В своей новой книге Генна Сосонко знакомит читателя с седьмым чемпионом мира по шахматам Василием Васильевичем Смысловым. Автор часто играл и много общался с героем книги и это позволило ему показать линию жизни Смыслова в ее удивительной гармонии. Именно осознанная гармония, ставшая его путеводной звездой, позволила Смыслову прожить долгую жизнь, не сбивая дыхания. Книга Сосонко не биография, а взгляд на жизнь необыкновенного человека в ее разных ипостасях, как шахматной, так и музыкальной. Фото из архива автора и журнала «64-ШО».
v 1.0
© Сосонко Г., 2016
© Издатель Ельков А., 2016
Книги Генны Сосонко выходили на английском, русском, голландском, испанском, чешском и эстонском языках.
«Восхитительная книга».
«Это захватывающая книга. Читаешь ее на одном дыхании. Казалось бы, о ее персонажах создана целая библиотека, все они хорошо известны, стократно описаны, процитированы, любые открытия уже сделаны, но выясняется: это не так, мы словно знакомимся с ними заново».
«Сегодня, Василий Васильевич, – юбилей».
«Какой еще юбилей?»
«Сегодня Фишеру шестьдесят лет исполняется…»
«Да что вы, а ведь я его еще мальчиком помню. Как время-то летит… Вот Фишеру шестьдесят уже. Фишер… Читали мне, читали его высказывания. Он безумен, конечно. Безумен в своих идеях… Но вот попросили давеча ему книгу подписать: очень ему понравилась моя книженция. Подписал, конечно. А знаете, совпадение какое: у нас сегодня утром в гостях дама одна была, подруга Надежды Андреевны, и спросила – правда ли, что Фишер самый гениальный игрок за всю историю шахмат? А я ей так сказал: правда, конечно, да только кроме него тоже были самые гениальные…
А между прочим, сегодня не только у Фишера круглая дата. Сегодня и Прощёное воскресенье! И надо всем друг у друга прощения просить. Так что вы уж простите меня, Геннадий Борисович, если я что-то не то сказал или сделал…»
«Простите и вы меня, Василий Васильевич».
Впервые я увидел Смыслова на Кировских Островах в Ленинграде. Помню какой-то шахматный праздник, сеанс одновременной игры, элегантного высокого мужчину, неторопливо передвигавшегося от столика к столику, зрителей, плотным кольцом окруживших играющих. Было это в 1956 году, в доисторические еще времена.
Двадцать лет спустя мы сыграли первую партию на межзональном турнире в Швейцарии. Двумя годами позже на турнире в Сан-Пауло мы почти всё свободное место проводили вместе. Было Смыслову тогда пятьдесят семь, и я не помышлял, что когда-нибудь буду писать о нем: нас просто связала душевная близость, и мне всегда казалось, что разница в возрасте между нами меньше, чем разница лет.
Виделись мы бессчетное число раз и не только на турнирах и Олимпиадах. В Москве – у него дома и на даче, у меня – в Амстердаме. За несколько дней до того как он отправился в больницу, откуда уже не вернулся, мы говорили по телефону.
В частных беседах Смыслов был куда интереснее, чем в интервью. Мысли, подспудно присутствовавшие всегда: как посмотрит начальство? Не отразится ли это на выезде? Что подумают? – сковывали его. Он скрывался за общепринятыми формулировками и постоянно держал себя под контролем. Поэтому все интервью с ним, даже последнего периода, когда он позволял себе больше, чем в советские времена, кажутся мне пресными.
У нас выработался особый, шутливый тон разговора, который мы могли поддерживать длительное время. Со стороны могло создаться впечатление, что два великовозрастных студента продолжают пикировку, начатую много лет назад, хотя на самом деле нередко речь шла о вещах нешуточных, порой и трагических.
Несмотря на внешне несерьезный тон разговоров, я никогда не воспринимал Смыслова с комической стороны; тем более не делаю этого сейчас. Это было бы большой несправедливостью, а для меня, кроме того и неблагодарностью.
Его монологи были так интересны, что я начал ловить себя на мысли: этого бы не забыть, а это не должно пропасть для шахматной истории. Вспомнив Горация, говорившего, что на будущее полагаться нельзя, я стал записывать его рассказы.
Здесь и там я привожу в них казалось бы маловажные факты, но как в работе детектива всякая мелочь помогает проникнуть в суть дела, так и некоторые из такого рода записей способны лучше раскрыть облик Смыслова, чем перечисление его регалий и заслуг.
Думаю, он сам понимал смысл моих расспросов и к некоторым из них готовился, формулируя мысль четко и недвусмысленно. Сказал однажды: «Много вещей, Г., надо записывать. Вообще, это полезно очень – вести дневник, ведь из памяти исчезают детали, да и крупные события расплывчатые очертания принимают. Не говоря о том, что мы сами не очень-то и любим хранить кое-какие воспоминания в памяти…»
Распуская пряжу наших диалогов, я вполне осознанно решил сохранить корявость, присущую почти любому разговорному общению, убрав здесь и там относящиеся ко мне комплиментарные слова. Чтобы не пострадало содержание, я оставил их только в считанных случаях.
Я осмелился взять его речь в кавычки: монологи Смыслова не пересказаны мною, а воспроизведены слово в слово. Некоторые из них, записанные на магнитофонную пленку, сохранили живые интонации его московского говора с «што», «канешно», «Масква», «п-а-анравился». Он говорил: «третьего дня», «нынче», «давеча», «всё от лукавого», «бес попутал», «надо было козьей ножкой», «суета сует». Часто повторял максиму, произнося ее то по-французски, то по-русски:
Однажды рассказал ему о Крылове, не оставившем ни одной биографической строчки, а в присланную для корректуры собственную биографию для словаря даже не заглянул: пусть пишут, что хотят… Комментировал: «Вот-вот. Надо делать, что тебе предназначено, а записчики найдутся…»
Как и у большинства людей, почти всё, прочитанное им, относилось к детскому и юношескому возрасту, но сохранилось в памяти навсегда, и он часто и с удовольствием цитировал русских классиков. Любил вставить в речь не только пословицу, поговорку, но и двустишие из Пушкина, Грибоедова, Некрасова, Майкова, врезавшиеся в память строки Гоголя, Островского.
Спросил его однажды: «Василий Васильевич, вы Гоголя когда в последний раз читали? Лет шестьдесят тому?» «Шестьдесят? А все семьдесят не хотите, а то и с гаком…»
Общаясь с ним, я замечал, что стилизуюсь под его манеру разговора и употребляю его словечки. «Ну что, Г., вчера всё к партии готовились, на прогулку не вышли? – спрашивал меня, расстроенного после проигрыша. – Но и вас не обошла участь сия…»
«Да уж, – слышал я собственный голос. – Звезды, верно, на небосводе не были расположены благоприятственно. Надо было, видать, козьей ножкой…»
Однажды, не выиграв у Карпова с лишней фигурой и выйдя с ним следующим днем на утреннюю прогулку, спросил: «Что я вчера неправильно сделал, В.В.,? Что? Только не отвечайте, что звезды неблагоприятно были расположены. И что я должен теперь делать?» Поправляя очки, заметил: «Что делать спрашиваете? Отвечу – забыть! И как можно скорее! Вот что делать! А то сегодня вообще играть не сможете. Забыть!»
Видя нас постоянно вместе, коллега-гроссмейстер спросил меня как-то: «Откровенен ли с тобой до конца Василий Васильевич?»
Кто может ответить на такой вопрос? Откровенен он был, конечно, только со своей женой, Надеждой Андреевной, Надюшей, Надин, но это было не откровение, а что-то другое: можно ли быть откровенным с собственной рукой? Она была частью его, и когда я говорил с ним по телефону, на заднем плане всё время звучал ее голос, бывший отображением его собственных рефлексов, даже скорее чем мыслей.
И куда бы ни приезжал В.В., войдя в гостиничный номер первым делом доставал из чемодана и ставил на столик рядом с кроватью фотографию молодой улыбающейся Нади.
Однажды пили чай у него на даче. Спросил: «Василий Васильевич, а когда мы с вами познакомились-то?»
«Да что ж вы такое спрашиваете, Г. – Смыслов укоризненно посмотрел на меня, – вы же сами знаете, что мы всю жизнь были знакомы…»
Он говорил мне вещи, которые обычно не говорят другим. И не только потому, что это был я. Просто всё сошлось: здесь не надо было держать ухо востро, когда говоришь с соотечественниками. Не надо было мучиться, коверкая английские или немецкие слова. К тому же опыт человека, прожившего почти три десятилетия в той же самой стране, делал само собой разумеющимся многое, чего не мог понять ни один иностранец. И наконец: человек того же цеха, той же профессии, интересы которого к тому же никоим образом не пересекаются с его собственными. Немало!
Он никогда не отказывался, когда я просил передать что-нибудь моим в Питере. «Ну что за вопрос, Г., единственное – не знаю, когда представится это с оказией из Москвы переправить…»
Сейчас его нет. О нем напоминают книги, диски и пластинки, с трогательными надписями, когда и с наползающими друг на друга буквами. Его нет. Давно нет и тех, кому он переправлял мои голландские подарки. На самом деле не исчезло ничего: всё сохранилось, всё осталось в благодарной памяти.
Расстояние, установившееся в наших отношениях с Василием Васильевичем Смысловым, представляется идеальным: встречаясь на турнирах и Олимпиадах (реже – приватно), регулярно, когда стало возможным, разговаривая по телефону, создали мы атмосферу доверительную и в то же время далекую от панибратства. Да и возможно ли было такое? Никто на моей памяти не называл его Вася – едва ли не с юношеских лет он стал для всех Василием Васильевичем.
Памятью обладал замечательной, хоть и воскликнул однажды, когда я начал теребить его, расспрашивая о старых временах: «Ой, Г., не будите во мне воспоминаний… Что было, то было и быльем поросло. Ничего не помню! Это мне благодать такая дана – забывать. Но удивительный феномен (фено́мен – как говорил всегда он сам): то, что надо было бы забыть, то и помнишь больше всего…»
Он постоянно и страстно увлекался чем-нибудь. В конце сороковых, начале пятидесятых годов это было столоверчение, спиритизм, которым, по его словам, занималось немало людей из высших эшелонов власти. Со многими был знаком лично, называл и фамилии.
Уже при мне был у него период, когда он только и говорил о свете в конце тоннеля и почти все свои речи начинал словами – а вот в книге «Ляйф авте ляйф» сказано…
Потом увлекался какими-то деревянным идолами, раскрашенными божками. Этот период начался у него после посещения Исландии в 1977 году, длился не очень долго и кончился тем, что в одночасье, разочаровавшись, он выкинул всё с глаз долой, из сердца вон.
Сказал однажды: «А вообще, я полагаю, что шахматы обладают каким-то мистическим свойством. Не уверен, что они из Индии к нам попали, а не атлантами завезены, жителями Атлантиды. Было это семь тысяч лет назад, я изучал эти вопросы досконально, тогда духи были еще, кентавры, потом люди с таким коричневым цветом кожи. Они вероятно из космоса к нам пришли…»
Застал я и период его увлечения НЛО, таинственными явлениями, инопланетянами, время от времени посещающими Землю. На турнире в Тилбурге в 1979 году, когда он в который раз начал говорить о летающих тарелках, Олег Романишин позволил себе какое-то ироническое замечание, и Смыслов не на шутку рассердился.
После поездки на Филиппины, насмотревшись как местные хилеры без всякой анестезии удаляют опухоли, был под сильным впечатлением увиденного, но потом прошел и этот период.
Верил в предсказания, гороскопы, приметы. Вместе с Михаилом Бейлиным работал как-то летом над рукописью книги. Дача, окна веранды открыты. Вдруг, залетев в окно, на стопку страниц села птица. Смыслов разволновался ужасно: плохой знак, Миша, птица так просто на рукопись не сядет.
«Да что вы, В.В., обращаете внимание на такие вещи, подумаешь – птица какая-то, да и улетела уже давно…»
«Нет, нет, не говорите, Миша, птица просто так в комнату не залетит, на книгу не сядет… Дурной знак…» Так и не удалось уговорить Бейлину сесть его в тот день за корректуру.
В июле 1999 года в его речах появился новый мотив: «Знаете, Г., что за даты близятся? Да вот именно! Нострадамусовы! А ведь Нострадамус многое правильно предсказал… Вот например…»
Рассуждал о деталях конца мира, приводя мне, сомневающемуся, решающий аргумент: я сам по телевизору слышал. Но как только все указанные сроки прошли, сошло на нет и это увлечение.
Всё победила религия. Такое случается нередко, особенно в годы, когда последний причал становится виден отчетливо. Утверждал, правда, что верующим был с молодых лет. Проверить это невозможно, но когда я познакомился с ним, носил крест на золотой цепочке, а во время прогулок, если представлялась возможность, всегда заходил в церковь, ставил свечку, крестился на иконы.
Знатоком Библии он не был, но играет ли это какую-либо роль? Ведь для веры не нужны знания, и настоящая вера не имеет сомнений. Он знал о моем равнодушии к религии, и когда я задавал вопросы, болезненные для каждого верующего, сдвигал брови, и в его голосе слышны были интонации: правильный ответ на вопрос – что делал Бог до сотворения мира? – Занимался сооружением ада для задавателей такого рода вопросов!
Однажды, начитавшись на ночь Шестова, спросил его: разве Писание может выдержать очную ставку с самоочевидными истинами? Насупился: «Вы, Г., всяких книжников, фарисеев да садуккеев читаете, а вместо этого полезнее было бы в церковь сходить, или хотя бы в синагогу».
Его увещевания действовали на меня так же мало, как рассказы о появлении Девы Марии в Лурдской пещере или о превращении воды в вино. Но он благоволил ко мне и позволял высказывать взгляды, несозвучные с его собственными, при условии, что я не делаю этого очень часто и вопросы ставлю не слишком остро. Но когда я старался не перечить ему и проявлял смирение, он не мог не чувствовать, что это смирение Агриппы, согласившегося с апостолом Павлом: ты меня почти убедил.
Я стал избегать религиозных тем, поняв, что в споре убедить нельзя, а обидеть нетрудно. Тем более собеседника, слушающего не аргументы логики и рассудка, а обладающего верой, которая идет от сердца и потому не нуждается в доказательствах.
Как и все верующие он считал земное бытие не более как переходом к вечному. Не знаю, каким виделся ему рай, если удастся «на проскоке» (одно из любимых выражений!) очутиться там. Наверное, представлялся местом, наполненным божественным пением, музыкой Баха, игрой в шахматы, прогулками по дивной природе, неторопливой беседой с друзьями.
Вспоминал: «В 77-м году был я секундантом Спасского на его матче с Гортом, и пригласили нас на прием в советское посольство. Дело было в Рейкьявике. Не помню уж, о чем разговор зашел, но Борис Васильевич сказал так иронично советскому послу: а Василий Васильевич у нас в боженьку верует… Посол и особенно жена его так прямо и взвились – что-за чепуха! Прямо-таки мракобесие, поповщина, а у меня спрашивают: “Правда?” А я говорю: “Правда. Всё правда…”»
Перед тем как записывать в Голландии первую в жизни пластинку, волновался очень. Утром пошел в церковь, долго молился, а вернувшись из студии в Хилверсуме, где всё прошло отлично, сказал: «Не поверите, Г., подмигнула мне Мать Мария, давай мол, не робей, всё будет хорошо. Так знаете ли – у меня от сердца аж отлегло…»
В Элисте августом 1998 года я разговаривал с Майей Чибурданидзе и ее духовным наставником. Прощаясь, отец Рафаил, крупный черноволосый мужчина лет шестидесяти в рясе, спросил испытующе: «Ежели предал лучший друг, и друг простил предавшего на смертном одре – будет ли он прощен?»
На следующий день увидел в Москве Смыслова, которому и переадресовал вопрос отца Рафаила. Василий Васильевич долго не раздумывал: «На том свете разберутся!» К этому ответу он прибегал не раз, когда речь шла не только о религиозных проблемах, но и о вопросах каждодневной жизни.
В 1982 году я побывал в Ленинграде. Хотя был у меня уже голландский паспорт, мне настоятельно рекомендовали не делать этого: стояли чугунные советские времена, и последствия такого визита были непредсказуемы.
Игнорировав обязательную для пассажиров круизного судна программу с экскурсиями и посещением музеев, я следовал своей собственной. За несколько часов до отплытия теплохода, не удержавшись, заглянул в Чигоринский клуб.
«Двери-то какие обшарпанные, когда ремонт делать будем?.. Видите: иностранец пришел…» – сказал, войдя в знакомые с детства стены. История обросла подробностями. Потом рассказывали, что Сосонко, тайком приехав в Ленинград, обещал выделить десять тысяч долларов на ремонт клуба.
«Слышал, слышал, Г., про ваш набег в Питер, – улыбаясь, говорил Смыслов, когда мы месяц спустя встретились на турнире в Тилбурге. Выговаривал по-отечески: – на проскок пошел? Совсем голову потерял?»
Играли мы в пятом туре, все наши партии раньше кончились вничью, какие и без игры. Смыслов пассивно разыграл дебют, и с каждым ходом мое преимущество увеличивалось. Когда позиция черных стала совсем проигранной, он, приподнявшись на стуле, протянул руку и торжественно произнес: «Радуйтесь, Г., но не гордитесь. Я не могу играть против своих друзей!»
Ворчал и дулся на меня весь следующий день: «Этот? Да он родного отца за пятьсот долларов прирежет, а не то что десять тысяч кому-нибудь пожертвует. Жди от него…» Но потом всё вошло в привычную колею: каждодневные прогулки по окрестностям деревушки под Тилбургом, где жили участники турнира, и длинные-длинные разговоры обо всем.
Эту партию Смыслов не забыл и через два года в том же Тилбурге взял реванш. Играл он с большим воодушевлением, и я вспомнил Таля, заметившего, как «ввинчивает» в таких случаях фигуры в доску Василий Васильевич.
Самое главное начало Христа – кротость – была ему совсем не свойственна. Да и дело его жизни – шахматы – плохо совмещалось с всепрощенчеством. Пусть застал я его уже на излете карьеры, посадка В.В. за доской, походка, весь внешний облик свидетельствовали о внутренней собранности, решимости и даже жесткости во время игры. Нет сомнения, что в молодые годы всё это присутствовало в еще большей степени. Да и то: без этих качеств невозможно было добиться таких успехов, каких добился он.
Стиль имел очень прозрачный, считался замечательным мастером эндшпиля. Один из сильнейших гроссмейстеров Запада восьмидесятых годов Ян Тимман, воспитанный на партиях Ботвинника, сказал однажды, что идеальным в шахматах считает стиль другого чемпиона мира – Смыслова: оригинальная стратегическая линия, ясность в игре и виртуозное ведение эндшпиля.
И, конечно, – динамика. Он мгновенно реагировал на перемену обстановки на доске и тактику видел превосходно. Однажды после выигранной им каким-то тактическом выпадом партии у Пахмана (Амстердам 1994), я начал приговаривать: «Это Смыслов – мастер эндшпиля? Позиционный игрок, говорите? Да он на ловушки играет, вот его кредо».
Было видно, В.В. нравится моя ёрническая канонада. Поддакивал, улыбаясь: «Вот именно! Ловушечник и тактичар! Верно, Г., говорите… Лихим кавалерийским наскоком! На том и стоим!»
Однажды рассказал ему о модной теории: чтобы добиться успеха в какой-либо деятельности, надо посвятить работе десять тысяч часов. «Десять тысяч часов, говорите? Не знаю, не знаю, но шахматами я занимался в детстве много, очень много. Не считал, конечно, но мог просидеть за доской часов восемь, а то и дольше. Алехин, Капабланка, Тарраш, Нимцович. У отца в библиотеке примерно сотня шахматных книг в наличии было, вот их все и изучил. А Тарраша вы, кстати, читали? Это потом Тарраш у нас в немилость впал, у нас ведь многие в немилость впадали, вот и Тарраш впал, а так “Современная шахматная партия” – книга отличная. Очень доступно излагал всё Тарраш. Не читали? Очень советую, никогда не поздно… Может звучит нескромно, но когда читал я книги эти, было у меня чувство, что всё это мне уже знакомо. В шахматах мне не нужен был никакой Карузо, чтобы давать советы.
А первый турнир сыграл я в 35-м году в летнем павильоне Парка Горького, было мне четырнадцать лет… А так – родитель мой меня дома выдерживал. Поначалу без ладьи играл, а потом дядя мой Кирилл Осипович, шахматист второй категории, со мной матч сыграл и получил я от него книгу Алехина “Мои лучшие партии”. И надписал дядя Кирилл – “Победителю в матче, будущему чемпиону мира Васе Смыслову. 29 мая 1928 года”. Книга эта до сих пор у меня хранится…»
В нем, как во многих русских людях, было заметно с одной стороны – преклонение перед иностранным, восхищение качеством, обслуживанием в ресторане, сервисом, вообще отношениями между людьми, с другой – ироническое, порой и презрительное подтрунивание над всем этим.
Чувства, на первый взгляд противоположные, а на самом деле очень легко уживающиеся друг с другом. Они имели место быть в России в разные исторические времена, нередко и с перекосом в ту или иную сторону; можно заметить их и сегодня.
Войдя однажды в большой магазин на торговой улице Амстердама и увидев платья и блузки различных фасонов и расцветок, комментировал: «А ситцы те французские, собачьей кровью крашены…»
Легко объяснимый синдром покупок был у всех, приезжавших из Советского Союза, но у Смыслова был рецидив этого синдрома: обмен только что купленной вещи. После осмотра обновки, когда и всестороннего обсуждения ее с коллегами, на следующий день торжественно нес покупку в магазин для обмена или возврата денег.
Не знаю, когда у него проявился этот синдром, но в середине семидесятых годов это был уже застарелый недуг, не поддающийся лечению. Думаю, что когда в первый раз обмен безболезненно удался, ему захотелось сладострастно испытывать это ощущение всё чаще и чаще, а потом уже и всегда. Как алкоголик, утверждающий, что может расстаться с пагубным пристрастием в любой момент, он не считал это болезнью, стараясь припомнить случаи окончательной покупки, или попросту утверждая, что может легко обойтись без обмена.
«Давайте, Г., погуляем, но прежде в магазин зайдем, купим кофточку Надежде Андреевне. А потом уж отправимся, куда скажете», – предлагал В.В., перед традиционной прогулкой перед туром. «Нет уж, вы сами, В.В., покупайте, я на улице подожду, а завтра пойдем с вами менять…» Смеялся.
В другой раз обменивали блузку, уже обмененную днем раньше, но в конце концов не показавшуюся ему из-за слишком вольного покроя.
«Вам действительно нравится, Г.? – спрашивал В.В. с той же интонацией, как и сутки назад при покупке только что обмененной кофточки. И вздыхая, добавлял: «А то знаете, играл я однажды в Швейцарии и выбрал для Надежды Андреевны кофточку. Так она ее в пух и прах раскритиковала. И так получилось, что через два месяца секундировал я Спасскому в Женеве, когда он с Портишем играл. Зашел в универмаг, глаза прямо разбежались, и можете себе представить, из всех фасонов и расцветок выбрал ту же самую кофточку, что в прошлый раз…»
«В.В., а почему говорят – в Москве теперь всё есть, а все-таки здесь покупают? – спрашивал у него в начале перестроечных времен. – В чем здесь штука такая?»
«А помните, Г., еще у Островского сказано – вам какого винца налить? – лакей спрашивает. Французского? Высшего качества? Это нам недолго. Наклеечку переменить и дело с концом. Всё поняли, Г.?»
Сидели после утренней прогулки 14 октября 1992-го в тилбургском кафе.
«Так вы, значит, Г., в Новую Зеландию собрались? И надолго?»
«Да, В.В., думаю сначала в Австралию, а потом в Новую Зеландию махнуть. Месяца на два, а то и дольше».
«М-да, а я вот, знаете, в книге Тура Хейердала давеча вычитал: отправился он с молодой женой в свадебное путешествие на Таити. Пальмы, океанский прибой, фрукты диковинные, одним словом, рай земной. Повстречали там одного норвежца, тридцать лет на Таити живущего. Ну, говорят ему – повезло вам… А тот: мне бы сейчас морошки, да ветра осеннего…
Или вот – играл в Мар-дель-Плате в 62-м году. Разносолы, рыба всяческих сортов, – ешь не хочу. А хозяева говорят – это что, вот в выходной день мы вас такой рыбой накормим – пальчики оближете… Действительно, приготовил повар какую-то рыбу в горшочке и соус специальный – попробуйте, говорят, деликатес необычайный. Я пробую, все сидят, на меня смотрят. Батюшки-святы, да это треска! В Аргентине деликатес необычайный и экзотика, а я третьего дня для Надежды моей по рублю кило на базаре покупал. Всё поняли, Г.? Ну, давайте трогать, уже играть скоро…»
В гостинице, когда я вызвал лифт, советовал: «Знаете, Г., в России есть такой доктор Медведцев, он у нас по телевизору выступает, так доктор этот советует лифтом совсем не пользоваться. Каждая ступенька лестницы – говорит – секунду жизни прибавляет, так что я теперь по лестнице поднимаюсь и вам полезно было бы… Не пойдете? А зря. Ну, как говорит в таких случаях Марина, жена Бориса Васильевича:
Рассерженным видел его буквально считанные разы. Один случай запомнил очень хорошо: было это 13 мая 1981 года. В Амстердаме игрался ИБМ турнир, и мы вышли по обыкновению на прогулку. Сказал ему, что в Риме было покушение на Папу, но тот остался жив, а стрелявшего поймали. «Поймали? Такого злодея надо немедленно и прилюдно повесить на площади Святого Петра, чтобы другим не повадно было. И не просто повесить, а за яйца…»
Испорченный западной демократией, я, охнув, стал говорить что-то о суде, о праве на защиту… Не дал договорить: «Я бы этого негодяя, Г., за яйца повесил и вся недолга, без всяких ваших судов да защит…»
Хотя к ругани других относился снисходительно, бранных слов не употреблял совсем, даже словечек, сегодня считающихся детскими. Однажды рассказывал, как слушал оркестр народных инструментов под управлением Николая Некрасова: «Камаринскую лихо отыграли, там слова, конечно, неприличные, такие и произнести нельзя: “ах ты, такой-сякой сын, камаринский мужик, заголя это самое место по улице бежит…” Но так уж написано, здесь уж ничего изменить нельзя…»
В другой раз зашел разговор (по телефону) об одном известном гроссмейстере. «Знаете, Г., Кобленц знал его прекрасно еще с довоенных времен и называл одним нехорошим словом. Не могу вам сказать каким, Надежда Андреевна рядом стоит».
«Что за слово такое, В.В.? Скажите хоть шепотом…»
«Нет, не могу. Даже шепотом не могу…»
«Ну скажите хоть на какую букву, я сам догадаюсь».
«Какой приставучий! Ну так и быть, скажу: на букву “д” начинается…»
«На “д”? Да на “д” и ругательств в русском нет. Дураком?»
«Да нет, не дураком, дураком я сказал бы…»
«Ума не приложу, видно давно я уехал из России. Долбоёбом, что ли?»
«Фу, Г., какие слова! Нет, по другому Александр Нафтальевич его называл…»
Так и не знаю до сих пор, каким словом называл Кобленц гроссмейстера N.
В Лас-Пальмасе в 1982 году играл в межзональном. Было ему уже за шестьдесят, но играл с блеском и попал в претендентские матчи. К партиям почти не готовился, каждое утро еще до завтрака спускался к морю, и, окунувшись, сидел один на пустынном еще пляже, вглядываясь вдаль.
«Вы знакомы? – спросил меня в первый день турнира, представляя молодого человека с необыкновенно живыми глазами и темно-рыжей бородой, – это гроссмейстер Лев Псахис. Лева у нас вегетарианец. Впрочем, живя в Красноярске, не так и трудно быть вегетарианцем, если вы, Геннадий Борисович, понимаете, что я имею в виду…»
Приезжая в декабрьский Лас-Пальмас и останавливаясь в той же самой гостинице, сижу порой у кромки воды, вспоминая Смыслова и давно обогнав его, тогдашнего, годами, думаю о быстротекущей жизни.
Во время кандидатского цикла 1982-84 годов к нему вернулось настроение начала пятидесятых, боевой задор, а главное – вера в собственное предназначение, что ему предстоит победить и выйти на чемпиона мира. Но если тогда чувство долга и вера в предназначение базировались помимо выдающегося природного таланта на энергии молодости, тридцать лет спустя дошел он «только» до финала претендентских матчей и уступил двадцатилетнему Каспарову, игравшему уже в другие шахматы.
На шансы ветерана в борьбе за первенство мира «наверху» смотрели скептически. Перед полуфинальным матчем с Золтаном Рибли (1983) Смыслов отправился на прием к председателю Спорткомитета Марату Грамову.
«В вашем возрасте, Василий Васильевич, – без обиняков сказал чиновник, – надо не за мировое первенство бороться, а думать о кое чем другом…» Но, несмотря на годы, сохранялись у него еще честолюбие и хладнокровие, необходимые для борьбы. Готовился к матчу как никогда и победил заслуженно.
Матч с Рибли игрался в Лондоне одновременно с матчем молодого Каспарова с Корчным, за которым и следила главным образом публика и пресса. Я тоже приехал на тот матч, но частенько виделся и со Смысловым.
Потчевал однажды в гостиничном номере печеньем, привезенным из Москвы: «Попробуйте песочного, Г… Песочные Надюше особенно удались… Вы таких во всем Лондоне не найдете. Попробуйте, попробуйте… Какие там еще тирамису у итальянцев…»
Там же в Лондоне гулял иногда с гроссмейстером Шамковичем, приехавшим из Нью-Йорка в качестве корреспондента «Голоса Америки». «Ах, Лёня, Лёня… – начинал Василий Васильевич, беря бывшего москвича под руку и, хотя тот был моложе его только на два года, начинал с излюбленного: – Вы, Лёня, еще молодой человек, у вас, Лёня, вся жизнь еще фактически впереди…»
В последней партии согласился на ничью с лишней фигурой. «Почему?» – спросил у него. «Мне тот же вопрос, Г., и Гарри задал. Но Гарик ведь у нас еще человек молодой, горячий, а вы-то понимаете, что поступил я в соответствии с традициями. Ну что я буду добивать Золтана, ежели ничья мне победу в матче приносит…»
Верил, что судьбой предназначено ему выиграть и у Каспарова, выйти на Карпова и снова сражаться за чемпионский титул. Не понимал, какую грозную силу представлял уже тогда Гарри Каспаров. Не говоря уже о дебютном репертуаре обоих – с трехлинейкой Мосина против танка!
Вспоминал потом: «Когда я с Каспаровым в Вильнюсе играл, аудитория болельщиков-музыкантов четко разделилась: артисты оперного театра с Норейкой во главе – за меня были, а гастролировавшие там эстрадники, в том числе и Алла Пугачева, моего соперника поддерживали, он ведь младше меня на сорок лет…
Сказал как-то: «Когда за звание чемпиона мира борешься, надо постоянно быть готовым к военным действиям. Постоянно. А когда я чемпионское звание в 57-м году завоевал, появилось чувство, будто против меня весь остальной мир восстал. Я – против всего мира. Не способствовало это ни спокойной жизни, ни комфортному состоянию души. Может быть, поэтому на следующий год в матч-реванше Ботвиннику уступил, а не только потому, что болел во время матча. А может, потому и болел, что дискомфорт внутренний чувствовал… Ведь когда я проиграл, всему народу объявили, что новый чемпион мира зазнался, плохо подготовился, в шапкозакидательство впал, вы ж знаете, как это у нас делается. А на самом деле болел я, и сильно болел, и не одну партию с температурой играл, после матча у меня даже воспаление легких обнаружили…»
Но слова «проиграл» избегал бессознательно (или сознательно?). Говорил обычно: «В матч-реванше с Ботвинником меня постигла немилость судьбы».
Или: «В партии с Ботвинником в Гронингене в 1946 году впервые опробовал новую систему в Грюнфельде и хотя разочарование пришлось пережить тогда, уже с Эйве в 48-м году в претендентах удалось победу одержать и моим именем система та названа».
Чемпионской ментальностью обладал с юных лет. Когда в 1935 году Алехин проиграл матч Эйве, Смыслову было четырнадцать. Школьный товарищ спросил его: «Вася, хотел бы ты быть Алехиным?» «Побежденным – нет!» – ответил подросток.
Верил в себя, в судьбу, сказал однажды скептически: «Дважды кряду победить в турнире претендентов? Пожалуй, ему это не удастся…»
«А вы-то сами, Василий Васильевич? Вы-то сами?!»
«Так то ж я!»
На каком-то собрании стали попрекать его коллеги-гроссмейстеры частыми зарубежными поездками. Обронил только: «Что-то не припомню, чтобы Капабланка просил у кого-нибудь разрешение в заграничных турнирах играть…»
20.3.1998. «Знаете, В.В., мне тут книгу прислали о знаменитых шахматистах-евреях, в Израиле изданную. Там и вы помянуты…»
Засмеялся: «Ну, это они мне польстили так, Г., просто польстили. Помню, говорили что-то об этом… Но нет, не думаю… – и снова после паузы: – Да-а-а, польстили мне, однако…»
Напомнил диалог из рассказа Василия Аксенова «Победа».
«Вот интересно, почему все шахматисты – евреи?» – спросил Г.О.
«Почему же все? – сказал гроссмейстер. – Вот я, например, не еврей».
«Правда? – удивился Г.О. и добавил: – Да вы не думайте, что я это так. У меня никаких предрассудков на этот счет нет. Просто любопытно».
«Ну, вот вы, например, – сказал гроссмейстер, – ведь не еврей».
«Где уж мне!» – пробормотал Г.О. и снова погрузился в свои секретные планы.
Через несколько лет этот вопрос всплыл снова. «…мама моя еврейка была?..» Долгая пауза. «Да нет, пожалуй, не была… Хотя Рохлин и говорил что-то об этом, да и другие. Не знаю, не знаю… Нет, не думаю всё же, что была… Конечно, ежели вглубь идти, всё что угодно можно обнаружить. Да и то, скорее, по другой линии, по отцовской. Мне тут из Петербурга привезли отцовский диплом об окончании Технологического института. Так оказывается, был мой батюшка Иосифович, а не Осипович. Отец мой в 43-м году умер, а матушка пережила его почти на сорок лет, она с моим старшим братом жила. Но знаете, если копать, так и до Ивана Грозного можно дойти…
Меня ведь всюду принимали с одинаковым почетом, хоть в Израиле, хоть в арабских странах. Я вообще на вопросы национальности очень спокойно смотрю. Вот звонили мне как-то из Еврейской Энциклопедии, составляли они список известных евреев. Тот же вопрос задали. Так я им так же и ответил: был вроде кто-то, но точно сказать не могу… А те: если вы сами точно не знаете, не можем включить вас в список. Так что мне, в отличие от Михаила Моисеевича, здесь гордиться особо нечем. Но знаете, Г., меня это и не занимало никогда…»
Оставим в покое и мы национальность седьмого чемпиона мира. Не в этом дело. И не в том, что Борис Васильевич Спасский говорил, порой, при совместном анализе – ах, Василе́́вич, Василе́вич, умная еврейская голова. И не в том, что, приехав в Израиль, просил Нейштадта: «Яша, не могли бы вы купить для меня две мезузы, мне как-то не с руки будет…» И не в том, что в последние годы выглядел он как библейский пророк, сошедший с картины Рембрандта.
Россия, его Россия была для него единственной родиной, и был он глубоко русским человеком. Латинская пословица «ubi bene ibi patria» и ее русский аналог – «где кисель, там и сел» – сказаны не о нем.
Говорил: «Перед поездкой заграницу волнуешься, живешь этим, дни считаешь, а окажешься где-нибудь, так уже через недельку домой хочется, на природу, рыбку половить… А что Борис Васильевич давеча сказал о двух пушках, у меня на даче стоящих и в сторону Кремля нацеленных, то вы сами, Г., знаете – дряни у нас немало разнообразной, но как там у поэта сказано… – снял очки, протер стекла – “и хоть бесчувственному телу равно повсюду истлевать, но ближе к милому пределу мне всё б хотелось почивать”».
Даже в советское время избегал произносить имя Ленина, называя того «батенька», а Ленинград – Петербургом. Мог сказать, например: когда я играл в чемпионате страны в Петербурге в 1961 году…
Бориса Гулько за отказ подписать письмо против Корчного на год исключили из всех турниров. Смыслов пригласил опального гроссмейстера в качестве секунданта на престижный турнир – поступок в те времена. Гулько вспоминает: «Гостиница в Ленинграде располагалась как раз напротив Александр-Невской Лавры. Во время ежедневных прогулок там мы говорили на самые различные темы, но когда речь заходила о советской власти, Василий Васильевич иначе как бесовской ее не называл…»
А после того, как с большим вниманием изучил книжку издательства «Посев», мной презентованную, стал говорить о Мавзолее, как о точной копии храма Сатаны в Пергаме. В последние годы называл Ленина «антихристом», мумию которого давно пора убрать с Красной площади.
В 1977 году играли вместе в Бразилии. Гуляя по Сан-Пауло, частенько доходили до «ливрарии» – магазина русской книги, но внутрь Смыслов заходить побаивался – не ровён час, кто увидит. Пока я рылся в книгах, ожидал меня на скамейке в скверике.
Перед выходным днем дал ему солженицынский «Архипелаг Гулаг». Утром сидел смурной в лобби гостиницы, ожидая работников торгового представительства, чтобы вместе отправиться в какой-то магазин за кожевенной продукцией.
«Ой, Г., что вы со мной наделали… Я до пяти не спал, всё читал, читал. Вспомнил то время… Верно, всё верно описывает Солженицын. Отец ведь мой тоже Технологический институт в Петербурге окончил. И сокурсников его в тридцатых годах арестовывали в Москве и в Питере. Он меня старался оберегать от всего, но я уже не маленький был, пусть всего и не понимал, но кое о чем догадывался…»
И, закрывая глаза, прикладывал руки ко лбу.
«Вот они… Идут… Идут, злодеи», – Смыслов уже заметил входящих через дверь-вертушку похожих друг на друга людей среднего возраста с короткими прическами. «Здравствуйте, здравствуйте, – поднялся им навстречу В.В. – Рад вас видеть! А где же Никанор Иванович? Не получилось? Обида какая…»
Играли мы на финише; партия, обеспечившая ему фактически победу в турнире, стала формальностью. Быстро подписав бланки, мы отправились в длинную пешую прогулку по Сан-Пауло и вернулись в гостиницу, когда уже совсем стемнело. Говорили обо всем на свете и о шахматах, конечно. Помню, спросил его – на Фурмана ссылаясь – имеет ли смысл играть такие дебюты как Русская? Ведь у слабого соперника рискуешь не выиграть, а сильному можно и проиграть.
Смыслов, один из немногих тогда, применявших время от времени эту защиту, возразил: «Конечно, если белые будут играть откровенно на ничью, выиграть невозможно, но с такими игроками я другие дебюты избираю. А так… Если соперник играет на выигрыш, равновесие нарушается, и у черных тоже появляются шансы…»
Помню еще, что очень был В.В. под впечатлением книги «О нашем уповании» – священника Дмитрия Дудко, популярного тогда среди верующих. А несколькими годами позже огорчался, когда пастыря вынудили выступить по телевидению с покаянными словами.
«Слаба плоть, слаба», – вздыхал Смыслов. Но и сочувствовал отцу Дмитрию: «Если уж апостол Петр три раза испытанию был подвергнут и отрекся, что уж от простых смертных требовать…»
Увиделись полгода спустя и снова – в Южной Америке. На Олимпиаде в Буэнос-Айресе (1978) назревала сенсация: команда Советского Союза могла остаться без золотых медалей. Венгерская сборная опережала команду СССР перед последним туром, но играла с сильной командой Югославии, в то время как советские гроссмейстеры встречались с голландцами. Капитаном советской команды на той Олимпиаде был Смыслов. Улыбаясь чему-то своему, медленными шажками, как корабль пустыни, он неторопливо курсировал между столиками.
Я играл с Полугаевским. Уклонившись от ничьей в дебюте, Полугаевский попал в пассивное положение и заметно нервничал. «Не сметь, Г., – едва заметно улыбался В.В., когда мы сталкивались на игровой площадке, – Г., – не сметь!»
Несколько ходов спустя Полугаевский осуществил высвобождающий прорыв и предложил ничью. Я подошел к Смыслову: «Тут, В.В., Лева мне ничью предложил, наш капитан куда-то запропастился, не знаю, право, что и делать…»
«Идите и соглашайтесь на ничью, Г., вы на Леву посмотрите, на нем лица нет…» – уже откровенно смеялся Смыслов.
В 1979 году Лев Альбурт попросил политическое убежище в Западной Германии. «Будем говорить, что его похитили…» – инструктировал на собрании руководитель делегации «Буревестника». «Похищали раньше девушек…» – невозмутимо комментировал его слова Василий Васильевич.
По возвращении в Москву всю команду прямо с трапа самолета отвезли в здание профсоюзов, где их уже ждали чиновники, среди которых нетрудно было заметить молодых людей, особенно внимательно слушавших выступавших.
Первым предоставили слово Смыслову. Повисла долгая пауза. Наконец В.В. произнес: «Лев Осипович Альбурт был человек не моей генерации…» После чего замолк снова. «Что же еще можно добавить?» – спросил он скорее самого себя. И продолжал: «Тип демонический. Можно было ожидать любых поступков…»
В Монпелье (1985) во время кандидатского турнира мы встречались за несколько кварталов от гостиницы: уж больно много с советскими гроссмейстерами приехало на этот раз «сопровождающих». В последний день за завтраком он шепнул: через полчаса на том же месте?
«Г., я для вас подарок захватил. Всё вы меня книгами баловали, а теперь я ответный ход сделаю: это мне местный житель один русский в начале турнира презентовал. Никак не могу везти с собой в Москву…»
Он вынул из-за пазухи и вручил книгу, на обложке которой я прочел: Данте Алигиери «Божественная комедия. Ад». Перевод Бориса Зайцева.
«Позвольте, В.В., Данте был, конечно, диссидент и его изгнали из отечества, но дело было, почитай, как шесть веков назад, можно сказать, что за давностью…»
«Вы всё шутки шутите, Геннадий Борисович, а посмотрите лучше, что там внизу написано. Посмотрите, посмотрите…»
«“Ymca-Press” написано. Название издательства, ну и что?..»
«Вам – “ну и что”, а ежели таможенник спросит – а где вы книжечку эту купили? Что мне говорить? Вот то-то и оно. Так что, получайте в качестве презента Данте и не сопротивляйтесь. Пусть у вас дома в Амстердаме на полке стоит».
«Спасибо, В.В., у меня, признаюсь, Данте нет. Когда-то пытался осилить и… не пошло, дело было, правда, в молодые годы. А вот недавно прочел, что «“Ад” – гениальный, а “Чистилище” и “Рай” – много слабее. И объяснение: человек по природе своей порочен, потому и удался так “Ад” Данте. Что скажете?»
«Ох, Г., у нас через час автобус в аэропорт и – в Москву, а вы мне такие вопросы задаете. Давайте прощаться лучше, да возвращайтесь в гостиницу первым, неровён час – заметит кто, что я с вами гуляю. А я уж один добреду, береженого бог бережет…»
Приехал на турнир «ИБМ» в Амстердам (1981). Один. «А где же Саша Чернин»? – спросил у него невинно. – Саша ведь в прошлом году вторую группу выиграл и в главном турнире должен играть».
«Чернин? Да у него и душа, наверное, черная, – с чувством отвечал Смыслов. – Нет, не говорите, Г., фамилия человеку зря не дается. Не дается! Я вот такой случай помню. После Олимпиады в Тель-Авиве в 64-м году была у нас экскурсия в Иерусалим. Показывал нам всё отец Гермоген, импозантный очень мужчина. Стоим мы, значит, в доме, где “Последняя Вечеря” была, и объясняет нам отец Гермоген, кто Его предал, как и что.
“А как же Иисус всё заранее знал? – спрашивает человек, нас, шахматистов, сопровождавший. – Ему что, сигнал кто дал?”
Тут отец Гермоген подобрался весь и громко так отвечает: “Он всё знал! Он Божьим Сыном был!” А фамилия нашего сопровождающего из соответствующих органов была Приставка. Так что, Г., видите, фамилия человеку зря не дается…»
«Да о чем вы, В.В.? Причем здесь фамилия? Вы ведь даже не видели Чернина, он же совсем молодой человек, он же не виноват, что вам в Амстердаме захотелось сыграть…»
«Нет, Г., сказал я, когда узнал о турнире. Не бывать этому! С нами Бог и Крестная сила и пошел к Сергею Павловичу!» (С.П.Павлов – председатель Спорткомитета СССР. Напоминает восклицание Сергея Михалкова во время суда над Даниэлем и Синявским: «у нас, слава богу, есть КГБ!» Г.С.)
Когда я качал головой, брал меня под руку, успокаивал: «Вы, Г., еще сами молодой человек. У вас, Г., фактически, еще вся жизнь впереди…»
«Хороший ведь человек Василий Васильевич?» – задал мне риторический вопрос гроссмейстер, видевший наши ежедневные прогулки. И сам ответил на него: «Хороший, конечно. Но ты ведь знаешь В.В. только заграничного разлива…»
И начал объяснять, что есть другой Смыслов, не упускающий своей выгоды, вспоминал случаи, когда тот отправлялся на заграничный турнир вместо кого-то, имевшего больше прав на эту поездку. Рассказывал историю с Геннадием Кузьминым, о том, как Смыслов «заменил» того на межзональном турнире.
Объяснял, что имеются у Смыслова покровители наверху, и рыбку ловит с Петром Ниловичем Демичевым, стоящим на самом верху в партийной иерархии, имеются и другие. Что здесь сказать. Наверное, всё так и было. Наверное. Отвечу на это герценовским: правда мне мать, но и Смыслов мне Смыслов!
Зная, как потрафить ему, прочел однажды отрывок из воспоминаний Алексея Пантелеева, писателя, получившего из рук секретаря питерского обкома Григория Романова орден и побредшего в расстройстве в Спасо-Преображенский монастырь.
Вот эти строки, посмертно опубликованные уже в перестроечные времена: «Стыдно признаться в этом и тягостно употреблять это слово, но понимаю, что тут есть все-таки и некоторая доля авантюризма – в этом хождении по острию ножа. Но, разумеется, главное – не это. Главное – потребность омыться, очиститься, а также, не скрою, и возблагодарить Бога за то, что при всей двуличности моей жизни я ничего не делаю заведомо злого, что охраняет меня Господь от недоброго, наставляет на доброе».
«Как хорошо сказано, Г., вот и я также, и я так же… Знаете, мне ведь тоже предлагали в партию вступить, но под тем или иным предлогом благовидным отказывался… Не прямо, конечно, отказывался, но как-то тянул и тянул, потом заграницу уезжал на какой-нибудь турнир, так и отстали от меня в конце концов. Оберегал, видно, меня Господь от дурного всего, даже если грешен бывал порой…»
Владимир Тукмаков играл с ним в одном турнире в Аргентине в 1970 году: «Спокойное, даже смиренное принятие окружающего мира в сочетании с удивительной внутренней гармонией определили его поразительное творческое долголетие. В Буэнос-Айресе игра у Смыслова не шла, но несомненная неудовлетворенность результатом не выплескивалась ни в раздражение, ни в попытки как-то насильственно переломить турнирную судьбу. Василий Васильевич оставался всё таким же спокойным и благожелательным».
Был Смыслов типичным жаворонком, по вечерам засиживался крайне редко, вставал рано. Будучи на даче, ранним утром выслушивал утреннюю программу Би-Би-Cи (по-русски, разумеется), потом, любуясь просыпающейся природой, совершал неторопливую прогулку, по завершении которой снова выслушивал ту же самую программу, на этот раз уже в записи. Сказал как-то: «Слышал Геннадий Борисович вас из Лондона, как вы там соловьем заливались, особенно когда о призах матча Карпова с Каспаровым вас допрашивали. Да-а-а, в мое время мы с Михаилом Моисеевичем другими суммами оперировали…»
Летом 1987 года играл в межзональном турнире в югославской Суботице. Каждое утро, когда все еще спали, мы встречались в купальне на озере. Смыслов приходил еще раньше меня и по виду его можно было заметить, что он уже выкупался: белое веснушчатое тело, покрытое красным загаром, было облеплено зелеными нитями так, что он походил на водяного.
«Не беспокойтесь, Г., вода замечательная, а что водоросли, так это только об экологии хорошей свидетельствует», – заверял меня В. В., когда я подозрительно косился в его сторону. Спрашивал с невинным видом: «Вы, Г., после завтрака что делаете?»
Делать мне было особенно нечего: дебютный репертуар Льва Альбурта, чьим секундантом я был на турнире, представлял из себя защиту Алехина да волжский гамбит, многажды пересмотренные, а сам Василий Васильевич к партиям не готовился вовсе. После завтрака гуляли по парку, беседуя обо всем на свете, но главным образом о Советском Союзе: летом 1987 года страна уже мало походила на ту, в которой Смыслов прожил всю жизнь. В конце прогулки В.В. предлагал зайти «хотя бы на минутку» в местный универмаг.
«В какой универмаг, В.В.? Вы же неделю назад в Париже были, а через месяц в Швейцарию едете, ну зачем вам универмаг в Суботице, он и от московского-то не отличается», – слабо сопротивлялся я.
«А вот здесь ты как раз и ошибаешься», – со знанием дела говорил Владимир Багиров, пару раз разделявший с нами прогулочную процедуру. Багиров был секундантом Таля и ждал полудня, чтобы разбудить своего подопечного.
Октябрь 1992. «Я, Г., только что из Белграда вернулся и так там распелся, что Михаил Моисеевич сказал – а Смыслов-то стал лучше петь! И знаете, думаю, что прав Патриарх. Последнее время я уделяю пению много времени и технику действительно улучшил.
… а тут только что по радио слышал: пригласили Горбачева нашего на похороны Вилли Брандта. Да как же они не понимают, что сейчас невыездной у нас Михаил Сергеевич, невыездной. Вы-то хоть понимаете это, Г.?»
Октябрь 1993. Во время штурма Белого дома Смысловы были у себя в Москве на Кудринской площади. «Представляете, Г., жена из окна высовывается, я стрельбу слышу, залпы, говорю ей: “Надюша, неровён час пуля какая-нибудь шальная заденет и – поминай как звали. Закрой окно поскорее…” Так нет, всё ей хочется посмотреть. Любопытная – прямо грех…»
Август 1994. Смыслов прилетел в Амстердам играть в Доннеровском мемориале. Встретил его в аэропорту. Багажа нет, в руках небольшая сумка.
«А что мне нужно? Всё в руках Божьих…» В машине: «Я вот, Г., недавно пословицу услышал: духом к небу пари́т, а ножками в аду перебирает. И подумал: не обо мне ли пословица сия? А позавчера был в первый раз в жизни на исповеди. Батюшка спрашивает: “Грешен?”
“Как – отвечаю – не грешен. Грешен, конечно”.
“А в чем главный грех видите?”
“Говорю: в………”»
«Так прямо и сказал?»
«Так и сказал, это же батюшка. Мое дело в грехах каяться, а его – эти грехи отпускать. Вам говорю, Г., доверительно, потому что имею к вам расположение…»
«А знаете, В.В., исповедь одного грешника? Батюшка спрашивает у того: “Убивал?” “Грешен”. “Прелюбодействовал?” “Грешен”. “Разбойничал?” “Грешен”. “Воровал?” “Грешен”. Наконец, последний вопрос: “Еретик?” “Боже упаси!”» Посмеялись.
Приходил я на тур каждый день, ужинали часто вместе, а однажды отправились прямо из турнирного зала пешком ко мне домой.
«Я давеча на даче был, так там девочка, малая совсем, листья граблями собирала… Я давай ее хвалить, а она – так я ж большая, мне уже пять лет. И граблями так ловко, ловко… А Надежда Андреевна говорит – ты не то что листья в кучу собрать, ты и костер разжечь не можешь.
А на даче хорошо у нас,
Вдруг ушел взглядом куда-то: «Я вот всё думаю, у меня же сегодня с Рее пешка лишняя была, должно быть, я выигрыш где-то упустил. А если бы я слона на b2 расположил, на большой диагонали? Помните позицию?..»
Уже на подходе к дому остановился и, поправляя очки характерным жестом, посмотрел со значением: «Скажу вам, Г., один рецепт. Но применять его следует в случае тяжелой болезни, ежели врачи объявили, что спасенья уже нет. Рецепт этот индийский, проверенный, многие поколения…»
«Да не тяните, В.В., что за рецепт такой, рассказывайте уже…» Пристально глядя мне в глаза, торжественно произнес: «Мочу надо пить!»
«Как, мочу?..»
«А вот так! Собственную! И четырнадцать дней кряду, потому что ежели меньше, эффекта не будет. Организм не перестроится и прока никакого не будет. Я в журнале статью читал и там говорится…»
Вера его к напечатанному была абсолютной. Вера и постоянный контроль: что может и что не может быть вынесено на бумагу.
«Хорошо вы, Г., написали о Мише Тале, всё правильно. Но уж больно откровенно, как-то по-западному. Пусть всё и было так, но даже не знаю… слишком уж по-европейски».
Когда спросил о Тартаковере, которого Смыслов знал лично, стал говорить что-то об остроумии, мяться.
Наконец собрался с духом: «Даже не знаю, стоит ли рассказывать… Может быть, не для печати, Г., но, знаете… регулярно в казино ходил Савелий Григорьевич, особенно если приз какой получал, и всё в казино спускал. Но, может, не стоит писать этого, Г., какой это пример для молодых… Хотя молодые у нас такие пошли, – помните, как Салтыков-Щедрин писал – За червяка присягу под колоколами принять готовы!»
Дома у меня расслабился, выпил белого вина, спрашивал, сколько калорий имеет каждое блюдо – калорийный подсчет в моде был тогда, – а в конце обеда вздохнул печально: «Я, Г., наверное, калорий 1500 навернул, а то и больше, хотя мне салата и фруктов за глаза и за уши хватило бы. А вы – для будущего – запишите рецепт супа вегетарианского. Надежда Андреевна его божественно готовит. Записываете? Во-первых, цветная капуста необходима, во-вторых… И сметаны, сметаны не забудьте, без сметаны Г., совсем другой вкус, знаете…»
Вышли в сад. «А вы, Г., знаете, что не только животные, но и растения чувствуют отношение к ним. Если подходит кто-нибудь с нехорошими намерениями, лист сорвать или покорежить как-то, они даже съеживаются. Вы даже не сомневайтесь, я сам по телевизору слышал, специалист говорил… А тюльпаны, Г., ваши у нас на даче прижились, и лиловые, и красные, но мне белые особенно нравятся…
А я всё думаю между тем, неужели не было выигрыша сегодня с Рее? У вас шахматы дома есть?..»
Во время анализа, разминая пальцы, спрашивал: – «Всё посчитали, Г.? А под атаку попасть не боитесь? Пешка лишняя, конечно, но ведь и мат получить можно…»
«Вы, В.В., завтра с Бронштейном играете, помните первую партию с ним?»
«С Бронштейном? Помню, прислал мне в 40-м году Юдович партии двух украинских шахматистов, выполнивших нормативы мастерские, и заключение дать попросил – достойны ли звания? А мне самому девятнадцать только исполнилось, хоть и числился я членом квалификационной комиссии: ведь в то время всех обязывали общественную работу вести. Просмотрел партии и резюме дал: оба достойны! Было это ровно 55 лет назад, а фамилии их были – Болеславский и Бронштейн. Вот так-то!»
11.9.94. Турнир «Интерполис» в Тилбурге. Прогуливаясь во время тура, отвел меня в сторонку: «Г., меня память подводить стала, прямо кошмар какой-то. Вот смотрите, Гик партию рядом со мной играет, знаете, который книжки с Карповым пишет. Не узнал его, а ведь Гик у меня не раз интервью брал и дома бывал и совсем недавно даже, а тут совсем не узнаю. Ну не может человек так измениться, верно дело во мне…»
«Да не Гик это, В.В., не Гик. Это – Глек, гроссмейстер из Москвы». «Как вы сказали? Глек? Никогда не слышал… Ну прямо от сердца отлегло, а я-то думал: много раз человека видел, а не узнал, совсем стар стал Смыслов. А вы видели, как я вчера с Сейраваном ловко королем на f7 ускользнул и партию выиграл? Так был доволен, что Надежде моей в Москву на радостях позвонил. Вы думаете, следует включить эту партию в избранные? Вы так думаете? Впрочем, Г., всё это от лукавого, от лукавого. Ох, что-то я совсем расхвастался…»
В Тилбурге я долго разговаривал с Ботвинником, потом разбирал на следующий день на магнитофон записанное. Спросил Смыслова: «Что бы мне еще спросить у М.М., – что думаете, В.В.? Я вчера с ним четыре часа кряду говорил…»
«Что спросить? Да я, Г., с ним не так давно о мышлении говорил. И знаете, что понял? Что мышление у Михаила Моисеевича сугубо материалистическое, я бы даже сказал – машинное. Ничего духовного, сплошной рационализм. Наши дачи километрах в двадцати друг от друга, видимся мы пусть и не часто сейчас, но по телефону говорим, и есть, знаете, вопросы, по которым я с ним не спорю.
Вы ведь знаете, что если М.М. сформировал свое мнение о чем-нибудь, не изменит он этого мнения до конца жизни. Впрочем, всё это суета и томление духа, а вот у Михаила Моисеевича и томления духа нет. Ведь Михаил Моисеевич до сих пор “Правду” выписывает и говорит – у нас теперь дерьмократия…»
5.5.1995. Услыхав сообщение о смерти Ботвинника, позвонил ему на дачу. «Да, Г., вот такие дела у нас. Всё казалось – вечный. Что переживет всех нас Михаил Моисеевич, царствие ему небесное… Только не верил он ни в какие царствия, думал, что машина будет всем править… Ведь последняя редакция книги его называется “У цели”, а я всё думаю, а у какой-такой цели, собственно говоря?
Так что стал я теперь, Г., как это говорится – правофланговый? левофланговый? Как вы давеча Тютчева поминали? – “Дни сочтены, утрат не перечесть…” Так вот и я на роковой стою очереди».
14.12.95. Он только что вернулся из Питера. Настроение, по голосу слышно – приподнятое. «Я, знаете, Г., сейчас в Петербурге два раза пел, один – в конференц-зале “Астории”, другой – в Музее музыкальных инструментов. Это бывший особняк графа Зубова, еще Екатериной Великой за особые заслуги ему подаренный, если вы, Г., понимаете, какие заслуги я имею в виду. Туда ведь еще Александр Сергеевич захаживал, так я по такому случаю даже фрак в Мариинке напрокат взял…»
11.9.96. Он вернулся в Москву из Франции, где проиграл матч 1:5 тринадцатилетнему Этьену Бакро. Расстроился невероятно: «Всё, всё потерял – и Эло пункты, и честь! Всё! Но как играл мальчик со мной, как играл! Как подготовлен был! Играет он, значит, дракон, а я – вариант ему, который с Ботвинником в матче применил. Редчайший! Когда не только мальчика, отца его на свете не было. Так он и тут всё знал, новинкой ответил. После матча мне Дорфман говорил – у мальчика уже столько тетрадей с вариантами заготовлено… Я опустошен, Г., совершенно опустошен…»
«Да забыть всё надо, В.В., Забыть и всё… Как вы меня в Тилбурге учили: “Забыть!”»
«Да, вы правы – забыть… Забыть! Но как забыть, когда такой разгром… Иначе и не скажешь: разгром! Форменный разгром».
22.2–3.3.96. Канны. Играли вместе в турнире: сеньоры – французские юниоры. «Пользуюсь ли компьютером? Вы шутите, Г., я и так ничего не вижу, так мне еще и компьютер. Был в Москве какой-то, так я его крестнице подарил, пусть ее мальчишка забавляется…»
Стоял часто на сцене спиной к залу, рассматривая свою позицию на демонстрационной доске. Английский совсем ушел, даже с мальчиками-французами анализировал по-русски. Те стеснялись сказать, что ничего не понимают и только с пиететом внимали вельтмейстеру.
Гуляли в последний день с ним и Надеждой Андреевной по залитой солнцем набережной Круазетт, потом зашли в церковь. Они ставили свечи, крестились, просили о благополучном возвращении в Москву. Потом в рыбном ресторане заказали буайбес, пили розовое вино, расслабились, были хороши оба. Признались: первая горячая пища за всё пребывание в Каннах; что-то в магазине покупали, а так – взяли печений всяческих и кипятильник с собой из Москвы…
Ноябрь 1996. «Пожелайте, Г., мне успеха сегодня: выхожу на большую сцену! Нет, до Большого театра не дошел, но в Большом зале Консерватории пою сегодня вечером. Что? Да весь мой репертуар, а в конце – с хором – “Жили двенадцать разбойников”, помните пластинку в Хилверсуме записанную?..»
Февраль 1997. Я – в Москве. Клуб на Гоголевском. В.В. очень возбужден: только что вышел новый диск, дарит его. Говорит о музыке, о карме, о предназначении, о планах на будущее: «Вы знаете, Г., Страдивари наиболее плодотворно работал с 72-х до 93-х лет. Так что у меня всё еще впереди!»
Ноябрь 1997. Турнир в Хоговейне. Сыграл он там неудачно. После закрытия на следующий день вместе с Надеждой Андреевной – машиной в аэропорт Схипхол.
«Глаза, Г., совсем отказали. Не видел ничего, ну совсем ничего. Думал даже отказаться от турнира, а неудобно: все-таки только четыре участника. Спрашивать у судей, сколько ходов сделано – нельзя. Даже записывать по-настоящему не мог, как-то поднес поближе к глазам собственный бланк, так сам ничего не мог разобрать, каракули какие-то…
… а вы заметили, Г., как я на закрытии пел и верхнее “ля” взял, значит, уже в тенора перехожу… А диск я выпустил фактически на свои деньги – получил от спонсоров только пять тысяч долларов, пришлось свои восемь докладывать…»
Аэропорт. На двоих один чемодан с оторванной ручкой, вместо нее скрученная вдвое бельевая веревка. По виду – куплен чемодан еще в 53-м году в Швейцарии. «Зато ни с каким другим не перепутаешь!»
Попрощались уже, но вдруг отошел в сторону и с истомой душевной: «Вспомнил снова, какую партию вчера ван Вели проиграл… Сначала преимущество очевидное было, потом равно, а потом… – нет, ужасно, ужасно, прямо наваждение какое-то… Повела куда-то руку нечистая сила…» И качая головой, пошел к паспортному контролю.
Уже в глубоко послеперестроечное время вышли однажды из Клуба на Гоголевском. Он оглянулся по сторонам, мы были вдвоем.
«Хочу с вами посоветоваться, Г. Имею приглашение…» – называется южноамериканская страна, экзотическая, далекая, с разницей немалой во времени и температуре. Условия – в высшей степени скромные.
«Что вы, Г., думаете?»
«Странное приглашение, В.В., наверное, надо отказаться».
«Как отказаться? Так ведь приглашение! Да и заграничный турнир! Вы думаете, нужно больше просить?»
Для маленького Васи Смыслова, приходившего с отцом на московские турниры тридцатых годов, Ласкер и Капабланка были не только великими шахматистами, но и иностранцами, инопланетянами. После войны стал он сам регулярно ездить за границу. Что это значило тогда, может по-настоящему оценить только старшее поколение советских людей.
Заполнение различных анкет, проверки на всех уровнях, характеристики, собеседования и инструктажи в райкомах, горкомах, а то и в ЦК партии. Бывало, на документах стояла подпись людей ближайшего окружения Сталина, а то и его самого.
Хотя в последующие времена положение смягчилось, наличие «чистой анкеты», обязательное прохождение всевозможных инстанций, волнение едва ли не до последнего дня, до посадки в самолет, напряжение во время самой поездки – всё осталось прежним.
Эти поездки означали помимо престижности, материальные блага, получение валюты или валютных сертификатов, делавших обладателя их богатым по меркам Советского Союза человеком.
Выезд на международный турнир был событием для любого советского гроссмейстера и значил совсем не то же самое, что для его западноевропейского коллеги. Поэтому едва ли не до самого конца он с трепетом относился к любой поездке за рубеж.
Заграница!
Пение было его страстью. В молодости задумывался о профессиональной карьере. В 1951 году прослушивался в Большом театре, прошел первый тур, но срезался во втором… Думал и о Мариинском (тогда Кировском). Художественный руководитель и дирижер театра Борис Хайкин, выслушав Смыслова, отметил его голос, технику, и согласился принять в труппу. Но при условии: на афише «Пиковой дамы» будет написано: «в роли Елецкого – гроссмейстер Василий Смыслов».
Любимым певцом Смыслова был Карузо и В.В. часто рассказывал, как великий итальянец явился к нему во сне и дал важные указания по певческой технике. Зная, как доставить удовольствие, подарил книгу о его любимце. Жена читала книгу вслух, а открытку, посланную ему из Сорренто, где умер Карузо, видел однажды у него на столе на даче.
В Тилбурге за завтраком к нашему столу в ресторане подсел Эрик Лоброн. Представив их, сказал, что немецкий гроссмейстер тоже увлекается пением. Оживился В.В. – «А как вы это делаете?»
«Обычно я пою по утрам под душем…»
«Нет, я спрашиваю, как диафрагма у вас при этом расположена?.. Вы, Г., переведите ему, что всё дело в дыхании, в дыхании. Поэтому расположение диафрагмы очень важно. Я, например, тоже раньше диафрагму неверно держал. Она должна вся работать, а не только часть ее. Мне Карузо всё рассказал… Пусть симпатичный молодой человек и не сомневается…»
Смыслов встал и для подтверждения своих слов в утреннем ресторанном зале взял несколько нот.
Любил поговорить о современных исполнителях: «Я вот давеча концерт Хворостовского по телевизору слушал. Общее впечатление: голос, конечно, сильный, но недостает ему эмоциональности. В конце, правда, распелся, когда песни неаполитанские пел, а вот когда русские народные – суховато выходило. Технически гладко, но какие-то звуки – нечетки, а у Шаляпина-то ведь как было? Все звуки выпевались. И как! И учитель мой, Злобин Константин Васильевич, царствие ему небесное, тоже меня всегда учил: требуется отточенность звуков, особенно гласных: о, е, а, у… Хотя, слов нет, певец отличный Хворостовский…
А к Злобину я из Москвы приезжал в Санкт-Петербург, слышали о таком городе? Он еще на Фонтанке жил в коммунальной квартире. Соседи? Ну, еще как гневались, ежели из его комнаты постоянно трели раздавались… Но ничего – терпели. Помню еще у него на стене грамота висела: Вся синагогальная общественность отмечает, что кантор Златкин, раньше певший диким голосом, после занятий со Злобиным Константином Васильевичем исправился, и голос его звучит сейчас вполне благозвучно. За что и благодарность выражаем профессору. Было у него много учеников, но не консерваторские. Да консерваторские к Злобину и не ходили, он ведь по другой системе учил. И приезжал я к нему в Петербург по много раз в год, вот и поставил он мне голос. А в первый раз приехал я к нему в 48-м году, было мне тогда уже двадцать семь.
Как я его нашел? Однажды в гостях в Ленинграде у своего приятеля члена-корресподента Академии наук Александра Михайловича Сенкова, большого любителя пения, после исполнения хозяином дома романсов встал Алаторцев и сказал: а вот Василий Васильевич тоже любит петь романсы. А какой у вас голос – спросил артист Нежданов. Бас. После исполнения романсов Нежданов сказал, у вас не бас, а тенор! Поспорили. Хорошо, сказал Нежданов, завтра пойдем к моему другу педагогу Злобину, и он уж точно определит ваш голос. А я потом даже стал крестным отцом дочери Алаторцевых Ирины. Правда, попросила меня об этом жена Алаторцева, сам Володя ведь членом партии был, он буркнул только – я ничего не знаю…
Дожил Константин Васильевич до 92 лет, и я до конца был связан с ним, после него я никогда ни у кого не брал уроков пения, работал один. Ведь чтобы совету Карузо следовать, диафрагму включить, надо было мне полностью изменить манеру исполнения. Всё переделать. Другая манера дыхания, итальянская школа. Это позволяет мне петь всегда, когда я захочу и без какого-либо разогрева. Любимые произведения? Скажу. “Сомнение” Глинки, “Элегия” Массне. А если на бис просили, пел обычно “Клубится волною” Антона Рубинштейна…
А в Москве, Г., меня сам Свешников Александр Васильевич в консерваторию приглашал, знаменитый профессор. Закончите, говорил, консерваторию, будете сами учить. Работа непыльная, сидишь себе, слушаешь, где “ля” надо поправить, где “соль”…
А когда в Маниле на межзональном был, разговаривал с секундантом Юдасина – Некрасовым. Он читать по руке умеет и сказал мне Некрасов, что согласно линии жизни предназначено мне было на самом деле чемпионом дольше оставаться, чем один год. Спросил его еще, как книгу свою назвать, он сразу сказал: “Жизнь, вдохновение и гармония”. Думаю, что как-то похоже и будет называться книга. Шахматы ведь гармоничны именно в таком виде, как они есть. А шахматы Фишера – бред какой-то. Они лишаются гармонии, которая в них заложена.
Я вообще и в жизни и на шахматной доске сразу чувствую, когда гармония нарушена. Вот составлял книгу моих лучших партий, начиная с 1935 по 1991 год, набралось всего 321 партия. Если рассматривать их с точки зрения чистой гармонии, только одна десятая безоговорочно подошла под эту категорию. А вот жизнь, знаете, много шире шахмат, и возможность совершить ошибку тоже много больше. И я всегда остро чувствовал, когда что-то не то делал, и свербило меня это потом, не давало покоя…»
Декабрь 1997. Он в Голландии. Проиграл две партии в Гронингене молодому Морозевичу. Звонит по телефону: «Г., со мной несчастье произошло. Несчастье, несчастье».
«Что стряслось, В.В.?»
«Черти пешку стащили! Получился в партии с Морозевичем ладейный эндшпиль. Ничьей, вижу, скоро должно дело кончиться, активность у меня достаточная. Дай-ка, думаю, проходную свою по линии “b” пешкой “а” подкреплю. Уже собрался было сыграть а3-а4 сыграть, глянь, а нет у меня никакой пешки “а”, не иначе черти увели, прямо наваждение какое-то… Чертовщина, не иначе».
19.1.98. «Вернулся недавно из Стокгольма, играл там в открытом турнире – и начал ужасно, зубная боль – хоть на стенку лезь. Но как зубы вылечили, так и набрал 4,5 из 5… Но вы меня должны, Г., еще кое с чем поздравить… С чем? А в новом рейтинг-листе, как мне сообщили, я сразу 35 пунктов прибавил. Так что, получается, у меня всё еще впереди. Наращиваю Эло!..»
Август 1998. Он только что вернулся в Москву из Вены, где играл в турнире женщин с ветеранами.
«…как было в Вене, В.В.,? В Вене три девицы – вени, види, вици?»
«Какое там вици, Г., я теперь по види больше. А что вици касается, то девицы сами нам чуть вици не устроили. Если бы не Виктор Львович, гигантский плюс набравший, вообще проиграли бы сеньоры. А главная неудача музыкантов постигла: Портиш и я – по минус два набрали, а Тайманов вообще минус семь. Мы с Портишем, значит, всё пропели, а Тайманов, получается, не на те педали нажимал.
Что? В чемпионате страны отказываетесь играть? Ни в коем случае, Г., играть нужно. Побейте пижончиков. На меня посмотрите: полуслепой гроссмейстер, а играет. Но случается, конечно, как в Вене: и меч его выпал из дрогнувших рук, или что-то в этом роде. Помните, как Яков Герасимович Рохлин книгу свою назвал? “Мыслить и побеждать”.
А то – меня возьмите в качестве консультанта. Консультанта с копытом? Вот именно! Вместе что-нибудь напридумаем. Но если уж совсем невмоготу, поблагодарите за высокую честь, скажите, что в следующем году сыграете. А так – ведь в другой раз не пригласят… Хотите практическую игру окончательно оставить? Нет, делать этого не следует. Хоть время от времени, но играйте. Ведь самое главное – что? Найти место шахматам в жизни и определить это место для себя – вот и всё…
А вообще-то я, Г., в шахматах в фатум верю, в судьбу. Вот играл, помню, с Осипом Самойловичем Бернштейном. Дело было в Гронингене в 1946 году. Ладейный эндшпиль на доске – сдаваться надо Осипу Самойловичу, другой на его месте и сдался бы. Симпатичный был человек Бернштейн, адвокат старой школы еще, но игрок кафейный. Ну и начал головой качать Осип Самойлович, да приговаривать – русский его был замечательный: “Ах, жулик московский, жулик московский, так обманул старого дуралея…”
Рассмешил меня Бернштейн, я возьми и сделай ход, не подумав, вот на пат и нарвался. Потом частенько мы в гостинице у меня в номере сиживали, он мне всё партию с Котовым показывал: “Посмотри, Васенька, – говорил, – как я Котова жертвой ферзя обыграл. Мечтал всё до смерти в Россию съездить, антоновку попробовать. Много, говорил, я в своей жизни яблок попробовал, но антоновка…”
Или вот другой случай с того же гронингенского турнира. Играл, значит, я в последнем туре с Лундиным, и начали мы ходы повторять, а ничья мне третье место в турнире давала… Чувствовал, что есть там выигрыш, но вечный шах дал. И действительно – после простейшего хода ладьей я ему мат ставил… Потом точно такую же позицию в партии Чигорина нашел, так Михаил Иванович не упустил такой возможности, конечно… Значит не судьба была мне тогда. Нет, не легкомыслие, нет. Фатум. Вот так: там пол-очка, здесь пол-очка, вот и поделил бы с Эйве тогда второе место…
Да, фатум. Вот с Ботвинником в 58-м году в матч-реванше необъяснимое количество грубейших ошибок было. В одной партии пошел я королем не на то поле, а пойди на другое – надо было сразу сдаться Михаилу Моисеевичу. А просрочка времени? Я видел, что задумался Ботвинник, на время внимания не обращает, а флаг уже зависать начал. Ушел я от стола, а Штальберг, судья главный, рядом, конечно, стоит.
Гриша Гольдберг, секундант Ботвинника, в зале прямо напротив сидит, так и ест М.М. глазами, да сделать ничего не может. Или еще был случай в том же матче. Отложил я позицию безнадежную. И так плохо, и этак. Можно перейти в слоновый эндшпиль – проиграно, в ладейный – то же самое.
Вот мне Бондаревский – он секундантом был тогда у меня – и говорит: бросим монетку. Бросили: выпал ладейник, так там ничью и сделал…»
«В.В., вы ведь с ветеранами известными с раннего возраста играли. И с Тартаковером, и с Бернштейном, и с многими другими. Что вы ощущали, встречаясь с ними?»
«Что ощущал? Уважение – в первую очередь, хотя и закрадывалась мыслишка, молодости присущая: ну что, старикан, соображай побыстрее… Даже по отношению к Ботвиннику такое чувство, признаться, было, хотя он старше меня всего-то на десять лет.
А знаете, с кем мне физически неприятно было играть? С Геллером, царствие ему небесное. Всё верно вы о нем написали, мне Надежда Андреевна читала… Было, было на лицо у него написано: изничтожить соперника, растоптать, а я тоже втягивался в чувства аналогичные и выводило это меня из привычного состояния поисков гармонии за доской. Я уже потом всё понял и потому соглашался с ним порой на ничью в позициях, где еще играть можно было, лишь бы закончить всё поскорее, не впасть в такое же состояние.
Вот ведь у Ботвинника, у Эйве, у Решевского такого ясно выраженного и написанного на лице инстинкта не было, а что Сэмми мог несколько раз подряд ничью предложить, это – другое, это мне не мешало, потому что понимал: делает Решевский это в пылу борьбы. В решающей партии в Цюрихе в 1953 году Сэмми ничью мне предлагал три или четыре раза, но я не обижался на него, потому что играл он всегда корректно… Виделся я с Решевским в последний раз в Москве, на моем юбилейном турнира. Там он выиграл, и я его еще пожурил после партии: “Что это вы, Шмулик, на меня так набросились. Вот если бы я приехал на ваш юбилей в Нью-Йорк…” А он: “Так у меня с вами слишком плохой счет, вот улучшил несколько…” И доволен был очень, всё говорил: “Теперь я больше никого не боюсь, – вот у Смыслова выиграл”. Я ведь его действительно частенько побеждал и в радио-матче Советский Союз – Америка в 1945 году удалось мне выиграть у Сэмми обе партии, и неплохо выиграть. Ботвинник тогда тоже две партии выиграл у Денкера, но Арнольд был все-таки чистым любителем, а Решевский – гроссмейстером высочайшего класса.
А потом мы с ним матч в быстрые шахматы сыграли, закончился он 2:2, без ничьих, причем интересно, что все партии выиграли черные. В последней при счете 2:1 в мою пользу были у меня белые фигуры, да и лучше было, но Шмулик победил и сравнял счет.
Замечательный ли был шахматист Решевский? Выдающийся, конечно. Хотя дебютную теорию не знал досконально, были дебюты, которые Решевский разыгрывал превосходно, защиту Нимцовича, например, да и ферзевый гамбит тоже играл прекрасно. Прощались мы с ним тогда трогательно, обнялись, как чувствовали, что на этом свете уж больше не свидимся.
А когда я с Ботвинником играл, возникали по ходу матчей время от времени напряженные ситуации. На шахматной доске – само собой, у нас, знаете, была масса результативных партий, но я не о том, об отношениях вне шахмат. И заметил я, что ежели, несмотря на конфликтные ситуации, отношусь к сопернику с уважением, то и играю лучше. Такое отношение душу очищало, и мог я сосредоточиться только на доске и фигурах. А когда раздражение перевешивало и эмоции захлестывали, уходило вдохновение и результаты снижались…»
Июнь 1999. Турнир памяти Петросяна. Москва. Гостиница «Космос». В казино гостиницы каждый вечер разыгрывается машина. Вглядываясь почти ничего не видящими глазами, терпеливо ждет, что именно его номер выиграет. Всякий раз после появления цифр на табло смеется: «Опять мимо денег проехали!» Но видно, что действительно надеялся и верил.
1.1.2000. Поздравил с Новым годом. Трубку взяла Надежда Андреевна: «…вышел вчера В.В., как всегда, к гаражу – костей снести: у нас пес во дворе живет, вот В.В. его и прикармливает. Возвращается через четверть часа, а я ему говорю – Ельцин в отставку ушел! Смеется Смыслов – не успеешь на минутку выйти пса покормить – президенты от престола отрекаются!»
7.8.2000 «Знаете, Г., рядом с нашей дачей вырубили вековые сосны и начали строительство – чего бы вы думали? – Гаража! Раньше у нас всё было запрещено, а теперь – наоборот – всё разрешено, всё можно. Особенно, если денежки есть… Прямо как у Чехова – при чем здесь вишневый сад, когда деньги нужно зарабатывать!
Мы с Надеждой Андреевной только что с Анатолием Евгеньевичем разговаривали, он лучше нашего в таких делах понимает. Так он прямо сказал – ничего поделать нельзя, надо в кооператив идти, он всё решает. Не думал я, что на старости лет о таких проблемах придется думать, а вот пришлось. Как там Пушкин писал – “И сам, покорный общему закону, переменился я…” Так, кажется. А вообще, все беды в наше время, Г., от бездуховности. Нужно, в первую очередь, Ленина с Красной площади убрать, захоронить где-нибудь, а Сталина – в Грузию отправить, иначе не будет прока в нашем отечестве…»
Надежда Андреевна – на втором плане: «Да уж, конечно, раньше лучше было, ведь когда мы в Ленинград приезжали, всегда в “Европейской” останавливались, за номер пять рублей платили, а теперь что?»
Март 2001. Торжествующе: «Составил 64 этюда! Приближаюсь к сакраментальной цифре 66. Хотите продиктую? Есть карандаш и бумага? Или так запомните? Вы, Г., говорите, что Тимману мои этюды понравились, селезнёвские напомнили? Яну привет, конечно, передавайте, только этюды мои не похожи ни на селезнёвские, ни на григорьевские. Смысловские этюды! Какой темы последний этюд? А кто его знает. Моя тема! Смысловская! Никогда еще такой темы не было… Вы, Г., узнали, хотят ли издать книжечку моих этюдов в “New in Chess”? И сколько предлагают? Всего-то? Пусть к этой сумме еще нулёк пририсуют, а то и два, я ведь не кто-нибудь, а седьмой чемпион мира! А спонсоры? У них что там спонсоров нет?..»
Слово «спонсор», прочно вошедшее в русский язык, звучало для Смыслова совершенно абстрактно, а весь Запад представлялся огромным магазином «Березка», разве что много улучшенным, где каждый мог выбирать всё на свой вкус и без ограничений.
Постоянное участие в турнирах ван Остерома, где действительно не хватало разве что птичьего молока, еще более способствовало этому представлению. После упоминания тысяч долларов мог спокойно сказать – да я за это цельных сорок рубликов отвалил – не давая себе труда вдуматься, насколько ничтожной является эта сумма по сравнению с только что упоминавшимися им.
Регулярно выезжая на Запад в течение шестидесяти лет, он имел очень смутное представление о ценах за товары и услуги. Гуляя в деревушке под Тилбургом, доходили до церкви, когда и заглядывали в нее. «Цифры какие-то устрашающие – ужаснулся в первый раз, останавливаясь у лоточка со свечками. – 50, 100 – неужели это в гульденах?»
«Да нет, В.В. – это в центах, в центах».
«Точно знаете, Г., что в центах? А то неровён час…»
«Точно, точно, В.В.»
«Ну тогда можно и свечечку поставить…» Предлагал: «А хотите, Г., я и за вас поставлю? Вы хоть и не христианского вероисповедания, но для души всяко не повредит».
Тогда же в Тилбурге заходили то в один, то в другой банк. Он привез с собой из Москвы 90 норвежских крон мелкими купюрами (что-то около 30 долларов тогда) и хотел их поменять по «самому хорошему курсу». Оправдывался: «Я ведь только пиратские комиссионные им не желаю платить…» – и подкреплял свои аргументы народными мудростями: «копейка – рубль бережет», «свой глазок-смотрок», «как не богат, а копейке рад». Когда я уговорил его всё же обменять деньги в каком-то банке, вздохнул только, открывая бумажник: «М-да, Андрюша Лилиенталь сказал бы здесь – с паршивой овцы хоть шерсти кусок…»
Октябрь 2001. Амстердам. Снова ван остеромовский турнир женщины – ветераны. Он только что выиграл у Алисы Галлямовой. «Г., вы помните анекдот о племяннике, получившем приглашение от ослепшего дяди в Америке приехать и бизнес перенять. Идет в КГБ. Там советуют написать письмо: дело продать, а деньги переслать в СССР. Получают ответ от дяди – я ослеп, но с ума еще не сошел… Так и со мной: девицы полагают, что я ничего не соображаю. Может, я ослеп, но с ума еще не сошел. Они думают, что ежели я Ксюше проиграл, то все у меня выигрывать будут…»
Ласковым именем Ксюша В.В. называл китайскую шахматистку Кси-Юн.
«Да, девицы… Помню, сели мы с Болеславским и Сокольским пулечку преферанса расписать, дело уже после войны было. Хватились, а карт и нет. Тут вспомнил я, что незадолго до этого из Швеции колоду привез с девицами, и одна девица краше другой. Болеславский, как карты те увидел, так и воспротивился. “Пустое, – говорил, всё пустое…”
Мы с Сокольским Алексеем Павловичем насилу его уломали. У Сокольского ведь, царствие ему небесное, в каждом городе тогда племянница жила, но это, Г., другой уже рассказ… Так вот, играем мы, играем, и заказал Исаак Ефремович семерную игру и простую довольно-таки, но сел без двух. Засмотрелся на девиц, наверное… Бросил карты в сердцах: “Горе, говорит, горе, не буду больше играть этими картами”. На том игру и кончили. Ах, девицы, девицы. Вы обратили внимание, Г., – ежели дама в темное одета, значит хочет привлечь к себе внимание? Не обратили? А зря. А так, помню, меня еще Найдорф учил, как на вопросы отвечать южноамериканских синьорит: Senor occupado? No. Casado? Muy poco. Cuanto hijos tiene? No hijos![1] Запомните, может, еще пригодится вам…
Вы говорите, Г., гроссмейстеры молодые сейчас больше в покер играют? Что ж, на то она и молодость, ведь и Александр Сергеевич в свое время картишками баловался, а про Тартаковера я вам уже рассказывал. Чуть денежки заведутся – в казино бежал Савелий Григорьевич…»
Жили и играли в гостинице «Краснапольский» на площади Дам в самом центре Амстердама. Приболели с женой оба, но и здоровые в ресторан не спускались, предпочитая закупать провизию в ближайшем супермаркете и, пользуясь нагревателем, делать кофе или чай в гостиничном номере.
Оставили в номере Надежду Андреевну, отправились за провизией, спустились вниз. В лобби гостиницы – девушка за фортепиано. Шопен. Стоял, закрыв глаза, прислонившись к колонне. Дослушал до конца. «Браво, барышня!» И – высокий, неуверенно выбрасывающий ноги вперед, не спеша тронулся в серый амстердамский день.
Сделали остановку. Рассказывает, как Дуз-Хотимирский еще в 1939 году объяснял ему, что слово «борода» – это фактически без «в» три «е»: Борода – это бор и ода. Бор – это лес, ода – это стих. А почему лес – стих? Потому что безветрие. Вот борода и есть: без “в” три “е” – безветрие.
«А знаете, Г., как однажды Дуз-Хотимирский ночью завернулся в простыню и пришел в гостинице в комнату к Верлинскому. “Ты завтра играешь с Дуз-Хотимирским, ты должен ему проиграть”, – сказал Дуз замогильным голосом. Но Верлинского провести не удалось и выиграл на следующий день Верлинский».
На площади Дам – людское столпотворение. Орды туристов: языки – всевозможные, запахи – амстердамские. Услышал музыку: «Давайте подойдем…» Подошли. Мужчина в шотландской юбочке, нажимая ногами на трещотки и дудя во всевозможные дудочки один создает подобие оркестра. Подошел ближе. Еще ближе. Вгляделся в того почти невидящими глазами. Пошел взглядом вниз – юбочка. Перекрестился размашисто: «Господи, Твоя воля…» Привыкший ко всему дудочник даже не шелохнулся. «И у нас, Г. то же самое: как не включишь телевизор, пляски какие-то африканские, да завывают при этом так…»
Вокруг оживление, крутятся карусели, огромное колесо обозрения, фокусники показывают свое нехитрое искусство, человек, весь покрытый голубями, позирует туристам, серебряный рыцарь, застывший на постаменте, стоит не шевелясь, откликаясь только на звук падающей в шляпу монеты, а Василий Васильевич рассказывает, что именно сказал Абрам Исаакович Рабинович в Москве 1936 года на Стадионе юных пионеров, и уже начинал накрапывать амстердамский дождик.
В магазине: «…эту баночку “Нескафе” мы в гостинице употребим, а эту – с собой в Москву возьмем. Еще Михаил Моисеевич говорил, что не следует покупать “Нескафе”, у нас расфасованное. Если вы понимаете, конечно, что я имею в виду, Г. “Мы, педа́гоги, утверждаем: надо делать именно таким образом, иначе может произойти ката́строфа…” – как говаривал Петр Арсеньевич Романовский. А то помните, как Ноздрёв велел принести особенную бутылочку, которая была одновременно и бургоньоном и шампаньоном вместе? Да пожалуй, еще селедочки возьмем, да сырца голландского. Сырец, что вы в последний раз привозили, не очень у нас задержался…»
2.12.2001. «Читали, Г., что давеча Давид Ионович про меня в “64” написал? Не читали? Поставил Давид Ионович под сомнение мой успех швейцарский в 53-м году. Ну, получите журнал, прочтите, не буду вам пересказывать. Обижен очень Дэвик. Так что, собираюсь писать ему ответ. Ответ турецкому султану, помните? Или – наш ответ Чемберлену!
Или вот Бебчук интервью со мной опубликовал… Что, мол, турнир в Остенде – моя лебединая песнь, что я теперь только этюды сочиняю, да и те с дырами. Так я, знаете, главному редактору письмо отправил, что не говорил я того, а Бебчук сам всё придумал…»
Март 2002. Смыслов позвонил сам (случается крайне редко) на следующий день после вчерашнего телефонного разговора.
С места в карьер: «Исправление этюда, Г.! Ошибочка во вчерашнем, что вам продиктовал, вкралась. Конь, Г., должен стоять на f8 – иначе не решается этюд. А то напечатают с конем на f4 – стыда ведь не оберешься: Смыслов глупости какие-то придумывает». (На следующий день получил и-мейл от Сергея Розенберга, проверявшего этюд В.В. на компьютере: этюд не исправлять, оставить первоначальную редакцию, паника оказалась ложной).
Я (колеблясь): «А вот вчера, после того как мы поговорили, В.В., увидел сообщение: Багиров умер…»
«Володя? Ну, царствие ему небесное! Шестьдесят три? Только? Молодой еще человек… Играл он Алехина и сильно играл, но однажды удалось мне его обмануть… Кстати, если вы думаете, что и при коне на f8 в этюде вчерашнем побочное решение имеется, то это не так, ферзь с b1 на е4 выскакивает…»
Как и многие, достигшие преклонного возраста, он не очень любил, когда ему сообщали о смерти, об умерших коллегах, которых нередко знал всю жизнь. Здесь, конечно, и бессознательное чувство отстранения от неизбежного и неумолимо приближающегося.
К горечи сообщения об умершем у него примешивалось чувство бегуна на длинные дистанции, продолжающего бег, несмотря ни на что. Стайер не должен поддаваться эмоциям ни по поводу сошедших с дистанции сверстников, которых уже почти и не осталось, ни по поводу людей моложе его самого.
Давно перейдя полосу, где «снаряды рвутся всё ближе», Смыслов тоже инстинктивно отстранялся от этой эмоциональной нагрузки: известный защитный рефлекс организма и обязательное условие долгого пребывания на земле.
Март 2003. Сказал ему, что вчера со здания Думы сорвали российский флаг, в течение часа развевался старый советский, с серпом и молотом.
«Да что вы говорите, Г., флаг сорвали?»
И без запинки с выражением:
Вы, Г., еще молодой человек, вы таких стихов не знаете, а у меня крепко в памяти сидит. Как запало лет 70 тому, так и сидит…
А вот еще помню случай – перед Олимпиадой в Ницце в 74-м сломал руку, машину заводил, а тут мне на Лазурном берегу сеансы давать, и давал их левой рукой, но что интересно, к концу сеанса правая рука тоже начинала ныть. И вот приехали мы как-то в Сан… Сан… Сан-Максим, кажется. Сидим мы вечером, значит, в ресторане, а за соседним столиком Симона Синьоре, у нее там вилла была. Меня и надоумили: актриса знаменитая, мировая знаменитость, не хотите ли взять у нее автограф. Ну, я за автографами особенно не бегаю, но, думаю – знаменитая актриса… Подошел, меня представили. Тут прищурилась Симона Синьоре, испытующе на меня посмотрела и говорит: “А почему это Ива Монтана у вас в Советском Союзе не любят?” Отвечаю: “Вот не знаю, я ведь не политик, а всего лишь шахматист…” Дала мне Симона Синьоре автограф, а когда мы к столу нашему вернулись, там уже две бутылки шампанского стоят, да отличнейшего качества – в подарок значит от нее…
…спасибо Г., за конфеты бельгийские, всё нам передали, очень уж моя Надин большая охотница до этих конфет, но коробку пока не открывали, всему свое время. Спасибо и за луковицы, посадим скоро. А те, что вы пару лет назад привозили, не выдержали испытание временем. Что значит? А значит, что мы сами виноваты. Ошибочка вышла: посадили мы их недалеко от улицы, прямо у забора, да вы ж знаете, какой у нас забор… Нет, не срезали, хорошо бы срезали. Прямо с корнями и выкопали, а жаль, чудно цвели ваши тюльпаны…
А я вот собираюсь в Капдаг, но еще на дачу надо съездить, сосед наш ограду строит, хочет полметра земли у нас оттяпать по периметру. Не так и мало. Вот ведь какая жизнь у нас теперь. Раньше отношения хорошие были, а теперь вот – и заявления надо писать, и вообще… Молодой человек, сорока лет примерно. А открытка ваша с Франциском Азизским из Италии, так где он птицам проповедует, получена. Спасибо, что не забываете, да и открытка хороша…»
21.2.2004. Москва. Звонок около восьми утра. «Я вас, Г., не разбудил, чаем? А время то сколько сейчас? Восемь? А мы только сейчас проснулись, сколько времени не знаем, вот Надюша и говорит, надо Г. позвонить… А то мы еще ночью просыпались, я и лба перекрестить не успел, и вместо молитвы “Отче Наш” Надин моя радио включила. Услышали: без десяти два ночи. Ну, Надюша сразу радио слушать: что передают? Она ведь у меня всё слушает. Всё, что передают, всё и слушает. Так и “Вечернюю Москву”, которую я по старой памяти выписываю, она от корки до корки прочитывает, да и шахматную газету тоже – вы видели какие там буковки? Она таким путем глаза свои лечит – это после операции-то, а потом профессору, который ей операцию делал, жалуется, что у нее с глазами нет полного порядка… А как там, Г., малыш этот – Карлсен – очень он мне понравился… Надюша, слышишь, что Г. говорит – победил вчера мальчик Сережу Долматову атакой в двадцать ходов… У вас сегодня, кстати, время на обед есть? Заглянете к нам?»
В тот же день у них дома на одиннадцатом этаже большого высотного дома на Кудринской площади, которую В.В. называет по старой памяти площадью Восстания. Мебель пятидесятых годов, на обеденном столе ералаш: ваза с фруктами, настольная лампа, к лампе прислонена иконка, совсем простенькая, открыточка с изображением какого-то святого, стопки только что вышедшей книжки его, тарелки, тарелочки, открытая коробка конфет. Рядом – шахматный столик с какой-то эндшпильной позицией.
«В.В., что это шахматы у вас такие неказистые…»
«Как сказать, Г., этими шахматами мы еще с Левенфишем пользовались, когда книгу о ладейных эндшпилях писали. Привык я к ним, а так – у меня много всяких имеется, даже есть комплект – не поверите! – из зуба кашалота сделанный. Мне его в 57-м году подарили, когда я у Ботвинника выиграл. Не знаю, где он сейчас и обретается. Наверное, валяется в каком-нибудь шкафу…
Ах, Григорий Яковлевич, Григорий Яковлевич! Левенфиш ведь мне за победу во Всесоюзном первенстве школьников лично первый приз вручил – часы “Лонжин”. И часы у меня эти тоже где-то хранятся. Я ведь мальчиком еще следил за партиями матча Левенфиш – Ботвинник в 1937 году, и партии эти и сейчас хорошо помню. Был Григорий Яковлевич тогда в блестящей форме и играл замечательно, и матч не проиграл, и звание чемпиона сохранил. А ведь известно, что чемпионат страны в Тбилиси был рекомендательным для посылки на АВРО-турнир. Но отправился тогда Михаил Моисеевич куда надо, а у Григория Яковлевича не было столь высоких знакомств, это и сыграло решающую роль. Был к тому же Ботвинник очень правильный молодой человек, а Левенфишу к тому времени уже под пятьдесят было, хотя, нет слов, хорошо играл тогда Михаил Моисеевич, но я о правовой стороне вопроса говорю… Да уж, конечно, невыездной стал Григорий Яковлевич от того, что войной пошел на Михаила Моисеевича, опрометчивый поступок совершил. Потому и комментировал Григорий Яковлевич партии, которые я у Ботвинника в матче выигрывал, что и говорить, с немалым удовольствием…
А когда на турнир в Питер поехал в 1939 году, наблюдал я за ним с большим интересом, и был Левенфиш для меня примером во всех смыслах. Играли в том турнире и Керес с Решевским. Официально назывался турнир тренировочным. Решевский спросил еще тогда, отчего турнир называется тренировочным. А ему сказали – от того, что в турнире призов нет, вот от того и тренировочный.
Помню еще, играл Левенфиш с Флором и в эндшпиле грубо ошибся и проиграл партию, хотя техника у него была вообще высокая. Тогда из публики спросили еще, а почему вы здесь так не сыграли, пассивно обороняясь? А он в сердцах так отвечал: что же я до утра здесь играть буду, что ли… Но уже через пятнадцать минут сел за другую отложенную с Ильей Рабиновичем и выиграл. И был уже в благодушном настроении. Фигуркой за анализом пристукивал, так мол и так, так и этак. Мог и вспылить Григорий Яковлевич, эмоционален был. Был он игрок, и игрок зачастую азартный, в отличие, например, от Романовского, который больше был романтиком, педагогом, методистом, учениками был окружен. Понимал ли Левенфиш, что такое советская власть и в каком государстве живет? Всё, всё прекрасно понимал Григорий Яковлевич, и лучше многих еще понимал…
Левенфиш ведь с батюшкой моим в том же Технологическом институте в Петербурге учился. Высокоинтеллигентнейший был человек, а жизнь вел бедную. Нуждался очень материально, выступал во многих местах, чтобы деньги заработать; и на старости лет был вынужден это делать. Относился Левенфиш ко мне с большой теплотой, да и я любил его очень.
Уже в последние годы пришел он ко мне как-то с кипой листов – рукописью своей книги по ладейному эндшпилю, попросил проверить. И провели мы с ним много дней под этой вот лампой из севрского фарфора, которую вы видите, за анализом, за разговорами. Это он сказал, что фарфор севрский; я знал, что лампа старинная, а вот Григорий Яковлевич сразу определил. Я проверял его анализы, где и уточнял, но всю черновую работу он сделал. И это я настоял, чтобы на обложке имя Левенфиша первым стояло, хотя в издательстве по-другому думали.
Единственный раз не могли мы прийти к соглашению, как написать: отрезанный король, обрезанный король – смеялся всё Григорий Яковлевич.
До сих пор сердце гложет, что не был на похоронах его. Помню, была отложенная позиция, кажется с Хасиным, доигрывал ее в день похорон Левенфиша, всё пытался выиграть, да и не выиграл, конечно. Вот до чего тщеславие-то, Г., доводит…»
Книга Левенфиша и Смыслова «Теория ладейных окончаний» выдержала не одно издание и была переведена на много языков. Только третье издание вышло в Советском Союзе тиражом в 100 тысяч (!) экземпляров. Когда у Юдит Полгар спросили о любимой шахматной книге, Юдит долго не раздумывала: «Левенфиш и Смыслов “Теория ладейных окончаний”. Они же чаще всего встречаются, а в книге так всё просто объяснено».
Рядом с шахматным столиком стул с наброшенной поверх спинки накидкой с белыми шариками. Смыслов: «Очень, очень, говорят, для спины хорошо. Ты сидишь, а спина массируется тем временем сама собой… У нас квартира захламленная, полный хаос, ничего не найдешь. Всё в чемоданах, столько этих чемоданов. И все с фотографиями да с программками, грамотами, письмами. Ума не приложу, что и делать с ними. Надо бы разобраться, да всё руки не доходят. Фишер вот, знаете, не любил громоздкие кубки, только место, говорил, занимают. Бобби больше деньги предпочитал. Мне кажется, Г., что у Надежды Андреевны на кухне что-то пригорает…»
Голос из кухни – «…да ничего у меня там не пригорает, это кажется только Василию Васильевичу, у меня всё стоит на медленном огне, зря на меня Смыслов напраслину возводит…»
Называет жену Надежда Андреевна, она его – Василий Васильевич, иногда Смыслов. Со стороны – гоголевские старосветские помещики, перенесенные в Москву XXI века.
«Нельзя было глядеть без участия на их взаимную любовь. Они никогда не говорили другу “ты”, но всегда “вы”; вы, Афанасий Иванович, вы, Пульхерия Ивановна. “Это вы продавили стул, Афанасий Иванович?” – “Ничего, не сердитесь, Пульхерия Ивановна: это я”. Они никогда не имели детей, и оттого вся привязанность их сосредоточилась на них самих.
“Мне кажется, как будто эта каша – говаривал обыкновенно Афанасий Иванович, – немного пригорела; вам этого не кажется Пульхерия Ивановна?”
“Нет, Афанасий Иванович; вы положите побольше масла, тогда она не будет вам казаться пригорелою, или вот возьмите этого соуса с грибками и подлейте к ней”.
“Пожалуй, – говорил Афанасий Иванович, подставляя свою тарелку, – попробуем, как оно будет”.
“А что, Пульхерия Ивановна, – говорил он, – если бы вдруг загорелся наш дом, куда бы мы делись?”
“Вот это Боже сохрани!” – говорила Пульхерия Ивановна, крестясь.
“Ну, да положим, что наш дом сгорел, куда бы мы перешли тогда?”
“Бог знает, что вы говорите, Афанасий Иванович! Как можно, чтоб дом мог сгореть: Бог этого не допустит”.
“Ну, а если бы сгорел?”
“Ну, тогда бы мы перешли в кухню. Вы бы заняли на время ту комнатку, которая занимает ключница”.
“А если бы и кухня сгорела?”
“Бог знает, что вы говорите! Я и слушать вас не хочу! Грех это говорить, и Бог наказывает за такие речи”».
«Да не приставай ты к человеку, Надежда Андреевна. Если захочет, сам возьмет, видишь, у него еще тарелка полна. Ах, Надежда, да что же ты голову, Г., морочишь своими россказнями. Ты у меня прямо как та жена у Чехова, которую муж в отсутствии логики упрекает. Как те дворовые мальчишки: “А у нас блины ноне. А к нам солдат пришел”. Знаете, Г., вчера привезли нас в гостиницу “Космос” на презентацию. Морозно, скользко, шофер – давай мне помогать, а я ему: “Надежду, Надежду, спасайте…” Да, не зря говорят – надежда умирает последней». Обнимает жену. Та смотрит на него влюбленными глазами: «Ах, Смыслов, Смыслов…»
Я: «А почему бы вам, Надежда Андреевна, не взять кого-нибудь в помощь по хозяйству, а то вы вот всё сами хлопочите…»
В. В.: «Да, что вы, Г., у нас ведь страна – бандитская. В газетах читаешь, по телевизору видишь, ужас что делается, а мы люди немолодые уже, так что неровён час…»
Н. А.: «Машину продали, вот и на дачу ездим редко, а раньше всё время на даче были…»
В.В.: «А это оттого, что Надежда Андреевна на подъем тяжела стала, а, Надюша?»
Н.А.: «Да, что ты на меня напраслину возводишь, Василий Васильевич, это ведь всё из-за тебя. Раньше ты и книги все писал на даче, там в кабинете все твои книги и написаны, а теперь не видишь ничего, вот и не ездим…»
В.В.: «А вот в прошлом году митрополит Питирим умер, я его вчера во сне видел, дружны мы были очень. Одет митрополит был чин по чину, всё как полагается, но – босой. Интересно, что бы это значило? А он мне говорит: только что с Вергилием разговаривал… Занятно! Был я как-то у митрополита в монастыре, подвел он меня к иконам, благословил, потом попросил спеть что-нибудь. Я ему про двенадцать разбойников и атамана Кудеяра спел. Смеялся митрополит: оказывается, когда он в Духовной Академии преподавал, имел репутацию придирчивого и строгого крайне и частенько “неуд” ставил ученикам. Однажды пришел в аудиторию, а на доске огромными буквами выписано – КУДЕЯР. Очень видный был мужчина митрополит Питирим, дамы по нему прямо с ума сходили. У нас где-то и фотография его есть, да, наверное, не найти уж».
Садимся за шахматы. «Этот столик мне сосед по этажу подарил, дипломат бывший, он к нам заходил иногда, а теперь ему уже никакой столик не нужен… А вот, взгляните, Г., на мой последний этюдик, долго он у меня не вытанцовывался…»
Часа в три стали прощаться. Меня берет под локоть, говорит жене: «Хочу Надюша, с Г. выйти, сказать ему кое-то…» Сердце сжалось: вот оно! В холл вышли просторный. Остановились у дверей соседней квартиры: «Геннадий Борисович, хочу у вас совета просить…»
Понимаю важность момента, молчу. «Вот соседи – видите – дверь входную темно-коричневой краской выкрасили, может и нам то же сделать, или оставить всё как было? Что думаете?..»
26.2.2004. Москва. «Мне вчера, Г., Гик позвонил и предложил быть комментатором партии, которую читатели газеты с Корчным играть будут. Виктор Львович получает какой-то гонорар, а мне было предложено просто так комментировать, на общественных, так сказать, началах. Какой газеты? Да «Московский комсомолец», там Женя Гик очень Анатолия Евгеньевича ругает. Почему? Да раньше они книги вместе писали, ну как писали, известно: Гик книгу писал – Женя ведь у нас очень быстро пишет, а Анатолий Евгеньевич имя свое, значит, давал. И вот как-то они не поделили чего-то – ах, деньги, деньги, люди гибнут за металл, вы же знаете, Г., деньги всегда всему виной… И приходит, значит, Гик к Карпову по части гонорара какой-то книги совместной, за границей вышедшей. А Анатолий Евгеньевич и говорит ему, что книга эта не только никаких доходов не принесла, а одни только убытки, так что мы с тобой не только доходы должны делить, но и убытки. Гик шутки этой не понял и с тех пор ругает Анатолия Евгеньевича, и ругает самым жутким образом.
А шутки понимать надо. В свое время к нам частенько Гейлер захаживал. Григорий Моисеевич был чемпионом Женевы еще до революции, интеллигентный человек, а дом у нас открытый был, и все бывали, и Майзелис, и Кан, и кто только не заходил. Надежда ведь у меня хозяйка на славу… Да-а, Гейлер. Пропал вдруг человек, нет Гейлера и нет, как сквозь землю провалился. И вот спустя три месяца является. Мы к нему – что? как? Оказывается, рассказал он нам в последний раз о беде, с ним приключившейся, как сидел он в туалете, дернул за цепочку, и какой-то свинцовый брусок откуда-то сверху прямо на голову ему и свались… Получил он, значит, травму и серьезную, ну а мы, конечно, смеялись очень, когда он нам эту историю рассказывал, а Гейлер возьми и обидься. Так что шутки понимать надо. Получается, что не понял Гик шутки Анатолия Евгеньевича…»
30.4.2004. «…вот составил миниатюру, пешечный эндшпиль, есть у вас под рукой карандаш? Ну это так, пустячок, а вот я над сотым этюдом сейчас бьюсь, всё никак у меня не вырисовывается. Это Перваков Олег мне сказал: хорошо бы еще с десяток этюдов сочинить, до ста довести. Я подумал еще – да как же я их сочиню, когда и вдохновения нет и не вижу почти ничего. А вот Господь помог, и идеи прямо так и посыпались одна за другой.
Хочется, чтоб было посложнее, да поизящнее. Сделал было, да дали компьютеру проверить. Так арифмометр чертов нашел дыру в одном месте. Единственное, что радует – компьютеру теперь подвластны позиции с шестью фигурами на доске, но с семью ему потруднее придется, потому что там 300 грузовиков внутренностей понадобится, число позиций возрастает ведь в геометрической прогрессии. Помните сказку о радже и зернышках пшеницы? Это с семью фигурами, а ежели все фигуры будут задействованы, может оказаться, что шахматы просто математическая задача, не более того.
Это мне Женя Свешников недавно излагал. О том, что на е4 лучше всего с5 отвечать, а после е5 инициатива белых сохраняется. Что шахматы – это на самом деле математическая задача, что компьютер скоро всем позициям точную оценку даст. И здесь я согласился, хотя когда дело до всех фигур дойдет, выяснится, что и жизнь человеческая тоже математическая задача, а ответ на нее знает только один Господь Бог.
Слышал от многих, что вы, Г., писательским даром обладаете, очень хвалили вашу последнюю книгу, говорили, что…»
«Ну уж не знаю каким даром, а книгу я вам, В.В., еще в прошлом году подарил».
«Действительно. Надин моя прочла пару рассказов, но теперь у нее самой проблемы с глазами, на днях должны катаракту вырезать… А я вам вот что скажу, Г., – вы всё о шахматистах пишете, а вот написали бы, если есть к этому расположение, что-нибудь в другой сфере. Я слышал, одна американка, не писательница даже, написала что-то, а ей тут же миллион отвалили! Так и вы могли бы миллион заработать, так что, Г., дерзайте…»
«А к чему мне миллион, В. В.? Да и зачем дерзать, мне что, памятник рядом с Гоголем поставят?»
«Какой вы имеете в виду памятник, Г.? Тот, что на Гоголевском стоит, помпезный, или во дворе дома на Суворовском бульваре, если память не изменяет? Тот мне больше нравится… Там Гоголь сидит со склоненной головой, в задумчивости. О жизни, значит, думает Николай Васильевич. Помните, Г., если мы уж Гоголя вспомнили, что сказал Николай Первый после премьеры “Ревизора”»?
«Не помню. Кажется, понравился “Ревизор” царю».
«Понравился-то понравился, только посоветовал он Гоголю финал переделать: а то приезжает государственный чиновник – и всё. А надо бы – посоветовал царь – показать после этого, что улучшение наступает. Николай Васильевич царя не послушался, исправлять ничего не стал, а совсем наоборот – за границу уехал.
…а знаете, Г., обнаружил я недавно письмо Либерзона Володи, царствие ему небесное. Это Надежда Андреевна, когда получено было послание сие, запрятала его от меня почему-то. Показалось ей что-то в том письме фривольным. А на самом деле Володя был романтик, и откровенный очень, и честный, а в письме том писал об увлечении своем одной женщиной, красавицей, в Израиль из Польши приехавшей, за которой тогда ухаживал. И огорчался очень Володя, что любви здесь одной недостаточно, женщины ведь расчетливы, здесь еще миллиона два нужно… Так что, Г., поняли теперь, для чего миллион нужен…
Я ведь Володе сильно помог в свое время: когда квартиру ему в Москве пробивали. И получил квартиру Володя в конце концов. Не забывал этого Либерзон, вот и письмо потому, наверное, начал: “Мой дорогой друг!” А когда мы с Надюшей в Израиле были, возил нас он по святым местам, но больше всего мне запомнился водный источник, целительную силу имеющий, еще в Библии помянутый. Около того источника Иисус сам с учениками сидел…
Но больше мне запомнился мосточек, по которому надо было пройти, а мосточек шаткий такой, внизу же – крокодилы. Прямо фильм ужасов смотреть не надо: у кого ермолка упадет, если вниз посмотрит, у другого фотоаппарат. Но мы с Надин решились, все-таки, по этому мосточку пройти, уговорил нас Володя. А в самом конце, когда кажется, что уже и нет никого, штук семь крокодилов – прямо страсти Господни, неровён час, вниз упадешь… Хотя, если бы вы вниз упали, вас крокодилы могли и не тронуть – за своего приняли бы, как никак – Крокодил Гена. Неужели никогда не были? Будете в Израиле, обязательно пройдите по этому мосточку…»
Май 2004. Москва «А у нас, Г., академики какие-то взбунтовались, против Бога пошли, слышали? Ведь два направления есть – одно божественное, другое считает, что наука – всё. Это, понятно, от гордыни большой. Человек, мол, сам всё может. А мне приятель мой, врач, Бунин Иван Андреевич, говорил, что в человеке столько еще загадок, что врачи до сих пор теряются иногда.
А как ваш Гийсен, он ведь шейку бедра сломал? Восстанавливается? Что? Надеется в феврале снова в Москву на “Аэрофлот” приехать? Вы, Г., Наглиса Бориса Павловича знали? Так Наглис спрашивал в таких случаях: надеешься? Наивный человек ваш Гийсен. Ему бы, дай-то Бог, с ходунком расстаться, а не об “Аэрофлотах” думать.
… а новости у нас такие, что гостиницу “Москва” снесли, и теперь там вообще хотят пустое пространство оставить. Вид, говорят, оттуда замечательный открывается. А я ведь помню, когда на этом месте трамвай ходил, а в Охотном ряду всякой всячиной торговали. Было это – в конце двадцатых годов, что и говорить, далекие времена.
Что целыми днями делаю? Больше за шахматной доской сижу, решил всё же не останавливаться на сотом этюде, дальше идти. Сто первый сделать. Это знакомый мой, по фамилии Денисов, он во Франкфурте живет, рекомендовал составить 101 этюд, хорошая, мол, цифра. Да, цифра действительно хорошая, но есть у меня идеи и для сто второго этюда, так что за шахматами много времени провожу. А хотите записать этюд, это пешечный эндшпиль, там обе стороны по ферзю проводят, а потом ферзь белых по лесенке спускается…
А вы мне скажите – какие шахматные новости? Иванчук со сцены упал? Да что вы! Это у певцов тоже бывало, однажды вот Любезнов со сцены упал, в другой раз певица, полная такая, фамилию запамятовал… она еще в “Пиковой даме” пела, так дыра на сцене была, ее фанерой на скорую руку заделали, вот помост и не выдержал, да как же ее звали-то?.. А публика тогда и не поняла ничего, решила, наверное – так и надо было по режиссерскому замыслу…
А что с матчем на мировое первенство? Каспаров, говорите, гарантий потребовал у Дубая. Гарантий? А какие могут быть гарантии – мне еще Найдорф говорил в свое время: ну какие Буэнос-Айрес гарантии может дать, ну, а если и даст их, что с того…
А знаете, что я слышал? Яша Мурей в Москве остаться хотел навсегда, пошел в милицию, а милиционер бумаги его посмотрел и говорит – в Москве остаться? – да я вас должен немедленно арестовать за нарушение паспортного режима. А жил Яша без регистрации у какой-то дальней родственницы, вроде… Мурей к Карпову – помоги. А тот – это в Москве, Яша, улаживается за 500 долларов, вот уж не знаю, чем дело кончилось…»
22.7.2004 года. «Вы знаете, когда я о Фишере думаю, жалко мне его становится, боюсь – вышлют его к американцам. Он ведь всю жизнь нуждался в человеке, который бы рядом с ним был, опекал, заботился, он ведь донкихотствовал всегда, если такое слово можно употребить. Я вот этюд один составил, хочу его Бобби посвятить, может поможет ему, как вы думаете?..
А вот Виктор Львович у нас только что от ничьей с читателями газеты отказался. Он партию играет с ними, так на пятнадцатом ходу, чтобы отвязаться, наверное, ничью предложил. Те отказались, а потом ошибку какую-то допустили, вот и он в свою очередь теперь от ничьей отказался, хочу, говорит, еще несколько ходов сделать. А в газете переполох: Олимпийские игры в Афинах на носу, в отделе спорта надо о другом писать, а тут шахматы какие-то. Они еще Корчного не знают!
…вот вы, Г., сказали, что “Анну Каренину” только недавно прочли, в зрелом, так сказать, возрасте. А я книгу эту не люблю, всё страсти там, да и актриса эта, как же ее, батюшки, во МХАТе играла, Головлева не Головлева, как бишь ее… Экзальтированно играла, одним словом… И Достоевского тоже не люблю, хотя недавно Надежда Андреевна мне его рассказы прочла. Так совсем, знаете, другой Достоевский…»
22.8.2004. «Ну что, Г., освободили уже Фишера из японского заточения? Вы видели, какое письмо Спасский американскому президенту написал по его части? Не понравилось мне это письмо, скоморошничает Борис Васильевич, шутовская у письма концовка. А я вот по-другому поступил: в седьмом номере “64” этюд свой опубликовал с конем на h1, Фишера символизирующим, мол загнали его в угол. Там ведь и слон на а1, а слон – это символ республиканской партии, а демократы – ослы. И посвятил этюд этот Фишеру и по электронной почте на его сайт послали, уж не знаю, опубликуют этюд этот или нет. Сначала был он без коня на h1, но Олег Перваков, консультант мой и судья, сказал – банально, мол, встречалось, а тут на меня прямо-таки вдохновение нашло, вот конь и водрузился. Осенило меня, по счету это, кажется, 103-й или 104-й этюд будет… А по части меценатов, о чем мы с вами давеча говорили, ван Остером, конечно, меценат, да и я фактически тоже меценат, потому что за этюд этот ни цента не получил…
Помню еще в Стокгольме играл вместе с Болеславским, там тоже был какой-то меценат, кофейный король, беззаветно шахматы любивший. Или в Ришон-Леционе. И там меценат один был, турнир организовал, адвокат, к коляске был прикован, фотографии мне еще показывал с Олимпиады 64-го года, когда я сеанс давал, а он со мной в сеансе играл. И что же – спрашиваю – вничью мы сыграли? Да нет – отвечает, – выиграли вы. Я: – не может быть! А он – вы мне ничью предложили, а я отказался, тут вы и выиграли…
А знаете, мне тут одна дама позвонила и сказала, что хочет снимать фильм об Алехине и говорить со мной, Спасским и Авербахом. Я сказал, что уже есть фильм об Алехине, а она – а мы хотим документальный снимать. Позвонила и Спасскому, а тот ей – я француз, вы не по адресу ко мне обращаетесь…»
30.11.2004 «А вы знаете, Г., я всех их сейчас вспоминаю: Романовского, Лисицына, Григорьева… Но истинно близок был я с Григорием Яковлевичем Левенфишем, царствие ему небесное! Они ведь не только в шахматы играли, но и пером владели, да как! И впечатление у меня, что жил я в золотой век шахмат. Ведь за шахматными партиями тогда вся страна следила, пари заключали на исход отдельного состязания, даже на ходы отдельные… Вот вы давеча сказали, что немало гроссмейстеров сегодняшних шахматы недолюбливают, а играют потому, что ничего другого не умеют, как начали играть когда-то, так и играют. Скажу вам, что наши предки шахматные тоже могли испытывать сомнения: какой план избрать, стоит ли пешка инициативы, о блокаде спорили. Но шахматы любили. Потому что относились к ним как к творчеству…
Другая игра? Другое время? Компьютерные шахматы? Я вам так о компьютере скажу: гениальное изобретение человечества компьютер, но есть в нем, Г., положительные и отрицательные свойства. Компьютеры принесли много аналитической ясности, но и уничтожили дух игры, столкновение характеров. Ведь как интересно было: люди с разными характерами, стилями. Ботвинник – такой, Таль – другой, Геллер – третий…
А композиция? Ведь человек для составления задачи или этюда массу времени и энергии тратит, о вдохновении уже и не говорю: капризно очень вдохновенье. Помните у Майкова: “гармонию стиха божественные тайны не думай разгадать по книгам мудрецов”. А компьютер задачи как семечки щелкает: раз, два – и готово.
Вот задачи Ллойда, к примеру, так он их за пару минут решает простым перебором ходов. Я всё жду, когда один вариант на другой найдет, всё зациклится, захлебнутся компьютеры в своей информации, и все их трансформаторы перегорят. Вот, помню еще, зашел в Клуб к Михаилу Моисеевичу, в лабораторию его. Ведь Ботвинник тоже стремился компьютер создать, чтобы сокрушить человека. Я пожелал ему успеха, но только уже после того, как меня не будет…
А знаете, кто первый компьютер придумал? Джонатан Свифт! Помните, как у него алфавит на валиках прокручивали и записывали всю информацию? Они говорили еще, что все мысли таким образом перебрать могут. Печально, конечно… Перебор вариантов – это участь шахмат? Изобретение, может быть, и полезное, но и дьявольское, конечно. Сейчас читатели с компьютером опровергают каспаровские анализы, и еще больше будут опровергать… А если компьютер и не дьявольским, а человеческим изобретением является, то вопрос возникает – а чьим изобретением является сам человек?
Помните, у Одоевского, кажется: кто-то человеку помог, и тот не только от проблем своих избавился, но и получил дар видеть всё, что делается в душе у другого. Как уж он обрадовался! А на деле, что вышло? Стал ему каждый человек виден как на ладони, всё устройство, вся подноготная его. Стал он, так сказать, ясновидящим и ужаснулся. А девушки? Это они-то – гении чистой красоты?..
Вы говорите, Лилиенталю девяносто три уже? Да, это рекорд, пожалуй, я вот помню в шахматном клубе в Нью-Йорке Эдуарда Ласкера встретил, так тому 96 или 97 было, витальный такой был, но не дотянул немного до ста… Вспоминали партию с однофамильцем его – Эмануилом, где у Эдуарда лишнее качество и пешка были, но всё равно ничья получилась…
А вот Сережа Розенберг проверял мой эндшпиль с Лилиенталем из матч-турнира 1941 года с двумя конями против пешки. По Троицкому позиция моя проиграна, но я самые правильные ходы находил и ловко королем на единственное поле ускользал. Так что одобрил мою игру компьютер. А другую мою партию с Силади в 1960 году, где у меня лишняя пешка была, которую я благополучно в ферзи и провел, раскритиковал компьютер начисто: дает оценку позиции – мат в 34 хода, после моего хода – мат в 49 ходов, потом ничья, потом снова выигрыш… Без ошибок играет машина такие окончания. Так что должен покаяться на склоне лет моих чемпионских: думал, что хорошо играл, а машина глупая по-другому на эти вещи смотрит.
Я вот готовлю книгу – шестьдесят лучших партий, и вот знаете, просматривали на днях партию с Савоном. И столько ошибок нашли с компьютером, прямо ошибка на ошибке. А Розенберг меня утешает: что ж вы хотите, что б партию совсем без ошибок сыграть?
Так-то оно так, а я ту партию одной из моих лучших считал… Да-а, компьютер теперь кого хочешь за пояс заткнет. А то вот комментировал я свой первый выигрыш у Петросяна. Написал, что если так, то так, сжимая кольцо блокады со скорым выигрышем. А вот Кен Нит проверил всё на компьютере и написал, что компьютер советует так и так и не видно, как дальше кольцо блокады сжимается. Вот и пришлось написать, что если так, то этак и до выигрыша еще далеко…
А какие новости в шахматном мире? Как, арестовали Азмайпарашвили? Прямо на Олимпиаде? На закрытии? За что?… Да нет, Г., так быстро его не освободят, дело это серьезное. Обуяла Зураба, значит, гордыня, что там заповедь о гордыне-то гласит? Или, как говорили в свое время – зазнался. Нет – дело это серьезное, должен он покаяться, может и простят его…»
Декабрь 2004. Подошла к телефону Надежда Андреевна: «Вы знаете, Г., последние новости?… И знаете, с кем пришел? Не знаете? С ней самой!.. Расфуфыренная вся явилась… Я, правда, сама не видела, но все говорят. Вот вам и не может быть…»
Трубку берет В.В.: «Ваш разговор, Г., с Надеждой Андреевной напомнил мне газету “Московский комсомолец”. Там три строчки было отведено итогам Олимпиады в Кальвии, зато статья под огромной шапкой с фотографиями Азмайпарашвили в наручниках едва ли не всю страницу заняла. Так вот и вы с Надеждой Андреевной. Впрочем, так всегда было и будет, публику ведь что интересует? Сенсации, разговоры да сплетни.
Вот помню, в шахматном Клубе Купцов такой был, мастер шашечный, он за сеансы отвечал. Звонил мне иногда и сеанс предлагал какой-нибудь. А сам параллельно сеанс по шашкам проводил. Так пока я потел, фигуры переставлял, он раза три, а то и четыре свои доски обегал, партию за партией выигрывая. Но я не о том. Самое интересное начиналось после сеанса. Заводили нас устроители в какой-нибудь кабинет, где стол уже накрытый стоял и бутылочки соответствующие. И для организаторов такое вот общение за столом важнее было сеанса самого. К чему я клоню? К тому, что публике всегда это больше интересно. Так что, всё было уже на свете.
Сейчас ведь какие нравы пошли? Вот за день до турнира можно от участия отказаться. Почему? А всё дело в забвении. Вы сказку Щедрина “Премудрый пескарь” помните? Нет? А там об этом прямо сказано. Привели к щуке пескаря и спрашивает щука у него строго – слышала я, что ты всем говоришь, что рыбе другой рыбой нельзя питаться, так ли это? Да, – отвечает пескарь, – закон такой есть. Закон, говоришь, такой есть? А призвать сюда головля! Призвали головля. Правда ли, что закон такой есть, что одной рыбе другую запрещается поедать? – щука спрашивает. Точно, – отвечает, – закон такой есть, Ваше превосходительство, но в забвении закон, в забвении… Вот и у нас получается, что всё в забвении, в забвении. Так что, Г., всюду страсти роковые и от судеб защиты нет…
…почему на даче до сих пор? Да погода еще не такая холодная, хотя мы и потапливаем уже, но главное, Г., – осень, это ведь не только Пушкин замечал, но и простые люди тоже. Видели, опубликовали обо мне статью в “Шахматной неделе”, там наши этюды с Високосовым? Почему с Високосовым? А он где-то пешечку с а7 на а6 передвинет, ну и получается совместный этюд. Вот у Олега Первакова этого нет, он всегда совет даст, не претендует ни на что…
А мне вот надо еще предисловие к книге дописать. Как это у Пушкина сказано: – Подписано и с плеч долой… Что? У Грибоедова? А это мне поклонник мой из Германии голову заморочил, пушкинист. Он мне часто звонит. По нему – не Грибоедов, а Пушкин “Горе от ума” написал. Пушкину деньги нужны были, он ведь в картишки многие тысячи проигрывал, вот и расплатился с Грибоедовым. И ершовский “Конек-Горбунок” тоже Пушкина, и “Родина” лермонтовская. И говорит, что я тоже на Пушкина похож. Конечно, такое с удовольствием слушаешь…
А мне Надежда Андреевна книгу вашу сейчас читает, недавно о Ботвиннике прочла. Хорошо вы о Михаиле Моисеевиче написали, проникновенно…»
Пытаюсь попасть ему в тон: «Бойко в общем написал…»
«Да нет, не бойко – проникновенно… Михаил Моисеевич был ведь в конце одинокий очень человек, на работу в Клуб на троллейбусе ездил, а то и пешком. Я у него спросил еще – не боитесь Михаил Моисеевич? Ведь он почти ничего не видел… А он: да я здесь каждую ямочку в асфальте знаю, каждый бугорок. И всегда чаем угощал, если я в Клуб приходил, и бутербродами с хлебом бородинским, очень нравился ему бородинский…
Но коллеги его, математики, относились к идеям М.М. очень скептически, поэтому он и менял их часто, сотрудников своих, да и идеи, честно говоря, были завиральные, как сейчас видно. Но Ботвинник, как известно, от принципов своих не отступал. У нас на даче бывал, особенно любил пирожки с капустой, моя Надежда их божественно делает, да вы ж сами знаете…
И я у него на даче бывал, однажды гостил дня четыре и несколько тренировочных партий сыграл. Сколько? Три, кажется… Я без должной ответственности отнесся к игре, а Михаил Моисеевич выкладывался весь. Как закончили? Проиграл я одну партийку, а две другие ничьи были. На том и кончили. Понял, верно, М.М., что я дурака валяю.
Знаю, что и Геллер у него на даче бывал и тоже какие-то партии играл, но не выдержал, сбежал от голода. Ведь у Михаила Моисеевича как было – обед, ужин, всё по расписанию, а Ефиму Петровичу мало было, он, грешным делом, поесть любил. Так по ночам Фима сухари ел, а потом не выдержал. Это мне Оксана, жена его рассказывала, но женщины, вы сами знаете, они любят преувеличение, так что не знаю, где здесь правда…
Однажды приехали к ним на дачу, дверь захлопнулась, а ключ внутри остался. Он стал жене выговаривать, что ж, Ганночка, как ты могла… Но потом пошел куда-то, лестницу длинную достал, на чердак вскарабкался и дверь изнутри открыл. Я, помню, еще сказал ему: да вы, М.М., в полном порядке, вы так по лестнице и к девушкам через чердак лазать можете…
Не гнушался никакой работы Ботвинник, и с лопатой его видел, и с метлой, сам подметал дорожки у себя на даче и делал это тщательнейшим образом. А в другой раз говорит: что-то у вас, В.В., машина грязная, давайте-ка ее помоем. И тряпку уже взял, хотел машину мыть. Насилу тряпку у него отнял, обещал сам дома чистоту навести… Правда, в конце жизни почти ничего не видел. Помню, были с ним в Линаресе, так когда дорогу переходили, брал его под руку – это я-то с моим зрением! – и говорил – зеленый, пошли! Вот думал, ошибусь, и оба экс-чемпиона мира одним махом на тот свет отправятся…
А когда М.М. в Италии почетного доктора давали и в мантию облекли, и шапочку одели, очень гордился он. Я ведь с Ботвинником три матча играл, посчитать можно, сколько месяцев провели мы друг против друга сидючи… Это ведь я ему протекцию составил для получения тарелки Джоакино Греко. Когда мне такую тарелку дали – Зикики, царствие ему небесное, хороший был человек, – я сказал еще, а знаете Альвизе, ведь и Ботвинник о Греко писал и показал ему отрывочек, так и М.М. тарелочку с Джоакино Греко дали…
Но и обижался на меня Ботвинник… За что? За то, что не подписывал я письма против Каспарова. Ему легко говорить было – Михаил Моисеевич ведь в шахматы не играл уже, а мне каково? Занял бы позицию, так ведь и в турниры перестали бы звать… А если не поиграть немного, то и имя забудется, тем более, если тебе не двадцать. Здесь откажешься, там откажешься, а потом и вообще приглашать перестанут.
Помните барона в “На дне” Горького? Вспоминает барон, как костюмы менял, так и мне теперь остается только вспоминать, как турниры менял… Так что привередливым особо быть не следует…
А я вот сто пятый этюд составил, это после 64 опубликованных – 41-й будет – хотите продиктую вам последний – я ведь как что составлю – Олегу Первакову отдаю на вердикт его, а он уж в компьютер заносит. А я вот давеча в Даниловском монастыре был. Так мне патриарх прямо сказал: шахматы церковью разрешены и даже полезны, так что получается, что не зря я жизнь прожил…»
Апрель 2005. «…у нас сейчас в Федерации ситуация напряженная, и чем дело кончится, никто не знает. Как говорил Баррерас, был на Кубе такой деятель – “ху ноуз”. У него что не спросишь, так он: ху ноуз, вот и у нас – ху ноуз. А так… Как живу? Ну как живу, Г., – в противоборстве со временем и немощами. Я вот по утрам пригоршню всяких пилюль принимаю, в том числе и ваш голландский “Умник”. (“Omnic” – Г.С.) Наверное, думают, что умным от этого стану. А на самом деле, Г., умник этот – лекарство от аденомы, это старческие, мужские вещи, вам это еще рано знать… Одно хорошо – сердце. Врач сказал – сердце у меня как у молодого, но вот стенокардия одолевает. Откуда она взялась стенокардия, раньше никакой стенокардии не было… Я теперь, правда, на диете сижу. Для глаз. Не знаю, становится ли лучше, хорошо, что хуже хоть не становится. В чем диета заключается? А в том, что надо только натуральные продукты есть, а всё, что человеческими руками сделано, избегать: всё вредно.
Колбасы там всякие, сосиски, даже курицу нехорошо – ведь они бог знает, чем куриц нынче кормят. И молоко нельзя, и сметану, всё, что я так любил раньше, всё и нельзя… А хороши очень овощи всякие. Например, кабачки, помидоры, баклажаны. Потом немножко чесночку для вкуса добавить, всё с луком обжаривать на подсолнечном масле и на медленном огне до кондиции довести. Изумительное блюдо, доложу вам. Надежда Андреевна его так готовит, что пальчики оближешь. Только, Г., имейте в виду – кабачки лучше, чтобы молодые были, тогда с них и шкурку снимать не надо, а шкурка тоже полезна.
Нет, в последнее время совсем не пью. Специалисты говорят, что полезнее всего – водочка, но и водочки почти не пью, потому что не с кем особенно, разве что вы в ноябре в Москву нагрянете… Правда, на днях в ресторане на каком-то чествовании рюмашечку опрокинул. Так Надежда Андреевна сразу меня от этого дела отвратила и, заметив графинчик с морсом, мне всё подливала. Это она только думала, что с морсом. А на самом деле там было винцо красное. И недурственное. И я, знаете, так поднабрался, что со стула едва поднялся, едва домой приплелся…
Что-то у меня нога болит в последнее время, ходить трудно стало. Доктор давеча сказал, что ногу нужно разрабатывать, гимнастику делать, а я ему – какую гимнастику? Я заслуженный мастер спорта, а вы мне – гимнастику… Я, может, у самого Огуренкова тренировался! А как дело было? Как-то в начале 60-х был я на Кубе и оказался в одной гостинице с великим боксёром нашим Евгением Ивановичем Огуренковым. Очень он мне понравился: добрый, мягкий, хоть и таким суровым спортом занимается. Видно, и я ему показался – подружились мы, и уже в Москве он меня на стадион пригласил. Я ходил смотреть, как боксеры тренируются, и убедился, что люди они наблюдательные очень и подвижные на редкость. Так вот, Огуренков предложил научить меня азам боксёрской науки, самым простым. Какое кратчайшее расстояние между точками? Прямая. Ну, и бей прямо!.. Но отметил Евгений Иванович, что добродушен я слишком и для бокса не хватает мне воинственности…
А то тут были у меня недавно из института Рериха калмыки, так знаете, что сказали? Чей я реинкарнацией являюсь? Алехина? Нет, Алехин – это Каспаров. Тарраш – Хюбнер. А я – Петров Александр Дмитриевич. Тот, кто защиту изобрел, хотя он, вообще говоря, статским советником был. Задачу Петрова помните? – Бегство Наполеона из Москвы.
В Москве ведь всё сейчас рублички да рублички. Как в песне – гоните рублички вы для республички, только у нас теперь рублички за всё спрашивают. И еще какие! Я вот гречку давеча покупал, так она всегда четыре рубля стоила, а сейчас… Десять? А семнадцать – не хотите? Так я домой с расстройства вернулся, а Надежда говорит: иди, всё равно покупай, мы что, бедные…»
30.9.2005. «Вы знаете, Г., коты одолевают. Заполонили весь дом. Житья нет. Сначала пришла кошка, потом кота привела, здоровые такие, потом котята появились откуда-то. Потом коты ушли, а котята остались. А сейчас вот кошечка появилась, беленькая такая, пушистая, Надюша моя ее Белкой зовет. Сразу моей любимицей стала, и мягонькая, и глаза как пуговки, а те двое оборванцы какие-то, повсюду ходят, вот и сейчас Надюша, хоть и газеты постелила, так со скребком должна убирать за ними. Или вот давеча обнаружили, что шторки у нас в столовой – мокренькие, да и пахнут, если вы понимаете, Г., что я имею в виду. Так что мы только Белку оставили. Вот были недавно в Москве, возвращаемся под вечер, так она на подоконнике сидит, нас, значит, ждет, и дома – порядок, за хозяйку осталась, разве что крупа на кухне рассыпана – гречка, да перловка. И утром приходит к нам в спальню – сначала к Надюше, потом ко мне – вставайте мол, поиграйте со мной.
… а вы в Израиль собираетесь? Ну, привет Леванту передавайте, и Боре Гельфанду, он ведь недавно был у нас. Что? Прибавление семейства? Слышишь, Надюша, у Бори девочка родилась.
Вот и у нас прибавление, да такое, что и в Москву не можем выехать. Но киска – изумительная. А те коты – не пропадут на природе – у них шубы знаете какие… А то может в Голландии кому коты нужны, вы не в курсе дела?.. Я вот Клубу на Гоголевском предложил, там сейчас, знаете, ремонт идет, к суперфиналу готовятся, так мне говорят: какие коты, вокруг Клуба сорок котов бродят… Там ведь ресторан у них, да всё равно в Клубе мышей полно, не несут значит исправно службу коты. А у нас прямо и смех и грех с котами нашим. Правда, когда я одному знакомому эпопею нашу рассказал, он говорит: “Сейчас В.В. столько в мире событий происходит, что вы с вашими кошками…”
А знаете, Г., как Клуб на Гоголевском Клубом стал? Не знаете? Скажу. Соседом моим в доме на Восстания был не кто-нибудь, а главный архитектор Москвы Михаил Васильевич Посохин. Он и внес – с моей подачи – проект о предоставлении шахматистам какого-нибудь здания в центре города. А Посохина, между прочим, на должность Главного архитектора сам Хрущев поставил и вообще привечал очень. Так что, как вы, Г., понимаете – поддержали эту инициативу Михаила Васильевича. Тем более, что шахматисты тогда на виду были, все титулы – у нас, да и сам я с Божьей помощью уже матч с Ботвинником вничью сыграл к тому времени, а следующий матч вообще выиграл…»
1.12.2005. «…на Новый год – на даче. И раньше бывало иногда, что на даче встречали, а сейчас только из-за Белочки в город на зимние квартиры не переезжаем. Она сразу моей любимицей стала. И привереда: я для нее печеночный паштет покупаю, сам не притрагиваюсь, но очень уж ей нравится. А так – только специальную кошачью еду признает, пытались и рыбку ей давать, и другое, а ей только эту еду кошачью и подавай. Однажды ключи уронил, так она с ключами стала играть. По столу ходит, ничего на столе оставить нельзя. Или на веранде за клубком гоняется… А то вот во двор выскочила и – шасть на дерево! Здесь ей простор, а в квартире у нас теснота, да и носиться станет, того и глядишь чашку скинет, а чашка – фарфоровая. Красавица, вся беленькая, а спинка и бока бежевые. И глазенки сверкают… Сегодня гулял с ней, так она так на забор вспрыгнула, хвост подняла, такая красавица, на нее прямо все заглядываются… И так быстро по дереву взлетает. Может, наша Белка – рысь? Помните, как Гете писал: Для чего Бог кошку создал? Чтобы человек мог приласкать тигрицу. Или вот у нас в Германии приятель, когда у нас на даче был, на Белку посмотрел и говорит: да она умнее вас будет, а потом, наверное, чтобы удар смягчить, добавил – да и меня тоже».
12.12.2005. «…как жизнь? Она полностью теперь от нашей очаровательной девочки, от Белки зависит. Диктует она нам весь распорядок, потому и в Москву не переезжаем. Милая, милая, но если что не по ней, глазки так и разгораются хищным огоньком, прямо маленькая разбойница. Хочет, чтоб с ней игрались, чтобы внимания уделяли. Таковы, Г., все женщины… И шахматами мне не дает заниматься: как сяду за стол над этюдом подумать, она – цап-царап, и фигуры мои на пол летят… И королей моих как не бывало. Почему королей? Да я всегда позицию с королей расставлять начинаю. А то другие фигуры начинает сбрасывать, или пешку в зубки и бежит ее прятать куда-нибудь… Потом садится напротив меня на столе, размышляет. Мы уже для нее и корзинку купили, чтобы в Москву перевезти, да боимся, что она там пиратствовать будет, всё перевернет… А не брать ведь тоже нельзя, прямо не знаем, что и делать…
Как чувствую себя? Что и говорить, Г., нет прежней живости в членах. Рюмочку выпью ли под Новый год? Не исключёно, как говорил один академик. Не исключёно. Я, Г., в последнее время часто о жизни задумываюсь… Жалею ли о чем? Жалко, конечно, что не был серьезным, академическим, может, тогда бы и дольше чемпионом мира оставался. Да и пения жаль. Наверное, если бы прилежнее занимался, больше проку было бы. Вот ваш друг в Амстердаме, певец, талант мой совсем не как любительский рассматривает. Это, конечно, комплимент мне. Да и сейчас я мог бы пением деньги зарабатывать. Меня вот в Самару звали: пять арий пропеть, гонорар: 1000 долларов. Да я отказался: пусть и не так далеко, но уж больно утомительно… А знаете, Г., что Шаляпин говорил, когда его просили бесплатно спеть? Федор Иванович отвечал обычно: “Бесплатно только птички поют!”
27.02.2006. «Вот морозы мы сильные пережили, всю зиму на даче жили, только иногда в Москву наезжали, а к вечеру обратно, так что проводили там только несколько часов. Жили в общем в отрыве от мировой цивилизации. 114 этюдов уже сделал, занимаюсь сейчас 115-м, только кошечка мешает. Сяду, значит, я за стол, фигурки расставлю, так она напротив садится, я фигурку трону, она тоже, а иногда и несколько загребет, умная кошечка. Ах, и смешно, и приятно… У нас ведь сейчас Масленица началась, еще Петр Ильич писал, помните – ах, Дуня, люблю твои блины… А через неделю – Великий Пост. Я, правда, никаких обычаев не придерживаюсь, ем, что бог на душу положит…»
25.5.2006. Москва. «Как вам Топалов, четыре из четырех, а то шесть из шести в Аргентине, а мог и семь из семи. Прямо как Алехин или Таль. Чтобы столько партий подряд выиграть, это знаете ли. Не помню, удавалось ли мне такое. Разве что однажды на чемпионате Союза каком-то… Пять из пяти сделал или шесть из шести, не помню уже… Да и то – потом вничью сыграл, потому что Алаторцев – секундант мой тогда – меня уговорил. А вот Михаилу Моисеевичу – проиграл… Французскую, слишком рано е5 пошел. А как вы, кстати говоря, относитесь к слухам упорным, что у Топалова в пятке компьютер запрятан? Да вот и мне не хочется даже думать о таких вещах…
А как вам в Москве показалось? Дороговизна? А это от того, что вы, Г., всё по ресторанам шастаете, а ежели самим готовить, хоть тоже не дешево, но жить можно. У нас в этом году яблоки уродились отменные – антоновка. Несколько мешков нам собрали, так что приезжайте, я вас антоновкой угощу, да и груши уродились, а их поди лет двадцать как не было…
Белка? Она у нас самая главная, знает это, конечно, и ведет себя, как принцесса. А если кто-нибудь в гости придет, чинно тоже на стул усаживается, прямо член семьи. Были на днях в Москве на квартире. Нет, ее с собой не взяли. А вдруг она в московской квартире через форточку сиганет? Тогда что? Когда вернулись, плакала Белка от радости, а Надежду Андреевну даже в лицо лизнула. Она у нас единственный друг с Надеждой Андреевной и остался. И не звонит нам никто. А какой с нас прок? Только вы да друг наш из Германии. Он шахматист-любитель, силы примерно кандидата в мастера. Тот самый, пушкинист. Вы знаете, что Пушкин по части Моцарта и Сальери прав был? Только Сальери не сам Моцарта отравил, а его ученик ему яд подсыпал, я по радио недавно слышал».
9.6.2006 «…знаете, Г., мы кошечку нашу, Белочку, отдали в больницу, чтобы операцию сделать. Ну, как вам сказать какую… Оказалась наша Белка мальчиком, котом, другими словами, но всё равно очаровательная, очаровательная. Хотя на природу её выпускать нельзя, она тут же начинает за птичками гоняться, а ежели поймает, греха не оберешься. Теперь ведь это небезопасно. Как что имею в виду? Да вот по телевизору говорили: птичий грипп теперь вовсю свирепствует. Птицы безопасны? Да нет, не говорите, не зря грипп птичьим называют. Вот такие у нас с Надеждой Андреевной теперь жизненные коллизии, как говорил в свое время Петр Арсеньевич Романовский…
А вот был еще Зубарев Николай Михайлович, хоть и начальником отдела шахмат при Комитете физкультуры, чиновник, другими словами, но сам – мастер шахматный и играл неплохо. Помню, терроризировал его всё Верлинский – где мое гроссмейстерское звание? Борис Маркович ведь звание действительно завоевал, он ведь чемпионат страны в 29-м году выиграл. Был Верлинский глухой, а Зубарев его всё из кабинета гнал – иди, зайди, мол, в другой раз. Верлинскому, кажется, посмертно только звание присвоили, да и то – международного мастера. Так вот, сижу я, значит, на приеме у Зубарева, а тут к нему мужчина какой-то солидный приходит и говорит, что есть у него очень важное предложение. Зубарев его усадил, слушает внимательно. А тот: было бы целесообразно шахматы из Спорткомитета в Министерство здравоохранения передать, потому что они для здоровья полезны. Зубарев у того спрашивает – а вы из какого, собственно, сами министерства будете? А посетитель отвечает, что недавно кончил курс лечения в психиатрической больнице Кащенко, а когда там пребывал, многие пациенты, шахматами увлекшиеся, на поправку пошли, даже буйные. Вы не поверите, Г., но самое смешное, что через несколько лет шахматы действительно передали из Спорткомитета в Министерство здравоохранения, как тот пациент и предлагал. Вот какие времена тогда были…»
Декабрь 2006. Москва. «Смотрю я на итоги талевского мемориала, Г., и вспоминаю Майорку, где Каспаров заседание ГМА проводил. Так там кто-то, из Югославии, кажется, сказал – а нельзя ли ограничить участие гроссмейстеров из России, а то приезжают и все первые места занимают, так что нам ничего и не остается. А кто-то им: играть лучше самим надо, вот и будет решена проблема сия. Это я к итогам талевского Мемориала, только что закончившегося: теперь ведь картина совсем другая, наоборот всё получается. Как там российские гроссмейстеры сыграли? Один – последний был, а два других 50 процентов набрали. Да и в блице тускло выступили…
Жаль, что на открытии турнира нам поговорить не удалось по-настоящему, села рядом с нами легендарная Вера Николаевна Тихомирова. А легендарная – это мне сказали потом, о ней в газете так написано было. А почему она легендарная? Это как сравнивать академика Петра Леонидовича Капицу, с которым дружен я был, с его сыном Сергеем Петровичем. Один был выдающийся ученый, а сын, как бы вам сказать, больше по телевизору науку пропагандирует, пусть и человек хороший, и легендарный для кого-то. Так вот и Вера Николаевна – легендарная…
А знаете, что Петр Леонидович и в шахматы играл, и прилично, в английском таком стиле, думаю, что в силу кандидата в мастера. Играл он часто с другим академиком – Ишлинским. И вот презентовал я как-то Капице дебютную энциклопедию, ту, которая под редакцией Левенфиша еще до войны вышла. Так Ишлинский мне потом на чествовании Капицы и говорит – зачем вы ему подарили дебютный справочник, он теперь меня в любимых вариантах подлавливает…
А рассказать вам, как я матч Крамника с Топаловым в Элисте организовал… Как дело было? Позвонили мне с радиостанции “Свобода”, просили об интервью, привезли в студию, деньги, правда, не заплатили. Спрашивают, кто чемпион сейчас мира, неразбериха какая-то. И почему российские шахматисты такие скромные результаты показывают. Я им – надо, говорю, устроить матч Крамника с Топаловым, который восьмерной турнир выиграл и чемпионом стал. Говорю, что это Кирсана Николаевича заботы, президента нашего, я ведь, кстати говоря, от него в последнее время никакого довольствия не получаю, вот уже лет семь, как не получаю. И прислушались к моим словам наверху, радиостанция ведь с именем, и согласился Кирсан Николаевич провести этот матч в Элисте.
У меня еще спросили потом, за кого болею в этом матче, а я – за Крамника болею! А когда спросили – кто победит – отвечал им – за кого болею, тот и победит! У меня вообще порой дар ясновидения прорезывается. Вот, помню, в Швейцарии через судьбу свою перешагнул. Должен был тогда давать сеанс в Женеве, и взяли мне билет на поезд. А я – почему бы мне самолетом не полететь, проще ведь. Так поезд три часа идет, объясняют, а самолетом – пока до аэропорта доедешь, пока в Женеве с аэропорта до города, так на так и выйдет. Согласился я, поездом поехал, а в Женеве уже узнал, что в первый раз за всю историю потерпел аварию тот самолет, и все погибли. А вот в 1990 году, помню, приехал в Женеву – я там секундантом Спасского был на матче с Портишем, так тесть Бориса Васильевича, альпинист заядлый, завтра, говорит, в Альпы отправляюсь. А я ему – воздержитесь от похода этого, не ходите в горы. Борис на меня еще накинулся, да что вы В.В. – это же опытный человек, вы думаете, он в первый раз ходит? И знаете, что произошло. Ушел человек и – пропал. И ни слуха ни духа… Только через лет восемь тело нашли, сорвался с отрога какого-то.
…а вот вы меня давеча о Фишере спрашивали. Ведь отчего он выигрывал? Да Господь с ним тогда был, он ведь перед каждой партией Богу молился. Нет, я сейчас в церковь не хожу, хоть церковь от нас и не так далеко. Не вижу ничего, да и видя, можно поскользнуться. Но каждый день молитву читаю. Послал Бог мне испытания за то, наверно, что загордился в свое время, думал, что играю лучше всех на свете. Да, гордыня… Решил однажды на дачу ехать, было это в 74-м году. Захожу в гараж, беру ручку, чтобы машину завести, и думаю: вот хорошо мне, через полчаса буду у себя на даче чаи распивать, а Христос ведь пешком передвигался. Ему, наверное, несколько дней понадобилось бы, чтобы такое расстояние преодолеть… А я сейчас с ветерком пролечу, всё мне нипочем. Крутанул ручку раз, крутанул другой – что-то не заводится машина. Я тогда силу приложил, ручка сорвалась, завертелась, да с такой силой, что в нескольких местах руку мою и раздробила. Вот до чего гордыня-то доводит… Но хорошо еще, что понимаю это. Знаете, как Черчилль сказал, ведь не самый глупый человек был? Не знаете? А сказал он: счастлив тот, кто совершал ошибки в молодости, а в старости избавлен от их повторения.
…меня тут в Цюрих приглашали на юбилей клуба, но отказался из-за глаз. Ну куда я поеду, когда не вижу почти ничего. Но интервью дал, сказал им, что для меня Цюрих значит. Я ведь там турнир свой лучший в 53-м году выиграл! И после этого не раз бывал там. И с Кересом, и с Флором. А знаете, Г., как Сало рассказывал, как он, когда Ботвиннику на самом финише две партии проиграл в матче 34-го года, получил роскошный подарок – шубу, да не простую – соболиную! Правда, когда он в Праге к меховщику пошел, оказалось, что шуба совсем не соболиная, а из хорька. Но это, конечно, уже совсем другой рассказ…
А вот однажды, помню, в шестидесятых был в Швейцарии на гастролях. Поручений мне, ясное дело, надавали, все они на бумажке записаны были. Всё купил, что просили, только одного найти не мог: цепочку для дверей, не было тогда в Москве дверных цепочек. Поверите ли, Г., – так и не нашел дверной цепочки. Ни в Цюрихе, ни в Женеве не нашел. Не понимали швейцарцы, что я в виду имею. Так без цепочки в Москву и вернулся, сказал: во всей Швейцарии нет дверных цепочек!»
28.3.2007. «В последнее время совсем ничего не вижу, если раньше, когда близко подходил, еще что-то мог разглядеть, то теперь и этого не могу. Страшная вещь – дистрофия сетчатки. Я теперь даже простые вещи не могу разглядеть, даже счет на электричество, а моя Надежда этим и заниматься не хочет. Я говорю ей: смотри Надежда, отключат у нас электричество, а она – ну и пусть отключают.
А вот давеча в Москву с дачи ездили – почту проверить, и знаете, Г., нашел я удивительное сообщение от Раймонда Кина, что книга моя не так хорошо идет, и мне не так много денег полагается, накапало всего 28 паундцов, и спрашивает меня Кин, на какой счет их перевести. Вот какая удивительная история.
А то вот, на днях по телевизору показывали, как людям слепым почти стволовые клетки от эмбриона приживляли. И знаете, пятерым из шестерым стало лучше, некоторым и много лучше. Не стало ли хуже одному? Ху ноуз, – помните, как Барерра говорил – ху ноуз…
А я, Г., записался добровольцем. А теперь попробуйте, догадайтесь – куда? Да нет, не в ДОСААФ, совсем не в ДОСААФ. У нас тут давеча в газете “Московский Комсомолец” объявление появилось: чудесный порошок открыли. И такой, знаете, замечательный порошок, что человек, после того как его примет, может легко прожить до восьмисот, а то и девятисот лет, как в свое время было, так ведь в Библии написано. И опыты уже проводили, знаете, с мышами, так мыши лет тридцать жили… Вы не слыхали, а написано было. Так что, нет препон к совершенству. Понимаю, конечно, что всё это от лукавого, но всё же…
Впрочем, насчет мышей не знаю, но вот дохлую лошадь оживили. Как? Ну, честно говоря, не дохлую, а полудохлую, но когда дали ей этого самого порошка, слепая лошадь настолько лучше видеть стала, что, можно сказать, прозрела. А у лошади тоже с сетчаткой проблемы были, прямо мой случай, короче говоря, требуются им добровольцы, я и записался, потому что подхожу под этот порошок по всем параметрам. Хотя трудно поверить, конечно, что до восьмисот лет удастся дожить, но по части зрения – чем черт не шутит. Позвонил профессору. Спрашивает у меня профессор о возрасте. Я честно говорю: восемьдесят шесть. Профессор тут прямо и заойкал – ой, ой, ой. А я ему говорю, что до восьмисот лет дожить, понимаю, шансов немного, мне бы только глаза поправить… Так что теперь жду порошка.
А третьего дня встретил в магазине знакомого офтальмолога, рассказываю ему про порошок. Доктор обещал выяснить, что это за порошок такой, что за чудеса в решете. А я, знаете, Г., верю в чудеса. Слушал тут лекцию одного священника по поводу чудес. И знаете, что священник сказал? Бог дает чудеса во все времена. Порой не сам, а через посредников на Земле, но такие случаи бывают.
Самое главное – священник сказал – не сомневаться. Не сомневаться! Вот был я в свое время на Филиппинах, разговаривал там с одним кудесником, который операции делает одними руками без каких-либо медицинских инструментов, так он мне то же самое сказал – верить и не сомневаться! В этом случае и по огненному бруску пройти можно, если только очень хотеть. Встань и иди! Так и я жду порошка чудодейственного, посмотрим, что из этого получится.
А то вчера сон приснился: сижу и читаю, и так хорошо мне, прямо благодать, да и книжка интересная попалась, и текст вижу отчетливо, каждую буковку, а проснулся – снова сплошной туман…
Это история про порошок – иррациональная, а другая – рациональная. Нужно мне, Г., операцию делать, железку в ногу вставлять, как Вере Николаевне Тихомировой пару лет назад в тазобедренную кость железку вставили. Она ведь тоже едва ходила, а теперь, говорят, стометровки бегает.
…левая нога еще ничего вроде, а вот правая сбой дает. Был я на рентгене, врач мне снимок показывает, на правой, говорит, совсем кость стерлась, видите, говорит…
А я ничего не вижу! Но врач настаивает на операции, говорит, если затянете, то поздно будет, уже никакая операция не поможет. Так что придется в июне мне в больницу ложиться.
А к нам не собираетесь? В ноябре? На Таля Мемориал? Так ведь был уже в прошлом году. Еще один? Смотрите, еще один турнир, Мише посвященный, а вот Михаилу Моисеевичу еще ни разу турнира не провели. Да нет, я не к тому, что Таль теперь из другой страны, просто и Михаил Моисеевич тоже турнир заслужил…
Знаете, Г., был у меня Миша ровно за месяц до смерти, смотреть на него больно было, в чем душа только держится. Сели мы блиц играть, и выиграл у меня Таль все партии, ну, буквально все позиции выигрывал, и лучшие, и худшие, и эндшпиля выигрывал…»
«Ну, как все партии, В.В.? Прямо-таки и все? Почти все, наверное?»
«Да нет, не почти все, а все… А я ведь в молодости сильным блицором был, любил побаловаться, грешным делом. Вот в 46-м году Найдорф в Гронингене всех в блиц обыгрывал, ко мне приставал, сыграем, да сыграем, а я молодой был – двадцать пять и, хотя блиц крайне редко играл, рука сама правильные поля находила… Нет, не на деньги играли, просто так. На деньги играли рядом в фойе Толуш и Видмар. Только не в шахматы. Профессор был полненький и ногу за ногу закинуть ему было непросто, вот и пари заключали: удастся – выигрывает профессор, нет – Толуш. Не такие большие деньги – гульден, но поначалу Толуш выигрывал, но профессор как-то навострился и всё обратно пошло, так что Толуш объявил в конце концов – прекращаю играть! Помню, был я у Видмара в Любляне в 1954 году, он мне доску свою знаменитую показывал с подписями Ласкера, Алехина, Капабланки, Эйве, Ботвинника. Стал приставать ко мне Видмар – подпиши, да подпиши. А я ему – так я ж не чемпион мира, а Видмар мне говорит: ты тоже станешь…
Так о чем мы, бишь, говорили? Да, о Тале. Ах, Миша, Миша… Ведь когда он взлетел вертикальным образом, вызвало это некоторую долю сальеризма у его более искушенных коллег, чего здесь греха таить…
…Пою ли? Да нет, редко очень. Сам слышу – голос садится. Может оттого, что в больнице долго лежал, а может, от возраста. Вспоминаю, как Иван Семенович Козловский мне тоже на это жаловался. А знаете, как мы с Козловским во время “Живых шахмат” на каком-то стадионе в Москве вместе спели и партию сыграли? Исполняли сцену перед дуэлью из “Евгения Онегина”. Запел, значит, Иван Семенович “Враги! Давно ли друг от друга” и пошел 1. е2-е4.
Хожу еще как-то с палочкой, но таблетки теперь от давления принимаю. Сам себе давление меряю, два аппарата есть у меня, один даже говорящий, чуть что – советует: батарейки, мол, заменить надо, или неправильно что-то там подключил. Всё знает аппарат! А недавно с дачи в Москву ездили. По двум причинам. Первая, чтобы денежки – 1700 рублей на книжке, с 97-го года дома валявшейся – получить, вторая – компенсацию, накопившуюся, – за себя и Надежду Андреевну. Приехали на такси, в очереди отстояли часа полтора. Сказала дама в окошечке, что-то там посчитав – по поводу первого: полагается в результате какой-то усушки-утрушки 1 рубль 70 копеек. Я сначала дар речи потерял, а потом засмеялся и сказал девушке: может себе оставить эту сумму. Отстояв новую очередь, получили компенсацию – по 55 тысяч рублей, да у Н.А. из сумочки эту сумму тут же и выкрали, а я вот крепко денежки в кармане держал… Вышли мы, значит, а такси нас дожидается. Говорит шофер – с вас 1200 рублей за ожидание набежало, можете сами посмотреть на счетчике, но так уж и быть, скащиваю вам половину сумму – 600 рублей, значит, получается…
Кто продукты покупает? Да сам иногда ковыляю, а то заказ делаем, из магазина привозят. Квартиру нашу в Москве обчистили, а милиция не реагирует… У нас теперь это в порядке вещей, как у Гончарова, помните – “Обыкновенная история”. Зависти у людей слишком много, вот что я думаю. Я последнее время частенько Ботвинника вспоминаю. Он ведь всех делил на две категории: пройдох и прохвостов.
Теперь ведь что? Деньги, деньги, деньги… Знаете, как Иван Семенович Козловский пел в “Борисе Годунове”? Поет он, значит: у меня дома денежки припасены… а из-за кулис голос тихонько так говорит: – и немалые! Иван Семенович даже поперхнулся… Я ведь тоже за матчи с Ботвинником денежки получал, но по сравнению с нонешними – жалкие крохи…»
16.8.2007. «А у нас, Г., Лотье недавно по радио выступал, так с такой критикой на Париж напустился… Чего это он? Ведь Париж как-никак, там ведь и кафешки на каждом шагу и биструшки, сыры всякие, фромажи, штук триста различных сортов. Да и устрицы. И знаете, Г., говорил Жоэль по-русски так хорошо, что вопросы были – настоящий ли француз Лотье. Так ведущая отвечала – настоящий, мол, самый что ни на есть из Парижа…
А вот третьего дня прочла мне Надежда Андреевна, что вы о Лёне Шамковиче написали, тепло очень. Помню еще, как мы в Лондоне вместе в одной гостинице ночевали, на следующий день в музей Тюссо сходили, потом еще в какой-то музей, не помню уж в какой, а потом и в аэропорт пора. И самолеты наши почти в одно время. Приезжаем в Хитроу, а там две таблички, одна в Нью-Йорк – налево, другая в Москву – направо. Здесь мы и попрощались и уже никогда больше не виделись…»
«А вы знаете, В. В., слышал я тут политического обозревателя Пионтковского, так тот сказал, что в свое время в “Спартаке” был такой футболист Смыслов. Эту фамилию он от отца знал, который не футболом интересовался, а шахматами и болел за Василия Смыслова на послевоенном чемпионате мира 48-го года. И некоторое время молодой Андрюша Пионтковский был убежден, что в свободное от поединков с Ботвинником и Решевским время Василий Смыслов играет в нападении “Спартака”».
«Эк, какие времена вы, Г., вспомнили. Я тоже помню Смыслова-футболиста. Тогда ведь матчи “Спартака” с “Динамо” событием были, и кто только не ходил на футбол. Ведь Шостакович, когда в Петербурге жил, страстным болельщиком “Динамо” был, а в Москву переехав, стал Дмитрий Дмитриевич болельщиком “Динамо” московского. И мог тогда на Северной трибуне стадиона “Динамо” встретиться с кем угодно, даже с министром Абакумовым, шефом «Динамо» и тоже динамовским болельщиком. И в шахматах на крупных турнирах то же самое было: залы полнехоньки, и у каждого свой кумир – у кого Ботвинник, у кого Керес, у кого Геллер, а у кого и аз грешный.
А репортажи футбольные вел тогда Вадим Синявский, я хорошо знал Вадима Святославовича, тот, правда, с Толушем больше дружбу водил, они и шахматы по радио вели. Синявский ведь почти ничего не видел, но футбольные матчи со страстью комментировал, кое-что и придумывал, чего на поле и не происходило. Да так комментировал, что все, прильнув к радиоприемникам, переживали больше чем сегодня в телевизор глядя…»
6.11.2007. Он пять дней назад вернулся из больницы, ходит с ходунком, из дома выходить нельзя. «Больница отличная, Г., и обслуживание превосходное, одно только – за всё надо платить. Сиделке за ночь – 1000 рублей, нянечке тоже, о врачах я уж не говорю, мне, правда, Жуков Александр Дмитриевич очень помог, всё бесплатно сделали. А так, Г., все услуги платные. Вы должны понимать, что отношения теперь у нас имеют свои законы… Надежда Андреевна как-то сама по дому обходится, у нас ведь – как? За всё деньги берут, у меня ведь глаза не видят, зато у других видят очень даже хорошо, так что стараемся без помощников обходиться. Лучше всего, Г., независимым быть, ни от кого не зависеть. Да и не болеть… Но мне ведь уже восемьдесят семь скоро, возраст нешуточный…»
В последнее время, как нередко бывает в преклонном возрасте, начал прибавлять себе года. Так и в этот раз говорил о восьмидесяти семи, хотя день рождения у него только через пять месяцев.
26.2.2008. «Какие, Г., новости в шахматном мире? Женился, говорите, Крамник. После свадебного путешествия в Вейк-ан-Зее приехал и только пятьдесят процентов очков набрал? Утомленным себя чувствовал? М-да, а вот Капабланка никогда себя утомленным не чувствовал… Знаете, Г., я ведь на московские турниры 35 и 36-го года ходил вместе с отцом и, дыхание затаив, следил за партиями Капабланки. Был и на последнем туре в 36-м году, когда Капа блестяще выиграл у Элисказеса. Ласкер ведь тоже играл замечательно, но сидел всю партию не вставая, нахохлившись, как сыч, а Капа всё время прогуливался и в зал смотрел, у него ведь много поклонниц было… Очень импонировал он мне тогда и игра его, и весь облик Капабланки, и манеры, я на него главным образом и смотрел тогда зачарованно.
Он нить игры чувствовал, на каких местах должны стоять фигуры – это от Бога, конечно, интуиция эта замечательная. Я ведь по книгам его учился и по учебнику, и по партиям его. Ведь он из хаоса фигур на доске всегда конструктивный план мог выбрать, что же это тогда, если не свыше данное – пальцем ткнуть в нужное место, где фигура должна стоять. Посмотрите на его партию с Нимцовичем из петербургского турнира 1914 года. Помню как сейчас: ребенком с восхищением не раз переигрывал ее. Игрок он был классический – черными – в первую очередь – уравнять. Чувством гармонии врожденным обладал, и мне кажется, что здесь я его чем-то напоминаю.
Конечно, был Капабланка абсолютный гений, очень чистый, Моцарт в шахматах. Шахматы он, конечно, любил, но разделял любовь эту с другими увлечениями. Нет, не думаю, что был он лентяем. Легкомысленным был, а лентяем – нет, не думаю. Он ведь и литературно был одарен очень. Возьмите его учебник и последние лекции. Как он реванш с Алехиным сыграл бы, вопрос, конечно, гипотетический, не знаю, кто и выиграл бы, но что интересный матч был бы – уж точно.
Мое мнение: чемпионами мира становятся за счет колоссальной энергоспособности, сгустка энергии, который выплескивается в надлежащий момент. Я это по себе помню – когда за первенство мира боролся – колоссальной энергией обладал. И у Капабланки было такое, и у Ботвинника. И не случайно Ботвинник только Капой и восхищался, да и машину свою, которая в общем-то успеха не имела, научил ходу Eа3 из своей партии против Капабланки из амстердамского турнира, и машина сразу этот ход и находила.
Вероятно, только Спасский здесь особняком стоит, хотя, думаю, и он во время борьбы за чемпионское звание энергией был заряжен немалой. Ну, и у Фишера энергия была, конечно, фантастическая. Помню играл с ним турнир какой-то в Аргентине, кажется. Я всё больше ничьи делал, а он уже первое место обеспечил, но всё равно стремился к выигрышу в каждой партии, к максимуму. Спросил его еще тогда – для чего это. Так Фишер отвечал в таком духе, что может придет еще время, когда не смогу больше так…
Ну, а у меня – какие новости? У меня тут давеча доктор был, так он прямо удивился: удивительный вы, говорит, человек. Но я перед собой сейчас поставил задачу: выжить. А за Надюшу волнуюсь очень. У нее ведь артрит, не знаю, что и делать, прямо не знаю. В больницу ее класть? Так вы ведь знаете, наверное, что у нас за больницы. Доктор что говорит? Да доктор, что к нам заходит, больше моим феноменом интересуется. Я ведь за последние пару лет три полостные операции перенес. Вдохновение? Посещает, но редко уж больно. Вот недавно этюд сочинил, пешечный, простенький, даже не этюд, а пример скорее учебный, но Олега Первакова всё не могу найти, чтобы посмотрел и оценку дал. У вас есть чем записать, там и фигур-то всего ничего…»
Разговор в преддверии дня рождения его 22 марта 2008 года. «…попал я, Г., в Москве в список людей одиноких, квартирами владеющих, так они нашу московскую квартиру полностью растащили, надо там всё менять, и замки, и всё. Шайка бандитов, мафиози по-теперешнему, за нами следит, а женщина, которая Надежде Андреевне помогать взялась – главная, она Надюшу усыпила и испанский браслет золотой у нее прямо с руки и сняла. А муж у этой дамы – администратор, и как вы думаете, где? В церкви! Сам неверующий, а в церкви служит. А дама, жена его – с ними в заговоре. Я человеку позвонил, женщину эту нам рекомендовавшему, и прямо так ему и сказал – ошиблись вы с этой дамой… Из-за женщины той, воровки, мы с соседями разругались, а знали их по даче в этой самой Рублевке всю жизнь. Говорит соседка – да нет, эта женщина хорошая, а я значит – скуп, ничего ей не плачу… Это я-то скуп! Я задрожал прямо от бешенства, трубку повесил, потом долго в себя приходил. Вот эти приступы бешенства находят на меня иногда, большой грех это, знаю, а поделать ничего с собой не могу. Я раньше и не знал, что люди такие корыстолюбивые могут быть. Алчные, корыстолюбивые. Особенно у нас сейчас. У вас, наверное, тоже есть такие люди, но у нас несравненно больше. Вот место, где мы живем, Рублевка называется. Не случайно, думаю, место так названо, рубль здесь всё теперь решает… Новое поколение ведь без иллюзий, никаких идеалов у них нет: если видят – старик, то надо быстрее добить человека…»
18.7.2009 года. «Ну, какие у нас на шахматном фронте новости? Мне ведь кроме Авербаха никто и не звонит теперь. Камский в полуфинал вышел? Смотри как! Недаром он против Карпова матч на мировое первенство играл и сопротивление ему упорное оказал, хотя у Карпова помощников штук пятнадцать было… Я был на том матче в Элисте, сам всё видел. Ведь когда Камский в Америке остался, я с ним в одном турнире играл, и хотя выиграл у него, защищался мальчик отчаянно, не хотел проигрывать. Вы ту партию, в Нью-Йорке игранную, легко найдете, сицилианская там была… Не знаю даже, правильно ли он сделал, что тогда в Америке остался. Ведь для него всё было уже в Казани подготовлено, а теперь вот Галлямова почетный гражданин Казани, а мог бы ведь и Камский стать…
А я давеча, Г., в загсе в Москве был и видел: пары с цветами, с шампанским, музыка играет… Но мне в другую дверь надо было. Что в загсе делал? А меня там женщина сорок минут допрашивала. Просила и паспорт мой предъявить, и Надежды Андреевны паспорт понадобился, и когда расписались мы, прямо как следователь форменный допрос устроила женщина. И телефон наш домашний спрашивала и адрес, проверяла, значит, в здравом ли мы уме. Выдержал я это испытание, а она мне и говорит – в связи с юбилеем награждает вас градоначальник наш Лужков Юрий Михайлович денежной премией. Подписываюсь и спрашиваю у нее – и какая же сумма, позвольте полюбопытствовать? А та – сумма поступит на ваш счет через сберкассу и сумма эта 6000 рублей. Неплохая сумма, говорю, но для меня она не так уж интересна, чтобы я из-за нее специально в Москву с дачи приезжал и весь день этому посвящал. И чтобы отойти от допроса этого, Г., поехал я на машине на рынок – благо знакомые машину дали с шофером – и купил там творожку, форели копченой, семги, еще чего из разносолов, так почти всю сумму, которая должна только еще на мой счет поступить, и потратил…»
3.11.2009. Я – в Москве. На следующий день открытие Мемориала Таля. Позвонил на дачу. «На открытии завтра? О чем вы говорите, Г., я уже месяц в лежачем положении. Стоял в ванной перед умывальником, и хватил меня вдруг дьявольский удар. Свалился и вот уже месяц лежу. Да нет, ничего не сломал, но ушиб спины очень сильный, до сих пор не могу придти в себя. И еще на́пасть – все вокруг воры и все обворовывают. Все. Вот сейчас по хозяйству помогает пара, молодые люди, муж и жена – из Кишинева. Вроде и симпатичные, и приветливые, но тоже, знаете, себе на уме… Своего не упустят, вот давеча сказали, всё так дорого стало, хотим 30-процентной прибавки. А я им и так 15 тысяч в месяц плачу, вот и посчитайте на доллары. Я сегодня три книги мои по 160 рублей отдал, деньги-то нужны, я за газ, электричество плачу, да и за московскую квартиру… да никто почти не звонит. Я ведь глаза потерял, ноги потерял, а друзья? Что ж друзья… Все мои друзья на Новодевичьем лежат, и получается, что лучшие друзья, которые у меня остались – деньги.
А тут еще Надежда Андреевна деньги племяннику своему, Юре, подарила и жене его брошь бриллиантовую, так они повадились звонить и заходить даже. Вот вчера звонит Юра, говорит, дорогой Василий Васильевич, давайте я завтра заеду… не поможете ли 50 тысячами А я ему – дорогой Юра, не нужно мне визитов, не нужно заезжать, а деньги мне самому нужны сейчас…
Надежда Андреевна? Лежит Надин больше, работать как раньше уже не может. Да и одеться не во что. Платья, что в Москве остались, моль поела, а те, что не поела, малы стали, надо бы на размер больше, а где их взять. Купить? Легко сказать купить, она и на подъем тяжела, и облапошат ведь. Такое воровство, бандитизм, особенно за стариками охотятся, вот у нас на Восстания убили соседку с 12-го этажа, мы на 11-м, а она на 12-м. Сидела у себя и дверь плохо закрыла, они ворвались, она знай кричать, да соседи сами старики – Обжирко, тоже недавно умерли, а другие, вместо того чтобы на помощь придти, тут же попрятались… Такие вот у нас теперь дела. А то приезжайте, Г., если сыра голландского привезете, выпьем мы под коньячок, у меня есть еще заначка, я, бывает, и сам рюмашку перехвачу… А из последних новостей знаю, что напротив Клуба олигарх какой-то с фамилией смешной, Черепашка что ли, стал здание строить, так по Клубу трещины пошли…»
Декабрь 2009. «Встаю ли? Встаю, но хожу с ходунком, а вот недавно еще с тросточкой ходил. Теперь моя цель основная – от ходунка к тросточке перейти. Но знаете, Г., я в последнее время множество интервью дал, и Шароеву Антону Георгевичу, моему другу, который новую постановку оперы “Христос” Антона Рубинштейна делает, он оперу эту выше “Демона” даже ставит. Неизвестная, раскопал ее где-то в архивах. Шароев сказал, что мою “Эпиталаму” специалисты слушали и прекрасно о ней отзывались. Так что я со своими интервью активность немалую проявляю, только с гонорарами швах.
А недавно дал большое интервью алма-атинской газете. Несколько дней они меня допрашивали, я согласился только потому, что во время войны в Алма-Ате был, туда наш Авиационный институт эвакуировался. Знаете, что за гонорар они мне дали? Никогда не догадаетесь. Несколько мешочков сухофруктов. Они где-то на кухне лежат, не знаю, что и делать с сухофруктами этими, компот что ли из них варить… Даже в “Медицинской газете” большое интервью со мной напечатано было, посмотрите, у вас в Амстердаме “Медицинская газета” должна продаваться, я там параллель между шахматами и медициной провожу. А не найдете в Амстердаме, в Королевской библиотеке в Гааге уж точно имеется. Всё есть в Королевской библиотеке!
…а то вот как-то ночью не спал и начал о своем возрасте думать, так он мне прямо-таки сказочным показался. Как это так – мне восемьдесят восемь лет? Как такое может быть?.. Вот вы на возраст жалуетесь, а прибавьте к вашим еще двадцать два годочка. Это как? Вот то-то и оно… Потом вспомнил, как с отцом и матерью в Севастополе отдыхали. Было это как вчера, а на самом деле – восемьдесят лет назад, летом 28-го года… Вы не поверите, но я с тех пор в Крыму так никогда и не был. В Аргентине был, в Исландии был, на Филиппинах был, где только не был, а в Крыму не был.
А знаете, что в моем возрасте Александр Борисович Гольденвейзер сказал? Да, тот самый, консерваторский профессор, кто еще с Толстым в шахматы играл. Когда стали его укорять, что он на политучебу не ходит, сказал Александр Борисович: милые комсомольцы, я себя уже ближе к первоисточникам ощущаю… Так вот и я, к первоисточникам уже совсем приблизился… Скажу вам, Г., что такое настоящая старость. Настоящая. Это когда берешь телефонную книжку, а ней только перечеркнутые имена…»
7.12.2009. «Я, Г., от услуг этой банды отказался. Дело не только, что выражения лиц пакостные невероятно… Они всё у меня разворовали, вот последнее, чашу переполнившее – украли два пальто моих, в передней висели. Английского покроя, с незапамятных времен у меня были, так и те взяли. Шесть человек в банде было, и женщина с ними одна. Я им 15 тысяч в месяц платил, так они, видите ли, 25 захотели. А я вот тут передачу по радио слышал, может ли человек в России на пять тысяч в месяц прожить. Может, оказывается. Некоторые даже на четыре с половиной живут. Чиновник средний 60 получает, а им, видите ли, 25 понадобилось. Грабеж, чистый грабеж… Продукты? По телефону заказываю, вот и привозят. Кто готовит? Вот я сам и готовлю.
…слышал, что по дороговизне в Европе на первом месте Швейцария стоит, потом Англия, потом Голландия, так ли это, Г.? У вас ведь меньше воруют, правда ведь? А то у нас в Рублевке всё дышит воровством, всё разворовано, вы не можете даже представить себе – воруют всё, всё подчистую. Подсолнечного масла на кухне – бутыль была, а где оно теперь – подсолнечное масло? А пять головок чеснока в кухонном шкафу? Где чеснок? А может Корчному сказать – Швейцария ведь страна наиболее солидная, у вас в Голландии, я по радио слышал, тоже банки того и гляди обрушатся. Или всё же Гийсену позвонить, а еще лучше ван Остерому, чтобы меня в Голландию взяли? Как вы, Г., думаете?
Тут меня надоумили гараж продать, у меня ведь гараж в центре Москвы, рядом с домом на Восстания. Говорят, больших денег стоит теперь. Или картину какую. Есть у меня картина знаменитого передвижника Киселева, у него картины в Третьяковке висят. А как продать? Облапошат вмиг, с картинами у нас знаете как – дашь на экспертизу, так вмиг копию перерисуют и не отличишь, а себе оригинал оставят. Вор на воре сидит и вором погоняет. А то может, Виктору Львовичу в Цюрих позвонить? Швейцария ведь страна культурная, и воровства нет. Домик какой-нибудь приобрести, на первом этаже поселиться. У вас есть, наверное, его телефончик? А может, всё же в Голландию перебраться? Но банки ваши, я слышал, не так основательны как швейцарские, к тому же в Амстердаме тихого места не сыскать. Помню, жил в «Краснапольском» – Содом и Гоморра. Как это вам удалось в тихом месте домик найти, долго искали, наверное… А так – единственное утешение – Белочка наша».
Белка в разговорах последнего времени упоминалась непременно. Восполняя дефицит нежности и ласки, относились к ней как к ребенку: сын Надежды Андреевны от первого брака ушел из жизни совсем молодым, а своих детей у них не было. Как нередко бывает в таких случаях, В.В. был неравнодушен к детям и нередко во время наших прогулок останавливался, указав мне на то или иное малое существо.
Но главным мотивом монологов его стали постоянные жалобы на обман, воровство. Очень может быть, что какие-то основания для этого имелись, хотя Михаил Абрамович Бейлин – секундант, соавтор и сосед по даче, знавший седьмого чемпиона мира в пору его расцвета, вспоминал: боязнь, что к ним проникнут, обманут, украдут, была у Смысловых уже тогда, но в последний период жизни эти симптомы усилились невероятно.
На самом деле были они нищими миллионерами. Такое встречается не так уж редко, но если читаешь порой, что у умершего в глубокой нищете на банковском счете или даже под матрацем обнаружилась кругленькая сумма в сотни тысяч, а то и того больше, в случае со Смысловыми дело обстояло по-другому.
Не надо было быть экспертом, чтобы определить: их квартира в центре Москвы, гараж, немалых размеров участок, дача в Раздорах стоят несколько миллионов долларов. Но преследуемые мыслями – обманут, обворуют (уже воруют!), а то и убьют, они не предпринимали никаких шагов, чтобы изменить свое материальное положение. Так и получилось, что живых денег на каждодневные нужды, особенно в последние годы, когда им действительно требовалась помощь, не хватало. Поэтому видевшие их на даче – имевшей если не полуразрушенный, то близкий к тому вид, – запущенных, неухоженных, порой ведших не вполне адекватные речи, – говорили о тяжелом впечатлении, производимом обоими.
Свой 89-й день рождения он встретил в Боткинской больнице. По словам племянника Юрия, 24-го марта Василий Васильевич отвечал ещё внятно на поздравления, но потом наступило резкое ухудшение. Он перестал есть, отказался от лекарств, стал прощаться с близкими.
27 марта 2010 года его не стало. В некрологах людей, достигших такого возраста, причина смерти обычно не указывается, хотя врачи ссылались на сердечно-сосудистую недостаточность.
Отпевали Смыслова в церквушке при Боткинской больнице, а официальная панихида проходила в ЦШК на Гоголевском. Надежда Андреевна не была на похоронах. Ей говорили, что муж в больнице и скоро должен вернуться… Но была беспокойна и всё звала – Васенька… Васенька…
Василий Васильевич и его жена Надежда Андреевна счастливо прожили вместе шестьдесят два года и умерли в глубокой старости, если не в один день, то в тот же самый год с разницей в два месяца.
На их могильном памятнике на Новодевичьем кладбище Москвы под словами «ВСЕГДА ВМЕСТЕ» выгравирована фамилия и сына Надежды Андреевны от первого брака Владимира Селиманова, ушедшего совсем молодым.
Об отце ребенка известно очень мало. Редкие источники глухо сообщают, что он погиб в сталинских чистках в начале сороковых годов. Василий Васильевич усыновил девятилетнего мальчика и, уделяя воспитанию Володи много внимания, относился к нему как к родному. Неудивительно, что тот увлекся шахматами, выполнил норму кандидата в мастера, стал одним из сильнейших юниоров столицы.
В 1957 году Владимир Селиманов принял участие в юношеском чемпионате мира в Торонто. Он набрал восемь очков из одиннадцати, сам по себе неплохой результат, но Селиманов не попал даже в тройку. Его опередил не только американец Билл Ломбарди, вспоследствии известный гроссмейстер, секундант Фишера, но и немецкий и голландский юниоры. Посланца страны Советов ждали дома в те времена только с золотом, которое и завоевал Борис Спасский на предыдущем первенстве (Антверпен 1955). Понятно поэтому, что четвертое место москвича сочли неуспехом.
По возвращении в Москву Селиманов впал в депрессию, усугублявшуюся тем, что в Канаде восемнадцатилетний юноша повстречал девушку, в которую влюбился без памяти. Шансов на встречу у молодых людей в будущем не было никаких, и Володя постоянно пребывал в крайне мрачном состоянии духа, а три года спустя покончил с собой. Говорили, что попытки свести счеты с жизнью предпринимались юношей и до роковой, удавшейся (15.11.1960), но были предотвращены. Другие полагали, что причиной самоубийства (Селиманов выбросился из окна) были серьезные проблемы молодого человека с психикой. Кое-кто говорил о шизофрении, другие о суицидомании.
В наших разговорах со Смысловым я никогда не заводил речь на трагическую тему, но рассказывают, что едва ли не до самого конца Василий Васильевич вздыхал порой: «Надо будет завтра на кладбище к Володе поехать…»
Бо́льшую часть жизни Василию Васильевичу Смыслову пришлось провести в среде, далеко не всегда соответствовавшей его умонастроению. Но сумевший, как писал Зощенко, «через все ваши революции сохраниться», обладал он талантом счастливо и спокойно жить даже в такие не простые времена.
Считался сибаритом, созерцателем, лентяем. Действительно, целенаправленные занятия «от и до», в строгом режиме, научный, академический подход был не для него, но был ли он лентяем?
Ведь даже в глубокой старости Василий Васильевич Смыслов не захотел полностью отдаться умудренной возвышенной недеятельности. Жила в нем неодолимая потребность творчески выразить себя, и страсть эта не покидала его едва ли не до самого конца.
Возраста, которого достиг Смыслов, большинство из нас не достигнет, а если и удастся, шанс велик, что ничего осмысленного в этом возрасте нам сделать не удастся. Жажда творчества поддерживала его дух, задавала ту высокую ноту, которая не позволяла ему окончательно уйти в старость, сдаться.
Несмотря на всю религиозность, был очень земной, любил мишуру светской жизни, внимание, приветствия, славословия. Был охоч до славы, аплодисментов. Когда я звонил, частенько спрашивал – читал ли его последнее интервью – в «64», в «Шахматной неделе», в «Московском комсомольце».
Графское звание, присвоенное ему неизвестно кем, неизвестно за что, привело его в приподнятое состояние, и он с гордостью сообщал об этом. Хотя повторял частенько – «всё – суета сует», нравилось ему это чрезвычайно, и ахматовское «отдай другим игрушку мира – славу» сказано не о нем.
Психологический феномен постоянной жажды признания Платон называл «тимосом», Гоббс объяснял гордостью или тщеславием, Мэдисон говорил о честолюбии, Макиавелли – о стремлении к славе, присущем каждому человеку. Даже самые саркастичные, всё понимающие не избежали этой участи. Впрочем, еще древние знали, что желание признания, славы – последнее, что покидает даже мудрецов.
Если позволяло здоровье, с удовольствием посещал всевозможные рауты, бывал на открытиях турниров, чествованиях, церемониях, юбилеях. В трудных вопросах бытия прибегал к спасительному «на том свете разберутся», а в шахматах, безгранично веря в свой выдающийся талант, полагал, что во всём разберется сам.
В финальные годы, когда отпущенные дни стали больше ношей чем милостью, издавал, когда и себе в убыток книги, выпускал диски. Делал это, несмотря на всегдашние разговоры о нехватке денег и действительно усилившуюся скупость, как это нередко случается в старости.
Когда вздыхал, что операция не помогла, что зрения почти не осталось, я, утешая, говорил, что слепота – благородный недуг, приводил в пример Гомера и Мильтона. Слушал внимательно, не прерывал. Оживился только при упоминании надписи на гробнице Галилея: «Потерял зрение, поскольку ничего уже в природе не оставалось, чего бы он не видел». «Вот-вот, так и со мной. Знаете, сколько я всего повидал на своем веку?»
Очень понравилась ему и строка, на которой остановилась рука Карамзина, не прекращавшего работу до самого конца: «Орешек не сдавался…» «Не сдавался!» – повторил прочувствованно, когда я прочел ему эту последнюю запись историка. «Знаете, Г., когда вы позвонили, я в кровати валялся. Но пусть и валялся, я всё еще стою. Меня трудно на части разобрать…»
В последние годы сильно изменился: выцветшее, полинялое лицо, маленькие, почти ничего не видящие глаза, неуверенная походка. Но даже в таком состоянии можно было разглядеть Смыслова поры его расцвета, ибо выражение лица человека одухотворенного неподвластно морщинам.
Как это часто случается с людьми, перешедшими отмеренные Библией возрастные пределы, стал подозрительным, мнительным, уходил порой в свой мир. Отказывающееся служить тело стало не союзником, а врагом: выходил из строя один орган, другой, несколько раз он лежал в больнице, в конце почти не мог передвигаться. Но необычайная сила духа и жажда самовыражения перевешивали тяжесть бытия: человек духа неподвластен боли и недугам.
«Как вы думаете, – спросил однажды, – какая партия больше всего мне дорога? Скажете, наверно, – с Ботвинником какая-нибудь, с Кересом, с Решевским… Промах! С Герасимовым! Мне четырнадцать было, а партия эта – моя первая напечатанная.
Отец очень гордился этой партией, сам переигрывал и друзьям показывал: смотрите, какую комбинацию мой Вася провел! И руководитель кружка нашего в Замоскворечье Федор Львович Фогелевич тоже всем показывал, говорил – вот будущий чемпион! Даже Мише Талю нравилась атака из той партии. Говорил Миша: только по этой партии можно судить об огромном таланте…
А какой успех я считаю самым крупным в жизни, как думаете? Выигрыш кандидатских турниров, скажете? Матча у Ботвинника? Снова промах! Самого крупного успеха добился я, Г., в 37-м году. В первенстве Стадиона юных пионеров, где все одиннадцать партий выиграл. Ни одной ничьей не дал. А ведь там сильные игроки были, почти все мастерами стали, у меня таблица того турнира сохранена. Помню Володю Симагина в бархатной курточке, он вундеркиндом считался. Выиграл я и у Симагина…
Отец ведь мне до четырнадцати лет разрешал только дома играть, выдерживал, не хотел втягивать в соревнования. Поэтому, может быть, я и школу с отличием закончил. Дома играл с ним, с друзьями его, а потом пошел в Замоскворецкий Дом пионеров. Так наша команда все матчи под ноль выигрывала. Помню Загурова, Голубовского, Канояна, Усова, Ельцова…
А знаете, Г., когда Алехина незадолго до смерти спросили, кого из молодых он самым перспективным считает, сказал Александр Александрович: “Есть вот в России такой Смыслов…” И пусть короткое время, а был я лучшим в мире в своем мастерстве…»
1992-й год. Тилбург. Смыслов успешно прошел три круга и только в жестоком перебое в шестой блицпартии четвертого круга уступил Евгению Свешникову. На следующий день он возвращался в Москву. Когда я спустился к завтраку, не было еще восьми. Ресторанный зал был пуст, только в центре за большим круглым столом сидел в одиночестве Смыслов.
«Я знал, что вы придете, Г. Садитесь, садитесь… А я с пол-пятого не сплю. Терзался сначала: чего понесло старого дурака в последней партии Уфимцева играть? А потом жизнь свою начал перебирать… Эх, кабы Волга-матушка да вспять побежала, кабы можно было жить начать сначала… Подумал еще – а как? Как прожил бы? Наверное, так же и прожил… А потом спросил себя – когда же ты больше всего счастлив был в жизни? Знаете когда? На Стадионе юных пионеров. Довоенном, московском. Как сейчас вижу: разбирает Абрам Исаакович Рабинович партию, а мы, пять-шесть мальчишек вокруг столика сгрудились и говорим – лучше здесь у черных.
А он – какое лучше, что вы понимаете, пижончики. Тут мелькание рук начинается, каждый свой ход норовит сделать. Он – так, а мы ему – этак, он – сюда, мы – туда. А он фигурками всё постукивает, да приговаривает: ходите, пижончики, что вы в шахматах понимаете. А знаете, что Рабинович говорил обо мне тогда? Не знаете? А сказал Абрам Исаакович: посмотрите на Смыслова – вот уж кто будет чемпионом мира, он же ни одной пешки не зевает!
Потом решил почитать что-нибудь, Библию со стола взял. И знаете, Г., что мне показалось: по-английски Библия длиннее будет, чем по-русски. Может ли такое быть?»
«Да не думаю, Василий Васильевич, с чего это вы решили?»
«Да так показалось… Да еще вот что хотел спросить: “стинг” ведь по-английски “жало”? Так ведь?»
«Да. А к чему это вы?»
«А я сам догадался, когда ночью прочел: “Where is your sting, oh death?” Впрочем, что это я с утра пораньше вам голову морочу… Пойдемте, пойдемте, возьмем что-нибудь со стола, яствами уставленном. Сейчас мы сырком голландским закусим, да и ветчинкой не побрезгуем. Что это вы мне третьего дня насчет калорий говорили?»
Подойдя к столу, первым делом залпом осушил стакан сока и тут же наполнил его снова. Запрокинув голову, сделал большой глоток и перевел дух: «А вы потом, Г., напишите, что не считал калорий Смыслов, да и сочком по утрам сверх меры баловался…»
И поправляя сползшие очки, улыбнулся замечательной улыбкой своей: «Ничего не перепутаете, Г.? Всё напишете? Не забудете?»
«Не забуду, Василий Васильевич».
Господин занят? Нет. Женат? Только немножко. Сколько у вас детей? Нет детей! (исп.)