© Сосонко Г., 2018

© Издатель Ельков А., 2018

Как и Чигорин, Рубинштейн, Керес, Бронштейн, он не носил чемпионскую корону, но его имя знают все любители игры. Виктор Корчной не только достойно боролся в матчах за мировое первенство, но и выигрывал крупнейшие турниры с участием всех сильнейших, и его вклад в шахматы не менее весом, чем у стоявших на самой вершине огромной шахматной пирамиды.

Страдал ли он от того, что так и не стал чемпионом мира? Испытал ли, как каждый творческий человек, из всех сожалений самое горькое – от того, что ему так и не удалось осуществить? Не уверен. Даже без высшего титула он, фактически в одиночку бросив вызов огромному советскому монстру, приковал к себе внимание всего мира и оставил свое имя в истории игры навсегда.

Как и поэт в России был больше, чем поэт, так и шахматный гроссмейстер в Советском Союзе был больше, чем шахматист. Так повелось еще со времен Ботвинника, но на Западе популярность шахмат была несравнимо меньше. Явление Бобби Фишера, ставшего символом свободного мира в его борьбе с тоталитарным режимом, привлекло невероятный интерес к игре, но после ухода американца шахматы снова заняли свою скромную нишу.

Следующему витку популярности шахматы обязаны только и исключительно Виктору Корчному. Здесь переплелось всё: и конфликт тех же противоборствующих систем, и общая международная обстановка продолжающейся холодной войны, и его личная драма, когда власти отказывались выпустить на Запад его семью. Известия об этом противостоянии переместили шахматы со страниц спорта на первые полосы газет и даже дали сюжет мюзиклу, годами шедшему с аншлагом на подмостках Лондона и Нью-Йорка.

Спортивная карьера Корчного длилась без малого семьдесят лет и вобрала в себя целое столетие: он играл и с Григорием Левенфишем, родившимся в 1889 году, и с Магнусом Карлсеном, появившимся на свет в 1990-м. И сыграл больше партий, чем кто-либо в истории игры, а из этих семи десятков лет активной шахматной деятельности почти три десятилетия принимал непосредственное участие в борьбе за чемпионский титул. Трудно найти в истории шахмат бойца, которого можно было бы поставить рядом с ним.

Сказал как-то: «Хорошо было Ласкеру помнить свои партии, а я за последние тринадцать лет сыграл их вдвое больше, чем Ласкер за всю свою карьеру. К тому же мне было скучно – повторять одно и то же по несколько раз даже ради практического успеха. Для меня с моим характером это было довольно нудно. Поэтому, за редким исключением, я играю дебют каждой партии так, будто это положение случилось впервые в жизни».

Таков подход творца в любом виде человеческой деятельности: посмотреть на давно устоявшиеся представления и понятия глазами ребенка, увидевшего явление в первый раз.

Может, в этом отторжении рутины и постоянном стремлении к новому не только разгадка его удивительного шахматного долголетия, но и объяснение того, почему он не стал чемпионом мира: с таким подходом к игре можно долго играть в шахматы, но… завоевать самое высокое звание?

Когда три дня спустя после драматичного матча в Багио (1978), где он был на расстоянии вытянутой руки от титула, я увидел его на Олимпиаде в Буэнос-Айресе, он не производил впечатление несчастного или даже расстроенного человека. Мысль, что Сизиф был по-своему счастлив, даже если камень, который он волок к вершине горы, всё время скатывался обратно, пришлась бы, думаю, ему по душе.

Но что произошло бы, если бы ему удалось стать чемпионом мира? Если оставить за скобками, что в этом случае, как сообщил ему однажды Таль, его могли бы просто уничтожить физически, не думаю, чтобы Корчному было бы комфортно на троне. Он был очень хорош в противостояниях, в конфронтациях, в борьбе. Но разреза́ть ленточки, пожимать после двухходовой ничьей руку президента какой-нибудь страны, а потом, надев искусственную улыбку, позировать вместе с ним перед объективами телекамер? Заседать на конгрессах ФИДЕ рядом с людьми, к которым испытываешь явную антипатию?

Его бунтарская натура бессознательно противилась бы этому умиротворенному почиванию на лаврах, не говоря уже о потере ориентиров: ведь всё уже завоевано, что теперь? Нет, лавровый венок чемпиона только колол бы его острыми листьями, и я плохо себе представляю, что даже в этом случае мы увидели бы, наконец, укрощенного Корчного.

Вторую половину жизни он прожил в Швейцарии. Испытывая безграничное уважение к швейцарскому образу жизни, он не уставал повторять, что единственное, что ему не нравится в этой стране, это ее нейтралитет. Объяснял: наверное, это потому, что он сам родился в государстве, где нейтралитетом и не пахло. Понятие нейтралитета в его глазах было сродни ничьей, которой он так старался избегать в своих партиях.

Однажды у него спросили: «Какую самую невероятную легенду о себе вам приходилось слышать?» Удивился: «Легенду? А зачем это вам? Моя жизнь настолько невероятна, что ни с какой легендой не сравнится».

Когда ему исполнилось семьдесят, автор по просьбе самого Корчного написал вступление к сборнику его избранных партий. Понятно, что тот юбилейный текст не был написан с последней прямотой.

В книге, представляемой на суд читателей, я попытался сделать это.

«Что делать? Что делать? Сеанс в Гааге был в самом разгаре, а я еще не принял окончательного решения. Ведь можно же еще спокойно отправиться на прием в советское посольство, завтра вернуться в Ленинград и попробовать в следующий раз. Как, мне сказал Майлс, будет по-английски “политическое убежище”? Political asylum. “Политикл эсайлэм”. Легко сказать. Наконец сеанс кончился, я попрощался с организаторами, пришло такси. Вот уже шофер спрашивает: “Куда едем?” – но я не знаю. Не знаю! И лишь когда таксист повторил: “Так вам куда?” – я сказал: “Амстердам!” На следующий день рано утром я пришел в полицию и попросил политическое убежище».

Так рассказывал мне Виктор Львович Корчной о событиях 26 июля 1976 года. События эти резко изменили не только его собственную жизнь. Они привнесли в борьбу за мировое первенство такой накал страстей (с очевидной политической подоплекой), что оказались сравнимы с прямой конфронтацией между Востоком и Западом во время матча Спасский – Фишер (1972).

Корчной не был первым гроссмейстером мирового класса, ушедшим из советской России на Запад. Когда в 1929 и 1934 годах Алехин играл матчи на первенство мира с Ефимом Боголюбовым, в СССР одного иронически называли «французом», другого «немцем», а обоих – «ренегатами, продавшими свой талант за чечевичную похлебку буржуазного рая». Но, упоминая их имена, отмечали: «Не следует забывать, что в политике бывшие советские чемпионы всего лишь пигмеи, тогда как в шахматах они виднейшие корифеи современности». И печатали отчеты о матчах «ренегатов», помещали статьи о турнирах с их участием, комментировали их партии.

В семидесятых годах в Союзе всё обстояло много жестче. Даже на пути к легальной эмиграции власть ставила различные рогатки (если вообще давала разрешение на выезд), а уж к беглецам относилась совершенно непримиримо.

Почти полвека спустя непросто понять, что означало такое решение Корчного для гражданина СССР и как неимоверно трудно было сделать этот последний прыжок на свободу. Ведь после этого на родине ты сразу же становился предателем и изменником, как было со знаменитыми невозвращенцами той поры – Рудольфом Нуреевым, Михаилом Барышниковым, Наталией Макаровой, Людмилой Белоусовой и Олегом Протопоповым, чтобы назвать нескольких. Никто из них не являлся диссидентом. Но за пределами страны нередко оказывались не политические противники и не диссиденты в прямом смысле слова: разрыв с системой диктовался самой логикой их творчества.

В этом ряду Корчной выделялся тем, что своей повседневной деятельностью на Западе доставлял советским властям куда больше неприятностей, чем названные звезды или, к примеру, Солженицын, Бродский, Ростропович, Тарковский… Если их имена можно было не упоминать, не издавать книги, замалчивать концерты и спектакли, не показывать фильмы, с Корчным было иначе.

В изолированной от остального мира огромной империи шахматы всегда пользовались невероятной популярностью, а здесь речь шла о четырехкратном чемпионе СССР, неистовом и легендарном бойце. Регулярно сражаясь с представителями Советского Союза в матчах претендентов и матчах за мировую корону, Корчной постоянно напоминал о себе миллионам своих недавних соотечественников. Особую остроту этим беспощадным схваткам придавал тот факт, что представителем Запада выступал бывший советский гражданин.

В газетных статьях, теле- и радиорепортажах его имя, преданное анафеме, чаще всего скрывалось за безликим «соперник» или «претендент», но именно поэтому – ненапечатанное и произносимое только шепотом – оно звучало внутри страны громче всяких фанфар. Его могли называть кем угодно – предателем, изменником, двурушником или ренегатом, но его партии смотрели со страниц выходившей миллионными тиражами центральной прессы, и переигрывать их мог каждый. Эти партии невозможно было отменить, равно как и его спортивные результаты.

«Злодей», как окрестили Корчного советские коллеги, сделал шахматы делом государственной важности, и о ходе матчей на первенство мира докладывали по прямому проводу руководителям СССР – словно сообщали сводки с полей военных сражений.

Сам Корчной полагал, что, несмотря на официальное осуждение, у советских коллег в глубине души таилось восхищение его поступком, его эмигрантской судьбой. Наверное, так и было: ведь многие из тех, кто вынужден был подписать антикорчновское письмо, начали покидать Советский Союз, едва это стало возможным, не говоря уже о более поздней эпохе, когда эмиграция из страны стала просто перемещением из одного пункта пространства в другой.

Сегодня молодые люди, родившиеся уже после распада СССР, называют Корчного то «беженцем», то «эмигрантом» или просто «покинувшим страну». Конечно, им нелегко вставить себя в рамку того невероятного времени, но все эти определения не просто неточны – они неправильны. Трудно подобрать слово, которое смогло бы выразить тот раскат грома, взрыв невероятной силы, каким явился в июле 1976 года уход на Запад знаменитого гроссмейстера. Тогда ведь казалось, что Советский Союз вечен и железный занавес опущен навсегда.

В те дни в Киеве проходило командное первенство «Буревестника». Лев Альбурт вспоминает, как к группе молодых участников, живо обсуждавших событие, подбежал взволнованный Марк Тайманов и осуждающе бросил на ходу: «Мальчишки! Чему смеетесь!». И спустя пару минут грустно добавил: «Хуже всего будет евреям – выезд теперь закроют в первую очередь нам. Не понимаю, чему вы здесь радуетесь…» А Василий Васильевич Смыслов, улыбаясь, как всегда, чему-то своему, заметил: «Берегите, берегите Хенкина. Виктор Львович теперь у нас один!» (шахматный журналист В.Л. Хенкин был двойным тезкой гроссмейстера).

Или жанровая сценка осени 1976 года, два месяца спустя после бегства Корчного. Минск, первая лига чемпионата СССР. Выступая перед зрителями, «старички» стараются осудить Злодея, доказать, что их с ним ничего не связывает. На открытии турнира слово берет главный судья Сало Флор: «Корчного за его поведение мы, конечно, осуждаем…» Договорить Флору не дает Тайманов – он вскакивает с места и резко заявляет: «Мы осуждаем Корчного не за поведение, а за предательство!»

Когда я читал воспоминания самого Корчного (от «Записок злодея» до «Шахмат без пощады»), да и других мемуаристов, невольно вовлеченных в детективные события того времени, у меня порой возникало такое же ощущение, как и у Владислава Ходасевича на одной из парижских лекций о символизме.

«Всё, сказанное лектором, было исторически верно, вполне добросовестно в смысле изложения литературных фактов, – писал поэт. – Многое ему удалось наблюсти правильно, даже зорко. Словом – лектору все мои похвалы. Но, слушая, мне всё чувствовалось: да, верно, правдиво, – но, кроме того, я знаю, что в действительности это происходило не так. Так, да не так». И объяснял причину этого чувства: он, он сам являлся живым свидетелем описываемых событий, он вдохнул еще тот воздух, о котором шла речь на лекции.

Несколько раз Виктор говорил мне: «Вы – мой душеприказчик». Неясно, что вкладывал он в эти слова, но я счел своим долгом вспомнить всё, что знаю о жизни этого необычного человека. Более того – что знаю только я. Мне не давало покоя, что иначе останется неправильно истолкованным один из самых волнующих эпизодов шахматной истории, вошедший в огромную мозаику общей истории Советского Союза.

Когда-то Зигмунд Фрейд отговаривал Цвейга от попытки написать его биографию: «Кто становится биографом, вынуждает себя ко лжи, утайкам, мошенничеству, украшательству и даже к маскировке своего непонимания – правды в биографии достичь невозможно, а если бы даже и можно было, то с такой правдой было бы нечего делать за ее непригодностью».

Соглашаясь с отцом психоанализа, я и не пытался написать биографию Корчного. Это только воспоминания, скорее даже собрание глосс, толкований, непонятных или непонятых мест из такой непростой жизни человека, которого я знал почти полвека, рядом с которым провел в общей сложности многие месяцы и годы. Хочу верить, что эти воспоминания не только раскроют мотивы его неоднозначных поступков, но и покажут его подход к игре, характер и поведение в повседневной жизни.

Но, сознавая, что и воспоминания – опасное оружие, я все-таки решил представить их на всеобщее обозрение. И не только потому, что они известны лишь мне, но и потому, что без их знания бурная, туго переплетенная с политикой история шахмат XX века будет неполной и даже неверно понятой.

Будучи исторической личностью, пусть и в такой ограниченной области, как шахматы, он был человеком необычным скорее, чем необыкновенным, и судьба его оказалась тоже необычной.

В своих размышлениях о нем мне хотелось показать великого шахматиста со всеми его, как говорят англичане, warts and all, не забывая, что «бородавки и вообще всё» не могут заслонить главного, чему была посвящена жизнь выдающегося гроссмейстера, – шахмат, ставших для него в самом конце обсессией.

Он родился 23 марта 1931 года в Ленинграде в еврейской семье. Еврейкой была его мать, Евгения Григорьевна (Зельда Гершевна) Азбель. Правда, отец, Лев Меркурьевич Корчной, был евреем только наполовину: мать отца – бабушка Вити – была польских кровей, урожденная Рогалло. Когда родители после бурного развода расстались, она стала для внука самым близким человеком. Витя жил у бабушки с двухлетнего возраста и очень тепло пишет о ней в своих воспоминаниях.

Бабушка, ее сын (отец Вити) и сам ребенок делили маленькую комнатку в тринадцатикомнатной коммунальной квартире. Бабушка спала на кровати, отец на диване, а Витя – на стульях, составленных вместе посреди комнаты. Он вспоминал, что в раннем детстве говорил по-польски, но потом, как это часто бывает, язык выветрился напрочь. Вспоминал и о том, как бабушка водила его в костел, учила молиться и тайно крестила, но после ее смерти советское воспитание, школа, а потом университет легко отодвинули всё это куда-то очень-очень далеко. И в повседневной жизни, тем более в шахматах, его никак нельзя было назвать последователем богочеловека, объявившего, что кроткие наследуют землю.

Он был далек от какой-либо религии вообще. На Олимпиаде в Стамбуле (2000) вдруг подошел к Борису Гулько, ходившему с кипой на голове. «Вам что, солнце в голову ударило?» – раздраженно спросил Корчной у гроссмейстера, одного из немногих, не подписавших письмо против него четверть века назад. Вряд ли что-то меняет заявление Виктора, сделанное в 2012 году: «Каждый день молитву я не читаю – молиться, думаю, необязательно, но если большинство верит в лучшую жизнь, которая наступит благодаря чему-то, это правильно». Да и больничные жалобы уже в сумеречном состоянии сознания в самом конце жизни, что его не пустили под Рождество в церковку при клинике, тоже звучат не очень убедительно. Единственной богиней, которой он служил, была Каисса, и этой богине он оставался верным до конца.

Отец Виктора работал на кондитерской фабрике. Там он повстречал Розу Фридман и вскоре женился на ней. Роза Абрамовна стала мачехой ребенка, но от самого Виктора я никогда не слышал слова «мачеха», несущего в русском языке определенную отрицательную коннотацию: он называл ее только «приемная мать».

Лев Меркурьевич Корчной погиб в самом начале войны, и все заботы по воспитанию Вити выпали на долю Розы Абрамовны. Мальчик пережил ленинградскую блокаду, смерть многих близких, холод и голод, больницу для дистрофиков.

Когда Виктору исполнилось шестнадцать и пришла пора получать паспорт, Роза Абрамовна настояла, чтобы в графе «национальность» у Вити было записано «русский». Она рассуждала очень здраво: на дворе стоял 1947 год, антисемитизм уже поднимал голову, чтобы несколько лет спустя под термином «космополитизм» расцвести в Советском Союзе махровым цветом, да и само слово «еврей» звучало тогда почти как вызов.

Но, хотя по паспорту он стал русским, с его чертами лица, мимикой и картавостью Корчной мог быть легко заподозрен в том, что он еврей, кем фактически и был.

Грэм Грин говорил, что трудное детство – бесценный подарок для писателя, а Александр Толуш утверждал: чтобы хорошо играть в шахматы, нужно быть бедным, голодным и злым. Безотцовщина и тяжелое детство, без сомнения, сказались на формировании и без того нелегкого характера Корчного и явились причиной комплексов, от которых он не мог избавиться длительное время.

В 1960 году, возвращаясь с успешного турнира в Буэнос-Айресе, он заказал в Риме спальный гарнитур – по тем временам невероятная роскошь. По общему мнению, валюту можно было бы потратить более разумно, но, видно, края сдвинутых вместе стульев, на которых он спал ребенком, слишком уж вре́зались ему в бока.

Свою родную мать Виктор вспоминал как женщину взбалмошную, резкую и драчливую (я видел ее несколько раз в Ленинграде). По его собственному признанию, мама то отдавала его, маленького, на воспитание отцу, то у нее проявлялись материнские чувства, и она требовала его обратно, и шесть судов родителей из-за судьбы мальчика тоже не прошли для него бесследно.

Хорошо знавшие Евгению Григорьевну утверждают, что характером ее сын пошел в мать (впрочем, к подобным сравнениям надо относиться очень осторожно). Когда у нее в начале семидесятых обнаружился рак и ее устроили в онкологическую больницу в поселке Песочном под Ленинградом, она не поленилась сбежать оттуда в город и прийти в райком партии, чтобы, «борясь за справедливость», рассказать райкомовским товарищам, какой у нее плохой сын.

А вот о приемной матери Виктор всегда отзывался очень тепло. Ведь именно с ней он пережил самое страшное время ленинградской блокады, именно Розе Абрамовне, работавшей на кондитерской фабрике, был обязан жизнью, о чем маэстро откровенно и написал в своей автобиографической книге «Шахматы без пощады» (2006).

Роза Абрамовна Фридман покинула Советский Союз в июле 1982 года вместе с Беллой – первой женой Корчного и его сыном Игорем, когда родные невозвращенца после шестилетних мытарств, наконец, получили разрешение на эмиграцию. Она поселилась в Израиле, дожила до весьма преклонного возраста и умерла весной 1999 года в Беер-Шеве. Для нее Виктор был всем.

Регулярно играя в Израиле, он приезжал туда и ради приемной матери, помогал ей материально и, не имея времени писать длинные письма, наговаривал кассеты и посылал их в Беер-Шеву. Роза Абрамовна была, без сомнения, его самым главным, а возможно, и единственным конфидентом – рискну предположить, что с ней он был откровенен как ни с кем другим. Игорь Корчной рассказывал, что после смерти бабушки Розы он обнаружил в ее беершевской квартире десятки таких кассет.

Не скажу, что эта форма общения была популярной, но в Голландии тогда продавались на почте так называемые «говорящие письма» – часовые или получасовые кассеты для магнитофона. Понятно, что отправитель мог наговорить на такую кассету много больше, чем написать в обычном письме, к тому же адресат слышал голос родного человека.

Я тоже подумывал отправить такую кассету близким в Ленинград, но мысль, что даже если кассета дойдет до них, они будут не первыми ее слушателями, в конце концов отвратила меня от этой затеи. Думаю, Виктор любил аудиоформат еще и потому, что мог здесь гораздо больше, чем в письме, растечься мыслью, помогая себе интонацией (одну такую кассету с его голосом я прослушал совсем недавно). Надо ли добавлять, что всё это происходило в доинтернетовскую эпоху, когда письмо в конверте было едва ли не единственным средством общения…

Отец показал мальчику, как ходят шахматные фигуры, когда тому было шесть лет. Но всерьез Витя заинтересовался игрой после прорыва блокады Ленинграда, когда возобновил работу Дворец пионеров. На фанерном щите, установленном на Невском, он холодным осенним днем 1944 года увидел карандашную надпись: «Прием школьников в открытое первенство Ленинграда по шахматам. Руководитель кружка А.Я. Модель». На всякий случай мальчик записался и в другие кружки – художественного слова и музыкальный, но, к счастью для шахмат, у него обнаружились дефекты в произношении, а пианино дома не было.

Поскольку в главном здании Дворца размещался госпиталь, свои первые партии Корчной сыграл в бомбоубежище. Там были расставлены шахматные столики, с сохранившимися еще с довоенных времен комплектами шахмат. До жути худой мальчишка с фанатичным блеском в глазах, пряча от холода руки в длинные рукава отцовского пиджака, спешил с улицы Некрасова на Невский, чтобы сыграть очередную партию, а дома штудировал чудом сохранившийся старинный учебник Дюфреня «Руководство к изучению шахматной игры». Шахматные книги стоили тогда дешево, и на сэкономленные деньги Витя смог приобрести и несколько современных дебютных справочников.

Летом 1946 года в шахматный клуб Дворца пионеров, переехавший в отделанный ореховым деревом бывший кабинет Александра III, пришел Владимир Григорьевич Зак. Фанатично влюбленный в шахматы, Зак стал на долгие годы тренером Корчного. Своей страстью к игре он заразил подростка, болезнь приняла хронический характер, и Виктор очень рано решил, что шахматы станут основным занятием его жизни.

Нельзя сказать, что путь Корчного в шахматах был столь же блистателен, как у Спасского, другого ученика Зака, ставшего гроссмейстером и претендентом на мировое первенство уже в восемнадцать.

Признавая, что никогда не был вундеркиндом, Корчной скажет годы спустя: «Я брал каждое препятствие лбом, я был уверен в себе до смешного». Действительно, и мастерское звание, и гроссмейстерское, и победы в чемпионатах Советского Союза давались ему как результат постоянной упорной работы и неутолимой жажды совершенствования.

В 1947 году он стал чемпионом СССР среди юношей. Характерно высказывание самого Корчного, когда много лет спустя он просматривал партии того первенства: «Совершенно нет таланта! Я бы того парня и на порог шахматного клуба не пустил».

После прекрасного дебюта – шестое место, впереди многих гроссмейстеров – в 20-м чемпионате страны (1952) и «серебра» в 21-м (1954) он провалился в 22-м (1955), заняв предпоследнюю строчку. В Спорткомитете ему устроили разнос, и Виктор по обыкновению не сдержался: «На следующей неделе начинается чемпионат Ленинграда. Если не выиграю, снимайте с меня стипендию! Брошу шахматы, пойду учителем в школу!»

Не думаю, чтобы он действительно осуществил эту угрозу, но характерна эмоциональная вспышка. Он выиграл чемпионат Ленинграда с результатом +15, установив до сих пор никем не побитый рекорд. И впоследствии, когда здравый смысл подсказывал, что лучше сдержаться, промолчать, не высовываться, запальчивый и несдержанный, он не раз высказывал не принятые и неприятные для начальства вещи.

Михаил Таль вспоминал, как однажды в середине шестидесятых на приеме у Юрия Машина, председателя Спорткомитета, Виктор огрызнулся: «А чему это вы улыбаетесь? Тому, что мы Олимпиаду проваливаем, что ли?» – что прозвучало по меньшей мере дерзостью.

Эти качества делали фигуру Корчного крайне неудобной для руководства, но функционерам приходилось считаться с его спортивными успехами, тем более что он был тогда чемпионом Советского Союза.

Самый первый победный для Виктора чемпионат страны, 27-й, проходил в начале 1960 года в ленинградском «Доме культуры Второй пятилетки», и я, еще шестнадцатилетний, бывал там почти на каждом туре.

Играя черными с Багировым, гроссмейстер должен был сделать очевидный ход слоном, побив неприятельскую ладью, и получить преимущество. Но после раздумий Корчной вдруг обдернулся – взялся за другого слона и… немедленно сдал партию. Зал был полон, как бывало в те времена на всех крупных турнирах, а здесь к тому же лидировал любимец города. Помню шум в зале и возбуждение публики, когда демонстратор вывесил табличку – «черные сдались». Что за чепуха, такого быть не может: демонстраторов набрали, совсем ничего в шахматах не понимающих! И ахи и охи, когда выяснилось, что произошло в действительности.

Когда оставался только последний рывок на ленточку, земляки страстно желали ему победы:

И Виктор, выиграв три партии кряду, завоевал первую из своих четырех золотых медалей чемпиона страны, повергнув весь шахматный Ленинград в состояние эйфории.

Два года спустя Корчной уже играл в турнире претендентов (Кюрасао 1962). Он прекрасно стартовал и лидировал после одиннадцати туров, но в двенадцатом, имея почти выигранную позицию, грубым зевком проиграл Фишеру. Вторую часть соревнования он провел неудачно и в итоге занял пятое место.

Но турнир запомнился не столько спортивными результатами и выбывшим по болезни Талем, считавшимся до начала одним из фаворитов, сколько договорными ничьими между первыми тремя призерами – Петросяном, Геллером и Кересом.

После того турнира отношения на верхушке советских шахмат стали еще более острыми. Если для публики команда Советского Союза – бессменная победительница Олимпиад – подавалась как спаянный коллектив болеющих друг за друга друзей-соперников, на деле всё было иначе. В борьбе за собственные интересы (в первую очередь – зарубежные турниры) коалиции и интриги, заговоры и сплавы, наушничество и подметные письма были рядовым явлением.

На Олимпиаде в Зигене (1970) никто не разбудил проспавшего Корчного, и он получил ноль. Хотя опаздывать разрешалось на час, в команде, кроме капитана, было два запасных, да и времени, чтобы ему позвонить, было более чем достаточно. Помню его рассказ о злорадных ухмылках коллег на общем собрании команды после тура: Советский Союз встречался с Испанией, и это тоже было поставлено ему в строку (в то время у власти в этой стране пребывал Франко, и СССР не имел с Испанией дипломатических отношений).

В следующем цикле (1964–1966) Корчной не вышел в межзональный турнир, но затем снова включился в борьбу за звание чемпиона мира. В финальном матче претендентов 1968 года он проиграл Борису Спасскому. Его возраст приближался к отметке сорок, и если Корчной хотел еще всерьез бороться за мировую корону, надо было спешить. Именно тогда он предложил мне поработать вместе.

Впервые я увидел его в октябре 1956 года. Тогда в ленинградском Дворце пионеров каждую осень устраивались шахматные праздники, и бывшие воспитанники давали сеансы одновременной игры детям. Мне выпало играть со Спасским. Когда партия закончилась, я подошел к другому сеансу, который давал, куря одну папиросу за другой, молодой человек с характерной мимикой, стремительной походкой передвигавшийся от столика к столику. Это был Виктор Корчной.

Мальчик, за спиной которого я встал, так и не решил, какой ход сделать, и попросил у сеансера разрешения пропустить очередь, пояснив: «Партий осталось мало, а вы появились так быстро…» В то же мгновение Корчной произнес короткое слово, которое довелось слышать многим, в том числе и мне, в ответ на предложенную ничью. Корчной сказал:

– НЕТ!

Ему было тогда двадцать пять, гроссмейстером он стал только что и, хотя у него успехи были не так впечатляющи, как у Спасского, с бескомпромиссным стилем игры и такой же манерой поведения Корчной тоже был любимцем города.

В следующем году я сыграл с ним уже сам. Это был сеанс на десяти досках с часами, и мне удалось добиться ничьей. Текст партии не сохранился, но течение ее помню очень хорошо. Я разыграл вариант Рубинштейна во французской защите, получил, как водится, похуже, но в конце концов удержал позицию. Полвека спустя на турнире в Эстонии (ноябрь 2008) мы сыграли вничью и нашу последнюю партию. Круг замкнулся.

Внутри этого круга было всё. И ленинградский период очень близких отношений – и довольно натянутых, когда я решил эмигрировать из Советского Союза. И снова очень близких, еще до того, как он отважился резко переменить судьбу, а я уже жил на Западе (1973–1976).

После чего начался третий, сорокалетний период (1976–2016), закончившийся с его смертью. В эти годы случалось всякое. Были размолвки. Были столкновения и конфликты, неизбежные, как я понял потом, при общении с ним. Был период, когда мы совершенно не общались несколько лет. Но остались в памяти и многие дни, проведенные у него в Швейцарии, у меня в Амстердаме, на турнирах и Олимпиадах. И были не только шахматы, но и разговоры, разговоры обо всем на свете. И постоянный телефонный контакт в годы, когда он был прикован к инвалидному креслу. И самый последний разговор – едва ли не за несколько дней до его ухода.

Личному знакомству с Корчным – а до этого и с Талем – я обязан Александру Григорьевичу Баху. Алик, как все его звали тогда, был заметной фигурой в шахматных кругах Ленинграда и помимо Таля, с которым дружил еще с рижских времен, знал всех и вся.

Помню совместный ужин в декабре 1969 года в ресторане питерской гостиницы «Европейская», когда Корчной спросил у Миши, не возражает ли он, если я поработаю с ним некоторое время. Не знаю, что Таль думал в действительности, но он не возражал, и пару недель спустя мы с Корчным отправились за город, в зеленогорский Дом творчества «Архитектор», где бывали потом еще не раз на сборах перед турнирами или матчами.

Уже на Западе в своей первой, изданной по-голландски автобиографии он напишет: «Готовясь к чемпионату страны (январь 1970), я начал работать с новым тренером. Фурман полностью ушел в работу с Карповым, и моим помощником стал молодой ленинградский мастер Геннадий Сосонко. Он мало играл в турнирах, но был известен как очень хороший тренер. Очень высоко отзывался о его способностях Таль, которому Сосонко помогал. Кстати, это было во время матча Таля со мной (Москва 1968). В ленинградском Дворце пионеров, где Сосонко работал, о нем рассказывали легенды; советы Сосонко были бесценны для молодых шахматистов. Я не ошибся в выборе тренера».

Тогда же была платформа Финляндского вокзала, и он запаздывал, и я уже совсем смирился, что придется ждать следующей электрички, как вдруг появился бегущий Виктор – молодой, смеющийся, машущий рукой, что-то объясняющий о задержке автобуса. Был февраль 1970 года, и ему было только тридцать восемь…

Перед началом нашего первого сбора я признался, что по-настоящему знаю только несколько вариантов, и то неизвестно, понравятся ли они ему. Ответ Корчного запомнился очень хорошо:

– Ничего, ничего, – сказал Виктор. – Мне всё интересно.

Сказал тогда же:

– Мне тут предложили приобрести «Хандбух» Бильгера (канонический дебютный справочник XIX века, выходивший с 1843 по 1916 год! – Г.С.). Там, говорят, есть много любопытного. Хотите на одну позицию оттуда взглянуть? Мне ее Костя Кламан рекомендовал, очень интересная…

Нередко, увлекшись какой-нибудь идеей, он предлагал вариант, с практической точки зрения нереальный; он и сам, конечно, понимал это, но сколько бы часов ни отнимал анализ, он вовсе не считал его пустой тратой времени. И дело было даже не в том, что он получал удовольствие от самого процесса; в работе над шахматами Корчной придерживался пушкинского принципа: «две придут сами, третью приведут». Только поэт имел в виду рифмы, а гроссмейстер – идеи, возникающие во время анализа. Количество переходит в качество, полагал он, и действительно, трудно представить себе, «из какого сора» порой росли идеи, найденные Корчным.

Стремясь дойти до самой сути, он не любил неопределенности, вялых выводов типа «играть можно», «заслуживает внимания» или «прямого опровержения вроде не видно», и всегда старался достигнуть конкретных результатов. Приятель его юности вспоминал, как однажды попросил Витю проанализировать отложенную позицию. Когда после нескольких часов он, измочаленный и выпотрошенный, стал собираться домой, Виктор только пожал плечами: «Это ведь нужно тебе, не мне, мы же еще и половины не посмотрели…»

Говорил: «Нет, до конца, дальше, дальше!» Тем самым предвосхищая метод, ставший десятилетие спустя профессиональным клеймом Гарри Каспарова. «…Я верю, что лед разбить возможно для форели, когда она упорна. Вот и всё». Эти строки наверняка понравились бы Виктору, но тогда я их еще не знал.

Правда, в отличие от тринадцатого чемпиона мира, в тренерской бригаде которого всегда был кто-то, записывавший выводы аналитического дня, ни он, ни я практически не вели какой-либо документации. Только чудом сохранившиеся в моем архиве несколько пожелтевших листков с наскоро набросанными вариантами каталонского начала и варианта дракона напоминают сейчас о том доисторическом времени.

Густав Малер однажды сказал: «Я не щадил себя самого и поэтому мог требовать напряжения всех сил и от других». Слова великого композитора справедливы и для великого шахматиста. Если после многочасового анализа я начинал просматривать угрозы, Виктор ронял: «Вижу, вижу, вы устали. Устали. Вот и зевки стали допускать…» Сам же был свеж как огурчик.

Это качество – сохранять энергию за доской на протяжении многих часов – удивляло не только меня. Шесть лет спустя Лев Полугаевский, разгромно проиграв Корчному полуфинальный матч претендентов (Эвиан 1977), не нашел иного объяснения своей неудаче: «Это что-то удивительное. Ну не может же он в таком возрасте играть намного лучше, чем раньше! Наверное, принимает какой-нибудь допинг или стимуляторы, в шахматах же нет допинг-контроля. В начале партии он выглядит сонным, затем постепенно приходит в себя, а на пятом часу игры, когда соперник устает, Корчной полон сил и энергии».

Ханс Рее рассказывал, как во время четвертьфинального матча претендентов Корчной – Портиш (Бад-Киссинген 1983) они вместе с Яковом Муреем, другим помощником Виктора, анализировали отложенную позицию до трех часов ночи, после чего Корчной отпустил ассистентов: у тех уже слипались глаза. Оставшись один, маэстро колдовал над позицией до полшестого утра и отправился спать, только найдя в каком-то заброшенном ими варианте новую идею. Корчной выиграл ту партию, а вместе с ней и матч.

Он верил в принцип, что мастерство важнее вдохновения, и когда журналисты спрашивали его о секретах побед, переспрашивал: «Формула успеха? Работать надо регулярно!» Или в другой раз: «Большинству своих достижений я обязан постоянной работой над шахматами – и говорю об этом с гордостью».

Одно время я пытался перенять у него этот фанатизм: у меня был период, когда игра занимала довольно большое место в жизни. Но такой одержимости научиться, конечно, невозможно…

Однажды, когда прямо из дебюта возникла эндшпильная позиция, Виктор обронил: «Я все эндшпили помню, кроме одного – ладья и крайняя пешка против одинокого слона. Там очень трудный, многоходовый выигрыш. Его в точности не помню…»

Подумалось тогда еще: а нужны ли все эти знания? Ведь после сорока ходов партия всё равно откладывается, а там – в твоем распоряжении любые справочники по эндшпилю. Вслух сказать это, правда, поостерегся: для Корчного ли был такой прагматично-потребительский подход к шахматам!

Хотя шахматы занимали почти всё время, зимой, когда лежал снег, мы прерывали наши бдения и на час-другой становились на лыжи. Так бывало и в Зеленогорске под Ленинградом, и в швейцарском Энгельберге, где у него была небольшая квартира. Совсем рядом с ней проходила лыжня, и в хорошие дни мы проходили ее до конца. Порой мне стоило немалых трудов вытянуть его из дома на снег: увлекшись анализом, он не замечал, что стрелка часов уже перевалила за двенадцать, солнце светит вовсю, а за окном давно проносятся веселые лыжники. Но встав на лыжи, забывал о возрасте и с азартом отмеривал километры. Частенько съезжал с небольших горок, заранее зная, что падение неизбежно, после чего, покряхтев и отряхнувшись, возвращался на лыжню.

Однажды, правда, неудачно упал и сломал ногу, но что с того: с ногой в гипсе играть ведь тоже можно. Этот полысевший и поседевший человек был тем же самым Витей Корчным, который полвека назад сдавал на втором курсе университета нормы на значок ГТО («Готов к труду и обороне СССР»). Тогда он встал на лыжи едва ли не впервые в жизни, но выдерживал темп всю дистанцию, хотя за сотню метров до финиша упал и без посторонней помощи не смог подняться.

Летом после обеда мы выходили на прогулку. Когда-то, еще в свой ленинградский период жизни, он пытался водить машину, но однажды ударил на Васильевском острове машину ГАИ. Это оказалось последней каплей: больше за руль он не садился. Но пешком ходил с удовольствием, сохранив эту привычку и после того как остался на Западе.

За прогулками мы разговаривали о том о сем. Объяснял однажды мне, никогда не бывавшему не только ни в одной капиталистической стране, но и в странах Восточной Европы, называвшихся тогда «странами народной демократии»:

– Вы, наверное, думаете, что сто долларов – очень большая сумма, а ведь за границей и за билеты в метро, и за сигареты тоже не рублями платят…

В том же Зеленогорске Виктор раз в неделю лично ходил в ларек неподалеку и запасался спиртным.

– Никогда не знаешь, как обернется дело вечером, а пару бутылочек всегда надо иметь в заначке, – объяснял мне, загружая авоську.

В нашем привилегированном доме отдыха мужчины после ужина флиртовали с дамами в гостиной, собирались в бильярдной или отправлялись на вечерний моцион, чтобы потом разбрестись по своим номерам. В соседних же домах отдыха – «Торфяники» и «Сакко и Ванцетти» – по вечерам начинались танцы. Танцы! Виктор обожал танцевать и делал это неутомимо и самозабвенно.

«Торфяники» были попроще и, может быть, именно по этой причине больше нравились мне, в то время как маэстро предпочитал «Сакко и Ванцетти». Там всегда присутствовал массовик, развлекавший публику между вальсами и фокстротами, но иногда объявлявший со значением: «Дамское танго! Дамы приглашают кавалеров!»

Иногда мы приглашали девушек зайти в наш «архитекторский» коттедж на холме, чтобы потанцевать, но не под радиолу, а под льющуюся из таинственного аппарата западную музыку. Маленький транзисторный приемник, привезенный Корчным из какой-то заграничной поездки, был тогда редкостью, и владение им уже само по себе выделяло его обладателя из обычного ряда.

Не все девушки, видя, что имеют дело с довольно странными типами, соглашались на наше предложение, но случалось, что мы отправлялись в наш уютный домик вчетвером.

Один такой поход я запомнил очень хорошо. Виктор настоял на приглашении девушек-подружек, работавших в пулковском аэропорту. На одну из них он положил глаз, я же, взглянув на обеих, сказал, что это – пустой номер. Но Виктор уже впал в состояние, когда его трудно было переубедить. Я оказался кругом прав: не без высокомерия осмотрев наш коттедж и отказавшись потанцевать под западную музыку, девушки выпили что-то безалкогольное и заспешили домой.

«Пусть идут: найдут дорогу, чай не маленькие», – советовал я шепотом, но Виктор мямлил что-то типа «неудобно», что уже темно, да и вообще. Не проронив ни слова, я отправился вместе с ним и девушками обратно к «Сакко и Ванцетти», но в беседе участия не принимал и попрощался с подружками крайне холодно.

Мы возвращались в наш «Архитектор», когда на дворе была уже ночь, я продолжал дуться на девушек, на Сакко и Ванцетти, на него, время от времени бурча что-то типа «я же говорил…»

– М-да… – примирительно начал Виктор очередной заход, когда мы уже подходили к нашему коттеджу. – А знаете ли вы, что говорит в таких случаях Леня Штейн?

Я решительно не знал, что говорит закадычный приятель Виктора в случаях, похожих на наш.

– А Леня Штейн говорит: «У Маяковского есть стихотворение “Мама и убитый немцами вечер”». Именно, Геннадий Борисович, – убитый немцами вечер! – заключил Виктор.

Я прекратил дуться и смеялся вместе с ним. Придя в наш коттедж, он первым делом откупорил захваченную с вечерней трапезы бутылку кефира.

– И вам, Генна, рекомендую: крайне полезно для здоровья. Берите, берите стаканчик, – примиряюще уговаривал он.

Хотя в советском периоде нашей жизни не раз бывали ситуации, когда переход на «ты» казался само собой разумеющимся, мы всю жизнь обращались друг к другу на «вы» и по имени.

– Ой, Томка, послушай, а они «вы» друг другу говорят! А ну-ка выпьем, мальчики, на брудершафт. Ну, дрогнули!

Это фразка из какого-то застолья с Ленкой и Томкой (за имена не ручаюсь) в январе 1971 года в Риге, в гостинице с тем же названием.

И пилось на брудершафт, и переходилось на «ты», но когда дружба с Томкой и Ленкой кончалась, по какой-то причине мы снова переходили на «вы», словно подчеркивая несерьезность и брудершафта, и дружбы с самими девушками.

Иногда, правда, он называл меня Геннадием Борисовичем. Это или говорилось в шутку, или означало, что он намерен сообщить что-то кажущееся ему значительным, а что казалось ему значительным, мог знать только он сам. Я во всяком случае после такого обращения, если не настораживался, то как-то собирался.

Между нами было двенадцать лет разницы, но однажды в том же Доме отдыха у него спросили: «Это ваш сын?» Виктор только пожал плечами. Но, оказалось, запомнил. Через несколько месяцев он, спускаясь со сцены после тяжелейшей партии матча с Геллером, постаревший и обмякший, поймав мой взгляд, направленный на немалых размеров пятно, расплывшееся у него под мышкой, воскликнул:

– У меня таких цейтнотов, как сегодня, может, сотни за всю карьеру было. Сотни! Что ж тут удивляться, что вас за моего сына принимают!

Мы оба тогда курили напропалую, но Виктор время от времени бросал курить во время турнира (непостижимо для курильщика!), обычно после проигранной партии. Добровольно надевая на себя вериги и подвергая наказанию плоть, он таким образом закалял дух.

Был горячим приверженцем сна перед партией, и в игровые дни в мои обязанности входил и телефонный звонок, кладущий конец послеполуденному отдыху маэстро. «Виктор, пора!» – говорил я тоном слуги Сен-Симона, будившего своего патрона словами: «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!»

У него были свои привычки по части питания, и Виктор старался следовать им даже на выезде. Наученный в юношеские годы ленинградским мастером Ноахом, он начинал каждое утро с тарелки овсяной каши, причем не изменил этой привычке и на Западе. Когда в одном из последних интервью его спросили о секрете спортивного долголетия, он только выдохнул коротко: «Овсянка!» Имел пристрастие к супам, и в ресторане вместо изысканных салатов и разносолов предпочитал для начала заказать суп.

Тот же Ноах рекомендовал молодому Корчному заниматься гантелями. В Зеленогорске, правда, гантелей не помню, но в начале своей карьеры Виктор брал с собой тяжеленные гири не только на соревнования внутри страны, но и на зарубежные турниры. Так было в Бухаресте на его первом международном турнире, да и потом в Гастингсе двумя годами позже. Став постарше, он отказался от этой привычки: перевес багажа мог оказаться катастрофическим, а ведь за границей тогда можно было приобрести немало того, что являлось дефицитом в Советском Союзе.

Перед сном мы говорили о том о сем, пытались поймать «Голос Америки» или «Немецкую волну» – глушение в окрестностях Ленинграда было много слабее, чем в самом городе. Иногда он доставал какую-нибудь книжку, привезенную из-за границы и запрещенную в Советском Союзе (мы жили на сборах в двухместном номере, что считалось тогда вполне нормальным). Помню романы Набокова, оруэлловский «1984», который он читал по-английски, только время от времени заглядывая в словарь. К людям, хорошо владеющим иностранными языками, Виктор всегда относился с пиететом – и сам едва ли не до конца старался совершенствоваться в английском, потом в немецком.

Вспоминая собственный когда-то убогий английский, со смехом рассказывал, как на турнире в Буэнос-Айресе (1960) очутился в ресторане за одним столиком с Решевским. Когда подошел официант, чтобы взять заказ, он решил помочь американцу:

– Did you elect already?

– What?! – переспросил ошарашенный Сэмми.

Вспоминая Решевского и свой кандидатский матч с ним (Амстердам 1968), он пару раз ронял: «Там, на канале…» Но мы не знали еще, что пройдет совсем немного времени, и он попросит политическое убежище в этом замечательном городе на воде, а я к тому времени буду жить в нем уже несколько лет.

Иногда мы играли на бильярде. Хотя Виктор не был хорошим бильярдистом, но всё же играл много лучше меня. И возмущался, когда я наносил бездумный удар по скоплению шаров, надеясь, что какой-нибудь шальной залетит-таки в лузу. Качал головой:

– Да вы на шармака играете! С опытным игроком вы после такого удара уже и к столу не подошли бы…

А если после моего лихого удара в лузу влетал совсем другой шар, сердился:

– В следующий раз вы будете объявлять заранее, какой именно шар собираетесь играть! А то вы только фуксами и пробавляетесь…

Или, когда я пытался забить невозможный, с его точки зрения, шар, пожимая плечами, сообщал зрителям:

– Ну, не ходят такие. Такие – не ходят!..

Бывало, после долгого дня, проведенного за анализом, я замечал на ужине, что взгляд его скользит куда-то поверх меня, реакция становится неадекватной, и вскоре следовала реплика:

– В позиции, на которой мы остановились, есть quelque chose…

Помимо этого французского «кое-что» у него были и другие любимые выражения, цитаты, перевертыши, обрывки стихотворений – всё большей частью из послевоенного шахматного лексикона, а то и из арсенала дореволюционной левенфишевской генерации.

Любил ввернуть за анализом: «Такой вот кунштюк!» А если был в более игривом настроении, то: «Вот такая была штука у капитана Кука!»

Когда оппонент делал ход непредвиденный (и, по его мнению, неудачный), восклицал: «Мама, куда вы?»

Исподволь создавая угрозу, заговорщически подносил к губам указательный палец: «Тссс…» Иногда еще добавляя: «Ша, киндерен, папа снял ремень». А предлагая какой-нибудь профилактический или вкрадчивый ход, успокаивал визави: «Slow motion, slow motion, мы никуда не торопимся…»

Создавая контругрозы, мог бросить: «У меня тоже есть свои козырчичи, как сказал бы Велимирович!» А идя напролом, объявлял: «Силой через радость!»

Однажды, уже на Западе, проиграв мне партию в варианте с 5.Qb3 в защите Грюнфельда, заметил за анализом: «Да, вы в этом варианте, батенька, собачку съели…» Это «собачку съели» слышал от него и в других случаях.

Когда оппонент в анализе предъявлял, по его мнению, слабые аргументы, кривил лицо в гримасе: «И только-то…»

Если удавалось задержать проходную пешку, мог воскликнуть: «Но пасаран!» – и вызывающе погрозить пальцем.

Нередко, особенно в последние годы, переходил на английский. Создавая угрозы, предостерегал: «I go! I go!!» – и делал движения туловищем, как бы стараясь вывернуться из собственной одежды.

Зевнув, возвращал фигуру на место: «Виноват!» А видя, что партнер не обращает внимания на его замыслы и гнет свою линию, констатировал: «Он на меня, значит, стряхивал…»

Предупреждал: «Вы зря меня недооцениваете!» Или: «Be careful!» («Берегись!»). Если же оппонент абсолютно игнорировал его намерения, восклицал: «He despises me!» («Он презирает меня!»).

Делая какой-нибудь рискованный ход, всплескивал руками: «Ну, помогай бог!» А столкнувшись с неожиданностью, удивлялся: «Прямо чудеса в решете!»

Исчерпав возможности защиты, поднимал руки: «Я всё сказал!» Или – в этом же случае: «Оружие положил!»

Однажды за анализом я вспомнил мандельштамовское:

С тех пор, предлагая какой-нибудь резкий ход, он частенько с улыбкой косился на меня: «Как вы там сказали – на разрыв аорты?»

В 1-й партии матча с Геллером (Москва 1971) его соперник имел серьезное преимущество, но попал в цейтнот и застыл, не делая хода. Виктор рассказывал:

– Думает и думает, а флажок у него уже как следует висит. Вижу – из него совсем пар вышел, тут я ему ничью и предложил… Так он только рукой махнул, часы сразу остановил.

«Пар вышел», – говорил он время от времени и при других обстоятельствах.

Если видел, что кто-нибудь добровольно избирал пассивный или совсем уж бесперспективный дебютный вариант, качал головой:

– Что здесь сказать? Трудное детство было у Z, трудное детство…

Так приговаривал он и на сборе голландской команды перед Олимпиадой в Хайфе (1976), когда мы разбирали дебют какой-то партии Полугаевского. Фраза эта прижилась и на долгие годы вошла в голландский шахматный фольклор: у тебя что, трудное детство было?

Вспоминая Виктора Корчного, я вынужден написать подробнее и о себе самом: наши судьбы оказались переплетены такими нитями, что размотать их отстраненно и безболезненно не удастся.

Бо́льшую часть своей советской жизни Корчной прожил в Ленинграде, на улице Некрасова, дом 14. Здесь он в последний раз видел отца, погибшего в ноябре 1941 года. Отсюда в годы блокады мальчик отправлялся на Неву, чтобы принести домой ведро воды, и путь этот был совсем не коротким. В комнате на Некрасова он ожидал возвращения с работы приемной матери, выходил вместе с ней в мороз и стужу, чтобы отвезти на кладбище умерших родственников и не забыть взять потом оставшиеся после них хлебные карточки. В этой комнате прошли его школьные годы, потом студенческие. Живя здесь, он стал гроссмейстером.

Всю свою питерскую жизнь я прожил в пяти минутах ходьбы от него – на той же улице Некрасова, в огромном доме под номером 40, выходившем и на улицу Восстания, и на Басков переулок. Конечно, это случайное совпадение, но жить в огромном четырехмиллионном городе так близко друг от друга… Иногда хочется верить, что все-таки – и неслучайное.

В 1972 году, когда я принял решение покинуть Советский Союз, единственным легальным путем была эмиграция в Израиль. Дело это было совсем не простое. Отрицательное отношение к желающим покинуть родное отечество прослеживается со времен Московской Руси. Отъезд за границу на длительное время, тем более навсегда, подходил только под одно определение – измена!

Эмиграция из СССР подрывала идеологические основы всей системы и воспринималась властями особенно болезненно: никто не должен уезжать из социалистического отечества! К тому же после Шестидневной войны (1967) дипломатические отношения между Советским Союзом и Израилем были разорваны, и Израиль вкупе с США рассматривался властями как едва ли не самое большое зло в мире.

«Разоблачать человеконенавистнический характер сионизма и политики Израиля, акцентируя при этом внимание на обличении расизма и агрессивных устремлений сионизма», – считалось основной идеологической задачей всех СМИ Советского Союза.

Поэтому обращавшиеся в ОВИР с просьбой о выездной визе в Израиль тут же оказывались изгоями. И дело было даже не в том, что просителя зачастую ждало увольнение с работы, а может, и годы отказа. Человек, запросивший разрешение на выезд, становился изменником и отщепенцем, входя во враждебное соприкосновение не только с властью, но и со всем обществом. Нередко друзья и знакомые, опасаясь в первую очередь за себя, прерывали с таким человеком какой-либо контакт, старались вообще его не замечать.

Решившиеся на этот рискованный шаг общались в основном между собой, образуя очень замкнутый круг. Это сообщество было разделено на градации: только начинающие думать об эмиграции, в той или иной в мере созревшие для нее, уже собирающие документы для подачи в ОВИР и, наконец, ожидающие ответа властей. Разрешат? Откажут? Ждать можно было месяц, три месяца, полгода – никакого регламента не существовало и жаловаться было бесполезно, да и некому.

Братство людей, объединенных идеей эмиграции, на поверку не было прочным. Настоящие мотивы отъезда из страны легко обнаруживались, когда человек оказывался за ее пределами.

Недавно ушедший от нас Леонид Владимиров – Леонид Владимирович Финкельштейн, сам попросивший в 1966 году политическое убежище в Англии и полвека проживший там, работая на радио «Свобода» и «Би-би-си» – вспоминал, как к нему обращались за советом два приезжавших в Лондон очень известных в СССР человека. И состоявшийся на Западе радиожурналист и литератор (кстати, большой любитель шахмат) дал обоим единственно верный совет: уклонился от совета. Как можно заглянуть в душу другого, как увидеть, что им движет? Ведь эмиграция – не для слабых духом, и я встречал за пределами России неожиданно счастливых или несчастных людей, не только потому, что Запад оказался другим, чем виделся издалека, когда они находились в СССР, но и главным образом потому, что эмиграция вскрыла действительные причины их отъезда.

Тернистый путь эмиграции из Советского Союза начинался с преодоления страха, и только потом можно было думать о практических шагах. Самый первый из них – получить приглашение из Израиля. Вызовы часто пропадали, приходилось заказывать еще раз, и еще, тем более что в ОВИРе требовали предъявить не только само приглашение, но и конверт, в котором оно пришло по почте (чтобы исключить передачу вызова иным путем – КГБ должен был контролировать всё!).

В подавляющем большинстве случаев у решившихся эмигрировать родственников в Израиле не было, и приглашение приходило от незнакомого лица. Я, к примеру, получил вызов от четвероюродной тети, которую в жизни не видел, но с которой, оставляя в Ленинграде маму и сестру, жаждал «воссоединиться на исторической родине».

Прошу прощения у читателей, что вынужден заниматься столь подробным объяснением советских реалий, но без понимания той кафкианской атмосферы повествование может оказаться неверно понятым, если понятым вообще. Впрочем, а какое время в России не является кафкианским? Может быть, сегодняшнее?..

Власти, разумеется, прекрасно понимали, что «объединение семей» не более чем фикция, но отношения с Соединенными Штатами в немалой степени зависели от еврейской эмиграции из страны, и если в выезде и отказывали, то под предлогом причастности к государственным тайнам или по какой-либо другой причине (реальной или вымышленной), но никогда – из-за фиктивности родства.

Помню множество частушек, начавших гулять в то время.

А у этой строки, перекликающейся с популярной тогда песней Эдит Пиаф, автор известен. Это экспромт Иосифа Бродского: «Падам, падам, падам. Падам документы в ОВИР».

Последняя частушка, правда, более позднего периода, когда большинство уезжавших из Советского Союза отправлялись в другие страны, чаще всего в Соединенные Штаты.

Помимо решимости и вызова из Израиля от собравшегося эмигрировать требовалось огромное количество всяческих документов: характеристика с места работы, выписка с места жительства, нотариально заверенные справки, квитанции об уплате госпошлины и т. д. и т. п. Обязательным было и письменное, официально заверенное у нотариуса разрешение от родителей: иначе ОВИР даже не принимал документы к рассмотрению, причем возраст родителей не играл никакой роли. Шестидесятилетние тоже должны были получить разрешение от родителей, если те еще были живы. Вроде бы пустая проформа, но порой, когда родители возражали, это становилось неразрешимой проблемой и даже вело к трагическим последствиям.

Кроме того, требовались деньги, и немалые: примерно 800 рублей – за визу и отказ от советского гражданства. При зарплате чуть больше 100 рублей в месяц собрать такие деньги было непросто. (В сентябре 1972 года сумма возросла многократно: обязали платить и за полученное высшее образование. В моем случае сумма составила бы 5000 рублей, но я уже был вне пределов СССР.)

Главным же барьером было получение характеристики с места работы. Характеристика с места работы? Для человека, уезжающего из страны навсегда?! Казалось бы, нелепица, но это была одна из рогаток, расставленных государством для того, чтобы потенциальные эмигранты подумали не раз, прежде чем принять рискованное решение.

На общем собрании сотрудников громогласно сообщалось, в какую именно страну навсегда собирается уехать их сослуживец, и нередко на таких собраниях можно было услышать слова «фашист», «предатель», «изменник», а то и: «Я бы таких расстреливал!» Бывали случаи, когда прямо с собрания просителя увозила с сердечным приступом машина «Скорой помощи».

Я останавливаюсь на этом так подробно не только потому, что тот период – один из самых волнующих в моей жизни, но и оттого, что положение мое усугублялось интенсивным сотрудничеством с Корчным в последние годы. Его отношение к системе было для меня очевидно, но на другой чаше весов лежала более весомая гиря. Эта гиря всегда, начиная с его юношеского возраста и до самого конца, была для Корчного тяжелее любой другой – его шахматная карьера. И непросто было предугадать его реакцию на это мое решение, как бы хорошо он ко мне ни относился. Эмиграция тесно работавшего с ним человека, бывшего даже его официальным секундантом на матче с Петросяном (Москва 1971), очевидно могла осложнить карьеру Корчного и в первую очередь – выезды за границу.

Дабы избежать неминуемой огласки, я решил раствориться, исчезнуть из шахматного мира: уволиться из Дворца пионеров, где я работал тренером, устроиться на какую-нибудь неприметную должность – сторожа или истопника, а через несколько месяцев запросить характеристику с нового места работы.

В соответствии с этим планом, одним из первых дней марта 1972 года я отправился по хорошо известному мне адресу на Васильевском острове: Вёсельная улица, дом 19, квартира 44. Дверь открыл сам хозяин.

– Хорошо, что вы заглянули, я только что прелюбопытную идейку в каталоне нашел, – начал Виктор. – В варианте, который мы давеча смотрели…

– Можно взглянуть, – пробурчал я в ответ, – но знаете, Виктор, я сейчас по другому поводу… Я… собственно говоря… решил… э-эээ… оставить шахматы…

Корчной всегда неважно слышал, но тогда, полагаю, дело было не в глухоте: просто смысл моих слов едва ли дошел до него. (Еще бо́льшие проблемы со слухом были у Тиграна Петросяна. Корчной, будучи с ним тогда еще в нормальных отношениях, рассказывал, как он предлагал ничью глухому Петросяну: «Я стучал костяшками пальцев по столику. Тот, естественно, звука не слышал, но видел движение руки и переводил недоуменный взор на меня, и я одними только губами шептал ему – НИЧЬЯ?»)

– Садитесь, садитесь, мы у Беллы сейчас чай закажем, а вот, взгляните на позицию, – с этими словами он начал расставлять фигуры.

– Виктор, вы не поняли. Я решил вообще оставить игру, уйти из шахмат!

Опешив, он оторвал взгляд от доски:

– Как вы сказали? Уйти из шахмат? То есть как?! Вообще оставить шахматы?! Ничего не понимаю!.. Лучше посмотрите на позицию… А впрочем, чем же вы собираетесь заниматься?

– Сам не знаю, еще не решил, но шахматы мне надоели…

Повисла пауза. Корчной задумался.

– Даже не знаю, что сказать вам. Просто не знаю… Так что ж вы собираетесь делать?! Ну хотите, я Коле Усову позвоню, он на заводе заведующим отдела труда и зарплаты работает, он может помочь…

– На завод? В отдел труда и зарплаты? Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду!

Прыскал знакомым смешком, кричал жене в пространство:

– Белла, иди сюда! Знаешь, что Генна говорит? Он решил уйти из шахмат!

В ответ на повторяющийся ими обоими очевидный вопрос – что же я собираюсь делать? – говорил, что сам еще не знаю, но логичного недоумения рассеять не смог. Не помню, смотрели ли мы что-либо в тот день на шахматах, но после чаепития я быстро откланялся.

На следующий день утром в коридоре коммунальной квартиры, где я жил, раздался телефонный звонок. Едва поздоровавшись, Виктор торжествующе объявил:

– Генна, я вас вычислил! Вычислил!

Запираться было бессмысленно, и я спросил:

– И что вы думаете по этому поводу?

– Ну не по телефону же мы будем обсуждать эту тему, – резонно заметил Корчной.

Мы встретились в шесть часов вечера того же дня у Казанского собора, напротив памятника Барклаю де Толли, и не спеша двинулись по Невскому к Московскому вокзалу. Говоря только о моей возможной эмиграции, повернули обратно и, проделав тот же путь, дошли до Адмиралтейства. Стемнело.

– Вам следует начать учить английский, научиться водить машину и печатать на машинке: все эти вещи могут очень пригодиться, как бы ни сложилась в дальнейшем ваша жизнь, – советовал мне Виктор.

Расставаясь, он заметил:

– В любом случае, вас ожидает очень непростой период, поэтому, пока суть да дело, предлагаю для начала сделать для меня кое-какую работу, ну, скажем, рублей за сто… Не могли ли бы вы сделать подборку партий по варианту…

Хотя события того времени по насыщенности и напряженности намного превосходили каждый год из 28 лет моей прожитой до того жизни, какие-то детали этой встречи уже изгладились из памяти, но общее впечатление дружеской поддержки с его стороны и желания хоть чем-то помочь отпечаталось очень отчетливо. Правда, одобряя мой план, Виктор считал его делом на редкость длительным, растянутым, как он полагал, на долгие месяцы, а то и годы.

Тогда я много времени проводил с известным в Ленинграде шахматным деятелем Леонидом Михайловичем Левантом (1928–2017), уехавшим с семьей в Израиль на следующий год, но уже тоже твердо принявшим решение об эмиграции. У Леванта было немало знакомых, обещавших, что с устройством на какую-нибудь неприметную работу у меня проблем не будет.

Особенно меня привлекала работа сторожа: занятость – 24 часа кряду, зато потом – трое суток свободны. Зарплата, правда, всего 80 рублей, но главным было – исчезнуть с горизонта и получить характеристику.

На деле всё оказалось не так просто. Запомнился последний визит, на небольшой завод, кажется, на Выборгской стороне. Начальник отдела кадров, какой-то отставной военный, долго вертел в руках мою трудовую книжку: университетское образование, тренерская работа во Дворце пионеров, пристойная заработная плата и вдруг – сторожем. Нет, здесь что-то не так. Что не так, понять он не мог, но чувствовал какую-то нестыковку.

– А чего это вы уволились из Дворца, – спросил кадровик, – и идете на такую работу, к тому же значительно ниже оплачиваемую?

К этому вопросу я был готов и начал бубнить, что всё надоело, что голова забита шахматами и хочется передохнуть, и тому подобный вздор. Он посмотрел на меня внимательно еще раз и резко произнес:

– Учеником слесаря возьму!

Это стало последней каплей. Сказав, что подумаю, я попрощался и вышел из кабинета. Одно дело сидеть в будке сторожа и читать книжки, другое – каждый день приходить в цех и восемь часов кряду с напильником в руках заниматься полнейшей бессмыслицей в течение нескольких месяцев.

И мне осталось прибегнуть к нежелательному варианту: просить характеристику по прежнему месту работы – во Дворце пионеров.

Директриса Дворца, брошенная туда с комсомольской работы, Галина Михайловна Чернякова души во мне не чаяла. Ее кабинет находился совсем рядом с шахматным клубом, и мы частенько сталкивались, а то и перебрасывались словцом-другим.

Галина Михайловна уже знала, что я с месяц назад уволился из Дворца пионеров, и удивилась, увидев меня снова.

– Привет, Генна, чего это ты? – спросила она, увидев меня в приемной, где я беседовал с ее очаровательной секретаршей Ирочкой. Директриса говорила мне «ты», я ей – «вы», как это было заведено в советской табели о рангах.

– Я к вам, Галина Михайловна, по делу.

– Ну заходи, заходи, садись, – директриса была сама любезность. – Выкладывай, что у тебя за дела… Жаль, что ты ушел от нас. У меня дочка шахматами заняться хочет, думала ее в сентябре тебе отдать… Ну, что за дела у тебя такие?

Повисла пауза: я не мог произнести ни слова. Ведь сейчас я еще вполне лояльный гражданин, а через минуту, сам подвергнув себя остракизму, превращусь в антисоветчика и предателя.

– Мне нужна характеристика с места работы, Галина Михайловна, – наконец выдавил я из себя.

– Характеристика? Какие проблемы!

За пару лет до этого я оформлял характеристику для какой-то так и не состоявшейся зарубежной поездки, и той характеристике, сохранившейся у меня до сих пор, мог бы позавидовать каждый.

– Но это не совсем обычная характеристика, – бессознательно откладывал я аутодафе.

– Не понимаю, какая-такая необычная характеристика, куда? Ну что ты тянешь дыню за пупыню? Выкладывай! – настаивала Галина Михайловна. Она нахваталась на комсомольской работе разнообразных выражений и иногда употребляла их, показывая близость к простому народу.

Не знаю, как это было с другими, но я просто не мог переступить эту последнюю черту. Уже на Западе читал, что похожее чувство испытывали многие, даже годами обдумывавшие свое решение. Наконец я решился.

– Мне нужна характеристика в ОВИР для выезда в Израиль, – услышал я собственный голос.

Шок был, конечно, однако очень короткий. Хотя понятие «эмиграция в Израиль» в начале 1972 года было почти неизвестно, Галина Михайловна сразу нашла правильный тон. Тут же перейдя на «вы», она сказала, что от кого-кого, а от Сосонко такого поступка не ожидала. Впрочем, была коротка и сообщила, что в самое ближайшее время состоится общее собрание сотрудников Дворца пионеров, о чем меня оповестят.

Собрание, в повестке дня которого был только один вопрос, вела председательница профкома, тренер по художественной гимнастике. Она сразу объявила, что «собрались мы, товарищи, по очень необычному поводу», и предложила высказаться о бывшем коллеге каждому сотруднику. Не успела она закончить, как пожилая и незнакомая мне женщина запричитала:

– И каким только молоком его мать кормила?!

Хотя меня предупреждали, что остроумие нужно оставить дома и единственной моей целью является получение любой характеристики, я не удержался и спросил, следует ли мне отвечать на этот вопрос.

– Ну что это вы так саркастично, товарищ Сосонко, – заметила ведущая и перешла к поименному опросу всех присутствующих.

Это была единственная вольность, которую я себе позволил. Ибо случалось, что такие собрания выносили резолюцию «в характеристике отказать», после чего человек оказывался в подвешенном состоянии: документы в ОВИРе у него не принимали, на работе травили…

Ни один из моих шахматных коллег-тренеров на это собрание не пришел. Кто-то уехал с детьми на соревнования, кто-то сказался больным. Знаю, что когда Александра Васильевича Черепкова стали спрашивать обо мне, он обронил только: «Геннадий Борисович был хорошим тренером, лично же мы не были близки, и ничего сказать о нем не могу». По тем временам это был в высшей степени достойный ответ.

Помню, кто-то спрашивал, к кому я еду, другие – знакомо ли мне положение дел на Ближнем Востоке. Я отвечал, не вдаваясь в подробности и не вступая ни в какие дискуссии. Все выступления той или иной степени ангажированности сводились к требуемому осуждению моего поступка, а я сидел, стараясь не глядеть на людей, многих из которых знал лично. Самым запоминающимся было выступление молодого тренера фехтовальщиков. Перед собранием он допытывался у меня, как можно пить водку в жару, царящую в Израиле, и имеются ли там публичные дома. Несмотря на предупреждения о серьезности предстоящего действа, он не внял моим словам и сидел пораженный тем, что говорили обо мне наши коллеги. И когда ведущая назвала его фамилию, выдавил только:

– А я думаю, что каждый решает сам…

Стало совсем тихо, но художественная гимнастка быстро нашлась:

– Но вы ведь осуждаете этот поступок?

– Я уже сказал, – повторил он.

Только человек, заставший то время, может оценить по достоинству ответ моего коллеги-фехтовальщика.

Итог подвела Галина Михайловна. «Пусть убирается, воздух чище будет!» – произнесла она шаблонную для таких собраний фразу. Все поднялись с мест и, стараясь обойти меня стороной, стали покидать зал. Я поинтересовался, когда мне можно зайти за характеристикой.

– Интересно, и сколько это стоит – родину продать? – спросила напоследок художественная гимнастка.

Подготовившись к различного рода вопросам, я знал, что и этот не является редкостью. Боязнь заграницы, привычка ругать и осуждать всё иностранное, всегда уживались на Руси со стойким интересом к заморским государствам.

– А на этот вопрос я буду отвечать не здесь и не вам, – жестко, но без вызова ответил я домашней заготовкой, и она несколько стушевалась.

Несколько дней спустя, подписывая характеристику, секретарь парткома, преподаватель игры на баяне, с которым мы не раз выпивали в летнем лагере Дворца пионеров, желал мне доброго пути и жал руку (мы были вдвоем).

Собрав все требуемые документы, я отправился в ОВИР и сдал их молодой сотруднице, сказавшей, что меня известят. Ленинградский ОВИР размещался на Большой Конюшенной (тогда – улице Желябова), совсем рядом с Чигоринским клубом. В организации, занимавшейся регистрацией и выдачей виз, израильским днем считался понедельник. На скамейках прямо напротив ОВИРа сидели судачившие податели заявлений, и я, подходя к ним, начинал по обыкновению: «Может, в понедельник вас мама родила?» Однако мой собственный случай был далек от шуток: мне позвонил Корчной.

Тон его резко изменился: со мной говорил другой человек. Разумеется, после собрания во Дворце пионеров он, как и весь шахматный Ленинград, уже знал всё. Не будучи готовым к столь быстрому ходу событий, он осознал, что моя эмиграция (пусть и легальная) рикошетом может задеть его самого. Корчной был краток: сказав, что мне следует основательно подумать о своем решении, он предложил побеседовать втроем – с ним и его другом, университетским профессором Сергеем Борисовичем Лавровым, мне тоже хорошо знакомым.

Фамилию Лавров я услышал впервые, когда учился еще в десятом классе. Тренер во Дворце пионеров Владимир Григорьевич Зак, узнав, что я еще не решил, куда буду поступать после школы, порекомендовал мне географический факультет университета.

– Во-первых, – сказал Зак, – учеба там совсем необременительная, во-вторых, и в главных, замдекана на геофаке – Сережа Лавров, мой хороший знакомый. Лавров сам шахматист, и отпускать на соревнования тебя будут без всяких проблем. Ну, а если совсем уж не понравится, переведешься на другой факультет.

Так всё и произошло. Я поступил на геофак, и Лавров стал руководителем всех моих курсовых работ и диплома. Не могу сказать, что экономическая география так уж интересовала меня, но пять лет пролетели незаметно, и весной 1965 года я получил диплом по специальности экономико-географа. «Специализируясь на экономической географии капиталистических стран, Сосонко уже тогда готовил себя к эмиграции на Запад», – прочел я милую шутку десятью годами позже в шахматной энциклопедии, изданной в Англии.

Когда я начал работать с Корчным, мы регулярно виделись с Лавровым в доме гроссмейстера. Это бывало на встрече Нового года, днях рождения или просто после возвращения Виктора с какого-нибудь зарубежного турнира. Соседи по дому, они дружили семьями. Минимум раз в неделю ходили друг к другу в гости, а когда Корчной уезжал на турнир, Лавров всегда провожал его, хотя бы до ближайшего автобуса: любивший ритуалы Виктор искренне верил, что и этот поможет ему хорошо выступить в соревновании.

Запомнился рассказ Корчного о том, что делал Лавров на московских съездах КПСС, куда, будучи секретарем парткома университета, избирался дважды. Как можно было выдержать длившуюся изо дня в день многочасовую жвачку бессмысленных речей? Профессор говорил, что время проходило незаметно: он садился рядом с другим делегатом из Питера, тоже любителем шахмат, и они, шепотом сообщая друг другу ходы, часами сражались вслепую.

– И когда я смеялся, – добавлял Корчной, – Лавров объяснял: «За каждое представительство на съезде полагается надбавка к пенсии, а у меня вот уже второй съезд, так что посмотрим, кто будет смеяться последним…»

Последней, как всегда, посмеялась жизнь, через два десятка лет положившая конец существованию не только КПСС, но и всей огромной империи, возведенной, казалось бы, на века.

Когда я пришел в квартиру Корчных, профессор уже был там. Я поздоровался с Беллой, но она, понимая важность момента, оставила нас втроем. Я знал, что друг Лаврова – замначальника городского КГБ, одно слово которого могло повернуть мою судьбу в ту или иную сторону. Или судьба моя уже решена, и меня ожидает отказ, со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями?

Лавров был сама любезность.

– Может быть, вы недовольны жилищными условиями? (Я жил с мамой в небольшой комнате коммунальной квартиры. – Г.С.) Здесь можно подумать… Или нужно улучшить материальное положение? – осторожно осведомлялся он.

– Я всем доволен и ни на что не жалуюсь, – упорно отвечал я на все предложения. – Мое единственное желание – побыстрее получить выездную визу.

Борис Гулько с Анной Ахшарумовой, решившиеся на эмиграцию в 1979-м, подав документы на выезд, переехали в новую квартиру. «Это же совершенно разные инстанции, – полагал Борис, – а так поживем хотя бы в нормальных условиях». Они провели в отказе долгие семь лет. Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что моя упертость и твердая позиция сыграли важную роль в скором получении мною выездной визы.

Я очень волновался, а Лавров спрашивал о том, что я собираюсь делать и как вообще представляю себе жизнь после эмиграции. Он говорил спокойно – можно сказать, и дружелюбно. В течение всего разговора Корчной сидел молча, насупившись, однако в какой-то момент взорвался:

– И вообще, ему надо забыть о своих планах. Забыть! Жениться на богатой и остаться здесь!

– Это вы будете советовать своему сыну лет через десять, – жестко бросил я, и больше он не проронил ни слова.

Знаю, что память многое не сохраняет, а порой и подделывает минувшее под что-то более удобное, щадящее, под более позднее умонастроение и понимание. Против такой памяти мог бы восстать дневник, но тогда я не вел дневников. Помню, что очень нервничал, ведь для меня та встреча значила много больше, чем для моих собеседников: одного звонка Лаврова было достаточно, чтобы навсегда возвести неодолимую преграду между мной и свободным миром, ставшим для меня навязчивой идей. Может быть, поэтому, и без того осужденный помнить слишком многое, я и сейчас могу воспроизвести тот разговор едва ли не дословно.

Три недели спустя, когда я уже получил выездную визу и был занят последними приготовлениями к отъезду, Корчной позвонил снова. Голос его звучал дружески-смешливо, как всегда:

– Здравствуйте! Не сохранился ли у вас телефон Наташи, помните ее по Зеленогорску? Нет? Всё понятно, – засмеялся Виктор. – Вы уже рвете за ненадобностью свои записные книжки! Кстати, через два дня по вашему и Леванта поводу будет заседание президиума федерации города, куда приглашен и я. Так вот имейте в виду: я на него не пойду!

Мы попрощались…

На том заседании с резкой речью против Леванта и меня выступил Марк Тайманов. После проигрыша матча Фишеру (1971) питерский гроссмейстер находился в опале и использовал любую возможность, чтобы заслужить индульгенцию. И вскоре он ее заслужил, снова получив разрешение ездить за границу.

Если для меня, уже имевшего выездную визу в кармане, выступление Тайманова не играло никакой роли, положение Леванта было иным.

– Ему-то что не сидится, – недоумевал Марк Евгеньевич на том заседании, – у него же всё есть: и трехкомнатная квартира, и машина, и дача. Да и вообще, откуда это всё?

Левант был крайне взволнован, говорил, что оставлять такое без ответа нельзя:

– Ты должен написать ему, что все на Западе узна́ют о его добровольном желании выслужиться перед властью, чтобы он не думал, что подлость останется безнаказанной!

Мы написали открытку, которую я, ожидая самолета на Вену, опустил в почтовый ящик ленинградского аэропорта. Рассказывали, что Тайманов, получив послание, очень расстроился. Но когда три с половиной года спустя мы встретились на турнире в Гастингсе (1975/76), этой темы не касались, как будто никакой открытки не было и в помине.

Сегодня, жизнь спустя, думаю, что напрасно послал ту открытку. И не потому, что иначе оцениваю поведение Тайманова, просто это как-то не мое. Не мое.

В фойе Чигоринского клуба в течение чуть ли не полугода после моего отъезда висело два объявления. На первом под списком команды Ленинграда можно было прочесть: «тренер – мастер Г. Сосонко». Второе было приказом Спорткомитета о моей дисквалификации в связи с изменой Родине. Они мирно уживались друг с другом до тех пор, пока кто-то не догадался снять первое.

Реакция друзей и знакомых на мое решение была непредсказуемой. Приятель тех лет, аспирант университета, сам уехавший спустя пять лет в США, отнесся к нему отрицательно. То же самое можно сказать и о художнике Иосифе Ильиче Игине, в московской квартире которого, известной многим шахматистам, бывал и я.

– Как же там Генна сможет без Пушкина… Да и вообще… – передавали мне коллеги укоризненные слова Игина.

Реагировали и так: я бы сам решился, но… Радуга объяснений, не позволявших сделать такой шаг, переливалась всеми цветами и оттенками. Здесь могли быть и престарелые родители, и допуск к секретным или считавшимся таковыми документам, и сомнения в профессиональной востребованности за пределами СССР, и заурядный страх. Но были и желавшие удачи, и просто молча пожимавшие руку.

За две недели до отъезда я повстречал на Невском доктора Аркадия Левина. Аркаша был не просто доктор. Кандидат в мастера и страстный любитель шахмат, он работал в круглосуточном венерологическом диспансере, на углу Невского и Литейного, и в таком качестве был известен всему шахматному Ленинграду. Маленького роста, с пучками обрамлявших значительную лысину вьющихся волос, Аркаша был похож на веселого фавна, пусть и в возрасте.

Стояла сильная жара, прохожих на Невском было немного, но когда мы, поздоровавшись, остановились, доктор, помахивая потрепанным кожаным портфелем, стал озираться по сторонам: никогда не знаешь, что подумает знакомый, увидев тебя в таком обществе.

– Слушай, – сказал Аркаша, – это правда, что о тебе говорят?

– А что говорят? – не пощадил я Левина.

– Ну, это самое… Ну, ты сам понимаешь… – еще раз оглянувшись, Аркаша решился. – Ну, насчет Израиля…

– Правда, – признался я.

– М-даа… Ну что же тебе пожелать? Что же тебе пожелать?.. – раздумывал симпатичный доктор.

Собравшись, Аркаша оглянулся еще раз, махнул рукой и выдохнул:

– Знаешь, что бы ни случилось, трепака всё же там не хватай!

Когда я буквально уже сидел на чемоданах (чемодане), в коридоре моей коммуналки раздался телефонный звонок. Это был кандидат в мастера Витя Шерман (позже уехавший в Соединенные Штаты). Близки мы не были, но когда взволнованный голос по телефону сообщил, что хочет посоветоваться со мной по крайне важному вопросу, отказать я не мог: все зараженные идеей эмиграции составляли тогда одно большое братство.

– Дело серьезное, – сразу взял быка за рога Витя. – А ты здесь специалист. Даже не знаю, что было бы лучше для меня… Понимаешь, мне тут предложили работу во Фрунзенском доме пионеров. Как думаешь, взять ставку или лучше пойти на почасовую? Если возьму часы…

Был ранний вечер 17 августа 1972 года. Дата совершенно точная: утром следующего дня я, выкурив сигарету, в последний раз спустился вниз по истертым ступеням лестницы дома, в котором прожил всю жизнь.

Вижу разницу между эмиграцией того времени и позднесоветской, а тем более нынешней. Теперь эмиграция из России, несмотря на те же трудности привыкания и врастания в новый мир, является просто переездом в другую страну (временным или постоянным). В большинстве случаев она вовсе не исключает возвращения обратно, не говоря уже о поездках в отпуск или по любому другому поводу.

Гроссмейстер, живущий сейчас в Израиле, покинув Россию в начале девяностых, сказал: «Я переехал из России в Израиль». Тогда же, на заре эмиграции, не переезжали куда-то, а расставались со страной насовсем. Прощание с близкими и друзьями напоминало поминки. Стеклянная стена в аэропорту, отделявшая остающихся от уезжающих, была подобна занавесу в крематории, отделявшему живых от уходящего навсегда. И я тоже знал, что 18 августа 1972 года для всех остающихся умираю навечно.

Как и большинство эмигрировавших из СССР, я не представлял своего будущего; я уезжал откуда-то, а не куда-то. Сравнивая прежнюю и теперешнюю эмиграцию, вижу, что мой вариант, хотя и несравненно более жестокий, на долгой дистанции оборачивается несомненным плюсом – в становлении характера и выработке правильного мировоззрения.

Я уже жил в Амстердаме, когда Корчной позвонил мне из ФРГ, где играл тренировочный матч с Робертом Хюбнером (декабрь 1973). Комментируя мое предстоящее выступление в Вейк-ан-Зее и вызванный этим неприезд в Голландию советских гроссмейстеров, Виктор со смехом советовал поскорее начать играть и в других турнирах, чтобы тоже закрыть их для представителей Советского Союза. Но до этого дело не дошло: год спустя Геллер и Фурман играли в Вейк-ан-Зее как ни в чем не бывало.

А через два месяца, уже после его четвертьфинального матча претендентов с Энрике Мекингом (Огаста 1974), я получил письмо из Соединенных Штатов:

Письмо немного странное, но было ясно, что Корчной не прочь возобновить наше сотрудничество, прерванное моей эмиграцией. Прямой контакт после этого стал немыслим – как может ведущий советский гроссмейстер иметь что-то общее с отщепенцем, покинувшим родину и живущим на Западе? Именно поэтому я и должен был вложить свой ответ в письмо голландца Вальтера Моя, нашего общего приятеля и шахматиста.

Они с Моем познакомились на турнире в Вейк-ан-Зее (1968). Вальтер был шахматистом-любителем и о Викторе всегда говорил с придыханием: тот был для него богом. Через четыре месяца они встретились снова, уже в Амстердаме, где Корчной выиграл четвертьфинальный матч претендентов у Решевского (5,5:2,5). После этого они виделись еще раз, а затем стали периодически обмениваться открытками и письмами.

Корчному, конечно, надо было считаться с тем, что письма, посылаемые советскими гражданами за границу, особенно в капиталистические страны, подвергаются перлюстрации, поэтому он ограничивался шахматными темами. Вальтер Мой до сих пор хранит написанные характерным почерком послания гроссмейстера с разбором собственных партий, показавшихся автору особенно интересными.

Впервые вне России мы с Корчным увиделись в июне 1974 года на Олимпиаде в Ницце. Я играл за Голландию – он, естественно, за Советский Союз.

– Вы не видите никакой перемены во мне? – обиженно спросил Виктор в самый первый день.

Присмотревшись внимательнее, я заметил на нем короткий парик, действительно преобразивший его внешность и придавший ему несколько французский колорит. Но по какой-то причине парик не прижился, и после Ниццы я больше не видел его в таком кинематографическом облике.

Во время той Олимпиады мы встречались несколько раз, как можно дальше от гостиницы, чтобы нас не засекли ни его коллеги, ни «сопровождающие» советской команды. «Береженого бог бережет», – комментировал Виктор эту предосторожность.

Однажды мы забрели в какое-то кафе, и пожилой бармен, сразу увидев, что имеет дело с иностранцами, перешел на английский.

– Вы поняли, что он сказал? – спросил меня Виктор. И сам же, довольный, перевел:

– А сказал он – так вы с другой стороны «железного занавеса»! Так что, можно считать, вы никуда из Союза и не уезжали!

И прыснул со смеху с характерным призвуком: «Кхе-х…»

Говорили мы о самых разных вещах: об общих знакомых в Питере и в Амстердаме, о выступавших за команду Израиля Исааке Радашковиче и Владимире Либерзоне, единственных тогда (не считая автора этих строк) шахматистах-эмигрантах из Советского Союза, но главным образом – о его, пока еще расплывчатых, планах на будущее.

Вот как сохранились эти встречи в памяти самого Корчного:

«В Ницце я встретил старого знакомого, моего тренера в претендентских матчах 1971 года Г.Б. Сосонко, теперь гражданина Голландии. Мы разговорились, вспомнили уже покинувших Советский Союз по израильской визе гроссмейстеров.

– Рассматривая движение за выезд из СССР в диалектическом развитии, – говорил Сосонко, – мы приходим к выводу, что следующим, покинувшим СССР, будет…

– Ну что вы, – обрывал его я, – мы такие привилегированные, мы такие большие люди в СССР.

– Однако, – отвечал он, – принимая во внимание все шахматные и нешахматные обстоятельства, приходишь к мысли, что следующим уехавшим…

Я не давал, не дал ему возможности высказаться до конца, назвать имя. Ведь он, без сомнения, имел в виду меня! Я боролся с этим, я всё еще видел себя полезным членом общества. Как боролся потом в матче против Карпова и некоторое время после матча – против общества, которое больше не считало меня полезным… Что ж, у Сосонко есть дар предвидения».

Полгода спустя, проиграв в упорной борьбе финальный матч претендентов Карпову (Москва 1974), он дал интервью югославской газете «Политика», в котором не очень комплиментарно отозвался о победителе, а главное – дал понять, что его проигрыш был результатом давления «сверху».

В ответ «Советский спорт» опубликовал реплику Петросяна «По поводу одного интервью В. Корчного», резко осуждавшую Виктора. «Железный Тигран» обвинил его в неправде, сказанной о победителе матча, «нашем соотечественнике, надежде советских шахмат Анатолии Карпове». И далее: «Этот отзыв звучит резким диссонансом во всей мировой печати, где высоко оценивается шахматное дарование Карпова. В нем сквозит уязвленное самолюбие побежденного, нежелание признать свое поражение».

Затем последовало суровое заявление Шахматной федерации СССР, а еще через неделю пошли, как это было принято тогда, возмущенные письма трудящихся. Они публиковались в том же «Советском спорте» под шапкой «Неспортивно, гроссмейстер!», а их подборка предварялась редакционным вступлением: «В редакцию идет поток писем, и ни в одном из них нет ни слова в защиту В. Корчного».

Студенты и рабочие, доценты и врачи требовали призвать к ответу «зарвавшегося гроссмейстера». Редакция подводила итоги: «Чего же просят, вернее, чего же требуют читатели? Публичных извинений Корчного перед всеми любителями шахмат. Так считают несколько сот читателей, приславших письма в редакцию». Короткое, с выдавленными извинениями, ответное письмо Корчного было признано недостаточным, и за его публикацию редактор получил выговор.

Газетной проработкой дело не кончилось. «За неправильное поведение» Корчного на год вывели из состава сборной СССР, запретив ему выступать в зарубежных соревнованиях и срезав на треть гроссмейстерскую стипендию. При встрече с ним зампред Спорткомитета Виктор Ивонин добавил: «Если вы и дальше будете продолжать себя так вести, мы можем с вами вообще расстаться…»

В Ленинграде его стали вызывать на воспитательные беседы, на его лекциях и сеансах непременно присутствовали сотрудники горкома партии. Потом пошли слухи, что Корчной подал заявление на выезд в Израиль. На домашний адрес гроссмейстера приходили гневные послания, в том числе анонимки с очевидным антисемитским душком…

В конце декабря 1975 года мы встретились снова – на традиционном рождественском турнире в Гастингсе, куда Виктора выпустили впервые после «оглашения приговора». Конечно, я уже знал о кампании, развернувшейся против Корчного в СССР. И в первый же вечер мы сидели за бутылкой коньяка в моем номере холодной гостиницы и, перескакивая с темы на тему, говорили обо всем на свете: об общих знакомых, о питерских новостях, о Голландии, но главным образом – опять-таки о его планах.

Зная, что увижу Виктора в Англии, я захватил из Амстердама книги на русском, запрещенные в Советском Союзе. Он благодарил, все рассматривал с интересом, какие-то отобрал для чтения.

А уже на следующий день мы играли друг с другом в первом туре этого сильного тогда турнира. Партия получилась острой: его король уже в дебюте лишился рокировки, но и положение моего короля было не лучше. Упустив несколько выгодных возможностей, я отложил партию в эндшпиле, где мне предстояла борьба за ничью.

– Вчера вы забыли у меня книги, – сказал я, когда он, отойдя от цейтнотной пальбы, записал ход и мы встали из-за стола.

– Книги? При чем здесь книги, когда у меня отложенная! Я должен анализировать! – резко бросил он и быстрым шагом направился к выходу.

Наверное, и этот неожиданный переход, резко контрастирующий со вчерашней встречей, и памятные последние недели в Ленинграде, и конечно же проигрыш отложенной партии послужили причиной моего пылкого монолога вечером следующего дня. Когда Корчной как ни в чем не бывало постучался ко мне в номер, я предложил ему сесть и произнес тронную речь. Я был горяч, молод (моложе, чем думал сам), а тут появился шанс припомнить всё: и его, при всех анекдотах и смешках, неисправимый советизм, и приспособленчество, и его партийность, и наш разговор с Лавровым, и его рабскую зависимость от шахмат.

Он слушал меня, не прерывая, а когда возникла пауза, спокойно спросил:

– Вы всё сказали?

– Нет, не всё! – запальчиво выпалил я и повторил сказанное еще раз, разве только в еще более сильных выражениях. Было очевидно, что теперь отношения между нами будут разорваны и почти наверняка – навсегда.

– Теперь вы всё сказали? – бесстрастно повторил Виктор.

– Теперь всё! – выстрелил я, ожидая тоже какой-нибудь вспышки с его стороны, демонстративного ухода, хлопанья дверью.

– Знаете, Геннадий Борисович, – спокойно произнес Корчной, – может быть, всё сказанное вами – правда. Может быть. Но ведь вы тоже в шахматы играете для самовыражения, и у вас тоже в характере есть какие-то вещи, которые могут не нравиться. Вы ведь тоже не ангел. Поверьте – не ангел. Так примите же меня со всеми моими недостатками, как я принимаю вас с вашими…

Эти поразившие меня почти библейские слова помню, как слышанные вчера. Я совершенно опешил и несколько мгновений не мог произнести ничего. Можно было стоять на своем, повторить сказанное еще раз, пойти на окончательный разрыв, но я, ошеломленный столь неожиданной и, главное, неприсущей ему реакцией, промямлил в ответ что-то примирительное, улыбнулся, и мы… отправились вместе ужинать.

Вспоминаю еще, как однажды договорились встретиться в лобби гостиницы, и он, услышав, что девушка на ресепшен сказала мне: «Сегодня ужасно ветрено…», покачал головой:

– Вы просто обязаны были поддержать разговор. Надо было ответить ей – indeed. Так говорят англичане в подобных случаях – indeed!

В другой раз, когда я, отказавшись от ничьей, проиграл Горту, он подбадривал меня, вышагивая рядом по продуваемой всеми ветрами набережной:

– Ну и правильно! Вы же мой! Вы же Таля! Так и надо! Играть надо, а не на ничьи соглашаться!

Я слушал его, но на душе скребли кошки. «Таль-то Таль, – думал я, – а в таблице ноль вместо половинки, которую можно было получить, просто остановив часы…»

Кажется, это всё, что осталось в памяти от тех гастингских вечеров, потому что главной и фактически единственной темой наших разговоров был его уход из Советского Союза. Иногда мы заходили в какой-нибудь паб, чтобы согреться, но и там не переставали говорить об этом.

Самый очевидный вариант покинуть страну был легальным: запросить для себя и семьи выездную визу в Израиль. Недостатки его были очевидны: процесс мог растянуться на годы, причем с неизвестным исходом, а сам Виктор был бы надолго отлучен от шахмат. Вариант этот обсуждался нами без особого энтузиазма: было видно, что он Корчному очень не по душе.

Находясь уже на Западе и отвечая на вопрос журналистов, почему не годилась эта легальная возможность, Корчной назовет ее «восхождением на Голгофу». К такому восхождению он не был готов, тем более что в паспорте у него было записано «русский», жена Белла была армянкой, и только одно это могло создать трудности чисто формального порядка. Ведь власти обычно не отходили от официальной линии: уехать из страны можно было только по израильскому вызову, но для этого надо было обязательно быть евреем. (Шутки тех времен – «еврей как транспортное средство», «еврей не роскошь, а средство передвижения» или, наоборот, «меняю одну национальность на две судимости, согласен на большие сроки» и т. д. и т. п.)

Второй вариант, придуманный самим Корчным, нравился Виктору значительно больше и обсуждался нами наиболее интенсивно: попросить Тито, тогдашнего президента Югославии, разрешить ему поселиться с семьей сроком на пару лет в стране, «которую он искренне любит и в которой много раз бывал». Письмо к Тито, пестрившее подобными выражениями, Корчной привез с собой и дал мне прочесть. Мне стоило больших трудов отговорить его от этого нелепого половинчатого шага, грозящего только неприятностями.

Третий вариант был самым жестким и разрубал гордиев узел одним ударом: остаться на Западе, играя в зарубежном турнире. Но и у этого плана были явные недостатки: его близкие надолго попали бы в кошмарную ситуацию – вероятность их выезда из страны становилась почти нулевой. Ведь даже просьбы Рудольфа Нуреева, танцовщика с мировым именем, выпустить его мать, за что ратовали сам президент США, премьер-министр Великобритании, нобелевские лауреаты и выдающиеся артисты, ни к чему не привели: пожилой женщине так и не разрешили покинуть Советский Союз (только в 1987 году Нуреева, по личному распоряжению Горбачева, впустили в страну на 72 часа – проститься с умирающей мамой).

Было очевидно, что то же самое может произойти и с его семьей. Забегая вперед, скажем: увы, это стало реальностью. За шесть лет семья хлебнула горя: им четырежды отказывали в выезде из СССР («ваш выезд за рубеж нецелесообразен»), Игорь Корчной был исключен из института, прятался у знакомых, но был пойман, осужден за уклонение от службы в армии и провел два с половиной года в лагере. На каком уровне решался вопрос о семье Корчного, говорит специальное постановление Секретариата ЦК КПСС «О нежелательности выезда за границу семьи невозвращенца Корчного В.Л. и антиобщественных акциях членов его семьи». Под этим постановлением расписались самые могущественные партийные функционеры Советского Союза.

От Корчных отвернулись тогда многие друзья и коллеги Виктора. Рикошетом били по его семье и оскорбительные выпады против невозвращенца в средствах массовой информации. Доходило до анекдотического: покупатель, уже заплативший за щенка от королевского пуделя Корчных, принес собаку обратно: «Верните деньги – мы не хотим иметь ничего общего с врагом народа…»

Мысль о возможном бойкоте Корчного со стороны Советской шахматной федерации (кроме официальных соревнований на первенство мира), вынудившем его играть в опенах и второсортных турнирах, тогда просто не приходила нам в голову. Пожалуй, этот аргумент мог бы стать для него очень сильным при обдумывании отчаянного прыжка, совершенного им полгода спустя.

На пресс-конференции в Брюсселе весной 1981 года, когда семья еще оставалась в Советском Союзе, Корчной заявил: «Если бы я снова должен был решать, оставаться ли на Западе, подумал бы не один раз. Прося политическое убежище, я полагал, что через год-два они позволят моей семье выехать ко мне. Вышло иначе». И вздохнул: «Я принес своим близким столько горя, что совершенно не уверен, принял ли бы теперь такое же решение, как в июле 1976 года».

А в январском Гастингсе, так и не решив, на чем остановиться, Корчной передал мне несколько фотографий и «Информаторов», захваченных с собой на турнир, и вернулся в Питер.

Тогда я еще не знал неочевидной истины: если говоришь о чем-нибудь слишком много, результат обычно бывает нулевой – как будто об этом вообще не говорилось. Так получилось и после всех наших долгих гастингских разговоров.

Четвертого июля 1976 года Виктор приехал в Амстердам, на IBM-турнир – последний, в котором он играл под флагом с серпом и молотом. Назавтра, сразу же после открытия и жеребьевки, Корчной беседовал с президентом ФИДЕ Максом Эйве. Он уже тогда хорошо говорил по-английски, но, волнуясь, попросил меня присутствовать при разговоре, чтобы в трудных случаях помочь с переводом.

– Скоро кандидатские матчи, и что было бы, если бы… – начал робкую рекогносцировку Корчной.

Эйве понял всё с полуслова и заверил его, что в любом случае за ним сохранятся все права претендента и что на сей счет он не должен волноваться. Президент ФИДЕ не предполагал, какие последствия вызовет в шахматном королевстве побег его собеседника из СССР, и вряд ли ожидал, что именно Корчной станет победителем претендентского цикла и будет играть с Карповым матч за мировое первенство.

Понимая важность момента, я бесстрастно переводил на голландский, только иногда поглядывая на Эйве. Он вел себя как человек, к которому обратился за советом и помощью коллега, и всё говорившееся Профессором было естественной реакцией, первым порывом души, чего так советовал остерегаться молодым дипломатам Талейран. В Эйве не было ничего от президента одной из самых представительных международных федераций в мире, от политика, просчитывающего ситуацию на пару ходов вперед. Иначе он мог бы догадаться, что в случае бегства Корчного количество проблем у него лично возрастет невероятно. Советская федерация, самая влиятельная в ФИДЕ, и так-то имела зуб на Эйве после матча Спасский – Фишер (1972), когда президент, порой закрывая глаза на параграфы регламента, сделал всё возможное, чтобы матч состоялся. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что дружелюбный, ободряющий тон Эйве придал Корчному уверенности и еще больше подтолкнул его к решению, принятому сразу после амстердамского турнира.

Через пару дней я уехал на межзональный турнир в швейцарский Биль. Хотя международные звонки были тогда дорогим удовольствием, мы несколько раз говорили по телефону.

– Вы всё не у тех выигрываете. Ну при чем здесь Смейкал? Зато проигрываете… – ворчал он, имея в виду мои проигрыши Геллеру и Петросяну, отношения с которыми у него были военными.

Именно поэтому неожиданный результат девятого тура доставил ему особую радость: в тот день колумбийский мастер Оскар Кастро выиграл у Петросяна.

– Передайте Кастро сто долларов и скажите, что это reward за партию с Петросяном. Запомните это слово – reward!

И смеялся, как всегда, характерно:

– Кастро прибил Петросяна! Кхе-х…

Когда вечером я вручил reward Кастро, тот долго не мог понять, за что ему полагаются деньги, но купюру в конце концов взял.

Между тем продолжался и турнир в Амстердаме. Много лет спустя вспоминали, как Корчной разбирал только что закончившуюся партию и к нему подошел главный арбитр. Он сказал, что у телефона Макс Эйве, и попросил маэстро на минутку оторваться от анализа. Виктора еще несколько раз звали к телефону, когда ему звонил президент ФИДЕ, но о чем они говорили, так и осталось неизвестным.

IBM-турнир уже подходил к концу, когда я увидел свежее интервью, данное Корчным французскому журналисту русского происхождения Живилягину, корреспонденту агентства «Франс Пресс».

Корчной рассказал о причинах неудачной игры Бориса Спасского в другом межзональном турнире, недавно закончившемся в Маниле. По просьбе Бориса он провел с ним месяц в Сочи, но настоящей подготовки не получилось: Спасский был вынужден дважды летать в Москву, чтобы уладить визовые проблемы. Но больше всего Виктор говорил о советском бойкоте предстоящей Олимпиады в Израиле. Комментируя это решение властей, он заметил, что не видит в нем ничего странного: оно полностью вписывается в политику огромной русской империи, известной своим антисемитизмом.

Когда я, позвонив в Амстердам, задал скорее риторический вопрос, как, по его мнению, отнесутся к такому интервью в Москве, – повисло долгое молчание: было очевидно, что он уже думал об этом. Уверен, что именно это импульсивное интервью явилось последней каплей. Да и сам Виктор позднее признавал:

Но в день моего звонка Корчной окончательного решения еще не принял: когда я спросил, помнит ли он, что по возвращении в Ленинград нужно передать вещи моей сестре, Виктор ответил, что помнит всё превосходно и позвонит ей тут же по прибытии.

Уезжая на межзональный, я оставил Корчному несколько адресов, в том числе голландского писателя и профессора-слависта Карела ван хет Реве. Профессор, которого я время от времени встречал на разных симпозиумах и конференциях, посвященных проблемам Советского Союза, был известен и в шахматных кругах. Во время войны, будучи студентом-филологом, он давал уроки русского Максу Эйве, а в 1948 году в качестве переводчика провел шесть недель в Москве, где Эйве играл в матч-турнире на первенство мира.

В шестидесятые ван хет Реве работал несколько лет в Советском Союзе корреспондентом голландских газет и в итоге был выдворен из страны. Я жил еще в Ленинграде, и прекрасно помню статью в «Известиях» с говорящим названием: «Снимите ваши черные очки, господин профессор!» Вернувшись в Голландию, ван хет Реве стал одним из учредителей «Фонда имени Герцена» – организации, публиковавшей и распространявшей запрещенную в СССР литературу. Имея опыт жизни в Союзе, он лучше других понимал, что ожидает семью невозвращенца, и только качал головой, узнав о планах гроссмейстера. Но все остальные аспекты отходили у Корчного на второй и даже на третий план, когда речь шла о его шахматной карьере, а этого ван хет Реве знать не мог.

Тогда в амстердамском доме профессора гостил только что высланный из СССР известный диссидент Андрей Амальрик, автор нашумевшей книги «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» Корчной рассказывал мне, как пришел к Амальрику за советом, приводя аргументы «за» и «против» возвращения.

– С одной стороны, – говорил он, – если я попрошу политическое убежище, жизнь моей семьи там станет невыносимой, с другой – после такого интервью вполне вероятно, что мне закроют выезд навсегда, с третьей – жизни для себя в Союзе я больше не вижу, с четвертой…

Амальрик слушал не перебивая. Когда все аргументы иссякли, Виктор спросил:

– Как бы вы поступили на моем месте?

Амальрик лишь улыбнулся в ответ:

– Зачем вы меня спрашиваете? Вы ведь сами давно уже всё решили…

В последний выходной день на межзональном турнире, 27 июля 1976 года, я отправился из Биля в Монтрё, где уже много лет жил в отеле «Монтрё-Палас» Владимир Набоков. Зная, что писатель каждый день покупает газеты в киоске неподалеку, я надеялся встретиться с ним или даже поговорить. Но никакого Набокова я не обнаружил, зато увидел в том же киоске газеты на разных языках, кричащие аршинными шапками:

Корчной!! Первым, с кем я поделился сенсационной новостью, вернувшись в Биль, был Борис Гулько, тоже игравший в том межзональном.

– Что ж, – сказал Борис, – каждый, узнав, что Корчной попросил политическое убежище в Амстердаме, подумает о Сосонко. И твое имя, хочешь ты того или нет, всплывет при попытке объяснения этого поступка. А то, что в это время ты играл в Швейцарии, мало кого интересует и алиби тебе не принесет…

Он был прав: глава советской делегации в Биле Батуринский и раньше-то смотрел сычом в мою сторону, а теперь вообще перестал замечать.

Жене и сыну гроссмейстера сразу же позвонили знакомые, услышав по «вражьему голосу» фамилию Корчной в комбинации с наводящей ужас формулировкой «политическое убежище». Известие это оказалось для них шоком. Хотя к весне 1976 года «отвальные» настроения в семье усилились и разговоры об эмиграции периодически велись, они никогда не обретали конкретных очертаний, и всерьез дома ничего не обсуждалось. Уже живя на Западе, Виктор признавал: «Я не рассказывал членам своей семьи, что собираюсь сделать. Намекал только косвенно. Я провел “душеспасительные” беседы с сыном, рассказал о некоторых сторонах моей жизни, которые не были ему известны».

Игорь Корчной, который тогда оканчивал среднюю школу, вспоминает, что однажды составил и показал отцу список предметов – математика, физика, химия, история, языки, литература: какие из них могут быть больше востребованы в Советском Союзе, а какие – на Западе. В другой раз, заметив, как отец играет брелком от ключей с магнитиком, Игорь спросил с улыбкой: «Магнит у тебя – чтобы на Запад показывал?»

Родные были посвящены в финансовые дела главы семейства: хотя это строго запрещалось, Корчной, как и некоторые другие ведущие советские гроссмейстеры, имел счет в западном банке. И я знал амстердамскую семью Кадлубиков, старых евреев с чешско-русскими корнями, по его просьбе следивших за этим счетом.

«Но перед поездкой в Амстердам, – вспоминает Корчной-младший, – отец не сказал ни матери, ни мне, что не вернется из Голландии». Виной тому была, вероятно, не столько конспирация, сколько упомянутая неуверенность Виктора, что он сбежит «именно сейчас».

На самом деле, к этому шагу его подталкивало очень многое, и не только травля, развернувшаяся на родине. Уже стали уезжать гроссмейстеры, пусть и второго эшелона: Владимир Либерзон, Леонид Шамкович. Уехала и Алла Кушнир. На каком-нибудь празднестве в доме Корчных «вдруг» обнаруживались пустые места за столом: здесь в прошлый раз сидел скрипач, сейчас поселившийся в Нью-Йорке, там – кто-то еще, а по слухам, собирается уезжать и тот, и этот… Думаю, что и моя эмиграция, наши встречи и разговоры на Западе тоже сыграли свою роль. А обнадеживающая беседа с Эйве, слишком откровенное интервью, данное французскому журналисту, изящно завуалированный, но очевидный совет Амальрика стали только финальными добавками в уже бродившее тесто.

В более поздних интервью Корчной не раз заявлял:

– Я сказал себе в 1976 году: «Я уезжаю навсегда!» Это очень важно: сказать себе эти слова – «уезжаю навсегда»!

И впрямь, даже если его побег именно в Амстердаме оказался случайным, неслучайным был сам поступок, к которому он шел медленно, но упрямо, приближая неотвратимое будущее, наступившее для него 26 июля 1976 года.

Этот поступок не только оставил в советских шахматах зияющую дыру наподобие воронки от тунгусского метеорита, но главное – вскоре оказался кратером действующего вулкана, заставившего изрядно поволноваться как функционеров шахматной федерации и Спорткомитета, так и советских бонз, стоявших на самой вершине пирамиды власти в стране.

Мы встретились сразу после моего возвращения с межзонального турнира. Корчной жил тогда в доме Вальтера Моя неподалеку от Амстердама и очень опасался за свою жизнь. Вальтер рассказывал, что Виктор, оставаясь один, никогда не открывал дверь на звонки, к окнам не подходил, а если они выезжали в Амстердам для оформления каких-то документов, всегда ложился в машине на заднее сиденье, и Мой прикрывал его газетами.

Время от времени Корчной навещал меня. Это были тяжелые для него дни. Превосходно помню, как он, возбужденный, небритый, с воспаленными глазами, почти кричал:

– Вы меня не знаете, Генна. Я – не смелый. Не смелый я! Я – отчаянный! Отчаянный!

Я пытался его расшевелить: «Такая вот получилась история с географией!» (намекая на исторический и географический факультеты ЛГУ, которые мы окончили). Но Виктору было не до шуток: слишком уж его занимали важные текущие дела.

В один из тех августовских дней он попросил знаменитого шашиста Анатолия Гантварга, возвращавшегося из Голландии в СССР, взять с собой письмо для его родных. И, хотя миссия была чрезвычайно опасной, Гантварг согласился. Ни в своих книгах, ни где-либо еще Корчной не упоминает об этой просьбе, считая ее мелкой услугой. На самом же деле можно только представить, что бы произошло, если бы письмо невозвращенца обнаружили у Гантварга: закрытие выезда из страны на все времена, полагаю, явилось бы самым мягким наказанием. К счастью, всё обошлось, и письмо достигло адресата. Успешно закончилась и миссия Ханса Рее, игравшего месяц спустя на международном турнире в Сочи. Сумка с подарками и медикаментами, врученная Корчным голландцу, благополучно добралась до Питера.

В другой раз, тоже у меня дома, был очень неспокоен, поминутно выглядывал в окно, говорил, что человека, стоящего в подъезде напротив, видел уже несколько раз, что за ним следят советские – он знает точно. Возвращаясь к Мою, всегда просил проводить его до вокзала. Один из таких походов запомнился очень хорошо: мы шли по главной торговой улице Амстердама – Калверстраат. Это было 10 сентября 1976 года, днем раньше умер Мао Цзэдун, и об этом кричали шапки всех газет. Я поднялся с ним на платформу, дождался прихода поезда, увидел, как он сел в вагон, как поезд тронулся…

О том, что с перебежчиком могут расправиться, Корчной уже был наслышан, и опасения его не были безосновательны. Тем более что на него и впрямь каким-то образом вышли сотрудники советского посольства. Ему предложили встретиться, передать письма родных из Ленинграда, поговорить по душам: они понимают его проблемы, его импульсивный поступок, но еще не всё потеряно и т. д. и т. п. Действовали они, конечно, по приказу Москвы, но маловероятно, что посольские верили в успех своего предприятия. Случалось, государство прощало какому-нибудь беглецу его «предательство», при обязательном условии, что тот, вернувшись, публично покается, но Корчной был сделан из другого теста. Кроме того, уже появились официальные заявления ТАСС и Советской шахматной федерации, фактически отрезавшие Корчному путь назад.

Вслед за этим газета «Советский спорт» напечатала осуждающее письмо чемпиона мира Карпова и рядом – коллективное письмо, подписанное 31 советским гроссмейстером (всеми, кроме Ботвинника, Спасского, Бронштейна и Гулько):

«Ничего, кроме чувства возмущения и презрения, не вызывает у нас подлый поступок шахматиста В. Корчного, предавшего Родину. Став на обычный для подобных отщепенцев путь клеветы, Корчной пытается теперь делать ходы в грязной политической игре, стремясь привлечь внимание к своей персоне, набить цену у любителей дешевых сенсаций.

Встречаясь с Корчным за шахматной доской, многие из нас не раз сталкивались с проявлением его зазнайства и бестактности. Многое прощалось Корчному, щадилось его болезненное самолюбие, а эта терпимость, видимо, воспринималась им как должное. Теперь, попросив защиты от надуманных преследований у голландской полиции, Корчной свои мелкие личные обиды пытается возвести в ранг международных проблем.

Решительно осуждая поведение Корчного, мы полностью одобряем решение Шахматной федерации СССР о его дисквалификации и лишении спортивных званий».

Во время сеанса одновременной игры в Цюрихе, на столике, за которым играла уже немолодая, но очень ухоженная женщина, Виктор заметил книгу на русском языке – роман Толстого «Воскресение».

«Это кто здесь читает по-русски?» – вспоминала она ожидаемый вопрос маэстро. Они встретились после сеанса, потом еще и еще, а вернувшись в Голландию, Виктор, несколько смущаясь, обронил между прочим: «Вы не возражаете, Генна, если я к вам с одной дамой загляну, интересно, что вы о ней скажете…»

Неделю спустя я впервые увидел Петру Лееверик.

Она была на три года и на много-много лет старше Виктора: когда они познакомились, он только начинал жизнь в незнакомом мире, известном Петре с рождения.

Уроженка Вены, Петра Хайне вскоре после окончания войны, в августе 1945 года, перебралась в Лейпциг. Девушка поступила в университет, стала членом католической студенческой организации, но когда годом позже вернулась домой на каникулы, ее арестовали в советской зоне столицы Австрии, предъявив обвинение в шпионаже в пользу Америки. После трех дней в подвале и стояния по щиколотку в ледяной воде она подписала приговор, не понимая ни слова по-русски.

Язык она выучила в воркутинском лагере, где провела половину своего двадцатилетнего срока.

Петра освободилась по «аденауэровской» амнистии 1956 года. Ей было двадцать восемь лет. Повстречав голландского врача, она вышла за него замуж. У супругов, поселившихся в Гронингене, родилось двое детей, но несколько лет спустя брак распался, и Петра обосновалась в Швейцарии. Когда она познакомилась с Корчным, дети уже подросли, а сама Петра работала в крупной фармацевтической фирме и время от времени на очень любительском уровне играла в шахматы.

Если принять определение брака как связь с человеком, которого случайно встретил и с которым у тебя есть общее прошлое, они совсем не подходили под эту формулу. Бэкграунд был у них абсолютно разным, но их объединила страстная ненависть к Советскому Союзу.

В этой общей ненависти они не были склонны к каким-либо компромиссам и в борьбе против могущественного государства образовали нерасторжимую спайку. Да и в других отношениях, зацикленные на себе самих и выстроившие между собой и остальным миром высоченную стену, они очень подходили друг другу.

Думаю, несмотря на десять лет, проведенных Петрой в воркутинском лагере и вычеркнутых, как не раз говорила она сама, из жизни, морозный воздух, который молодая девушка вдохнула в России, остался в ее легких навсегда. Это не такой уж редкий феномен: известно, что кое-кто из немецких военнопленных, проведших годы где-нибудь на лесоповале в Сибири, на склоне лет вспоминал то время как едва ли не лучшее в жизни. Ведь на тяготы каждодневного выживания пришлись и молодость, и не терпящие фальши отношения, просто невозможные в их пристойно-бюргерском мирке. А что лишения и смерть постоянно стояли рядом, только подчеркивало остроту ощущений, не давая им забыться.

Мне кажется, что Петра, до встречи со знаменитым шахматистом пытавшаяся завязать контакт и с высланным на Запад Александром Солженицыным, пребывала по отношению к России в эдаком состоянии ненависти-любви. Когда я звонил в Швейцарию, трубку чаще всего, а в самый последний период – всегда, брала она. Мы несколько минут болтали о том о сем, и лагерная тема довольно часто всплывала в наших разговорах. Вот два, сравнительно недавних.

Как и каждый эмигрант из Советского Союза, Корчной, попав на Запад, не мог не испытать культурного и бытового шока. Конечно, он уже не раз бывал за границей, но его переход в другой мир произошел так внезапно, да еще при таких необычных обстоятельствах, что этот шок должен был стать для него еще бо́льшим. Ведь одно дело – приехать на зарубежный турнир на пару недель, другое – жить в совсем иных условиях постоянно. Этот шок в немалой степени смягчила Петра Лееверик.

Петра «заведовала» в его жизни всем, и Виктор, даже поругивая ее время от времени, доверял ей как никому другому.

Лев Полугаевский перед матчем с Корчным (Буэнос-Айрес 1980) долго зондировал в Спорткомитете вопрос – следует ли ему обмениваться рукопожатием с невозвращенцем. Получив в конце концов добро и протянув руку перед началом 1-й партии, Полугаевский так и остался стоять с протянутой рукой: Корчной сам не пожал ее. Помня о конфронтации с Петросяном, а потом и с Карповым и запутавшись во всех нерукопожатностях, кричал в телефонную трубку: «Петра, вы не помните, пожимали мы руки раньше с Полугаевским или не пожимали?»

Хозяйство тоже вела Петра, но образ жизни, едва ли не до последних инвалидных лет Виктора, они вели кочевой, колеся по свету. Корчной не отказывался ни от одного приглашения, и Петра почти всегда ездила с ним, стараясь оберегать от малейших забот. Часами высиживая в турнирном зале за книжкой или решением кроссвордов, она только время от времени поднимала голову, чтобы взглянуть на Виктора, а потом перевести взор на демонстрационную доску и начать считать фигуры в партии мужа. Нередко она оставалась в зале едва ли не последней: Виктор был не из тех, кто покидал сцену, пока не была досконально проанализирована закончившаяся партия, да и после этого нередко бродил по игровой площадке. Характерное, неординарное лицо, пронзительный взгляд, уложенная прическа, яркие эффектные платья, серьги и дорогие кольца на пальцах – на ней поневоле останавливался взгляд.

Петра стала для него не только подругой (официально брак был оформлен в 1992 году), но и секретарем, экономкой, менеджером, телохранителем и шофером. Помимо этого она исполняла роль налогового советчика, адвоката и даже секунданта на матчах за мировое первенство. При появлении госпожи Лееверик еще крепче сжимались желваки на скулах советских функционеров и журналистов, и в яростной борьбе с системой, отнявшей у нее десять лет жизни и не гнушавшейся никакими приемами, чтобы не позволить ее Виктору осуществить мечту жизни, она была совершенно непримиримой. Во время матчей за мировое первенство фамилия «злостной антисоветчицы» и «американской шпионки» не сходила со страниц газет Советского Союза.

Друг с другом они говорили по-русски и – так уж повелось – были на вы: Петра – вы, Виктор Львович – вы.

«Раньше я звала его просто Виктор, но когда услышала, как кто-то говорит Виктор Львович, мне это понравилось…» – вспоминала Петра, когда отшумели главные бои, и коллеги Корчного из России стали время от времени их навещать.

«Для меня Виктор Львович звучит так же официально, как Джон Фицджеральд Кеннеди, но если ей уж так нравится…» – притворно-осуждающе качал головой маэстро.

Несмотря на патронаж Петры, жизнь на Западе складывалась для Виктора трудно. Начинать всё заново непросто в любом возрасте, а ему как-никак уже стукнуло сорок пять. Эти сорок пять лет своего прошлого он нес с собой до конца, но прошлое это, что бы он ни писал о нем, несмотря на голодные и холодные блокадные годы, несмотря на все обиды и притеснения последнего периода, было не самим плохим. Когда кто-то, уже на Западе, спросил, знал ли он своего земляка, тоже бывшего ленинградца Иосифа Бродского, он только энергично вскинул плечи.

– Вы не понимаете! – воскликнул Корчной. – Я был богачом, обласканным, привилегированным, регулярно выезжавшим за границу, а кем был Бродский? И как мы могли встретиться?

В своей первой жизни Корчной знал признание, успех, славу, в Ленинграде оставалась его семья и те, с кем он провел молодые, да и зрелые годы. Не потому ли он любил цитировать поэта:

Скульптор Эрнст Неизвестный, эмигрировавший из Советского Союза незадолго до бегства Корчного, прожив на Западе несколько лет, говорил, что всё еще чувствует себя ребенком. Ребенком Корчной себя не чувствовал, но и легко ему не было. Он попал в другую систему моральных и этических координат и избавиться от жесткой системы запретов, предписаний и умолчаний, понятной каждому в Советском Союзе без слов, ему было совсем не просто. Как Робинзон, очутившись на своем острове, не начинал новую жизнь, а старался восстановить старую, привычную, так и он с трудом отходил от пустивших глубокие корни представлений и привычек.

Трудно было отойти от сложившегося стереотипа даже в мелочах. Вспоминаю, как осенью, кажется, 1979 года – но точно уж после нескольких лет жизни Корчного на Западе – мы с Тимманом увидели на площади Дам в Амстердаме странного человека, всем своим обликом напоминавшего отбившегося от группы советского туриста.

– Интересно, – спросил Ян, – где Виктор смог купить такие шляпу и пальто?

К раннему периоду пребывания Корчного на Западе относится и глава его отношений с Бобби Фишером. Глава эта оказалась короткой. После победы над Спасским в Рейкьявике (1972) Фишер, не имея контакта ни с кем, безвыездно жил в Пасадене. Но чуть ли не на следующий день после того как Корчной попросил политическое убежище в Амстердаме, американец прислал коллеге ободряющую телеграмму:

А перед полуфинальным матчем претендентов с Львом Полугаевским (Эвиан, лето 1977) Корчной получил от калифорнийского затворника и письмо. В нем Бобби не только давал Виктору советы к предстоящему матчу, но и еще раз выказывал полное одобрение его решительному поступку. В частности, он писал:

Корчной легко победил Полугаевского (8,5:4,5). Теперь ему предстоял финальный матч с Борисом Спасским, победитель которого выходил на чемпиона мира Карпова. Матч со Спасским должен был начаться уже через пару месяцев, и поначалу Виктор намеревался, отдохнув недельку-другую, сразу же приступить к подготовке. Неожиданное приглашение из Соединенных Штатов спутало все карты. Турне с лекциями и сеансами одновременной игры было настолько заманчивым, что он не смог устоять перед соблазном. Тем более что несколько выступлений было намечено в Калифорнии, где можно было увидеться с Фишером.

Вот что вспоминал сам Корчной об этой поездке:

Оставим без комментариев несколько корявый и сбивчивый рассказ Корчного о той поездке, тем более что написан он был много лет спустя. Заметим только, что фамилия секретарши Фишера была не Маккерроу, а Мокароу (Мокаrow).

Посмотрим на те же события с другой стороны: после смерти отца Игорь Корчной обнаружил в его архиве письмо Фишера, посланное американцем еще во время турне Виктора по Соединенным Штатам, 25 сентября 1977 года. Вот оно:

Письмо отпечатано на машинке, и только БОББИ – большими буквами – написано от руки, равно как и постскриптум. Подчеркивания сделаны в английском оригинале. Слово night написано как nite. Это можно принять за сленговое написание, а вот в слове conspirators допущена ошибка – написано conspiritors. Хотя Фишер хорошо владел языком, ошибочки имеются и в других сохранившихся письмах американца.

Билл Ломбарди (1937–2017) вспоминал, как одиннадцатилетний Бобби, подписывая бланк после сдачи партии соперником, неправильно написал слово resign. Примем романтическое объяснение Ломбарди той ошибки: Фишер просто не хотел знать, как пишется это слово.

Что касается английского языка Корчного, наверняка он владел им тогда не в той степени, чтобы на равных вести беседу с американцем, хотя могу засвидетельствовать: Виктор постоянно совершенствовался в языке и регулярно читал книги на английском, еще находясь в Советском Союзе, – и продолжал это делать после того как остался на Западе. Хотя живя в Швейцарии, Корчной худо-бедно выучил и немецкий (необходимый для получения швейцарского гражданства), он всегда подчеркивал, что английский – его самый сильный язык и предпочитал говорить именно по-английски.

Но дело, разумеется, не в знании языка; Фишер просил Корчного не предавать огласке содержание их разговоров, и не понять этого он, конечно, не мог.

Мне кажется, что письмо Фишера достаточно корректно и выдержанно. Бобби было тогда только тридцать четыре, и хотя теории, ставшие идеей фикс, уже поселились в его душе, он был еще далек от того параноидального безумца, каким его увидел мир четверть века спустя.

Несмотря на резкие слова о Фишере, Корчной отдавал должное шахматному гению американца и всегда поминал его крайне уважительно.

За шесть лет до описываемых событий, когда мы проводили очередной сбор в окрестностях Ленинграда, Виктор время от времени отрывался от анализа и предлагал взглянуть на партии Фишера. Помню, после просмотра одной из них Корчной воскликнул: «Посмотрите, как он играет! Как играет! Ну кто из наших так разыгрывает староиндийскую? Кто? Штейн? Ну хорошо, Штейн, а кто еще? Вот то-то и оно!»

В другой раз он вспомнил межзональный турнир в Стокгольме (1962): «Во время того турнира у меня были с ним очень дружеские, можно сказать, даже теплые отношения. Как-то, обсуждая дебютные проблемы, я сказал, что Смыслов изобрел в испанской новую систему, начинающуюся ходом 9…h6. “Как, – удивлялся Фишер, – так просто 9…h6? Добровольно ослабляя королевский фланг?” И с недоверием качал головой. Я уже применил систему Смыслова в партии с Глигоричем и думал так же сыграть и против него, но Фишер пошел 9.d4. У меня была прекрасная позиция, но я дернулся в цейтноте и проиграл. На следующий день я сказал, что если бы пошел иначе, ему очень непросто было бы сделать ничью. Что я готов даже держать с ним пари на сто долларов. В ответ он только улыбнулся: “Really?..”»

Вспоминал Корчной и о своем отказе поехать секундантом Петросяна на матч с Фишером (Буэнос-Айрес 1971): «Я сделал это прежде всего потому, что мне Фишеру в глаза стыдно было бы смотреть – ведь только что я сам принимал участие в матчах претендентов, боролся за первенство мира, а теперь вот приехал помогать другому. Получилось бы, что он прав, говоря, что все советские заодно. На меня тогда в Спорткомитете посмотрели немного странно: человеку предлагают за государственный счет поехать, да не куда-нибудь, а в Буэнос-Айрес, и он отказывается! А о том, что стиль Петросяна, его манера игры были мне не по душе, я действительно говорил на приеме в Спорткомитете, хотя и не в таких выражениях, какие мне позже стали приписывать…»

Уже после смерти американца мы снова беседовали с Корчным о роли, которую тот сыграл в шахматах. «Фишер всегда выступал против большинства, – сказал Виктор. – Всегда. Последний матч со Спасским в 1992 году он играл в Югославии. А ведь у него был выбор: он мог играть в Испании, в Германии, но предпочел Югославию. Почему? Известно ведь, в каких отношениях были тогда Соединенные Штаты с Югославией. Таким образом он выступил против всего мира. Случайно? Нет, в этом что-то было. Ведь этот человек выступил в свое время против всей советской шахматной школы в одиночку. В одиночку! Ведь в Рейкьявике, где он выиграл у Спасского, Ломбарди был у него только для того, чтобы писать от его имени протесты и заявления, Фишер даже не подпускал того к шахматам. А сколько он потом не играл? Двадцать лет! Да, я должен признать, что Фишер гений, если он после двадцатилетнего перерыва в 1992 году сел снова за шахматы и так играл. Правда, соперник его не был шибко мотивирован в том матче, это верно, но всё равно – ТАК играть!»

Корчной назвал Фишера гением, но сам Бобби избегал столь сильных определений. «Гений только слово. Что оно означает? – сказал он однажды. – Если я выигрываю, я – гений. Если нет – нет».

А когда журналист спросил Корчного: «Шахматным гением себя считаете?» – он тут же выпалил: «Нет!» – «Твердо это говорите»? – «Ну, раз уж я отказался от слова “великий”, от слова “гений” – отказываюсь тем более».

Гений. Мне кажется, что Корчному пришлись бы по душе слова Андрея Белого о природе этого понятия: «Я не знаю, что такое талант, гений. Но я знаю, что такое труд, работа, усидчивость. В них – талант. Без трудовой дисциплины нет ни таланта, ни гения».

Восьмидесятилетний Корчной сказал однажды: «Считаю, что шахматист должен ежедневно работать столько времени, сколько длится нормальная шахматная партия. Раньше было пять часов, следовательно, надо было заниматься пять часов. Сейчас партии короче, к сожалению, но я полагаю, четыре часа в день на это выделять нужно. Если устаешь, просто отдохни».

Говоря о подготовке к какому-нибудь турниру, Корчной очень часто использовал слово «работать». На самом деле он, вечный труженик, не работал в жизни ни дня: ведь всё, что делаешь с удовольствием и страстью, не подходит под определение «работа».

Нередко талант покрывает собой достаточно широкое поле творческой деятельности. О Тале, например, тот же Корчной справедливо заметил, что он был очень талантливый человек вообще, и его легко можно себе представить очень хорошим журналистом или режиссером. В других случаях талант высвечен только в какой-либо одной определенной сфере. Таким был Бобби Фишер. Однажды в ответ на вопрос, умеет ли он что-нибудь, кроме игры в шахматы, американец только рассмеялся: «Нет, но зато то, что делаю, я делаю очень хорошо!»

Объясняя свои успехи, Фишер сказал: «Шахматы требуют абсолютной концентрации и любви к игре. Я отдаю шахматам 98 процентов моей ментальной энергии. Остальные отдают только 2 процента».

Похоже говорил Корчной о том, что помогло ему стать тем, кем он стал: «По-видимому, колоссальная любовь к шахматам и на этой почве такая же работоспособность, идущая от желания свой талант развивать».

Что касается ментальной энергии, не знаю, какой процент ее вкладывал в игру Корчной, но что шахматы и успех в них тоже стояли на первом месте в ряду его жизненных приоритетов, не вызывает сомнений.

Несмотря на совершенно различный бэкграунд, они имели и немало общего. Оба выросли без отцов, что наложило глубокий отпечаток на их дальнейшую судьбу. С тяжелейшим характером, мнительные и подозрительные, они не доверяли никому, во всем чуя подвохи и заговоры. А если их подозрения хоть в малой степени совпадали с реальностью, они еще больше укреплялись в объяснении мотивов и поступков людей и в собственном видении мира.

Шипы их колючего эго раньше или позже чувствовали даже те, с кем у них были вполне доброжелательные отношения, не говоря уже о близких, кому доставалось больше всех. Да и насколько их близкие были близки им?

Впервые они увидели друг друга в 1960 году на турнире в Буэнос-Айресе. Корчному не было и тридцати, а Фишеру вообще – только семнадцать. С тех пор они встречались исключительно за шахматной доской или в кулуарах турниров, разговаривая только на шахматные или околошахматные темы, ведь Корчной представлял тогда Советский Союз.

Первая личная встреча в свободном мире оказалась последней. Отношения между выдающимися шахматистами были прерваны, и они больше никогда не встречались.

Когда в августе 1976-го я вернулся в Амстердам, едва ли не в первый же день Виктор спросил, даже скорее утвердительно произнес:

– Скоро начинаются претендентские матчи, мы ведь будем, конечно, работать вместе…

Нельзя сказать, что это предложение застало меня врасплох. Я как можно мягче ответил, что у меня теперь собственная карьера (я только что стал гроссмейстером), что хочется еще поиграть самому.

Ответ разочаровал его, и Виктор стал говорить, что теперь, когда он тоже на Западе, мы тем более должны быть вместе, все вместе – против советских. Я стоял на своем, перечислял предстоящие турниры, Олимпиаду. Было видно, что он не ожидал такой реакции и обиделся.

Но на осеннем тренировочном сборе голландской команды перед Олимпиадой в Хайфе (1976), в котором участвовал и он, отношения были еще вполне безоблачные, хотя какая-то напряженность уже чувствовалась. Однажды он спросил, почему я обращаюсь к Тимману – Ян Хендрик, а не просто Ян, и когда я ответил, что это просто шутка, недоверчиво покачал головой.

Настоящая размолвка произошла несколько месяцев спустя, в январе 1977 года в Вейк-ан-Зее. Корчной там не играл: организаторы, как он не без основания предполагал, опасаясь бойкота советских, решили обезопаситься и не пригласили его в турнир. Но особенно расстроен Виктор не был – в феврале его ждал четвертьфинальный матч претендентов с Петросяном. Корчной готовился к этому матчу весьма основательно, и соревнование в Голландии не очень вписывалось в его программу. К моему удивлению, я увидел его в Вейке на открытии турнира, а вместе с ним и Макса Эйве. Не успели мы поздороваться, как Эйве отозвал меня в сторонку.

– Наш следующий матч с вами в феврале, – сказал он, – и ты играешь с Виктором.

Речь шла о командном чемпионате Голландии: Корчной выступал за роттердамский «Фольмак», а Эйве порой еще и сам играл за эту команду.

– У него это получается впритык перед матчем с Петросяном, – продолжил Профессор, – и ему очень не хотелось бы из-за одной партии специально прилетать из Цюриха. Короче: ты не возражаешь, если в этой партии будет зафиксирована ничья?

Пуристы наверняка обратят внимание на то, что такое не вполне вписывающееся в шахматный кодекс предложение было сделано не кем-нибудь, а самим президентом ФИДЕ, но – из песни слов не выкинешь: в конце концов Эйве сам был шахматистом.

Мою импульсивную реакцию: «О чем речь! Разумеется, ничья!» – прервал стоявший рядом спонсор леуварденского клуба «Филидор», за который я играл уже четвертый сезон:

– Погоди, погоди, Макс (спонсор и Эйве были приятелями еще с довоенного времени. – Г.С.). Генна, конечно, согласен, но окончательное решение принимаю я.

И, взяв меня за локоть, отвел в сторону и прошептал на ухо:

– Если мы им откажем, «Фольмак» будет играть в ослабленном составе, и наши шансы, как ты понимаешь, возрастут. Это же решающий матч! Победитель – фактически чемпион страны! Нет, нет, не волнуйся, я сам передам Эйве, что мы не согласны…

По лицу Корчного, которому Эйве сообщил, что предложение отвергнуто, я видел, что он в ярости.

Согласно тогдашним правилам, в связи с форс-мажорными обстоятельствами член команды мог сыграть свою партию заранее. Таким обстоятельством, разумеется, мог считаться четвертьфинальный матч претендентов на первенство мира одного из членов клуба.

Дата была согласована, и на нашу партию, игравшуюся в штаб-квартире ФИДЕ в Амстердаме, Корчной прилетел из Цюриха. Время было позднее, и кроме него и секретаря ФИДЕ Инеке Баккер в зале, где обычно сидели сотрудники офиса, никого не было. Я поздоровался с обоими, Корчной не ответил. Часа через два большинство фигур было разменено и возникла совершенно пресная позиция. Боковым зрением я видел, что Виктор о чем-то шепчется с Баккер. Когда, сделав ход, я поднялся из-за стола, та тихо сказала, что Корчной предлагает ничью. Поняв, что мне объявлена война, я попросил Инеке передать, что согласен, и вышел в вечерний Амстердам.

Компромиссов он не признавал, с легкостью записывая во враги вчерашних друзей. Причина была, как правило, одна – в какой-то момент они становились для Корчного препятствием на пути к званию чемпиона мира. И я был внесен им в черный список только потому, что не откликнулся положительно на его просьбу, тем более перед матчем с его заклятым врагом.

Полгода мы не общались совершенно, пока я случайно не встретил его в амстердамском трамвае: хотя Корчной жил уже в Швейцарии, он часто бывал в Нидерландах. Виктор готовился выйти на следующей остановке, и я – скорее импульсивно, чем обдуманно – подошел к нему и, сказав, что весь инцидент не стоит и выеденного яйца, предложил заключить мир. Он секунд десять не отвечал, а когда двери раскрылись, бросил: «Я подумаю» – и вышел из трамвая.

Несколько дней спустя я получил открытку. Вот ее текст:

«“То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть”. Мужайтесь…»

Тогда показалось, что эти некрасовские слова касаются меня, хотя я и не понял, отчего мое сердце устало ненавидеть. И только совсем недавно дошло, что поэтический текст относился к нему, к нему самому, и только мужаться предлагалось мне.

Я не был единственным, с кем Корчной внезапно менял знак плюс на минус. Борис Гуревич (1930–2016), знавший Корчного с детских лет, вспоминал: «Когда ему казалось, что кто-то проявил по отношению к нему малейший недружественный поступок, он немедленно прерывал с ним всякий контакт. Или как минимум менял к нему отношение. При этом такого поступка могло и не быть, просто давала о себе знать его чудовищная подозрительность».

На матче с Ефимом Геллером (Москва 1971) ему помогали Вячеслав Оснос и я. Корчной выиграл со счетом 5,5:2,5. После заключительной партии мы вернулись в гостиницу и ждали его в ресторане, чтобы отпраздновать победу. Появился Виктор, мы подняли бокалы. Первым, что он сказал, было: «Что бы вы, ребята, ни говорили, а выиграл я матч у сволочи…»

Мы с Осносом переглянулись, а он тут же начал перечислять какие-то грехи своего соперника. Весь монолог не удержался в памяти, но запомнился рассказ, как Геллер, зная (?!), что Корчной ограничивает себя в курении, специально (?!) гасил окурки в пепельнице, чтобы сбить его со счета (оба были заядлыми курильщиками, а тогда курить разрешалось прямо во время игры). Даже выиграв матч, Корчной всё еще был в борьбе, в упреках и разоблачениях.

Не так просто вспомнить кого-нибудь из его близких или коллег, с кем у него не возникало бы конфликтных ситуаций. Этого избежали разве что гроссмейстеры, работавшие с ним какое-то очень короткое время. Даже в отношениях с Бронштейном, к которому Корчной относился с безграничным уважением, даже с Каспаровым, которого он боготворил и безоговорочно поддерживал во всех поединках с Карповым, были приливы и отливы.

Так или иначе, наши контакты прервались на несколько лет. Весной 1981-го мы оба играли в Соединенных Штатах, в Лон-Пайне. Перед последним туром Корчной единолично лидировал, я отставал на пол-очка. Быстрая ничья обеспечила ему победу в турнире, он был очень доволен, и после партии мы даже перекинулись несколькими словами.

Через месяц мы встретились снова – на турнире в Германии. Первой, кого я увидел, прилетев в аэропорт Бад-Киссингена, была Петра Лееверик. Она сказала, что Виктор прибывает через четверть часа и, если я не возражаю, она довезет нас обоих до гостиницы. Протестовать было нелепо, и всю дорогу мы разговаривали, как в былые времена.

Отношения были восстановлены и не прерывались уже до самого конца. Я бывал у него дома в Волене, он – у меня в Амстердаме, мы несколько раз устраивали сборы, порой длительные, играли вместе в турнирах, виделись на Олимпиадах, регулярно говорили по телефону. Нас связывала общая профессия, страна, где мы родились, город, в котором оба жили, но главное – память: в настоящем нас связывало прошлое, что особенно важно в эмиграции. Тем более что общий интерес, шахматы, являлся для него больше чем интересом – жизнью самой, а общие воспоминания пришлись на наиболее волнующие периоды наших жизней.

Были ли мы друзьями? Не думаю, что это слово правильно для определения наших отношений. Русское «дружба» отличается от французского amitié или немецкого Freundschaft. Дружба по-русски – это отношения глубокой духовной близости, сопереживания, взаимной открытости, доверия и бескорыстия. Плохо себе представляю, чтобы слово «друг» Виктор вообще мог бы употребить по отношению к кому-либо, разве что в далеком детстве.

Он признавал это сам. Когда Корчному исполнилось восемьдесят, он сказал: «У меня практически нет друзей, ведь почти никого из моего поколения не осталось в живых».

Но только ли в этом было дело? Когда и кого он мог бы безоговорочно назвать другом? У него были соперники, коллеги, знакомые, приятели, в молодости собутыльники и партнеры по карточному столу, секунданты, спарринг-партнеры, преданные болельщики. Но друзья?

Единственными настоящими друзьями Корчного были тридцать две фигуры шахматной доски, и эти друзья всегда были рядом, даже в самом конце, когда он, сидя в инвалидной коляске, потихоньку передвигал их в своем воображении.

Впервые они увидели друг друга в Челябинске, где десятилетний школьник Толя Карпов сделал ничью с Корчным в сеансе одновременной игры. А когда семь лет спустя Карпов поступил в московский университет, и его вынуждали перейти в студенческое общество «Буревестник», не давая свободного графика посещения лекций, Корчной выручил будущего соперника. Он познакомил его со своим другом, профессором питерского университета Лавровым, а тот помог Анатолию перевестись в Ленинград, где жил и тренер Карпова – Семен Абрамович Фурман.

Летом 1969 года сборная Ленинграда готовилась к командному первенству страны в сестрорецком пансионате «Дюны», а Карпов с Фурманом жили неподалеку в зеленогорском Доме творчества «Архитектор»: через месяц Толе предстоял юношеский чемпионат мира в Стокгольме. Не помню, кто предложил сыграть им несколько блицпартий, но небольшого роста, на редкость худой мальчишка с пронизывающим взглядом и молниеносной реакцией просто разгромил Корчного. Запомнилась и манера, в которой играл будущий чемпион мира: даже на висящем флажке он избирал не просто крепкие, хорошие ходы, но – наилучшие. Несколько партий превратились в дотемна затянувшийся яростный поединок. Карпов вспоминал потом, что его уязвленный поражением соперник на следующий день специально приехал в Зеленогорск и взял убедительный реванш. Но на том матче я уже не присутствовал.

Весной 1971 года в том же Доме творчества «Архитектор», где мы с Корчным готовились к четвертьфинальному матчу претендентов с Геллером, в соседнем коттедже жили и Фурман с Карповым. Изредка, когда время приближалось к обеденному, мы навещали их. На подходе к домику Виктор и я повышали тембр голоса, давая знать о своем приближении, дабы не вторгнуться нечаянно в тайну анализа; если же окна были затворены, бросали в них горсть песку, как это делали любовники в старинных французских романах.

Тогда же по инициативе Корчного они сыграли тренировочный матч. Отношения у них были превосходными, и четыре партии игрались в доме Корчных на Васильевском острове в Питере. Во всех этих партиях у Виктора, по его собственному желанию, были черные. Карпов выиграл – 2,5:1,5. Раздосадованный Корчной попросил сыграть еще две партии, одна снова закончилась вничью, а в последней, где у него были уже белые, Виктор добился победы.

Этот тренировочный матч явился как бы генеральной репетицией перед их финальным матчем претендентов в Москве (1974) и несравненно более жестокими битвами за корону в Багио (1978) и Мерано (1981).

Но всё началось с межзонального турнира в Ленинграде (1973), где Корчной и Карпов разделили победу. Перед тем межзональным Корчной в очередной раз бросил курить и решительно отказался от алкоголя. Сведя к минимуму какой-либо контакт с внешним миром, он осуществлял регулярные длительные пробежки, по особой программе делал специальные упражнения, для улучшения сна учился расслабляться, обращался за помощью к психологу. Начал заниматься йогой, для активизации работы мозга стал принимать какие-то медикаменты.

Не была забыта ни одна мелочь: энергии, отданной каким-то другим занятиям, могло не хватить на борьбу за доской! Во время турнира Корчным была напрочь исключена «культурная программа» – об экскурсиях, приемах, встречах не могло быть и речи.

– Что буду делать в выходной день? Ничего не буду, – отвечал Корчной на вопрос журналиста во время того межзонального. – Дома буду сидеть. Думать об оставшихся партиях. Отдыхать. Ну, разве что погуляю немного.

Кто-то мог бы подумать, что за успех платится слишком высокая цена, но для достижения наивысшего результата никогда и никакая цена не была слишком высокой для Виктора Корчного. Его modus vivendi был очень прост – жертвовать в жизни всем ради достижения цели и признания в шахматах. В том цикле он не только разделил успех в межзональном вместе с Карповым, но и снова встретился с ним в финальном матче претендентов, после того как оба успешно прошли барьеры четвертьфинальных и полуфинальных, совсем нелегких поединков.

Хотя московский матч (1974) Корчной играл еще под советским флагом, для спортивных функционеров уральский паренек, представитель – и не только по паспорту – «коренной» национальности был по всем параметрам значительно более подходящим, чем вечный траблмейкер, непредсказуемый Корчной, в личном деле которого было немало нарушений.

К тому же победитель их матча должен был бороться за титул чемпиона мира с Бобби Фишером, отобрать этот титул у американца и вернуть на родину. Поэтому в распоряжении Карпова была поддержка не только Спорткомитета, но и многих гроссмейстеров, тогда как Корчному было очень непросто найти помощников. Бронштейн, хотя и давал какие-то советы, опасался потерять рубрику в «Известиях», а Полугаевский, пугливо озираясь, показывал ему варианты на карманных шахматах не выходя из своего автомобиля.

Сам Корчной вспоминал: «В 1974 году, когда я впервые играл с Карповым, всех советских гроссмейстеров “под ружьем” послали помогать Карпову. Только двое отказались и предложили помощь мне: Керес и Бронштейн. Но Кересу я проиграл столько партий… Он настолько превосходил меня в понимании игры, что мне стало страшно: через два месяца играть с Карповым, и я уже буду не я, я буду играть в стиле Кереса. Конечно, хорошо играть в новом стиле – если уметь. Поэтому я мягко отклонил предложение Кереса, но за поддержку был ему благодарен».

Хотя московский матч Корчной играл во взвинченном состоянии, следует отдать должное Карпову: он всё время вел в счете и одержал три победы, проиграв две партии только на финише. Напряжение между соперниками чувствовалось уже тогда, но несмотря на имевшие место стычки местного значения, матч проходил сравнительно спокойно.

А вот марафонский поединок в Багио (18.07–18.10.1978) по накалу борьбы превзошел все былые матчи за шахматную корону.

Это было время, предшествовавшее слому мировой коммунистической системы, которая просуществовала бо́льшую часть XX века. Число корреспондентов в далеком Багио перевалило за сотню, а шахматные и околошахматные новости, как и во время матча Спасский – Фишер, нередко перемещались на первые страницы газет. Поединок на Филиппинах был в определенном смысле борьбой двух лагерей в миниатюре, и к нему было приковано внимание миллионов даже далеких от шахмат людей.

Особенно важен исход поединка был для Советского Союза. Победу «изменника и ренегата» допустить было нельзя, и слова Таля, сказанные десять лет спустя: «Мы не могли себе представить последствия, если чемпионом стал бы не советский, а антисоветский шахматист. Не исключено, что в этом случае шахматы были бы объявлены лженаукой», – не были такой уж шуткой.

В подготовке Карпова были задействованы все возможные инстанции, и для победы не жалелись никакие средства. Дебютными разработками занимались не только лучшие гроссмейстеры страны, но и знатоки теории из стран «социалистического лагеря».

Ратмир Холмов жил тогда на сборах в одном номере с коллегой, гроссмейстером Алексеем Суэтиным, считавшимся знатоком теории. Ратмир Дмитриевич, мало обращавший внимания на дебютную стадию партии и игравший больше по наитию, вспоминал: «Меня даже Карпов, когда к Корчному готовился, не пригласил, хотя он тогда всех гроссмейстеров использовал. Но, может, и к лучшему это было. Вот, Суэтин всякий раз кряхтел и жаловался: “Снова в Москву надо ехать, варианты показывать”. И так два раза в неделю. Я ему: “Да ты откажись”, а он: “Тебе легко говорить – попробуй, откажись…” Так что иногда и хорошо оказывалось, что я теории не знал».

В физическую подготовку чемпиона мира включились не только шахматисты, но и медики, диетологи и психологи. Высококлассные специалисты разработали и разложили по косточкам психологический портрет претендента. Нет сомнения, что мнительность, легкая возбудимость, внушаемость и подозрительность Корчного были взяты на заметку и впоследствии умело разогревались на протяжении всего матча.

Свидетель, присутствовавший в 1936 году при разговоре Сталина с вызванным в Кремль следователем, вспоминал:

«Следователю Миронову не удавалось выбить признания от председателя ВЦИК Каменева, в то время как сроки показательного процесса уже поджимали.

– А знаете ли вы, – спросил Миронова Сталин, – сколько весит наше государство, со всеми его заводами, машинами, армией, со всем вооружением и флотом?

Следователь молчал.

– Подумайте и ответьте мне, – требовал Сталин. – Я вас спрашиваю, сколько всё это весит?

Миронов улыбнулся, думая, что Сталин шутит. Но Сталин шутить не собирался.

– Подумайте и ответьте мне, – настаивал он.

– Никто не может это сказать, Иосиф Виссарионович. Это в области астрономических цифр.

– Ну так вот, – продолжал Сталин, – а может ли один человек противостоять давлению такого астрономического веса?»

Когда Корчной остался на Западе, советская федерация резко возражала против его участия в очередном цикле розыгрыша первенства мира, утверждая, что невозвращенец теперь никого не представляет. Тем не менее ФИДЕ сохранила за ним право играть в матчах претендентов, и Корчной не преминул этим правом воспользоваться.

Отказываться от борьбы за высший титул для советских функционеров не было резона: в этом случае они наказывали бы самих себя. Победив последовательно Петросяна, Полугаевского и Спасского, Корчной вышел в начале 1978 года на Карпова.

Но после сражения в Багио время официальных матчей закончилось и начался настоящий бойкот «предателя». Этот бойкот осуществлялся не кем-нибудь, а государством, причем не просто рядовым членом ФИДЕ, а самым влиятельным и могущественным.

К тому же на руках у советских функционеров оставался сильный козырь: семья невозвращенца. Члены семьи человека, без разрешения властей покинувшего пределы СССР, всегда становились изгоями, если не подвергались прямой опасности. Институт заложничества был известен с древних времен, но нигде не применялся с таким изощренным цинизмом, как в Советском Союзе.

Москва всегда отрицала официальный бойкот Корчного, и Виктор Батуринский в апреле 1979 года специально приехал в Амстердам с непростой миссией доказать, что никакого бойкота нет и в помине. Тема его пресс-конференции была по существу много шире, чем шахматы, и во многом являлась отражением отношений Восток – Запад: время было – разгар холодной войны, и в зале офиса ФИДЕ находилось немало журналистов-международников. Всё, что было связано с именем Корчного, появлялось тогда не только в репортажах с турниров и матчей, но порой и в политических колонках, выходя иногда даже на первые полосы газет.

– Господа, – сказал Батуринский, – читали ли вы, что Корчной пишет о Геллере, Тале, Петросяне, Полугаевском и о других советских гроссмейстерах? Немудрено, что они сами отказываются играть в одних турнирах с Корчным. Они не хотят иметь ничего общего с человеком, обливающим их грязью. Никакого организованного бойкота нет, и федерация не имеет к этому абсолютно никакого отношения. Это частная инициатива гроссмейстеров, добровольно решающих, принимать или не принимать приглашение на турнир.

Батуринский знал, что говорил неправду, но не придавал этому никакого значения. Ведь то же самое делали его хозяева: они говорили хорошо аргументированную неправду, в которой были крупицы, внешне напоминавшие правду, но таковой не являвшиеся. Запад сталкивался с этим на протяжении десятилетий, здесь у Батуринского были примеры выдающихся мастеров; он обладал способностью смотреть в глаза и скрывать истину, однако очень удивился бы, если бы ему сказали, что он осознанно лжет. Его освободило от чувства ответственности за свои слова государство; оно развязало ему руки, и он даже не задумывался над тем, лжет он или говорит правду, потому что мнение, пришедшее свыше, автоматически являлось и приказом, и правдой.

– Ну, хорошо, – притворно согласился Доннер, – вот вы говорите о Геллере, Петросяне, но это всё представители его, корчновского поколения, а в этом году в Лон-Пайн, когда выяснилось что там играет Корчной, не приехали Цешковский и Романишин. Но это ведь молодые шахматисты, они с Корчным почти и не сталкивались. Как вы это объясните?

Батуринский раздумывал некоторое время, было почти видно, как работает его мысль. Огромное государство, с которым считался весь мир, стояло за ним, и сейчас он, солдат этого государства, сражался за него на шахматной передовой. Наши взгляды встретились, и он, глядя мне в глаза (и я льстил себя мыслью, что только я могу оценить его ответ по-настоящему), медленно произнес:

– Отчего же, они действительно собирались поехать на этот турнир, но, узнав, что там играет Корчной, пришли к нам посоветоваться. Мы рекомендовали от поездки воздержаться, в остальном же они могли поступать, как им представляется правильным. Поразмыслив, они решили отказаться…

Я недооценил западных журналистов: легкий смешок раздался в зале, и всем стало ясно, что спрашивать больше не о чем. Ханс Рее задал все-таки самый последний, несколько фривольный вопрос:

– Пятьдесят лет назад в Советской России Алехина называли монархистом и белогвардейцем. Теперь в Москве проводят турниры его памяти. Сейчас в Советском Союзе Корчной – изменник и предатель. Не думаете ли вы, что через двадцать лет у вас будет проводиться турнир его имени?

В зале возникло оживление. По реакции Батуринского было видно, что он не ожидал этого вопроса. Виктор Давидович взял сигару, приготовленную заранее и лежавшую рядом на столе, не спеша раскурил ее и выпустил колечко, повисшее над его головой.

В отличие от не курившего Дизраэли, потягивавшего сигару во время переговоров с Бисмарком, дабы не позволить немецкому канцлеру, курившему по-настоящему, иметь больше времени для раздумья, Виктор Давидович Батуринский был большим любителем сигар и знал в них толк. Стояла поздняя весна 1979 года, было уже очень тепло, все окна были открыты, и было слышно, как гулькают голуби, сидящие на железных прутьях широких окон, выходящих на амстердамский канал, и совсем недалеко прозвенел трамвай. Окна офиса ФИДЕ выходили прямо на зал, в котором каждый вечер устраивались (и устраиваются до сих пор) концерты рок-музыки; в зале под названием «Млечный путь» уже тогда можно было легко купить всё, чем славится Амстердам, чтобы найти путь к звездам.

Батуринский не спешил с ответом: он слишком хорошо знал, что слово не вернешь, что расслабление, потеря концентрации может привести к неприятным последствиям. На конгрессе ФИДЕ в Ницце летом 1974 года шли жаркие дебаты по поводу предстоящего матча Фишера с советским претендентом – Карповым или Корчным. В ходе этих дебатов представитель Соединенных Штатов Эдмондсон сказал Батуринскому:

– Вы напрасно угрожаете делегатам, что советские шахматисты не будут ездить в их страны, если они не поддержат вашу позицию при голосовании.

В ответ Батуринский воскликнул:

– Если Фишер будет и дальше так себя вести, ему придется играть матч с жителями Багамских островов!

Когда Эдмондсон передал эту фразу делегатам конгресса, на трибуне тут же возник чернокожий красавец, делегат Багамских островов и обиженно произнес:

– Никто не давал права господину Батуринскому нас оскорблять, даже если мы не играем в шахматы так хорошо, как представители Советского Союза!

Батуринскому пришлось извиняться. «Это была неумная фраза, когда слово опережает мысль», – признавал позже сам Виктор Давидович и старался больше никогда не повторять подобных ошибок.

А вот другой фразой Батуринский гордился. Осенью 1974 года на московском матче Карпов – Корчной в Колонном зале появился министр внутренних дел Николай Щелоков. «Как же вы тогда отдали корону американцу? Я бы всех, кто был в Рейкьявике со Спасским, арестовал бы», – без обиняков заявил он. Батуринский тут же нашелся: «А я в Рейкьявике не был!»

Здесь же, в Амстердаме, он всё еще медлил с ответом. Пауза затягивалась. Глаза по-прежнему холодно и напряженно смотрели сквозь толстые окуляры очков, но вот, наконец, дрогнули и растянулись губы – и что-то похожее на улыбку появилось на его лице:

– Через двадцать лет? Я не знаю, что будет через двадцать лет, – сказал Батуринский, – меня, во всяком случае, через двадцать лет не будет…

Но, что бы ни говорил Батуринский, официальный бойкот существовал. И какой! Корчной уверял, что за семь лет потерял 43 крупных турнира. На чем основана такая цифра, сказать сложно, но что второй тогда шахматист мира не сыграл в десятках турниров, приглашения на которые получить был должен, – неоспоримый факт.

Схема была незамысловатой: советская федерация, перед тем как послать гроссмейстеров на зарубежный турнир, предварительно запрашивала список участников и, обнаружив там имя Корчного, оказывала давление на организаторов, с тем чтобы отстранить того от участия.

Наибольшую огласку получил турнир в Баня-Луке (1979), на который Корчной получил официальное приглашение. Спорткомитет откровенно заявил югославам, что в таком случае они не могут рассчитывать на участие советских гроссмейстеров, после чего организаторы аннулировали приглашение. Корчной пытался даже подать на них в суд, но дело, понятно, кончилось ничем.

В других случаях Москва просто сообщала, что участие советских гроссмейстеров в турнире невозможно. Грустная правда заключалась в том, что кое-кто из организаторов на Западе быстро понял действие этого несложного механизма, и Корчной вообще не получал приглашений, тем самым гарантируя участие в турнирах представителей Советского Союза.

Именно к этому периоду относятся публикации Хейна Доннера в одной из крупнейших голландских газет «Фолькскрант» (10 апреля и 15 июня 1979 года). Рассуждения Доннера любопытны не только как взгляд на шахматы в период холодной войны, но и в более широком смысле – как реакция стран Запада на политику страны с режимом, далеким от подлинной демократии, особенно в свете реалий сегодняшнего времени. Вот текст его апрельской статьи:

Два месяца спустя Доннер развил свои аргументы. Он писал, в частности:

Несмотря на призывы Доннера, всё оставалось по-прежнему: бойкот продолжался, и обойти его удалось только однажды. Когда весной 1981 года Корчной решил сыграть в сильном опен-турнире в Лон-Пайне, по договоренности с организаторами его имя не фигурировало в посланном в Москву списке участников. Сделали это преднамеренно: таким образом было решено усыпить бдительность функционеров Спорткомитета СССР.

Но едва Олег Романишин и Артур Юсупов добрались до места назначения, первым, кого они увидели, оказался Виктор Львович Корчной собственной персоной, прогуливающийся по улочке маленького калифорнийского городка. Через несколько месяцев ему снова предстоял матч на первенство мира, и претендент решил потренироваться в сильном опене. Поставленное в известность советское посольство связалось с Москвой, и после переговоров, которые велись на самом высоком уровне, Романишин и Юсупов получили-таки добро на игру в турнире. Такое случилось впервые за пять лет пребывания Корчного на Западе.

Но хотя Злодей и выиграл тот турнир, осенний матч за корону в Мерано (1981) он проиграл вчистую. Стало ясно, что Корчной больше не претендент на мировое первенство, тем более что он уже перевалил за полувековой рубеж. Лишь после этого матча, выигранного Карповым со счетом +6–2=10, семья Корчного получила возможность покинуть СССР и летом 1982 года прибыла в Цюрих.

Хотя Виктор честно признавался, что его первый брак закончен, он делал очень многое, чтобы его семья вырвалась из Советского Союза. Он писал Брежневу, Картеру – тогдашнему президенту Соединенных Штатов, Тито и Маркосу, папе Римскому, влиятельным американским сенаторам, в том числе Эдварду Кеннеди. Писал в ФИДЕ и в национальные федерации, устраивал пресс-конференции и одиночные пикеты. Но, несмотря на все эти усилия, советские функционеры не сдавались, и семья гроссмейстера получила разрешение на выезд только после того, как Игорь Корчной, отбыв срок, был освобожден из лагеря.

Решение выпустить семью Корчного было не в последнюю очередь результатом тихой дипломатии тогдашнего президента ФИДЕ исландца Фридрика Олафссона. Он вспоминает: «В 1981 году, в соответствии с данными мне президентскими полномочиями, я перенес сроки матча на первенство мира. Я объяснил это тем, что спортивное течение борьбы не может зависеть от того факта, что семья одного из участников матча удерживается в стране, которую представляет другой участник».

Бойкот Корчного прекратился осенью 1983-го в обмен на его согласие переиграть полуфинальный матч претендентов с молодым Каспаровым (которому первоначально, в результате интриг, засчитали поражение за неявку в Пасадену).

Первым советским гроссмейстером, сыгравшим с Корчным после отмены бойкота, стал Владимир Тукмаков. Это случилось в 7-м туре традиционного январского турнира в Вейк-ан-Зее (1984). А в 11-м туре с «изменником» встретился и Александр Белявский. Я тоже играл там и помню, что утром того дня Виктор был вынужден отправиться к врачу в близлежащий Бевервейк и опоздал на тур на двадцать минут. Белявский счел неспортивным использовать это обстоятельство и предложил, чтобы время отняли поровну у обоих. Когда судьи объяснили ему, что так поступать нельзя, Александр тут же вернул партнеру временну́ю «фору», демонстративно не делая первого хода. Партия завершилась вничью, а в итоге соперники разделили победу в турнире. И этот поступок Белявского, и факт, что в разгар гонений на Корчного в Советском Союзе тот пригласил ленинградца провести мастер-класс во Львове, маэстро не забыл и всю жизнь сохранял с украинским гроссмейстером теплые отношения.

Той же весной Корчной сыграл в Сараеве с Романишиным и Юсуповым, в Лондоне – с Ваганяном, Полугаевским и… Карповым. И пошло-поехало… А еще через несколько лет подоспела перестройка.

Как-то Корчной признался: «Я всегда стремился обзавестись помощниками помоложе, в надежде обогатиться в первую очередь их энергией, а может быть, и свежими идеями».

Это абсолютная правда. За исключением первого тренера во Дворце пионеров Владимира Григорьевича Зака, потом Семена Абрамовича Фурмана и Давида Ионовича Бронштейна, с которым он коротко встречался несколько раз, все его секунданты, помощники и консультанты были моложе или много моложе его.

Вячеслав Оснос, Роман Джинджихашвили, Марк Цейтлин, Ханс Рее, Лев Альбурт, Ясер Сейраван, Яков Мурей, Реймонд Кин, Майкл Стин, Лев Гутман, Дмитрий Гуревич, Владимир Тукмаков, Виктор Купрейчик, Джон ван дер Виль, Игорь Иванов, автор этих строк помогали Корчному на различных этапах его долгой карьеры. Наверняка и забыл кого-нибудь.

Не менее внушителен список имен молодых шахматистов, приезжавших к нему в Швейцарию. Несколько раз он работал с Василием Иванчуком и Борисом Гельфандом, до сих пор с восхищением отзывающимися о тех встречах с Корчным. К нему в Волен приезжали израильтяне Борис Альтерман и Ронен Хар-Цви, американцы Джошуа Вайцкин и Джоэль Бенджамин, чилиец Иван Морович, французы Жан-Рене Кох, Оливье Рене и Жоэль Лотье, китаянка Се Цзюнь. Бывали и швейцарцы – Янник Пеллетье и Флориан Йенни, а с голландцем Йеруном Пикетом он не только регулярно занимался, но даже сыграл тренировочный матч.

Корчной создавал вокруг себя некое силовое поле, попав в которое, шахматист, особенно молодой, уступавший ему в силе (а кто не уступал!), поначалу не мог не смущаться, но потом старался мобилизовать всё свое понимание и мастерство.

Молодой задор и желание доказать неутомимому маэстро, что ты тоже чего-то стоишь, с лихвой компенсировали академизм более именитых и заслуженных, к тому же во время длительных бдений украдкой поглядывавших на часы. Свежие идеи и энтузиазм были для Корчного важнее пунктов рейтинга и устоявшихся репутаций, и он подпитывался от молодых энергией. К тому же он самоутверждался во время совместного анализа, особенно когда ему удавалось одержать верх в переборе вариантов. Самоутверждение – я бы даже сказал, яростное самоутверждение – было для него крайне важно.

Даже поездку в Баку, где Корчной занимался с двенадцатилетним Тимой Раджабовым, он использовал как еще одну возможность для подзарядки собственного аккумулятора. Разбирая партию с мальчиком, говорил с ним как со взрослым: «Вы считаетесь с тем, что в конце предложенного вами варианта король черных остается без защиты? А что если я коня пожертвую?» – не обращая внимания на блестящие глаза и дрожащий подбородок своего юного визави, строго спрашивал маэстро.

Но надо признать, что все, работавшие с шахматистом такого класса, очевидно, сами получали огромную пользу, и маэстро не мог этого не понимать. И если с молодыми Корчной позволял себе много больше, чем, к примеру, с Фурманом или Бронштейном, он всегда и с каждым искал шахматную правду.

Здесь следует оговориться: хотя в анализе он искал абсолютную истину, во время партии стремился к тому, чтобы, обнаружив эту истину, употребить ее себе на пользу. Превосходно зная точную оценку позиции, за доской Корчной отодвигал эту оценку куда-нибудь на задворки сознания. Будучи в первую очередь игроком, он стремился сделать самый неприятный для соперника ход, поставить его перед проблемами, которые тот должен был решать здесь и сейчас.

Когда однажды я на его глазах, играя академически, сделал ничью с рядовым швейцарским мастером, он качал головой и спрашивал, почему не был сделан какой-то довольно рискованный ход. А когда я в ответ вякал что-то о контратаке, казавшейся мне опасной, воскликнул: «Да я лучше проиграл бы!»

Это были не пустые слова: с соперниками, уступавшими ему в классе, он легко шел на большой, зачастую очень большой риск, и почти всегда Каисса была к нему благосклонна. Но так поступал он не только с более слабыми: Корчной смело шел вперед, независимо от того, кто сидел перед ним – рядовой мастер или сильный гроссмейстер.

В сборнике его избранных партий, изданном в Петербурге (1996), комментарии написаны им самим. Сделаны они были в разное время и пересмотрены специально для того издания. О дебюте партии с Филипом (Олимпиада, Зиген 1970) Корчной по горячим следам писал: «С некоторых пор я решил, что играть резко на выигрыш под угрозой проигрыша больше не буду: не хватает нервов». Характерно добавление, сделанное четверть века спустя: «Странное высказывание гроссмейстера 39 лет от роду. В 1986 году в Брюсселе я выиграл у Портиша староиндийскую защиту. Не надо лениться и трусить!» Это добавление, сделанное шестидесятипятилетним маэстро, во многом объясняет феномен Виктора Корчного. Не надо лениться и трусить!

В 1998 году на турнире в Тилбурге выговаривал молодому Звягинцеву: «Почему вы не продолжали борьбу в этой позиции? У вас же шансы были… Опасно? Тогда вам лучше вообще в шахматы не играть, если опасно!»

Там же после партии последнего тура досталось и Свидлеру: «А вам, вам не стыдно делать за полчаса белыми ничью с Анандом? Разве это неинтересно – играть с Анандом? Вы что, каждый день с Анандом играете? Я вот тоже мог вчера с Крамником в славянской на d5 взять и уж точно не проиграл бы, но я так не играю, и никогда не играл, и не буду, если считаю, что вариант к преимуществу ведет! Даже если позиция получается опасная и сложная. Она ведь для обоих сложная!»

Пожалуй, единственным, перед кем он испытывал пиетет, был Гарри Каспаров: даже играя с ним белыми, он пытался свернуть борьбу. Правда, они начали регулярно встречаться за доской, когда прославленный гроссмейстер уже разменял шестой десяток.

Я многому научился у Корчного, но мне хочется верить, что и я с сильной тогда памятью и незамутненным пониманием позиции тоже был полезен ему. Восхищаясь им, я понял, что не боги обжигают шахматную утварь, и наука эта очень пригодилась потом на Западе, когда пришлось начинать фактически с нуля собственную карьеру игрока и защищать свои идеи не в анализе где-нибудь на сборах, а непосредственно в турнирном зале.

Уже в XXI веке интервьюер однажды спросил у него:

– По словам руководителей клубов, участие Каспарова в командном чемпионате стоит 50 тысяч долларов, Карпова – на порядок меньше, но тоже немало. Вы же, как говорят, согласились играть при условии оплаты перелета, проживания и выплаты минимального гонорара, по существу – суточных. Это правда?

– Да, – просто ответил Корчной. – Вас удивляет моя позиция? Объяснюсь. Во-первых, в западных странах у меня есть возможность заработать в турнирах гораздо больше – там организаторы богаче российских шахматных клубов. А во-вторых, видимо, здесь сказывается мой менталитет. Всё же мне 76 лет, я – человек из прошлого века…

Вынесем за скобки его мнение о возможностях российских и западных клубов и ссылку на собственный, действительно преклонный, возраст.

Но что было тридцать лет назад, когда его звезда стояла как никогда высоко? Когда он, лучший шахматист года, получил шахматного Оскара? Когда его имя было у всех на устах?

Проиграв с минимальным счетом матч за мировое первенство, второй шахматист мира чуть ли не на следующий день улетел с Филиппин на Олимпиаду в Буэнос-Айрес (1978), где с блеском выиграл первую доску.

Герман ван Римсдейк, выступавший на той Олимпиаде за команду Бразилии, рассказывал: «Звонили из Сан-Паулу, просили поговорить с Корчным – у них в планах турнир с его участием. Упомянули о стартовых. “До пяти тысяч долларов, – сказали спонсоры, – соглашайся сразу, если больше – свяжись с нами, можно будет обсудить”. Встречаюсь с Виктором, говорю о турнире: “Ваши условия?” Он: “Тысячу могут дать?”»

Когда ван Римсдейк пересказывал этот разговор, я подумал, что фактически Корчной на практике осуществил лозунг Фурье — travail non salarié mais passionné (работа не для заработка, а для удовольствия). И что было бы, предложи бразилец Виктору сыграть в Сан-Паулу бесплатно? Турнир-то интересный!

И в прочих соревнованиях он соглашался на очень скромные стартовые, что давало организаторам право ставить на место других гроссмейстеров: «Да вы что? Даже сам Корчной получает только…» Когда же коллеги его укоряли, объяснял:

– Друзья упрекают, что я не прошу гонорары, которые мне приличествуют. А я отвечаю: «Ведь я жил под бойкотом и благодарен за каждое приглашение на турнир. Вот и воспитался таким образом, что можно много и не зарабатывать».

Ян Тимман рассказывал, как однажды вел переговоры о сеансе одновременной игры с Академией полиции в Амстердаме. Зная, что у них не так давно выступал Корчной, голландец попросил тот же самый гонорар. В итоге Тимман получил даже меньшую сумму, чем его обычная ставка.

Получив за сеанс в Париже в 1980 году 1000 долларов, Корчной возмущался, узнав, что Спасский тем же устроителям обошелся в 1500: «Он что, лучше меня, что ли? И вообще, почему он должен получать такие суммы!» Когда ему объясняли, что он сам должен был просить больший гонорар, не соглашался, уверяя, что 1000 долларов – вполне пристойная сумма, а аргумент, что таким образом он занижает ставку коллег, на него не действовал.

Объяснял: «Я не заинтересован в деньгах. Те, у кого было тяжелое детство, гонятся за деньгами, я – нет. Я не из богатой семьи, но и не из бедной, поэтому деньги не играют для меня такой роли».

Не из бедной? На самом деле, говоря о его детстве и юности, можно вспомнить чевенгурских пролетариев Платонова – «им хватало жизни только на текущий момент».

Несмотря на утверждение о «семье среднего достатка», сам он так вспоминал те годы: «В кармане – деньги на трамвай, иногда еще на пачку самых дешевых папирос. Совсем редко – на студенческий нищенский обед». Рассказывал о путешествиях на юг, о ночах, проведенных в поезде на полу плацкартного вагона под нижней полкой.

Но и став вполне зажиточным, а по советским понятиям и богатым, не мог забыть прошлого. Однажды, в начале 1965 года, накатал «наверх» жалобу на журналиста, сохранившего ее в своем архиве:

«В Киеве я стал трехкратным чемпионом страны. Комментатор Всесоюзного радио Наум Дымарский взял у меня по этому поводу интервью. По моему расчету, я должен получить семь рублей пятьдесят копеек, но до сих пор гонорар не поступил. С уважением, Виктор Корчной».

Помимо таланта, упорства и характера у Корчного были два качества, выделявшие его среди коллег: безграничная, до фанатизма любовь к игре и абсолютная честность в анализе. Честность, порой доходящая до безжалостности по отношению к сопернику, но в первую очередь – к самому себе.

После победы в каком-нибудь турнире мог признать, что «не обошлось без везения» или даже – «без немалого везения». Уверен, это была не игра в юродивость и не кокетство. Черта эта свойственна далеко не всем; не каждый способен признавать свои ошибки, ничего не умалчивая и не пытаясь укрыться за красивыми фразами.

Анализы Корчного, их точность и глубина до сих пор производят впечатление, и сборники партий с его комментариями могут быть рекомендованы каждому, даже в сегодняшнее компьютерное время. В примечаниях к одной из партий он пишет: «Надеюсь, читатель, переигрывая ее, получит удовольствие от полнокровной, далекой от рутины борьбы». Это то, что он ценил в шахматах больше всего: единоборство, оригинальные замыслы, столкновение идей и характеров. И Корчной всегда подходил к делу очень ответственно. Помню, работая над сборником своих избранных партий (Петербург 1996), сказал:

– Каждой партии я посвящал в среднем три дня. А ведь еще вдохновение нужно, так что считайте!

Его имени нет в теории, но разработки Корчного дали толчок к развитию многих вариантов и целых дебютов на десятилетия.

Как правило, его находки были не просто ходом, усиливающим вариант, хотя и такое бывало. В большинстве случаев речь шла о новой концепции, новом подходе к позиции, игранной уже множество раз.

Его трактовка французской с 3.Nd2 c5, где наличие изолированной пешки d5 с лихвой окупалось богатой фигурной игрой, открытого варианта «испанки», возрожденного Корчным на самом высоком уровне, идеи за белых против системы Тартаковера в ферзевом гамбите заставили пересмотреть оценку всех этих дебютных построений. Да и популярный сегодня вариант с 7.Nf3 в главной системе защиты Грюнфельда тоже одним из первых начал играть Корчной.

Однажды после общепринятых ходов в разветвлении английского начала, встречавшемся на практике многие тысячи раз, Виктор неожиданно задумался и предложил:

– А что если так попробовать? Пешку ведь брать белым опасно, а если разменять всех коней, позиция совсем пустая получается…

Он взглянул на позицию так, как будто увидел ее впервые, «забыв», что думают о ней другие и что на эту тему есть немалая глава в дебютных руководствах. Было это на сборе в Зеленогорске весной 1970 года, а вариант с парадоксальным выпадом коня на четвертом ходу разросся потом в целую систему.

Многие варианты староиндийской защиты, которую он считал очень трудной для черных, а в глубине души – даже сомнительной, немыслимы в современной теории без идей Корчного. Вернувшись с Олимпиады в Нови-Саде (1990), жаловался:

– Проиграл китайцу в староиндийской, а ведь я был близок к тому, чтобы опровергнуть ее вообще. Просто закрыть староиндийскую! Посмотрите, посмотрите ту партию…

Как-то я советовал ему не применять новинку в турнире, казавшемся мне не очень значительным, приберечь ее для другого, более важного.

– Для другого турнира что-нибудь новое придумается, – отвечал Виктор. – Я не дорожу новинками.

Работавшие с ним знают, что Корчной мог с удовольствием анализировать позицию из любого дебюта: мало найдется в теории начал, которые он хотя бы раз да не испробовал.

Готовясь к матчу с Карповым в Мерано (1981), думал о голландской защите и даже сыграл тренировочный матч с Игорем Ивановым. Сокрушался:

– К сожалению, Иванов старался идти там своими путями, а мне как раз хотелось посмотреть, как играть в “каменной стене” против основных продолжений…

Артур Юсупов вспоминал, как Корчной, разбирая закончившуюся партию на турнире в Убеде (1997), качал головой:

– М-да… Этот вариант защиты Нимцовича я недостаточно изучил. Надо будет серьезно заняться им в ближайшее время.

Во время четвертьфинального матча претендентов с Яном Тимманом (Брюссель 1991) Виктор вдруг заявил, что гамбит Яниша в «испанке» можно играть, довольно долго занимался им со своим секундантом Владимиром Тукмаковым, затем испытал в 3-й партии, проиграл и… оставил его навсегда. Но годы спустя, увидев партию Ананд – Раджабов (Морелия/Линарес 2008), снова заговорил о гамбите Яниша, регулярно применявшемся азербайджанским гроссмейстером: что там не так просто получить преимущество, что он смотрел разные варианты и т. д.

Подавляющее большинство профессионалов слишком легко поддается соблазну использовать наигранные схемы, верой и правдой служащие дебюты, но это было не для Корчного: он постоянно работал над расширением своего репертуара.

Иногда, чтобы заставить мысль работать с первых ходов, играл с листа, избирая дебюты, не входившие в его репертуар. Партию с Золтаном Рибли (Рейкьявик 1988) начал ходом 1.е4, что делал крайне редко, и победил, проведя бравурную атаку в стиле Таля. А ведь венгерский шахматист имел репутацию одного из лучших знатоков сицилианской и был в числе сильнейших гроссмейстеров мира.

Узнав, что в издательстве New in Chess вышли две книги по дебютам – одна о французской защите, другая о новых веяниях в ленинградском варианте голландской, позвонил и попросил заказать для него обе. Пораженный, я записал дату: 6 марта 2009 года. Через две недели ему исполнилось семьдесят восемь лет.

Лев Альбурт, оставшись летом 1979 года на Западе, вскоре получил ободряющее письмо от Корчного, а спустя некоторое время маэстро предложил бывшему одесскому гроссмейстеру позаниматься вместе. Уже в декабре того же года Альбурт приехал в Швейцарию и был принят самым радушным образом.

«Работать с Корчным было крайне интересно и в то же время чрезвычайно утомительно, – вспоминает трехкратный чемпион Украины и США. – Наши бдения нередко затягивались допоздна. Казалось бы, пришли к вполне определенному выводу, но Виктор всё вертел позицию то с одной, то с другой стороны. В январе 1980-го мы отправились в Вейк-ан-Зее, где я познакомил его с Ясером Сейраваном, и после того турнира мы начали заниматься втроем. Мне было тогда тридцать четыре, а Сейравану вообще только двадцать, но зачастую именно мы с Ясером не выдерживали интенсивного темпа Корчного и отдыхали по очереди. Маэстро же был неутомим».

Владимир Тукмаков, работавший с ним в начале девяностых, тоже был поражен энергией и эмоциональным настроем именитого ветерана. «Несколько дней, проведенных за совместным анализом во время кандидатского матча Корчного с Дьюлой Саксом (Вейк-ан-Зее 1991), позволили мне понять его куда лучше, чем десяток партий, сыгранных нами до этого, – говорит украинский гроссмейстер. – Корчной буквально фонтанировал идеями. Случалось, мы проводили за шахматами едва ли не целый день, а он, как ребенок, игрался шахматами, пробуя позицию и так, и эдак».

Василий Иванчук тоже отмечал это качество: «Случается, предлагаешь кому-нибудь посмотреть позицию, а он отказывается – мне это не надо, я этого не играю. Такие слова от Виктора Львовича услышать было невозможно. Он любую позицию анализировал, пытался в нее вникнуть, предлагал какие-то идеи. Смотрим мы, к примеру, какое-то положение, надо найти уравнение за черных или перевес за белых. Вроде нашли, всё сходится, проверили варианты. Я бы на этом и закончил, а Корчной всегда старался проникнуть в позицию глубже, искал, существует ли еще какой-то способ…»

А Ян Тимман, с юных лет занимающийся составлением этюдов, вспоминает: «Виктор, в отличие от многих коллег, всегда интересовался моими композициями, и мы нередко проводили долгие часы за шахматной доской…»

Ему было шестнадцать, когда в партии с Иво Неем он добился ничьей, балансируя на краю пропасти. «Я впервые испытал удовольствие, радость от трудной, утомительной защиты! Но если в юности стремление защищаться было вызвано озорством, любовью к риску, то в последующие годы защита стала моим серьезным практическим и психологическим оружием. Мне по душе завлекать противника, давая ему почувствовать вкус атаки, в ходе которой он может увлечься, ослабить бдительность, пожертвовать материал. Такие моменты часто можно использовать для перехода в контрнаступление, и вот тут-то завязывается настоящая борьба», – говорил Корчной в начале шестидесятых. И подводил итог: «Мастера защиты внесли не меньшую лепту в историю шахмат, чем мастера атакующего стиля!»

«Такую пешку может взять только Корчной!» – стало общепринятым клише для позиций, где принятие жертвы любой здравомыслящий шахматист даже не стал бы рассматривать.

«Может быть, покорчнить немного?» – слышал автор от мастеров и гроссмейстеров еще в Советском Союзе, когда они за анализом предлагали выигрыш материала, выглядевший чрезвычайно опасным.

Журналисты всячески поддерживали такое отношение к игре питерского гроссмейстера. «Храбрец, избравший своим оружием защиту!» «Взяв “отравленную” пешку, Корчной вновь добился победы!» «Когда ленинградец оприходовал всё, пожертвованное ему, мата у его соперника не оказалось, и тот выкинул белый флаг»… Такого рода фразы нередко можно было прочесть в отчетах о турнирах с его участием.

Франсуа Мориак в конце жизни писал: «У меня не хватает смелости обновить мою технику, как это сделал в свое время Верди после появления Вагнера».

У Корчного такой смелости хватило. Уже в зрелые годы он принял решение пересмотреть подход к игре, избавиться от зажатости, цепляния за материал, научиться играть позиции с инициативой, жертвами, нарушенным материальным равновесием. Ему удалось это в расцвете успешной карьеры, и оценить, какую гигантскую работу надо было проделать Корчному, могут только профессионалы.

Сказал однажды: «Знаете, у меня есть сын на Украине, ему тридцать два года. Так вот недавно он написал мне, что понял – полжизни прожито. А я в этом возрасте вдруг понял, что не умею играть в шахматы! Хотя как раз в это время выиграл второй раз чемпионат страны. Надо иметь, наверное, большой талант, чтобы выигрывать чемпионаты Советского Союза, не зная многих шахматных законов! Ведь про меня чего только не писали! Что я блестящий защитник, что напоминаю своей игрой Достоевского и прочую ерунду. А я просто не мог играть иначе, не умел! И я стал работать. Исследовал тысячи партий. Научился главному – владеть инициативой!»

Но, изменив стиль, он сохранил собственный, оригинальный взгляд на игру. Мысли Корчного о шахматах всегда были меткими, неожиданными.

В 1992 году советовал Иосифу Дорфману, жаловавшемуся, что не выиграл у соперника, значительно уступающего ему в рейтинге:

– Уж очень вы сильно на него давили, тому ничего не оставалось, как делать вынужденные ходы. А вы должны были дать ему самому немного походить – глядишь, он что-нибудь и напридумал бы…

А в 1996-м, наблюдая за игрой юного Лорана Фрессине в сильном цейтноте, заметил:

– Посмотрите, посмотрите, он уже двигает пешки. Это болезнь всех выучившихся стратегов – и моя в том числе: в цейтноте начинать играть пешками… Видите, как уже ухудшилась его позиция?

Как-то обронил за анализом:

– Двум ферзям тесно на доске, они дублируют друг друга. Всё зависит, конечно, от позиции, но ферзь с ладьей и слоном, как правило, сильнее двух ферзей. А о ферзе с ладьей и конем уже не говорю…

Любил позиции с проходной пешкой, не боялся, что она станет слабой, двигал пешку всё дальше, приговаривая:

– Как учил Левенфиш? Проходная пешка должна идти вперед!

Помню и его замечание, нигде не встречавшееся мне в шахматных учебниках:

– Если игра переходит в эндшпиль, обычно сторона, сделавшая рокировку в длинную сторону, имеет преимущество.

Подумал еще тогда: и действительно! Наверное, потому, что король быстрее в игру вступает.

Беззаботность, мысль – ну, там что-нибудь найдется – нередко выходила мне боком. Когда однажды я допустил перестановку ходов и вместо несложного выигрыша вынужден был довольствоваться половинкой, он качал головой:

– Как-то неаккуратненько вы сыграли. Неаккуратненько!

Это «неаккуратненько» слышу, как сказанное вчера.

Мне казалось, его самого в чем в чем, а в шахматной неаккуратности упрекнуть было трудно, хотя как-то Виктор стал сокрушаться:

– Отсутствие аккуратности отношу к своим недостаткам – я и партию записываю крайне небрежно, закорючками какими-то. Ведь чемпионы наши – Спасский, Петросян – очень аккуратно партии свои записывали, порой и на двух бланках. О Кересе уже и не говорю. Вот у меня из-за этой самой неаккуратности около шестисот партий пропало. А может, надлежащей аккуратности у меня и при реализации преимущества не было, кто знает…

Марина Цветаева поясняла: «Я пишу для самой вещи. Вещь, путем меня, сама себя пишет… Слава ли, деньги ли, торжество ли той или иной идеи, всякая посторонняя цель для вещи – гибель. Вещь, пока пишется, – самоцель. Зачем я пишу? Я пишу, потому что не могу не писать».

Замените в этой цитате слово «пишу» на слово «играю», а «вещь» – на «шахматную партию», и вы получите представление о том, что значили шахматы для Виктора Корчного.

К суете, уводящей от существенного (творчества), Цветаева относила деньги, войны, новости, смену правительств, спорт, открытия, моду, «общественную жизнь», деловую жизнь, зрелища, литературные течения и конгрессы. Другими словами, всё, составляющее жизнь каждого человека. Даже любовь. Творчество и любовь – несовместимы, считала Цветаева: живешь или там, или здесь.

Нельзя сказать, что Корчного не интересовали многие из упомянутых выше вещей. Но все они проходили у него на заднем плане, на первом же безоговорочно стояли шахматы. Уверен, серое вещество мозга, занятое деревянными фигурами, занимало у него значительно больший объем, чем у кого бы то ни было.

Еще в XVI веке вынужденный эмигрировать датский астроном Тихо Браге сказал: «Мое отечество всюду, где видны звезды». Корчной, оставшись на Западе, прожил несколько месяцев в Голландии, полгода в Германии, потом постоянно жил в Швейцарии, так что у него, как и у Данте Алигьери, оказалось много маленьких родин.

На деле же его отечество было всюду, где можно было играть в шахматы. Он разыгрывал свою партию как бы в безвоздушном пространстве: Амстердам, Кёльн, Багио, Мерано, Нью-Йорк, Лондон, Париж, Брюссель, Беер-Шева, Буэнос-Айрес, Лон-Пайн и множество других больших и малых городов в действительности были для него только бивуаками. Даже Ленинград – город, в котором он провел первую половину жизни, даже маленький Волен, где протекла ее вторая половина, являлись для него не более чем географическими точками, верстовыми столбами, фоном, ничего не говорящей декорацией. Настоящая же среда его обитания оставалась неизменной: шахматная доска, тридцать две фигуры и соперник, с которым он, Виктор Корчной, вел вечное сражение.

Шахматы в его жизни лидировали с огромным отрывом от второго места, на которое даже не знаю, что и поставить: интересы менялись в зависимости от фазы жизни. С юных лет в его здании был ярко освещен лишь один зал, пусть горел огонь и в других – женщины, застолья, заграничные поездки, деньги, карты, семья, политика, поневоле вошедшая в жизнь, когда он боролся за выезд близких из Союза. Начинали мерцать и постепенно гасли огоньки в этих залах, но парадный, шахматный, оставался освещенным до самого конца.

Подруга его юности Дора Анчиполовская вспоминает, как во время одной из вечеринок, когда кто-то предложил разойтись по домам, Виктор воскликнул:

– Русский человек не уходит, пока на столе еще есть водка!

Иногда он вспоминал о своей польской крови, о гордости, о том, что не забывает обид. Иногда начинал философствовать:

– В иудаизме существуют вещи, которые роднят эту религию с шахматами – часто можно увидеть религиозного еврея, который, склонившись, часами сидит над текстом и ни слова не произносит, только головой покачивает, и таких деталей очень много. Действительно, разве не странно, что в XX веке четыре гроссмейстера из пяти были евреями – пятый был русским, американцем, англичанином или немцем. Причину этого я вижу в чисто еврейских традициях и ритуалах.

Но все эти вопросы тоже интересовали его поскольку-постольку. А когда в разговоре я вспоминал фамилию давно забытого знакомого или какой-нибудь факт, казавшийся ему ничтожным, прыскал характерным смешком:

– Сколько же, Генна, у вас мусора в голове!

Уверен: в глубине души он считал мусором всё, что не имело прямого отношения к игре.

Василий Иванчук, приезжавший к нему в Швейцарию уже в постсоветское время, обнаружил в шахматных книгах маэстро какие-то записи, пометки. Восклицательные знаки, вопросительные, короткие фразы типа «заслуживает внимания», подчеркивания, когда и варианты. Такое обращение с книгами показалось львовскому гроссмейстеру варварским, и он даже спросил Корчного, как это можно их портить. Наивный! При чем здесь книги, когда речь о самом важном в жизни! Да и другие поступки Виктора Корчного (а фактически все) тоже надо рассматривать сквозь призму его карьеры, его успеха, его жизни в шахматах, которая и была, в сущности, его настоящей жизнью.

Поначалу Корчной должен был участвовать в подготовке Петросяна к матчу с Фишером (1971). Но когда он приехал на дачу Тиграна в подмосковные Раздоры, выяснилось, что хозяин спешит на футбол: в тот день играл его любимый «Спартак». Усадив Корчного с Авербахом анализировать какую-то позицию, он отбыл в «Лужники». Виктора это настолько разозлило, что он отказался помогать Петросяну и вернулся в Ленинград. Какой футбол? Какие «Лужники»? Здесь же шахматы, к тому же – финальный матч претендентов на мировое первенство, да еще – с самим Фишером!

Ему было уже далеко за шестьдесят, когда на занятиях со сборной Швейцарии он при анализе обоюдоострой позиции пропустил тактический удар. Маэстро расстроился.

– Надо будет теперь минимум полчаса в день дополнительно заниматься тактикой, – сообщил Корчной своим опешившим коллегам.

Подошел ко мне в Вейк-ан-Зее (2008):

– Недавно слушал лекцию Юсупова, которую тот читал швейцарской сборной. Здорово! Высший класс! Вот, например, примерчик, который он нам дал. Эндшпиль. Там и фигур-то всего ничего, а попробуй реши! Я немало голову поломал, да и другие – Хуг, например, а он ведь в эндшпилях тоже кое-что понимает. Посмотрите позицию…

На следующий день – утром за завтраком, вместо приветствия:

– Ну, решили позицию? Не приступали еще? Я так и думал, я вам ее записал, держите… Подумайте, подумайте, только агрегат не включайте: ему, говорят, это – как слону дробина…

Заметив, что я пью кофе и вглядываюсь в бумажку:

– Да нет, это просто так за кофе и круассаном вам не удастся, здесь крепко подумать надо…

Неизлечимо больной игрой, он был способен, даже находясь в обществе и внешне участвуя в беседе, на самом деле думать о какой-нибудь позиции и даже вслепую анализировать ее. В такие моменты он становился задумчивым, отвечал невпопад, а невидящий взор проходил как бы сквозь собеседника. Или в пестрой компании, увидев коллегу, мог начать говорить с ним о шахматах, не гнушаясь порой и перебором вариантов. Правда, общался он главным образом с шахматистами, и я не раз видел его полностью ушедшим в себя в обществе людей, к шахматам не имеющих отношения.

Относясь к не такому уж редкому типу игроков, полагающих, что у Господа нет в мире других интересов помимо шахмат, он выделялся и на их фоне. Понимая это, сказал однажды:

– У меня проблемы в коммуникации с другими людьми. Поэтому я и делаю то, что люблю больше всего. А люблю я – шахматы и, честно говоря, не знаю, что другое мог бы делать. Это единственное, чему меня научили. Шахматы – моя жизнь, а мои партии – фрагменты ее.

Что здесь добавить? Когда у Моргана спросили о секрете его богатства, тот был короток: «Нужно день и ночь думать о деньгах. День и ночь. Не переставая. О деньгах. Только о деньгах». Виктор Корчной не переставая думал о шахматах.

О тренере «Ливерпуля» Билле Шенкли рассказывали, как кто-то его упрекнул, что футбол для него важнее жизни.

– Вы ошибаетесь, – поправил шотландец, – футбол гораздо важнее.

О том же Шенкли говорили: «Если в этот день не играл “Ливерпуль”, он отправлялся смотреть “Эвертон”. Если не играл “Эвертон”, он ехал в Манчестер. Если ничего не было и в Манчестере, он перемещался в Ньюкасл. Если футбола в этот день не было вообще, он шел в парк и смотрел, как играют дети. Если они не играли в футбол, он сам разбивал их на команды и организовывал матч». Прочтя эти строки, я тут же подумал о Корчном.

В 1970 году я помогал ему на чемпионате Советского Союза в Риге. Январь тогда выдался морозный, и в здании, где игрался турнир, лопнули канализационные трубы. Сначала это почувствовали зрители, начавшие потихоньку покидать зал, а вскоре и главный судья был вынужден объявить перерыв. Участники, обмениваясь шутками, стали спускаться со сцены. За столиком виднелась только одинокая фигура Корчного.

– В чем дело? – подняв голову, спросил он у судьи, остановившего часы в его партии. – Что-то случилось?

Книги Корчного и Карпова по-английски носят одно и то же название: Chess is My Life. Но при этом Карпов оговаривался: «Шахматы – моя жизнь, но моя жизнь – это не только шахматы». Для Корчного такая оговорка звучала бы как предательство по отношению к игре.

Антон Павлович Чехов называл медицину своей законной женой, а литературу – любовницей. У Виктора Львовича Корчного шахматы выступали в обеих ролях одновременно.

На Олимпиаде в Бледе (2002), зайдя как-то ко мне в гостиничный номер, торжественно объявил:

– Так как вы являетесь моим душеприказчиком, то должны знать кое-что…

Я замер, ожидая какого-то откровения, но он уже сидел за шахматной доской.

– Взгляните на позицию. Открытый вариант испанской. Да-да, так я играл еще с Карповым в Багио. Там имеется идея, которая не должна пропасть для потомства…

И начал показывать разочарованному мне какие-то варианты, из которых следовало, что черным совсем не так уж плохо, они держатся.

Через пару месяцев, не ожидая оценки потомства, он применил эту идею в партии с Золтаном Алмаши. Венгерский гроссмейстер не пошел по основному пути, но весь концепт, понятно, перестал быть секретом. Виктор и здесь не был обескуражен. Спросил при очередной встрече:

– Кстати, вы видели, как я играл с Алмаши? Он, конечно, f4 не пошел, сыграю еще раз с кем-нибудь через месяц. Хотя там хуже в любом случае. Вы помните позицию после 17-го хода черных? Так вот, если пойти…

Корчной, с его подходом к игре и чувством ответственности, являлся идеальным командным игроком. Он был в состоянии без устали анализировать отложенные позиции товарищей по команде, а при подготовке к партии порой извлекал из собственного дебютного сейфа идеи, которые могли бы послужить и ему самому.

Появление Корчного осенью 1976 года в составе голландского «Фольмака» обеспечило гегемонию роттердамского клуба в чемпионате страны на протяжении двадцати лет. За этот период клуб завоевывал чемпионское звание семнадцать раз, а в 1979 году команда даже вышла в финал клубного Кубка Европы, где встретилась с «Буревестником». Понятно, что приезд Корчного в Москву был исключен, поэтому финал состоялся на нейтральном поле, в западногерманском Бад-Лаутенберге. Хотя советская команда была полностью укомплектована гроссмейстерами, «Фольмак» уступил с почетным счетом 8:10.

В молодые годы он немало времени отдал картам, порой сутками не вставая из-за карточного стола. По словам очевидца, «Виктор брал “тайм-аут”, когда надо было идти на очередной тур чемпионата Ленинграда, а ближе к ночи вновь возвращался, чтобы расписать еще несколько “пулек” в преферанс».

Преферанс, покер… Потом бридж, которым увлекался одно время, хотя играл, по собственному признанию, довольно слабо. Но могли ли все эти игры идти в какое-либо сравнение с шахматами! Однажды, уже находясь на Западе, в ответ на вопрос журналиста, азартный ли он человек, Корчной воскликнул:

– Да, азартный. Азартный! В шахматах возникает такой азарт, какого нет ни в одной игре! И вообще, какая игра может быть сравнима с шахматами!

Я заступился за другие игры, тем более что уже наступила эра компьютерных. Зная, что он любит исторические анекдоты, вспомнил придворного из Гаскони времен Людовика XV. Когда король начал восхвалять новую фаворитку, утверждая, что с ней не может сравниться никто, тот осмелился возразить: «Ваше величество, это вы говорите оттого, что никогда не были в борделе!»

Смеялся, но… в очередном интервью снова пел оду шахматам – Игра Игр!

Достоевский вложил в уста князя Мышкина такие слова: «Разве можно видеть дерево и не быть счастливым?» Виктор Корчной мог бы сказать то же самое о шахматных фигурах.

– Как вы хотите, чтобы вас запомнили? – спросил его однажды интервьюер.

Корчной расхохотался:

– Я не хочу, чтобы обо мне говорили, что я был ангелом…

Ангелом он не был. В своих достаточно откровенных книгах он им и не предстает. Некоторые психологи полагают, что память-лакировщица рисует человеку прошлое в розовом свете. Другие придерживаются противоположного мнения, считая, что память – очернительница, сохраняющая дольше всего неприятное. Это случай Корчного.

В ноябре 1976 года, вскоре после того как он остался в Голландии, в крошечном городке на севере страны, во Фрисландии, был организован его матч с Яном Тимманом. Днем Корчной играл в шахматы (и легко выиграл тот матч – 5,5:2,5), а всё остальное время посвящал работе над книгой.

Ханс Рее вспоминает, как порой просыпался глубокой ночью от раскатов хохота, доносившихся из соседнего гостиничного номера: очевидно, заново переживая события прошлого, Корчной получал удовольствие от того, что теперь может рассказать обо всем без утайки.

Оказавшись на Западе, он решил, что пришло время разбрасывать камни, долго хранившиеся в его очень избирательной памяти. Получив возможность распрямиться и отплатить тем, кто его пригибал или унижал, Корчной подверг жесткой критике многих из своей прошлой жизни.

В мемуарном жанре (это относится и к моим воспоминаниям) скрыта опасность: подводит память, меняешься сам, а главное – немалая часть айсберга оказывается вообще скрытой. Кроме того, в мемуарах есть соблазн беспощадности (по отношению к другим) и самооправдания (по отношению к себе). Но Корчному это было свойственно больше, чем кому-либо.

Думая, что воскрешает прошлое, в действительности он писал о том, каким стало это прошлое в момент переноса его на бумагу. Поэтому в изданиях его книг на разных языках, наряду с основным корпусом (события, даты, спортивные результаты), встречаются измененные характеристики людей, иногда переделанные, а то и убранные абзацы.

Обмолвился как-то: «У меня нет и никогда не было писательских амбиций. Но должен же я рассказать правду!» В своих страстных и пристрастных мемуарах он и старался говорить правду – вернее, то, что представлялось правдой ему.

Зачастую случается, что автор мемуаров, объясняя тот или иной свой поступок, сам того не желая начинает оправдываться. У Корчного этого не было и в помине. Скорее, он призывал читателя в союзники: «вы же согласны, конечно», «вы же понимаете, что в такой стране я не мог больше оставаться» и т. д. и т. п.

У него нет сомнений, что читатель на его стороне, когда он пишет: «Вступление в партию облегчило мне выезд за границу, и это пошло только на пользу шахматной карьере».

Максим Шостакович, сын великого композитора, вспоминает, что видел отца плачущим всего два раза: когда умерла мама и в тот злополучный день, когда его вынудили вступить в партию.

Корчного никто не принуждал вступать в партию, но даже на Западе он нисколько не сожалел об этом поступке и не стыдился его. Напротив, он рассматривал его как «правильный шаг». Это неудивительно: если в жизни абсолютно всё подчинено успеху, почему надо стыдиться вступления в партию? (Чего, к слову, не сделали многие из его коллег.)

Чувство стыда или сожаления ему вообще было чуждо, разве что не раз повторенная мысль о молодом Спасском, который правильно поступил, пойдя в обучение к Толушу, научившему его атаковать и бороться за инициативу, тогда как Корчному пришлось уже в зрелом возрасте переучиваться самому.

Если многие воспоминания являются в конечном итоге сведением счетов, к его мемуарам это относится как к никаким другим. В них он раздал всем сестрам по серьгам: своему первому тренеру Владимиру Заку, неправильно учившему его, а потом написавшему лживую книгу; Талю, когда-то если не близкому другу, то закадычному приятелю, с которым нередко делил гостиничный номер; Геллеру, Полугаевскому… Нападать на них, находясь на Западе, было легко: они, граждане несвободной страны, были не просто уязвимы, но уязвимы в очень многих точках, фактически в любой.

Но был один гроссмейстер, о котором он всегда говорил и писал, пожалуй, резче всего и отношения с которым так никогда и не восстановились. Это – Тигран Петросян. Такая неприязнь к Петросяну, с которым Виктор некогда был в хороших, если не в дружеских отношениях, усугубилась после турнира претендентов на Кюрасао (1962). В четвертом, последнем круге Корчной проиграл будущему победителю марафона в двадцать ходов. Эта партия вызвала резонные подозрения Фишера и сидела в Корчном занозой до самого конца, вызывая чувство неприязни, а может быть, и отвращения к себе самому. В мемуарах он был вынужден давать мутные объяснения о своей тогдашней жене, попавшей под сильное влияние Роны Петросян: «Ведь Белла была армянкой и в присутствии Петросяна сразу превращалась в робкую школьницу, его младшую сестренку».

Потом отношения как-то наладились, и атмосфера на полуфинальном матче претендентов (Москва 1971), где я был секундантом Корчного, была вполне доброжелательной. В 10-й, заключительной партии, где Виктора устраивала только победа, он перегнул палку и очутился в проигранном окончании. Партия должна была откладываться. Когда принесли конверт, он сказал сопернику:

– Хочешь – ничья, хочешь – сдамся…

– Ничья, ничья, конечно, ничья, – затараторил Петросян, останавливая часы и протягивая руку.

А сразу по окончании того матча они даже работали вместе, и Петросян предлагал Корчному поехать с ним в Буэнос-Айрес на финальный поединок с Фишером.

Когда девятого чемпиона мира не стало, Корчной, вспоминая о своих отношениях с Петросяном, заметил, что какое-то время они всё же дружили. На самом деле назвать их отношения дружбой можно только с большой натяжкой: это была дружба не между собой, а против кого-то, когда их общие интересы в данный конкретный момент вступали в конфликт с интересами кого-то другого (или целой группы). Такие временные союзы, «дружбы», были вообще очень характерны для верхушки советских шахмат во все времена.

Полный разрыв отношений у Корчного с Петросяном произошел после изобиловавшего скандалами полуфинального матча претендентов уже следующего цикла (Одесса 1974). Сейчас трудно сказать, кто был не прав в том конфликте, скорее всего – оба, но письмом, опубликованным в «Советском спорте» после финального матча Карпов – Корчной, экс-чемпион мира вступил на тропу официальной войны. Он решил взять реванш за всё и так нападал на Корчного, что по Москве ходила едкая «хоккейная» шутка: «Петросян пошел на добивание…»

Корчной осуждает Кереса, которого Петросян и Геллер уговорили на Кюрасао (1962) вступить в ничейный союз, сократив себе дистанцию утомительного состязания на восемь туров. Но какой вывод делает автор! «В то время Керес был сильнее всех. Делать ничьи со своими основными конкурентами ему было невыгодно. Будь он похитрее, узнав о сговоре Геллера с Петросяном, он должен был поискать другой союз». То есть бороться теми же советскими методами…

В традиции страны, которую он покинул, было навешивание ярлыков, ведь и диссиденты своей бескомпромиссностью порой невольно подражали советской власти. Корчной в своих книгах занимался тем же. Град ударов выпал на долю Реймонда Кина, его секунданта на матче в Багио, на главного судью того матча Лотара Шмида, на швейцарского адвоката Албана Бродбека, «переметнувшегося к Карпову», на «коммунистов» – секретаря ФИДЕ Инеке Баккер и гроссмейстера Хейна Доннера, полагавшего, что у Карпова были основания не подать руку Корчному перед началом 8-й партии.

Сказать, что он писал без гнева и пристрастия, было бы неправильно, и легче назвать тех, кто не попал под каток его не знавшей ни малейших компромиссов непримиримости, с кем бы он не портил (или не прерывал) отношений.

Вопрос заключался не в том, случится ли у него конфликт или охлаждение отношений, но – когда это случится. Так было не только с Петросяном, но и с Фишером, Геллером, Талем, Полугаевским, Спасским, Карповым. Список можно длить и длить…

Сполна получил Кампоманес, но досталось и другим президентам ФИДЕ – Эйве, Олафссону, пусть и много сделавшим для него, но всё же бывшим, как ему казалось, недостаточно требовательными по отношению к Советам. Проехался Виктор и по известному немецкому меценату Вильфриду Хилгерту, за клуб которого «Кёльн-Порц» он играл, и по устроителям турниров в Линаресе, Вейк-ан-Зее и Тилбурге. Не была забыта и швейцарская федерация шахмат, от которой он «никогда не получал помощи» и которая «не считала его за своего, а в самом конце отказывалась приглашать в первенство страны».

Каждого человека он рассматривал в зависимости от его отношений с ним в настоящий момент. Резкие, оскорбительные слова, сказанные им о Батуринском, Карпове, Рошале через какое-то время забывались, и он мог говорить о тех же самых людях нейтрально, а то и дружески.

В ходе матчей с Карповым в Багио (1978) и в Мерано (1981), да и в книге «Антишахматы» он называл Александра Рошаля профессиональным лжецом и агентом КГБ. Но уже в августе 1991 года Корчной дал ему интервью и разговаривал с ним вполне дружески, а в 2004-м подарил Рошалю свою новую книгу, подписав ее: «Моему друговрагу».

И если кое-кто попрекал его за общение с Карповым после перестройки, только вздыхал:

– Мы с ним совершенно разные люди, но я пытаюсь искать в нем положительные стороны…

А то привлекал на свою сторону высшие силы:

– Я человек очень богобоязненный. Некрасиво десятки лет держать камень за пазухой. Не по-христиански. Карпова сделали знаменем Советской страны. И, чтобы добиваться успехов, он использовал всю эту мощь. Это естественно.

Он восхищался Ботвинником, откровенно рассказавшим о «телефонном праве», которым пользовался время от времени, его походами «наверх», объяснениями, что советские шахматы должны иметь только одного лидера, когда Левенфиш был вычеркнут из списка участников АВРО-турнира (1938). Моральная сторона дела интересовала Корчного в последнюю очередь, главное – вот ведь, пишет же о себе Патриарх, ничего не приукрашивая, не боится показать себя не с лучшей стороны.

Проводя параллель, давал объяснение собственному поведению: «Было бы хорошо, если бы все были честными и непорочными, но в насквозь пропитанном ложью мире ты не можешь вести себя как святой».

Кто-то, сортируя рецензии на собственную биографию, заметил: «Они называют меня откровенным. Если бы они знали, сколько всего я еще не рассказал». Корчной пишет о многих случаях «сплавов», заговоров и обманов в советских шахматах, «забывая», что в чемпионате Ленинграда 1950 года ему «проиграл» Анатолий Лутиков, а несколько месяцев спустя в финале всероссийского турнира памяти Чигорина (1951) Виктор «честно» вернул тому полученное очко.

Петросян, боровшийся с Талем за победу в чемпионате страны (Тбилиси 1959), предложил Корчному помочь в анализе отложенной партии со своим конкурентом. Комментарий Корчного: «По-моему, это было очень некрасиво, я бы на месте Петросяна так никогда не поступил. Но на своем… отказаться от квалифицированной помощи у меня не хватило сил. Вдвоем мы нашли путь к выигрышу, который я на следующий день Талю и продемонстрировал. А потом появилась группа грузин – они просили меня обыграть Петросяна. Я бы с удовольствием, но к его манере игры я не мог приспособиться много лет. Но попытка была предпринята».

Межзональный турнир в Стокгольме (1962) блестяще выиграл Бобби Фишер. Попав в последнем туре в проигранную позицию с аутсайдером Даниэлем Яновским, Корчной все-таки сделал ничью и вышел в кандидатский турнир. Его комментарий: «Мне показалось, что Яновского готовил к партии Фишер. Как противника в турнире претендентов, он меня побаивался…»

А эпизод с концовкой турнира в Гастингсе (1971/72), где Корчной в итоге разделил первое место с Карповым? В последнем туре, чтобы догнать конкурента, Карпов должен был выиграть отложенную позицию у англичанина Маркленда. И Виктор раздумывал, что делать: «Помочь Маркленду? Я вспомнил подвиги Петросяна… Нет, у меня своя гордость! Пока Карпов за стеной анализировал свою позицию, я нарочно шумел у себя в комнате, давая ему понять, что меня, кроме музыки, ничто не занимает».

Все эти примеры не столь рисуют портрет самого Корчного, сколь погружают читателя в особый мир советских шахмат, не отягощенный принципами и моральными категориями.

В конце 2003 года Виктор работал над расширенной версией своих воспоминаний и нередко звонил мне, чтобы уточнить те или иные события либо просто посоветоваться. Порой мой факс выбрасывал длиннющие рулоны бумаги, исписанные его характерным почерком.

Хотя он и жаловался, что пишет с трудом, не больше одной-полутора страниц в день, к перу его тянуло – пусть это занятие не шло, по его меркам, ни в какое сравнение с практической игрой, даже с сеансами, с живым прикосновением к фигурам. После выхода воспоминаний, отвечая на вопрос, собирается ли продолжать писать, сказал:

– Вообще-то людям нравятся мои книги, но если я начал хорошо писать – значит, грош мне цена как гроссмейстеру!

Рассказал ему о ремарке Муссолини в разговоре с советским послом, хлопотавшим о въездной визе для Горького. Дуче спросил:

– А что он пишет?

– Мемуары, – ответил посол.

– Ну, если мемуары, разрешаю, – милостиво кивнул Муссолини. – Тот, кто пишет мемуары, конченый писатель.

История пришлась ему по вкусу, и он несколько раз повторил: «Вот именно…» И добавил с усмешкой:

– Понимаете, чукча – не писатель, чукча – читатель.

Виктор считал, что вошедшие в книгу воспоминания сына следует значительно обкорнать, причем предлагал убрать самые живые, теплые места, по его мнению, никак не относящиеся к сути дела. Я придерживался противоположного мнения, он недоверчиво переспрашивал, но с некоторыми предложениями по его собственному тексту согласился:

– Действительно лучше, как это я сам не догадался, – слова, которые нечасто можно было услышать от него.

Подача материала и безапелляционная манера изложения мне не нравились, но на сей счет я, разумеется, не говорил ничего, да он этого от меня и не ждал. В оригиналах его текстов сплошь и рядом присутствовали советские штампы – «люди доброй воли», «чаяния всех людей» и т. д. и т. п. Он вообще обожал безликое «люди», часто встречающееся в его книгах.

В 2008 году мы давали совместное интервью на эстонском радио. Виктор долго говорил, что люди (!) в Советском Союзе (!) приходят на его выступления и чувствуют себя виноватыми перед ним за собственное поведение в то время.

В последнем, русском варианте его мемуары называются «Шахматы без пощады» (2006). Название, по-моему, очень удачное, но Виктор не был доволен: «Название мне не нравится – оно не мое». Он не сказал, какое пришлось бы ему по вкусу, но одно, мне кажется, очень подошло бы к его воспоминаниям.

В мемуарах немецкой писательницы Клэр Голль дана развернутая характеристика Джеймсу Джойсу, Сальвадору Дали, Морису Метерлинку, Пабло Пикассо, Райнеру Марии Рильке, Владимиру Маяковскому и многим другим. Всех этих знаменитостей она знала не просто очень хорошо, но близко, кого-то очень близко. И всем им даны не только нелицеприятные, но часто уничтожающие характеристики. Книгу своих воспоминаний писательница назвала «Никому не прощу!»

Но так ли уж существенны претензии, которые можно предъявить к его книге? Это – мемуары Корчного. И потому, даже перенасыщенные сведением счетов полувековой давности, зачастую искажениями и несправедливостями, они интересны сами по себе: рассказ человека необычной судьбы в необычное время, десятилетиями стоявшего на самой вершине мировых шахмат.

У человека, жившего в Советском Союзе, ситуация требовала выбора – либо ты надеваешь маску и принимаешь условия игры, либо вступаешь в открытый конфликт и становишься изгоем. Имелось немало разных способов приспособиться к существующим правилам, и у каждого были свои представления о возможной цене сделки с властью.

Поначалу, хотя это противоречило его бунтарской натуре, Корчной шел первым путем, даже если время от времени и взбрыкивал.

Таль рассказывал, как перед поездкой на Олимпиаду в Лугано (1968) вся советская команда, уже с чемоданами, по дороге в аэропорт заехала в Спорткомитет, чтобы выслушать прощальное напутствие начальства. После пустых, ничего не значащих слов высокий функционер непринужденно-приветливо обратился к Талю:

– А вы, Михаил Нехемьевич, можете возвращаться домой в Ригу. Не беспокойтесь, в Лугано на конгрессе ФИДЕ уже находится Василий Васильевич Смыслов, он вас и заменит.

Ни Петросян, ни Спасский, ни Геллер, ни Полугаевский никак не отреагировали на эти слова, и только Корчной возмутился:

– То есть как это заменит? Можно подумать, что состав команды не был определен заранее! Да как же так можно поступать с человеком?!

Но быстро успокоили и Корчного, ведь он к тому времени уже был членом партии.

Не сглаживая углов и не золотя пилюль, Корчной старался говорить, что думает, и делать, что говорит. Звучит красиво, но при любом человеческом общении такая манера почти всегда приводит к ссорам и конфронтациям.

К выбранной в 1976 году опасной вседозволенности свободы он не был готов, и в своих интервью мог ни за что ни про что пырнуть ножом любого. Его откровенность с повышенным градусом неистовости, так любимая журналистами, не раз оборачивалась бесцеремонностью, а то и грубостью. Жесткие законы Советского Союза сдерживали его, но на Западе, где можно сказать абсолютно всё, что думаешь, он нередко лишался тормозов.

Александр Исаевич Солженицын признавался в «Теленке», что его иногда заносит. Но «заносы» писателя были детскими игрушками по сравнению с завихрениями Корчного.

Лично знакомы они не были. Правда, однажды гроссмейстер обратился к Солженицыну с просьбой написать вступление к его книге, но знаменитый писатель, как вспоминал сам Корчной, «мягко отказал». Александр Исаевич, как известно, считал, что бороться с режимом надо в своем отечестве и даже к уехавшим по израильской визе, но не на «историческую родину», а в США или Западную Европу, относился неприязненно.

Среди бесчисленных интервью, данных Корчным, три определили течение всей его жизни.

Первое, данное еще в Советском Союзе, после проигрыша Карпову их первого матча (1974), когда Корчного, забывшего, в какой стране он живет, «понесло» в беседе с югославским корреспондентом.

Второе – два года спустя агентству «Франс Пресс» в Амстердаме, не оставившее ему места для маневра и фактически вынудившее его к немедленному уходу на Запад, за что пришлось по полной расплачиваться его близким в Ленинграде.

Третье – искусно подстроенное Батуринским в Багио (1978), когда Виктор, тоже дав волю языку, начал критиковать внешнюю политику Филиппин и настроил против себя организаторов матча, откровенно взявших сторону его соперника.

У него были сложные отношения с самим собой – и, как часто бывает в таких случаях, платить за это приходилось другим. С первой женой Беллой и сыном Игорем он не разговаривал несколько лет – в преддверии и во время длительного бракоразводного процесса. На том процессе Виктор закусил удила и оспаривал едва ли не каждый пункт соглашения, даже запрещая бывшей жене носить его фамилию (безуспешно).

Сын Александра Алехина и швейцарской журналистки Анны-Лизы Рюэгг, тоже Александр, выросший в цюрихском пансионе и годами не видевший родителей, был очень обижен на отца. Уже на склоне лет он вспоминал: «Только став взрослым, я понял, что шахматы для отца значили гораздо больше, чем семья. В шахматах была вся его жизнь».

Марина Цветаева тоже обмолвилась как-то: «Или я и моя жизнь, то есть мое творчество. Или она (дочь), еще не проявившая себя, еще в будущем. А я уже есмь и стихами жертвовать не могу».

А Евгений Пастернак, когда его спросили, каким отцом был Борис Леонидович, ответил: «Никаким, потому что кроме поэзии для него ничего не существовало». Поинтересовался у Игоря Корчного: можно ли сказать то же самое о его отце?

– В общем, да, – ответил Игорь, – но иногда он становился вдруг эдаким Макаренко и принимался за мое воспитание. Однажды, задумавшись, он сказал кому-то: «А сын-то у меня – эгоистом растет…» Мне было почти тринадцать, когда Папик вернулся домой и увидел, что я смотрю хоккей. Я был болельщиком ЦСКА и помню до сих пор все фамилии героев того времени: Локтев, Альметов, Александров, Фирсов, Харламов, Рагулин, Третьяк… Хотя было где-то полдевятого вечера, Папик решил отправить меня спать и выключил телевизор. После этого несколько месяцев мы не разговаривали, даже не здоровались. И только летом 72-го, на даче в Эстонии, отношения более-менее восстановились… Перед той поездкой в Амстердам, я попросил его привезти джинсы. «А знаешь ли ты, – назидательно произнес Папик, – что у мастера Шашина вообще всего только одни брюки?»

Но если сын Алехина был лишен родительской любви, то на долю Игоря Корчного выпали более суровые испытания. Резонно полагая, что армейская служба, на которую его призвали в 1977-м, сильно затруднит выезд из страны, а то и сделает его вообще невозможным, он был больше года в бегах, а затем провел еще два с половиной года в лагере за уклонение от «почетной обязанности каждого советского гражданина». Игорь отбыл в заключении весь срок – от звонка до звонка.

Отношения с сыном в конце концов наладились, но теплыми они так никогда и не стали. Скорее их можно было назвать дипломатическими, и до самого конца отец и сын говорили друг другу «вы».

Привыкший резать прямо в глаза правду-матку (или то, что ему казалось правдой-маткой), он нуждался во врагах; в борьбе с ними сформировалась его личность. На матче претендентов с Петросяном (Чокко 1977) не только участники, но и представители обоих лагерей, проживая в одной небольшой гостинице, совершенно не общались друг с другом. Однажды Юрий Авербах и бывший московский мастер Яков Мурей, лишь два месяца назад покинувший Советский Союз, оказались вдвоем в гостиничном лифте.

– Яша, почему не здороваешься? – спросил советский гроссмейстер.

– Корчной запретил, – бесхитростно ответил Мурей.

Зная о своем далеком от толерантности характере, сам Корчной избегал говорить об этом, хотя однажды обмолвился:

– Я черпал силы в чувстве противоречия, которое мне очень свойственно.

Несколько лет он не разговаривал со Смысловым, потом отношения восстановились, и на рубеже веков они регулярно общались на турнирах ван Остерома «Леди против Сеньоров». В свои последние годы Смыслов был обуреваем желанием уехать из России и поселиться где-нибудь за границей. Однажды он попросил меня связаться с Корчным и спросить, не поможет ли тот ему с переездом.

– Я человек заслуженный, в Швейцарии неоднократно играл, да и банки там самые надежные, – говорил Василий Васильевич. – Позвоните, Генна, поговорите с Виктором Львовичем, пусть возьмет меня туда…

Понимая нелепость просьбы, звоню в Волен. Корчной:

– А как я его возьму? В чемоданчике, что ли? Он что думает: в другую страну переехать – это как из Москвы на дачу? И вообще, чужая душа – потемки. Вот, помню, я с ним в Праге играл в турнире с дамами. Так он мне однажды чешские кроны вручил, и совсем немалую, знаете ли, сумму, чтобы я ему кроны на пристойную валюту поменял. Спросил еще у него: откуда, мол, такие деньги? А он: я в казино выиграл. Вот вам и Смыслов!

И в книгах, и в многочисленных интервью он не раз повторял, что, хоть и доволен страной проживания, нейтралитета Швейцарии не одобряет. Его семья прибыла в Швейцарию в 1982 году, когда советский режим хотя и вступил в последнюю фазу своего существования, не стал от этого менее репрессивным. В Горьком всё еще отбывал ссылку академик Сахаров, не выдавленных из страны диссидентов отправили в тюрьмы и лагеря. После пяти лет пребывания в отказе Белла и Игорь Корчные знали многих из них лично и, вырвавшись на Запад, участвовали в демонстрациях в их защиту. Вовлеченный тогда в бракоразводный процесс Виктор был с семьей в военных отношениях.

– Швейцария – нейтральная страна, а вы, занимаясь политической деятельностью, компрометируете меня, – указывал им он.

До самого конца он делил людей на однозначно хороших и однозначно плохих, хотя порой на основе каких-то собственных умозаключений смягчал или, наоборот, усиливал характеристики.

«Разговоры о покойных – это есть то, что называется история, – писал Корчной в письме, опубликованном в “64” уже в постперестроечное время. – Покойные, скажем, делятся на две половины – хороших, добрых и плохих, злых». Он не забывал ничего, что нанесло ему обиду (обоснованную или надуманную), и в его воспоминаниях подавляющее большинство людей безоговорочно принадлежит ко второй категории.

Воспоминания, связанные с ушедшим временем, автоматически ассоциировались у него с тягой к советским порядкам. Прочитав мой текст о Клубе на Гоголевском, комментировал с осуждением:

– От вашего «Клуба» ностальгией отдает!

Причем слово «ностальгия» у него, как всегда, несло в себе негативную коннотацию.

Однажды, рассказывая какую-то историю, Виктор обронил:

– Председатель Госплана…

Я прервал его замечанием:

– Байбаков, что ли?

Это произвело на маэстро впечатление – и, сказав по обыкновению, что у меня в голове много мусора, он снова заговорил о ностальгии, на сей раз перепутав ее с памятью.

Несколько раз в интервью он говорил, что сам никакой ностальгии не испытывает, иногда добавляя: «В отличие от Сосонко».

Я и впрямь всегда был неравнодушен к прошлому, тем более теперь, когда его стало намного больше будущего. Я фиксирую его, вспоминаю – когда с улыбкой, когда с печалью или радостью, ведь в прошлом остались близкие, друзья, молодость. Но ностальгии по прошлому у меня нет; его камни у меня внутри плотно пригнаны друг к другу.

Когда я жил в несуществующей теперь огромной стране, я видел и ощущал не раз все особенности – скажем так – советской власти, но чувства ненависти не испытывал. Неприязнь, особенно в последние годы моего пребывания в Советском Союзе, – да. Может быть, сильное раздражение от той или иной ситуации, в которой оказывался, но не ненависть, она мне вообще не свойственна. Над всеми чувствами кружила беззаботность. Я пребывал в огромном театре, где каждый играл собственную роль. Свою я старался играть весело. Даже когда я покинул Советский Союз, и мое имя стало там табу, я смотрел на это скорее с улыбкой, чем с огорчением.

С Корчным дело обстояло иначе: ведь он принимал самое непосредственное участие в борьбе за мировое первенство, и игнорировать этот факт было невозможно. После ухода на Запад его крайне редко называли в советской прессе по фамилии, ограничиваясь безликим «претендент». В итоге это слово стало считаться чуть ли не оскорблением, и «претендент» звучало как «диссидент» или «невозвращенец».

Московский бард Леонид Сергеев начал свою ироническую мини-оперу «Шахматы», посвященную матчу в Багио, строфой в стиле Высоцкого:

Запрет на его фамилию распространялся, разумеется, на всю печатную продукцию, включая и книги по истории и теории шахмат. Утверждая, что без упоминания его имени истории шахмат в Ленинграде не существует, Корчной был по-своему прав, хотя вина авторов этих книг и статей заключалась только в том, что они жили в несвободной стране и вынуждены были подчиняться правилам того времени (если они не соглашались, это делали за них редакторы).

А обвиняя бывших коллег и друзей в предательстве – за то, что они, находясь в Советском Союзе, не выступили сомкнутыми рядами в его защиту, Виктор даже не пытался поставить себя на их место. Он вообще требовал от других неизмеримо больше, чем делал бы сам в сходной ситуации.

Так долго подвергавшийся бойкоту, он в свою очередь прибегнул к нему, когда рассорился с Реймондом Кином (тут даже не играет роли, кто из них был тогда прав) и протестовал против его участия в турнире (Биль 1979). Хотя английского гроссмейстера уже пригласили, Корчной всё равно настаивал на его исключении, и в конце концов организаторы аннулировали приглашение. Объяснение Корчного:

– Посмотрите на эту историю с моей позиции: человек меня, мягко говоря, обидел; естественно, я не хочу его видеть каждый день!

Весной 1985 года в день рождения гроссмейстера Татьяны Лемачко, тоже оставшейся на Западе и поселившейся в Цюрихе, он, не зная, что подарить Тане, выбрал самое простое: послал ей в конверте стофранковую купюру. Такой подарок по тогдашним российским понятиям был необычным, а имениннице показался шокирующим. Через неделю ожидался день рождения Корчного…

– Представляете, – рассказывал Виктор, – получаю несколько дней спустя письмо, открываю конверт, а в нем 110 франков от Лемачко!

И хотя говорил он об этом смеясь, звучала в его голосе и нотка восхищения – так и надо! Знай наших! Он и сам мог бы поступить аналогичным образом.

Зимой 1981 года Корчной встретился в Соединенных Штатах с не менее знаменитой невозвращенкой – Светланой Аллилуевой.

– Дочь Сталина – вспоминал Виктор, – сообщила мне, что КГБ следит за ее жизнью и, более того, парапсихологически вмешивается в нее. Поэтому она в шестой раз за короткое время поменяла жилье.

Эта встреча, как и рандеву с Фишером, оказалась первой и последней: Светлане Иосифовне не понравились сомнения Корчного по поводу парапсихологического воздействия, оказываемого на нее советскими спецслужбами. Сомнения? У Корчного? Не он ли сам на протяжении всего матча в Багио боролся с пассами и тяжелыми взглядами доктора Зухаря?! Но это происходило с ним, при чем здесь дочь Сталина! (Гроссмейстер не переубедил Светлану Иосифовну, и общее число мест проживания в США у нее перевалило за пятьдесят.)

Когда я, ссылаясь на отсутствие мотивации и усталость, сказал ему, что собираюсь оставить турнирную практику, он даже не понял, о чем идет речь. Только обронил коротко:

– Пятьдесят – не возраст. Мне знакомо такое состояние, я сам иногда отказываюсь от турнира, если хочу сберечь силы для какого-нибудь другого, более сильного, – и тут же перевел разговор в более привычную сферу. – Послушайте лучше, какой фраер немец, которому я проиграл в последнем туре в Калькутте. Стоит, значит, позиция…

Безоговорочно осуждая мое решение, давал мне малую индульгенцию из-за публикаций на шахматную тему. Но не литературных, а только и единственно – под рубрикой Sosonko’s Corner, где я дважды в год на страницах теоретических книг New in Chess представлял и анализировал входившие в моду дебютные варианты.

Спросил его после публикации моих воспоминаний о жене Капабланки, читал ли.

– Прочел, – просто сказал он.

– И?..

– Ничего, годится.

Уверен, что мои философствования о том времени, о старости, о жизни и смерти, были ему чужды. Из текста должно ясно следовать – кто, с кем, за кого, кто хорош, кто плох. Исходя из этих соображений, он советовал раскопать и написать, кем в действительности была организована параллельная Олимпиада в Триполи (1976), кто конкретно приказал Кампоманесу прервать матч Карпов – Каспаров (1984/85) и т. д. Но подобные темы не волновали меня абсолютно.

Сам он любил детективы в глянцевых обложках, продающиеся в аэропортах для того, чтобы убить время в полете. Однажды презентовал мне один такой, под названием Karpov’s Brain, настоятельно советуя прочесть. Название не имело никакого отношения к его извечному врагу, а так… Это был довольно скверно написанный детектив о борьбе секретных служб СССР и США, и я не смог одолеть больше десятка страниц. Там всё было ясно – безоговорочно хорошие ребята из ЦРУ борются с не менее безоговорочно отвратительными типами из КГБ, которых в итоге и побеждают. Виктор же продолжал уверять, что это замечательная книга.

Понравилась ему и книга Фридриха Незнанского «Одержимость»: «Автор выказал знакомство с шахматным миром, показал, что компьютер негативно влияет на человека». Это ему, очевидно, было очень по душе. Начал даже рассказывать содержание – о психопате, убившем известного шахматиста, и о том, что под фамилией Осетров на сей раз выведен именно Карпов…

Любил исторические анекдоты, всякие выражения на иностранных языках. Натыкаясь на незнакомое слово, не ленился, лез в словарь.

В феврале 1996 года играли вместе в Каннах, в турнире, где представители старшего поколения встречались с сильнейшими юношами Франции. За десять дней до начала соревнования он, катаясь на лыжах, сломал ногу. С трудом поднимался на сцену зала гостиницы «Маджестик», засовывал костыль подальше под стул, находил удобное положение для закованной в гипс ноги и принимался за дело. По окончании партии часами анализировал ее, уходя из зала одним из последних.

Петра сидела обычно неподалеку, читая или решая очередной кроссворд. Со стороны сцены, где стоял его столик, доносилось характерное пофыркивание и смех. И, как следует присмотревшись, в прославленном мэтре можно было разглядеть Витю Корчного времен какого-нибудь львовского четвертьфинала первенства СССР (1949), когда он сам был ненамного старше своих сегодняшних соперников.

После турнира пребывал в отличном настроении: на всех юношей в десяти партиях он отпустил только одну ничью. Вечером сидели в ресторане, он заказал коктейль «Кир».

– А знаете, что русское «кирять», наверное, от французского «кир» пошло? – сказал Виктор. – Вообще-то я по-французски ни в зуб ногой, помню только выученное от вас когда-то qui a bu boira («кто пьет, тот и будет пить» или «горбатого могила исправит». – Г.С.).

Когда нам принесли корзинку с хрустящими булочками, он начал отламывать кусочки. Сказал ему:

– Французского «pain», как бы ни старались англичане, слово «bread» никогда точно не передаст.

Посмотрел на меня пристально:

– Это оттого, что ни те, ни другие не знали слова «хлеб».

И, выдержав паузу, добавил:

– Если бы моя приемная мать не работала в блокаду на кондитерской фабрике, вы бы со мной сейчас не разговаривали…

В выходной день на январском турнире в Вейк-ан-Зее (2000) ужинали у меня дома. Подошел к книжным полкам, стал рассматривать переплеты.

– Я, знаете ли, тоже книги покупаю, но читать – почти не читаю. Вот недавно мемуары Горбачева купил, стал читать – неинтересно, так я сыну отдал. А вот современную книгу начал, «Верный Руслан» – вроде ничего даже (повесть Георгия Владимова «Верный Руслан» вышла на Западе еще в 1975 году. – Г.С.).

Когда несколько лет назад Петра стала жаловаться, что муж всё время проводит за шахматами, я спросил, читает ли он что-нибудь.

– Читает? – переспросила она. – Иногда. Правда, это шахматные книги…

А вот поэзию любил и порой цитировал (бывало и за анализом) рифмованные строки, а то и целые стихотворения. Помню его в Зеленогорске, с чувством декламирующего: «Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, миллионер, владелец заводов, газет, пароходов, едет туристом в СССР», – и смешливые искорки бегали в его глазах.

Тогда же однажды сказал ему за анализом:

– Это, кажется, идея мастера Неведничего. Он, кстати, недавно женился на шахматистке по фамилии Лизунова. Вероятно, он на ней и женился потому, что она была Лизунова.

Реакция Виктора была мгновенной:

– Но с тем же успехом он мог бы жениться и на Сосонко!

В другой раз воскликнул:

– Вот Маяковский писал: «У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока!»

Засмеялся и задиристо продолжал:

– А ведь и у шведских – собственная гордость! И у немецких! И у английских!..

Позвонил однажды:

– Я вот в последнем журнале New in Chess заметил, что Найджел Шорт употребил выражение I am pissed off. Это что ж такое? Я посмотрел бы, как он в своей колонке в Sunday Telegraph это написал бы. Да и солидному журналу надо было сноску сделать: пусть и уважаемый гроссмейстер написал, мы извиняемся перед читателями за такое выражение.

Не помню его ругающимся, разве что, осерчав, мог назвать кого-нибудь мудаком. Но чтобы матерная тирада или нечто просто для связки слов – нет, такого не помню.

Одно из воспоминаний последнего периода: февраль 2010 года, командный чемпионат Голландии. Играем на выезде, времени для разговоров в клубном автобусике достаточно. Рассказывает:

– Сейчас читаю книгу Аксенова о Москве шестидесятых. Нравится, но язык тех годов, да и выраженьица…

Жалуется:

– Что-то одышка замучила в последнее время… Даже не когда по лестнице поднимаюсь, но когда просто иду, а иногда даже, когда лежу. Одышка! С чего бы это? Раньше такого никогда не было.

– А что врачи говорят? Что-нибудь прописали?

– Нет, никаких медикаментов не принимаю, как же с таблетками в шахматы можно играть?..

– А вот сын Нейштадта, когда отец на здоровье жалуется, говорит: «Знаешь, папа, все болезни делятся на две категории – х…я и п…ц». А он доктор, он знает. «Так вот, папа, у тебя, судя по симптомам, – х…я». Такой вот диагноз. А Нейштадту ведь под девяносто!

Прыскал с призвуком:

– Кхе-х… Кхе-х… Вот и Аксенов в своей книге те же слова, что и вы, употребляет, да и сын мой – Игорь… А то знаете, что он мне давеча продекламировал? «Дон Джузеппе, кузнец из Италии, поливал кипятком гениталии. Поливал кипятком, молотил молотком. Тяжело жить рабочим в Италии!» Кхе-х… Кхе-х… Вот ему книжку аксеновскую и подарю…

Сам тоже знал множество частушек, мог под настроение или в подпитии исполнить парочку, но приводить их не стану. Разве что одну, слышанную еще в Зеленогорске: «Приятно с Полей полежать, обняться с Полей, Полю сжать. Потом вогнать полметра в Полю, а после выгнать к “Метрополю”».

Много лет спустя позвонил и едва ли не торжествующе спросил, знаю ли я перепев той частушки, придуманный кем-то во время матча в Багио. Сказал, что знаю, но он всё равно продекламировал с чувством: «Приятно с Полей полежать, обняться с Полей, Полю сжать. Но Поли нет, есть только Петра, придется ей вогнать полметра!»

Наверное, эти частушки не следовало бы включать в книгу, но не будем делать их достоянием широкой публики, пусть это останется между нами, шахматистами.

Репутацией непримиримого бойца и ненавистника ничьих очень гордился и с удовольствием вспоминал посвященное ему четверостишие, вместе с дружеским шаржем на него висевшее в гроссмейстерской комнате ЦШК на Гоголевском бульваре Москвы (и, разумеется, снятое сразу после ухода Корчного на Запад):

Помнил и другое, хотя почему-то считал более слабым:

Однажды, когда я был в Волене, сказал, что тренирует память, – и неожиданно начал читать наизусть стихотворение Бродского «На смерть Жукова». Удивился несказанно, когда я, вклинившись в его паузу, дочитал до конца:

– Петра, – вскричал он, подозрительно взглянув на меня, – да Генна всё знает!.. Одного не пойму, зачем Бродский приплел здесь какого-то снегиря. При чем здесь снегирь? Чушь какая-то!

Когда я небрежно бросил, что это экивок на стихотворение Державина «Снегирь», написанное на смерть Суворова, только пристально посмотрел на меня и покачал головой.

У него была быстрая реакция и своеобразное чувство юмора, зачастую довольно едкое. На банкете по случаю окончания Олимпиады в Лейпциге (1960) Ботвинник предложил тост за победу и подошел к нему:

– Виктор, давайте выпьем коньяку. Это хороший коньяк, армянский – как ваша жена!

Белла Егишевна Корчная, в девичестве Маркарян, была армянкой… Корчного почему-то это задело, и он мгновенно парировал:

– Да, это старый армянский коньяк – как ваша жена!

Гаянэ Давидовна Ботвинник, урожденная Ананова, тоже армянка, была значительно старше Беллы… Ботвинник обиделся, сообщил об этом руководителю советской делегации, и Корчному пришлось извиняться перед Патриархом.

Как-то, воспользовавшись хорошим настроением Виктора, задал ему вопрос из анкеты Макса Фриша:

– Хотели ли бы вы быть вашей собственной женой?

Засмеялся:

– Единственное преимущество здесь я видел бы в том, что муж часто на турнирах бывает, а жена одна дома остается!

Спросил его, когда писал о Гуфельде, об их встречах за доской и вне ее. Он начал в очень характерной для него манере:

– Сыграли мы немало партий, а проиграл ему только одну. Было это в 1958 году, на полуфинале первенства страны в Ташкенте. Я не любитель подобных объяснений, но, поверьте, зуб у меня перед партией разболелся настолько…

Стала шахматным фольклором и фраза Корчного, брошенная Гуфельду на межзональном турнире в Тунисе (1967). Когда Эдик, получив сообщение о присвоении ему гроссмейстерского звания, радостно бросился к Виктору с криком: «Коллега! Коллега!» – тот только мрачно буркнул: «Дамянович тебе коллега!» (тогда высшим званием в шахматах владели очень немногие, и югослав Мата Дамянович считался довольно посредственным гроссмейстером).

В середине восьмидесятых годов молодой Джон ван дер Виль сначала догнал меня по рейтингу, а затем и вытеснил со второго места в голландской табели о рангах (первую строчку неизменно занимал Ян Тимман).

– Хотите снова занять свое место? – как-то спросил у меня Виктор, наблюдая за партией Джона и осуждающе качая головой. И, не дожидаясь ответа:

– Попробуйте с полгода не поиграть в шахматы, глядишь, и опередите ван дер Виля!

В постсоветском Питере, когда Корчной после лекции отвечал на вопросы, у него спросили: «Как играть белыми против французской защиты? И как – против сицилианской?» И здесь долго не раздумывал: «Знаете что? Играйте лучше 1.d2-d4».

Уже справив восьмидесятилетие, сокрушался, что из-за постоянных фанатичных занятий шахматами забросил чтение и Достоевского так в своей жизни и не прочел. Вспоминал: «Я ведь стихи когда-то в кружке читал – мне просто не дали на сцене выступить: объяснили, что дикция у меня плохая…» И неожиданно продекламировал стих полузабытой поэтессы Анны Барковой, творчество которой стало известно только после перестройки:

Стихотворение несколько напоминает Некрасова, поэзия которого так нравилась шестикласснику Вите Корчному. Его литературные предпочтения не изменились, они затвердели вместе с артериями; в поэзии он не понимал полутонов, задумчивости, той необъяснимости, которая и создает поэзию. Всё должно быть ясно и понятно, и то, что из всех стихотворений Бродского он выбрал одно из самых реалистических, с очевидной политической подкладкой, – тоже не случайно.

Но и в жизни был далек от сентиментальности. В начале 2004 года я где-то увидел занятное объявление: «Первого апреля в казино “Космос” состоится традиционный турнир – чемпионат мира по шахматным поддавкам, посвященный 85-летию газеты “Московский Комсомолец”. Среди приглашенных – вице-чемпион мира Виктор Корчной».

Возбужденный, позвонил ему:

– Это ж фантасмагория! Если бы кто-нибудь на матче в Багио предположил, что лишь каких-нибудь четверть века спустя Советский Союз давно прекратит свое существование и газета «Московский комсомолец» (!) станет проводить в казино (!) чемпионат мира по шахматным поддавкам (!), а играть в нем будет Корчной (!!), это сочли бы больной фантазией выжившего из ума человека.

Выслушал, но никак не комментировал – подобный пафос был ему чужд – и, хмыкнув, перешел к практической стороне дела:

– В поддавки я играл последний раз в детстве, в ленинградском Дворце пионеров. Думаете, получится? Там, кажется, не сразу самые сильные фигуры надо подставлять…

Вернувшись, сообщил:

– Горбачев обещал прийти, да не пришел, уехал на чьи-то похороны. Обещал и Жириновский, да тоже не пришел, у него была схватка с кем-то на телевидении. Зато видел какого-то космонавта, были Вайнер, Мария Арбатова. Я впервые участвовал в такой тусовке, и мне там не очень понравилось.

Помню, подумал еще: неслучайно вся эта гламурная суета в московском казино пришлась бывшему Злодею не по душе. Не его это было. Не его!

Разговаривая с ним, приходилось всё время быть настороже: никогда нельзя было предугадать его реакцию. Подозрительный и мнительный, он нередко бросал короткое «допустим» или «предположим». Корчновское «предположим» означало то же, что у Набокова: «“Вы не учились случайно в Балашевском училище?” “Предположим”, – ответил Лужин и, охваченный неприятным подозрением, стал вглядываться в лицо собеседника».

В отличие от «допустим» или «предположим», что означало у него если не согласие, то по крайней мере право на существование другой точки зрения, реакция «и дальше что?» была признаком явного неприятия. Это «и дальше что?» мог раздраженно ввинтить в беседе, когда аргументы собеседника ему не очень нравились.

Натолкнувшись однажды на высказывание – «когда нам приходится переучиваться, мы ставим в вину учителю то неудобство, которое нам это причиняет», сразу подумал о Корчном, укорявшем своего первого тренера за то, что не научил его правильным шахматам.

Когда я неосторожно озвучил эту мысль, сразу же услышал: «И дальше что?» Он спросил это таким тоном, что я поспешил увести разговор в сторону.

Он был крайне категоричен в своих мнениях, особенно если впадал в состояние экзальтации, а в это состояние он впадал постоянно. Я часто видел, как его собеседники (и я в том числе) просто не выдерживали эмоционального напора и терялись в поисках возражения, даже если оно лежало на поверхности. К тому же он недопонимал западную вежливость – если человек молчал, то это вовсе не значило, что он с ним соглашался. Особенно это было заметно, когда собеседник был шахматистом и, зная что перед ним великий Корчной, не решался ему противоречить.

К старости стал еще более раздражительным и вспыльчивым, а я всё не решался сказать ему, что гневливых Данте поместил в пятый круг ада. Впрочем, на его ожидаемую реакцию – и дальше что? – я не нашелся бы, что и ответить.

Игорь Корчной вспоминал: «Если в жизни возникала ситуация с различными вариантами, отец всегда выбирал самый конфликтный…»

Его конспирологическая психика обращала мысли к заговорам, плетущимся против него, и этот конспирологический червь получал могучих союзников в лице мнительности и подозрительности. Случайностей для него не существовало, ему просто не приходило в голову, что какие-то события могли происходить естественным путем.

Позвонив 24 ноября 2005 года, сразу перешел к существу дела:

– Вы знаете, мне кажется, что в России политический климат крепчает…

Соглашаюсь, но спрашиваю, на чем основан такой вывод. Тут же дается характерное объяснение:

– Мне вот из двух различных городов России послали книжки – мои биографии, на русском вышедшие, причем послали примерно три недели назад. Так я ничего до сих пор не получил. Не иначе просмотрели мои высказывания об Андропове, да и о прочем – и решили попридержать книжки. Да, тучки там сгущаются…

Уехавший в США шахматный журналист Борис Гуревич, хорошо знавший Корчного в его ранние ленинградские годы, вспоминал: «Никогда не видел в нем по отношению к кому бы то ни было особо нежных чувств, а подозрительность, наверное, была присуща ему с детства, но поначалу так не замечалась. А по мере роста успехов увеличивалось и сознание собственной исключительности, которое всячески поддерживалось постоянно льстящим ему окружением».

Подозрительность сохранилась и в его западной жизни. Более того, она усилилась, даже если признать, что объективные предпосылки – состояние непрерывной конфронтации с враждующим с ним государством, не гнушавшимся никакими методами в борьбе с «изменником» – для этого были.

Переехав в Швейцарию, он некоторое время снимал квартиру в Волене и, пока не перебрался к Петре, жил один. Будучи представителем фармацевтической фирмы, она много ездила по Швейцарии и, чтобы не терять время, частенько прослушивала в пути курсы французского. Виктор наговорил для Петры кассету и положил ее в бардачок машины, полагая, что рано или поздно кассета будет обнаружена.

Вот маленький кусочек из обличительной речи Корчного:

Когда Виктор наговаривал эту пленку, они уже долгое время жили вместе, но официально женаты не были. Неизвестно, как отреагировала Петра на этот монолог и прослушала ли она его вообще, но при выяснении отношений нередко важно, за кем будет последнее слово. Последнее слово осталось за ней, и через пару лет брак был благополучно заключен.

Старинная русская пословица «век с мужем живи, а голу жопу не кажи» не имеет никакого отношения к сексуальности или чрезмерной стыдливости. Народная мудрость гласит о том, что в отношениях даже с очень близким человеком надо всё равно что-то, пусть и совсем немногое, оставлять себе. Какая-то тайна, хоть крошечная, должна оставаться, нельзя рассказывать всё-всё, можно иногда о чем-то и умолчать. Думаю, что у Виктора Корчного в глубине души существовало немало таких потайных норок, куда не было доступа никому.

Его будущему биографу предстоит нелегкая задача описания жизни человека резкого, импульсивного, противоречивого и непредсказуемого. Более того: если бы психиатрия нашего времени не отводила огромное поле для самых различных типов поведения индивидуума, можно было бы задуматься и о других определениях.

Ян Тимман, например, отдавая должное Корчному-шахматисту, тоже приводит примеры его невероятной подозрительности. В его рассказе где-то даже проскальзывает слово «параноидальный». Определение, что и говорить, сильное, но симптоматично, что так думал о Корчном не только Ян. Что-то не давало покоя и самому Виктору.

Позвонил мне в августе 2002 года, чтобы сообщить:

– Только что был в Стокгольме и встречался с врачом, который работал на межзональном 62-го года. Сорок лет спустя, так сказать. Разговорились. Он напомнил мне, что уже тогда заметил: Фишер не выглядит вполне нормальным человеком. «А я, я?» – спросил я у него тогда. «Нет, ну что вы, – ответил доктор, – вы вполне нормальны…»

Но, несмотря на извечную подозрительность, порой был крайне доверчив. Контакта с ним искали люди, тоже по тем или иным причинам покинувшие Советский Союз. Среди них попадались всякие личности, и не только высланные из страны диссиденты или уехавшие на Запад писатели и художники. Был и «крупный парапсихолог», срочно выписанный им из Израиля в Багио и неделю спустя отправленный обратно, и откровенные мафиози, которые, обещав помочь с выездом семьи, «развели» его на кругленькую сумму, и многие другие. Его легко можно было обвести вокруг пальца откровенной лестью или тем, что на молодежном сленге называется «понтами».

Всю жизнь он верил в парапсихологов, экстрасенсов, магов. Верил в телепатию, в чудодейственные таблетки, всевозможные настои, отвары и вытяжки. Был, как сказали бы врачи-психиатры, очень восприимчив к суггестии, а попросту – человеком, легко подверженным внушению.

На матче с Талем (1968), где я был секундантом его соперника, требовал, чтобы доктор Гейхман, приехавший с Мишей, не сидел в первых рядах; он чувствует: доктор – гипнотизер. Когда его стали увещевать, Корчной только огрызнулся: «Почему я должен молчать, если это правда?» Таль, согласный, как обычно, на всё, только пожал плечами – ну, если Виктору так хочется…

Был период увлечения астрологией. По расположению звезд пытался определить, как будет играться сегодня, завтра, когда пойдет благоприятная полоса. Был период, когда для успокоения нервов во время игры или анализа он медленно перебирал четки.

После матча с Геллером (1971) ездили вместе с ним к какому-то диетологу. Или даже во время матча? Не помню, но с него могло статься, тем более что вольготный тогда регламент с выходными и тайм-аутами позволял это. Чем привлек Виктора тот диетолог, пропагандист здорового образа жизни, живший где-то под Москвой, сказать не решусь, но какое-то время гроссмейстер увлеченно следовал его советам.

Был период йоги, потом – медитации. На финальном матче претендентов с Карповым (1974) в его команде работал спортивный психолог Рудольф Загайнов. К тому времени я жил уже в Голландии, но в питерские годы знал Загайнова, жгучего брюнета, несколько похожего на Кафку, с пронизывающим взглядом черных немигающих глаз. Неудивительно, что такой легко внушаемый человек, как Корчной, попал под его чары. В итоге дело у них, как и следовало ожидать, кончилось бурным разрывом, но в 1990-м, когда Загайнов приехал в Испанию, они встретились как ни в чем не бывало, и Корчной даже дал ему обширное интервью.

В июне 2007 года, прочтя где-то о мутной, кончившейся летальным исходом истории с подругой Загайнова, молодой чемпионкой по велоспорту, позвонил мне по телефону:

– Теперь вы понимаете, в какой компании я находился тогда в Москве во время матча с Карповым. Сексуальные маньяки! Так что передайте (?! – Г.С.): я готов прилететь в Москву и дать свидетельские показания в любой момент!

Сам же Загайнов после встречи с Корчным писал: «Глубоко несчастный одинокий человек. Шахматная доска для него – это возможность доказать всем и самому себе, что он лучше, талантливее, умнее всех, что он не зря потратил на шахматы всю свою жизнь. У него, мнительного и подозрительного до патологии человека, свое отношение к тому, что благородно и порядочно, что хорошо и что плохо».

Ханс Рее помогал ему на матче претендентов с Петросяном (Чокко 1977). По дороге в маленький итальянский городок Корчной показал голландцу письмо от советского эмигранта, давно живущего на Западе. Тот предупреждал гроссмейстера, что Москва непременно будет проецировать лучи, влияющие на мозг невозвращенца. Хотя они весело посмеялись над письмом, Рее узнал, что шеф попросил настроить большую антенну стоящей на горе гостиницы таким образом, чтобы она отражала посылаемые сигналы. Когда он спросил Корчного, действительно ли тот верит в лучи, маэстро ответил, что не верит, но добавил: «Кто знает, может, лучи проникают в мозг, даже если я в них не верю…»

В 1985 году Швейцарское парапсихологическое общество предложило ему сыграть партию с одним из умерших мастеров прошлого. Долго уговаривать не пришлось: выбор Корчного пал на Капабланку, Кереса или Мароци. Первых двух в потустороннем мире швейцарские медиумы не обнаружили, а вот дух Мароци (1870–1951) согласился. Поединок растянулся почти на восемь лет: передача ходов с того света на этот и обратно занимала много времени. Но 11 февраля 1993 года на 47-м ходу дух Мароци сдался (французская защита, партия опубликована).

– Конечно, никогда нельзя быть уверенным до конца, что партия действительно играна духом Мароци, – комментировал победитель, – но весь ход борьбы, не вполне уверенная трактовка дебюта, зато хорошая игра в окончании свидетельствует об этом. К тому же, как мне сообщили, Мароци продолжает следить за моими результатами…

Хотя я и не позволял себе в разговорах особенно резких выпадов, он знал, как я отношусь к его теориям и к партии с покойным венгерским гроссмейстером. Но всё равно любил рассказывать о технике применения психотерапевтических приемов для воздействия на человека, о гипнотическом внушении, течении, популярном в восьмидесятые годы, к которому в научных кругах относились крайне скептически.

Сказал как-то:

– Однажды мне попалась книга «Что вы говорите, когда разговариваете с самим собой?» Оказывается, разговаривая с самим собой, вы беседуете со своим подсознанием – мощным оружием, которое способно помочь вам выполнить поставленные задачи. В книге были примеры, как беседовать с подсознанием; автор советовал записать на кассету свой разговор с подсознанием и слушать его время от времени. Там же говорилось, что если особым способом внушать себе, можно потерять до пятнадцати кило, не прибегая ни к каким диетам. Занимательно написано – как разговаривать при желании бросить курить. Я прочитал это вслух несколько раз. Но я не собирался бросать курить! А потом вдруг месяц спустя у меня закололо сердце, и я, курильщик с полувековым стажем, бросил курить в одну минуту. А вы помните ведь, сколько я курил в старые времена… Да-а-а, с 46-го по 93-й. Сорок семь лет!

На многое он смотрел как на знак судьбы, проявление чего-то свыше.

Владимир Тукмаков начал помогать ему более-менее случайно, во время его кандидатского матча с Дьюлой Саксом (1991). Вариант, который они анализировали, встретился в двух партиях, и обе Корчному удалось выиграть. Тукмаков был приглашен для дальнейшей работы и сделал из этого верный вывод: маэстро был отнюдь не безразличен к подобным проявлениям Фортуны – случайностей нет!

Он вообще обращал внимание на такого рода вещи, придумывал свои собственные приметы, обожал всяческие совпадения и пугался всяческих совпадений. С этим сочеталась его вера во всемогущество ученых, граничащая с суеверием: мол, науке подвластно всё – надо только попринимать таблетки, поговорить с психологом, найти правильный метод лечения, и болячки должны пройти.

Евгений Свешников вспоминает, как Корчной спрашивал его, какие лекарства он принимает для снабжения головного мозга кислородом. И удивлялся, узнав, что тот не принимает ничего. «Как же так, – говорил Виктор Львович, – после пятидесяти надо обязательно принимать ноотропил – для улучшения мозговой деятельности».

Он не только принимал таблетки для повышения тонуса, но и время от времени прибегал к различным диетам, курсам оздоровления, похудения.

Весной 1984 года мы проводили десятидневный сбор на Боденском озере. Он жил в каком-то санатории, где проходил курс особого диетического питания, а я в гостинице неподалеку. В курс лечения-оздоровления в том санатории входили и вытяжки из оленьих рогов или что-то в этом роде – он свято верил и в такие вещи.

Полужаловался, полугордился:

– Если бы вы видели, какую малюсенькую порцию принесли мне на завтрак. Выжатый лимон, морская капуста…

Я присутствовал пару раз на трапезах маэстро; порции, в которых преобладали овощные ингредиенты, пусть и сделанные крайне искусно, и впрямь навевали тоску. Мы располагались в одном из залов, и мимо нас периодически проходили по пути на очередную процедуру худеющие дамы и господа в белых халатах, косившиеся на двух странных типов, что-то обсуждавших за шахматной доской на непонятном человеку языке.

Среди самых разнообразных определений шахмат есть и одно ему, без сомнения, понравившееся бы: «Шахматы – это соревнование двух людей, в котором задействована немалая часть эго».

Сказал однажды:

– Выбор ходов зависит не только от требований позиции, но и от настроения человека. И название книги Глигорича «Играю против фигур» представляется мне крайне спорным. Ведь это название фактически отрицает психологический настрой во время игры – как собственный, так и противника. Нет, это не мое!

Жаловался тогда же, что у него не было искусства Петросяна или Бронштейна вслушиваться в себя до партии:

– В день, когда я просто не мог играть, я всё равно шел вперед – и проигрывал как ребенок.

Молодым же гроссмейстерам, приезжавшим к нему в Швейцарию на тренировочные сессии, любил советовать: поработайте, поработайте с психологом!

Вера в гипноз, в передачу мыслей на расстоянии («Как это вы не чувствуете, над чем думает соперник?! Вы просто не хотите этого чувствовать!»), присутствовавшая у него еще в советский период, сохранялась едва ли не до конца.

Во время матча с Карповым в Багио, чтобы нейтрализовать влияние действовавшего ему на нервы доктора Зухаря, воспользовался помощью йогов – и очень сокрушался, когда тем запретили находиться в зале. А ведь поначалу, на 19-й партии, всё шло так хорошо: «Стоило им появиться в зале и усесться в позе лотоса, как что-то случилось с Зухарем. Он закрыл лицо платком, а через некоторое время вышел из зала – насовсем, до конца партии. За ним потянулись остальные советские».

Но настоящее чудо произошло в день 21-й партии. «Накануне йоги научили меня одной формуле, которая может отвести от меня моих врагов. Если увижу Зухаря, я могу сказать ему эту формулу – пару слов на санскрите. Это полезно. И вот перед 21-й партией я – у входа в зал. Внезапно подъезжает машина, из нее выходит Зухарь и – видимо, считая, что за пару дней, что йоги были в зале, мои контакты с ним ослабли – направляется ко мне с очевидной целью пожать мне руку. Ему в упор я говорю эту пару слов на санскрите! Он, не дойдя до меня, закрывает лицо и голову руками и – уходит!»

Швейцарский адвокат Албан Бродбек, работавший в штабе претендента с 1978 по 1981 год, вспоминал: «Я долгое время не мог понять, зачем цивилизованному человеку общаться с шаманами-проходимцами, и не раз спрашивал об этом Корчного. Он уклонялся от ответа, отвечал общими фразами: мол, они помогают обрести ему уверенность и силу. Однажды я зашел в его сьют, не ожидая встретить там посторонних, и увидел зрелище, очень меня поразившее. Корчной, одетый в восточные одежды, исполнял ритуальный танец. В одной руке у него был нож, в другой апельсин, олицетворявший, как мне объяснили, голову Карпова. После нескольких па и заклинаний Корчной должен был пронзить ножом этот апельсин… Я был поражен и высказал Корчному всё, что думаю по этому поводу, но женщина-йог, проводившая ритуал, возразила, что Виктор таким образом самоутверждается, аккумулируя в себе пространственную энергию…»

В 2001 году Корчной играл в Москве за команду Петербурга. В первом туре питерцы крупно выиграли, а во втором разгромно проиграли. На закрытии Корчной обвинил москвичей в применении «практической парапсихологии» и пригрозил, что на следующий год питерские парапсихологи отквитаются, о чем потом с гордостью написал в своей книге.

Любил рассказывать, как один экстрасенс заявил, что его душа уже закончила свое развитие и больше он на этом свете не появится, другой предрекал, что он доживет до девяноста, третий советовал остерегаться, так как с ним обязательно может что-то случиться…

В Вейк-ан-Зее (2008) мы оба наблюдали за концовкой партии ван Вели – Карлсен. Когда дым рассеялся и голландец, качая головой, обозревал руины своей позиции, Виктор, не в силах сдержать эмоции, всплеснул руками:

– Вы всё видели? У ван Вели было три минуты, а у Карлсена девять секунд и совершенно, абсолютно проигранное положение. Девять секунд! Невероятно! Вы можете говорить всё что угодно, но без парапсихологии сделать это невозможно…

А когда два года спустя он узнал, что норвежец снова победил в Вейке, прямо заявил: «Дело не только в шахматах – без психологии тут не обошлось…» Многозначительно добавив: «И не только без психологии!»

Постоянно прислушиваясь к своему внутреннему голосу, мог позвонить и спросить:

– Вы случайно не заболели?

– Да нет вроде. А что так?

– Просто у меня чувство такое было, потому и звоню.

Или:

– Вы всё знаете, скажите, а с Z ничего не произошло?

– Ничего не слышал, а с чего это вы вдруг?

– Просто так. Я почему-то второй раз о нем сегодня вспоминаю, вот и решил позвонить вам…

Во время командного чемпионата Европы в Батуми (1999) как-то ночью разразилась сильная гроза. Рассказывал следующим вечером:

– Гроза была такая, что я подумал – ничем хорошим это не кончится. Оделся и в пять утра вышел на улицу. Сидел до семи в круглосуточно открытом магазине, он здесь неподалеку, всё думал – неровен час… Только утром в гостиницу вернулся. Но и гранаты в том магазине, скажу вам, такие, каких никогда еще в жизни не пробовал…

В декабре 2003 года позвонил, едва вернувшись из очередного российского вояжа:

– Знаете, я вот тут был в России, так мне из Казани эликсир привезли. Начал принимать по три столовых ложки в день, и – не поверите! – все мои проблемы как рукой сняло. Так что таблетки швейцарского врача – и совсем не дешевые! – я уже давно оставил. Настоятельно советую попробовать.

– Что за эликсир такой? Это что, гомеопатическое что-нибудь?

– Да я и сам не знаю, только наклейка на бутылочке: «Золотая Сибирь». Что еще написано? Да нет, больше ничего, только название, так что записывайте: «Золотая Сибирь». Или так запомните?

Страстно желая вновь привести себя в состояние, когда мог свернуть горы (и сворачивал их!), цеплялся за любую, даже шарлатанскую возможность. Появились проблемы с позвоночником, и он, прослышав об одной «чудесной клинике», отправился в Россию, где пробыл неделю. Какой-то бывший циркач, фигура из обоймы Кашпировского и Чумака, объявил себя академиком и лечил «криовоздействием».

Подвергшись «криовоздействию» и выложив за все процедуры кругленькую сумму, Виктор всё понял сам и по возвращении в Швейцарию стыдился рассказывать об этой поездке. Мне, во всяком случае, он никогда о ней не говорил, но Петра как-то призналась, что Виктор Львович навещал клинику целителя.

Если звучали шахматные позывные, мог дать объяснение любому поступку. Позвонил как-то в начале нулевых:

– Я в ноябре снова играю. И знаете, где? В Иране! Тут некоторые отговаривают, говорят, что ежели сыграю там, из-за штампа, который в паспорт поставят, проблемы будут в других странах.

И с агрессией, возбужденно, хотя я не проронил и слова:

– А я туда еду, еду! Потому что Иран тоже по-своему хочет диалог вести с другими странами. Так что ничего плохого в этом не вижу! Да и они ведь знают, как я на Запад попал, что никакой я ни швейцарец, знают превосходно, кто я…

И тут же перешел на шахматную характеристику иранца Гаема, с которым ему предложили сыграть матч:

– Я тут его партии просмотрел – совсем, совсем неплохой игрок.

Но что-то не давало покоя:

– Что скажете?..

Вопрос был, конечно, риторический: решение о поездке он давно уже принял. Место игры ему было, конечно, совершенно безразлично: когда далеко не каждый соглашался играть в Южной Африке, он не раз приезжал в ЮАР, демонстративно встречался с президентом республики. Так отчего бы сейчас не поехать в Иран?

В марте 1994-го, когда его пригласили на турнир «Кремлевские звезды», огорошил вопросом:

– А если поднимут тост за Жириновского, как вы думаете, должен я пить или нет?

И уже самому себе: «Нет, не надо ехать…» Но было слышно, что ему ехать очень хочется: и внимать аплодисментам, и давать интервью, но главное – играть, играть! И что ему, в конце концов, Жириновский…

Позвонил 17 декабря 2003 года и вдруг стал говорить о Петросяне, о его статье в «Советском спорте» почти тридцатилетней давности. Помню, насторожился: к чему это он вдруг сам заговорил о человеке, фамилию которого даже избегал произносить? Причина обнаружилась очень скоро:

– Я тут получил приглашение на турнир памяти Петросяна в Москве в следующем году. И знаете, как я ответил на приглашение?

– Откуда мне знать?

– Я согласился! – с вызовом. – И знаете почему?

– Не знаю…

Начал рассказывать повторенную потом не раз и крайне сомнительную историю, будто бы незадолго до смерти Петросян покаялся кому-то, решив очистить душу, и сожалел о зле, причиненном ему, Корчному. Правда, тут же заговорил настоящим голосом:

– Не знаю, испытывал ли он действительно угрызения совести. Не думаю. По-настоящему угрызения совести он испытал в Чокко, когда на ровном месте, в выигранной позиции грубейшим, немыслимым образом зевнул, кхе-х, кхе-х… ладью!

Подумал еще тогда: он согласился бы играть в шахматы не только в турнире памяти его заклятого врага, но и с самим чёртом: и хвостик у того, если разобраться, такой симпатичный, да и не виноват же чёрт в конце концов, что природой рожками наделен…

Расскажу о случае, коснувшемся лично меня, причем в период, когда у нас были вполне нормальные отношения.

В Вейк-ан-Зее (1987) играли мы оба. У меня – отложенная с Львом Гутманом. Позиция – хуже, доигрывание, как это было принято тогда, – утром следующего дня. В пустом зале Корчной внимательно следит за ходом нашей, единственной партии. Когда она закончилась вничью, подошел ко мне:

– Вы хорошо защищались.

И в ответ на мой вопросительный взгляд:

– Видите ли, Гутман попросил вчера вечером посмотреть позицию, и мы анализировали ее несколько часов. Если бы вы первым подошли, то я анализировал бы с вами.

Не то чтобы оправдываясь, а просто констатируя факт… Через несколько дней подошел за завтраком в ресторане:

– Геннадий Борисович, у вас сейчас есть время?

– А что?

– Да вот у меня отложенная с Ногейрасом – и, знаете ли, занимательная позиция. Вы не взглянули бы?

Наряду с утренними доигрываниями был и специально отведенный для этого день. Я – по возможности жестко, давая понять неуместность такой просьбы, но и не в силах прямо сказать об этом:

– У меня самого отложенная…

Он – как ни в чем не бывало:

– Тогда я продиктую отложенную. Может быть, после того как вы проанализируете свою, на мою взглянете?

И тут же:

– Или завтра утром встретимся? Что думаете?

– Да нет, завтра тоже не получится.

Насупился. Но, выиграв в последнем туре, на закрытии снова подошел, довольный:

– Вчера сел готовиться к Запате часов в шесть. Думал – посмотрю часок-другой и пойду поужинаю. Когда на часы взглянул, было двенадцать часов ночи…

Всё написанное о нем изучал очень тщательно и не забывал ничего. Позвонил как-то:

– После чтения последнего номера New in Chess у меня создалось впечатление, что меня списали… Да, списали, вывели в тираж вместе с моими партиями. Почему? А вот, в статье, посвященной будапештскому гамбиту с ходом g5, нет моей партии с Юхтманом в 1959-м в Тбилиси, а в другой, о Грюнфельде с g3, отсутствует моя партия, сыгранная в том же году в Варшаве. Нет, я проверил по базе данных, обе партии там имеются. Нет, нет, я в претензии не к вам (автор этих строк был тогда главным редактором теоретических книг издательства New in Chess. – Г.С.), а к тем, кто писал эти статейки… Или вот, в том же номере статья Роусона обо мне. Потрясающая! И как написана! Но в ней Роусон приводит слова Шорта обо мне из Sunday Telegraph: «Cantankerous old git». Вы знаете, мой английский достаточно хорош, и слов я знаю много, но здесь понял только слово old. Полез в словарь и слово cantankerous нашел – сварливый, ищущий скандала, а вот слова git нигде не нашел, даже в большом Оксфордском словаре. Но догадываюсь, что это что-то вроде мудака, так что всё вместе получается – «сварливый старый мудак». М-да, а ведь я с Шортом всегда хорошие отношения имел… Вы случайно не знаете, что слово git означает?..

Проконсультировавшись, перезвонил ему и с сочувствием, но почему-то и не без удовольствия скорбно подтвердил:

– Виктор, вы правы: по-английски слово git действительно означает мудак…

Правда, позднее еще более знающие люди, настоящие англичане уточнили, что old git – не столь уж резкое выражение, а скорее добродушное, типа старпер.

Когда началась перестройка, мы еще чаще обычного говорили по телефону. Как и подавляющее большинство эмигрантов, Виктор придерживался пессимистической точки зрения и ожидал худшего: мол, если это не хитрость и не уловка, то следует повременить, подождать, во что всё это выльется. Но когда процесс зашел далеко и в августе 1990-го специальным президентским указом ему вернули советское гражданство (которого он был официально лишен в 1978 году), стал безоговорочным поклонником Горбачева и не уставал повторять: «Здорово! Здорово!» В этом горбачевском указе его фамилия значилась под номером 18 (первым шел Солженицын). Годом раньше по его поводу высказался Ботвинник: «В свое время он был одним из сильнейших советских шахматистов. К сожалению, его преследовали… но я считаю, что Корчного можно и нужно вернуть в СССР». Хотя ему и было приятно, что с его имени снят запрет, от советского гражданства он отказался и полтора года спустя стал гражданином Швейцарии.

А в мае 1992-го, когда занавес был окончательно разгерметизирован, впервые приехал в Россию – в родной Санкт-Петербург. Вернувшийся к старому названию город встретил Корчного как триумфатора.

Беспрерывные интервью, телевизионные сьемки, аплодисменты и приемы, встречи с важными лицами, жаждущими поговорить и сфотографироваться с ним, – всё так контрастировало с невероятным антикорчновским шабашем, разразившимся всего полтора десятка лет назад, и вполне соответствовало гомеровским строкам: «Вот что тебе я скажу, и всё это исполнится точно: вскоре тебе здесь дарами такими ж прекрасными втрое за оскорбленье заплатят».

Для большинства эмигрантов конец Советского Союза означал, что теперь они могут приехать на родину; раньше это являлось для них не просто невозможным – немыслимым. Для некоторых, в том числе видных шахматистов, этот неожиданный взрыв обернулся трагедией: в их до того структурированном мире была проломлена огромная брешь; ушли привычные представления, понятия перевернулись, порой на почти противоположные. Если бы им показали, например, в 1980 году, что они говорят треть века спустя о России и мироустройстве, они заявили бы, что это дурная шутка.

С Корчным никакой перемены не произошло. Встречавшийся с оказавшимися на Западе диссидентами, вовлеченный волею обстоятельств (борьба за выезд семьи) в политические акции, он всегда смотрел на события в первую очередь через шахматные очки. Ничего не изменилось и после распада Советского Союза, разве что страна, из которой он уехал, стала доступной для посещения и игры в шахматы, чем он с удовольствием и воспользовался.

С тех пор он бывал в России бессчетное число раз; играл матчи и турниры, тренировал, участвовал в клубных чемпионатах, даже выступал (вместе с Карповым!) за челябинскую команду «Южный Урал».

В России выходили его книги, здесь он читал лекции, давал сеансы, проводил мастер-классы. Даже когда во время очередного визита в Питер начались проблемы с глазами, даже когда в Москве он упал и повредил ногу, даже когда его швейцарский врач качал головой: «Сама судьба, герр Корчной, предупреждает: эта страна не для вас…» – маэстро продолжал наведываться в Россию и делал это едва ли не до самого конца.

С удовольствием давая многочисленные интервью, не отказывал никому и терпеливо отвечал на одни и те же вопросы. На питерском турнире 1995 года (где играл и я) видел его однажды в лобби гостиницы, беседующим с каким-то журналистом, в то время как другой спокойно дожидался своей очереди. До начала очередного тура оставалось два часа…

Бобби Фишер, сыгравший спустя двадцать лет после своего добровольного затворничества второй матч со Спасским (1992), обеспечил себя финансово до конца жизни, но развеял сказку о том, что в каком-то калифорнийском городке живет шахматное чудо, гений, и еще неизвестно, совладали ли бы с этим чудом Карпов с Каспаровым.

Так и Корчной развеял ореол, созданный им за эти шестнадцать лет: бывшего Злодея можно было увидеть, дотронуться до него, поговорить с ним, сыграть в шахматы, сфотографироваться, а то и выпить водочки.

Размеренная, бесконфликтная швейцарская жизнь тяготила его: привыкнув к постоянной борьбе и конфронтации, он откровенно скучал в своем провинциальном городке. И он любил эти аплодисменты, это внимание публики, вспышки фото- и телекамер, журналистов с блокнотом или диктофоном, внимающих каждому его слову. Да и то: где еще в мире его имя пользовалось такой популярностью? Где фамилия Корчной звучала так же оглушительно, как в его бывшем отечестве? Где? Уж точно не в его воленском пресноводье.

Отказавшись, как Бродский, от приездов в Россию, даже переставшую быть Советским Союзом, он сохранил бы миф о великом Злодее, загадочном супермене, но взять такую планку ему было не по плечу, да он в ней и не нуждался. Возможность говорить и выговориться, слышать рукоплескания и появляться в свете юпитеров, а главное, играть, играть в шахматы – это было для него много важнее всех философско-психологических соображений.

И если Бродский объяснял, что не хочет шумихи по поводу своего приезда: «Ко мне будут лезть и пытаться пожать руку те самые люди, которые улюлюкали при моем отъезде», – Корчного это совершенно не волновало. И впрямь, многие из тех, кто публично осуждал его «предательство», рукоплескали ему в развернувшейся было на 180 градусов России.

Он много путешествовал по городам и весям огромной страны и республикам, когда-то входившим в ее состав, а теперь самостоятельным государствам. Где он только не побывал за эти годы! Украина и Молдавия, Азербайджан и Эстония, Казахстан, Белоруссия и Грузия.

Но чаще всего приезжал в Россию, и не только в столицу: Казань, Элиста, Сочи, Томск, Челябинск, Смоленск, Суздаль, Белгород, Тольятти… Рассказывал однажды, что его пригласил в Череповец не кто-нибудь, а полковник, командир местного спецназа! Выступал и в детской колонии в Вологде. А в другой раз с гордостью сообщил, что во Владимире живет его страстный болельщик, сам играющий в шахматы довольно слабо, но всю жизнь собиравший его, корчновские партии. Восхищался: не перевелись еще в России настоящие любители!

Однако с особым удовольствием бывал в Питере. И не только потому, что провел здесь первую половину жизни. Здесь прожил всю жизнь и Марк Тайманов, родился и вырос Борис Спасский, здесь прошли десять, таких успешных, лет Анатолия Карпова… Но Корчной, Виктор Корчной остался абсолютным любимцем города.

По собственному признанию, впервые Корчной почувствовал, что играть становится тяжело, на турнире претендентов в Монпелье (1985): «Я старался, но в конце был совершенно истощен и не смог набрать даже пятидесяти процентов. Не хватало энергии и знания современной теории. Моя шахматная жизнь продолжалась, но теперь я знал, что есть планка, через которую перепрыгнуть уже не могу».

Прекрасно помню его на том турнире. Они с Петрой появлялись на завтраке очень ухоженные, элегантно одетые, искрящиеся, а баночка захваченной из дома черной икры, которую демонстративно, как вымпел, несла Петра, только подчеркивала их особость. Смеясь, они проходили мимо стола, за которым сидели старавшиеся не смотреть в их сторону многочисленные «сопровождающие» советских гроссмейстеров.

В Монпелье приехал не только Корчной, но и Лев Альбурт, шесть лет назад тоже оставшийся на Западе и осевший в Нью-Йорке; из Парижа – Спасский и какие-то бывшие советские функционеры, то ли живущие там по заданию, то ли невозвращенцы; эмигранты – Яша Мурей и Генна Сосонко, с непонятно какими функциями находящиеся на турнире; еще какие-то подозрительные личности… Нет, здесь нужен был глаз да глаз.

Я частенько завтракал со Спасским, настроенным тогда крайне антисоветски. О чем бы я ни заговаривал, Борис всё сводил к одной теме.

– Сегодня отличная погода, Боря, – радостно сообщал я после утреннего приветствия. И тут же слышал в ответ:

– Да, здесь в Монпелье солнышко светит, а в России, где у власти большевики, мороз крепчает. Ты ведь прекрасно понимаешь, Генна, что в октябре 17-го произошла не революция, а переворот, большевистский переворот, злодеи захватили власть, жалкие лилипуты, пигмеи, которые до сих пор…

Наполнив тарелку, я возвращался к столу, рекомендуя ему отведать фруктов, но Борис и тут не давал увести себя в сторону:

– Да, здесь виноград и киви, а половина населения Советского Союза голодает, ты в курсе дела? Вот когда я в последний раз был в Москве, я видел всё собственными глазами. Нет, ты не можешь себе представить…

– Подожди, Боря, но ты говорил это и год назад…

– Нет, год назад было еще не так мрачно. Сейчас – жуть!

Из-за соседнего столика доносилось только яростное позвякивание чайных ложечек.

Во время того кандидатского турнира Корчному было пятьдесят четыре. Через пять лет ему еще удалось выйти в матчи претендентов и в январе 1991-го даже победить Сакса, но семь месяцев спустя Тимман не оставил ему шансов в брюссельском четвертьфинале; в том матче Корчной не одержал ни одной победы и вообще выглядел бледной тенью яростного бойца, каким был когда-то.

Он всё понял сам и уже в конце карьеры обмолвился, что именно тогда по-настоящему упал его класс. Сказал:

– Знаете, я тут пересматривал свои партии и понял, что именно после шестидесяти сдал, и сдал резко. Дело даже не в том, что проиграл матч Тимману, вообще стал играть много хуже.

Переход в следующую возрастную стадию оказался еще более трудным. Хотя и говорил – «я неохотно уступал возрасту», натура его не хотела смиряться с происходящим: «Почему? И почему со мной?»

Он не был лишен кокетства и, хотя прекрасно видел, как резко снизился уровень его игры, радовался, что им восхищаются как уникумом, продолжающим играть и бороться, несмотря на возраст. Когда на Олимпиаде в Стамбуле (2000) ему сообщили, что в какой-то команде играет его одногодок, пошел проведать «конкурента» и последнее слово оставил за собой:

– Я выяснил, что он родился 17 апреля, так что я всё равно здесь самый старый! – смеялся Виктор Львович.

И хотя морщился, когда собеседники и журналисты уж слишком откровенно лили елей в разговоре, – честолюбия, да и тщеславия не был лишен едва ли не до самого конца.

Когда в 2002 году посетил Молдавию, в кишиневском университете ему присвоили звание почетного доктора. Был горд невероятно, с удовольствием позировал в мантии и шапочке, и с тех пор на конвертах и книжных посылках, приходивших мне из Швейцарии, стояла наклейка: Dr.h.c. Viktor Kortchnoi. А Василия Иванчука, приезжавшего к нему в Волен и удивлявшегося карандашным пометкам в его шахматных книгах, успокаивал: «Когда-нибудь эти книги будут немало стоить…»

Не знаю, как насчет книг, но неиспользованный, хотя уже подтвержденный билет «Аэрофлота» на имя Корчного, на рейс Амстердам – Москва 27 июля 1976 года обошелся мне на недавнем аукционе в кругленькую сумму. Ведь именно с той даты начался новый этап борьбы за мировое шахматное первенство, невиданный дотоле по накалу страстей.

Что же касается книг, у меня осталось немало подаренных им, с подписями, когда и очень теплыми, если только слово «теплый» можно применить к человеку, не жаловавшему аморфных определений.

Наверное, пылится где-нибудь в архивах и другой артефакт, не менее любопытный. Игорь Корчной рассказывал, как на следующий день после того, как отец остался в Голландии, к ним пришли из райкома партии: «Спросили – не взял ли с собой Папик партийный билет. Мы сказали – не знаем. Они стали копаться в его вещах – нашли. Забрали с собой…»

Еще за несколько лет до смерти он утверждал, что заниматься шахматами надо как минимум столько часов в день, сколько длится партия. Тогда же говорил: «Я всю жизнь учусь, и сейчас учусь, я с пятью поколениями в шахматы играл, и всё равно не устаю учиться…»

И продолжал работать еще больше. Казалось, он отменил само понятие усталости, поэтому странно было однажды услышать от него, что в последнее время подустал, даже если объяснение тут же давалось им самим: «Наверное, перезанимался шахматами…»

Когда ему сказали, что Акиба Рубинштейн занимался шахматами триста дней в году, шестьдесят играл в турнирах и только пять дней отдыхал, маэстро задумался. «Такое впечатление, что я занимаюсь шахматами больше Рубинштейна, – задумчиво произнес Корчной. – Даже в те дни, когда я отдыхаю, я делаю это с шахматной доской…»

Без сомнения, ему пришелся бы по душе рассказ известного голландского парикмахера, выигравшего не один международный конкурс: «Я не верю в парикмахера с девяти до пяти, возвращающегося домой к жене с детьми и целый вечер сидящего у телевизора. Я всегда говорю о прическах; это для меня то же самое, что есть и пить, и я уверен, что и через десять, и через двадцать лет буду говорить о волосах и прическах. И не потому, что я нахожу это таким уж приятным, нет, просто это – моя жизнь».

Целеустремленно и упорно, не давая себе ни малейшей поблажки, он проводил за анализом всё время. И делал это не только по необходимости, но и по убеждению: в трудолюбии Сальери он видел не антитезу вдохновению Моцарта, а условие для достижения наилучшего результата.

Несколько десятилетий назад в самом центре Амстердама висел рекламный щит французских сигарет «Голуаз блё», на котором рядом с изображением молодого человека была надпись: «Сегодня я делаю то, что хочется мне самому: я не делаю ничего». И хотя к тому времени я уже бросил курить, мне, как и рекламному французу на щите, тоже хотелось затянуться, но главное – делать то, к чему он призывал: не делать ничего.

Это чувство было совершенно незнакомо Корчному. Пребывать в ничегонеделании он просто не мог, и речь идет не о самом последнем, инвалидном периоде его жизни, а о десяти-пятнадцати годах после шестидесяти пяти, когда он вошел в общепринятый пенсионный возраст.

Внезапно подступившая старость, как бы красиво ни называли ее сегодня «третьим периодом жизни», не стала для него временем размышлений, воспоминаний и праздности. Пословица «и волк остепенится, когда зубов уже нет» сказана не о нем.

Он просто не мог выйти из беспокойного состояния постоянной борьбы, расслабиться, посещать турниры в качестве «свадебного генерала» (как это делали Спасский и Карпов), рассказывать о былом, раздавать автографы, лучезарить… И благородная старость, которая могла бы стать предвкушением вечности, так для него и не наступила.

Сказал как-то:

– Трагедия Таля заключалась в том, что он в двадцать три года стал чемпионом мира. Ему больше нечего было завоевывать.

Самого Корчного эта трагедия не коснулась, но дело было даже не в том, что ему так и не удалось завоевать высший титул. Ему никогда не пришлось испытать блаженного чувства, что просто быть, просто безмятежно существовать иногда приятнее, чем заниматься тем, что он делал всю жизнь: безостановочно играть, к чему-то стремиться, что-то доказывать, кого-то обличать.

Шестеренки, пришедшие в движение в далеком 1944 году, когда он боролся за выполнение нормы второго разряда в ленинградском Дворце пионеров, продолжали вращаться до конца. Остановить или, на худой конец, ослабить их ход он не умел, да и не хотел. И не испытывал удовольствия от того, что можно не думать о проблемах во французской или испанской, не сокрушаться от того, что нет приглашений на турниры, не страдать от грубых зевков, просрочек времени, что можно просто лечь на диван и наконец почитать Достоевского…

Он вошел в собственную старость с приоритетами, бывшими у него самого двадцатилетнего, когда всё в жизни было подчинено шахматам. И продолжал играть, играть, играть, удивляясь, что организм не справляется с уже непосильными для него нагрузками.

Рабам на галерах обрубали большой палец: грести еще можно, а вот бросать копье – уже нет. Игра в шахматы в старости напоминает этот жестокий обычай, но Виктор Корчной пытался бросать копье и с обрубленным пальцем и ужасно раздражался, когда это у него не получалось.

Шахматы были для него укрытием, домом, защищавшим и гревшим его. Теперь в этом доме протекла крыша, обвалилась штукатурка, отсырели стены, но покинуть его он не мог, потому что без этого дома – ему не было жизни.

Позвонил 28 августа 2003 года после опена в Вене, где разделил 17–23-е места, проиграв белыми в последнем туре мастеру, уступавшему ему в рейтинге почти двести пунктов. Был очень возбужден:

– Не знаю, что происходит: я начинаю играть как ребенок. Как ребенок! Вы видели последнюю партию? Да нет, что вы, я не был в цейтноте. ОН, ОН был в цейтноте, у меня было полно времени! ОН волновался и дергался, а я… Я тоже стал играть быстро, как будто я в первый раз сел за доску! Невероятно! Энергия? Энергия у меня есть, мне не хватает нервов. А может, всё из-за того, что я стал играть новые дебюты? Может, в моем возрасте не следует играть новое? Начинать играть новое в семьдесят два года! Вы знаете, если сейчас подобьют бабки, мой рейтинг опустится до 2585… У меня никогда не было такого низкого Эло! Ну при чем здесь Сампрас? Сколько ему лет? А я-то ведь уже больше полувека играю в шахматы. И вообще, почему этот ваш Сампрас объявил, что кончает играть? Мог бы еще продолжать, ну не в Уимблдоне, так в первенстве штата Огайо – или где он там живет? А меня, между прочим, еще в настоящие турниры зовут. И в Греции, где буду играть за Петербург, и в Пловдиве – за Швейцарию…

Впрочем, и выступление два месяца спустя на командном чемпионате Европы в Пловдиве не принесло облегчения. Позвонив 23 октября, снова жаловался:

– Я впадаю в детство! Да что в детство, я и в детстве так не играл. Вы не можете представить себе, насколько я был плох, очень, очень плох. С Аталиком перешел в проигранный пешечный эндшпиль… Сам, добровольно перешел… Нет, цейтнота не было, это у него был цейтнот… А как я проиграл Александрову? О Раджабове уже не говорю – я переиграл его совершенно, но потом что-то произошло и в конце проиграл на 42-м ходу… А с Шировым? Он сделал ход, позиция была примерно равная, схватился за голову и убежал, я же, как ребенок, тут же поддался и отдал фигуру. Такой трюк, знаете ли, он сделал в стиле старых мастеров. А партию, которую я выиграл у бельгийца, видели? Знаете, что он сдался в выигранной позиции? Я думал, что всю партию отлично вел, прямо как молодой, вскрыл линию «g», активность, напор, атака. Так и пребывал в эйфорическом состоянии, пока мне не сказали, что в позиции, где бельгиец сдался, я проигрывал…

Но очередной успех возвращал его, пусть и не надолго, в привычное состояние. В середине июня 2004 года победил в двухкруговом турнире, где вместе с Портишем и Белявским играли молодые венгерские гроссмейстеры. Тут же позвонил, чтобы сообщить:

– Знаете, я выиграл 26 очков Эло.

– Так что ваш коэффициент теперь 2610…

– Да, что-то в этом роде. Маловато, конечно, но хоть взгляд не корежит…

В самом конце того же года и начале следующего набрал 4,5 из 9 в норвежском Драммене (2004/05). Заметил после турнира:

– Играю 120 партий в год, каждый третий день. Эко дело, силы есть, но вот честолюбия уже не хватает…

В действительности всё было наоборот: не хватало сил, а честолюбие у него совсем не уменьшилось. Вспомнилось, как острый на язык Петросян сказал однажды: «С честолюбием Корчного я бы вечно оставался чемпионом мира». В этой шутке тоже объяснение шахматного долголетия Виктора Корчного. Но не полное объяснение. А полное заключается в том, что обручившись с шахматами еще в юношеском возрасте, он играл в них со страстью, с исступлением, и они значили для него больше, чем для кого-либо, кого я знал в мире игры. А знал я многих.

Не только из его поколения, но и из последующего не осталось никого, кто продолжал бы бороться с молодыми, напористыми, наигранными профессионалами, представителями новых, компьютерных поколений. Но и легко ему не было. Расстраивался невероятно после проигрышей, полагая, что можно что-то сделать, чтобы если и не вернуть себя в прежнее состояние, то хотя бы избавиться от непонятно откуда взявшихся просмотров и просчетов.

Сказал тогда же:

– Каждый день после проигрыша я иду на партию с целью отыграться. С решимостью победить или умереть. Изменилось ли что-то во мне за десять, двадцать, тридцать, сорок лет? Вряд ли.

Слоны в старости теряют бивни и предают их погребению. Корчной продолжал волочь свои шахматные бивни до самого конца, не желая понять, что ни талант, ни исступленная работа, ни фанатизм не возмещают того, что уничтожает время. Радости, хотя и случаются, слишком редки, а тренировки лишь отнимают крупицы энергии, необходимой для самого процесса игры. Иногда постоянные интенсивные занятия, может, и вознаграждаются сторицей, но в целом польза от них абсолютно непропорциональна затраченным времени и силам. В его случае, правда, был сильный контраргумент: а для чего еще нужны время и силы?

В старости неизбежно появляется ощущение катастрофы, чувство, что ты выброшен на обочину жизни и никому не нужен. Но, слыша такое от других, трудно смириться с этим, когда приходит твой собственный черед.

Жаловался, позвонив после того турнира в Норвегии:

– Вы видели мои партии? Почему я играю так быстро? В чем дело? Из-за опыта и интуиции, вы говорите. Да нет, другие тоже быстро играют, но чувствуют критический момент, а я вот нет. В чем здесь дело? Как это можно исправить?

23 марта 2006 года ему исполнилось семьдесят пять. Позвонил, начал поздравлять, но он прервал меня и тут же стал говорить о рапид-турнире в Израиле, где играл давеча:

– Понимаете, проиграл первые три партии – ну, думаю, всё, снова катастрофа. Хотел даже выбыть, но как-то превозмог себя и набрал в итоге плюс один!

Когда в сентябре поздравил его с победой в чемпионате мира среди сеньоров (2006), где он сыграл для разнообразия, только пожал плечами:

– Ну, это вы шутите, конечно. Я всем говорю – вот еще турнирчик выиграл… Да и вообще, я против градаций в шахматах: юные, ветераны. Да, я старше других – и что с того?..

Играя рядом с ним два сезона за клуб второй лиги командного первенства Голландии, я видел, что он вкладывал в партию всего себя, как будто речь шла о первенстве мира. А после совместного анализа с партнером, уступавшим ему в рейтинге пунктов четыреста, нередко оставался за доской один и в поисках истины еще долго потихоньку передвигал фигурки. Соперники из голландской глубинки, никогда не видевшие великого Корчного, останавливались около его доски, следя за ходом мысли маэстро, но он не обращал на них никакого внимания.

26 сентября 2009 года играли на выезде в Хенгело, у немецкой границы, и разговаривали всю дорогу. Слух его еще больше ухудшился, нужно было почти кричать, к тому же в нужное ухо, хотя и в этом случае он частенько отвечал невпопад. Согбенный, от автобуса к турнирному залу шел с трудом, останавливался… Но, сев за доску, преобразился и партию выиграл элегантно.

Я смотрел на него с восхищением: кто-то из его коллег ушел из жизни, другие навсегда оставили игру, третьи, уйдя на пенсию, что-то пописывали, вспоминали битвы, где вместе рубились они, или время от времени играли в ветеранских турнирах. И только он один сражался с Хроносом, не давая спуску никому, в том числе и себе.

Как и почти все шахматисты старшего поколения, он пользовался компьютером только как базой данных. Говорил: «Раньше, чтобы сыграть новый дебют, мне только информацию две недели нужно было собирать, а то и месяц. Теперь же хватает получаса…» Но менять методы «ручного» анализа не хотел и смириться с тем, что канули в Лету его шахматы с многочасовым, нередко многодневным анализом одной и той же позиции, с неизбежными дырами в этом анализе, не мог.

Наступившие времена, когда даже заурядная шахматная программа зорче Каиссы самой, не пришлись ему по душе:

– Я компьютер не особенно жалую. Почему? Да главным образом, за его безответственность. Я, например, жертвую ему фигуру за атаку – он: у черных выиграно. Уже через пару ходов оценивает позицию как равную, потом я делаю сильный ход – он: у белых выиграно. Потом опять у черных… Безответственность какая-то! Нет, это не по мне.

Говорилось это, правда, когда шахматные программы были довольно слабыми, но даже потом, когда работа с компьютером стала непременной составляющей подготовки любого профессионала, он так и не научился прибегать к его советам. Да и не хотел: ему не нравилось, что эти машинные анализы лишают игру «лица необщего выраженья», характерного для шахмат, в которые играл он.

Хотя безжалостные факты не мог не признать. На турнире в Амстердаме (2008) вздыхал:

– Молодые уничтожают меня уже в начале партии. Я ведь компьютером, как они, пользоваться не умею. И если молодой человек превосходит меня в дебюте, в миттельшпиле исход партии становится ясным, и мне нечего этому противопоставить.

Старея, замыкался в себе, и если разговор сворачивал на любую нешахматную тему, становился похожим на ребенка, которого оттащили от песочницы. К концу жизни это приняло еще более радикальные формы: он просто не мог говорить ни о чем другом, и замечал это не только я.

На праздновании его восьмидесятилетия в Цюрихе разговорились с Робертом Хюбнером. Немецкий гроссмейстер вспоминал, что сорок лет назад, когда они играли тренировочный матч, с Виктором можно было говорить не только о шахматах. Об истории, политике, литературе, да о чем угодно. В Цюрихе же было видно, что интерес ко всему другому в нем начал угасать и даже околошахматные новости воспринимались им как-то потусторонне, даже их он пропускал мимо ушей. На званом ужине, откровенно скучая, бесстрастно выслушивал комплиментарные спичи, совсем не улыбался, и на лице его было написано: «Давайте вернемся к реальности! Поговорим лучше о новой идее 5.Nа4 в защите Грюнфельда».

Не зная, что подарить человеку, которому исполняется восемьдесят, я преподнес увеличенную и вставленную в рамку нашу с ним давнюю фотографию (Рига 1970). Вглядывался, морщил лоб. Затем спросил: «А кто это?» До сих пор не знаю, шутил ли он, но сын рассказывал, что фотография потом висела на почетном месте в его воленской квартире.

Там же в Цюрихе он преподнес мне свой сборник избранных партий My Best Games. Подписал:

Посмертная слава его заботила, и в последние годы он разговаривал со мной как Гёте с Эккерманом. В начале нулевых годов у нас обоих были контакты с Давидом Бронштейном. Виктор уверял меня, что в самом конце Бронштейн, тщательно подчеркивая отдельные факты своей жизни, старался совсем не касаться других и говорил с ним так, будто редактировал страницы собственной биографии. Похожее чувство было и у меня, когда я общался с самим Корчным.

Пока речь подчинялась, терпеливо отвечал на мои вопросы о давних временах; как это часто бывает у стариков, он помнил далекое прошлое с большей ясностью, чем события последнего времени. Он мог во всех подробностях рассказать, кто и как играл в юношеском первенстве страны 1947 года, или положение перед последним туром в его первом полуфинале чемпионата СССР (1949), но резкость сбивалась, когда заходила речь о турнирах XXI века: было ли это на Олимпиаде в Стамбуле в 2000-м или в Дрездене в 2008-м?

Иногда честно говорил: не помню. Но в характеристиках шахматистов не делал скидок ни на возраст, ни на болезнь. Шахматы были для него выше даже такой мелочи, как смерть, и об ушедших говорил так, будто они еще живы. И дело было не в том, что некоторые некрологи он читал не без удовольствия, а в отношении к шахматам, являвшимся для него смыслом существования.

И если я спрашивал его о ком-либо, то мог быть уверенным, что Корчной не отделается ничего не значащими словами. В октябре 2007 года он был в Голландии, и у нас зашел разговор о Пауле Кересе. Виктор, с жаром:

– Я знаю, вы были недавно в Эстонии у вдовы Кереса и разговаривали с ней. Я с ней тоже разговаривал – и считаю, что она полностью индоктринирована советскими идеями. Полностью! Когда я сказал, что Керес так до конца и не стал советским человеком, она встала на дыбы: да что вы такое говорите! И обиделась даже. Сама же она – настоящий советский человек. А как она стала защищать выбор Кересом Толуша! Как будто он сам его секундантом своим выбирал! И в 1953 году, когда Толуш со своим лучшим другом Постниковым – главой делегации, кагэбэшником – был на турнире претендентов, он ведь Кереса не предупредил, что Керес со Смысловым ничью должен делать по плану советских. Белыми! Когда Керес конкурировал с ним! Толуш был сначала с Постниковым и советскими, а потом уже – с Кересом. А вдова его до сих пор не понимает, что Керес был другой, другой. Он и в поведении был другой, и в одежде, и в манерах, во всем. Даже в том, что в гостинице всегда сам заправлял свою постель, тогда как советские предоставляли это горничным – как же, мы ведь советские!

Но обычно раньше или позже переводил разговор на сегодняшний день – на новинку, примененную в недавнем турнире, или на пункты Эло: «Я давеча в Биле 13 очков рейтинга прибавил». Особенно жаловался на отсутствие приглашений: «Тимман уже который год подряд в Мальмё играет, а я вот только однажды сыграл, а потом почему-то не зовут…»

Нет сомнения, что постоянное волнение во время игры, бесконечные переезды и перелеты, нередко и трансатлантические, не шли на пользу его здоровью. Но они же подарили ему неизмеримо больше, чем несколько лишних лет, которые, возможно, выпали бы ему, если бы он вел образ жизни, обычный для людей его возраста.

Однажды я осторожно очень спросил, зачем ему понадобился какой-то опен с неважными условиями, да еще бог знает где.

– Да у меня приглашений нет! – тут же воскликнул Виктор. – Перестали приглашать в приличные турниры, а где же мне еще играть? Раньше телефон звонил не переставая, а теперь гробовая тишина…

Он не мог не понимать, конечно, что даже на второстепенные турниры его приглашали из-за громкого имени, реноме. Вздыхал: «Раньше мне аплодировали за результаты, а теперь – за мой возраст и былые заслуги…» Так было, к примеру, и в том же Драммене, – ведь публике всегда интересно посмотреть на соперников, разница в возрасте между которыми составляет шестьдесят лет: Виктор Корчной и Магнус Карлсен.

В конце начал соглашаться на турниры калибра тех, в которых играл в самом начале карьеры. Трудно сказать, что испытывал Корчной, встречаясь с шахматистами, значительно уступавшими ему в классе, но на вопрос, интересно ли ему с ними играть, отвечал: «Более того, они даже не представляют, с каким нетерпением я ожидаю встречи с ними!»

Не думаю, чтобы он лукавил. Корчной никогда не приходил на партию, чтобы отбыть ее как повинность, хотя о таком может порассказать любой профессионал. Любой. Кроме Корчного.

Когда он в третий раз выиграл чемпионат страны (1964), обогнав второго призера Бронштейна на два очка, ему милостиво разрешили сыграть в зарубежном турнире среднего уровня – мемориале Асталоша (1965). Но и там каждую партию Виктор играл как партию жизни и, набрав в итоге 14,5 из 15, опередил ближайших преследователей на 5,5 очка!

В день восьмидесятилетия перед торжественным ужином давал сеанс с часами на десяти досках. Выглядел плохо: больше обычного набрякшие мешки под глазами, один глаз почти закрыт, в руке – трость, на которую тяжело опирался, подходя к очередному столику. Помню, я спросил еще у организаторов: «Почему сеанс с часами? Трудно ведь!» Объяснили: «Пару дней назад давал обычный сеанс на тридцати досках – так шесть с половиной часов продолжался! Думаете, ему легче было?..»

Выиграл восемь партий, две проиграл. Сдаваясь в одной из них, не подал руки победителю, только пожал плечами: «You won…» – и заковылял дальше. В другой – просто стал обходить проигранную позицию стороной, позволяя швейцарскому тинейджеру самому убедиться, что ходов больше не будет.

Когда организаторы юбилея спросили, какой подарок он хотел бы получить, был краток: «Сыграть в каком-нибудь турнире». Попросили уточнить, где именно. Ответил, что ему совершенно всё равно. Так через три недели он очутился в Сан-Себастьяне. Приглашением был доволен невероятно, и когда мы говорили в очередной раз, первым делом сообщил об этом. И на вопрос «а кто играет-то там?» ответил: «Понятия не имею!»

Апрельский турнир в Сан-Себастьяне (2011) оказался совсем не сильным, но делать ходы просто так – «рукой», как Смыслов – он не умел никогда, играл с полной выкладкой, но на сей раз запротестовал не справившийся с такими перегрузками организм. Был в ванной, и вдруг всё поплыло, поплыло… Упал, повредил два ребра. Потерял сознание на некоторое время. Похоже, инсульт.

Но вот незадача: через десять дней намечен матч в Сент-Луисе с Беном Файнголдом, американским гроссмейстером далеко не первого эшелона. Едва оклемавшись, рвался в бой: «Всего-то ничего – четыре классические партии, четыре рапида и четыре блица». Позвонил:

– Не чувствуете ли странностей в разговоре?

– Да нет, вроде, не чувствую…

– Точно ничего не заметно?

– Да нет, не слышу…

– Вот и я говорю: почему бы и не поехать?

– Но ведь перелет тяжелый, да и играть потом надо, Виктор… Да и таблетки вы же до сих пор принимаете. Мысли расплываться будут, концентрация потеряется…

– А у меня мысли и в нормальном состоянии расплываются – мне восемьдесят уже! Вот я и думаю: ехать надо!

Только категорический запрет врачей заставил его отказаться от тяжелого путешествия.

Но уже летом он был снова в строю… Звоню 27 октября 2011 года, чтобы пожелать успеха в Греции, где через неделю начинается командный чемпионат Европы.

– Да, еду, действительно еду в Грецию. Кстати, а что там за турнир такой?

Огорошил вопросом, но объясняю.

– А-а-а… Понятно, понятно. А мы, знаете ли, три недели назад как переехали. Куда? Да в центр Волена, совсем недалеко. Единственная разница – квартира у нас теперь с сервисом, как это, бишь, по-русски будет? Ну, там, где старые люди живут и умирают время от времени, вот в такую мы и переехали. Да как же это будет по-русски?..

– Богадельня, что ли?

– Кхе-х… Кхе-х… Да вот именно. Именно – богадельня! Хотя и устроенная очень, ничего не скажешь, квартира просторная, трехкомнатная… В доме в любой момент можно воспользоваться медицинской помощью… Мы три недели назад как переехали, так до сих пор не можем с вещами разобраться… Но вы ведь позвонили, чтобы узнать что-то, с каким-то вопросом. Задавайте, задавайте. Как в Чехии в прошлом году было, в Марианских Лазнях? Да неплохо было, только играл я скверно… Совсем время не контролировал, а однажды просто-напросто заснул. Даже дважды! Играя с женщинами! И просрочил время! В одной партии заснул на двадцать минут, в другой на семь – и тоже просрочил время… в лучшей позиции!

Но тут же дал объяснение:

– А потом удивляются, почему у меня рейтинг низкий. Сплю много и не вовремя!

Рассказал ему некстати о каком-то ветеране, задремавшем во время игры и проснувшемся от аплодисментов. Во сне тому показалось, что партию он красиво выиграл и реакция публики относится к его победе. Когда старик встал, чтобы раскланяться, соперник вернул его на землю, предложив сделать ход. «Партия закончилась, и разбирать ее я не стану», – заявил обиженный ветеран.

Выслушал мой рассказ без особого энтузиазма и, выдержав паузу, перевел разговор на вариант с 5.Bd2 в Грюнфельде: «Кто бы мог подумать, что такой невзрачный ходец может поставить перед черными определенные проблемы…»

Даже в преклонном возрасте у него сохранились бескомпромиссность, заряженность на борьбу, жажда победы. Качества эти вместе с фантазией присущи молодости и с годами обычно пропадают; всё теряет прелесть новизны, накапливается опыт, почти ничто не возбуждает воображение и не подстегивает к творчеству. С Корчным было по-другому. От него никогда не исходил затхлый дух благоразумия и осторожности, присущий всем старикам, и даже в самом конце его миновали робость, зажатость, экономия энергии и осмотрительность. Единственным, чем он мало отличался от большинства ветеранов, было пренебрежительное отношение к молодым, даже неприязнь к ним, к их шахматам, к их манере игры, к их быстрым успехам.

Старики всегда, во все времена очень неохотно уступали место молодым. Грусть по ушедшим дням нередко оборачивается ворчанием и осуждением: если собственную молодость не вернуть, появляется неприязнь и зависть к чужой. К невероятному напору, высокомерию, бесшабашности, безоглядству – всему, что было свойственно когда-то им самим.

И Стейниц, и Тарраш поначалу крайне скептически относились к молодому Ласкеру, и новому чемпиону мира понадобилась целая серия побед, чтобы завоевать их признание. Так, подводя итоги эпохального турнира в Гастингсе (1895), Тарраш писал: «Третий призер Ласкер впервые доказал, что он тоже очень сильный игрок. Все его предыдущие успехи были чересчур раздуты беспримерной рекламой…»

Тигран Петросян называл молодых «детьми Информатора», прямо связывая их успехи с отсутствием настоящего таланта и начетничеством. Скептически относились к лидерам новых поколений и Геллер, и Тайманов, любивший повторять «всё то ново, что хорошо забыто» и нередко вздыхавший: «Этих ребят бы в какой-нибудь чемпионат СССР – им показали бы, где раки зимуют!»

Давид Бронштейн не раз говорил: «Молодые звезды танцуют на наших могилах, в то время как мы еще живы! Живы! Они взяли наши шахматы, присвоили наши мысли, они играют одни и те же, изученные вдоль и поперек позиции, эксплуатируя имидж шахмат как суперинтеллектуальной игры, игры королей. Послушать иных звезд, так до них никто ничего не понимал в шахматах. И вообще, не пойму, почему я должен что-то доказывать молодым шахматистам, я могу их учить!»

Даже Таль после сорока стал без особого уважения говорить о молодых, хотя и облекал мысли в более нейтральную форму: «Пусть они докажут за шахматной доской, что лучше, тогда – пожалуйста. Тогда мы уступим свое место. А так – с какой стати?»

И, играя с молодыми, был особенно строг и проверял их до последнего. Недоумевал, почему постоянно уступает Ясеру Сейравану (Таль проиграл американскому гроссмейстеру четыре безответные партии). «Стои́т себе на месте и ничего не хочет, в чем здесь дело?» – удивлялся Миша. А еще помню, как он, наблюдая за партией Тони Майлса, выигравшего тогда несколько крупных турниров, отвел меня в сторонку и прошептал: «Оптимистичный патцер».

Корчной тоже не хотел согласиться, что шахматы изменились, что молодые сегодня играют не просто много плотнее, но и несравненно лучше, чем в его время.

Несчастье, как известно, бывает двух видов: наши неудачи и удачи других. В конце жизни он испытал в полной мере оба эти несчастья. И если причиной первого был сам Корчной, его собственный возраст и состояние здоровья, имя второго – Магнус Карлсен.

Именно норвежец вызывал у него наибольшую неприязнь. «Знаете, я не очень высокого мнения о Карлсене. На редкость слабый игрок, везунчик, мало что понимает в стратегии», – коротко охарактеризовал Корчной одного из победителей супертурнира в Вейк-ан-Зее (2008), юношу, которому за два месяца до этого исполнилось семнадцать (!).

В другой раз сказал:

– Да, я отличаюсь от норвежского гения. Я играл и играю в «открытые» шахматы, а он – в «закрытые». Вы знаете, кого мне Карлсен напоминает? Таля!

– Как Таля?!

– Да, Таля! Не манерой игры, хотя он подчас рискует, как никто не рискует на его уровне. Но главным образом тем, что вынуждает своих соперников делать ошибки. Он знает что-то, что заставляет их ошибаться! Таль в молодые годы тоже обладал этим качеством: заставлял своих противников ошибаться.

А в другой раз вызвал всеобщее недоумение, поместив Карлсена в одну группу с Талем и бразильцем Мекингом:

– Что у них общего? Какое-то понимание шахмат, невероятная сила воли и огромная гипнотическая сила. Вообще, происходят невероятные вещи. Например, Карлсен всегда вытягивает на жеребьевке первый номер (?!?! – Г.С.). Может быть, это о чем-то говорит? Имеет ли отношение этот факт к шахматам или не имеет? Да и ходы его мне трудно угадать. Вроде они неплохие, но в то же время – рассчитаны на то, что противник будет играть слабо. Его считают гением; вероятно, у него скоро будет рейтинг 2900, но это не совсем шахматная игра! Да, так я думаю. Может быть, другие просто задыхаются от восхищения его игрой, я – нет!

Вечер 30 января 2013 года. Только что закончился турнир в Вейк-ан-Зее. Звоню, спрашиваю его: «Как вы думаете, Виктор, кто выиграл?» Он, поколебавшись: «Каспаров?» Гарри оставил игру восемь лет назад, но характерна проговорка. О том, как он следил за текущими шахматными событиями в последнее время, говорит и его реакция месяц спустя:

– Что? Турнир претендентов? В Лондоне? Через неделю?! В первый раз слышу! А кто там играет? Так. Так… Господи, а этого-то за что пустили?!

Перечисляя участников, я оговорился и сказал «Васильчук», соединив имя и фамилию львовского гроссмейстера. А Юрий Васильчук был простым московским мастером поколения самого Корчного, чем и объясняется его изумленное восклицание.

Но тем вечером не стал ничего ему объяснять, просто назвал имя победителя Вейка-2013. Он снова начал охать, что-то говорить о психологическом воздействии, оказываемом Карлсеном на соперников. Расстроенный, обещал перезвонить на днях и всё объяснить в подробностях. Но не перезвонил.

В обоих матчах Карлсена с Анандом (2013 и 2014) страстно болел за индийца. Говорили за пару месяцев до начала первого, ченнайского матча.

– Карлсен фаворитом считается? Не знаю, не знаю… Думаю, Ананд хорошо подготовится и выиграет несколько партий благодаря домашней подготовке. Говорил об этом не раз, и сейчас повторю: там что-то не то, химичит парень…

Позвонив 17 ноября 2013 года, когда на матче был выходной день, Виктор начал объяснять что-то по поводу 4-й партии, текст которой нашел в швейцарской газете. Не дослушав, я спросил, знает ли он, как закончились 5-я и 6-я партии. «Не знаю». Сказал ему о поражениях Ананда. Ахнул. Подсыпая соль на раны, продиктовал ему концовку ладейного эндшпиля 6-й партии. Расстроился и даже запричитал:

– Как такое может быть? Невероятно! Невероятно! Вы можете объяснить, как такое вообще может быть?..

– Вы понимаете, конечно, что теперь матч решен, что имя нового чемпиона мира…

– Да нет, о чем вы говорите! – прервал он. – Ведь у Карлсена дебюта нет. Нет дебюта! Ананд еще может выиграть следующие две партии, а там еще бабушка надвое сказала. Ему только надо с психологом поработать…

– Как с психологом? Прямо сейчас, во время матча?! Не поздно ли?

– Никогда не поздно! Пусть Ананд с психологом поработает и играет себе. Ничего еще не ясно!!

Через два дня, уверенный, что его точку зрения разделяет каждый, снова звонит:

– Передайте всем, что Карлсену нельзя предлагать ничью, он расценивает это как проявление слабости, это лишь придает ему еще больше энергии и уверенности.

– Всем – это кому?

– Но вы же пишете в журналы, видитесь с людьми… А матч не кончен еще. Матч только тогда кончен, когда последняя партия кончается. Бывает, что и обратно всё идет…

– Ну, это всё эмоции, Виктор, а факты говорят о другом. Они очень просты: выигрывает матч тот, кто первый наберет 6,5 очка, и Карлсену набрать их значительно проще, чем его сопернику…

Выслушал. Но снова стал давать советы Ананду, полагая, что «все, кому дороги шахматы», должны быть на его стороне:

– А почему Ананд не берет тайм-аут? Передохнуть, в себя прийти…

Объясняю, что играют сейчас по другой системе: два дня – выходной, и никакие тайм-ауты не предусмотрены. Он снова:

– Можно и в выходной посоветоваться с психологом, поработать с ним…

Звонок 18 февраля 2014 года. В телефоне голос Корчного. Говорит с трудом, короткими фразами, чаще вообще односложно. Просит сообщить результаты турнира в Цюрихе, завершившегося две недели назад. Говорю. Огорчается:

– Снова Карлсен? Ничего… не понимаю. Вот был… Алехин. Был… Ботвинник. Был… Фишер. Каспаров. Посмотрев их партии… хотелось следовать их идеям. А посмотрев партии Карлсена… его идеи… проводить не хочется…

Позвонил ему 3 июля того же года. Спросил, знает ли, кто выиграл пару недель назад в Дубае чемпионаты мира по рапиду и блицу.

– Нет. Не знаю.

– Ну, попробуйте угадать.

Он – неуверенно:

– Карлсен?..

– Именно!

– Удивительно! Невероятно… Не-ве-роятно! Но он, мне сказали, в партии с Костенюк брал ходы обратно. Да-а-а, брал ходы назад.

– Да нет, это в Москве было, я сам видел. Она ему указала, что он сначала за другую фигуру взялся, и он сразу сдался.

– Ну, всё равно… Пытался, значит…

Перед вторым, сочинским матчем Карлсен – Ананд тоже считал, что у индийца есть неплохие шансы, снова говорил, что надо избавиться от комплекса Карлсена, сделать ставку на дебют, поработать как следует с психологом.

Почему он был так настроен против Карлсена? В чем причины такой антипатии? Может быть, партии норвежца, где технического брака меньше, а плотность ходов больше, чем у кого-либо, раздражали его? Или стиль чемпиона мира, напоминающий манеру молодого Карпова, был особенно неприятен для Корчного? Может, в этом разгадка? Или же Карлсен явился для него квинтэссенцией, символом новых, очень жестких шахмат, где долгое время идет перетягивание каната и реализуется даже совсем маленькое преимущество?

Правда, в одном интервью, когда журналист спросил о причинах его непримиримого, часто и несправедливого отношения к молодым, Корчной откровенно признался, что, может быть, здесь имеет место просто заурядная зависть: они играют много лучше его самого, когда он был в их возрасте.

В другой раз был еще более конкретен: «Я завидую Карлсену! Он всех выносит одной левой, это действительно невероятно. Мне, чтобы достичь этого уровня, потребовалось много лет тяжелой работы, а ему всё достается легко. Конечно, Карлсену кое-чего не хватает – например, эстетических ходов. Вместо этого он побеждает, используя самые неприглядные ходы, чего у Каспарова никогда не было».

Спорная мысль. Быть может, отсутствие, по мнению Корчного, «эстетических» ходов у Карлсена как раз свидетельствует о глубоком проникновении в природу шахмат. Ведь наши эффектные ходы и блестящие комбинации говорят о грубых ошибках соперников, а сегодня, чтобы раскачать ничейный маятник, требуется тонкая и зачастую нудная подготовительная работа.

Ссылка же на Каспарова не случайна. Когда у Корчного спросили о самом сильном шахматисте XX века, он сразу сказал: «Каспаров». А на вопрос о тройке лучших ответил: «Каспаров! Каспаров!! Каспаров!!!»

Перед их первой встречей на Олимпиаде в Люцерне (1982) Корчной заявил журналистам, что он «покажет мальчику, как надо играть в шахматы», но… уступил в грандиозной битве. И хотя затем ему удалось одолеть Каспарова в 1-й партии матча претендентов (Лондон 1983), этот успех остался единственным, тогда как Гарри одержал над Виктором добрых полтора десятка побед. Может быть, этим фактом, а не только выдающимися спортивными и творческими достижениями тринадцатого чемпиона мира объясняется столь эмоциональная реакция Корчного?

Во время восхождения Ананда в девяностые годы Корчной пренебрежительно отзывался об игре молодого индийца, но суровая реальность (Ананд: «Я выиграл у него всухую дюжину партий, и после каждой из них он сообщал мне, что я не имею понятия о шахматах») заставила его в нулевые стать горячим поклонником Виши.

Магнусу только-только исполнилось четырнадцать, когда Корчной добился победы в единственной партии между ними. Не исключаю, что в случае их дальнейших встреч с прогнозируемым результатом его мнение об игре норвежца тоже изменилось бы. Но сыграть им больше не довелось, и проверить эту гипотезу невозможно.

«Я жить устал – я прозябать хочу», – писал поэт, настигнутый старостью и смирившийся с этим. Прозябать? К Виктору Корчному это не относилось. Пусть другие прозябают, если им так нравится. Не желая уподобляться старому псу, который уже не может грызть настоящего и облизывает прошлое, он хотел не только жить и играть в шахматы, но и посмотреть, чем же молодые так уж хороши.

Считается, что в шестьдесят лет человеку много легче уступать молодым, чем в тридцать. Корчной не хотел уступать молодым ни в шестьдесят, ни в восемьдесят – и, хотя не уставал повторять, что у него уже нет амбиций, продолжал яростно биться с ними.

Нередко говорил, что молодым есть чему у него поучиться, что он продолжает играть, чтобы передать им свои знания и опыт. На самом-то деле все знали, как ветеран передавал молодым свой опыт: старался как можно больнее их прибить!

На командном чемпионате Европы в Батуми (1999), закончив игру, часами бродил по залу, останавливаясь у наиболее интересных партий. Наблюдая, как Люк ван Вели уже после контроля ход за ходом выпускает огромный перевес в поединке с Алексеем Федоровым, наклонился ко мне и прошептал:

– Молодые устают. Устают быстро молодые…

А после матча с Русланом Пономаревым в Донецке (2001) говорил:

– Ошибается, ошибается в эндшпиле семнадцатилетний Пономарев, а всё потому, что устает сильно к концу партии. С чего бы это?

На турнире в Вейк-ан-Зее (2008), готовясь к партии с Тимманом, заметил:

– Сдает, сильно сдает Ян к последнему часу игры. Так что я решил замотать его, поддерживая напряжение до конца.

Замотать? Поддерживая напряжение? Разница в возрасте между ними составляла ровно двадцать лет.

В том же Батуми сказал ему после партии с Андреем Истратеску:

– Вы хорошо играли сегодня.

– Хорошо-то, хорошо, но Истратеску рано сдался, – не принял комплимента Корчной. – Не дал мне продемонстрировать технику, а жаль. Молодые могли бы у меня кое-чему поучиться. Да-а-а, не дал мне технику продемонстрировать Истратеску…

Техника техникой, но самым радостным моментом для него была живая, ощутимая, реальная победа. Когда после нескольких поражений ему удалось-таки одолеть Фабиано Каруану (Гибралтар 2011), весь светился от счастья и не ленился комментировать этот выигрыш в журналах и на сайтах: «До этого я несколько раз проигрывал ему, но не понимал, в чем его сила и почему я вообще проигрывал. На этот раз я смог показать, что я еще могу его победить!»

И в той или иной аранжировке во многих интервью его последнего периода звучал мотив: «Закончить карьеру, став чемпионом мира, – это для Бобби Фишера, но не для Виктора Корчного. Я доволен и без титула чемпиона. Я хочу играть в шахматы и побеждать молодых игроков!»

В противостоянии Каспаров – Карпов он всегда был на стороне Каспарова. Рассказывал:

– В дни первого матча между ними дал Каспарову телеграмму с наставлениями – как играть, какой тактики придерживаться, каких позиций избегать, а в какие, наоборот, стараться его завлекать. Времена были еще советские, поэтому подписался – Дядя…

Но когда в марте 2005-го его герой объявил, что оставляет шахматы, счел это дезертирством с поля боя:

– Ведь мальчишка еще, сколько ему там – сорок один? Сорок два? Смешно! Послал ему факс такого содержания: «Под личным давлением Путина Илюмжинов отменял все Ваши матчи. Теперь Путин может торжествовать полную победу!»

Я пытался объяснить, что сейчас другие времена, что интенсивность игры возросла невероятно, что в возрасте, когда он впервые отобрался в финал чемпионата страны, Каспаров стал уже чемпионом мира. Не соглашался:

– Ну и что? Да я за свою жизнь больше турниров сыграл, чем кто-либо вообще, так ведь играю еще!

Не обнаружив меня на традиционном блицтурнире в голландском Дордрехте, где сам играл едва ли не до последних лет, спросил у Тиммана:

– Что-то я Сосонко не вижу. Он что, уже в старики записался?

Формула боя в том турнире была такая: 33 (!) тура в один день, с получасовым перерывом на ланч. Тем же вечером позвонил мне:

– Кстати, отчего вы в Дордрехте никогда не играете? Размялись бы, там же по пять минут играют.

А мое окончательное решение оставить практическую игру со ссылкой на недостаток энергии, отсутствие мотивации и подобную чепуху, осудил, не желая даже слушать. Нет, надо продолжать играть, несмотря ни на что! Играть и не задумываться о таких пустяках, как смысл жизни: какое всё это имеет значение по сравнению с наступлением армады черных пешек на ферзевом фланге в варианте Мак-Кэтчона!

Несколько лет спустя, зная, но не желая знать, что я уже давно прекратил игру, советовал:

– А почему бы вам не сыграть в Гибралтаре? Хоть и швейцарка, но состав сильный и, чтобы прилично выступить, не надо выигрывать каждую партию. А там, глядишь, и рейтинг можно наварить…

Любители, плохо представляющие себе степень напряжения в партиях больших мастеров, приводили его в качестве примера: «Посмотрите, вот Корчной ведь еще играет». Они не понимали, что дело здесь не только в мастерстве и таланте: его искусству полной отдачи шахматам всего себя без остатка так же невозможно обучиться, как взрослому человеку, при всем желании, – вырасти хотя бы на один сантиметр.

«Когда он сидел за роялем, он явно не воспринимал ничего окружающего… Мускулы его лица напрягались, и вены набухали, безумный глаз вращался еще более безумно, губы дрожали; он выглядел, как чародей, охваченный демонами, которых сам вызвал… И, учитывая его глухоту, он, конечно, не мог слышать всё, что играл». Сказанное очевидцем о великом Бетховене можно в ретроспекции на шахматы повторить и о Викторе Корчном.

В семьдесят пять лет он играл на Олимпиаде в Турине (2006) и в 12-м туре встретился с филиппинцем Марком Парагуа, который был моложе его более чем на полвека. Отойдя от столика, Виктор открыл бутылочку сока, жадными глотками выпил половину и, не отводя взора от положения на доске, завинтил крышку. Потом все-таки решил допить до конца, но бутылка не давалась. Не отрывая взгляда от позиции, он впивался зубами в крышку, долго нападал на нее с разных сторон, пока не понял, в чем дело. Сняв крышку, осушил бутылку мощным глотком, со стуком поставил ее на столик и, по-прежнему неотрывно глядя на позицию, сел за доску.

Там же в Турине перед началом 11-го тура главный судья зачитал заявление: Корчной настаивает, чтобы ему не мешали играть и прекратили просить у него автографы во время партии. Объяснение лежало на поверхности: он проиграл дважды кряду и был совершенно вне себя.

Когда он пребывал в таком состоянии, ему вообще лучше было не попадаться на глаза. Очевидец вспоминает, как на одном из турниров в Швейцарии (2006) местный любитель обратился к маэстро с просьбой об автографе. Момент был выбран крайне неудачно: Корчной только что проиграл партию, но проситель об этом, наверное, не догадывался.

– Если бы за каждый автограф я просил 50 центов, я был бы сейчас богатым человеком! – сообщил Виктор ошарашенному любителю, наотрез отказав в автографе.

Если Бронштейн порицал молодых в своих книгах и интервью, то Корчной сбрасывал негативные эмоции сразу после загубленной партии, а порой и во время игры, разражаясь гневными репримандами и беспощадными комментариями в адрес годящихся ему во внуки соперников. Мог сказать кому-нибудь прямо в лицо: «Вы – партнер для сеанса». Или: «Я и сам так играл, когда у меня был первый разряд».

Думаю, причина была не только в раздражении на соперников, когда его дела на доске принимали дурной оборот. Не меньше раздражался он и на самого себя. Причем это чувство дискомфорта охватывало его уже во время партии, нарастало, и под конец, пытаясь освободиться от него, Виктор выплескивал всё свое недовольство на партнера.

Знавший об этом израильский гроссмейстер Илья Смирин очень удивился, когда после победы над Корчным (Дрезден 1998) услышал от него: «Неплохо играете, молодой человек». Правда, после короткой паузы маэстро добавил: «На цейтнот». И высказался в том смысле, что Илья ничего не понимает в своей староиндийской и что жертва пешки была бездарной…

В последние годы переживал поражения еще болезненнее. Зачастую не только не поздравлял соперника с победой, но и разносил того в пух и прах вообще без всякой причины. В сердцах высказывал молодым коллегам всё, что думал не только об их игре, но порой и о них самих. Немало свидетельств таких вспышек гнева маэстро до сих пор можно найти в ютьюбе.

Немецкий гроссмейстер Михаил Прусикин вспоминает: «Виктор Львович был известен крутым нравом. Я сам не раз присутствовал при том, как он после незаслуженных, по его мнению, поражений объяснял не последним шахматистам, что играть они не умеют и вообще должны поискать себе более подходящее занятие. Поэтому к концу партии (Швейцария 2005. Прусикину удалась стремительная атака. – Г.С.) я уже начал опасаться громов и молний, которые неизбежно обрушатся на меня по ее окончании. Но ничего подобного не произошло – Корчной подал руку и молча удалился, оставив меня один на один со свалившимся на меня счастьем красивой победы над великим шахматистом. Знающие люди потом подтвердили мне, что реакция В.Л., вернее, ее отсутствие, была высшей формой признания, доступной Корчному».

Даже зная на собственном опыте о немалых психических и эмоциональных перегрузках во время игры, молодые только теоретически могли представить себе, как влияли перегрузки на человека его возраста. Но надо отдать им должное: вздорный старик казался им чудаком из далеких, канувших в Лету доисторических шахмат, и в подавляющем большинстве случаев они ничего не отвечали маэстро, молча снося его эскапады.

На турнире «Молодость против опыта» (Амстердам 2008) Каруана, которому только-только исполнилось шестнадцать, дважды победил Корчного. Я присутствовал на обеих партиях и помню, как Фабиано стоически, не проронив ни слова, перенес словесные водопады, обрушенные маэстро по поводу его игры в этих партиях и вообще перспектив в шахматах.

Нередко перед тем, как сделать ход, он поджимал губы, удивленно-презрительно поднимал брови, пожимал плечами и небрежно брался за фигуру, с недоумением покачивая головой. Нет сомнения, что такие гримасы мэтра оказывали психологическое воздействие, особенно на молодых. Волей-неволей его соперник спрашивал себя: не был ли грубой ошибкой мой последний ход? А то и – не зевнул ли я ферзя?! В последние годы, сделав ход, смотрел на соперника с выражением – этого ты уж точно не ожидал! Или совсем по-детски – ну что, съел?

Трудно сказать, делалось ли это осознанно, хотя в рекламном ролике молока Виктор прекрасно сыграл роль самого себя в партии с… коровой, блестяще воспроизведя собственную мимику во время игры. Правда, когда дела в партии складывались неважно и его беспокоила позиция на доске, он прекращал или почти прекращал свои мимические экзерсисы.

Фридрих Ницше писал о «божественной злобе, без которой немыслимо совершенство». У Набокова где-то мелькает персонаж, у которого слишком добрые для писателя глаза. «Писатель должен быть сукиным сыном», – вторил ему Эзра Паунд. Беспощадным сукиным сыном должен быть и шахматист, стремящийся к наивысшим достижениям, и Корчной тоже часто повторял: мне спортивной злости не занимать.

Глядя на него, порой можно было усомниться, только ли спортивной, и начать сомневаться в конфуцианской идее, что каждый человек рождается добрым и только обстоятельства могут изменить черты его характера.

В январе 2008 года он играл в двухкруговом ветеранском турнире в Вейк-ан-Зее (Портиш, Любоевич, Тимман, Корчной). Через два месяца ему исполнялось семьдесят семь. После выигранной партии блистал: обожая анализировать на публике, зачастую обращался к окружавшим столик коллегам, журналистам или просто любителям. Но с шутками и прибаутками анализируя партию вместе с соперником, не замечал, как его замечания становятся едкими, саркастичными, когда и на грани фола, порой и переходящими эту грань. Слушая Виктора, я думал, что иногда ему следовало бы позволять своим мыслям оставаться мыслями, без того, чтобы переводить их в речь, и сама собой вспоминалась библейская мудрость – «ты молчишь лучше, чем говоришь».

Шотландский гроссмейстер Джонатан Роусон дал ему такую характеристику: «Многие, восхищающиеся Корчным как шахматистом, не особенно любят его как человека. Он известен своей несдержанностью, грубостью и тяжелым характером. Мои личные отношения с ним были исключительно корректными и приятными, но у него такая репутация, что я не удивлюсь, если он оскорбит и меня. Вероятно, это когда-нибудь произойдет».

Роусон вспоминает, как играл с ним в одном турнире на острове Мэн (2004). Склонившись к партнеру, погруженному в раздумья, Корчной вежливо спросил: «Вы говорите по-английски?» Получив утвердительный ответ, маэстро задал незатейливый вопрос: «Тогда почему вы не сдаетесь?»

Подчеркивая, что это был еще относительно мягкий инцидент и что на счету Корчного немало более грубых выпадов, Роусон заключает: «Мы знаем, что у него задиристый характер. Иногда яд, стекающий с его языка, кажется бессмысленным, но, может быть, этот яд неразделим с его сущностью и является частью его шахматной силы. Ведь характер человека – это не просто арифметическая сумма всех его черт, и хорошее очень часто неотделимо от плохого. В своей книге Корчной рассуждает о важности психологической решимости во время игры. Он, без сомнения, заряжен такой психологической решимостью мощнее, чем подавляющее большинство шахматистов, и я полагаю, что об этом свидетельствует всё его поведение. Как бы то ни было, я спрашиваю себя: а хотели ли бы мы иметь другого Корчного?»

Прекрасно сказано! Если вы были поклонником Корчного, вам ничего больше объяснять не нужно, если же не были – никакое иное объяснение феномена Виктора Корчного не поможет.

Однажды в разговоре с Анишем Гири речь зашла о Корчном, и я заметил, что маэстро неважно себя чувствует. Юный гроссмейстер не удивился: «Так ему ведь уже девяносто!» Когда я поправил – не девяносто, а восемьдесят, Аниш тут же согласился: «Ну, восемьдесят…»

Для молодых старость не знает градаций – старый и есть старый. Но старики, если им посчастливилось достичь очередного рубежа, знают: семьдесят пять – не семьдесят, а восемьдесят – не семьдесят пять.

Гордясь своим возрастом, Корчной одновременно и полностью его отрицал. Он не желал смириться с тем, что безразличное ко всему время не останавливается, что ему стукнуло уже семьдесят пять и не успеет он оправиться от ужаса, как тут же будет восемьдесят. И самое страшное, что процессы старения беспрерывны, а время мчится и мчится, нанося удары по всему организму и ни на миг не давая возможности перевести дух.

Принадлежа к не такому уж редкому типу стариков, думающих, что при правильном образе жизни можно избавиться от всех недугов, он не знал, что если удастся преодолеть восьмидесятилетнюю, а потом, если бог даст, и девяностолетнюю планку, будет еще хуже, что это состояние – каждодневное, оно – естественная плата за долголетие. Он не соглашался с тем, что старые люди всегда воспринимаются, как балласт на корабле и вынуждены играть роль статистов, особенно в шахматах.

Он не мог принять вечного закона жизни, что каждое последующее поколение рано или поздно становится предыдущим. И, не усвоив эллинского отношения к неизбежному, походил на великана, у которого в пылу битвы отсекли голову, а тот, не заметив потери, продолжает сражаться.

Накопленный опыт, жизненный и профессиональный, перечеркивался ухудшением слуха, быстрой утомляемостью, повышенной тревожностью, еще более усилившейся мнительностью, ворчливостью, вспышками гнева. Его результаты неуклонно падали, но он не хотел признать, что его мозг, весь его организм требует если не покоя, то по крайней мере передышки, и опять сетовал, что Тимман уже который год играет в Мальмё, а его почему-то не зовут…

В ноябре 2010 года, сразу по окончании трехдневного рапид-турнира в эстонском Отепя, он измерил давление: 200 на 150. Рассказал, что перед этим провел пару недель в швейцарском санатории и регулярно принимал таблетки, но сбить давление не удалось. И всё же Виктор не смог отказаться от кругового турнира при 32 участниках, да еще с гандикапом (пять разных контролей времени, в зависимости от силы соперника).

Я начал очень осторожно говорить о наблюдениях над шахматистами, проводившихся еще в Советском Союзе, о кровяном давлении, измерявшемся до, во время и после партий. О том, как затем по распоряжению свыше наблюдения прекратили, опасаясь, что после публикации результатов шахматы могут и вовсе отменить.

Хмыкнул что-то, пожал плечами и заговорил о своей игре на Олимпиаде в Дрездене (2008), стал диктовать какую-то позицию…

Правы будут пожалевшие человека, ничем кроме шахмат не интересовавшегося: несчастный Корчной! Ведь другие, скажут они, смогли позаботиться о старости и отступить на заранее подготовленные позиции. Не важно, каковы эти позиции – работа ли над компьютерной программой, как у Ботвинника, пение и сочинение этюдов, как у Смыслова, открытие шахматной школы и хлопоты с малыми детьми, как у Тайманова, написание статей и книг, как у Авербаха, или составление задач и этюдов, как у Бенко.

У Виктора Корчного были только шахматы – сам процесс игры! Эта игра стала не только наркотиком, без которого он не мог обойтись, но и страстью, не отпускавшей его до самого конца. И разве не правы будут те, кто скажет: счастливый Корчной! Сохранить в преклонном возрасте градус эмоций молодого человека, юношескую увлеченность – вот счастливый человек!

Здесь нет правых или неправых: из огромного числа возможностей, имеющихся в жизни у каждого, Корчной выбрал шахматы (или они выбрали его?) и оставался им верен всю жизнь.

После восьмидесяти начались серьезные проблемы с ногами, но отказаться от очередного чемпионата Швейцарии (июль 2012) он был не в силах. Во время одной из партий, медленно поднявшись со стула, заковылял в туалет, и каждое движение давалось ему с огромным трудом. Мастер Оливер Курман попытался помочь маэстро, но тот только раздраженно отмахнулся, объяснив швейцарцу:

– Знаете, Курман, как Иисус сам нес свой крест, так и я буду нести.

Хотя еще год назад в пятый раз стал чемпионом страны, в том не очень сильном чемпионате он занял последнее место… Но затем чуть приободрился, сыграв в турнирчике под Цюрихом, где проиграл только гроссмейстеру Вадиму Милову, привычно обругав соперника после партии. А 23 сентября 2012 года провел свой последний официальный поединок – ничья с итальянским гроссмейстером Микеле Годеной в 7-м туре командного чемпионата Швейцарии.

Успел и слетать буквально на день в Киев, чтобы дать большое телевизионное интервью. Выглядел неважно, тяжело опирался на трость, но в эмоциональных ответах, экспрессии и страстном желании в очередной раз доказать свою правоту порой проступал еще тот Виктор Корчной, каким он был всю жизнь – запальчивым, самозаводящимся, противоречивым и не дающим спуску интервьюеру:

– Нет, не так! Совсем не так!

Уже будучи тяжело больным, позвонил мне 27 июня 2013 года:

– Плохо. Лучше не становится, а врачи не знают, в чем дело. Они не понимают. Не понимают! Слежу ли за турнирами? Слежу. Как? По газетам. Каспаров, говорите, уехал из страны? Как же, читал, читал… Если будете говорить с ним, передайте, чтобы он имел в виду: после Березовского для Путина следующий враг – Каспаров. Так что – пусть в виду имеет…

Через пару месяцев говорили снова:

– А еще что нового в шахматном мире? Кто в финале Кубка с Крамником играет? Как вы сказали? Андрейкин? Никогда не слышал. А еще какие новости?

Колеблюсь, надо ли говорить… Он, как и все люди в возрасте, не очень любил, когда ему сообщали о смерти кого-нибудь из общих знакомых, но очень свойственное старикам тайное чувство – вот он умер, но я-то, я-то еще живу! – у него присутствовало очевидно.

Решаюсь, всё равно ведь узнает от кого-нибудь:

– Алла Кушнир в Израиле умерла…

– Как умерла? Она же еще молодая…

– Семьдесят два почти…

Пауза. Молчу и я. Мы знали Аллу очень хорошо, встречались и в Москве, и в Питере. Готовясь к очередному матчу на первенство мира с Ноной Гаприндашвили, Кушнир приезжала к нам на сборы в Зеленогорск, а в 1973-м уехала из Союза и еще несколько лет играла в шахматы на самом высоком уровне.

– А отчего умерла?

– Никто не знает. Кто-то сказал, что тяжело переживала смерть мужа, Марселя Штейна. Вы ведь помните такого?

– Как не помнить? Так и он умер?

– Да, но Марсель был старше Аллы лет на двадцать пять. Ему далеко за девяносто было…

– Ну, всё равно…

Он шел по льду жизни, видя, что лед под ногами становится всё тоньше и в образующиеся полыньи проваливаются те, кого он знал с юношеских лет. Не уверен, испытывал ли он ужас при виде того, с какой быстротой исчезают его сверстники, но что колокол звонит и по нему, не понимать не мог. Услышав об уходе кого-нибудь из коллег, он либо отделывался ничего не значащими словами, либо никак не реагировал – делая вид, что не расслышал, тем более что это не представляло для него особого труда.

Как и многим старикам, ему было свойственно отгораживаться от собственного возраста, считая престарелым кого угодно, но не самого себя. Услышав весной 2005 года, что в Нью-Йорке умер гроссмейстер Шамкович, принял это очень спокойно: «Ну да, он ведь был глубокий старик…» Леонид Александрович Шамкович только перевалил через восьмидесятилетний рубеж – по западным меркам, не такой уж солидный возраст.

Говорил, что почти всех его коллег уже нет в живых и что, уехав на Запад, он продлил свою жизнь на десяток, а то и на два десятка лет. Даже если это и так, продление принесло последствия, мириться с которыми он не хотел и, оказавшись в инвалидной коляске, напоминал англичанина, говорившего в аналогичном положении: «I happen to be a person sitting down». Став тем, кому просто «случилось сидеть», когда другие стоят и ходят, он воспылал неприязнью к врачам, не желающим или не умеющим его вылечить, чтобы всё было, как встарь. Ведь раньше никакой инвалидной коляски не требовалось – так почему же сейчас? И неужели нельзя подобрать правильные медикаменты, чтобы поставить его на ноги?

Сказал однажды: «Когда я вижу, как играет сейчас Тайманов, не могу представить, что когда-нибудь моя шахматная сила снизится настолько. Думаю, на определенном уровне смогу держаться».

Судьба распорядилась иначе. Как и подавляющее большинство людей, он умирал по частям, отдавая природе слух, память, выносливость, возможность передвигаться – всё, о чем совсем недавно даже не задумывался и что считал само собой разумеющимся.

В октябре 2012 года после второго, уже серьезного инсульта, когда он очутился в инвалидной коляске, появились проблемы с речью.

Старость очень часто смывает у людей черты индивидуальности, превращая их в тусклую глину. Но Корчной, даже сидя в инвалидной коляске и с трудом произнося слова, не стал кротким и обходительным. Он по-прежнему признавал только «за» или «против», и никаких «с одной стороны» или «с другой стороны», никаких «может быть».

В середине декабря 2012 года возникли ментальные проблемы, и он попал в специальную клинику. Но и там мечтал о февральском турнире в Юрмале, хотя врач-психиатр считал, что в таком состоянии об игре в каком-либо соревновании надо забыть.

Позвонил Петре. Она подтвердила: да, Виктор в клинике, врач говорит, что надо провести там минимум неделю для всестороннего обследования, но он не хочет, рвется домой.

– Вы же знаете Виктора, у него такая сила воли, что он может уйти оттуда, убежать.

– Так он же в коляске…

– Он и в коляске может убежать!

Тогда же говорил с Игорем Корчным.

– В психиатрической лечебнице, куда его привезли поначалу, доктор-румын оказался большим любителем шахмат, соответственно относился и к Папику. У доктора дочка тоже играет в шахматы. Так вот, отец полагает, что доктор будет специально удерживать его в лечебнице, чтобы он давал его дочери уроки шахмат. Что здесь сказать, ведь Папик всегда был конспирологических дел мастером. Он уже, кстати, ухитрился подать в суд на дом престарелых, где жил, а на днях пригрозил Петре, что подаст в суд и на нее, после чего ее выгонят из Европы. Я предложил тогда уж подавать в суд сразу на Толю Карпова. Папик захихикал и тему очередного суда забросил…

В первый день Рождества, 25 декабря 2012 года он неожиданно позвонил сам. Голос слабый, запинающийся, проблемы с речью скорее усилились. Очень просил перезвонить ему завтра утром. Звоню.

– Очень п-приятно, что вы пп-позвонили. Очень, очень п-приятно…

Редкая, невозможная для него фраза. Он часто останавливался, чтобы собраться с мыслями, найти правильное слово или просто передохнуть. Порой вставлял в речь какие-то иностранные слова и, понимая это, спрашивал, как это будет по-русски. К концу устал и запинался всё больше, да и паузы – становились всё длиннее… Уже давно, чтобы избежать аберрации памяти, часто встречающейся у вспоминающих прошлое, я решил записывать разговоры с ним, а точнее – всё, что говорил он. Вот этот монолог, записанный без каких-либо сокращений.

– Я вам сразу вопрос задам: если я в Москву вернусь, сильно мне по шапке дадут, как вы думаете?

– Кто даст?! – спрашиваю ошарашенно.

– Ну как – кто? Путин! Сейчас я вам всё объясню. Я в больнице в Арау. В больнице. Началось всё 26 сентября, когда я на улице упал. Шел по улице и чувствую: нога меня не слушается… И упал… Рвота началась страшная. Страшная… Это всё последствия фалла, ну как это по-русски называется? Падение? Йа, йа, после падения! Потому что мозг не слушается, не работает правильно… Нет, сознание вроде не терял… Привезли меня в больницу, где пролежал я довольно долго, несколько недель… Но ходить после этого уже не могу… А что, кстати, Спасский? Видели его? Нет? Только по телевизору? На коляске привезли? И как он? Думаете, я лучше его? Но не в этом дело… Вы можете позвонить в посольство Советского Союза, чтобы они создали военно-медицинскую комиссию? Как – зачем? Чтобы она приехала, освидетельствовала меня и признала, что меня здесь держат насильно… Насильно! Я до этой больницы был ведь еще в другой. Как получилось? Я у Петры 200 франков попросил, не знаю уж, зачем, но она женщину вызвала – голландку, кстати. Так вот, пришла эта женщина, так я ей ножницы показал… После чего меня на полицейской машине и увезли в ту больницу… Подождите, подождите, мне сейчас почту принесли, женщина принесла, смотрит как-то странно на меня… Так вот, в той больнице был доктор-румын. Румын, понимаете? Когда ему из Риги позвонил спонсор турнира, где я играть должен был, так этот румын ему сказал, что играть я там не могу, не буду играть… А что Спасский, играет уже? Но не в этом дело. Меня в эту больницу в Арау привезли, а в той Петра осталась, она ведь, как бы сказать… Не вполне логично сейчас рассуждает… Не всегда логично… Но самое главное – надо комиссию военно-медицинскую создать и меня на волю выпустить отсюда… На волю! Как – куда на волю? На волю! Я вот сегодня решил на службу сходить католическую, ведь Рождество сейчас, так меня и на службу не пустили… Вы не могли бы позвонить в посольство Советского Союза и попросить военно-медицинскую комиссию, чтобы приехала, освидетельствовала меня… Почему военно-медицинскую? (Пауза. Думает.) Ну, «военно» звучит как-то солиднее… Или вы думаете, что они не будут спасать человека, который был советским, да сбежал? Как вы думаете? Или вот что – свяжитесь с важными людьми, с послами Швейцарии, России, поставьте их в известность… Чтобы был созван международный консилиум врачей, пусть определят правильность лечения… Было ли бы в Волене – лучше? Да, конечно, там дом, там ведь тоже уход можно наладить, пусть и Петры нет, но и еду могут приносить, и таблетки… Вот мне сейчас четыре таблетки принесли, женщина будет смотреть, чтобы я всё выпил… Подождите секундочку… (Пауза.) Аллё, аллё, вот она ушла, и я вам скажу, почему они следят, чтобы я всё принимал… (Понижая голос, едва слышно.) Таблетки-то в Швейцарии дорогие, вот они и думают, что будут таблетки откладывать, а потом продавать, так от этих таблеток на улицах трупы будут валяться… Чьи трупы? А тех, кто эти таблетки приняли… А женщину ту, голландку, которая машину вызвала, нельзя ли как-то разыскать? Или еще лучше – найти что-нибудь в ее биографии эдакое… Вы понимаете, что я имею в виду? Я с тренером сейчас занимаюсь, он меня поддерживает, и упражнения в зале делаем… Наверное, и Спасский в Москве тоже упражнения делает, но я хожу уже по комнате, а ходит ли Спасский? Надеюсь, через неделю буду ходить уже без помощи… Хотя румын сказал спонсору турнира, что я болен, очень болен и участвовать в турнире никак не смогу… (Снова понижает голос.) Подождите, подождите, вот женщина проходит, хочет посмотреть – от кого я письма получаю… Я конверты с адресами переверну… вот так…так… Вы мне лучше скажите, – а говорит Спасский лучше меня? Можете позвонить мне через часок, после того как с большими людьми поговорите? Как – с кем? С послом Швейцарии, например… С послом Швейцарии – где? (Пауза.) Действительно… С трудом соединили со мной? Та-ак… Неудивительно, я это и ожидал. Позвоните тогда на «Нокию». Так телефон называется, только вот номера не помню, знаю, что «Нокия»… Включен ли? А кто его знает… От чего лечат? Кажется, от сердца, еще от чего-то, поэтому и говорю – нужна военно-медицинская комиссия… Только военно-медицинская! Да, еще: если что – мой паспорт в трезоре. Как это по-русски называется? Ну знаете, трезор, где деньги еще хранят? Сейф! Сейф, конечно. В сейфе, в Волене… Если хотите с Петрой поговорить, она через несколько часов здесь будет, если позвоните… Но, знаете, Петра ведь сейчас тоже не вполне логично говорит… Ну, до свиданья, до свиданья, я снова вижу – женщина появляется…

Два дня спустя говорили снова. Всё то же самое, разве что в конце появились знакомые мотивы:

– Не могли ли бы вы доктору-румыну позвонить и сказать, что я согласен тренировать его дочку до конца этого года, а за это он отпускает меня домой. Куда домой? В Волен, конечно… Сколько лет дочери? Двенадцать-тринадцать, я сыграл с ней шесть партий. И выиграл их все – кхе-х… кхе-х… Все!

Почему он постоянно поминал военно-медицинскую комиссию? Очень может быть, потому, что почти сорок лет назад, в разгар развязанной против него кампании в советской прессе, он лег «на обследование» в ленинградскую клинику Военно-медицинской академии. Тогда это был довольно распространенный способ затаиться, лечь на дно и переждать смутное время. Наверное, можно подвергнуть расшифровке и другие ассоциации, сплетаемые его мозгом, – только вот надо ли это? И так понятно, что был он не в порядке, и мозг его ткал удивительные кружева из старых страхов и комплексов.

Но – оправился, вернулся домой в Волен. А в феврале 2013-го я впервые увидел его уже в инвалидной коляске – в качестве почетного гостя на турнире в Цюрихе. Сначала запинался, потом как-то разговорился, разошелся.

– Вы заметили, что я теперь в рольстуле, как это будет по-русски?..

– Инвалидная коляска. Но, знаете, рольстул звучит как-то мягче, даже во рту перекатывается – рольстул, как-то по-роялистски звучит… Стул на колесиках. По-голландски, кстати, то же самое – рольстул…

– Спасибо, спасибо… – приободрился Виктор. Охая и кхекая, поддакивал: «Йа-йа, йа-йа». Искал слова, совсем неожиданно вставлял немецкие.

– Конечно, с палкой было лучше, а вот теперь и с палкой ходить не могу. Трудно. С другой стороны – зачем шахматисту ноги?..

Прозвучало едва ли не как сказанное под запись, но прямо так и сказал: «Зачем шахматисту ноги»? Его страсть к игре не считалась с тем, что он стал инвалидом: ведь слово «инвалид» предполагает в прошлом валидность (годность), а теперь вот он в коляске сидит – ну и что?

Полгода спустя побывал в последний раз в Питере. Вернее, его привезли – в инвалидной коляске, с подвернутой ногой, говорящего с большим трудом.

Позвонил сразу по возвращении в Швейцарию. Пытался рассказать о тех, кого видел, вернее, о тех, кто пришел его навестить:

– Ггг…остиница на Мойке… замечательная!… Отт. личная! И принимали отт. лично… Даже медсестру наняли… зная, что я… не здоров…

Помню еще, удивился эвфемизму – «не здоров». Но потом – с придыханием:

– Но главная новость… знаете, какая?

– Какая же? – насторожился я.

– Я видел в Ленинграде… Лотье.

– И что?

– Так вот – он… (Долгая пауза, потом выдохнул.) ОСТАВИЛ ШАХМАТЫ!!

Я – с деланным изумлением, зная, что Жоэль давно уже не играет:

– Не может быть!

– Нет, представьте: молодой человек – шахматы оставил! Окончательно… оставил! Не-ве-роят-но!!!

В 2010 году в инвалидной коляске оказался Борис Спасский. Два года спустя, когда Корчного постигла та же участь, Игорь показал отцу найденный в ютьюбе коротенький фильм, где Спасский, вернувшись в Москву, отвечает на вопросы журналистов. Корчной только вздохнул:

– М-да… Борис Васильевич, пожалуй, сейчас меня опережает, говорит лучше, да и вообще…

В эти его последние годы наши разговоры нередко кончались вопросом: «Как он? Лучше меня?» Или: «А что Спасский? Играет уже?» А однажды поинтересовался:

– Правда ли это: я слышал, что он уже жалеет, что в Москву вернулся? Не слышали? Я в Москву возвращаться, во всяком случае, не собираюсь…

Соревнование с земляком, продлившееся семьдесят лет, началось в 1946 году в ленинградском Дворце пионеров, когда Владимир Григорьевич Зак подвел девятилетнего Борю к опытному перворазряднику Вите Корчному, дававшему сеанс другим детям.

«Этот, что ли, – мотнул головой Корчной, едва взглянув на худенького мальца, – ну, разве что вслепую…» Партия закончилась быстро. Французская защита, сразу после дебюта Виктор провел типичную комбинацию с жертвой слона на h7 и поставил мат. Боря заплакал.

А спустя два года в том же Дворце состоялась и первая официальная встреча. Партия, тоже длившаяся недолго, сохранилась. На 12-м ходу, решив, что крупные материальные потери неизбежны, Боря сдался и снова заплакал. «Чего это ты? – спросил его более умудренный соперник и показал, как можно было продолжать борьбу. – Позиция, конечно, плохая, но фигура ведь не проигрывается…» Боря заплакал еще горше.

Корчной и Спасский возглавляли в те годы юношескую сборную города, и той команде была посвящена даже целая поэма доморощенного автора. Начиналась она так: «Ленинградский мастер Зак привез десять злых собак. Первый пес – это Корчной, он мотает головой. Спасский – это пес второй…»

Но уже через несколько лет их пути разошлись: юный Спасский вошел в круг претендентов на мировое первенство, а Корчной еще только боролся за гроссмейстерское звание.

Оба они закончили ленинградский университет: Корчной – исторический факультет, Спасский – факультет журналистики. Дипломная работа Корчного называлась «Народный фронт и коммунистическая партия Франции накануне Второй мировой войны». Уже находясь на Западе, Виктор заметил, что понятие «история» в сталинское время было очень условным и что по-настоящему его интересовали филология и психология. Не договорив – после шахмат, разумеется. Но это и так было ясно.

Спасский поступил было сначала на математический факультет, но быстро понял, что шахматы с математикой совместить будет непросто, и перевелся на журналистику. Тема его диплома была непосредственно связана с шахматами: «“Шахматный листок” в Петербурге в период с 1859 по 1863 год».

Надо ли говорить, что расписание у обоих было свободным, и в университете студентов-шахматистов видели нечасто. Корчной на лекциях обычно потихоньку передвигал фигуры на карманных шахматах, а Спасский, вспоминая студенческое время, сказал: «Советский университет не дал мне никакого образования. Правильнее было самому осваивать какие-то предметы – античную литературу, философию…» И почему-то больше всего ему запомнился курьез: на каком-то экзамене он не мог назвать правильно всех титулов Мао Цзэдуна.

Вот как старший по возрасту вспоминал то время и основные вехи их карьеры: «Мы родились и воспитывались в одном городе. Свое первое шахматное образование получили у одного и того же педагога – Владимира Зака. На протяжении многих лет были в приятельских отношениях. Не изменил этой ситуации и матч 1968 года, когда Спасский буквально разгромил меня! Но приятельские отношения – это далеко не дружеские. Друзьями мы не были никогда. Во-первых, я старше Спасского на шесть лет. Во-вторых, у нас не совпадало имущественное положение. В юности я был беден, а он много, несравнимо беднее. Лет через двадцать пять я стал человеком обеспеченным, а его можно было назвать богатым. В-третьих, у нас не совпадало время лучших достижений. Я еще только выходил в гроссмейстеры, а он уже играл в соревнованиях на первенство мира. В-четвертых, у нас довольно скоро стали развиваться различные взгляды на жизнь. Мы, повторяю, воспитывались с ним у одного педагога, только я был с Заком до конца, до своего бегства из СССР, а он пошел в обучение сперва к Толушу, потом к Бондаревскому. Конечно, гроссмейстеры старшего поколения могли, смогли выучить его многому. Но они же прививали ему циничное отношение к жизни… Наконец, в-пятых, шахматный стиль у нас с ним тоже был разный, причем один не питал уважения к шахматному стилю другого. А в остальном, если хотите, мы были приятели!»

Вспоминая те годы, Корчной сожалел не только о том, что не пошел в обучение к Толушу, но и что отказывался от сотрудничества с чемпионами: «Когда в матче Москва – Ленинград я выиграл у Ботвинника, он пригласил меня для подготовки к матчу-реваншу с Талем (1961). И со стороны Таля тоже поступали аналогичные предложения. Я решил: если сам собираюсь бороться за звание чемпиона мира, не должен делать этого. И отказал обоим, о чем теперь жалею. Вот Крамник, например, будучи молодым и многообещающим, Каспарову помогал, а потом и прибил его, да и Иванчук с Карповым работал, так что зря я не сделал этого, тоже мог бы многому научиться».

Судьбоносным для обоих стал 1976 год. Когда Спасскому после различных рогаток удалось добиться разрешения на брак с француженкой русского происхождения, многие друзья побоялись поздравить его лично: молодые жили в дипломатическом доме, который прослушивался и проглядывался КГБ.

«Но Корчной пришел! – вспоминал Борис. – Причем не на свадьбу в Дом бракосочетаний, а к нам домой поздно вечером. Вдруг звонок, Марина открывает. На пороге в полумраке – Корчной с цветами! Стоит на пороге сконфуженный такой чёрт (он ведь на чёрта похож!) и протягивает букет. Жена тогда даже перепугалась. Не поняла, кто это… А я до сих пор Корчному благодарен…»

Когда Корчной стал невозвращенцем, под осуждающим коллективным письмом советских гроссмейстеров не было четырех подписей (не считая Карпова: он осудил отдельно). Если нонконформизм Бронштейна и Гулько имел для обоих неприятные последствия, а Ботвинник пояснил, что вообще никогда не подписывает коллективных писем, то к Спасскому даже не обращались. В свое время он наотрез отказался подписать коллективное письмо в защиту Анджелы Дэвис (активистки компартии США, подозреваемой в соучастии в убийстве). К тому же Спасский уже сидел на чемоданах: месяц спустя он и сам был на Западе.

В узком кругу Борис ерничал: «Партийная организация советских шахматистов понесла тяжелую утрату, – медленно произносил он траурным голосом. – Ее ряды покинул член КПСС с 1965 года Виктор Львович Корчной…» И добавлял: «Какой парадокс – когда Корчной жил в СССР, он был коммунистом и русским. Когда оказался на Западе, стал антикоммунистом и евреем».

У Корчного, разумеется, тоже был собственный взгляд на своего вечного соперника: «После проигрыша матча Фишеру позиции Спасского, ранее прочные, пошатнулись. По-прежнему один из сильнейших в мире, он получал много приглашений на турниры, но дорогу на Запад ему всё чаще закрывали. В прошлом он любил показать себя фрондером, но теперь ему не прощали ничего. Он принял правильное решение – развелся со своей советской женой и женился на француженке, внучке деникинского генерала, сотруднице французского посольства в Москве. И, посетив самые высокие сферы советского руководства, получил разрешение покинуть СССР и обосноваться в Париже. Его, человека с двойным гражданством, знакомые стали называть “диссидентом на одной ноге”».

В 1977 году в Белграде судьба свела их в финальном матче претендентов на первенство мира, победитель которого выходил на Карпова. Оказавшись на Западе, оба бывших ленинградца не стали близкими друзьями, но сохранили вполне коллегиальные отношения. Всё изменилось после того белградского матча. «Мы начали его приятелями, а закончили врагами», – вспоминал позже Корчной.

В первых десяти партиях он одержал пять побед при пяти ничьих. Разгром казался неминуемым, но последующие четыре (!) партии выиграл Спасский. Счет почти сравнялся. Корчной был в бешенстве – он играл теперь как бы сам с собой: Спасский постоянно сидел в специальном боксе, оборудованном для него на сцене, обдумывал позицию, глядя на демонстрационную доску, потом появлялся перед соперником, делал ход и возвращался в свое убежище.

«В тот момент я находился в тяжелом состоянии, – признавал Корчной. – Несмотря на сохранившийся перевес в счете, я всерьез подумывал сдать матч. Но группа любителей шахмат, парапсихологов, обещала, не выезжая из Швейцарии, помочь мне обезопаситься от вредного влияния извне».

Уточнял: «После беседы со швейцарскими парапсихологами я потребовал поменять боксы местами – чтобы Спасский смотрел мне не в затылок, а в глаза. Вскоре эта “мелочь” сыграла важную роль. В те дни я отметил, что сопровождавшая меня на матче Петра тоже находится под сильнейшим парапсихологическим влиянием. Эта новинка советской прикладной психиатрии получила дальнейшее развитие на матче 1981 года в Мерано».

На финише Корчному удалось собраться и победить в двух партиях. После матча оба соперника обвиняли друг друга в психологическом и всяких других воздействиях, явственно слышимых внутренних голосах, внушавших им слабые, а то и проигрывающие ходы.

Спасский до сих пор уверен, что Корчной каким-то образом влиял на его мышление: «Он усадил тогда в первый ряд шесть человек, чтобы те мешали мне играть. Они старались гипнотизировать меня. Визуальный прессинг! Я чувствовал, что не могу сосредоточиться… Не говоря уже о том, что Корчной просто мешал мне играть! Когда шли мои часы, он строил рожи. Фыркал. Но самое отвратительное – принимался скрести ногтями по столу. Некоторые не переносят этот звук. Собираясь предложить ничью, Корчной вызывал судью – передавал предложение через него. Хотя я сижу напротив – говори, что хочешь…»

Корчной тоже не давал спуску противнику: «Спасский получил разрешение на выезд из страны “случайно” ровно через месяц после моего бегства из Советского Союза. И кто знает, какие обязательства ему пришлось взять на себя в обмен на выездную визу… И почему это в зале было полно сомнительных личностей, по виду которых нетрудно было догадаться, из какой страны они прибыли, а к концу матча в Белград прилетел сам Ивонин, зампред Спорткомитета?»

А вот как описывает канадский гроссмейстер Кевин Спраггетт свой разговор со Спасским, когда однажды речь у них зашла о Корчном:

«Борис начал перечислять многие качества Виктора: “У него имеется инстинкт убийцы (никого нельзя даже сравнить с этим “даром” Корчного), он обладает феноменальной способностью к работе за доской, равно как и при подготовке к турнирам, у него железные нервы – даже когда на часах остаются считанные секунды, он превосходно считает варианты (может быть, только Фишер превосходил его в этом искусстве), он защищается, как никто другой, он превосходно чувствует, когда надо перейти к контратаке, у него безупречная техника, даже лучше чем у Капабланки, невероятная способность к концентрации, он прекрасно ведет стратегическую линию, обладает исключительно острым тактическим зрением, он очень тонкий психолог, у него нечеловеческая воля к победе (и здесь с ним может сравниться только Фишер), невероятная энергия и самодисциплина”. Наконец Борис остановился и посмотрел на меня, ожидая вопроса, который я не мог не задать, – продолжает Спраггетт. – И я задал этот вопрос: “Но, Борис, почему же он так и не стал чемпионом мира?..” – “У него нет шахматного таланта!” И Спасский разразился хохотом».

Но, несмотря на продолжающиеся взаимные уколы, они встречались на Олимпиадах (Спасский представлял Францию), в турнирах, а после перестройки стали регулярно наведываться в Россию и даже сыграли пару матчей. На одном из них (Петербург 1999) присутствовал и автор этих строк. Свидетельствую: обоих бывших ленинградцев встречали с одинаковой благожелательностью и аплодисменты звучали тоже для обоих.

В 2005 году они сыграли две партии в Майнце на восьмидесятилетнем юбилее Вольфганга Унцикера. Атмосфера на празднике была дружеская, но когда в шахматы играл Корчной, о гроссмейстерских ничьих не могло быть и речи. Результативными оказались обе партии: одну выиграл Виктор, другую – Борис. Вернее, Корчной во 2-й партии просто вынудил соперника играть на победу. Когда он сдался, Спасский, пожимая ему руку, сказал: «Извини».

– За что он извинялся, не пойму, – удивлялся Корчной. – Это же шахматы! Он играл хорошо, я – плохо, так что же он извиняется…

Подумал тогда еще – прямо о нем сказано: «И ныне, гордые, составить два правила велели впредь: раз – победителей не славить, два – побежденных не жалеть». До самого конца он не делал снисхождения ни для кого и не хотел, чтобы его жалели за шахматной доской, да и в жизни.

После того «ностальгического» матча в Питере говорил: «В общем-то мы со Спасским – не очень молодые люди. Если говорить об отсутствии игровой практики, у меня, к сожалению, какие-то противники странные: я играю то с молодыми женщинами, то с очень старыми людьми моего возраста. Поэтому не только у него, но и у меня тоже сказывается отсутствие практики. То есть играю я много, но обычно с не очень сильными партнерами, которые понимают игру гораздо хуже, чем Спасский. Но я продолжаю работать над шахматами, а Спасский вспоминает свои дебюты пятидесятилетней давности. Но за полвека там кое-что изменилось, а он этого не знает и продолжает играть…»

«Виктор Львович у нас еще не наигрался», – в свою очередь, не без сарказма замечал Спасский, когда на каком-то турнире, давно закончив собственную партию вничью, наблюдал за попытками старого соперника реализовать маленькое преимущество в окончании. Уверен, если бы Корчной услышал его слова, мог бы подтвердить без всякой иронии – да, не наигрался!

Как-то Виктор позвонил мне и начал рассуждать о последнем интервью Спасского, где Борис называл себя «благородным антисемитом» и обосновывал свою позицию. Но хотя Корчной жестко проходился по националистическим и монархическим высказываниям коллеги, при встречах они здоровались и мирно беседовали.

Объяснял: «Вот у меня спрашивают – что же ты тогда с ним общаешься? Люди, с которыми я был раньше, умерли. Мне не с кем разговаривать. Вот, например, стою я на сцене на закрытии турнира “Аэрофлот” в Москве, так с кем же мне там разговаривать? Вот я и говорю со Спасским. А со стороны получается, что мы даже друзья… А так… Он совсем не изменился. Между восемнадцатилетним Петросяном или молодым Карповым и ими самими позднего периода – дистанция огромного размера. Другое – Спасский. Каким он был, таким и остался. Во всем. А его подражательские способности – от того, что он словами не может выразить всего, что хотел бы. Спасский – великий актер и мастер дурачить других».

Или в другой раз: «Сразу после того как Спасский проиграл второй матч Фишеру в 1992-м, встретил его на турнире по быстрым шахматам в Испании. Начал ему что-то говорить о Фишере, о его поведении, причудах. Так Спасский, всё выслушав, сказал только одну фразу: “А Фишер-то – прав”, положив конец всяким дискуссиям. А в последнее время Борис Васильевич нашел новую формулировку: “Я вынужден был уступить своему таланту и стал чемпионом мира”. Звучит красиво, конечно, но уж больно претенциозно…»

Кто решился бы рассудить двух выдающихся шахматистов? Кто смог бы взять на себя такую смелость? И разве можно оценивать их отношения категориями «прав» или «виноват»? Они знали друг друга семьдесят лет и в самом конце напоминали старых любовников, переживших всё – и страсть, и отчуждение, и ненависть. И помнивших только, что когда-то их что-то связывало.

Но как бы ни отличались они друг от друга, в чем-то были и очень схожи. Под влиянием сиюминутного каприза могли наотрез отказать в интервью, но если, задев нужные струны, удавалось их разговорить, могли часами откровенничать с тем же журналистом. Рассказывая о своей жизни, оба не чурались мифологизации прошлого, и порой можно было прочесть их различные толкования одних и тех же событий: всё зависело не только от их настроения, но и от взглядов в настоящий момент.

Сыграв между собой больше семидесяти партий (легкий перевес у Корчного), они побеждали друг друга и в финальных претендентских матчах, открывавших путь к матчу за корону. Спасский – в 1968 году, выйдя на Петросяна, Корчной – в начале 1978-го, выйдя на Карпова. Спасский стал чемпионом мира, а Корчному, хотя он и был в шаге от высшего титула, сделать это так и не удалось.

Корчному было сорок пять, когда он покинул Советский Союз, Спасскому – почти сорок. Хотя эмиграция Спасского являлась более мягкой – сохраняя советский паспорт, он время от времени приезжал на родину, – легче ему не было. Один прожил на Западе сорок лет, другой – тридцать шесть. Сегодня понятие «эмиграция из России» коренным образом изменилось: в любой момент можно вернуться обратно, да и возникшие средства коммуникации сделали этот процесс много-много мягче.

Когда эмигрантами стали они, любой отъезд из Советского Союза (тем более на Запад) являлся сам по себе подозрительным и носил характер если не предательства, как в случае с Корчным, то чего-то предосудительного.

В 2010 году на вопрос, где он чувствует себя дома, Спасский ответил: «Во Франции. Это – добрая мачеха. Россия – больная мама». А вернувшись к «больной маме», заявил: «Переезд из Москвы в Париж дал мне возможность участвовать во всех международных турнирах. Это была единственная причина, по которой я поменял место жительства».

Так ли это на самом деле, лучше всех знает он сам, ведь бывавшие в доме Спасских в Медоне, включая и автора этих строк, видели обстановку радушия и согласия в семье. Да и Борис не раз и прилюдно говорил с любовью о Марине, отмечая, что хранительнице очага и матери Бориса-младшего, которым откровенно гордился, он обязан всем, и многократно возглашал осанну Франции, ее образу жизни, обычаям, кухне, всему.

Корчной с первого дня говорил, что остался на Западе только для того, чтобы беспрепятственно продолжать свою карьеру. Но, хотя и он за эти четыре десятка лет перенял многие привычки и манеры человека Запада, сам находился там как бы в чужеродном социуме.

А какой социум не был ему чужд? Из Советского Союза он бежал, Голландия, шедшая, как ему думалось, на поводу у Советов, тоже не показалась. В Германии, где Корчной жил полгода, он судился с хозяином клуба, за который играл, из его книги выбрасывали целые куски, не нравившиеся немецкому издателю. Ритм и образ жизни в Соединенных Штатах ему тоже не пришелся по душе, на турниры в Израиль он приезжал с удовольствием, но ничего общего у него с этой страной не было, о Восточной Европе и говорить нечего. Швейцария – вроде бы и неплоха, но уж больно нейтральна, а он не мог, не хотел быть нейтральным!

Перемена географии для одних – подарок судьбы, для других – личная обида, для третьих – трагедия, для четвертых – вызов, но для всех – тяжелая задача осуществления себя заново. У них – не получилось, даже если в профессиональном смысле эмиграцию обоих следует считать удавшейся (для Корчного – более чем). Что ж, о том, что «небо, не душу меняют те, кто за море бегут», знал еще Овидий, и так ли уж много изменилось в человеческой душе за последние две тысячи лет?

Языковые проблемы, культурные традиции, накопленный опыт и, не в последнюю очередь, советская ментальность, которую человек вывозил вместе с собой, не могли исчезнуть одномоментно и бесследно ни у кого из покинувших тогда огромную империю. Не исчезли и у них.

Будучи пересаженными на другую почву, они должны были играть роль самих себя с поправками на нравы и обычаи нового социума. Одному это удавалось лучше, другому хуже, но оба оказались не очень адаптивны, чтобы не сказать – совсем не адаптивны.

Их творчество, их замечательные партии навсегда остались в истории игры. Но и не только. Неординарные биографии на фоне удивительного, прекратившего свое существование государства, где им выпало родиться и прожить бо́льшую часть жизни, затем не получившееся врастание в другую шкалу ценностей, в другой менталитет, в другой мир, сами по себе являются примерами изломанных человеческих судеб на фоне драматических событий конца ушедшего столетия.

Последние годы каждый февраль его привозили на традиционные цюрихские турниры. Следил за партиями по электронной доске и полностью погружался в привычный мир. Почти оглохший, он не контролировал амплитуду голоса и вслух реагировал на ходы: его охи и ахи слышал весь зал. Очевидно: встреча с шахматами была для него праздником, хотя по-настоящему ему хотелось только одного – играть, играть самому.

Январь 2014 года. Открытие турнира. Виктор в инвалидной коляске, Петра рядом. Я сижу за ними. Раньше при разговоре он ловко разворачивался к собеседнику здоровым ухом и слегка склонялся к нему, но в конце, крайне редко надевая слуховой аппарат, не делал и этого. Следил, как и все плохослышащие, за губами говорящего или просто кивал головой, даже не пытаясь понять сказанного.

Оборачивается: «Говорят, что после нормального турнира будет рапид. Можно ли мне там сыграть?» Петра: «Виктор – это же только для участников!» Он (разочарованно): «А-а-а…». Несколько часов спустя они вернулись в Волен. Позвонил через пару дней, трубку сняла Петра. Спросил, следит ли он за турниром. Петра: «Не только не следит, но даже не интересуется. Хочет только одного: играть».

Доктор Кристиан Исслер, президент Цюрихского шахматного клуба, рассказывает: «Рвался играть в рождественском турнире, с трудом отговорили. Дело даже не в том, что там две партии в день, он бы и одной не выдержал. Фактически ведь он перенес два инсульта: один – в Испании, когда упал в ванной, другой – в Швейцарии. Нет не микро, в Испании тоже был настоящий инсульт. Не приведи Господь, с каждым может такое случиться, но смотреть на него сейчас и сравнивать с тем Виктором, которого мы знали… Для него ведь всегда были важны только шахматы, не разговоры о шахматах, хотя и они тоже, но сами шахматы! Может, у иного была бы еще семья, книги, политика, другие интересы, но у него – лишь единственное: шахматы, сам процесс игры. И просил он лишь об одном – играть, играть! Играл он неважно, наш матч из пяти партий обычно кончался вничью, а я ведь далеко, далеко не мастер. Да и с остальными членами клуба, приезжавшими в Волен, было примерно то же самое. Хотя его официальный рейтинг был 2499, играл он много, много слабее…»

Время от времени к нему приезжал житель Цюриха Сергей Перман, шахматист-любитель. Сергей вспоминает, что проводили они за доской часов по пять-шесть кряду, и Корчной всегда играл жадно и с удовольствием. Когда приходила пора прощаться, маэстро говорил: «Давайте еще две последние». Потом: «Еще две!» Потом: «Ну, еще одну – самую последнюю!» Уровень его игры упал еще ниже, он понимал всё сам, переживал и огорчался от этого безумно.

А в разговорах со мной продолжал жаловаться на врачей, которые не могут подобрать правильные медикаменты: неужели они не понимают, что он больше не может играть в шахматы! Да еще функционеры швейцарской федерации плетут против него интриги, сознательно не желая допускать в турниры.

Когда, пропустив мимо ушей последнее замечание, я заметил, что иногда важно не столь вылечиться, сколь научиться жить с собственными недугами, он ничего не ответил, а через минуту снова жаловался на врачей, которые не хотят поставить его на ноги:

– Меня швейцарский врач оперировал три месяца назад, так вот – он отчего-то захотел, чтобы я не возвращался в шахматы…

– Почему?!

– С тех пор три месяца прошло, и мне делают перевязки каждый день. Каждый день! Это как прикажете понимать? К тому же, знаете, какая напасть на меня нашла? Я всё ожидаю каких-то страшных болезней, а с моим мозгом что-то странное происходит: давеча слово по-русски забыл. Прямо кошмар. Помню по-английски – флексибел, по-немецки – флексибел, а как по-русски – убей бог, вспомнить не могу, пришлось даже в словарь лезть…

Август 2014 года. Речь стала еще неразборчивее, понять очень трудно. Он сразу взял быка за рога:

– У меня к вам два вопроса. Первый: кто сбил голландский самолет?

– Ну, это вопрос легкий… Да вы и сами знаете ответ на него. А второй?

– Кхе-х-кх… А второй – в последнем номере New in Chess есть большая статья о Любоевиче. Он что – умер?

– Ни в коем случае, Люба в порядке, просто Тимман решил написать статью о своем коллеге, о старых днях…

– М-да… Для меня это странно. По-моему, есть много шахматистов, заслуживающих такой статьи больше Любоевича, много, много больше. Ведь Любоевич – просто любитель, он играл в шахматы как любитель. Очень способный, талантливый, но – любитель… А статья о Че Геваре в New in Chess? Как это им только в голову пришло? Кто такой Че Гевара в шахматах? Знаете, в Польше, к примеру, вообще запрещено изображение Че Гевары. Запрещено! Вспоминаю, когда я бывал на Кубе, мне рассказывали, как он был жесток и безжалостен. Безжалостен! И сам расстреливал! Лично! Да, так мне говорили…

В самом конце он впал в состояние, определяемое врачами как «старческий эгоизм». Специалисты говорят о придирчивости, упрямстве, детском капризничанье, несговорчивости, сужении интересов, постоянном выдвижении каких-то требований. В пожилом возрасте признаки старческого эгоизма нередко проявляются даже у совершенно здоровых людей, что же говорить о почти ничего не слышащем человеке в инвалидном кресле, к тому же всю жизнь зацикленном на себе самом. Родственникам такого человека нужно иметь огромное терпение, но полностью избежать капризов и обид им не удастся, как бы они ни старались.

– Купил ему наушники к телевизору для плохослышащих, так путает их со слуховым аппаратом, да и тот носить не хочет, хоть и не слышит ни хрена. По телефону общаемся всё меньше и меньше, – рассказывал Игорь Корчной. – А то вдруг неожиданно позвонил: «Хочу покаяться». Я напрягся: думаю – что за покаяние такое? А он: «Я долго жил, друзей терял… Помни, если появится болячка, надо лечить ее до упора». Слушаю – что-то не похоже на покаяние. Но характер не изменился: как было когда-то, так и сейчас – полное отсутствие компромисса… А то под Новый год говорит Петре: «А где же шампанское, какой же Новый год без шампанского!» Так сам поехал в своей коляске шампанское покупать, благо до супермаркета метров триста всего. Но его по дороге изловили и обратно привезли. У Папика левая ступня ведь выворачивается после инсульта, по земле волочится, он ногу себе до кости стер бы. А то – теперь новый мотив появился: «Жизнь бессмысленна, жизнь кончена, хочу, чтобы укол сделали, и всё – сразу!» Чуть что – накидывается на Петру: «Да, не зря мне йоги в Багио говорили – с этой женщиной я никогда не стану чемпионом мира…» Когда я предложил ему играть онлайн, заупрямился: «Это что-то ненастоящее. В шахматах фигуры надо в руках держать, ощущать их…» Говорю: это же как магнитные! А он: «Нет, магнитные для анализа!» Или сказал однажды: «Может, мне на композицию перейти?.. Хотя нет, я не композитор, я – практик. Практик я! Нет нормальных шахмат, так другие и не нужны». Я ему планшет подарил, настроил и всё показал, и он с удовольствием следил за партиями онлайн, часто с комментаторами не соглашался, говорил: «Что за чепуху они несут!» Но потом всё забыл и взвалил вину на Петру, что делал постоянно и в других случаях. «При чем здесь Петра? – говорю. – Вы, Виктор Львович, как фигуры двигать, тоже у нее совета спрашиваете?» Хихикает только. Когда я уехал, он уже всё окончательно забыл, и как выходить в онлайн забыл, а потом и планшет куда-то задевал…

В конце жизни, обозревая свою карьеру, Корчной сказал: «В моем характере были недостатки, которые я не смог преодолеть и исправить. Именно эти недостатки помешали мне стать чемпионом. В тот момент, когда я овладел самыми важными тайнами шахмат, я уже отдал слишком много энергии». Недостатки в характере? Что он имел в виду? Свою быструю раздражительность? Легкую возбудимость? Перехлест эмоций? Что-то другое?

Но явилось ли для него такой уж трагедией незавоевание высшего титула? Не уверен. Как богатые англичане в XVIII–XIX веках, отправляясь в путешествие по Европе, делали это не ради того, чтобы прибыть на место, а ради самого путешествия, так и он сражался и играл в шахматы ради процесса как такового, даже если внешне это выглядело борьбой за осуществление великой цели. И постулат «движение всё – цель ничто» подходил ему, как никому другому. Возможно, он и сам понимал это, и когда за несколько лет до его смерти интервьюер воскликнул: «Да вы счастливый человек!» – Корчной немедленно возразил: «Я против такого определения. У счастливого человека нет будущего!»

Выступая в Рейкьявике (2003), заявил, что собирается играть в шахматы до гробовой доски, а лучший вид смерти – за шахматной доской. Когда его спросили, что он, наверное, так и представляет свою собственную смерть, уточнил:

– Но только я должен доиграть партию и поставить мат!

А мне сказал однажды:

– Я вот давеча комментировал свою партию с Багировым, так вспомнил, что он умер во время игры. И позиция у него выигранная была, когда его удар сразил. Кажется, и Гипслис умер за партией, да и Суэтин вроде. Вот замечательная смерть – умереть за шахматами!

В конце несколько раз заговаривал об эвтаназии. Когда жена советовала оставить такие мысли, говорил:

– Вам, Петра, хорошо – вы сидите и свои кроссвордики решаете. А мне что делать? Я в шахматы не могу играть!

И его раздражала не только Петра. Раздражали молодые, возомнившие о себе бог знает что, новые шахматы, в которых бездушное железо не позволяет творить за доской, раздражал сегодняшний он сам, быстро устающий, то и дело допускающий просчеты, а то и просто грубые зевки. Но, даже сидя в инвалидной коляске, не желал приспосабливаться к жизни с неподчиняющимся ему телом. С трудом выговаривая слова, планировал сыграть еще в чемпионате Швейцарии по блицу:

– Я вот… один вариан-тик… француз-ской анализирую, есть… там у меня… кое-какие… идейки…

Короткий матч с Ульманом (Лейпциг 2014) играл, сидя в инвалидной коляске. На следующий день давал сеанс одновременной игры и, подписывая бланк победителю, девятилетнему ребенку, не смог отказать себе в замечании:

– Мальчик, у тебя была совершенно проигранная позиция, да и вообще – играешь ты очень слабо…

Год спустя снова должен был играть с Ульманом, уже в Цюрихе.

– Занимаюсь Грюнфельдом, – доверительно сообщил за пару недель до начала. Я спросил, почему именно Грюнфельдом, ведь Ульман всегда играет староиндийскую? Согласился:

– Это правда. Но в последнем туре в Буэнос-Айресе в 1960 году он решил поразить меня, сыграв Грюнфельда. Выиграть тогда не удалось, и вместо того чтобы занять чистое первое место, я разделил его с Решевским. Думаю – а если он и сейчас выйдет в Грюнфельда? Нет, надо быть готовым к любым неожиданностям…

23 марта 2016 года поздравил его с днем рождения. Благодарил односложно, а когда я заметил: «Вы теперь на пути к 86, как бы ни скомпрометировала себя эта цифра», – ничего не ответил: если уж не знал в последние годы, где и какие турниры играются, откуда было взяться интересу к политике, к России, к каким-то нешахматным рейтингам и процентам.

Для спорта, тем более такого индивидуального, как шахматы, не редкость погружение в себя, в собственные проблемы, собственные переживания. В профессиональных шахматах можно встретить немало эгоцентричных, полностью сконцентрированных на себе людей, и Виктор Корчной ни в коем случае не был исключением.

Но ему был свойствен не только эгоизм и эгоцентризм, присущий многим шахматистам, но и бьющая через край агрессивность, следствие избыточной энергии. Полагаю, что эта избыточная энергия была у него качеством генетически обусловленным, и в традиционном споре биологов nature versus nurture (природа против воспитания) – спор о примате либо врожденных, либо привитых навыков поведения – я, знавший маму Корчного (не вырастившую его мачеху, а родную мать), склоняюсь к первому объяснению. Наличие этого признака невозможно объяснить одним только влиянием среды, даже если среда, в которой пребывал юный Корчной, стимулировала развитие его энергии и честолюбия: сегодня невозможно представить, насколько фетишизированы были тогда шахматы в Советском Союзе.

При всем при том неуравновешенность, агрессивность, слишком часто прорывающаяся наружу, несправедливые обвинения и безосновательные упреки чудесным образом сочетались у него с шахматной мудростью, интересным замечанием, метким психологическим наблюдением, запоминающейся ремаркой, своеобразным чувством юмора.

И слово «амбивалентность» – так или иначе приходит на ум, когда сегодня вспоминается Виктор Львович Корчной.

С какого-то момента он воспринимался не иначе как имя и судьба, а его необычная биография и специфический характер стали отбрасывать отблеск на его партии. Но, несмотря на то, что в истории шахмат остались в первую очередь его неистовость и одержимость, все вспоминатели и коллеги, включая и автора этих строк, за часто непредсказуемыми, порой взбалмошными поступками и суждениями, не могли не видеть прежде всего выдающегося шахматиста, бросившего когда-то вызов огромному монстру – могущественнейшему государству.

В самом начале пятидесятых годов на вопрос, что он делает, молодой мастер ответил, что учится в университете на историческом факультете. «Вот и прекрасно! – воскликнул собеседник, – будешь писать историю шахмат!» Только фыркнул в ответ и процедил сквозь зубы: «Не я напишу, обо мне напишут!»

Сегодня, когда я пишу о нем, вспоминается не только замечательный шахматист, которого сама Каисса осенила благодатным прикосновением своих крыльев, но и удивительный человек, один из самых неординарных, встретившихся мне на жизненном пути. Пусть и – о-о-о! – такой нелегкий в общении.

Библейское слово жестоковыйный – читай: непослушный, непокорный, своевольный – лучше всего характеризует Виктора Корчного. В основе этого слова образ ретивого коня, не сгибающего шею и не дающего надеть на себя упряжь. Даже в самом конце, в больнице, когда для контрастного снимка требовалось выпить какой-то раствор, упрямо сжимал губы, повторяя только одно слово – домой! Врачи отступились, и два дня спустя, 6 июня 2016 года, он умер в Волене, в собственной постели, заснув и не проснувшись.

На похороны пришли несколько десятков человек, в основном швейцарские и немецкие шахматисты, его одноклубники, спарринг-партнеры последних лет. Отслужили молебен (по-немецки). Звучала музыка Моцарта. И Филидора.

Сначала думали положить в гроб шахматы, потом решили этого не делать. Но шахматная доска из живых цветов стояла рядом с гробом человека, для которого шахматы были важнее жизни самой.

Вите – шесть лет. С отцом Львом Меркурьевичем и мачехой Розой Абрамовной. Корчной всегда называл ее приемной мамой. Петергоф, лето 1937.

Его первый четвертьфинал чемпионата СССР: Виктор Корчной – третий слева. Львов, октябрь 1949.

Со своим тренером Владимиром Григорьевичем Заком после завоевания первой золотой медали чемпиона СССР. Ленинград, февраль 1960.

За анализом Тигран Петросян, Виктор Корчной, Марк Тайманов и Семен Фурман (секундант Корчного и будущий тренер Карпова). Конец 1960-х.

За минуту до соглашения на ничью в 1-й партии матча претендентов Корчной – Таль, где я был секундантом… Михаила Таля. Москва, 25 июня 1968.

Перед 1-й партией матча претендентов с Львом Полугаевским (1980) Корчной не подал руки сопернику. А раньше было иначе. Амстердам, 29 мая 1972.

Как молоды мы были! Я помогал Корчному на том чемпионате СССР, где Виктор завоевал свое четвертое «золото». Рига, декабрь 1970.

До «прыжка на свободу» – пять лет. Дружеская беседа с Анатолием Карповым на открытии мемориала Алехина. Москва, ноябрь 1971.

Профессор Сергей Борисович Лавров, сосед Корчного и его друг, обычно провожал Виктора, когда тот уезжал на зарубежные турниры: гроссмейстер верил в счастливые приметы. Ленинград, начало 1970-х.

Письмо Корчного, отправленное мне в феврале 1974 года из США, где он победил в четвертьфинальном матче претендентов Энрике Мекинга.

Малейшие разногласия на финальном матче претендентов Карпов – Корчной пытался гасить главный судья Альберик О'Келли. Москва, осень 1974.

Вставая на лыжи, Виктор забывал о возрасте и с азартом отмеривал километры. Частенько съезжал с небольших горок, заранее зная, что падение неизбежно…

Турнир Дворцов пионеров: первая встреча с юным Гарри Каспаровым. Ленинград, 12 ноября 1975.

Корчной с автором перед открытием IBM-турнира. Сейчас Виктор попросит меня присутствовать при его разговоре с Эйве, в котором он будет зондировать почву для ухода на Запад. Амстердам, 5 июля 1976.

Полчаса спустя. Жеребьевка амстердамского IBM-турнира – последнего, где Корчной играл под красным флагом с серпом и молотом.

Дружелюбный, ободряющий тон Макса Эйве придал Корчному уверенности и еще больше подтолкнул его к решению, принятому сразу после турнира.

Поединок 1-го тура с Хансом Рее, который уже через полгода станет секундантом Корчного на матче претендентов с Петросяном. Амстердам, 6 июля 1976.

Победители IBM-турнира Тони Майлс и Виктор Корчной. На закрытии Корчной спросил у коллеги, как будет по-английски «политическое убежище». Амстердам, 25 июля 1976.

Первые месяцы своего пребывания в Голландии (лето и осень 1976) Корчной скрывался в маленьком городке под Амстердамом в доме своего давнишнего приятеля Вальтера Моя.

Неиспользованный авиабилет Корчного на рейс Амстердам – Москва на 27 июля 1976 года. С этого дня начался новый этап борьбы за мировое первенство, густо окрашенный политическими красками.

Игорь, сын Корчного, за уклонение от воинской службы был приговорен к двум с половиной годам лагерей и оттрубил весь срок.

Одиночный пикет Корчного: советские власти долгих шесть лет не позволяли его семье выехать на Запад. Лондон, весна 1982.

Сбор голландской команды перед Олимпиадой в Хайфе (осень 1976). Справа стоит тренер команды Виктор Корчной, в центре курит Хейн Доннер, сидят Ян Тимман (второй слева) и автор этих строк (справа).

Эту открытку от Виктора я получил весной 1977 года. Но лишь недавно дошло, что поэтический текст относился к нему самому, и только мужаться предлагалось мне.

Виктор дымил с юности. Но иногда он бросал курить во время турнира (непостижимо для курильщика!), обычно после проигранной партии. Добровольно надевая на себя вериги и подвергая наказанию плоть, он таким образом закалял дух.

Неизвестное письмо Бобби Фишера.

Президент ФИДЕ Макс Эйве представляет страны-кандидаты на проведение матча за мировое первенство. Корчной потом очень сожалел, что выбор пал на Филиппины. Амстердам, 15 февраля 1978.

Открытие матча в Багио (июль 1978). Стоят Анатолий Карпов, Макс Эйве и президент страны Фердинанд Маркос, сидят Виктор Корчной и Петра Лееверик: вместо гимна СССР включили «Интернационал»…

Виктору запретили играть под швейцарским флагом. «Батуринскому удалось доказать, что я не представляю никого, что я – никто, что я пришел ниоткуда и что охота на меня открыта».

Пока Корчной не разругался с Реймондом Кином, отношения у них были наилучшие, и Кин даже секундировал ему на матче в Багио.

Молодой американский гроссмейстер Ясер Сейраван был секундантом Виктора на его матчах с Петросяном (1980) и Карповым (1981).

Корчной всегда поддерживал Каспарова в его борьбе с Карповым. «В дни первого матча между ними дал Каспарову телеграмму с советами и наставлениями. Времена были еще советские, поэтому подписался – Дядя…»

Когда Гарри стал 13-м чемпионом мира, Петра подарила ему золотую цепочку с кулоном в форме числа «13», заготовленную еще в Багио для Виктора.

Во время турнира в шведском Ханинге (май 1988) Корчной возмущался демонстрацией, устроенной против него и Ульфа Андерссона за выступление в ЮАР, проводившей политику апартеида.

Виктор обожал танцевать и делал это неутомимо и самозабвенно. С боевой подругой и женой Петрой Лееверик. Брюссель, апрель 1988.

Не раз Корчной работал с Василием Иванчуком, до сих пор с восхищением вспоминающим эти встречи. Только что закончилась их первая партия в Interpolis-турнире. Тилбург, 16 сентября 1989.

Пожалуй, единственным, перед кем Корчной испытывал пиетет, был Гарри Каспаров: даже играя с ним белыми, он пытался свернуть борьбу. Тилбург, 18 сентября 1989.

Позднее, очутившись в инвалидной коляске, рассуждал – ноги шахматисту особенно не нужны… И вполне достаточно одного глаза. Олимпиада в Маниле, июнь 1992.

В выходной день на турнире в Вейк-ан-Зее ужинали у меня дома. Подошел к книжным полкам, стал рассматривать переплеты. «Я, знаете ли, тоже книги покупаю, но читать – почти не читаю». Амстердам, январь 2000.

Единственная партия с будущим чемпионом мира. Разница в возрасте между соперниками – шестьдесят лет! Драммен, 29 декабря 2004.

«Мне не с кем разговаривать. Вот, например, стою я на сцене на закрытии турнира “Аэрофлот” в Москве, так с кем же мне там разговаривать? Вот я и говорю со Спасским».

Выпускники ленинградского университета Борис Спасский (факультет журналистики), Виктор Корчной (исторический) и Генна Сосонко (географический) у памятника Паулю Кересу. Пярну, январь 2006.

В 2009–2010 годах мы играли за один клуб в командном чемпионате Голландии. В дороге (при игре на выезде) нам было о чем поговорить.

Корчному – восемьдесят! Марк Тайманов, Игорь и Виктор Корчные, Петра Лееверик. Цюрих, 23 марта 2011.

Надпись, сделанная Корчным на подаренной мне книге своих избранных партий.

«Не говорите мне – Карлсен, Карлсен. Там что-то не то. Химичит парень!»

В последние годы, когда я расспрашивал его о ком-нибудь, Корчной всегда отвечал очень подробно, порой честно говоря: «Не помню». Цюрих, 29 января 2014.

Шахматная доска из живых цветов стояла рядом с гробом человека, для которого шахматы были важнее жизни самой. Волен, 8 июня 2016.