Ким Хэон – старшеклассница, погибшая в 18 лет

Ким Таон – младшая сестра Ким Хэон

Юн Тхэрим – одноклассница Ким Хэон

Санхи – одноклассница Ким Хэон и подруга Ким Таон

Син Чончжун – подозреваемый в убийстве Ким Хэон

Хан Ману – свидетель по делу об убийстве Ким Хэон, а затем – подозреваемый в убийстве

Я рисую в воображении сцену, много лет назад происходившую в комнате для допросов одного полицейского участка. Это не значит, что я все выдумываю. Но я и не наблюдала допрос собственными глазами, так что не знаю, как сказать правильнее. Моя мысленная реконструкция строится на свидетельствах подозреваемого, которыми он позже со мной поделился, на некоторых уликах, а также на личном опыте и дедуктивных догадках. Меня интересует не только этот допрос. Уже более шестнадцати лет я дотошно перебираю и подгоняю друг к другу все детали и обстоятельства «дела об убийстве школьной красавицы», как его называли. Подробности преступления так глубоко отпечатались в моей памяти, что порой возникает мучительное ощущение, будто все это я видела или даже испытала сама. Воображение может причинять такую же боль, как и реальность. Нет, даже большую, поскольку над воображением не властны ни время, ни расстояние.

Десять с лишним минут старшеклассник сидел в комнате для допросов в полном одиночестве. Кроме стола и четырех стульев, в комнате больше ничего не было. На стенах не висели картины, на столе не стояли ваза или пепельница. Некоторые люди выглядят неуклюжими, даже когда ничего не делают, и юноша был одним из таких. Он сидел в неестественной позе, глаза затуманены, как если бы собирался заснуть. А может, просто от того, что не на чем было остановить взгляд. Словно камера, которой не на чем сфокусироваться.

Вошел следователь и уселся напротив парня. Глаза последнего слегка прояснились.

– Хан Ману!

Голос негромкий, но тон недружелюбный. Таким тоном классный руководитель или директор школы вызывают учеников перед тем, как наказать. Такая манера подразумевает враждебность, это задело юношу. Я думаю о злой иронии судьбы. Дело в том, что в школе никто не обращался к Хан Ману по имени – по крайней мере, в обычном смысле.

У него было несколько прозвищ, по-детски жестоко коверкавших имя, но самое известное появилось благодаря песне «Половина тысячелетия». Ее первые слова были созвучны имени Хан Ману, чего одноклассники не могли не заметить. Стоило слегка изменить произношение, и плач о мире, полном страданий, превращался в воззвание к Хан Ману. Школьники находили это очень смешным, и со временем забылись все прежние прозвища – его имя произносили, растягивая гласные на манер исполнителя песни: Хаан Манууу. Мне не довелось сталкиваться с ним до происшествия – когда я только перешла в старшие классы, он уже учился в выпускном. Однако я помню, как в школьном коридоре время от времени раздавался протяжный вскрик, зовущий Хан Ману и насмешливо подражающий печальному мотиву песни. В тех гротескных подвываниях мне никогда не слышалось ничего зловещего. После происшествия они прекратились. Никто больше не хотел и не мог обращаться к Хан Ману.

Мысленно я иногда называю его так, как одноклассники. Это стало моим способом вопрошания о смысле жизни. Не в философском плане, а в самом что ни на есть прикладном. Была ли хоть крупица смысла в жизни Хан Ману? Я так не думаю. Не каждое существование наделено смыслом. Хан Ману, моя сестра, я сама. Как бы я ни искала, сколько бы ни старалась, не могу найти ответа, зачем мы появились на свет. Наши жизни – лишь случайное начало и случайный конец, вот и все.

Следователь предупредил парня, чтобы тот внимательно слушал, и стал объяснять, что этот допрос отличается от предыдущего, что надо давать хорошо обдуманные ответы, иначе ситуация грозит обернуться не в пользу Хана. Старшеклассник не отводил взгляда, но его лицо оставалось непроницаемым. Он всегда медленно соображал, однако почувствовал, что в следователе появилась угроза, какой не было в первый раз. Следователь был слишком возбужден, а возбужденные люди пугали Хана.

– Хочу уточнить твои прежние показания, – постукивая авторучкой по столу, начал детектив. – Около шести часов вечера 30 июня 2002 года, направляясь по адресу доставки на скутере, ты обогнал машину, за рулем которой находился Син Чончжун. Верно?

– Не совсем.

– Не совсем? – Уткнувшийся в бумаги следователь исподлобья взглянул на свидетеля. – С твоих слов записано именно так.

– В то время я уже доставил еду и возвращался. По дороге обратно, а не туда.

Следователь опять опустил взгляд. Для него разница явно не имела значения.

– Почему тогда здесь написано по-другому?.. Хорошо, возвращаясь после того, как доставил заказанную еду, ты обогнал машину, за рулем которой находился Син Чончжун. Теперь верно?

– Да.

– Какой модели была машина?

– Что?

Следователю показалось, парень намеренно делает вид, будто не понял вопроса.

– Модель машины! Что за машину ты обогнал?

– Не знаю. Цвет темно-серый и будто переливается. Я все это уже говорил.

– Конечно, ты все это уже говорил. Мы занимаемся как раз тем, что проверяем твои показания. Машина темно-серого цвета с оттенками?

– Да.

Следователь показал фотографию, при- крепленную к делу:

– Это она?

Потянувшись вперед, парень рассмотрел снимок, а затем перевел взгляд на собеседника.

– Может, и она.

– Я не спрашиваю, точно ли это та машина, я спрашиваю, та ли модель?

Хан еще раз посмотрел на снимок.

– Думаю, та.

– Уверен?

– Да.

– Хорошо. Молодец.

Следователь показал другую фотографию. Парень опять внимательно ее рассмотрел.

– Это твой скутер?

Хан Ману подтвердил без раздумий.

– Прекрасно.

Делая вид, что изучает написанное, следователь тянул время перед главным выпадом.

– Теперь самое важное. Ты сообщил, что на пассажирском сиденье видел Ким Хэон. Верно?

– Да.

– Опиши еще раз, как она выглядела. Во что была одета, как уложены волосы.

– Волосы были распущены.

– Не завязаны в хвост?

– Нет.

– Что насчет одежды?

– Одежда… Топ без рукавов и шорты…

– Топ без рукавов и шорты? – Следователь выделил последнее слово.

– Да, как я уже говорил…

– Хорошая память. Какого цвета?

– Что?

Следователь с горечью подумал, что люди на допросах никогда не отвечают четко и по делу.

– Одежда. Какого цвета были топ и шорты?

– Не знаю.

– Не помнишь?

– Нет, не знаю.

– Ты знаешь, во что была одета Ким Хэон, но не знаешь, какого цвета была одежда? Что за ерунда?

– Просто не знаю.

По всем признакам старшеклассник либо что-то скрывал, либо в голове у него был туман. Следователь успел подумать, что настал момент подсечь эту рыбу, но его собеседник вдруг начал нервно оглядываться.

– Что случилось?

– Мне пора идти.

– Что?!

– Сколько времени? Я должен успеть на работу.

Парень положил ладони на стол, всем видом говоря, что готов встать и уйти. Следователь безмолвно за ним наблюдал. О чем, интересно, он мог тогда думать? Стали ли его подозрения еще сильнее? Представлял ли он, глядя на руки юноши, что они вполне способны взять булыжник и ударить им по голове жертвы? Он мог заметить, что руки Хан Ману выглядят более мощными, чем руки Син Чончжуна. Впрочем, чтобы пробить голову девушки с черными блестящими волосами, не требовалась невероятная сила. Син Чончжун казался даже более вероятным кандидатом, если учесть, что он занимался спортом и был в прекрасной физической форме. Кроме того, Хан Ману уступал Сину в росте.

Следователь прочистил горло и опять потребовал слушать внимательно.

– Нам необходимо разобраться со странностями в твоих показаниях.

Он положил перед парнем обе фотографии и начал неторопливо объяснять. Син Чончжун ездил на «Лексусе» RX 300, то есть кроссовере с высокой посадкой. Разумеется, стекла в такой машине расположены выше в сравнении с обычным легковым автомобилем. Затем следователь указал на фото скутера. Полоса обзора у человека, сидящего на таком транспортном средстве, параллельна нижней части окна «Лексуса» или располагается еще ниже. Сообщив все это, следователь спросил парня, понимает ли тот, что все это значит.

Хан Ману молчал.

Детективу пришлось ответить на вопрос самому:

– Это значит, что со своего скутера-коротышки ты совершенно точно не мог видеть, была Ким Хэон в шортах или брюках.

Несмотря на категоричность заявления, следователь вовсе не был уверен в том, что разглядеть одежду девушки невозможно. Он всего лишь предполагал, что должно быть так. Однако, увидев озадаченное лицо свидетеля, решил, что нужно настаивать на своем.

– Выходит, ты видел Ким Хэон не в машине Син Чончжуна. Именно поэтому знаешь, что она была в шортах. Возможно, ты видел, как она выходила из машины или же как позже шла по дороге. В любом случае не в машине. Таким образом…

Хан Ману слушал, время от времени хлопая глазами. Он понимал, о чем говорит следователь, но не осознавал серьезность ситуации.

У детектива подергивались уголки губ – в предчувствии сокрушительного удара он едва сдерживал нервную ухмылку.

– Таким образом, последним, кто видел Ким Хэон живой, был не Син Чончжун, а именно ты. Догадываешься, о чем я?

Юноша молча смотрел на следователя. Тому в который раз показалось, что Хан только изображает непонимание. Стоило встряхнуть его по-настоящему.

– Я имею в виду, что ты становишься главным подозреваемым в убийстве Ким Хэон.

От неожиданности Хан Ману дернул плечами.

– Почему я?

Реакция показалась детективу наигранной. Он посчитал, что никчемный недоросток не может даже притвориться как следует.

– Что значит – почему? Ты слышал, о чем я говорил все это время? Ты убил Ким Хэон и решил переложить вину на Син Чончжуна, дав ложные показания.

– Я этого не делал. Зачем мне ее убивать?

– Откуда я знаю. Ты мне скажи.

– Я с ней даже ни разу не разговаривал. Все считали ее молчуньей.

– Кто эти все?

– Все в школе. Даже когда к ней обращались, она редко отвечала. А я и не обращался ни разу.

Пусть слова старшеклассника и были правдой, следователя это не интересовало, так как не имело отношения к делу.

– Хан Ману! Хватит нести чушь! Мы сейчас говорим о шортах. Ты сказал, что видел, во что одета Ким Хэон. Объясни, как тебе это удалось.

Следователь резко наклонился вперед. Сможет ли юноша оправдаться? Вдруг со скутера все было прекрасно видно?

Помолчав, Хан Ману с усилием заговорил. Со стороны могло показаться, что он борется с тошнотой.

– Я могу ошибаться…

Парень продолжал бормотать, но следователя уже захлестнуло чувство триумфа, он ничего не слышал.

– Неужели?! Теперь ты отказываешься от своих показаний?

– Нет. Я хочу сказать…

– И что же ты хочешь сказать?

– Я могу ошибаться, но, возможно, видел не только я.

Детектив сузил глаза.

– Не только ты?

Парень промолчал. Он жалел о том, что проговорился, и не хотел продолжать.

– Похоже, до тебя никак не дойдет, насколько крепко ты влип. Не пытайся выкручиваться. Все это время ты утверждал, что был один. А теперь еще кто-то появился?

– Я никогда не говорил, что был один.

– Не говорил, значит? Хорошо. Так кто там был, кроме тебя?

– Обязательно отвечать? Могу я не отвечать?

Хан Ману не хотел рассказывать о своей спутнице. Тем более здесь, в комнате для допросов. Помимо воли нахлынули воспоминания о тепле ее тела, когда она слегка прижималась к его спине. Позже, рассказывая мне обо всем этом и вызывая в памяти ее прикосновение, Хан Ману расплылся в глупой улыбке – думаю, точно такую же увидел и детектив.

– Ты что, головой тронулся?

Вытянутое помятое лицо старшеклассника напоминало залежалый соленый огурец. Следователя накрыло желание закатить Хану пощечину.

– Хватит вилять. Ты только что изменил показания. Раз утверждаешь, что был не один, рассказывай, кто был с тобой.

Поджав губы, парень некоторое время собирался с духом.

– Я…

Следователь был весь внимание.

– Я правда должен идти.

Силы покинули детектива. Этот малый умел измотать собеседника. Был он на самом деле непроходимо глуп или же, напротив, слишком умен и лишь притворялся тупицей?

– Если не будешь отвечать на мои вопросы, сегодня отсюда не выйдешь. И завтра не выйдешь, и послезавтра. Возможно, вообще никогда.

– Я не могу остаться. Они без меня не справятся. Мне надо скорее идти.

– Поэтому не тяни и рассказывай, кто вместе с тобой видел Ким Хэон.

Еле-еле слышно подозреваемый назвал имя. На этот раз следователь не ожидал ответа и пропустил сказанное. Он чуть не взорвался от злости.

– Громче!

– Тхэрим… – повторил Хан Ману, брызнув слюной.

– Что за Тхэрим?

– Юн Тхэрим.

– Юн Тхэрим? Кто это?

– Учится с Хэон в одном классе.

– Это парень или девчонка?

Юноша взглянул с недоумением:

– Конечно, девочка. Это же женский класс.

Детектив внутренне чертыхнулся. Почему от него требуется помнить, был класс Ким Хэон женским или смешанным. Он еще больше разозлился на подозреваемого.

– Почему ты до сих пор скрывал такую важную информацию? Я могу арестовать тебя за дачу ложных показаний, так как получается, что в прошлый раз ты соврал. Хотя бы сейчас ничего не скрывай! Значит, 30 июня ты был с Юн Тхэрим?

– Да.

Детектив почувствовал, как у него начинает болеть голова.

– Почему вы были вместе?

– Она попросила ее подвезти.

– На твоем допотопном скутере?

– Да.

– С тобой рехнуться можно. Стало быть, когда ты направлялся по адресу доставки, нет, черт, после того как ты доставил еду, вы ехали вместе?

– Я возвращался. Она стояла на обочине, махала рукой. Я остановился, она попросила подвезти. Повторяла, что очень торопится.

– И вы вместе видели машину Син Чончжуна?

– Я не знал, что это его машина. Кто-то говорил, это машина его старшей сестры. Сестра купила совсем недавно, он берет покататься. Тхэрим попросила встать впереди.

– В смысле?

– Чончжун притормозил на светофоре, тогда Тхэрим сказала проехать чуть дальше и остановиться впереди.

– Впереди чего?!

– Впереди машины.

– Зачем?

– Не знаю.

– Но ты это сделал?

Следователь с трудом сдерживал раздражение. Манера парня отвлекаться на пустяки, но невнятно излагать нужную информацию страшно действовала на нервы.

– Да.

– Что дальше?

– Ну вот, поэтому.

– Поэтому что?

– Поэтому думаю, что Тхэрим тоже могла видеть. Не только я.

«Тхэрим тоже могла видеть». Детектив считал рассказ Хан Ману попыткой запутать следствие, но я сразу поняла, как все было. В тот день Юн Тхэрим хотела разузнать, кто находится в машине Син Чончжуна. Именно по этой причине она попросила ее подвезти, именно по этой причине потребовала встать впереди машины. Просто Хан Ману не был способен понять скрытую суть происходящего.

– Так почему ты в прошлый раз не рассказал о Тхэрим?

– Просто… я думал, ей не понравилось.

– Что не понравилось?

– Ехать на скутере.

– Ей не понравился твой скутер?

– Это же Тхэрим.

– Что в ней особенного?

– Она бы даже близко не подошла к скутеру.

– Тхэрим сама так сказала?

– Да.

– Зачем же ты ее повез?

– Она попросила. И махала рукой. Я ей не предлагал.

– Ты ей не предлагал, это я понял. Но зачем ты ее повез, если ей не нравится твой скутер? И опять спрашиваю: почему ты сразу обо всем этом не рассказал?

– Вы просто не понимаете! Она ни за что на свете не сядет на скутер, любой.

Следователю захотелось кричать во весь голос.

– Хорошо, хорошо, дело не в тебе и не в твоем скутере, а в скутерах вообще. Она не ездит на скутерах. Теперь я все правильно понял?

– Никогда не ездит. Тем более на скутерах для доставки еды. Вы не представляете, как я удивился, когда она попросила. Потом слезла и сразу убежала, так ей не понравилось.

– Значит, сразу убежала? А что за срочное дело у нее было?

– Срочное дело?

– Ты сказал, она очень торопилась…

– Я не спросил.

«Что за идиот», – подумал детектив. Не знаю, был ли идиотом он сам, однако как можно не догадаться, что за срочное дело было у девушки, считавшей ниже своего достоинства ездить на скутерах, но при этом попросившей недалекого школьника ее подвезти и обогнать машину Син Чончжуна? Как можно не понять, что она хотела увидеть, кто едет в машине? А разглядев, что рядом с Чончжуном сидит моя сестра, Тхэрим больше не нуждалась в услугах подвозившего ее парня. Я хотела бы взглянуть на сцену в машине ее глазами. Увидеть, какой красивой, холодной и безжалостной показалась Тхэрим моя сестра.

Следователь тряхнул головой. Безмозглый недоросток приплел Юн Тхэрим и постарался все запутать, но, если подумать, в тщательно разработанной версии никаких трещин не появилось.

– Только знаешь что, Хан Ману? Все это вранье тебе не поможет.

– Я не вру. Но мне надо идти. Можно?

– Не врешь? Да все это стопроцентное вранье! Я, конечно, допрошу Юн Тхэрим, но тебе стоило придумать что-нибудь поубедительней. Как она могла видеть то, чего ты сам не мог видеть? Хорошо, допустим, тебе все-таки удалось разглядеть, что у Ким Хэон были распущены волосы и что на ней был топ. Но как девчонка могла увидеть больше? Она что, выше тебя ростом? Да пусть даже выше! Ни ты, ни она не могли видеть, что Ким Хэон была в шортах.

– Мне правда пора идти, – хмуро произнес школьник.

– Ты чем меня слушаешь?! Я уже сто раз повторил, что на твоем гребаном карликовом скутере никто не смог бы разглядеть, что она была в шортах!

– Хорошо.

– Хорошо?! Нет, посмотрите на него! Теперь ты наконец признаешься? – В запале вскричал детектив.

– Я просто не знаю, что еще сказать. Но я хотел попросить…

Следователь навострил уши.

– Не обзывайте мой скутер, пожалуйста.

Детектив обреченно засмеялся.

– Ну что ты опять несешь?.. Ладно, спрашиваю в последний раз. Ты видел, что Ким Хэон была в шортах, и поэтому думаешь, что Юн Тхэрим тоже могла это заметить. Все верно?

– Да.

– Я проверю, но если она не подтвердит, твои дела плохи.

– Теперь я могу идти?

– Давай, проваливай.

Следователь угрюмо наблюдал, как парень встал, попрощался и, шаркая кроссовками, заспешил к двери. Некоторое время он продолжал сидеть, погруженный в мысли, то и дело ударяя папкой с бумагами по столу. Я знаю эту его привычку. Как и манеру постукивать исписанной авторучкой по стопке безупречно составленных документов следствия. Хорошо помню его лицо, его интонации, короткую и толстую, как у гориллы, шею, мощные плечи. Он несколько раз приходил к нам домой, а мы с мамой, в свою очередь, несколько раз были в полицейском участке.

В тот день детектив сосредоточенно просчитывал ситуацию, сравнивая подозреваемых: похожее на сморщенный соленый огурец лицо Хан Ману и чистое, гладкое лицо Син Чончжуна; дешевую майку футбольного болельщика, в которую был одет один, и дорогую рубашку второго; мать-вдову и отца, работавшего бухгалтером; худшие оценки в классе и одну из лучших успеваемостей в школе; доверие, которое вызывали свидетели, подтвердившие алиби обеих сторон. Прикидывая все это, следователь не пытался понять, кто из двоих совершил преступление, а решал, кому из них разрушить жизнь, объявив убийцей. Потому что именно это он намеревался сделать.

Я часто проигрывала в воображении сцену второго допроса Хан Ману, подгоняя факты друг к другу, подобно тому, как сооружают постройку из конструктора «Лего». Его допрашивали семь раз, но именно второй допрос задал направление следствию и предопределил судьбу дела. Мысленно возвращаясь в тот день, я постоянно обнаруживала, что та или иная деталь слишком выделяется из остальных аккуратных кубиков «Лего». Однако это не было связано ни с детективом, ни с Хан Ману. Дело было только во мне.

Точно так же и в этот раз. Представляя, как следователь смотрит на руки подозреваемого, я написала, что не требовалось невероятной силы, чтобы пробить голову девушки с черными блестящими волосами. «Черные блестящие волосы» как раз и являются той неуместной деталью, которая по какой-то причине попала к остальным. Достаточно было сказать «пробить голову девушки» – разве существенно в данном случае описание ее волос? Да и мог ли следователь во время допроса рассуждать в таких бесполезных живописных подробностях? Хотя я уверена, что детектив время от времени не мог не думать, какой красивой была моя сестра. Но это неважно. Проблема во мне; в том, что, представляя сцену допроса, я использую кубики, не подходящие по размеру. В воссозданных размышлениях детектива отражаются мои собственные чувства и мое собственное отчаяние. Вероятно, это признак того, что я до сих пор не освободилась от прошлого. Все эти ненужные декоративные детали свидетельствуют, что и шестнадцать лет спустя я нахожусь в плену воспоминаний о той великолепной красоте. Красоте, из-за которой позволила перекроить свое собственное лицо, теперь ставшее похожим на дешевый платок, собранный из обрезков.

Сестра была настолько красива, что, однажды увидев ее, трудно было забыть. Завораживающее совершенство формы, не имевшей содержания. Ей было всего восемнадцать лет. Кто разрушил эту безупречную форму? Хан Ману, Син Чончжун, неизвестный третий? По крайней мере, теперь я знаю, кто из них точно не совершал преступления. Нет, убийца известен мне тоже. Именно поэтому я сделала то, что сделала, и нет мне прощения.

Я слышу, как ребенок смеется в ответ на шутку бабушки. Детский смех – как звук колокольчика, напоминающий о моей вине. Моя дочка скоро пойдет в школу. До шестнадцати лет, до того самого июньского дня, я не могла и представить, что за жизнь меня ждет. Я никогда не хотела такой жизни. Но все обернулось именно так, и в этом должен быть хоть какой-то смысл. Я не хотела такой жизни, но это не значит, что не я ее выбрала.

Солнце светило совсем неохотно. Выйдя из библиотеки и спускаясь по лестнице, я заметила студентку, поднимавшуюся по противоположной стороне, – девушка был одета в бежевую блузку и желтую юбку. Весь день накануне лил дождь, и из-за недостатка солнца широкая цементная лестница все еще оставалась местами мокрого темно-серого цвета.

Увидев девушку, шагавшую по сырой лестнице вверх, я отвела взгляд, но затем опять посмотрела на нее. Я не могла воспротивиться ни тому ни другому. Студентка была очень худой; возможно, из-за цвета одежды бросалась в глаза желтизна ее кожи.

Когда мы приблизились друг к другу, я поняла, что девушка одета не в блузку и юбку, а в желтое платье, цвет которого книзу становился более сочным. Вверху совсем светлый, цвет менялся по всей длине, пока не превращался в почти оранжевый, как кожура мандарина. Однако мое внимание привлекала не одежда, подобно цветовой палитре представлявшая все оттенки желтого, а выражение лица незнакомки. Не хочу сказать, что ее лицо выражало что-то особенное. Напротив, в нем не было ничего, достойного называться собственно выражением. Мой взгляд привлекло лицо, выражение на котором отсутствовало.

Эта странность вызвала необъяснимое тревожное чувство. Никогда раньше я не встречала людей, выглядящих так необычно. Ничего не выражающее лицо девушки казалось не отрешенным, а загадочным, непостижимым. Оно мне было знакомо и незнакомо одновременно. Я поняла, что видела его в прошлом, однако в то же время знала, что гляжу на него впервые; оно было мне известно, но я не смогла бы этого утверждать; оно вызывало желание отвернуться, но в то же время притягивало взгляд. Лицо студентки не было отталкивающим или некрасивым. Напротив, девушку можно было назвать почти красавицей. В красном предзакатном солнце она, одетая в желтое, казалась яркой сердцевиной пламени. Однако за этим красочным существом, словно сырая лестница, тянулась мрачная серая тень.

Почувствовав взгляд, студентка посмотрела в мою сторону. Ее глаза говорили, что ей нет до меня никакого дела. Тем не менее я поняла, что она меня знает. Нахлынувший беспричинный страх чуть не заставил меня сбежать, но желание выяснить, кто же она, было сильнее.

Я направилась к знакомой незнакомке наискосок по широкой лестнице. Она остановилась и слегка наклонила голову в знак приветствия.

В то же мгновение давно забытое имя само слетело с моих губ:

– Ким Таон!

– Вы меня узнали, – сказала она в ответ.

На самом деле я не была до конца уверена, что передо мной младшая сестра Ким Хэон. Ее голос казался таким же чужим, как и лицо. «Конечно, узнала», – произнесла я, но, даже говоря это, все еще сомневалась. Пусть на секунду, но я понадеялась, что все это ошибка и я смогу извиниться и уйти.

Я хотела было сказать, как сильно она изменилась, но стоило мне начать, на лице Таон возникла болезненная гримаса, означавшая, что она заранее знает все, что я сообщу.

На всякий случай я решила быть осторожнее.

– Ты похудела.

Таон слабо улыбнулась.

– А вы совсем не изменились.

Мне показалось, что ее подчеркнутая вежливость призывает держать дистанцию, и меня это огорчило, но еще больше расстроила ее вымученная улыбка. Раньше Таон так не улыбалась. Всего несколько лет назад она то и дело заливалась звонким, немного дребезжащим смехом, а ее улыбка была широкой и искренней.

Не осознавая, что делаю, я дотронулась до ее руки.

– Если у тебя есть свободное время, может, посидим где-нибудь, выпьем чаю?

От неожиданности Таон отшатнулась, моя ладонь скользнула по ее локтю. Он был ненормально острым. Худоба Таон была просто пугающей.

Когда отец ушел в отставку с военной службы, я была старшеклассницей. Он несколько месяцев сидел без работы, и атмосфера в доме становилась все более гнетущей. Мама ворчала, вопрошая пустоту, почему отец ничего не умеет. Возясь на кухне с готовкой, она жаловалась себе самой: «Ничего не умеет, совсем ничего». Помню, как, узнав, что я перестала быть лучшей ученицей в классе, мама неожиданно захлопала в ладоши и начала хвалить меня так громко, словно хотела, чтобы услышал кто-то еще: «Прекрасно, Санхи! Прекрасно! – говорила она. – Денег на институт у нас все равно нет». К счастью, по рекомендации одного из бывших сослуживцев для отца нашлось место в небольшой фирме в пригороде Сеула, и мы переехали из провинции в столицу.

В конце ноября, взволнованная и преисполненная надежд, я пошла в новую школу. Там учились и мальчики, и девочки, но классы не были смешанными. Несмотря на желание, мне никак не удавалось подружиться с одноклассницами. Учебный год подходил к концу. У классного руководителя, учителя физкультуры, никогда не было на нас времени, и уж тем более на новичков, переведенных из других школ. Позже я узнала, что физрук играл на бирже. Все его уроки были поставлены на утро: как только они заканчивались, он исчезал, даже не пообедав; часть обязанностей классного руководителя он перекладывал на старосту класса. Мне казалось, что одноклассницы, включая старосту, сговорились меня не замечать. Я не знала, как еще объяснить, почему никто из них не хотел даже говорить со мной. Я была совершенно одна, не имея ни единого шанса стать частью школьного коллектива с давно и прочно установившимися отношениями.

Не думала, что когда-нибудь такое случится, но я тосковала по старой школе и по нашему провинциальному городку. Вспоминала кривую дорожку, ведущую к школе, дома с громоздкими серыми крышами, бельевые веревки с разноцветными прищепками, яркие вертушки, бешено вращавшиеся на ветру, огромный дуб в центре городка и даже похожее на черный клубок гнездо на одной из его мощных ветвей.

Я чувствовала себя одинокой бродяжкой, но из гордости делала вид, что погружена в учебу. Однако невозможно делать вид, что погружен в учебу, учебой пренебрегая, так что я действительно стала прилежно заниматься.

Самым тяжелым испытанием был холод городских улиц, по которым я брела в школу и обратно. Я хотела, чтобы поскорее начался новый учебный год. Пока отношения в новом классе будут непрочными, пока они не успеют оформиться и опять стать нерушимыми, я могла бы успеть найти подруг. Не скрою, когда после зимних каникул объявили о распределении по классам на следующий год, я не без удовольствия наблюдала, как одноклассницы со слезами на глазах прощаются друг с другом.

Однако, когда я увидела, как в новом классе девочки сразу же находят себе приятельниц, собираются по двое или трое и шепчутся о чем-то своем, меня охватило отчаяние. Выходило, что только для меня все было сложно. Я опять оказалась лишней – девочки раньше учились в разных классах, но школа была та же, и для них не составляло труда найти общий язык. Предыдущие годы, проведенные в одной школе, были их капиталом, а у меня не было ни гроша за душой. Я сидела в одиночестве и твердила про себя, что ничего не умею, совсем ничего.

Некоторое время спустя, в очередной раз бросив взгляд на одноклассниц, я заметила одну девушку и от изумления забыла о своем несчастье. У нее были большие миндалевидные глаза и рдеющие, как лепестки, губы. Она была очень красива, но не как известные мне красавицы. Не знаю, как лучше объяснить. Точно так перехватывает дыхание, когда слышишь сирену машины скорой помощи – это была резкая, почти пугающая красота. От девушки невозможно было отвести глаз.

Однако то, что произошло дальше, взволновало меня гораздо сильнее. Я заметила, что та девушка пристально рассматривает одну из одноклассниц. Школьница, бывшая предметом ее интереса, смотрела в окно. Вдруг она повернулась к классу и оказалась лицом ко мне. Еще почти не видя ее, я поняла, что она тоже красива, но когда она обернулась, красота заполнила все вокруг.

Если в случае с первой я подумала о резкой сирене, то красота второй распахнулась, как с хлопком раскрывается парашют. С головы до ног меня окатило горячей волной. Я не была готова оказаться лицом к лицу с таким нереальным, неописуемым совершенством. Классная комната перестала существовать – я будто перенеслась в сказку. Встревоженная и смущенная, я заставила себя рассматривать других одноклассниц, пытаясь делать вид, что со мной все в порядке.

Больше ничего не произошло. Вероятно, ошеломленная только что увиденной красотой, я уже не находила ни одного приятного лица – остальные девочки были нескладными и несимпатичными простушками. Однако их удручающая заурядность помогла мне вернуться с небес на землю. Продолжая разглядывать одноклассниц со смешанным чувством брезгливости и облегчения, я думала, что в их глазах выгляжу так же непривлекательно. Пока не появился наш новый классный руководитель, стареющий учитель математики, я уныло размышляла о том, каким убогим сборищем мы являемся. Даже Юн Тхэрим с ее миндалевидными глазами и пламенеющими лепестками губ. Да, в сравнении с совершенной, божественной красотой Ким Хэон красавица Тхэрим не так уж от нас отличалась.

Я узнала об этом позже, но в том же году младшая сестра Хэон тоже начала ходить в нашу школу. О Хэон часто говорили и в школе, и за ее пределами, а вскоре начали обсуждать и Таон. Не просто потому, что она была младшей сестрой Хэон, а из-за абсолютной непохожести сестер. Хэон была высокой и стройной, пропорционально сложенной, у нее была бледная кожа и всегда мечтательное, не от мира сего лицо. Таон, напротив, была невысокого роста и полненькой, ее лицо – совершенно обыкновенным. Одаренная потрясающей красотой Хэон сильно отставала от других в учебе, а невзрачная Таон с самого начала стала лучшей ученицей не только класса, но и школы. Хэон сторонилась остальных, была сдержанной и безразличной ко всему окружающему, редко говорила с людьми и еще реже смеялась. Таон и в этом от нее отличалась – была любопытна, активна, хорошо разбиралась во всем, а ее смех постоянно разносился по всей школе.

Отношения между сестрами не были похожи на обычные: Таон заботилась о Хэон, словно это она была старшей, а Хэон – младшей. Каждый день перед школьными воротами Таон останавливала сестру и внимательно проверяла, все ли у той в порядке со школьной формой. Школьники не могли сдержать приступов смеха при виде этой картины, потому что белая блузка самой Таон вечно была заляпана чернилами или супом.

Уроки у Таон заканчивались раньше, и она всегда ждала в коридоре, пока освободится и наш класс – домой сестры уходили вместе. Как правило, Хэон беспрекословно слушалась младшую, но порой что-то случалось и Хэон пыталась отделаться от сестры – тогда можно было наблюдать, как по коридору или через спортивную площадку перед школой, словно богиня, мчится изящная белокожая Хэон, а за ней с воплями и криками, будто дикий зверь, пытается угнаться Таон. И учителя, и ученики, кому приходилось видеть подобные сцены, заливались смехом. Рядом с бойкой, подвижной, жизнерадостной Таон волшебная красавица Хэон становилась в наших глазах более реальной, земной. Только благодаря сестре Хэон могла показаться одной из нас.

Меня связал с Таон школьный литературный клуб. Я стала посещать его по программе факультативных занятий, как только перевелась в новую школу. Преподавал в клубе молодой и преисполненный энтузиазма учитель корейского языка. Он уделял внимание даже мне, появившейся в конце учебного года, хвалил мои стихи и иногда зачитывал их перед всеми. В следующем, выпускном, классе мы были освобождены от факультативов, но преподаватель предложил не бросать занятия, если это не будет слишком отвлекать меня от учебы, и обещал выбирать для обсуждения стихи и прозу, которые часто включают в экзаменационные тесты. Я не видела причин отказываться и ответила, что с радостью продолжу заниматься.

В новом учебном году в клубе появились ученики, только начавшие ходить в старшие классы. Среди них была и Таон, круглолицая и краснощекая, словно деревенская девица. Она писала неплохие стихи, в них были свежесть и оригинальность, но, как признавала она сама, ее поэзии не хватало выразительной силы. На занятии Таон могла вслух отчитать саму себя за бездарность, могла в сердцах заявить, что желала бы очистить память – «отформатировать свою память», как она говорила – от всех стихов, находящихся там с детства; могла бить себя по голове пухлым кулачком, бормоча что-то нечленораздельное. В такие моменты я едва сдерживала улыбку, хотя понимала, каким мучительным бывает процесс творчества. Тогда мне казалось, что трудно найти человека, менее похожего на гениального поэта (каким я его представляла – не по опыту, а в силу ограниченного воображения – человека чувствительного, с беспокойным пронзительным взглядом и непременно резкими скулами), чем напоминающую урчащего медвежонка Таон.

Я училась в одном классе с Хэон почти полгода, но, если бы меня попросили о ней рассказать, смогла бы говорить только о ее головокружительной, постоянно изумляющей красоте. Зато о Таон, с который мы виделись раз в неделю в литературном клубе, смогла бы рассказывать бесконечно. Я знала, как на ее лице отражаются сменяющие друг друга эмоции, когда Таон говорит о стихах; мне пришлось почувствовать вес и теплоту ее тела, когда Таон бросилась обниматься, узнав, что нам нравится один и тот же роман; даже еще не войдя в класс, где собирался клуб, я могла определить, на каком месте сидит Таон, потому что ее смех всегда подсказывал направление. Рядом с Таон я задавалась вопросом: была ли я в свое время такой же беспечной и жизнерадостной, – и жалела о прошлом, словно нас разделяла не разница в два года, а целая жизнь.

В июне того года проходил чемпионат мира по футболу. Даже нас, с головой погруженных в занятия учеников выпускных классов, не могло не захватить всеобщее ликование по поводу серии побед корейской команды. Только после церемонии закрытия 30 июня я с ужасом осознала, что завтра начинается июль и мне придется заниматься все каникулы, чтобы наверстать упущенное.

В связи с завершением чемпионата 1 июля было объявлено выходным днем, и мы пошли в школу только 2-го. С того самого дня и до конца учебного года место Хэон в классе оставалось пустым. 1 июля ее мертвое тело нашли в парке недалеко от школы. Эта кошмарная новость заставила нас забыть даже о футбольных успехах.

До начала летних каникул мы только и делали, что пересказывали друг другу неизвестно откуда появлявшуюся информацию об убийстве и расследовании. Учителям было не под силу остановить пересуды. Самые осведомленные ученики устраивали целые лекции, с помощью вычислений и рисунков на доске объясняя всем желающим подробности дела. В результате даже те недалекие школьники, кто, впервые услышав выражение «удар тупым предметом по голове», пытался представить, какой такой «неумный» предмет мог иметься в виду, вскоре выучили всю специальную терминологию и строили теории, ловко жонглируя необычными словечками.

Сначала главным подозреваемым считался Син Чончжун, но вскоре стало известно о его непричастности к преступлению. Предполагалось, что убийство произошло между десятью часами вечера 30 июня (как раз тогда я смотрела на настольный календарь и переживала за учебу) и двумя часами ночи 1 июля, но на это время у Чончжуна имелось неопровержимое алиби. Как вскоре всем стало известно, около шести часов вечера 30 июня Чончжун действительно катался с Хэон на новой машине – точнее, новой машине его старшей сестры, – однако около семи вечера уже распрощался с Хэон и отправился к друзьям, в компанию деток богатых родителей, вместе с которыми сначала ужинал в элитном ресторане (самые дорогие суши, самый дорогой японский алкоголь) и смотрел финальный матч Германии с Бразилией, а затем, около десяти вечера, с ними же ушел в модный ночной клуб, где развлекался всю ночь. На рассвете компания похмелилась в забегаловке возле клуба, и только после этого Чончжун остался один. Алиби подтвердили и друзья Чончжуна, и официант ресторана, и работники ночного клуба, и владелец последнего заведения.

Чончжуна оштрафовали за вождение без прав и временно исключили из школы за посещение ночного клуба, ходить куда несовершеннолетний не имел права, но только и всего. Когда срок наказания закончился, Чончжун не вернулся в школу – говорили, что он уехал учиться в Америку еще до того, как администрация объявила об исключении. Мы недоумевали, зачем в таком случае нужен был спектакль с исключением, но по-настоящему никому не было дела, и о странном поведении школьного руководства вскоре забыли.

Следом за Син Чончжуном главным подозреваемым стал Хан Ману. Сначала он проходил по делу свидетелем, так как видел машину, в которой находились Хэон и Чончжун, но в его показаниях имелись странности, из-за которых Ману и попал под подозрение. То и дело появлялись новые слухи – о том, что Ману дал не ложные показания, а просто, по своему обыкновению, не смог ничего внятно объяснить; о том, что Ману хитро продумал, как все рассказать, но проницательный детектив его раскусил; о том, что Ману почти обманул следствие, но Юн Тхэрим его разоблачила. Самой большой проблемой было отсутствие алиби. Ману утверждал, что 30 июня до одиннадцати часов вечера находился в ресторанчике, где давно подрабатывал, а затем вернулся домой и сразу лег спать. Кроме матери и младшей сестры, некому было подтвердить, что он добрался до дома в обычное время, но на деле все оказалось еще хуже: мать в ту ночь работала, а сестра уже спала. Последняя, правда, сообщила, что сквозь сон слышала, как пришел брат, но следствие посчитало ее заявление неубедительным.

Рассказывали, что в полиции Ману заставляли признаться в убийстве, угрожали и даже били. Однако улик против него не было, мотив был совершенно надуманным, и Ману в конце концов отпустили. Но и после освобождения полицейские наведывались с расспросами, не давая спокойно жить ни ему, ни его матери и сестре.

Вскоре школьники разделились на два лагеря: тех, кто считал убийцей Син Чончжуна, и тех, кто полагал, что убил Хан Ману. Казалось, что вторых намного больше, но на самом деле лагерь просто был громче – обвинявшие Хан Ману не боялись высказывать свое мнение. Те же, кто считал преступником Син Чончжуна, вели себя осторожнее и обычно шептались где-нибудь в уголке. Несмотря на сдержанность – а может быть, как раз благодаря ей, – мнение этого лагеря выглядело более весомым и убедительным.

Как мы и предполагали, Ману не вернулся в школу после летних каникул. Официально было объявлено, что он подал заявление об отчислении, но мы не могли знать, было это инициативой Хан Ману или на отчислении настояла школа. Не вернулась после каникул и Ким Таон – она перевелась в другую школу, очень далеко от нашей. Из всех, кого непосредственно коснулось чудовищное происшествие, в школе осталась лишь прекрасноликая Юн Тхэрим.

Весь последний семестр в нашем классе было неправдоподобно тихо. Возможно, в других было иначе – мне не довелось узнать, что происходило в классах Чончжуна, Ману и Таон. Я не имею в виду, что у нас все время стояла гробовая тишина. Одноклассницы по-прежнему общались, сплетничали, шутили. Могли захохотать или накричать друг на друга. Но громкое веселье или ссоры не захватывали окружающих, как случалось раньше, – смех и крики словно застывали в пространстве. Когда громкий звук обрывался, фоновая тишина становилась еще очевиднее, и от этого тягостнее. Мы замирали, испытывая коллективное чувство вины, классная комната становилась похожа на вакуумную камеру. Нас накрывало волной горечи и уныния, но затем волна отступала.

Когда я смотрела на пустующий стул у окна или проходила мимо дверей литературного клуба, порой возникало странное ощущение, что привычные места сестер заполняет неведомая прозрачная субстанция. Иногда я с изумлением ловила себя на том, что в классе, школьном коридоре или на спортивной площадке почти вижу какое-то движение или слышу звуки, хотя прекрасно понимала, что сестер там быть не может. И я была далеко не единственной, кто проходил через это.

Но постепенно все возвращалось на свои места. Безумное напряжение, которое мы испытывали из-за надвигавшихся итоговых экзаменов, вытеснило остальные переживания. Да, с нашими школьными товарищами случилось несчастье, да, кому-то пришлось уехать за границу, а кому-то – сменить школу. Но мы-то остались. Всякое случается. Бывает и хуже. Такова жизнь. Твердя подобные фразы, мы для себя закрывали нашумевшее дело.

Прошли экзамены, и мы окончили школу. На выпускном Юн Тхэрим выглядела еще красивее, чем обычно, – возможно, так казалось из-за того, что ее теперь нельзя было сравнить с Ким Хэон, а может, это было время ее расцвета. Все взгляды были направлены на нее, и Тхэрим упивалась вниманием.

Мы с Таон зашли в кафе в здании библиотеки. Я спросила, что она будет пить, Таон сказала, что ничего не хочет, и согласилась лишь на стакан воды. Я взяла лимонад, воду и чашку кофе, поставила лимонад и воду перед Таон и села напротив со своим американо. С близкого расстояния стало заметно, как сильно она была накрашена.

Я собиралась завести обычный студенческий разговор, спросить, на каком факультете она учится, где собирается работать, какие лекции особенно нравятся, где любит обедать и так далее.

Первый же ответ прозвучал неожиданно. Я думала, раз учусь на четвертом курсе, Таон должна быть второкурсницей, однако она возразила, сказав, что учится на первом. Оказалось, что в последних классах она брала академический отпуск на год. Я кивнула. Конечно, я могла это понять. Старшая сестра убита, мотивы преступления не выяснены, преступник не пойман. Кто бы в такой ситуации смог как ни в чем не бывало ходить в школу? Тем более Таон, всегда по-матерински заботившаяся о сестре. Бедняжка, как же ей было…

На этом месте Таон прервала мои размышления:

– Я тогда это сделала.

Фраза не была ответом на какой-либо вопрос, но мне сразу стало понятно, о чем говорит Таон. Бедняжка, бедняжка…

– А потом уже не могла остановиться.

Я снова кивнула. Ну, разумеется. Не могла остановиться. Принесла фотографию Хэон и попросила сделать похожей на сестру. Села на строгую диету.

Запланированный необременительный разговор свернул с безопасной дорожки.

– Стало полегче, когда сделала?

– Полегче? Что должно было стать легче?

Я растерялась. Таон без стеснения призналась, что делала пластические операции, и я потеряла бдительность.

– Я имею в виду, может, немного отлегло от сердца, не знаю…

Я еще не закончила говорить, как меня шокировала реакция Таон. С протестующим воплем и тряся головой, она заявила, что ей осточертело все это слышать. На лице появилось отвращение, кожа стянулась в неестественные складки – возможно, последствие операций, – и Таон стала выглядеть невыносимо вульгарно. Было очень горько слышать от Таон безобразные слова и видеть, каким уродливым стало ее лицо, но одновременно я судорожно соображала, как дальше себя вести: позволить общаться со мной в том же духе, выразить недовольство или спокойно встать и уйти. Я не могла ни на что решиться.

Таон повернулась назад и грозно уставилась на посетителей, сидевших неподалеку от нас. Трое студентов громко делились прогнозами на товарищеский матч Южной Кореи и Сенегала, который должен был начаться через пару часов.

Я почувствовала огромное облегчение. Реакция Таон была вызвана разговором парней о футболе, а не моими словами. Это можно было понять. Хэон убили, когда завершался предыдущий чемпионат мира, и в сознании людей, знавших об убийстве, два этих события были неотделимы друг от друга, как сиамские близнецы: стоило вспомнить одно, и тут же вспоминалось второе.

Я отхлебнула кофе, наблюдая за Таон. Как ни в чем не бывало она развернулась к столу, выпрямила спину, и мне отчего-то представился краб в желтой броне. Хирурги сделали Таон похожей на старшую сестру, но о полном сходстве не могло быть и речи. Никто и никогда не мог бы выглядеть, как Хэон. Лицо Таон казалось лицом состарившейся Хэон, сделавшей операцию по омоложению. Застывшей маской, которая никогда не превратится в оригинал, но и не даст ему окончательно сгинуть. Мне хотелось понять, куда исчезла прежняя Таон.

Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась. Вернее, заставила губы сложиться в улыбку.

– Зачем вы меня сюда привели?

Я не знала, как ответить. Что значит – сюда? Могла ли я предвидеть, что в кафе библиотеки зайдут студенты, обсуждающие футбол? Найдется ли сейчас хоть одно заведение, где не будут говорить о приближающемся чемпионате? Тем более сегодня, когда играет Южная Корея?

– Думали, я растрогаюсь, – опять прервала мои мысли Таон, – и поспешу выложить все, что со мной случилось? Хотели пожалеть меня? Подбодрить? Взять обещание звонить, когда будет грустно?

Губы Таон по-прежнему улыбались.

Мне стало нехорошо. Таон попала в яблочко. Именно так я и представляла наше общение. Меня замутило сильнее. Я чувствовала необъяснимый стыд и одновременно – желание сделать Таон больно. Я знала, что это неправильно, что это как дать пинка скулящей больной собаке, но мне ужасно хотелось ударить Таон словом. Она позволяла себе быть жестокой, значит, могу и я. Тем не менее я заставила себя успокоиться и сдержаться. Наверняка после смерти сестры Таон пришлось выдержать множество встреч с людьми, желавшими ее утешить, но, столкнувшись с агрессией Таон, в замешательстве или в гневе отвернувшимися от нее. Подумав об этом, я смогла взять себя в руки. Иначе оказалась бы одной из многих.

Глотнув воды, Таон потянулась за сумочкой. На стакане остался след от ярко-красной помады. К купленному мною лимонаду Таон не притронулась.

Уже поднимаясь со стула, она вдруг села обратно и спросила:

– Кстати, не поддерживаете связь с Юн Тхэрим?

Я ответила, что иногда вижу ее на встречах одноклассниц.

Таон достала из сумочки телефон.

– Дайте мне номер, пожалуйста.

Я ошарашенно уставилась на Таон.

– Чей? Тхэрим?!

Губы Таон странно дернулись, я подумала, что она хотела засмеяться.

– Зачем мне ее номер? Ваш, конечно.

Я покорно продиктовала номер, и Таон внимательно набрала цифры. Закончив, она взглянула на меня.

Вместо того чтобы узнать ее номер, я спросила, где она сейчас живет.

– Там же, куда тогда переехали.

Я не знала, где это, но кивнула.

– Живу с мамой, но поскорее хочу отдельную квартиру. Перееду, как только смогу.

Не зная, будет ли уместным порадоваться или посочувствовать, я опять безмолвно кивнула.

– Хотела еще спросить, – сказала Таон, слегка склонив голову к плечу. – Вы все еще пишете стихи?

От неожиданного вопроса лицо мое залилось краской. Я поспешила ответить, что уже не пишу.

– Вот как.

Таон взглянула на лимонад и произнесла:

– Леденец… лимон…

Я продолжила:

– Бетти Бёрн.

Ее глаза засияли, и я увидела в них задорную живость прежней Таон. Я подумала, что и мои глаза тоже могли ей о чем-то сказать.

– Вы помните!

– Оказывается, помню.

– Как бы я хотела, чтобы вы продолжили сочинять!

Я решила не развивать тему.

– Знаете, в школе я иногда думала, как было бы здорово, если бы моей сестрой была не Хэон, а вы. Мне так нравилось разговаривать с вами! Если бы только было возможно вернуться в прошлое…

Словно столетняя старуха, Таон глубоко втянула воздух и медленно выдохнула.

– Простите. Мне и самой от себя противно. Я… я как-нибудь позвоню.

Сказав это, Таон встала и ушла. Длинные волосы, желтое платье, белые туфли на каблуках, белая сумочка. Я долго смотрела ей вслед, а потом в одиночестве допивала остывший кофе. Студенты, спорившие о товарищеском матче и о том, кто из его участников лучше справился бы со сборной Того в группе чемпионата, вскоре тоже разошлись по своим делам.

Допив кофе, я принялась за лимонад. Несмотря на освещение, казалось, что в кафе стало темнее – возможно, потому, что стемнело снаружи. Мне вспомнилось одиночество после переезда в Сеул. Как в те зимние дни мне не с кем было даже поговорить и я одна занималась, одна сидела за обеденным столом, одна шагала домой по холодным улицам.

Таон когда-то очень нравились мои стихи, и она думала, что я продолжаю писать. Но я забросила поэзию, как только по настоянию отца поступила в педагогический колледж. До сих пор никто не интересовался, сочиняю ли я, как раньше. Таон сказала, что хочет, чтобы я опять начала писать. Этого мне тоже никто до сих пор не говорил. Таон была не единственной, кто изменился, потеряв многое из прежнего. Я тоже кое-что потеряла. На самом деле, если сравнивать нас двоих, моя ситуация была гораздо плачевнее. Таон полностью осознавала, чего лишилась, а я жила, не имея ни малейшего представления об утрате. Между тем я считала, что прекрасно ее понимаю, и, слушая и разглядывая Таон, упивалась своей терпимостью. Но это Таон меня раскусила, и я едва подавила желание смертельно ее обидеть. Я спросила себя, хочется ли мне, как Таон, вернуться в прошлое. В то время, когда, зачитываясь Джойсом, я сочинила «Продавщицу лимонных леденцов Бетти Бёрн». Будь такая возможность, воспользовалась бы я ею? Я не могла ответить.

В памяти всплыли первые строчки стихотворения:

Никто из нашей семьи не пришел ни на мой выпускной в школе, ни на мой выпускной в институте. Конечно, отец и сестра и не могли присутствовать, но мама… Хотя, если подумать, и отсутствие мамы было вполне предсказуемым. Да я и сама не ходила.

После смерти сестры мы переехали в один из городов-спутников Сеула, я пошла в новую школу. В отличие от прежней, в ней учились одни девочки. Из-за того что ритм жизни в городке был слишком медленным, мы не сразу осознали, что постепенно угасает и ритм нашей жизни. Мама работала в магазине, я училась. Я не знала, каково ей было все то время. Я же чувствовала постоянную неуверенность и даже подозревала себя в том, что на самом деле не любила сестру, хотя не могла себе в этом признаться. Эти мысли глубоко ранили и заставляли страдать. И больше всего – то, что я не могла размышлять, люблю ли ее сейчас. Необходимость использовать прошедшее время. Невозможность что-либо изменить.

В какой-то момент нас с мамой начало словно затягивать в омут. Мы уехали из Сеула, чтобы избежать слухов и чтобы привычное окружение не напоминало постоянно об утрате, однако на новом месте все было раздражающе чужим, а преступление, вынудившее нас бежать, казалось все более чудовищным. Меня преследовало ощущение, что голова стала полой и внутри одна за другой срываются капли воды. Реальный мир отдалялся, становился все менее различимым, находился на грани исчезновения.

Мы не успели заметить, как оказались на самом дне. Мама бросила работу, я взяла академический отпуск. Мы целыми днями спали, а потом целыми днями не могли сомкнуть глаз. Часто забывали поесть и даже не думали о том, чтобы привести себя в порядок. Полуживые, мы оставались в сырой колодезной темноте добровольного заточения, не помышляя о том, чтобы выбраться.

Оглядываясь назад, я понимаю, что длительная летаргия была для нас своего рода утешением и спасением. В те дни я думала только о сестре, часами пыталась оживить малейшие воспоминания о ней – ничто в мире не казалось мне важным в сравнении с размытыми грезами о Хэон. Предполагаю, мама была занята тем же. У каждой из нас было собственное чувство вины.

На самом деле мою сестру назвали Хеын. Ким Хеын. Имя выбрала мама, отцу оно тоже понравилось. К несчастью, мама долго не могла оправиться после родов, и оформление свидетельства о рождении отложили почти на месяц. Все это время заботился о новорожденной отец, уроженец Кёнсандо. В его нечетком провинциальном произношении имя дочки превращалось в Хэон. Мама, постоянно слыша от него это имя, в итоге решила, что звучит оно не только неплохо, но, пожалуй, даже лучше, чем Хеын. «Конечно, имя уже выбрано, но муж называет дочку Хэон – может, так оно и должно было быть», – размышляла мама. Так сестра стала Ким Хэон.

Если бы имя сестры не изменилось, меня назвали бы Таын. Не могу сказать, лучше это или хуже, чем Таон. В любом случае о Таын никто никогда не вспоминал. Но с Хеын случилось иначе. После смерти сестры мама стала одержима ее первым именем. Думаю, она решила, что судьба Хэон напрямую связана с тем неожиданным изменением. И в конце концов Хеын вернулась к маме. Это не метафора, это реальный факт. Через десять лет после несчастья мама обнимала маленькую девочку Хеын. Мой для нее подарок.

Мама рассказывала, что отец сразу же безумно полюбил сестру. Она была таким красивым младенцем, что ее невозможно было не любить. Иногда я пытаюсь представить Хэон в раннем детстве. Маленькие дети ничего не знают об окружающем мире и следуют лишь своим инстинктам и желаниям. С этой точки зрения раннее детство больше всего подходило Хэон. Время, когда человек прекрасно обходится без речи и никто не ждет, что он будет знакомиться с другими людьми или искать единомышленников, было для Хэон идеальным. Отец часто брал ее с собой и с гордостью показывал знакомым. Все без исключения говорили, что в жизни не видели более красивого ребенка.

По милости судьбы отцу не пришлось пережить смерть Хэон. Я помню, как порой он случайно ломал первую сигарету, пытаясь достать ее из новой пачки, – тогда лицо его становилось красным от гнева. Но похоже, в его заурядной жизни это была чуть ли не единственная ситуация, когда он выходил из себя. В тот год, когда сестре исполнилось шесть, а мне – четыре года, отец отправился в местную командировку с товарищем по работе и погиб в аварии на дорожной развилке. Машину вел коллега, отец сидел рядом. Точно так же много лет спустя Хэон будет сидеть в машине рядом с Син Чончжуном. Автомобиль, в котором ехал отец, стоял на пересечении трех дорог, ожидая сигнала для поворота налево. Как только светофор переключился, машина повернула. Почти в то же мгновение в них врезался летевший направо огромный грузовик – водитель не справился с управлением. Автомобиль сложился пополам, будто сломанная сигарета из пачки отца, и спасателям пришлось потратить немало времени, чтобы вытащить тело с пассажирского сиденья. Отец умер задолго до того, как спасатели справились с задачей. Причиной смерти указали черепно-мозговую травму. Совсем как у сестры.

Наши родственники часто шептались, что смерть отца сильно подействовала на маму. Подсчитывали, какую она могла получить компенсацию от фирмы отца и по страховке, и говорили, что это страшные деньги. Мама вышла на работу в магазин, принадлежащий ее знакомой, поручив домашние заботы сестре. Это была плохая идея. Наш дом быстро превратился в свалку.

Не знаю, насколько тяжело переживала Хэон смерть отца и вечное отсутствие матери. Конечно, на нее не могло совсем не подействовать все это. Однако трудности не повлияли на ее характер и не сделали другой. В определенном смысле Хэон была тверда как камень – ее невозможно было изменить.

Так что домом занялась я. В пять лет я уже мастерски справлялась с пылесосом и стиральной машиной, а в шесть, когда мама разрешила иметь дело с огнем, готовила несложные блюда на газовой плите.

Мы с сестрой целыми днями были вместе, но я совершенно не представляла, о чем она думает. Вернее, мне казалось, что она не думает вовсе. Ничего не делает и ни о чем не думает. Ни о ком не заботится, но и никому не вредит. Не пытается вызвать чей-либо интерес, и сама никем не интересуется. Когда никто ее не донимал и ей не нужно было чем-либо заниматься, Хэон выглядела умиротворенной, абсолютно счастливой. Она крайне редко вступала в разговор. Хотя это не было уловкой с целью заинтриговать окружающих – Хэон такое никогда не пришло бы в голову, – лучшую стратегию для привлечения внимания сложно было придумать. Утонченная сдержанность, с какой она молча смотрела на собеседника или кратко отвечала перед тем, как равнодушно отвернуться, окружали ее исключительную красоту таинственно мерцающим ореолом.

Казалось, сестра слабо осознает материальность собственного тела. Она словно не понимала предназначения плоти, ей было неведомо, какую радость или отчаяние может вызывать у других внешность женщины. К своей красоте она относилась как к необычному камешку, подобранному на пляже. Она знала, что людям «камешек» нравится, а симпатия людей дает определенные преимущества, поэтому он полезен. Но его настоящая ценность была ей неведома. Хэон оставалась малым ребенком, еще не постигшим разницы между камешком с пляжа и редкой жемчужиной, она была совершенно наивной и безучастной.

Не помню, чтобы мы, как другие дети, ссорились из-за еды или игрушек. Но не могу сказать, что мне это доставляло удовольствие – напротив, печалило и раздражало. Я чувствовала, что сестра другая. Хэон никогда не завидовала, если рядом кто-то жевал, так что в любое время я могла есть что угодно и сколько влезет. Но когда она была голодна, все менялось. Хэон превращалась в существо бесчеловечное и бесчувственное. В такие моменты она не знала никаких правил, никакой умеренности. Мне оставалось затаить дыхание и ждать, пока она насытится. Думаю, она была способна отобрать хлеб у голодного старика или ребенка, лишь бы набить собственный желудок. В такие моменты Хэон казалась мне то диким зверем, то слабоумной или психопаткой. Но стоило ей утолить голод, и Хэон опять выглядела как ангел.

Чаще всего я вспоминаю ее сидящей в расслабленной позе с прижатыми к груди полураздвинутыми коленями или лежащей на кровати и обозревающей неведомое пространство, в непременной свободной ночной рубашке, под которой не было нижнего белья. Прекрасной, но внушающей непонятную тревогу.

Не могу сказать, что это случалось регулярно, но мама поколачивала Хэон. Это были не хладнокровные родительские наказания, а вспышки гнева и яростная порка. Иногда Хэон доставалось за лень или плохие оценки, но чаще всего – за то, что почти взрослая девушка легкомысленно пренебрегает нижним бельем. Помню день, когда мама особенно сурово отчитывала сестру за то, что Хэон пошла в школу, забыв не только про бюстгальтер, но и про трусики. Она уже собиралась влепить сестре увесистую пощечину, однако внезапно остановилась и опустила руку. Мама безмолвно вглядывалась в прекрасное лицо Хэон, словно видела дочь впервые. Хэон оставалась бесстрастной, и я не знаю, что разглядела мама, но она слегка вздрогнула, отвела взгляд и кивнула в ответ каким-то своим мыслям. На лице мамы можно было прочесть надежду и гордость и в той же мере – решительность и ответственность; она была похожа на человека, внезапно осознавшего, каким сокровищем обладает.

С тех пор я взялась следить за одеждой сестры, как в свое время взяла на себя работу по дому. Перед каждым ее выходом проверяла, все ли предметы туалета на месте. Когда мы стали ходить в одну школу, проверяла перед школьными воротами еще раз – так я чувствовала себя спокойнее. Ведь сестра была уже совсем взрослой, и недосмотр мог привести к самым непредсказуемым последствиям.

В то лето, когда шел чемпионат мира по футболу, я думала, что прозвище «красный дьявол» больше подходит мне самой – на лице вдруг высыпали огромные пылающие прыщи. Я ходила к дерматологу, однако лечение не принесло заметных результатов. Всем вокруг я сообщала, что хочу как можно полнее слиться с нашей командой, оттого и лицо такое.

День после окончания чемпионата объявили государственным выходным. В тот момент, когда ближе к вечеру раздался звонок, я возилась с гигиенической прокладкой в ванной. Я подумала, что звонивший скоро сдастся, но телефон продолжал и продолжал трезвонить. Тогда я наспех натянула трусики и, полусогнувшись от менструальной боли, как могла, поспешила взять трубку. Звонивший спросил, кто является опекуном Ким Хэон, я продиктовала телефонный номер магазина, где работала мама. Все так же страдая от боли, я вернулась в ванную и опять стянула трусики, чтобы поменять, наконец, прокладку, но вдруг резко подняла голову и уставилась на отражение в зеркале. Из зеркала смотрела девица, чье лицо было усыпано отвратительно набухшими красными прыщами, а внутренняя часть бедер вымазана кровью. Жуткая красная ведьма, настоящий кошмар. Я в который раз посокрушалась, почему так некрасива, и даже успела подумать, что здорово было бы стать красавицей, как сестра. Лишь когда я взглянула на пропитанную кровью прокладку, до меня дошло. На секунду перехватило дыхание. Кто и зачем искал опекуна сестры?

Вскоре позвонила мама и попросила проверить, дома ли Хэон. Я заглянула в комнату сестры и в гостиную, на всякий случай даже зашла к себе, а затем ответила, что Хэон куда-то ушла. Дрожащим голосом мама велела ни в коем случае не выходить, закрыться и сидеть дома.

Насквозь промокшая, она вернулась поздно ночью. Я не знала, что пошел дождь, и, увидев, как с маминой одежды на пол гостиной стекает вода, первым делом схватилась за швабру.

– Хеын убили.

Она сказала именно так. Я не ослышалась, мама отчетливо выговорила «Хеын», а не «Хэон». Этот голос, эти слова я буду помнить всегда.

Снова слышу, как мама зовет Хеын:

– И где же наша девочка Хеын? Вот где она спряталась!

Самое странное, что ни я, ни мама понятия не имели, что вечером предыдущего дня, 30 июня, Хэон ушла из дома и не вернулась. Я была уверена, что она весь день сидит в своей комнате. Чемпионат ее не интересовал, и финальный матч Бразилии с Германией я смотрела в одиночестве, а затем, по-быстрому сварив себе рамён, опять уселась перед телевизором, где показывали церемонию закрытия. Мама вернулась поздно, и хотя дверь не была заперта на замок, для нас это было обычным делом, так что у мамы и мысли не возникло проверить, дома ли ее дочери.

До сих пор не знаю, почему примерно в половине шестого сестра внезапно ушла. Она никогда не совершала пеших прогулок и явно не собиралась пройтись по магазинам, так как оставила кошелек дома. Еще невероятнее, что Хэон оказалась в машине Син Чончжуна. Если сестра не хотела чего-то делать, никто не смог бы ее заставить. Владелица химчистки, видевшая, как Хэон садилась в машину, подтвердила, что сестра сделала это добровольно. Но почему? Хотела куда-то поскорее добраться? Был определенный пункт назначения, куда она направилась, покинув машину примерно в семь? Хэон не взяла с собой денег, значит, не могла воспользоваться автобусом или метро. Если у нее была назначена встреча в парке, где позже обнаружили тело, почему она собиралась пройти все расстояние в пять длинных автобусных остановок пешком? Или встреча в парке была случайной? Кто забрал ее жизнь?!

Темное, как глубокий колодец, время, когда мы с мамой полностью отдавались нашему горю, в конце концов было исчерпано. Однажды мама принялась подбирать разбросанные по дому вещи и, долго всматриваясь в каждую, расставлять по полкам и раскладывать по шкафам. Я наблюдала за всем этим, пока не сообразила, что мама занялась уборкой. Она хотела навести порядок. Я попыталась присоединиться. Мой взгляд упал на небольшую бутыль со странно изогнутым горлышком с синей крышкой, валявшуюся у стены. Я подняла ее и некоторое время разглядывала. Что это и куда надо положить? Я вроде бы знала, но никак не могла вспомнить. Она была холодной и липкой. Только почувствовав исходящий от бутыли слабый запах, я поняла, что это лекарство и надо отнести его в домашнюю аптечку. Мне потребовалось несколько минут, чтобы распознать обычный болеутоляющий раствор.

Началось наше возвращение в реальность. По крайней мере, мне так казалось. Я думала, что все закончилось. Что теперь можно будет жить нормальной жизнью. Мама решила вернуться на работу в магазин, а я должна была дождаться окончания академического отпуска и опять пойти в школу.

Я ошиблась. Это не было настоящим возвращением.

Вскоре мама отправилась в Суд по семейным делам. Сказав, что хочет поменять имя дочери, она получила бланк заявления и перечень необходимых документов. Вернувшись домой, мама красивым почерком заполнила заявление, не пропустив ни одной графы. Причиной смены имени она указала изначальное решение назвать дочь Хеын, чему помешали обстоятельства: «поэтому хотя бы сейчас надо исправить», – добавила она.

Служащий, которому мама отдала заявление, попросил предоставить Свидетельство о семье, оформленное на Хэон и значившееся в перечне документов. Мама ответила, что Свидетельства нет, потому что дочь умерла. Шокированный служащий переспросил, действительно ли мама хочет поменять имя умершей. Мама подтвердила. Служащий сказал, что это невозможно. Мама не собиралась сдаваться. «Какая разница, жив человек или умер, неужели так трудно сделать бумажку?!» – обрушилась она на чиновника. Служащий попытался объяснить, что дело не в его нежелании: даже если маме каким-то чудом удалось бы получить разрешение на смену имени покойной, новое имя нельзя было бы зарегистрировать, потому что умершего просто не существует. Кроме того, у несуществующего человека нет никаких документов, где можно было бы использовать имя. В чем же смысл затеи? Мама отвечала, что это не его забота, пусть выпишет разрешение. Служащий отказал, заявив, что это не в его компетенции, и повторил, что имена умерших не меняют. После этого, побледневший от стресса, вернул маме деньги за пошлину. Уставившись на купюру пустым взглядом, мама еще некоторое время бормотала, что тут не могут сделать даже самой простой вещи, когда у человека случилось горе. Со слезами на глазах, словно ребенок, не выпросивший конфету, она забрала деньги и ушла.

С того дня мама, можно сказать, открыла собственное агентство по семейным делам. Решила сделать все возможное буквально своими руками. Достав бумаги и книги сестры: учебники, тетради, записные книжки, она везде исправила ее имя. Вынула каждую фотографию с изображением Хэон из альбома и на обратной стороне написала: «Хеын». Имя сестры было стерто ластиком и вписано заново даже в расходные книги, которые мама вела после смерти отца. Школьная одежда и школьные принадлежности, где были нашивки или наклейки с именем, тоже сменили владельца.

Заводя разговор о сестре, мама, как правило, тщательно выговаривала новое имя, особенно первый слог, но, повторяемое слишком часто, оно превращалось и в Хэын, и в Хиын, и в Хыын. В такие моменты я думала, что в прогрессирующем безумии виновата вовсе не мама, а служащий, что отказался принять заявление. Не только отказался, но еще и спросил, в чем смысл затеи. По какому праву? Стоило принять заявление, и ничего этого не случилось бы…

Однажды что-то заставило меня проснуться, и, открыв глаза, я увидела маму, сидевшую рядом и пристально меня рассматривавшую. Не знаю, как долго она так сидела. Хотя я проснулась, мама со страдальческим выражением продолжала вглядываться в мое лицо. Точно так же она смотрела бы на содранный заусенец на пальце. Неожиданно я поняла, что мама ищет во мне Хэон. Она хотела видеть совсем другое лицо. Ее недоумение было почти ощутимым: почему я вижу тебя, а не ту, кого хочу видеть?

Давным-давно, вглядываясь в лицо Хэон, мама светилась надеждой и гордостью – теперь, когда она смотрела на меня, ее глаза выражали противоположные чувства. Я поняла, что возвращение в реальность было иллюзией. Мы не сможем вернуться, если только не избрать самый безумный путь. Иначе нас ждет жалкое будущее, в котором мы с мамой будем похожи на пациентов с психическим расстройством: такие и рады что-нибудь сделать, но сил им хватает только на то, чтобы беспомощно трясти головой.

Мама не могла измениться сама и поэтому одержимо меняла имя сестры, я же не могла ничего изменить в Хэон и поэтому решила взяться за себя. Я совершила бы задуманное, даже если мама попыталась бы меня остановить, но она не пыталась. Более того, чуть ли не подталкивала. Всегда избегавшая больших трат, она сказала, что оплатит операции.

Началось странствие по клиникам пластической хирургии. Сначала мне подправили глаза и губы, затем сделали коррекцию лба и носа. Последними я перенесла три операции, изменившие скулы, нижнюю челюсть и контуры подбородка. Послеоперационные страдания были для меня в радость. Лишь с тампонами в ноздрях или орошая слезами ненормально распухшие щеки, я могла ощущать душевное умиротворение и представлять, что такое же внутреннее спокойствие когда-то испытывала Хэон.

Только через два с половиной года после смерти сестры я отважилась сходить в парк, где нашли ее тело. Я приехала на метро, вышла на остановке неподалеку от нашей старой квартиры и оттуда добралась до парка на автобусе. Парк оказался совсем небольшим. От центральной дорожки влево уходила извилистая тропинка, на которой в отдалении стояла деревянная скамья, выкрашенная в коричневый цвет. Слева от нее торчала непонятная алюминиевая коробка размером с дорожную сумку – вероятно, распределительный электрощит, а сзади тянулась зеленая проволочная ограда высотой в человеческий рост. Стылая земля, кое-где покрытая травой, в направлении ограды шла под уклон – если играть здесь в мяч, он постоянно скатывался бы к ограждению.

На участке между скамьей, электрощитом и оградой я мысленно начертила параллелограмм. Это было то самое место, где нашли труп сестры. Я приехала в парк ранней зимой, когда пронзительно светило солнце и все пространство было как на ладони, однако в конце июня, когда умерла сестра, парк выглядел по-другому. Густая листва деревьев, тени и трава, скрывавшая неровность земли, – обнаружить тело до полудня или вечером было практически невозможно. Труп Хэон заметили престарелые супруги, гулявшие в парке во втором часу дня. На сестре не было нижнего белья, но судебно-медицинская экспертиза показала, что Хэон не изнасиловали.

С тех пор я часто приезжала в парк и часами сидела на деревянной скамье. Я не всегда отдавала себе отчет, происходит это наяву или в моем воображении, но возвращалась туда снова и снова. Мне представлялось, что на том же месте сидит сестра в легком желтом платье без рукавов. Красавица с длинными черными волосами и мечтательным неземным взглядом, высматривающая что-то среди деревьев. Нет, не так… Она не пытается ничего разглядеть. Ее взгляд не направлен ни на что конкретное. В какой-то момент из темноты позади сестры появляется рука, держащая плоский булыжник, и с силой бьет по голове жертвы. Еще и еще раз. Кровь брызжет на платье и окрашивает его в красный цвет. Сестра падает со скамьи. Та же рука тащит безжизненное тело в темноту. Словно сорванный цветок, сестра исчезает с лица земли. Я не могла понять, действительно все это вижу или придумываю. Мне становилось все труднее различать фантазии и реальность.

Однажды, сидя на скамье, я почувствовала что-то странное и стала оглядываться по сторонам. Оказалось, что идет дождь, чего до того момента я не осознавала. Моя одежда успела промокнуть насквозь. В другой раз я была уверена, что нахожусь в парке, но, стряхнув наваждение, поняла, что я у себя дома. Дома, на диване в гостиной, с раздвинутыми коленями, прижатыми к груди, как любила сидеть сестра. На столике рядом с диваном лежали ручка, блок бумаги для заметок, пульт от телевизора и прочие мелочи. Чувствуя, что за мной наблюдают, я осмотрела гостиную. Никого не было. Никого не было, но что-то было. Валявшийся слева от столика рулон туалетной бумаги явно пялился на меня отверстием картонной гильзы. Стоило повернуться в его сторону, и рулон избегал на меня смотреть, но когда я глядела прямо перед собой, отчетливо чувствовала одноглазый взгляд, сверливший мой все еще распухший после недавней операции подбородок. Я не могла понять, что ему надо, но затем меня осенило, что рулон насмехается. Я вскочила, пнула его ногой и принялась топтать. Рулон сплющился, его глаз закрылся. Подглядывающий умер. Я убила его. Тут же пришло в голову, что почивший рулон олицетворяет и меня, и Хэон. Двух растерзанных и мертвых сестер. Потому что Таон тоже больше не существовало. Меня можно было звать любым другим именем – ни мое лицо, ни моя душа уже не были прежними. Я шлепнулась на пол, подняла раздавленный бумажный труп и зарыдала. Я не знала, кем была в тот момент, когда лила слезы. Как не знала и то, кем буду в дальнейшем. Отрывая полоски бумаги, я вытирала глаза. Люди не всегда замечают, как теряют надежду. Ко мне же пришло осознание, что я не заметила, как потеряла жизнь.

Я то и дело чувствовала взгляды, прилипавшие к лицу. Иногда меня рассматривали люди, но не только. Чаще мной интересовались вещи. Они непрерывно за мной наблюдали, скрыться не было никакой возможности. Из-за необходимости выдерживать назойливое внимание я постоянно пребывала в напряжении. Даже когда оставалась одна, пыталась контролировать свое тело и реакции. Но удавалось не всегда, и время от времени происходили срывы. В такие моменты я набрасывалась на вещи, раскидывала, топтала, раздирала в клочья. Но моими жертвами становились только мягкие и неломкие. Я не выносила громких звуков ударов или бьющегося стекла. Даже представлять их было мучительно страшно. По какой-то причине такие звуки действовали мне не только на уши, но и на глаза. Стоило услышать, как один твердый предмет ударяется о другой и трескается от столкновения, в глазах начиналась жуткая резь. Прямо передо мной с воем вспыхивало адское пламя, и пока оно полыхало, по лицу катились горячие, как кровь, слезы.

За день до выпускного в институте я свалилась с температурой. Воспалилось горло, горело лицо. Мама была на работе. Я выпила лекарство из аптечки и прополоскала горло теплой водой с солью. Из зеркала в ванной на меня уставилась пылающая физиономия с яркими шрамами пластических операций.

Проснувшись на рассвете, я еще раз приняла лекарство и опять заснула. В следующий раз открыла глаза уже хорошо за полдень. Мама успела уйти на работу. Официальная часть выпускного, скорее всего, закончилась. Я достала из холодильника пару яиц и поставила варить. Ожидая, пока приготовится завтрак, уселась на диван в гостиной – и оказалась в парке. Сестра, словно желтая фрезия; деревянная скамья; треск удара; мокрые от крови черные волосы; бедра, вымазанные менструальной кровью; желто-красный цветок, исчезающий в темноте; чье-то неясное алеющее лицо, разлетающееся на кусочки… Кипящая вода с шипением выплеснулась на плиту, и я вернулась в реальность.

Я выключила газ и залила яйца холодной водой. Чтобы не слышать звук разбивающейся скорлупы, аккуратно покатала одно яйцо по столу и начала чистить. В лучах дневного солнца, проникавшего через широкие окна гостиной, был виден тонкий слой покрывавшей стол пыли. Еще не дочистив яйцо, я откусила верхушку и, жуя, почувствовала, как во рту смешиваются упругий белок и недоваренный сочный желток. Я взглянула на откушенное яйцо. В солнечном свете желток сиял и в оправе из белка казался обрамленным желтым бриллиантом. Это было красиво.

Да, я подумала, что это красиво. А сразу затем – о том, что заметила красоту впервые за долгое время. Мне вспомнилась Санхи, приятельница по школьному литературному клубу, и наша случайная встреча несколько лет назад. Я спросила тогда, продолжает ли она сочинять. Лимон… Яркий блестящий желток пробудил во мне желание опять писать стихи. Он уютно устроился в объятиях белка, и, глядя на надкушенное яйцо, я чувствовала успокоение. Исчезло одиночество, исчезла боль. Мне стало тепло и приятно, словно младенцу в колыбели. Я чувствовала, как после долгой спячки пробуждается и набирает силу подавленная энергия, полузабытая часть моей души… И тут перед внутренним взором возник Хан Ману.

Я поняла, что должна его найти. Эта мысль пришла как озарение свыше. Пробудившаяся во мне стихия была еще очень слаба, но я знала, что совсем скоро почувствую ее сокрушительную мощь. Наконец-то пришло время действовать. Я осознавала, что не стоит возлагать больших надежд, но в то же время интуиция подсказывала, что начать надо именно с этой встречи. Рука, что появлялась из темноты в моих видениях, могла быть рукой Хан Ману. Возвращаясь с работы в ту роковую ночь, он мог случайно увидеть сестру в парке и по неизвестной причине убить ее. Для того чтобы пробить голову Хэон и оттащить труп поближе к ограде, не требовалось много времени. Так что он вернулся домой почти без опоздания, и у его сестры не возникло подозрений, тем более она была сонной и на часы не смотрела. Единственное, что не укладывалось в голове, зачем Хан Ману рисковал, утверждая, что Хэон была в топе и шортах. Это вранье не свидетельствовало о его невиновности, а, напротив, показывало со всей очевидностью, что преступник хочет скрыть правду.

Я покатала по столу и очистила второе яйцо, откусила. «Непременно разыскать Хан Ману. Узнать, что с ним стало. После этого пойму, как жить дальше. Кем жить дальше. Увижу его – буду жить». Эти мысли захватывали и волновали меня все сильнее. Я поняла, что придется уехать от матери, если хочу осуществить задуманное. «Но справится ли она, оставшись одна?» Воображение понеслось в пугающем направлении, но я остановила себя, запретив думать о плохом: «Не сейчас. Не буду думать об этом сейчас».

Дверь, запертая долгое время, наконец распахнулась, и хлынул золотой водопад. Желтый ангел мести был готов к бою. «Лимон, лимон, лимон», – забормотала я, словно отдавая секретный приказ.

– Алло, это служба психологической помощи «Ангел»? Я заказывала разговор на это время. Имя? Я регистрировалась как «Крайст» – это значит «Христос» на английском. C-h-r-i-s-t. Крайст. Двадцать шесть лет, не замужем. Нашли? Дождаться ответа консультанта? Да, хорошо, жду.

– Здравствуйте. Называйте меня Крайст. Да, я впервые. Очень на вас надеюсь. Я долго не могла решить, стоит ли звонить. Да, мне нужна помощь. Просто необходима. Хочу рассказать длинную и не очень приятную историю. Мне надо выговориться, не могу больше терпеть. Мне кажется, я схожу с ума – спать не могу, стала слышать и видеть странные вещи…

Но сначала хотела бы уточнить. Вы записываете наш разговор? Вот как… А можно не записывать? Значит, такие правила… Но вы можете обещать, что запись никому не передадут? Гарантируете, хорошо. Уничтожите после истечения срока хранения… Да, это успокаивает. А если потребует полиция, как вы поступите? Они ведь могут потребовать все записи без исключения? Такого никогда не случалось? Не расслышала – если произойдет, то что? А, не смогут использовать рассказ человека, нуждающегося в психологической помощи, даже если это будет признание в совершении преступления. Потому что звонивший испытывал сильное психическое напряжение. Да, понятно. Значит, бояться нечего.

Вы спросили, чего я боюсь? Вы, наверное, ослышались – связь не очень хорошая.

Мне кажется, вы сейчас что-то пьете, верно? Кофе? Какой? А, кубинский. Я уже больше года не пью кофе – желудок побаливает. Выбросила все запасы. Даже кофеварку, которую привезли из Бельгии, а она так мне нравилась! Не захотела кому-нибудь отдать, просто выбросила. Казалось, так будет лучше, меньше буду о ней думать. Ох, как же мне захотелось кофе! Вдохнуть запах… Горячий, терпкий… Хотя бы один глоточек…

Знаете, у меня еще такой вопрос. А если, допустим, я расскажу про чужое преступление? Это тоже нельзя будет использовать как улику, потому что рассказано человеком, нуждающимся в психологической помощи, верно? Нет, в целом я понимаю, но этот момент не ясен. Законы иногда составлены двусмысленно. Я юридический не заканчивала, но у нас преподавали политологию и право. Так что про законы и как можно их повернуть, немного знаю. Если законы нельзя было бы трактовать как угодно, не было бы нужды ни в политике, ни в дипломатии. Говорить, что закон один для всех, что перед законом все равны, могут только те, кто ничего в законах не понимает. Закон – не безупречный механизм, и люди, в чьих руках он находится, – не роботы, каким же образом он будет применяться всегда одинаково? Лично мне закон представляется божеством. Люди не в силах постичь промысел Божий. Вот и с законом так же – выше нашего понимания. Непостижимая, неизмеримая, неотвратимая сила… Вы верите в Иисуса? Мне интересно, ходите ли вы в церковь. Вот как… А я глубоко верую. Имя для регистрации выбрала не случайно.

Но что-то я совсем отвлеклась. Прошу прощения. Я собираюсь раскрыть не только свои секреты, поэтому хочу убедиться, что никому не будет вреда. Я никогда в жизни не прибегала к насилию и ничего противозаконного не совершала. И даже не знакома с людьми, у кого были бы проблемы с законом. К счастью, конечно. Разумеется. Но, знаете, иногда я все-таки жалею. В кино так захватывающе показывают всех этих отважных бойцов Корейского сопротивления, сражающихся за свободу, а это ведь тоже насилие! Я вас удивила? Во мне до сих пор жива детская тяга к приключениям… Ой, опять я не о том.

Все, начинаю рассказывать. Я скоро выхожу замуж, и чем ближе день свадьбы, тем сильнее переживаю. С будущим мужем мы познакомились в старших классах. В год выпуска он уехал учиться в Америку и вернулся только этой весной. Как вернулся, сразу же меня разыскал. И предложил выйти за него замуж. Вы не представляете, как я была ошарашена! Конечно, я сомневалась, и он спросил: «Разве это не отличная сделка?» Да, именно так – «сделка». Конечно, он шутил. Я сразу поняла, что он шутит. У него всегда было странное чувство юмора.

Где работает? В крупной аудиторской компании, очень известной. Он бухгалтер. Его отец тоже всю жизнь там проработал. Династия бухгалтеров, да. И у матери высшее образование – она заканчивала тот же университет, что и я. Исповедуют христианство. Я раньше ходила в другую церковь, но будущая свекровь настояла, чтобы мы посещали службы вместе, так что я стала прихожанкой их церкви. Там собираются сливки общества – члены Верховного суда, известные юристы, депутаты парламента, министры и их заместители, ректоры университетов, художники, артисты, писатели и прочие знаменитости. Многих актеров я видела совсем близко и, знаете, часто разочаровывалась. Маленькие, тощенькие, прямо как марионетки. В кино выглядят совсем по-другому… Будущая свекровь однажды сказала, что я лучше любой актрисы. Не уверена, что она имела в виду…

Что меня беспокоит? Ну, во-первых, я предпочла бы выйти замуж попозже, а во-вторых… Боюсь превратиться в пленницу. Понимаете? Мне страшно, что он хочет на мне жениться только для того, чтобы связать по рукам и ногам и навечно запереть дома. Вы ведь знаете, есть такие мужчины. Считают, что любимая женщина должна принадлежать только им. Конечно, с его стороны намерения будут самые добрые. Он же на собственном опыте знает, как все это может обернуться. Но от этого мне еще страшнее. Вдруг тот ужасный случай, напротив… Вдруг он опять так поступит…

О каком случае речь? Не хочу об этом говорить. Да ничего особенного на самом деле. А, я сказала «ужасный»? Ну, для моего будущего мужа, скорее всего, так и было. Не нашла другого слова… Он даже не главный пострадавший. Знал бы он, что такое настоящий ужас… Просто сильно испугался. Прямо дрожал от страха. Но ему ничего не было, он сбежал в Америку.

Что? Что вы сказали? Спрашиваете, что я делаю? Ну и вопрос – разговариваю с вами, конечно. А, что у меня в руках? Лента. Лента для волос. Зеленая с перламутром. Просто сворачиваю в рулон, а потом распускаю. Часто ли? Да нет, изредка, по привычке. Или часто? Пожалуй, не могу сказать. Почему вы вообще об этом заговорили? Думаете, нехороший признак? Точно не знаете? Да, сообщите потом, пожалуйста. Как вы только смогли заметить! Ваша наблюдательность внушает доверие. Теперь я вам полностью доверяю и признаюсь во всем.

Я расскажу о том случае. Надо рассказать. Хотя бы в общих чертах. Нет, опишу все подробно. Похоже, все в него упирается. С чего же начать… Мы с будущим мужем встречались еще в школе. Все говорили, мы идеальная пара. Кто все? Ну… друзья. И его, и мои друзья – все так думали. Многие нам завидовали. Наша любовь была самой романтичной, самой прекрасной! Если бы так продолжалось, мы были бы счастливейшими на свете… Но появилась та девчонка. Да, тоже школьница. Влезла, куда ее не просили. Я… я была в панике. Никогда бы не подумала, что он настолько быстро меня забудет. Не могла в это поверить. Любил ее? Вы спрашиваете, любил ли он ее?!

Нет! Конечно нет! Никогда! Я точно знаю. Это была не любовь. В таких не влюбляются. Только и могла, что любоваться собой, а на учебу мозгов не хватало – она была практически идиоткой. Появилась неизвестно откуда, ну, он и увлекся немного… С мужчинами случается. А может, хотел, чтобы я поревновала. Но, повторяю, он точно ее не любил! Ни одной секунды. Всего лишь хотел развлечься. Только ничего не получалось. А когда не получается, просто убить готов. У меня именно так…

Что? О чем вы? Я?! Зачем мне ее?.. Нет, я говорила не про себя – про него. Я думаю, он так в итоге ее возненавидел, что готов был убить. Нет, что вы, конечно, это преувеличение, просто фигура речи. Почему? Ну, мне так кажется. Она не носила нижнее белье – не только бюстгальтер, но даже и трусики, мужчина не мог не фантазировать… Из-за этого убил? Нет, вы неправильно поняли. Как вам могло такое прийти в голову! Он сказал, что не убивал. Никто ее не убивал. Нет!

Поверьте мне. У него даже и мыслей не было. Просто хотел ее припугнуть, а она разъярилась, как дикая кошка. И сама… Зачем? Ну… Стыдно стало, наверное… Потому что не получилось его соблазнить… Не вынесла позора и покончила с собой… Да, все именно так и было. Разбила голову о стену. Черепно-мозговая травма… Страшно даже представить… Ужас, настоящий ужас… Всего восемнадцать лет… Биться головой о стену в ванной… Даже плитка из мрамора треснула… Как можно биться головой до смерти?.. Даже если связана… Так настойчиво… Ааа… Какой кошмар… Невыносимо… Ненормальная…

Что вы сказали?

Связана?

Кто? Та девчонка была связана? С чего вы взяли? Я не говорила ничего подобного. Вы, наверное, ослышались. Да нет же! Не говорила я такого. Нет. Вы ошибаетесь!

Зачем я стала бы такое рассказывать? Сколько можно повторять! Не говорила! Что? Лента? Какая лента? Ты что несешь?! Никто ее не связывал, при чем тут лента?! Рехнулся? Нет у меня в руках никакой ленты! Я вообще ничего не знаю о том деле! Отстань от меня! Вы все сговорились, что ли?!!

Алло?

Вы меня слышите? Вы здесь? Алло?

Ну как же так, я ведь еще не закончила! Я не сделала ничего плохого. Всего лишь сказала, что не видела шорты. Действительно не видела и так и сказала. Разве это преступление? Это же правда. Я и перед Богом поклянусь. Никто из-за меня не пострадал. Тот дурачок, как же его звали… Хан Ману! Его же отпустили совсем быстро. В чем моя вина? Я не желала ей смерти. Бог мне свидетель. Я не встречала никого красивее ее. Почему во снах она выглядит жутким чудовищем? Мне страшно! Мне очень страшно! Вы меня слушаете?!

Чтоб вас всех!

Что? Сделка?

Ты посмел мне сказать о сделке?! Да-да, я прекрасно слышала. Похотливый кобель, за кого ты меня принимаешь? Да если бы не я, как бы ты тогда выкрутился? Трус! Извращенец! Она же была чистым ангелом, а ты довел ее до смерти! Дьявол! Убийца!

Господи!

Прости его, грешного!.. Нет, не прощай!.. Умоляю, Господи, помоги мне… Ты знаешь, Господи, что я невиновна, укажи мне путь истинный… Защити и не позволь сгинуть в долине смертной тени… И дай мне мудрость отличить одно от другого…

Есть хоть кто-нибудь? Мне страшно! Страшно! Страшно!

Первый этаж здания, стоящего на холме, занимали торговые помещения, а на втором разместилась церковь. Каждое окно второго этажа украшал нарисованный крест. Внизу слева располагалась небольшая мастерская, на двери которой одно под другим были выведены слова: «обувь», «ремонт». Не успела я удивиться, что допотопные мастерские до сих пор существуют, как, завернув за угол, уперлась взглядом в устрашающую вывеску «Купим золотые зубы и ложки». Было бы логично сделать надпись желтой, но, видимо, для привлечения внимания буквы были сочно красными, так что мне тут же представился человек, засунувший окровавленную ложку в окровавленный рот.

Позади здания стояли две длинные пятиэтажки. Я знала, что его квартира № 301 находится в правой. Мне рассказал об этом хозяин ресторанчика, где раньше подрабатывал Хан Ману. Он же назвал Хан Ману очень честным и способным помощником – «способным, хотя сразу и не скажешь». Было понятно, что хозяин хорошо его помнит и действительно относится с теплотой: «Добрый парень, трудолюбивый, сейчас таких редко встретишь».

Я поднялась по лестнице и позвонила в дверь.

Мужской голос спросил, кто это.

– Я ищу Хан Ману. Это ведь его квартира?

Повозившись, он открыл дверь. С первого взгляда стало ясно, что у него серьезные проблемы со здоровьем. Он выглядел старше своих лет, был очень худым, волосы заметно поредели. И он был на костылях.

– Кто вы?

Он меня не узнал. Я и не ожидала, что он сразу вспомнит, но все-таки была не готова к его безразличной реакции. На мне было желтое платье без рукавов и шлепанцы. Волосы распущены.

– Что вам нужно?

Надеясь, что это его встряхнет, я пригладила волосы и четко произнесла:

– Ким Хэон.

– Ким Хэон?

Через несколько секунд он наконец продемонстрировал признаки удивления и стал меня разглядывать.

– Я ее младшая сестра Ким Таон.

– Ким Таон?

– Я хочу поговорить. Можно войти?

Я шагнула вперед, и он инстинктивно отстранился. Одна из штанин его брюк свободно болталась.

Сбросив обувь, я вошла внутрь.

В небольшой гостиной справа стоял включенный телевизор, напротив располагался потертый диван. На диване не было подушек, но лежало одеяло, посередине виднелась вмятина – должно быть, место, где он только что сидел. Пространство слева от дивана в той же комнате было отведено под кухонный уголок, где стояли квадратный стол, три стула и сложенное инвалидное кресло. Похоже, кроме Хан Ману, дома никого не было.

Я отодвинула один из стульев и уселась за кухонный стол. Хан Ману выключил телевизор и сел напротив, аккуратно поставив костыли у стены. За его спиной была раковина, а над раковиной – небольшое окно.

Мне вспомнился рассказ детектива о шаркающей походке Хан Ману. Я хотела знать, что у него с ногой. Даже самый печальный исход не казался мне достаточным наказанием.

– Несчастный случай?

Он ответил, что нет, но не стал ничего уточнять.

– А что тогда с ногой?

– Операция.

– Что за операция?

– Просто операция. Болела.

– Ампутировали ногу?

Хан Ману беззвучно кивнул.

Он выглядел усталым и несчастным, и мне захотелось сказать что-нибудь резкое, чтобы не угас огонь моей ненависти.

– Это Бог тебя наказывает!

Он слабо возразил, пробормотав еле слышно:

– Да просто болезнь. Мне службу в армии из-за этого сократили.

На секунду я растерялась. В нарисованной мной картине не было места армии.

– Неважно. Главное, чтобы ты знал, что это еще далеко не конец. Боль твоя будет неиссякаемой!

Вздохнув, он обреченно склонил голову, показывая всем видом, что ему все равно, что я скажу, лишь бы поскорее закончила.

Его равнодушие еще больше меня распалило.

– Посмотри на меня!

Я расправила желтое платье, надетое специально для того, чтобы его напугать.

– Помнишь это платье?

Он поднял голову и стал разглядывать платье.

– Ты видел его на сестре в день ее смерти.

Хан Ману не отвечал.

– Опять будешь утверждать, что Хэон была в шортах? Ты прекрасно знаешь, что это не так.

Я заметила, что его глаза слегка ожили.

– Разве она была не в шортах?

Его лицо было похоже на дряблый соленый огурец, и мне захотелось ударить его по щеке, совсем как следователю, снова и снова выслушивавшему про шорты на допросе восемь лет назад.

– Думал, если утверждать, что она была в другой одежде, тебя не заподозрят в убийстве? Говоришь, видел ее в шортах, хотя она в жизни их не носила? Ты сам же себя и выдал. Мне ничего от тебя не нужно. Я не буду сообщать в полицию. Хочу лишь знать, кто и почему ее убил. Признайся, это ведь был ты?

– Вы не поверите, – медленно начал он, – но на самом деле я в тот день вообще ничего не видел. Хэ…

Он запнулся на имени Хэон, я сочла это за страх.

– Я не видел ее в машине. Смотрел только вперед, ждал, когда переключится светофор. О том, что в машине сидит ваша сестра, и о том, что она в шортах, мне сказала Тхэрим.

– Ты врешь! На допросе Тхэрим подтвердила, что видела в машине Хэон, но отрицала, что заметила шорты. И следователь мне сказал, что невозможно было разглядеть, во что одета Хэон.

– Он был прав.

– Что?

– Тхэрим тоже не могла увидеть. Но, тем не менее, она так сказала. Что ваша сестра в шортах. Тхэрим сидела у меня за спиной, держалась за меня и говорила об этом.

Он неожиданно улыбнулся. Я почувствовала, как по спине поползли мурашки. Как можно улыбаться в такой момент?

– Я очень хорошо помню. Когда светофор переключился и мы тронулись с места, Тхэрим сильнее ко мне прижалась и сказала про топ и шорты.

Он опять улыбнулся. Я не знала, что его радует во всем этом.

– Ты сам понимаешь, как глупо это звучит? Как она могла сказать о том, чего не видела?

– Я тоже удивился, как она смогла разглядеть. И переспросил. А Тхэрим огрызнулась и ответила, что ваша сестра сидит, прижав колени к груди, так что наверняка в шортах.

Несколько секунд я не могла осознать услышанное. Мой взгляд уперся в тумбочку у стены, заставленную лекарствами. Колени! Он сказал про колени! Сестра сидела, прижав колени к груди. Я прекрасно знала эту ее привычку. Не сосчитать, сколько раз я видела Хэон сидящей на диване в такой позе. Мы с мамой терпеть этого не могли. Если сестра точно так же уселась в машине, если она подняла колени, раздвинула и прижала к груди, человек, заметивший ее снаружи, наверняка подумал бы, что она в шортах. И Тхэрим тому доказательство.

Хан Ману продолжал говорить, но я ничего не слышала. Когда через какое-то время я опять стала осознавать происходящее, он все еще бубнил, словно объясняя самому себе. Он не хотел, чтобы следователь узнал о Тхэрим. Но тот все переспрашивал, точно ли Ману видел в машине девушку, уверен ли в своих показаниях. Допытывался о деталях. В результате пришлось рассказать и про распущенные волосы, и про топ с шортами. Все равно следователь не отставал. Просил подумать получше, убеждал, что он ошибается. Видимо, что-то не совпадало с показаниями Син Чончжуна. Так прицепился к шортам, что в конце концов пришлось упомянуть о Тхэрим. Все оказалось напрасно.

– Тогда почему было не рассказать про колени? – прервала его я. – Раз уж проговорился о Тхэрим, признался бы, что ничего не видел, что это она тебе сказала, даже нет – всего лишь предположила.

– Не знаю. Может, надеялся, что она сама все объяснит.

– Но она не говорила про колени на допросе. Просто заявила, что не видела шорты.

– Да, это мне известно. От следователя.

– Почему же смолчал и после этого?

– Именно потому, что она ничего не сказала. – Хан Ману улыбнулся в третий раз. – Решил, раз у нее есть причины…

– Какие?

– Ну… Какие угодно. Она же не просто так молчала. И я не хотел подводить. Ей и так несладко пришлось. Следователь ее тоже долго допрашивал, цеплялся к каждому слову. Успокоился, только когда она сообщила, что топ был желтого цвета.

– Это ты от нее узнал? Вы встречались после ее допроса?!

Он помолчал.

– Да. – Снова пауза. – Один раз. Тхэрим приходила в ресторанчик, где я подрабатывал. Про это я тоже не рассказывал следователю.

Внезапно он взглянул на меня так, словно собирался поведать великую тайну.

– Я увидел ее на улице, когда уходил домой. Она сказала, что целых полчаса ждет меня у дверей.

Его лицо почти сияло, глаза прояснились, даже морщины разгладились.

– Тогда она и рассказала про допрос. И что смолчала про колени. Потому что женщинам стыдно говорить про поднятые и раздвинутые колени. Неприлично. Она хотела, чтобы в полиции ничего не узнали. Вот поэтому я…

Тхэрим, Тхэрим, Тхэрим… Когда Хан Ману говорил о ней, его лицо уже не походило на сморщенный огурец. Оно разглаживалось и сияло. Оставалось удлиненным, но казалось более круглым. Как дыня. Или как колени моей сестры.

Хан Ману указал пальцем на платье и спросил:

– Так она была в платье? Не в шортах?

Я не ответила. Не хотела вслух подтверждать, что сестра, одетая в платье, сидела в неподобающей позе. Он больше не спрашивал. Когда я встала со стула, он взглянул с удивлением. Было похоже, не ожидал, что все закончится так быстро.

Я спускалась по лестнице, чувствуя, как у меня дрожат ноги. Колени… Мне ни разу не приходило такое в голову. Сестра привыкла сидеть правильно, когда была в школьной форме, но в другой одежде за собой не следила. Даже не пыталась. Тем более что практически все свободное время она проводила дома. В тот день Хэон ушла в домашней одежде – желтом свободном платье без рукавов и шлепанцах. И без нижнего белья. Такой ее и увидел Син Чончжун. Она села в машину и устроилась в излюбленной позе… Представляя это, я почувствовала головокружение и зажмурилась. Чтобы не закричать, закусила губу. Только сейчас я поняла, почему мама так жестоко наказывала Хэон.

Я приходила к нему еще несколько раз. Снова и снова задавала одни и те же вопросы, снова и снова выслушивала одни и те же ответы. Я успела выучить его историю наизусть, так что, если он запинался, подсказывала нужное слово, а если пытался использовать другое выражение – поправляла. Иногда мы просто молча сидели рядом. Я знала, что выяснила все, что могла, и тем не менее мои визиты не прекращались. Я разыскала Хан Ману с уверенностью, что наша встреча все для меня прояснит, но в итоге ничего не изменилось – я по-прежнему не знала, как жить дальше.

Это произошло в мой пятый визит. По обыкновению, Хан Ману открыл дверь и безропотно впустил меня. Не успев войти в гостиную, я услышала звонкий женский голос, спрашивающий, кто пришел. Оказалось, что дома была его младшая сестра. Я знала о ее существовании – ведь это она пыталась подтвердить его алиби – но раньше мы не встречались, и столкновение наяву привело меня в замешательство. Она выглянула из кухонного угла. Круглое лицо, большие глаза – результат пластики двойного века. Совершенно не похожа на длиннолицего брата со щелками вместо глаз. Разница такая же ощутимая, как была и у нас с Хэон.

Она бросила на брата вопросительный взгляд, но тут же догадалась сама.

– Зачем вы опять пришли?

Я растерялась.

– Что молчите?

– Я хотела починить обувь и по пути…

– Обувь? А мы здесь при чем? – Ее глаза округлились еще больше.

– Тут рядом мастерская…

– А, эта. Но к нам-то зачем пришли, спрашиваю.

– Я не имею ничего против вашего брата. Просто хочу поговорить.

Я попыталась пройти из коридора в комнату, но сестра Хан Ману преградила мне путь. Она была такой маленькой, что даже мне, невысокой, приходилось смотреть на нее сверху вниз.

– Поговорить о чем? Ману ведь все уже рассказал.

– Просто поговорить. Не о сестре.

– Не смешите меня. Вы все утверждаете, что пришли просто поговорить, но не верите ни одному слову, только все извращаете. Надоело.

– Я же не из полиции.

– Но тоже ведете расследование, разве не так? Разнюхиваете, строите теории, в чем же отличие?

Вздохнув, я протянула ей пакет с небольшими дынями.

– Это вам.

– Мы не нуждаемся.

– Пожалуйста, разрешите хотя бы присесть, я очень устала.

Она не ответила, но посторонилась. Я поставила на кухонный стол пакет с дынями и села на стул. Крайний слева, куда садилась с первого дня. Взгляд обратился к окну над раковиной. Сестра Хан Ману вернулась к прерванному мытью посуды, намеренно громко гремя тарелками. Я опять отметила, какая она маленькая – нижний край низкого окна находился выше ее головы.

Похоже, я ненадолго отключилась. Когда стала возвращаться в реальность, вокруг было тихо, а тело горело холодным жаром – мне было очень холодно, при этом внутри все пылало. Я резко встряхнулась и обнаружила, что девушка стоит передо мной, а ее брат смотрит на нас с дивана, костыли прислонены к левому подлокотнику.

– Вы что-нибудь ели сегодня? – спросила она.

– Сегодня?

Не понимая почему, я отрицательно затрясла головой. Чтобы не набрать вес, я уже давно пропускала обед, но именно в тот день не вытерпела и съела рыбную котлету у торговца на улице, запив ее аж двумя стаканчиками бульона. Я мучилась раскаянием всю вторую половину дня.

– Что вас так удивило в моем вопросе?

– Нет-нет, ничего. Я почти не ела. Совсем чуть-чуть.

– Я как раз собиралась готовить яйца.

– Омлет?

– Нет, просто пожарю.

Кивнув в сторону брата, она сказала, что тот съест два, и Хан Ману утвердительно хмыкнул в ответ.

– Одно с целым желтком, второе – с размешанным, чтобы можно было полить кетчупом. Наш ежедневный ужин.

Я сглотнула слюну.

– Можно мне поужинать с вами?

– Конечно. Сколько вам сделать?

– Тоже два.

Улыбнувшись, сестра Хан Ману развернулась к плите, включила огонь и поставила сковородку.

Взявшись за ручку холодильника, она опять повернулась ко мне и спросила:

– Приготовить так же?

– Да.

– Окей, три одинаковых блюда.

Она дернула ручку холодильника и стала доставать яйца – по паре за раз, в три захода. Шесть светло-коричневых овалов непрочно устроились на столе. Сестра достала и кетчуп, но не бутылку, а крошечные пакетики из фастфуда. Три пакетика для нас троих. Она открыла их один за другим, приготовив на потом.

Поставив три чашки на низкий чайный столик, девушка отнесла его в комнату. Она уселась около Хан Ману и взглядом позвала меня поближе. Я подошла и села рядом с ними, сестра стала расставлять чайные приборы, позвякивая чашками и блюдцами.

– Я сама ни разу ее не видела, но много слышала о ее красоте.

– Угу.

– Ты тоже так считаешь?

– Ну…

Хан Ману усмехнулся. Я решила, что они продолжают разговор, начатый до моего прихода. Разглядывая чайные приборы, я с удовольствием ощущала послевкусие совместного ужина. Когда сестра Хан Ману разбила над сковородкой первое яйцо, я чуть не подскочила от неожиданности. Мне пришло в голову заткнуть уши или сбежать в туалет, но я не сделала ни того ни другого. Она разбила еще одно и еще одно. Выдержав все шесть раз, я мысленно себя похвалила. Впервые за долгое время я ела жареные яйца. И очень давно не видела чашек с блюдцами. Чашки были разрисованы красными цветами, и узор словно перетекал на блюдца, оформленные точно так же. Внутреннюю часть блюдец, как и края чашек, окаймляли блестящие полосы. Чашку предполагалось держать двумя пальцами за хитро изогнутую ручку, которая казалась ухом неведомого зверька. Похоже, в этом доме все вещи были такими же старыми и причудливыми. Я уже и забыла, что такие бывают.

– Ее младшая сестра тоже очень красивая, правда? – Кивнула она в мою сторону.

Я чуть не выронила чашку. Стало быть, разговор с самого начала был о Хэон, а не о какой-то другой девушке. А сейчас сестра Хан Ману говорила обо мне. Я опустила голову и покрепче сжала ручку чашки. Да, красотой Хэон восхищались постоянно. Но сейчас назвали очень красивой меня.

После чая она принесла дыни, а Хан Ману включил телевизор. Сестра стала чистить золотистые плоды. Хан Ману, уставившийся в экран, выглядел необычно самодовольным, словно чем-то гордился. Возможно, на него так действовало присутствие хлопотавшей по дому сестры, а может, вспомнил, что ему кое- что известно о прелестях красавицы Хэон. Мне было все равно.

Нарезав дыни, сестра поставила тарелку перед нами:

– Угощайтесь!

Хан Ману принял лекарства и заснул на диване. Сестра выключила телевизор и взглядом указала на свою комнату, приглашая зайти. Комната была совсем крошечной. Хозяйка вошла вслед за мной, неся чайный столик. На нем опять была тарелка с нарезанной дыней, но вместо чайных чашек стояли два пивных бокала. Сходив за бутылками пива и открывалкой, сестра плотно прикрыла дверь. У меня возникло ощущение, будто мы прячемся от кого-то в коробке.

– Присоединяйтесь, сейчас хорошо выпить холодного пива.

Она была права. Мы с удовольствием пили, время от времени закусывая хрустящей дыней.

– Моя сестра Таон… – внезапно выговорила она, широко распахнув глаза. – Извините, мне так захотелось это произнести! У меня ведь нет сестры. Звучит непривычно. Но мне нравится.

Она была на три года младше меня. Звали ее Сону. Она рассказала, что сразу после школы пошла работать продавщицей в супермаркет и за четыре года целых пять раз сменила место работы.

– С продавцами это часто случается. Просто работа сама по себе такая. А на новом месте опять надо проходить обучение, платят на первых порах совсем мало, вызывают на работу в выходные… Я… я обязательно должна вам кое-что сказать.

Я сразу поняла, что за этим последует.

– В ту ночь… Да, я спала… Но я не обманываю, Ману действительно вернулся около половины двенадцатого. Я знаю, потому что он принес плетеные пончики.

– Плетеные пончики?

Я почувствовала, как рот наполняется слюной. Очень странно, но в этой квартире у меня постоянно пробуждался аппетит.

– Рядом с домом, где мы тогда жили, был рынок, а около рынка – кондитерская, где делали пончики. Брат всегда их для меня покупал. Приносил после работы и клал вот прямо на этот столик. Я ела их утром, но могла и посреди ночи, если просыпалась. Я обожаю пончики, а те были совершенно восхитительными. Кондитерская закрывалась в половине двенадцатого. Чтобы успеть, брату нужно было выходить с работы не позже одиннадцати. Даже хозяин ресторанчика знал, что брат заходит за пончиками, и поторапливал его, если Ману забывал о времени. Когда я проснулась тем утром, пончики лежали на столе как обычно.

Я попробовала представить Хан Ману, который в одной руке держит пакет с плетеными пончиками для Сону, а в другой – булыжник для Хэон. Картина не склады- валась.

– Только следователь не придал моим словам никакого значения. Сказал, это ничего не доказывает, все могло быть подстроено. Мол, раз убийца способен убить человека, то на все остальное способен и подавно. Он считал, что Ману тщательно планировал преступление и мог специально покупать пончики долгое время, чтобы однажды использовать меня как свидетеля.

Я не могла для себя решить, действительно ли убийца на такое способен. Бить кого-то булыжником по голове, одновременно держа пакет со сладкой выпечкой, распространяющей аромат?..

– Лично я не понимаю, что это за план такой, чтобы надо было покупать пончики. Ману начал подрабатывать в ресторанчике совсем ребенком – что же, он уже тогда планировал убийство? Полная чушь.

Сону принесла еще пива. Я спросила, что у Ману с ногой, и девушка помрачнела.

– У него был рак коленного сустава. Пришлось оперировать.

Рак коленного сустава? Я даже не знала, что такое заболевание существует.

– Вы ведь наверняка не слышали о таком? Ему ампутировали левую ногу выше колена. К счастью, метастазы больше не появлялись. В больнице сказали, рак может возникнуть в любой кости. Когда брату поставили диагноз, я много прочла про его болезнь. На самом деле правильно называть заболевание саркомой или остеосаркомой. Оно развивается в основном у молодых. В десять, двадцать лет – таком возрасте. Поэтому мало кто обращает внимание на боль – не думают, что это может быть серьезно. Считают, например, что потянули мышцы. У брата нога разболелась, когда он начал служить в армии. Он пожаловался, но его сочли нытиком, так что ему оставалось лишь терпеть до последнего. Однажды Ману от боли потерял сознание, и его увезли в военный госпиталь. Там сразу все поняли и отправили домой, сказали обращаться к специалистам самостоятельно. От него просто подло избавились: должны были сами лечить или же отправить домой сразу, как только заболела нога. Но им было плевать на его состояние, спохватились, только когда болезнь брата угрожала стать проблемой для них самих. Врач позже сказал, что, если бы брат вовремя начал лечение, возможно, не пришлось бы прибегать к ампутации. Подавать в суд нам не советовали. Нет никаких шансов, если судиться с армией. И с госпиталем – он ведь военный. В общем, мы собрали деньги на операцию, и ногу отрезали. Я смотрю, вы все уже выпили.

Сону опять сходила за пивом.

– Костных сарком много видов. У брата была саркома Юинга. Юинг – это имя, имя ученого, который первый ее открыл. Джеймс Юинг. Поэтому называется саркома Юинга.

– Саркома Юинга.

– Да. Саркома Юинга.

Мысленно я попробовала произнести необычное название нараспев. Сар-ко-ма-ю-ин-га. Сар-ко-ма-ю-ин-га. В таком звучании болезнь рисовалась безобидной и даже милой. Мне представился симпатичный маленький гриб, выросший на кости.

Подумав об обуви, я спросила Сону о шаркающей походке брата.

Она печально улыбнулась.

– Надо же, вы знаете. Это потому, что он часто носил обувь, которая была ему мала.

Носил не подходящую по размеру обувь?

– С самого детства. Нога росла быстро, но мы не могли часто покупать новую обувь. Поэтому он сминал задники и так ходил. Со временем походка испортилась, он стал шаркать даже в нормальной обуви.

Теперь уже не пошаркает. Все в прошлом.

– У Ману всегда были проблемы с общением. Сколько ему пришлось…

У Ману всегда были проблемы с общением. Сколько ему пришлось… Под воздействием алкоголя сестра становилась все сердобольнее. Оказалось, что у них с Ману разные отцы. Я слышала ее словно издалека, как будто мы отдалялись друг от друга.

У них разные фамилии. Хан Ману и Чон Сону. Отцы разные, но и тот и другой одинаково исчезли в неизвестном направлении. Не сказав ни слова на прощание. Мать считает, это из-за того, что они были хорошими людьми. Не могли обеспечивать семью, чувствовали себя виноватыми, вот и ушли потихоньку. Это она настаивает на слове «исчезли», а не «сбежали». Искренне в это верит. Растворились, как миражи, растаяли во мраке. Пронеслись мимо легким ветерком. Прекрасная до слез история. Сону безумно переживает за брата. Не из-за ноги – боится, что однажды он тоже исчезнет. Будет чувствовать себя виноватым из-за невозможности обеспечить семью и уйдет в неизвестном направлении, не сказав ни слова на прощание. Этот страх преследует ее с детства. Раньше она думала, что брат много работает только для того, чтобы его не настигло желание исчезнуть, как отцы. Что же с ним теперь будет…

Сону прочла сообщение, пришедшее на телефон, и сказала проснувшемуся брату, что скоро вернется мать. Лицо все еще сонного Ману мгновенно изменилось. Он взглядом оценил мое состояние. Я была сильно пьяна.

– Уходите. Немедленно.

Я была ошарашена. Он меня выгоняет?

Сону заслонила меня спиной.

– Почему ты ее гонишь?

– Ты же сказала, мама скоро придет? Хочешь, чтобы она опять разнервничалась из-за этой истории? Уходите.

– Мы ей объясним, что Таон не имеет отношения к полиции. Скажем, это моя знакомая. В чем она провинилась, чтобы ее прогонять?

В голосе кричавшей на брата Сону чувствовались слезы. Мне стало ужасно грустно. Захотелось, чтобы меня утешили, как ребенка. Дольше терпеть я не желала. Но еще до того, как я позволила себе разрыдаться, слезы сами заструились по щекам.

Нахмурившись, Хан Ману переводил взгляд с готовой расплакаться сестры на плачущую меня и обратно.

– Что с вами обеими?.. Да делайте что хотите, – сдался он.

Сону обернулась и обняла меня.

– Оставайтесь. Не плачьте. Ману просто ничего не понимает.

Я по-детски растирала кулаком слезы, думая при этом, что тушь наверняка размазалась. «Надо бы почитать, что в законах говорится о приеме на работу инвалидов. Должны быть рабочие места, предназначенные специально для людей с ограниченными возможностями». Мысли нетрезво толкались друг с дружкой. «Все, на что он сейчас способен, – целыми днями смотреть телевизор; исчезнуть, не попрощавшись, ему не под силу. Значит, он должен обеспечивать семью».

Жизнь порой беспричинно жестока, но мы продолжаем жить, копошась, словно жалкие насекомые, даже не подозревая о ее жестокости. Мне пришло это в голову, когда я увидела их мать. Она работала посудомойкой в столовой. Ее можно было назвать карлицей. Если представить, что кто-то приплющил маленькую Сону, получался как раз рост ее матери.

Странно, но, увидев эту женщину, я с неожиданной ясностью осознала, что должна сделать. Поняла, как строить жизнь дальше. Прежде всего – независимость. Да, очень тяжело оставлять маму, но я обязательно к ней вернусь.

– Добрый день. Очень рада познакомиться. Спасибо, что согласились принять. Для меня это много значит.

Я уже давно записалась и очень ждала встречи – мне обязательно надо получить консультацию. Я читаю каждую вашу колонку в газете. А из книг самое большое впечатление произвела «Как расстаться красиво». После нее стала настоящей вашей фанаткой. Ничего, что я так говорю? Я не хотела бы выглядеть легкомысленной. Все в порядке? Спасибо за понимание.

Тогда сразу перейду к главному. Три года назад со мной произошло кое-что … А, вы знаете? Вот как. Да, конечно, об этом писали в газетах и даже рассказывали по телевизору. А, от знакомого? Неудивительно, многие из вашего круга могли слышать об этом. Для меня все это… все это… было слишком тяжело. Невыносимо. Кому угодно было бы трудно. Для меня все это… Ох, простите. Простите. Нет, ничего, я в порядке. Сейчас пройдет. Мне уже гораздо легче думать об этом. Гораздо легче. Подождите минутку. Минутку…

Так вот. Да, я в порядке. Теперь в порядке. Знаете, с некоторых пор я каждое утро читаю стихи и сочиняю сама – очень помогает. Вы не знали, что я пишу стихи? Меня даже публиковали. А в еженедельной газете, что издает ваша церковь, – целых два раза. Что? Как же я могу не знать. Такой известный человек – конечно, я знаю, в какую церковь вы ходите. А, редко бываете в последнее время. Конечно, при вашей занятости. Да, понимаю, у вас очень много работы. Но все-таки стоит уделять время церкви, сходите в это воскресенье.

После того случая… После того случая… Да что же со мной такое!.. После того случая по милости Господа я стала сочинять стихи… Началось все с того, что после рождения ребенка меня накрыло депрессией. Послеродовая депрессия. Говорят, что это распространенное явление. Ребенок? А что? Хорошо, если вы хотите знать… Малышка Епин… Син Епин… Она была настоящим ангелочком. Очень красивой. Все без исключения говорили, что в жизни не видели более красивого младенца. Даже отец мужа восхищался, хотя он крайне редко кого-то хвалит. Говорил, сын женился на писаной красавице, но дочка даже мать превзошла. Это правда, наша малышка была удивительной. Та девочка тоже… Она тоже… Такая была красавица… Та девочка в детстве… Наверное, она тоже была очень красивым младенцем…

О ком говорю? Извините, я отвлеклась. Девочка… Епин… Я говорю о Епин. Мой муж души в ней не чаял. В Епин. Я говорю о дочке. Когда я забеременела, он не особо… Нет, он был рад, но не больше, чем обычно радуются мужчины. Я и представить не могла, что потом он так сильно ее полюбит. Как только она родилась, его словно подменили. Как бы получше вам объяснить… А, вспомнила один случай. Он тогда на руках укачивал Епин, чтобы она заснула.

Я вам расскажу. Епин была очень капризной. Не будь она такой милой, ее хотелось бы отшлепать. Особенно сильно капризничала перед сном, просилась на руки, иначе не засыпала. Даже когда носили на руках, очень долго не успокаивалась. Муж часто брал это на себя. Я раньше считала, что он страшно нетерпеливый. Не думала, что он может жертвовать собой ради кого-то другого…

В тот день… Он очень долго ходил с ней на руках, и Епин наконец заснула. Муж понес укладывать ее в кроватку, но перед тем… Он вдруг застыл и стал разглядывать ее… Пристально, долго… Он не знал, что я их вижу. Иначе, наверное, просто положил бы ее спать. Он смотрел и смотрел, потом легонько поцеловал дочку в лоб и опять стал разглядывать. А потом… Не знаю, что случилось… Он заплакал. Беззвучно. Просто потекли слезы. Не понимаю почему.

Я впервые видела, как он плачет. Мы знакомы со старшей школы и уже много лет вместе, хотя и с перерывом на его учебу в Америке. Я ни разу не видела, чтобы он плакал. Может, конечно, плакал, но не при мне. Ни разу не замечала, чтобы он уронил слезу и перед кем-то другим. А в тот вечер… Он не знал, что на него смотрят, поэтому, наверное, и позволил себе… Не знал, что я вижу… Но почему? Что в том моменте было такого, чтобы прослезиться?

Когда я увидела его слезы… Это было… отвратительно. Просто ужасно. Вы не понимаете? Не думаете, что это ужасно? Мне стало так мерзко, что я… Я бы предпочла умереть в тот момент. Это все, о чем я могла думать – умереть. Вы спрашиваете почему? Не знаю… Не знаю, но мне действительно не хотелось жить. Может, из-за депрессии. Из-за депрессии ведь хотят себя убить. О стену в ванной… Биться головой о стену в ванной… Пока не расколется… Черепно-мозговая травма… Так я хотела умереть. Точно так же… Я думала, что смогу.

Вы правы, это было мучительно. Я была на пределе. Депрессия была настолько глубокой, что мне стали предлагать помощь. Одна женщина, стареющая поэтесса, сказала, что стихи могут благотворно подействовать. Что есть такой способ исцеления. Она даже подарила свой сборник. Признаться, сначала ее участие совсем не радовало. У нее была вставная челюсть, плохо сделанный протез неестественного цвета, и когда она улыбалась, было особенно неприятно смотреть. Мне даже несколько раз снились кошмары – во сне меня чуть не разрезало пилой того же цвета, что и ее зубы. Я говорила, что не нуждаюсь в ее помощи, но она не думала сдаваться. Более того, приводила других поэтов и устраивала поэтические вечера, где мы по очереди читали вслух. Я с трудом это выносила. Поймите, я действительно была на грани, я думала о смерти, а та женщина заставляла читать стихи, предлагала писать собственные и обещала публиковать их в своем литературном журнале – все это было утомительно и здорово раздражало. Я даже стала подозревать, что она пытается использовать мое душевное состояние, чтобы вытянуть денег на журнал. Тем более то, что сочиняла она сама… Это было совсем плохо. А пишет она очень давно. Не понимаю… В общем, из-за всего этого я старалась ее избегать…

Простите, что? Да, верно, примерно в то время… Именно тогда все и случилось. Эта глупая нянька… Как можно не заметить, что ребенка нет в коляске?! Она дошла до самого дома… Если бы у меня было оружие, клянусь, я бы прямо на месте… Да что полиция! Вместо того чтобы искать ребенка, то и дело заявлялись и выпытывали, есть ли у нас враги, не должны ли мы кому-то большую сумму денег, не скрываем ли что-нибудь… Только и делали, что задавали бесполезные вопросы. Непростительная некомпетентность…

Но больше всего меня поразило поведение родителей мужа. Сначала они добивались расследования, но потом внезапно отозвали заявление. Понятия не имею почему. Может, и правда было что скрывать или… то давнее происшествие?.. Нет, не хочу говорить об этом. Опять начинается жар… Знаете, что свекровь мне тогда сказала? Не стоит, мол, убиваться и разрушать семью – можно родить другого ребенка… Как она могла?! Разве можно так говорить?! Простите, стоит только подумать об этом, и внутри все пылает. И лицо словно обжигает огнем. Наверное, я вся красная? Нет? Ничего, если я отойду на минутку к зеркалу? Спасибо, я быстро. Извините.

Спасибо, что подождали. Мне как раз пришла в голову одна мысль… Можно вас спросить? Вот иногда говорят: «От него веет холодом». Да, веет холодом. Это ведь про человека, который всегда бесстрастен, не выражает эмоций, не испытывает сильных чувств, верно? Вы знаете таких людей? У вас много пациентов, наверняка бывали и такие. Что вы сказали? Вопрос относительный? Но встречаются же совсем бесчувственные. Меня интересует, они рождаются такими или постепенно становятся под влиянием чего-то? А, считаете, оба варианта возможны. Смешанный тоже.

Спрашиваю потому, что мне кажется, таких становится все больше. Нет, не в моем окружении, а вообще. Начинаешь общаться с кем-нибудь, и в итоге возникает такое ощущение. Словно замерзаешь. Та поэтесса? Нет, что вы! К ней-то это точно не относится. Напротив, ее переполняли эмоции. К тому же она женщина. А от женщины не может веять холодом. Кого из мужчин я имею в виду? Да нет же, я не говорила о ком-то конкретно. Давайте лучше вообще не будем об этом!.. Я стала слишком раздражительной. Не думаю, что надо продолжать. Не торопиться? В смысле? Куда не торопиться? А, рассказывать, не торопясь. Хорошо… Не нервничая, спокойно, отстраненно…

Да, попробую объяснить. Не волнуюсь. Когда я говорю, что от человека веет холодом, я имею в виду… Во-первых, такие люди по-настоящему не слышат, что я говорю, – то есть не вникают в слова собеседника. Слушать слушают, но слова будто отскакивают от них, как от стены. Понимаете, о чем я? Во-вторых… Ну вот, когда так неожиданно просят объяснить, не знаешь… А, вспомнила! Они ни за что не признают своих ошибок. Могут сделать что-то неправильно, но никогда не возьмут на себя ответственность. Даже когда очевидно, что виноваты, будут утверждать, что чисты, и перекладывать вину на другого. На тебя. И это просто сводит с ума. Их настойчивость и упрямство заставляют сомневаться в их нормальности. Но страшнее всего отношение к женщинам как к неодушевленным предметам. Словно куклу, переставляют тебя с места на место по своему желанию, а не сделаешь, как хотят, – уничтожают словом и взглядом. Пытка, какой не придумали и в тюрьме. Для них все это легко, потому что они ничего не чувствуют, а ты медленно сходишь с ума… Они всегда выбирают молодых, только девушек восемнадцати-девятнадцати лет, только таких…

Почему вы так на меня смотрите? О ком я говорю? Да о ком я могу говорить… Никого конкретно в виду не имею. Просто пытаюсь объяснить, что для меня значит это выражение. О явлении в целом. Да, именно, просто общее рассуждение на тему. Нет-нет, что вы… Ко мне лично это не имеет никакого отношения. Просто отвлеченное наблюдение. Немного пофантазировала. Богатое воображение – я же не случайно стала писать стихи. У меня и интуиция развита, вижу людей насквозь. И способность к эмпатии.

Муж? Мой муж? Почему вы спрашиваете? Я за него переживаю. Он был слишком сильно привязан к девочке. К Епин. Не знала, что так бывает. Мне казалось, он не хочет ребенка, но он очень изменился, когда она родилась… Уже говорила?..

Моя девочка… Ей тогда не исполнилось и года… Сейчас было бы три… Или уже четыре?.. Одежда и обувь, купленные тогда… Нам не пришлось одевать ее во все это… Детская до сих пор осталась нетронутой. Муж категорически против. Одно время заперся там и практически не выходил. Я очень за него переживаю. Очень. С тех пор у него все валится из рук. Раньше он был безупречен в любом деле. Все считали, муж добьется в жизни большого успеха, но уже несколько лет ничто его не интересует. Не знаю, до каких пор он будет ломать себе жизнь, мне неспокойно и очень его жаль. Что, если он не сможет остановиться, что, если все будет только хуже?.. Разумеется, я за него переживаю. Как бы я могла не переживать?

Понимаю ли я его? Конечно, понимаю. А почему вы спрашиваете? Если не я, то кто его поймет? Прекрасно понимаю. Он сказал, больше не стоит заводить детей, и я полностью с ним согласна. Пусть его родители даже не мечтают о внуках. Можно родить другого, говорите? Ха! Не дождетесь.

Я нашла спасение в поэзии, но у мужа нет даже желания выбраться. Он перестал ходить с нами в церковь. Вы пойдете в церковь в это воскресенье? Обещаете? Не можете пообещать… Таких людей, как муж, я… Мне очень жаль людей, которые не способны покаяться и получить прощение. Потому что мне это удалось. С тех пор как я стала читать, учить наизусть, писать сама, мне становилось все спокойнее, я перестала ощущать внутреннюю пустоту. Можно сказать, действительно узрела Господа. Я поняла, что это Он послал мне ту женщину с зубным протезом, ту поэтессу. А моя Епин… Признаться, то, что произошло с малышкой, впервые заставило меня усомниться. Потому что я не сразу разглядела, что и это было Его деянием. Но теперь я знаю. Знаю, что все случившееся было Его волей. Осознала беспомощность и ничтожность перед всемогуществом Его. И, открывшись перед Ним в немощи своей, испытала радость смирения и готовности принять все Им даруемые милости и испытания, включая смерть. Вам знакома эта радость? Восторг воспевания ее в стихах? Для меня поэзия – слово Божие, а слово Божие – поэзия. В последнее время многие просят прислать стихи в церковные издания, и я не могу отказать, хотя и нелегко исполнить каждую просьбу. Лишь бы внести свой скромный вклад в восхваление Господа нашего и Его огромной любви к нам. Я пишу, пытаясь выразить Ему ответную любовь и вечную благодарность… Подождите минутку, пожалуйста, я хочу помолиться.

Благодарю Тебя, Господи Боже наш, о всех благодеяниях Твоих…

Ну вот, после молитвы всегда лучше. И голова теперь меньше болит. Да, давно мучают сильные головные боли. Иногда не могу из-за этого заснуть, приходится пить лекарства. Но молитва помогает даже в самых тяжелых случаях – обратишься к Господу, и сон приходит в конце концов. Нет, каждый день снотворное не принимаю. Не волнуйтесь, я в полном порядке. Проблемы не у меня – у мужа. Я очень хотела бы, чтобы он пришел к вам на консультацию, но думаю, он ни за что не согласится. Будет и дальше заниматься саморазрушением. Теперь я в этом уверена. Однажды, когда молилась ночью, Господь поведал мне об этом так явственно, словно передал письменное послание. Поведал, что душа мужа затерялась в долине смертной тени. Я прочту вам стихотворение, которое написала в ту ночь, когда Господь говорил со мной.

Вы ведь понимаете смысл? Понимаете, почему тут превозносится благодать Божия, даже если голова разбита и тело начало разлагаться, даже если солнце исчезло и земля покрылась ледяной корой? Смысл в том, что для человека ничто не имеет настоящего значения, кроме хвалы и поклонения Господу и мольбы к Нему о спасении. Больше от нас ничего не требуется. Мы лишь оболочка, которую Он наполняет. Я искупила свои грехи, о, слава Тебе, Господь милосердный, но знаете, доктор, искупление – это не раз и навсегда. Оно необходимо снова и снова. Я буду молиться, чтобы Он и вас простил. Жизнь без Его прощения – жизнь проклятая. Как вечное горение в аду, когда невозможно остановиться, невозможно даже умереть. И тело, и душа должны прочувствовать эту страшную истину.

Доктор, я буду молиться за вас. Буду молиться каждый день…

После завершения конференции мы зашли поужинать в местный ресторанчик, где подавали самгёпсаль. Столы сдвинули в одну длинную поляну, и участники конференции расселись по обе стороны. Я сидела ближе к середине, опираясь о стену. Как только официанты принесли приборы и заказ, началось шумное застолье. Я вытерла руки влажным полотенцем. Один из коллег принялся поджаривать свинину на настольном гриле.

На противоположной стене висел телевизор, шли вечерние новости. В тот момент, когда я смешивала соус для мяса, сквозь общий гомон ясно донесся голос диктора. Я взглянула на экран. По овальному ледяному треку мчался конькобежец. С трагической интонацией диктор сообщал, что из-за остеогенной саркомы плечевой кости скончался известный спортсмен, чемпион по шорт-треку. Заболевание обнаружили случайно, когда спортсмен травмировал локоть. Остеосаркому часто называют просто раком костей…

Саркома. Я уже когда-то слышала об этом заболевании. Когда и где? Я принялась рыться в памяти. Внезапно наступила тишина, и когда я огляделась, оказалось, что все за столом на меня смотрят – профессор, сидевший наискосок от меня, задал какой-то вопрос и ожидал ответа. Коллега рядом подсказал: спрашивают, что буду пить. Настало время общего тоста. Я протянула стаканчик для сочжу, профессор его наполнил. Зазвенели бокалы и стаканы, все выпили. Из-за профессора мои мысли обратились к приближающейся защите диссертации, и именно тогда ядовитой змеей вползло воспоминание. Библиотека. Таон.

Это было в середине ноября прошлого года. Мы столкнулись у камер хранения на первом этаже Национальной библиотеки. Таон заметила меня первой и заговорила со мной. Сама бы я ни за что ее не узнала. Мы не виделись десять лет с тех пор, как случайно встретились на лестнице рядом с библиотекой университета. Но даже для такого приличного срока изменения во внешности Таон шокировали. Короткие волосы с химической завивкой, очки, расплывшаяся фигура. На ней были яркая фиолетовая куртка и черные брюки; дутая объемная куртка выглядела огромной. На ногах кроссовки, из-за чего казалось, что Таон стала ниже ростом. Кто-нибудь мог подумать, что она на три-четыре года старше меня, но, присмотревшись, можно было заметить, что ее лицо без макияжа по-юному свежо и румяно. Если бы не наша первая встреча на лестнице, возможно, я сразу узнала бы Таон. В школе она была похожа на деревенскую девицу, а сейчас превратилась в женщину с такой же заурядной внешностью – если бы не воспоминание о Таон в желтом платье, клином рассекающее этот временной промежуток, я совершенно спокойно отнеслась бы к превращению.

Почему Таон заговорила тогда о саркоме? Я тщетно пыталась воскресить в памяти наш разговор. Я не помнила, чтобы она была больна, и тем не менее в голове ясно звучал голос Таон, произносивший слово «саркома». Как наяву я видела ее мрачное лицо в тот момент. Возможно, она рассказывала о ком-то другом?

Люди за столом пили и веселились все громче, перекрикивая даже включенный на полный звук телевизор. Затем кто-то из гостей его выключил, пожаловавшись на шум, но тише не стало. Я больше не могла сосредоточиться и оставила попытки вспомнить. Лишь в метро по дороге домой я смогла восстановить все подробности встречи с Таон.

В тот день я рассчитывала найти и отксерить кое-какие материалы, необходимые для диссертации. Положив сумку в камеру хранения и дойдя до входа в зал, я вдруг поняла, что забыла кошелек. Я вернулась и стала рыться в сумке, но его там не было. Вероятно, оставила дома. Расстроенная, я на всякий случай решила проверить и карманы пальто.

Как раз в тот момент кто-то спросил:

– Санхи, вы что-то потеряли?

Таон обратилась ко мне так, словно мы расстались только вчера. Я ответила, что забыла дома кошелек. Она сказала, что раз кошелек дома, то нечего волноваться, и вынула свой, спросив, сколько мне нужно. Я объяснила, что дело не в деньгах – в кошельке лежал пропуск в библиотеку.

– Сделайте разовый, это быстро.

Я ответила, что для оформления разового пропуска потребуется удостоверение личности, а оно тоже в кошельке.

– Понятно, – сказала Таон и засмеялась.

Ее смех был чистым и звонким, и я изумилась еще больше.

– Что вы собирались делать в библиотеке? Я могу помочь?

– Мне нужно кое-что отксерить.

– Я могу отксерить за вас.

– Спасибо, но сначала надо подобрать материалы.

– Тогда возьмите мой пропуск.

Предложение было в высшей степени соблазнительным. Помимо безымянной карты, открывавшей вход, никаких удостоверяющих документов не требовалось. Но я испытывала неловкость перед Таон, у которой были свои дела. Таон ответила, что совершенно не торопится, и протянула пропуск.

– Я постараюсь как можно скорее. Где мы потом встретимся?

– Буду ждать в холле, не торопитесь.

Я взяла пропуск и отправилась в библиотеку.

Когда я возвращалась, держа охапку бумаг, Таон стояла у огромного окна библиотечного холла и говорила по телефону. Я невольно подслушала имя, названное Таон. Лучше бы не слышала. Она обращалась к матери, что-то спрашивая, кажется, о Хеын, и в ее голосе чувствовалась неподдельная радость. Имя звучало почти неотличимо от Хэон, я не была уверена. «Да ты что!» – воскликнула Таон и залилась смехом. Я остановилась как вкопанная. Мне показалось, Таон лучше не знать, что я случайно услышала часть разговора. Стало страшно, хотя я и не понимала почему. Когда Таон договорила и обернулась, она увидела, что я нахожусь на приличном от нее расстоянии.

– Закончили?

Она улыбалась. Я поблагодарила ее и вернула пропуск.

– Очень странное и забавное местечко.

Я огляделась, пытаясь понять, что она имеет в виду. На кожаных диванах, стоящих далеко друг от друга, сидели в основном пожилые мужчины. Пространство заполнял беспорядочный гул приглушенных разговоров и легкий запах мужского парфюма и растворимого кофе. Пожилые посетители выглядели интеллигентно и немного апатично.

Таон стала делиться наблюдениями. Однажды она видела, как очень прилично одетый старичок в библиотечной столовой положил глаз на закуску, и, чтобы добраться до нее поскорее, сделал вид, будто споткнулся, и влез впереди очереди, потеснив молодежь. Из ее рассказа я узнала, что старики то и дело спорят и от них можно услышать удивительные по абсурдности вещи. Затянувшийся спор часто завершает какой-нибудь ура-патриотический комментарий, не имеющий отношения к делу.

Мне было ужасно неловко все это слушать.

– Так ты часто здесь бываешь?

– Да, регулярно.

Я подумала, что мы с Таон встречаемся только в местах, так или иначе связанных с письменной речью: сначала – в школьном литературном клубе, затем – в библиотеках.

– Изучаешь что-то?

– Нет… Пишу.

– Что?! Стихи?!

Таон отрицательно покачала головой:

– Нет. Не стихи. Сочинять я уже не могу.

Она помялась под моим вопросительным взглядом и сказала, что ее записки – это своего рода покаяние, но прежде, чем я успела что-либо спросить, засыпала меня новыми анекдотами о посетителях библиотеки. Таон без передышки говорила об упертости чахлых с виду стариков и их зацикленности на самых тривиальных вещах; о предсказуемости их реплик, которые вылетают автоматически, будто в голове у стариков есть устройство с одинаковым набором фраз; о том, как стоит сделать что-то одному, и за ним тут же по очереди это повторяют все остальные, из-за чего старики похожи на птиц большой стаи.

В конце монолога Таон легонько прикусила губу. Помолчав, она сказала, что это место больше напоминает музей, чем библиотеку. Услышав про музей, я представила саркофаги и завернутых в бинты мумий, а затем вспомнила лежащего в гробу отца.

Не успев подумать, я произнесла:

– Если отец был бы жив, он, наверное, тоже проводил бы здесь время.

– Ваш отец умер? – ошеломленно спросила Таон.

– Весной позапрошлого года, от рака печени, – коротко ответила я.

Но уже через несколько минут я говорила о том, как профессия военного повлияла на его образ мыслей и как тяжело было принимать его категоричность и упрощенные представления о жизни. Из-за отца мне пришлось поступить в педагогический колледж и стать школьным учителем, но после его смерти я ушла с работы ради универ- ситета.

– Нет, я не имею в виду, что ненавижу отца за все это, но и не могу притворяться, будто безумно его любила, – завершила я свой рассказ. – Мне трудно думать о нем только с благодарностью. Вот что не дает мне покоя.

Внезапно я действительно почувствовала беспокойство. Я поняла, что говорю об отце в той же манере, в какой Таон рассказывала о библиотечных завсегдатаях. А ведь было так неприятно выслушивать ее колкие замечания о стариках. Неужели отец настолько мало для меня значил? Неужели мне больше нечего о нем вспомнить?

– Это естественная реакция, когда осознаешь, что ничего уже не вернуть, – неожиданно серьезно произнесла Таон.

– Кто знает, – уклончиво ответила я.

– Смерть отчетливо проводит разделяющую черту между скончавшимся и миром живых, – так же серьезно продолжила Таон. – Умерший отправляется на ту сторону, остальные – на этой. С ужасающей непреклонностью смерть отделяет одного человека от всех других, и ей нет никакого дела, был он при жизни кем-то великим или, наоборот, незначительным. Рождение – услужливое, но и принудительное соединение с человечеством, смерть же – безусловное и абсолютное отторжение. И я думаю, что смерть, чисто обрубающая концы, честнее и благороднее рождения, запускающего всю эту возню.

Таон говорила убежденно и гладко, будто читала вслух. Я поняла, что она не однажды размышляла над этим. Ее представления о смерти казались более точными и пугающими, чем воздыхания стариков, день изо дня ждущих ухода на тот свет.

– Смерть делает из нас бесполезный мусор. В одно мгновение любого превращает в ничто.

Услышав ее слова, я очень ясно вспомнила Хэон. Красота Хэон, в одно мгновение превращавшая нас в ничто, была настолько сокрушительной, что заставляла сомневаться в ее реальности. Сердце мое заныло.

– На это способны и обычные люди. Допустим, – я поколебалась перед тем, как произнести имя, – Хэон. Мы все чувствовали себя существами низшего сорта по сравнению с ней.

Таон изобразила улыбку. Гримаса из нашей предыдущей встречи в кафе университетской библиотеки.

– Я никогда не говорила, что у сестры было другое имя?

Поняв, что я ничего об этом не знаю, Таон начала рассказывать, как Хэон при рождении получила имя Хеын, но из-за отца…

Я пыталась слушать внимательно, но мне не удавалось сосредоточиться. В голове зазвучал невольно подслушанный телефонный разговор. Хеын или Хэон? Какое имя она называла, обращаясь к матери? Хэон или Хеын?

Внезапно я почувствовала, что Таон пристально меня разглядывает, и, чтобы показать, что старательно слушаю, ответила на ее взгляд и кивнула.

– Мама до сих пор верит в это. До сих пор.

Таон замолчала. Я уже не могла узнать, о чем речь, но было ясно как день, что в их семье появилась другая Хэон. Или Хеын. Все это было до жути странно.

В библиотечном холле о саркоме не было сказано ни слова.

Мы забрали вещи из камеры хранения и вышли на улицу. Таон сказала, что хочет покурить, и мы направились к месту, где это разрешалось. Я предложила угостить ее ужином, если позволяет время, и она сразу же согласилась. На вопрос, пьет ли она алкоголь, Таон со смехом ответила утвердительно. Я сказала, что тогда угощаю и выпивкой, чем вызвала новый приступ смеха – она полностью одобряла мой план. Таон была в радостном предвкушении, но у меня на душе скребли кошки.

Пока Таон курила, устроившись на скамейке, я сидела рядом и думала о неведомой мне то ли Хеын, то ли Хэон. Сама не знаю почему, я вспомнила Юн Тхэрим. Возможно, из-за того, что в нашу предыдущую встречу Таон спрашивала, поддерживаем ли мы связь. Я тогда ответила, что иногда вижу Тхэрим на встречах одноклассниц. После этого Таон записала мой телефонный номер, но ни разу мне не звонила – ни узнать контакты Тхэрим, ни по какому другому поводу.

Таон выкурила сигарету и тут же достала вторую. С тех пор как разрешили курить только в специально отведенных местах, заядлые курильщики часто так поступали. Но когда Таон успела пристраститься к сигаретам? И интересует ли ее Тхэрим до сих пор? Сама я давно ее не видела. Последний раз Тхэрим появлялась на встрече одноклассниц незадолго до свадьбы, куда всех нас и пригласила. Мы решили, она перестала ходить на встречи из-за того, что никто из нас не посетил ее бракосочетание с Син Чон- чжуном.

Таон с наслаждением продолжала курить. Я вспоминала, как несколько лет назад все от тех же бывших одноклассниц впервые услышала о похищении новорожденной дочки Тхэрим. Это было не сплетней, а страшной правдой. Няня ребенка ненадолго вышла с коляской, а когда вернулась домой, ребенка в коляске не было. Все находили странным, что няня не заметила пропажу ребенка сразу, ведь коляска должна была стать легче. Однако женщина утверждала, что не почувствовала разницы. Коляска была зашторена, в нижней корзинке для багажа лежали детские вещи, а потом еще пришлось нести сумку с купленными в магазине продуктами: молоком, фруктами, соком, – поэтому и не заметила, что в какой-то момент вес коляски изменился. Отследив путь няни, полиция пришла к выводу, что местом похищения, скорее всего, был магазин, и няня призналась, что оставляла коляску на некоторое время без присмотра в углу за кассой, так как слишком увлеклась перебранкой с одним из продавцов. «Смотрите, – объясняла бывшая одноклассница, проводя ложкой условную линию по столу. – С этой стороны касса и прилавки. А с другой, примерно вот здесь, стояла коляска. Камеры наблюдения фиксируют все происходящее внутри магазина, но уголок за кассой не попадает в зону просмотра. Стало быть, именно оттуда кто-то и похитил ребенка».

В тот момент меня накрыло сильнейшее ощущение дежавю. Из-за множества совпадений я не могла не вспомнить, как после убийства Хэон, рисуя на школьной доске схемы и производя вычисления, ученики доказывали друг другу, кто является преступником: Син Чончжун или Хан Ману. Вспомнить сегодня о Тхэрим меня заставило такое же ощущение повторяющейся си- туации.

Затушив и бросив в урну окурок второй сигареты, Таон неожиданно спросила:

– Вы верите в Бога?

– В Бога? – переспросила я. – Думаю, нет. А ты?

– Тоже все еще не верю.

Я поинтересовалась, значит ли это, что она допускает для себя возможность веры, но Таон ответила отрицательно.

– Я хотела бы верить, но… не смогу. То, что происходит в этом мире, понять и принять невозможно. Какая уж тут вера в Бога.

Точно так же, как в холле библиотеки без передышки сыпала рассказами о стариках, Таон разразилась новой лихорадочной речью.

– Например, однажды – неважно где – рождается девочка. Семья нищая, ребенок голодает и не видит родительской заботы и ласки. Чтобы прокормиться, девочка обшаривает помойку, заболевает и теряет зрение. В двенадцать лет ее насилует группа подонков – этого им кажется мало, и они убивают девочку, нанося ножами многочисленные колотые раны. Тело бросают на той самой помойке. Как после этого верить в Бога?

Сначала я слушала безучастно, но рассказы Таон постепенно затягивали. Меня поражало не их содержание, а то, как говорила Таон. В ее словах чувствовалось ужасающее одиночество – не такое, когда человек выглядит сиротливо и безотрадно, но предельная обособленность от людей, случившаяся то ли по воле самого человека, то ли по воле других.

На мгновение Таон остановилась, глубоко вдохнула, словно хотела немного успокоиться, и продолжила:

– Или другая история. Например, однажды – неважно где – рождается мальчик. Старший сын в бедной семье, состоящей из него, сестры и матери-карлицы. Денег нет даже на обувь, и мальчишка ходит в старых кроссовках, сминая задники. С одиннадцати лет он не только учится, но и работает. В восемнадцать его обвиняют в убийстве, которого он не совершал. Побои в полиции, осуждение окружающих, исключение из школы. Когда идет служить в армию, обнаруживается, что у него саркома, и парню ампутируют ногу (вот когда я услышала от Таон о саркоме). Инвалид устраивается гладить одежду в прачечной, постоянно получает ожоги. Затем выясняется, что рак дал метастазы и поражены даже легкие. Парень умирает в двадцать девять лет. Как после этого верить в промысел Божий?

Слушая ее тираду, я думала о том, что с Таон, похоже, произошло что-то, в чем она отчаянно хочет, но не может признаться, а потому изливает душу, используя любые отвлеченные темы.

– На все есть промысел Божий. Загорится ли сторожевая башня, утонет ли лодка, – промысел Божий. Если человек в этом не сомневается, значит, он верит в Бога, так? Но я не могу. Не могу и никогда не смогу не сомневаться. Для меня это не промысел, не провидение – это абсолютное неведение. «На все есть неведение Божие» – вот как надо говорить! «Бог – это тот, кто не ведает» – вот как…

В тот момент затрезвонил ее телефон. Посмотрев на высветившийся номер, Таон поднялась со скамейки. Я чувствовала, что она не спускает с меня глаз. Лишь отойдя на приличное расстояние, она ответила на звонок.

Рассказы Таон не были похожи на выдуманные. Что-то казалось неуловимо знакомым; она как будто хотела, чтобы я поняла… В восемнадцать лет обвинен в убийстве, которого не совершал… Неужели она говорила о… Прежде чем я прошептала имя, в голове зазвучала песня «Половина тысячелетия», из-за которой школьники над ним издевались. Хан Ману. Неужели она говорила о Хан Ману? Он ли тот несчастный, умерший от саркомы? Мы были с ним одногодками – неужели он умер, когда ему исполнилось двадцать девять?

– Мне так неудобно, – обратилась ко мне Таон, закончив телефонный разговор. – Очень хотелось хоть раз поужинать вместе, но вынуждена отказаться – дела.

По ее лицу было понятно, что ничего плохого, к счастью, не произошло.

Она продолжила с лукавой улыбкой:

– Мы не верим в Божие творение, но верим в стихотворение, правда?

– Конечно, – заулыбалась я ей в ответ.

Внезапно я вспомнила одну из присказок матери, и мне захотелось, чтобы Таон тоже ее услышала.

– После смерти отца мама одно время припевала: «Если б не снимала накипь, раньше умер бы твой папа». Это стало ее привычкой, когда она варила мясо и убирала пену с бульона.

– Если б не снимала накипь? – непонимающе переспросила Таон.

– Так она переиначила старую песню про море и сушу, помнишь? Если б сушей было море, никогда б не знала горя…

Таон залилась звонким, немного дребезжащим смехом.

– Вот это да! Мамы никогда не перестанут удивлять. Это самый бесчувственный плач об умершем, какой только доводилось слышать.

– В каком-то смысле она действительно снимала накипь. С его жизни.

– Санхи, да в вас по-прежнему жив поэт!

На этой озорной ноте мы расстались, пожав друг другу руки, словно друзья, прощающиеся до завтра. Больше ни о чем спросить я не успела. Ни где живет, ни номер телефона. Но даже если бы и спросила, не уверена, что стала бы звонить.

Я продолжала работать над диссертацией и часто приходила в библиотеку. Каждый раз надеялась снова увидеть Таон, но, хотя она и сказала, что бывает в библиотеке регулярно, больше мы не сталкивались. В конце концов я поняла, что после нашей случайной встречи она сознательно избегала этого места и ждать ее нет никакого смысла. Она не допустила бы, чтобы повторились откровения на скамейке.

«Очень хотелось хоть раз поужинать вместе», – сказала она в тот день. Но моя голова была слишком занята мыслями о Юн Тхэрим и Хан Ману, и я не сумела понять, что Таон прощается не до следующей встречи, а навсегда. Слова «хоть раз» означали именно это. Она не хотела больше меня видеть. Не только меня – любого, кто был в курсе давнего происшествия. Она стремилась к полной изоляции и желала, чтобы мир забыл о ее существовании. Не потому ли она позволила себе набрать вес, нацепила на нос очки, пряталась в коконе необъятной куртки? Или были еще более веские причины оставаться неузнаваемой?

Выходя из метро на улицу, я решила, что все это пустые домыслы и мое разыгравшееся воображение. Но если все же допустить, что я права в своих подозрениях, то история, начавшаяся пятнадцать лет назад, все еще продолжается. И будет продолжаться дальше. До самой смерти Таон, а возможно, и после ее смерти. Я не в силах представить, насколько это ужасно; не в силах представить, насколько тяжела ноша, что взвалили на себя люди, которых когда-то знала.

Долгое время я не могла заставить себя войти в огромную прачечную, куда устроился работать Хан Ману. Несколько раз подходила к зданию, но механический гул, доносящийся изнутри, неизменно вызывал страх, и, постояв у двери, я поворачивала обратно.

Однажды, набравшись храбрости, я все- таки зашла внутрь. Воздух в прачечной был влажным и жарким. Громыхнул контейнер, заполненный бельем, послышались хлопки расправляемой ткани. Это было терпимо, и я прошла немного дальше.

Тут на меня обрушились новые звуки: казалось, где-то забили в гонг, рядом включили станок и стали точить ножи, неподалеку что-то выдалбливают долотом, а кто-то тяжело дышит и время от времени вскрикивает. Звуки заполняли меня, и я почувствовала, что сейчас начнут реагировать глаза – я не могла больше сделать ни одного шага.

Я развернулась, чтобы покинуть прачечную, и около рядов вешалок с чистой одеждой заметила Хан Ману. Стоило увидеть, как спокойно его лицо, и произошло чудо. Ужасавшая меня зычная многоголосица разом стихла. Вернее, звуки теперь воспринимались совсем иначе. Грохот и лязг мгновенно собрались в один огромный пузырь, который беззвучно лопнул, не оставив следа.

Все вокруг стало совершенно нормальным. Жужжание стиральных машин, шуршание сушилок, пиканье таймеров, фырчанье паровых утюгов. Звуки больше не атаковали, а лишь показывали характер дружно работавших механизмов. Я прислушивалась, словно человек, внезапно расставшийся с глухотой. Так вот как люди воспринимают эти звуки! Да, в прачечной было шумно, но то была не бессмысленная какофония, а определенный акустический порядок.

Я стояла в проходе и наблюдала, как кипит работа. Пожилые мужчины сортировали белье, определяя степень загрязнения. Женщины в возрасте, натянув длинные резиновые перчатки, вручную замывали самые грязные пятна специальными растворами. Женщины помоложе проворно натягивали на манекены рубашки и пиджаки.

Со слов его сестры я знала, что, когда Хан Ману устроился в прачечную, ему дали такую же простейшую работу. Но теперь, похоже, доверили новое место – он трудился немного в стороне, там, где заканчивался конвейер с манекенами. Одежду, натянутую на манекены-торсы, с обеих сторон подвергали первичной паровой обработке специальными аппаратами, а затем снимали и складывали на стол, за которым сидел Хан Ману. Он рассматривал каждую вещь и паровым утюгом проходился по местам, которые были разглажены недостаточно хорошо.

Хозяин ресторанчика, в котором когда-то подрабатывал Хан Ману, оказался прав: Ману действительно умел трудиться. Держа утюг в правой руке, левой он ловко расправлял воротники, рукава, манжеты или края одежды. Его движения были такими легкими и точными, что я засомневалась в рассказах Сону об ожогах, покрывавших руки и даже ноги брата. Утюг, которым орудовал Хан Ману, не только не выглядел горячим и опасным, но вообще казался естественным продолжением правой руки.

Одежда, обработанная Хан Ману, надевалась на вешалки, покрывалась пластиковыми пакетами и отправлялась по автоматической линии дальше.

Несколько минут спустя Хан Ману встал и приготовился отпаривать покрывало. Зажав под левой подмышкой костыль, правую руку, в которой держал утюг, он вытянул вперед, словно собирался стрелять. Висящее покрывало расправили. Хан Ману, помогая себе костылем, сделал несколько шагов вперед и принялся водить утюгом, откуда вырывался пар. Он то приближал, то отдалял утюг от ткани, рисуя паром ровные линии.

И снова было заметно, как умело он справляется с работой, контролируя каждое движение. Покрывало, измявшееся в сушке, полоса за полосой становилось ровным и гладким. Мне казалось, Хан Ману вовсе не отпаривает его, а создает совершенно новое полотно.

Закончив с одним, он принялся за второе. Я не могла отвести глаз. Клубы пара, вырывавшиеся из утюга; блестящая от пота голова Хан Ману, теперь полностью облысевшая из-за химиотерапии; его безупречные размеренные движения; заново сотворенные новые и новые покрывала – эта картина словно приковала меня к месту. Она много раз вставала перед глазами и позже, после смерти Хан Ману.

На похороны я не пошла. В прошлом осталось даже общение с его сестрой. Тем не менее иногда я с тяжелой тоской вспоминаю обоих. Я думаю и об их матери – крошечная женщина вспоминается за приготовлением супа из кабачков и свинины, который она варила настолько часто, что квартира, казалось, пропиталась его запахом.

Мать и дочь наверняка и сейчас живут в той же квартире, но я больше не могу прийти в гости, не могу даже оказаться рядом с их домом под предлогом похода в мастерскую по ремонту обуви. Не могу и услышать восхваляющие Бога песнопения, разносящиеся из окон церкви, расположенной на втором этаже торгового центра. Я не смогу увидеться с ними еще очень долго. Возможно, вообще никогда.

На этом свете я лучше всех знаю, какие хорошие люди Сону и ее мама. Но если однажды Юн Тхэрим или Син Чончжун обмолвятся в полиции о смерти Хэон – не думаю, что это случится, но вероятность не следует исключать – если будет сказано хоть слово о прошлом, полиция прежде всего заявится в дом Хан Ману. А поскольку его самого допросить уже не смогут, возьмутся за мать и сестру. Нет никакой гарантии, что женщины не заговорят обо мне – наверняка какой-нибудь из вопросов подтолкнет их вспомнить о сестре пострадавшей. Они расскажут о том, как я нашла Хан Ману, как он смог развеять мои подозрения, как я стала другом семьи. Разумеется, у них не возникнет и мысли, что они могут мне навредить. Но полиция после этого выйдет на мой след.

Я продолжаю задаваться вопросами. Возможно ли, чтобы в наших жизнях действительно не было ни малейшего смысла? Неужели я не смогу обнаружить ни крупицы, как бы ни искала, сколько бы ни старалась? Верно ли, что есть только мир, полный страданий? Как может не быть смысла в нераздельности радости и горя, соединении безмятежности и нависшей угрозы, присущих нашему существованию? Хан Ману, стоящий с костылем в левой руке и правой разглаживающий высушенные покрывала, Хан Ману, чьи легкие пожирал рак, – разве не был и он примером торжества жизни? Моя сестра, не знавшая ни единого запрета, не отягощенная ни одной мыслью, моя сестра, сидевшая с раздвинутыми коленями на диване или в машине и упорхнувшая от нас, словно птичка, – разве не была и она примером тепла и благоухания жизни? Неужели эти мгновения совсем ничего не значат?

Теперь они оба мертвы. Только после смерти Хан Ману я смогла по-настоящему горевать о сестре. Переживая о нем, я впервые осознала и трагичность ее жизни и перестала думать о гибели Хэон только как об уничтожении идеальной красоты – я смогла наконец понять, что ее гибель была смертью человеческого существа. Они умерли, но я жива. Если жизни как таковой было бы достаточно, я не стала бы думать ни о чем другом. Моя жизнь продолжается. Со мной мама, дочка Хеын, а также никому не известное чувство вины и бесконечное одиночество.

Иногда я вспоминаю, как пылала ненавистью в тот день, когда разыскала квартиру Хан Ману. Вспоминаю, как называла ампутацию наказанием Божьим и налагала проклятье о неиссякаемой боли. О том, как он, сидящий спиной к окну в крошечной кухне, впервые сказал о коленях Хэон. О его повторяющейся улыбке. Счастливой улыбке, которая разглаживала лицо, похожее на сморщенный огурец, и превращала в округлую гладкую дыню. Глупой улыбке, которая выдавала чистые чувства к девушке. Неподдельной улыбке, на которую я взирала с холодным презрением.

Я рисую в воображении сцену из прошлого. Восемнадцатилетний юноша останавливает скутер на перекрестке. Позади него сидит красавица с миндалевидными глазами и восхитительно яркими губами. Когда светофор переключается и скутер трогается с места, она обхватывает юношу обеими руками и слегка к нему прижимается. Касание теплое и нежное, словно перышко. Она говорит ему на ухо про топ и шорты, и парень не только слышит голос, но и чувствует дыхание красавицы. На его помятых щеках впервые в жизни проступает румянец. Юноша не знает, что обратной стороной нежданного счастья является страдание. По перекрестку радости и горя он мчится вперед, в пылающий июньский закат.

Я знаю, что не бывает так, чтобы жизнь человека от рождения до смерти была безмятежной. Неизбежность страданий вызывает у меня страх, но, как бы ни было страшно, – это данная нам реальность. Вероятно, я пишу о тяготах человеческой жизни из-за того, что слово «безмятежность» звучит для меня как «безжизненность».

Жизни людей, прошедших бесчисленные испытания, становятся сюжетами произведений, по которым мы судим о смысле существования, вглядываясь в причудливые узоры человеческих судеб. Зная пугающую правду о том, что жизнь человека не бывает безмятежной, мы тем не менее продолжаем изумляться, задаваться вопросами, чувствовать себя зачарованными. Может, именно поэтому нам так нравятся эти истории.

Безмятежная жизнь от рождения до смерти совершенно немыслима, но тем не менее мы страстно желаем, чтобы она каким-то образом стала возможна. Пусть хотя бы один- единственный раз, пусть хотя бы для кого-нибудь одного, пусть этот кто-то будет даже примитивнейшим насекомым. Только бы знать, что это осуществимо. Почему мы так отчаянно хотим нереального?

Мечты о невозможном несбыточны, но именно они являются холстом, на котором пишутся неповторимые пейзажи настоящей – не безмятежной – жизни. Благодаря тому, что есть такой холст, жизнь остается запечатленной, а не утекает сквозь пальцы, словно песок.

А потому стоит мечтать, чтобы в жизни была безмятежность. В окружении жутких страхов, страшных болезней и тяжелых испытаний желать, чтобы страхи, болезни и испытания не были невыносимыми. Бережно взращивая эти мечты и желания, мы получим богатый урожай – наши жизни однажды станут прекрасной историей.

Я рисую в воображении тебя, дорогой читатель.

Со всей болью любящего сердца.

Основой романа Квон Ёсон «Лимон» стала новелла писательницы «Ибо не знаешь» (당신이 알지 못하나이다), впервые опубликованная в летнем выпуске 2016 года ежеквартального журнала «Сочинения и критические статьи» (창작과 비평). Название произведения, отсылавшее к строчке из Евангелия: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк 23:34), было изменено корейскими издателями по согласованию с автором.

С. 10. Ее первые слова были созвучны имени Хан Ману… – «Половина тысячелетия» (한오백년) – корейская народная песня провинции Канвондо. Исполнялась как диалог солистов, рассказывавших о трагических событиях своей жизни, и хора, в ответ повторявшего одну и ту же фразу («припев»). Стала особенно популярной после того, как новую обработку песни включил в репертуар известный эстрадный певец Чо Ёнпхиль (альбом 1980 года «Женщина за окном» (창밖의 여자)). В его исполнении песня начинается со слов: 한 많은 이 세상 야속한 님아 («О, мир, полный страданий! О, бессердечный возлюбленный!»). Словосочетание 한 많은 [хан манын] («полный страданий») созвучно имени персонажа 한만우 [хан ману] («Хан Ману»).

С. 43. В конце ноября… […] Учебный год подходил к концу. – В отличие от России учебный год в Южной Корее начинается 1 марта (фактически – 2 марта, так как 1 марта государственный праздник) и заканчивается в феврале. В учебном году два семестра. Точные даты и продолжительность летних (примерно месяц), зимних (примерно месяц) и весенних (перед новым учебным годом, примерно две недели) каникул незначительно варьируются в зависимости от школы.

С. 45. …объявили о распределении по классам на следующий год… – Система школьного образования в Южной Корее строится на жестких принципах равенства, в соответствии с которыми в классах и школах происходит регулярная ротация учеников и учителей.

С. 74. В то время, когда, зачитываясь Джойсом, я сочинила «Продавщицу лимонных леденцов Бетти Бёрн». – Бетти Бёрн, продававшая лимонные леденцы, – эпизодический персонаж романа Джеймса Джойса «Портрет художника в юности».

С. 77. …в его нечетком провинциальном произношении имя дочки превращалось в Хэон. – В произношении уроженцев корейской провинции Кёнсандо звук [ы] практически неотличим от звука [о]. Этот феномен, равно как и другие схожие особенности произношения, считается результатом исторически сложившегося в провинции «экономного использования слов и звуков», когда два-три слога (или звука) стягиваются в один, а речевой аппарат говорящего не напрягается достаточно сильно.

С. 78. Если бы имя сестры не изменилось, меня назвали бы Таын. – Система выбора имен в Корее включает традицию использования одного и того же слога (первого или второго – не произвольно, а согласно определенным правилам) в именах одного поколения внутри семьи. В данном случае это второй слог, и, если бы у Таон и Хэон были другие братья и сестры, они имели бы тот же слог в составе имени.

С. 87. …я думала, что прозвище «красный дьявол» больше подходит мне самой… – «Красный дьявол» (붉은 악마) – с 1997 года название официального фан-клуба сборной Республики Корея по футболу, спортсмены которой играют в красной основной форме. Вопреки распространенному мнению, название является не заимствованием прозвища футбольного клуба «Манчестер Юнайтед» (Red Devils), а результатом несовершенства перевода с английского на корейский: в 1980-х гг. так было переведено прозвище Red Furies (букв. – «красные фурии»), которым в западной прессе наградили молодежную корейскую сборную и корейских болельщиков.

С. 87. …кто является опекуном Ким Хэон… – Имеется в виду законный представитель несовершеннолетнего. Возраст обретения полной гражданской дееспособности в Южной Корее наступает с 19 лет.

С. 93. …Свидетельство о семье. – 가족관계 증명서 (букв. – свидетельство о семейных отношениях). Индивидуальный документ справочного характера, содержащий сведения о рождении и родителях, а при наличии – также о супругах и детях гражданина. Выдается при необходимости по запросу.

С. 122. …а на втором разместилась церковь. – Религиозные сообщества в Южной Корее зачастую не имеют отдельного здания и располагаются в арендованных помещениях, рядом с другими организациями.

С. 137. …результат пластики двойного века. – Операция, формирующая вторую складку века. Сверхпопулярная в Южной Корее эстетическая коррекция глаз.

C. 173. Благодать. Благодать. Благодать! – Использованное в корейском тексте слово 은혜 состоит из тех же двух слогов, что и имя Хеын (혜은); троекратное повторение (은혜 은혜 은혜) создает важную для автора иллюзию упоминания погибшей девушки.

С. 199. …старую песню про море и сушу… – «Если бы море было сушей» (바다가 육지라면), песня 1970 года из репертуара популярной певицы Чо Мими.