завод — ваш последний шанс на существование!»

Ян перечитал объявление трижды, но так и не смог понять почему на сложную заводскую работу берут калек, и отчего это место является их последним шансом. С множеством вопросов двинулся дальше. И, наконец, услышал признаки жизни — отдалённые ритмичные постукивания, да такие, что земля под ногами Яна начинала дрожать. Появились первые люди. Пара с виду молодых людей. Они были сильно сгорблены, у одного не было левой руки, у другого отсутствовала часть головы. Ян окликнул их, но они то ли не услышали его, то ли предпочли проигнорировать. Путник не стал настаивать на своём, предпочтя не отвлекать своими расспросами обделённых людей. Двинулся в ту сторону, из которой они пришли. Стало попадаться больше калек: слепые, хромые и даже был один ползающий, видимо, настолько в нём горело желание работать. С другой стороны, Яну всё ещё не было понятно почему эти люди вообще должны этим заниматься. Он всё пытался завести с кем-то разговор, но все только при виде его тут же отмахивались, кто-то даже плевался, третьи открывали рты, показывая, что не имеют языков.

Наконец, Ян увидел огромную яму, купающуюся во тьме. По её радиусам ходили люди, волоча тележки с углём. Все они были перемазаны в саже, глаза были потухшими. Можно было лишь гадать, как это тощее общество умудрялось тащить такой тяжёлый груз. Потому как условия для труда были далеко не лучшими: редкое дуновение ветра поднимало сильные вихри песка, которые нещадно били работников, не имеющих какой-либо защиты, не было перчаток, по всей видимости, и воды поблизости не находилось, а потому многие, кто, забываясь, протирал глаза то и дело начинали визжать, что стали незрячими, другие, потерявшие где-то ногу или руку, были совсем в бедственном положении — никто не желал помогать им, даже другие такие же калеки. Каждый был сам за себя и сильно злился, если кто-то хотел пойти навстречу. Может быть, они расценивали поддержку, как присвоение добытых ресурсов, хотя, как казалось Яну, объединившись им бы удалось сделать гораздо больше, возможно, даже как-либо упростить и автоматизировать монотонный процесс. Не было видно, где заходили люди. «Не появляются же они внизу сами собой!», — пронеслось в голове Яна. Ему очень сильно захотелось разобраться, что происходит на заводе, следовательно нужно было отыскать коменданта.

— Уважаемый, не подскажите… — обратился Ян к первому встречному, пока не увидел, что у «уважаемого» нет ротовой полости и части носа, вместо них зияло чёрное нечто. Путник отшатнулся, а незнакомец, заметив это, стал идти на него, задирая остаток носа, как бы спрашивая: «Что? Что тебе не нравится? Что не так?». — Нет, я вовсе не хотел вас обидеть… извините…

«Почему я перед ним извиняюсь?», — пронеслось в голове Яна, — «тут творится чёрт знает что, а я играю в любезности перед людьми неспособными жить!». Безусловно, он слышал про вакцину от смерти, много самых разных чудотворных историй ему рассказывали гости родного дома, но Ян никак не мог ожидать, что увидит на этом предприятии лик смерти на лице каждого работника. Это ужасало. В конце концов, он ожидал увидеть в глазах людей счастье, беззаботность, благоприятное ожидание безбедного будущего и уверенность в завтрашнем дне. Всё-таки они бессмертны! На олимпе человеческого развития! А ведут себя так, будто бы готовы сегодня же навечно слечь в могилу. Неужто лик бессмертия настолько отвратителен? Что произошло с этим незнакомцем? Он же не мог сам убрать себе часть лица? По крайней мере, то, что Ян заметил и отстранился, а «уважаемому» это не понравилось говорит о том, что он, по меньшей мере, стыдится произошедшего с ним.

Незнакомец вот-вот намеревался ударить Яна, даже сжал для этого кулаки, но остановился — путник вдруг рассмеялся:

— Ладно тебе, брат, полно, полно. Ты лучше покажи, где комендант находится? Уж очень хочется с ним переговорить. — развязно прервал перепалку Ян.

Живой мертвец встал, как вкопанный, после, поморгав пару раз, махнул правой рукой себе за спину, показывая на небольшую одноэтажную будку, около которой стояла небольшая очередь.

— Большое человеческое спасибо, — вновь рассмеялся Ян, плечи незнакомца затряслись, то ли он смеялся вместе с ним, то ли плакал, — бывай! — попрощался путник и побрёл в сторону будки, а живой мертвец остался на некоторое время стоять на месте.

Будка оказалась крошечной. Не больше четырёх метров в ширину, четырёх в длину и двух в высоту. Стояла и не сдвигалась с места очередь. Люди, ожидающие своей очереди, не были одеты так, как шахтёры, равнодушно проходящие мимо. По всей видимости, только-только пришли устраиваться. Удивляло, что у всех были руки, ноги, глаза, никто, помимо чрезмерной бледности, не выделялся от людей привычных для глаза Яна.

— Уважаемый, — обратился Ян к впереди стоящему старику, — не подскажите, что здесь происходит?

Живой мертвец не обратил никакого внимания. Тогда Ян осторожно потрепал того по плечу бежевого пиджака, ставшего, впрочем, в здешних условиях серым. Нет ответа. Немного смутившись, путник с силой потянул за плечо старика. Только тогда он обратил на него внимание:

— Это вы мне говорите?

— А кому ещё? — насупился Ян.

— Что за неподобающе поведение! — тут же вскинулся он. — Как можно! Знаете ли, я вошёл в первый десяток тысяч тех, кто впервые вакцинировался! Так, что имейте манеры! Я бывший министр по делам воспитания детей! И да будет вам известно раньше я бы вами занялся! — раскричался старик, другие, впрочем, ничего не замечали. — У меня до сих пор есть связи в правительстве! Стоит мне позвонить и вас, молодой человек, заберёт комиссариат, а это место покажется вам лучшим место на земле в сравнении с тем, что сотворится с вами позднее! Да! Да! Я сейчас пойду к коменданту и всё ему выскажу, он не допустит вас до работы и не видать вам вакцины! Можете попрощаться с вашим бессмертием! Поэтому на вашем месте я бы уже упал на колени и начал раскаиваться!

— Что уже и спросить нельзя! Да мне и не нужна вакцина, я не бессмертный и вообще по другому вопросу стою.

Старик хотел было что-то сказать, да замолк, пристально разглядывая юношу перед собой. Всё вдруг смолкло, застыло и устремило свои взоры на Яна: и другие люди, стоящие в очереди, и проходящие мимо шахтёры. Все внезапно стали переглядываться, кто-то начал перешёптываться, шахтёры стали копошиться в карманах, тележке и рыскать глазами по округе.

— Что? — недоумевал Ян, — что не так? Это мой выбор, разве нет?

— Вы, полагаю, пришли сюда из бедности, не так ли? — осторожно и с напускной улыбкой спросил старик, — я могу помочь вам заработать. Да. Да! Много денег. За вашу кожу, нос, рот, руки и ноги много отдадут, — старик потянул руки, Ян в страхе отпрянул.

Не успел путник броситься бежать, как на голову ему свалилось полотно лопаты.