Глава 1. День рождения

Сквид поднимался не спеша.

Под бледно-серой склизкой шкурой с синюшными разводами подрагивали мускульные тяжи. На огромной уродливой голове вокруг клюва росли «руки» — мясистые щупальца, толщиной с руку мужчины. Они медленно и противно извивались. Тварь действительно напоминала помесь спрута с кальмаром, но ее размеры и способность убивать, намного превосходили возможности безобидных головоногих моллюсков.

— Серьезный хищник, древний, — одобрительно усмехнулся Акулий Хрящ, — и весьма хорош для игр с кортавида-ныряльщиками.

Глаза сургача блестели, он явно восхищался монстром.

По всей длине щупалец темнели пятна присосок величиной с детскую ладонь, усеянные по краю мелкими острыми зубцами. Между присосками торчали, похожие на когти, роговые крючья. Движения змееобразных рук сквида и безобразная голова вызывали страх и гадливость.

За щупальцами на голове торчали два выпуклых тусклых глаза, затянутые мутной пленкой. Один — небольшой, размером с кулак, другой — огромный — с голову ребенка. Чудовищный глаз неожиданно мигнул, выглянув из-под пленки, и уставился прямо в лицо Бренну, наливаясь холодной злобой. Казалось, он сверлит-и-сверлит его своим жутким потусторонним взглядом. В голове сильно задергало — и Бренн с трудом отвел глаза.

Завтра Игра Живцов. Завтра — его день рождения… Или день его смерти?

Бренн будто снова вернулся в тот день — на девять лет назад, когда потерял все и чудом выжил…

Насмешка судьбы? Что она выберет на этот раз?

И что выберет он сам.

***

— Прекрати пищать, мальчик! Или ты мышь, которой прищемили хвост? — Под сводами узкого коридора раздался раздраженный голос воспитателя Назима. Раздувая узкие ноздри длинного носа, он сверлил взглядом нового питомца Детского Гнезда — пятилетнего мальчишку в окровавленной рубахе со спутанными светлыми волосами и уродливо раздутой щекой и глазом.

Плач прервался, перейдя в едва слышное подвывание.

— Больно, — Бренн с трудом сдерживал рыдания, боясь коснуться вспухшего багрового века, нависшего над левым глазом, и грубого шва, наложенного на рваную рану, которая через скулу тянулась от виска до угла рта.

— Ты обязан терпеть молча. Рану тебе зашили, а ослепнешь ты иль нет, известно одному лишь Жизнедателю.

Назим вяло приподнял костлявые ладони к потолку, выражая почтение к Светлосияющему.

— Мама глаз вылечит …

— У тебя нет такой родственницы, мальчик, — повысил голос воспитатель. — Женщина, которую ты звал матерью — злостная преступница, посмевшая противиться решению Верховного Жреца — великого Скааха. И теперь она получит все, что ей причитается по закону.

Назим сплюнул на пол. Сидевшая в углу девушка-порха тут же подползла и принялась поспешно стирать плевок краем своей колючей робы.

— Теперь ты собственность Детского гнезда. Будешь плакать или дерзить, тебя живо продадут на рынке, как отпрыска злодейки, и ты станешь презренным порхом. Так что, немедля перестань скулить и отправляйся в кормильню, иначе останешься без вечерней пищи. — Назим ткнул длинным пальцем в проем, за которым виднелась узкая лестница, ведущая в подвал, откуда слышались детские крики и плач.

— И не советую пытаться бежать, мальчик, — добавил воспитатель с угрозой, — иначе пес, стерегущий Гнездо, порвет тебя…

В дальнем конце коридора, у входа неподвижно сидел огромный черный пес с гладкой шерстью и длинной, как у крысы, мордой. Он не сводил с пахнущего кровью и страхом мальчика красных глаз, тяжело дышал и постоянно принюхивался. Так не бывает, не бывает! Бренн трясся от боли и страха, стискивая кулаки и обводя глазом сумрачное помещение с узкими окнами под потолком. Плакать ему запретили, а есть он не мог, так сильно болела разодранная щека. А еще — он ничего не понимал, кроме одного — его маленький уютный мир в один миг был раздавлен чужаком с доброй улыбкой и жестким посохом.

А как здорово начинался сегодняшний день — день его появления на свет.

***

— Прекраснейшие госпожи и почтенные господа — жители великого Бхаддуара — столицы нашего королевства! Спешим сюда, спешим и мчимся! Представление циркового театра «Всякая всячина дядюшки Гримара» начинааается! — вопил во все горло бурно жестикулирующий шут в обтрепанном красно-желто-зеленом одеянии и пестром трехрогом колпаке с бубенчиками.

У сцены, обустроенной странствующими комедиантами на площади Сухого дуба, несмотря на утреннее время, толпилась куча народу. К пяти годам Бренн уже отлично знал все улицы, переулки и тупики тех кварталов Грайорда — Нижнего города, что соседствовали с Канавой. Бренн примчался сюда за несколько минут, как только мать выпустила его ладонь, строго-настрого наказав прийти на Рыночную площадь после боя колокола на башне Королевы Маф. Он ловко вскарабкался по стойке фонаря и уперся башмаками в кованые розы, украшающие старинный светильник. Вышло удобно — теперь он прекрасно видел сцену над головами гомонящих зрителей. С беспокойством нашарил под рубахой подарок кузнеца Морая — висевший на шнуре старый морской свисток, с царапинами и вмятинами, но начищенный до огненного сияния. Медь, нагревшись от его кожи, была теплой.

Накануне, пригладив ему непослушные вихры, мать сообщила с лукавой улыбкой, что если завтра — в его День рождения, он хочет пойти с ней за подарком на Рыночную площадь, а заодно посмотреть представление уличных комедиантов, то придется встать рано и помочь ей с уборкой и готовкой в хозяйском доме. Но что такое рано, когда речь идет о таких замечательных вещах, как обещанная игрушка, да еще и бродячий цирк в придачу.

В предрассветных сумерках, зевая во весь рот, Бренн натянул башмаки, почти не жуя, проглотил кусок вчерашней лепешки, и с нетерпением уставился на мать. Сидя перед старым, покрытым черными пятнами, зеркалом, Кьяра пыталась скрепить гребнем пушистые пряди цвета темного меда, отливавшие золотом в свете оплывшей свечи. Без зажженной свечи в доме даже днем было бы темно — в узкий сырой переулок Утопленников свет вообще не просачивался, так тесно прижимались друг к другу убогие лачуги Канавы — самого бедного квартала Грайорда, лежавшего в низине. На улицы Канавы стекала и зимняя дождевая вода со всех ближайших улиц Нижнего города, и сгнившие отбросы, и сточные воды из дырявых труб… Конечно, потом это все медленно уходило в море за Старым портом, но влажная вонючая духота не уходила из Канавы никогда.

К рассвету они уже были в доме Морая, в просторной кухне, где мать тут же принялась суетиться по хозяйству. По ее указанию Бренн таскал со двора воду по трети огромного ведра, неумело мыл в оловянном тазу посуду, оставшуюся с вечера, пыхтя, молол орехи, давил чеснок и растирал тяжелой ступкой семена фенхеля и кориандра. Требовалось от него одно — делать все быстро, ловко, и очень тихо, чтоб ненароком не разбудить раньше времени хмурого хозяина. Бренну было обидно, что его День рождения начался с утомительной скучной работы. Но мысль, что его помощь окупится сполна, если мать освободится пораньше, бодрила, и он не ныл понапрасну.

Когда мать разрешила ему передохнуть, Бренн уселся на высокий старый табурет возле окна, что выходило на улицу Вишневого дерева, и размечтался о вожделенном подарке — наверняка это будет тот самый бригант, большой и тяжелый, который стоял в лавке игрушечника Ямси, и уже полгода дразнил своими темно-красными парусами местных мальчишек. Пока он мечтал, Кьяра сварила густую фасолевую похлебку с чесноком, орехами, пряными травками, пожарила козий сыр и напекла гору яблочных лепешек, которые особо почитал Якоб — крепкий смешливый подмастерье кузнеца. Якоб таскал Бренна на плечах, втихаря от матери учил его правильно ругаться, драться, курить трубку и петь похабные песенки. Этого было вполне достаточно для воспитания будущего мужчины, полагал Якоб. Правда, большую часть из этого Бренн вполне успешно усваивал, общаясь со сверстниками и старшими обитателями Канавы.

К угрюмому кузнецу — хозяину кузни, крепкого дома и большого рабочего двора, Бренн относился с боязливым уважением, стараясь лишний раз не попадаться на глаза или под руку. Рука у него была тяжелая — это Бренн хорошо прочувствовал на своей шкуре. Первый раз — когда он, не удержав тяжелый молот, который взял без спроса, чудом не отдавил себе пальцы на ногах, а второй — когда Морай услыхал, как он нагрубил матери.

Но сегодня случилось невиданное — Морай вдруг снизошел до белобрысого отпрыска своей темнокудрой служанки. Дверь отворилась, и кузнец неспешно вошел в кухню, кивнув присевшей у очага Кьяре. Увидав замершего на табурете Бренна, молча подошел и положил шершавую ладонь ему на загривок. Бренн невольно сжался, чувствуя горячую тяжесть на голой шее и опасаясь получить затрещину.

— Ты вроде хотел такую? — раздался над его макушкой глуховатый голос. Морай пошарил в кармане и перед глазами Бренна засверкала начищенной медью морская дудка-свисток.

— Она, конечно, старая, помятая слегка, — вроде как заоправдывался кузнец, — но зато у нее не три, а четыре разных свиста. Владей, парень.

Бренн онемел и даже не поблагодарил Морая, стискивая в потных пальцах небольшую, но тяжелую, и просто восхитительную штуку, если кто в этом разбирался.

Когда он станет мореходом…

***

— Собственными, прям-таки растопыренными от восторга глазами, вы увидите сногсшибательные чудесности, потрясающие цирковые номера, страшно потешных клоунов, монструозных, но симпатичных страхолюдов, а также живые картинки из истории древнего Лаара. В целом свете вы не найдете такой умопомрачительной всякой всячины, как в театре дядюшки Гримара! Поверьте мне, честному Хагану — не найдете в целом свете! — орал в большой медный рупор веселый карлик с длинными светлыми волосами. Он ловко перемещался над толпой на высоких пружинных ходулях. И карлик не врал — здесь было на что посмотреть, что правда, то правда. Кроме самой сцены взгляд привлекали пестрый шатер и большие разукрашенные фургоны за ним.

— Прикройте разинутые рты, господа — не то проглотите пару-тройку мух, когда увидите Воздушную Марибэллу! — вопил карлик.

Воздушная Марибэлла вызывала презрительные усмешки женщин, не ослабевающий интерес у мужчин и дикий хохот мальчишек. Это была невероятная по толщине дама, способная танцевать на кончиках пальцев, удерживая при этом кружку с элем, водруженную на огромный бюст, высоко поднятый лифом и обрамленный кружевными рюшами. Когда толстуха резво подпрыгивала, грациозно приземляясь на прогибавшиеся под ее тяжестью доски, пиво из кружки выплескивалось на шикарную грудь. Мокрое красное, как кровь, платье плотно облегало трясущиеся груди с торчащими сосками, и над площадью повисал довольный рев из десятков глоток, а на пышные округлости танцовщицы сыпался монетный дождь.

Бренн хихикал, но с почтением относился к бюсту Марибэллы, однако гораздо больше ему нравилась тоненькая девушка-змея Лея, которая немыслимым образом скручивалась вокруг толстого шеста, одетая лишь в трико из мелкоячеистой рыболовной сети, не скрывавшей ни упругих ягодиц, ни маленьких грудей с розовыми, длинными как у козы, сосками. Но больше всего Бренн восхищался двухметровыми братьями-силачами Руни. Они небрежно гнули подковы, монеты и железные пруты, разбивали лбом доски и разрывали на себе цепи. А еще они легко подбрасывали и ловили толстуху Марибэллу — так, что ее пышные юбки задирались, показывая пухлые розовые колени и короткие панталоны в воланчиках.

— Придержите свои глаза, чтоб не выкатились от удивления, а то их живо подберут наши жонглеры — умельцы на все руки и ноги Жуф и Жаф, — заявил карлик, и, как блоха, перепрыгнул на ходулях на свободный пятачок меж людских тел. Тут же на сцену выкатились два потешно одетых лохматых клоуна. Кувыркаясь и крутя колесо, они умудрялись подбрасывать и ловить цыплят и ежей, яблоки и груши, горящие свечки и даже раскаленные угольки.

— А теперь, почтеннейшая публика, в вашу честь и для вашего удовольствия будет исполнен номер, равного которому вы не увидите нигде! Так что, раскошеливайтесь, не стесняйтесь и встречайте — Всеядный Многожор к вашим услугам!

Такого номера Бренн еще не видел ни разу. Из-за сине-звездного занавеса на сцену вышел длинный, вихлястый, как глиста, человек в одних штанах до колен. Его ребра, позвонки и острый кадык торчали, а бледный втянутый живот, казалось, прилип к позвоночнику. Длинные клешастые руки свисали до самых колен.

— Несчастный Многожор, — он всегда уныл и печален, поскольку каждую минуту хочет жрать, — с грустью в голосе сообщил карлик и всхлипнул. И тут же братья-силачи притащили на сцену огромный котел, к которому Многожор жадно протянул свои жилистые длинные руки. С высоты фонаря Бренн видел, как в котле что-то шевелится, извивается, и замер от страха и омерзения.

Человек потянул узким носом, наклонился над котлом и вытащил за хвост живого морского карася. Зрители замерли, вытаращив глаза. А голодный страдалец широко распахнул огромный безгубый рот с торчащими вперед острыми зубами и стал заталкивать в него карася. Карась был жирный и пролезал в горло с трудом. Многожор сделал глотательное движение, его торчащий кадык дернулся, и Бренн увидел, как раздулась худая шея, когда трепыхавшаяся еда стала протискиваться в пищевод. Из щелястого рта мужика остался торчать хвост, но Многожор, даже не проглотив рыбу до конца, уже алчно шарил в котле.

В толпе визжали женщины, однако и они старались притиснуться поближе к сцене, чтобы рассмотреть все в подробностях. Конечно, зрители понимали, что эти выкрутасы им показывает димед, использующий яджу, но это нисколько не умаляло интерес к зрелищу. А мужик тем временем, ни капли не давясь, а лишь удовлетворенно рыгая, стал пожирать шипастых скорпен и морских ежей. Его впалый живот на глазах разрастался вширь и вперед, становясь толстым и круглым. Теперь Многожор походил на худую бабу на сносях, но упорно продолжал трапезу, пока не опустел весь котел. Последними он проглотил пару огромных ворсистых ядовитых червей, похожих на сплюснутых сороконожек.

Уфф, — Бренн ерзал на фонаре, передергиваясь от отвращения и восхищения одновременно, а горожане не скупились на монеты, швыряя их в опустевший котел. Ну, да — все это было здорово, и ему хотелось продолжения, однако в самый разгар представления над городом поплыл хриплый бой башенных часов, и пора было со всех ног мчаться к Рынку. Если опоздает, мать всерьез рассердится, и может несколько дней не выпускать его из дома, а то еще и не купит обещанный игрушечный парусник…

Мать была и нежной, и строгой, учила его считать, читать и писать корявые буквы и цифры. Она упросила Морая, и тот через пару лет обещался пристроить Бренна к делу — а это значит, что ему целыми днями придется помогать в кузне. А в семь лет — его ждала школа. Кьяра постоянно твердила, что это необходимо, если он собирается стать настоящим мореходом, как его отец. Но до того, как ему исполнится тринадцать, и он станет взрослым, много воды утечет, и потому за это время нужно обучиться кузнечному ремеслу, которое его прокормит, случись что.

И что получается? Получается, что ему придется и работать, и учиться, и помогать матери по хозяйству, — что не очень то справедливо и даже обидно! А когда жить?! Когда встречать и провожать огромные корабли в Серебряной гавани, носиться по площадям и улицам прекрасного города… Конечно, дети Канавы рано начинали работать, но никто не тратил драгоценное свободное время на просиживание в душных классах. Во-первых, незачем, а во-вторых — даже в самых бедных школах Нижнего города требовали плату. Правда, откуда у его бедной безмужней матери возьмутся деньги на учебу сына, причем, в одной из лучших школ для простолюдинов Грайорда, пятилетний Бренн не задумывался.

Вопящий карлик вдруг сделал несколько огромных шагов на ходулях, вмиг очутившись рядом с фонарем, за который цеплялся Бренн. Загорелое веселое лицо смеялось. Карлик подмигнул ему ярким голубым глазом, выглядывавшим из-под спутанной челки, пару секунд помолчал, скаля белые зубы, и вдруг тихо сказал:

— Не спеши, мальчиш… Повиси еще малость на своем фонаре, а иначе, чую, уплывет твой красный кораблик!

Бренн почему-то не удивился тому, что незнакомый циркач знает об обещанном подарке — сегодня все казалось волшебным. Но …

— Вовсе даже наоборот! — прокричал он веселому карлику, съезжая по фонарному столбу, — если я не поспешу, мать не купит мне бригант…

***

Бренн так торопился, что почти врезался в небольшую толпу у корявого ствола огромного сухого дуба, вокруг которого обвивалась цепь от клети, где корчилась голая бритая хусра. Похотливо хохоча, несколько подростков и мужиков нацеливали на нее струи мочи, стараясь окатить ее лицо.

— Гадина заразная, чтоб ты сдохла! — вывернув толстые губы, орала лавочница, с яростью тыркая женщину черенком метлы через прутья клетки. Бренн отвернулся — еще одна невезучая, которую приговорили к позорной смерти за то, что не делала особые уколы в живот от дурных болезней и заразила кого-то из покупателей ее тела. Двое «скорпов», как называли столичных стражей Службы порядка и спокойствия, даже не собирались разгонять толпу, собравшуюся возле клетки, и, посмеиваясь, наблюдали за травлей хусры.

Он бежал по улице Часовщиков, что вела прямиком к Рынку, когда огромная тень нависла над кварталом, закрыв палящее солнце и подарив желанную прохладу. Прохожие дружно задрали головы, с опаской и неизменным удивлением уставившись в небо. Бренн замер вместе со всеми, глубоко вдохнув, — ну и денек ему сегодня подарил Жизнедатель. Над Бхаддуаром плыл воздушный корабль империи Энрадд, что лежит далеко на севере за Лютым океаном. Грузовой дирижабль сопровождали орды вопящих чаек. Судно шло довольно низко — его тяжелое брюхо цвета темной меди нависало над башнями и шпилями города, посверкивая на солнце, а гайдропы тянулись за гондолой длинными нитями.

Уже почти год, как над землями Лаара парили эти летучие гиганты, двигаясь по невидимым небесным трактам…. Элмера Милостивая по настоятельному совету супруга — короля Готфрида Красного — завела осторожную дружбу с этой холодной страной, позволив ее удивительным машинам везти грузы над землями Лаара, и торговать как с Лааром, так и с Арианией — южным соседом за Змеиными горами.

Казалось, какое дело могущественному Энрадду до разрешения Владетельницы отсталой страны плыть его небесным судам над ее территориями. Поднимись к облакам, да и лети через леса, долины, ущелья и горные хребты, куда хочешь лети. Однако с огромными дирижаблями то и дело случались разные неприятности — то сгорали они вдруг от удара молнии в чистом небе, то взрывались, как огненные шары, а то исчезали бесследно, если пытались обогнуть Лаар с востока и пролететь над Дивным лесом или Умшигтайскими равнинами. И все это происходило до тех пор, пока между государствами не был заключен Большой торговый Договор.

Конечно, сами лаарцы прекрасно знали, кто стоял за этими «неприятностями» — древний Орден Непорочных, исполнявший волю Элмеры Милостивой, наделенной великим и могучим даром яджу. И хотя владетель прогрессивного Энрадда — император Магнус — ни капли не верил в силу яджу, что тысячелетиями применяли жрецы Лаара, — он, как умный человек, не стал спорить. Император охотно согласился «дружить», активно торговать и помогать югу строить воздушные причалы, которыми изобиловал Север.

И вот тогда за городскими стенами Бхаддуара, недалеко от развилки Юго-Восточного и Прибрежного трактов, начали ровнять огромную площадку, пригнав туда тысячи порхов. Там Красный Король по проекту северных соседей, доработанному в соответствии с условиями и потребностями Лаара, приказал соорудить Небесную Иглу — чудовищно высокую мачту-причал для швартовки воздушных судов. Бренн видел ее не раз, когда поднимался с матерью по улочкам и лестницам Грайорде к крепостной стене Верхнего города, — именно оттуда Игла была видна во всей красе и грандиозности. Горожане наблюдали, как причальная мачта растет, и не переставали восхищаться, гордиться и бояться.

Стать бы не просто мореходом, а мореходом небесным, — думал Бренн, прикипев взглядом к дирижаблю, — чтобы плыть по облачным волнам рядом с птицами, увидать с высоты потаенные уголки страшного Дивного леса и кровожадные племена Умшигтайских равнин, копи Змеиных гор и загадочные острова Тейгу, добраться до Мадальгара и Хибэя, а главное — перелететь Лютый океан и пришвартоваться в таинственном Энрадде, где люди умеют строить воздушные корабли и не верят в могучую яджу.

— Ублюдок канавочный! Сын вонючей хусры! — гнилое яблоко ударило Бренна между лопаток. Вечный недруг — гнусавый Джок, мордастый девятилетний парень, скалил щербатый рот, корча рожи. Сын богатого мясника презирал всех обитателей Канавы, что понятно, но по каким-то неведомым причинам особенно ненавидел Бренна и обожал охотиться на него со своими двоюродными братьями. Палец невольно потянулся к кончику носа, и он едва успел сдержаться — любимое развлечение Джока заключалось в том, чтобы догнать, схватить жертву и сделать ему «сливку». Пока двое держали Бренна за руки, сын мясника изо всех сил сдавливал ему кончик носа меж костяшек пальцев, наслаждаясь криками и слезами, и обзывал его мать грязными словами. Нос Бренна после такой экзекуции страшно распухал, становясь похожим на багрово-синюю жирную сливу.

Вынужденный недели три ходить с таким явным знаком собственной ничтожности, Бренн до ужаса бесился, мечтая отомстить мясницкому сыну за свое унижение и отстоять честь матери…

Только вот не получалось. И не получалось очень долго, пока Бренну не удалось применить один из приемов, которому его обучил кожевенник Вилки — известный в Канаве драчун. Он доходчиво объяснил, что, если ты слаб, мал летами или ростом, ищи уязвимые точки на теле врага ниже пояса. И пока матери не было дома, Бренн усердно тренировался, лягая дряхлый скрипучий топчан. Смешливый Якоб, то и дело наблюдая, как распухает и синеет нос Бренна, тоже поспособствовал, изображая из себя агрессора, которому следовало дать отпор.

И не зря. Пару недель назад «враги» перехватили Бренна, заломив ему руки, а ухмыляющийся Джок уже лениво подходил, пошевеливая толстыми пальцами и готовясь половчее сделать «сливку»… Бренн следил за каждым его движением, дрожа от напряжения и страха, и, подгадав момент, без замаха, но со всей силы вбил носок башмака под яйца гнусавому мяснику. Визг был такой силы, что от неожиданности кузены Джока на миг ослабили хватку, и Бренн, вывернувшись, удрал. Трудно было передать словами то упоение, которое он испытал, поняв, что сможет хоть как-то бороться и иногда даже побеждать.

Сегодня Джок оказался «без свиты» и потому кричал гадости издалека. Кровь знакомо ударила Бренну в голову, но вот затевать драку резона не было. Во-первых, придется гнаться за рослым парнем, и вряд ли получиться догнать… Во-вторых, Бренн отлично понимал, что Джок и в одиночку легко выбьет ему все молочные зубы, а в-третьих — перед глазами маячили паруса вожделенного бриганта. Это главное.

— Жабий хрен тебе в глотку, — сипло заорал Бренн, радуясь, что поблизости нет матери. Подобрал увесистый камень для острастки, харкнул в сторону врага и враскачку — по-моряцки — пошел дальше, сдерживая себя, чтобы не пуститься вприпрыжку, — иначе Джок точно подумает, что он испугался до мокрых штанов.

***

Площадь, где под высокими арочными сводами раскинулся огромный рынок и загоны с живностью, гудела, встречая прибывающих воплями зазывал, бранью и спорами, трелями дудок уличных музыкантов, скрипом тележных колес, ржанием, мычанием и пронзительным воем труб городских глашатаев, объявляющих о последних новостях, о предстоящих торгах и казнях, о сбежавших порхах и пойманных урхуд, о случившихся накануне убийствах, изнасилованиях и серьезных кражах. Воздух загустел от острых запахов сыров, трав и зелени, жарящегося на углях мяса, пота, пива и душистого мыла, пряностей, сладких булок и навоза.

Ух! — Бренн замер, наткнувшись взглядом на огромного темно-карего скакуна за крепкой невысокой оградой. Жеребец с горящей на солнце черной гривой косил влажным фиолетовым глазом и раздраженно бил тяжелым копытом. Как завороженный, Бренн подходил ближе, хотя понимал, что зубами зверь может легко прокусить ему голову — также, как он сам только что прокусил сочное яблоко, мимоходом стянутое с лотка.

Сегодня слишком много солнца, — мысли лениво текли в голове Верховного Жреца Непорочных. Глаза, скрытые круглыми очками из драгоценного гиацинта, рассеянно скользя над толпой, замечали, однако, все, что может оказаться важным. Скаах ан Хар мягко ступал по плитам древнего города, ритмично постукивая посохом, будто помечая каждый камень древнего города. Он жадно втягивал в себя будоражащие запахи Гавани, живописавшие всю картину этого энергичного места. Жрец легко мог бы пройти повсюду, закрыв глаза и ориентируясь лишь по оттенкам ароматов — смрадным или благовонным — не важно, и не запнулся бы нигде. Он наслаждался запахами. Это касалось и тех уединенных часов, когда он вкушал дивные блюда, приготовленные строго по его рецептам, или проводил время с юными эфебами, впитывая их свежесть. Он любил детей. Даже младенцы, которых приносили ему в мокрых тряпках, пахли восхитительно, источая присущий им телесный дух невинности, который не могла заглушить даже вонь загаженных пеленок.

Тонкие губы Жреца растянулись в улыбке предвкушения, и лунообразное добродушное лицо покрылось мелкими морщинками удовольствия.

Короткое рыхлое тело прикрывало скромное одеяние из ткани бурого цвета, подпоясанное грубой веревкой, как у служителей некоторых горных храмов, давших обет сурового аскетизма во славу Жизнедателя. Правда под колючей хламидой кожу ласкала сорочка из тончайшего прохладного шелка, а ступни нежились в мягких закрытых сандалиях из кожи новорожденного теленка. Голову Отца Непорочных прикрывала плоская красная шляпа с торчащей тульей и широкими полями. В их тени непросто разглядеть хринг над бровью — узор из пяти черных когтевидных полос — знак Высшего Просветленного Ордена. Но лишь завидев шляпу, жители Бхаддура немедленно отшатывались в стороны, стараясь избежать встречи с одним из самых влиятельных людей в Лааре.

Впереди него, дополнительно распугивая толпу, шли двое широкоплечих эдиров, позади — трое учеников-эфебов, четверо порхов, несущих крытый портшез, и трое стражей за ними. Юные эфебы двигались умело, привычно избегая наступить на тень Жреца — Верховный заклинатель не терпел прикосновений ни к телесной своей оболочке, ни к ее отражениям. Все знали, что если случайно коснуться тени высшего Просветленного или увидеть его отражение хоть в зеркале, хоть в грязной луже, то плач-не-плачь, ничего уже не поделаешь. Результат подобной беспечности порой оказывался не особо страшным — рука отсохнет за день-два, нога переломится, утроба загниет или баба плод скинет. Но случалось, доходило и до тяжелых последствий…

Все на свете бывает, а отчего и почему, ведомо только Светоносному Жизнедателю на небе и Скааху ан Хару на земле — могущественному носителю яджу — искры души Жизнедателя. И конечно — королеве Элмере Милостивой — представительнице древнего генуса, что обладала самой сильной яджу и могла дать укорот даже Верховному Жрецу… Только вот была Милостивая слишком милостивой, и слишком далека от дел земных, насущных. Их королева охотно переложила на широкие плечи своего супруга Готфрида Красного и повелела называть его Королем Лаара, хотя в его крови не водилось ни капли яджу.

Худородные, завидев Отца Непорочных, тут же пятились, кланяясь до земли. Презренные порхи, несущие на плечах портшезы знати, жались к стенам домов, освобождая путь и рискуя уронить своих господ. А высокородные нобили вели себя как жалкие худородные — прятали глаза и также низко кланялись, что доставляло Жрецу особое удовольствие.

Чуткий нос Скааха ощутил дразнящий запах печеных молодых орехов ниту, крупных с маслянисто-нежной мякотью цвета топленых сливок. Их продавала миловидная торговка с синей лентой в волосах. Увидев небольшую процессию, она, опустив глаза, тут же низко присела в ворохе юбок, почти упав на колени. Жрец остановился и нетерпеливо потянулся к самым большим орехам величиной с младенческий кулачок. Его гибкие пальцы, неожиданно длинные для такого низкорослого полного человека, казалось, не имели костей. Они зависли над плодами и по паучьи перебирали в воздухе, медля с выбором…

— Эти, дитя мое, — тихо сказал Скаах приятным бархатным голосом, так не вязавшимся с его нелепой внешностью, и указал на пять самых крупных и спелых. Девушка покраснела, схватила горячие орехи пальцами, затянутыми в перчатки из дешевого кружева, и, положив их в кулек, свернутый из розовой бумаги, подала важному покупателю, бросив на него короткий робкий взгляд. В Королевском порту уличные торговки занимались своим делом исключительно в белых кружевных перчатках, цена на которые равнялась их недельному заработку. При нарушении этого правила, работницы штрафовались и немедленно изгонялись. Не дожидаясь, пока воспитанник-эфеб швырнет на поднос мелкую монету, жрец вонзил редкие зубы в обжигающе горячую ореховую плоть, ни на миг не ощутив жара.

***

При приближении к Невольничьему рынку Скаах почувствовал приятное волнение, начиная покашливать и чаще сглатывать слюну. Войдя в ворота рынка, он вытянул в сторону руку, и один из эфебов привычно и ловко надел ему на кисть тонкую шелковую перчатку.

Около пяти десятков выставленных на продажу детей разного возраста и пола, толпились на невысоком помосте. Щиколотки у тех, что старше четырех лет, опутаны веревками, как у стреноженных лошадей — необходимая мера, поскольку самые шустрые и отчаянные не раз пытались сбегать, теряясь в толпе, а ловить их было хлопотно. Чаще на помост выводили маленьких порхов из дальних провинций Лаара. Сюда приходили покупать белокурых мальчиков из провинции Рхета с раскосыми темными глазами, синекожих, крепких как орехи, малышей Тейгу, рыжеволосых девочек-джаккиек, смуглых, созревших уже к десяти годам, южанок, и худеньких белобрысых девочек с полуострова Ильва. Весьма ценились крепкие подростки из сельской местности и выносливые рабы племен Умшигтая.

И здесь же в изобилии были представлены сироты, поскольку согласно Чистому закону, разработанному еще в эпоху Раздора, дети, потерявшие родню, сначала попадали в Детские гнезда, а оттуда — после сортировки — на Рынок порхов, где город продавал их всем желающим. Скаах ан Хар считал Чистый закон особо благоприятным для процветания страны, ибо решал сразу несколько важных задач.

Во-первых, таким образом Лаар приумножал количество порхов — основу бесплатной и неистощимой рабочей силы, во-вторых, освобождал себя от трат на содержание малолетних беспризорников, и в-третьих, на корню вырывал поросль, способную разрастись сорняками и с возрастом превратиться в зловонную и опасную смесь из воров, бандитов, заразных уличных девок и нищих. Кроме того, государство обогащалось, торгуя избыточным приплодом, который охотно приобретали иноземные перекупщики из соседних стран, где ценились маленькие дети. Правда, некоторым из мелких порхов везло, ведь постоянным покупателем сироток с давних времен являлся Орден Непорочных. Жрецы заботились о несовершеннолетних, отправляя их расти в свои далекие общины, где содержали особые приюты с духовным воспитанием.

Скользя взглядом по детским телам и личикам, Скаах указал подскочившему торговцу на десяток грудных младенцев, пищавших как котята в огромной квадратной корзине. Внимательно рассматривая голых малышей, Жрец подтянул перчатку и вдавил длинный палец в живот пухленькой годовалой девочки с кожей цвета апельсина и фиалковыми глазами. Ребенок захныкал, но Жрец продолжал мять детское тельце, умиротворенно улыбаясь и не обращая внимания на плач. Выражение его глаз было скрыто гиацинтовыми очками. Одобрительно кивнув, он отвернулся от остальных грудничков, поджав губы.

— Слабые и уродливые, — сухо выразил он неудовольствие торговцу. — Ты обещал добыть что-то редкое…

— Так это ведь товар скоропортящийся, Величайший из Дарующих свет, — затараторил крючконосый работорговец, разведя руками в низком поклоне. — Младенцы мрут как мухи, пока их довезешь… А ведь сколько средств идет, чтобы они выжили — и нянек берем, и козу держим — всю палубу изгадила, стерва рогатая, — захлебываясь слюной, объяснял торговец, спеша задобрить Просветленного.

Казалось, взгляд Жреца жег работорговца через багровые очки, и тот мелко подергивался. Скаах ан Хар прекрасно знал, что некоторых кормящих торговец уже продал, оторвав их от собственных грудников, которые сейчас вопили среди других. И это весьма прибыльно — за две — четыре недели плавания матерей заставляли кормить и своих малюток, и других детей до трех лет. Теперь молодух продали с двойной выгодой, ведь они уже носили в животах ублюдков, зачатых от кого-то из матросни, ежедневно навещавших невольниц. Правда матери еле держались на ногах — орава детей высасывала их досуха, а в перерывах между кормлениями, их пользовала вся команда. Но торговец знал, что делал, когда влил женщинам в глотки бодрящий напиток из какой-то дряни, изготовляемой на островах. Сутки-двое брюхатые порхи продержатся, а потом… потом уже никто не взыщет с него, если товар быстро испортится.

Трясущийся торговец стал заикаться и умолк, избегая глядеть в глухие омуты очков Жреца, и уставился на его хринг — длинные черные «когти», казалось, взбухали, шевелились и багровели. Верховный заклинатель был раздражен, однако его лунообразное лицо оставалось спокойным и доброжелательным, и вот он уже отвернулся, щелкнув пальцами. Мальчишка-эфеб небрежно бросил в корзину мокрого от пота работорговца монеты за приобретенный товар. Через четверть часа золотокожую девочку доставят в особняк Отца Непорочных, что находился рядом с королевским двором в Розстейнар — Верхнем городе.

В целом Скаах был доволен покупкой и собирался расположиться в портшезе, поднятом на плечи порхов, чтобы плыть высоко над суетящейся толпой… Но, неожиданно для себя, свернул в сторону площади Старого рынка, откуда неслись аппетитные ароматы. Он прошелся по кругу, наслаждаясь тишиной, образующейся вокруг него в шумном многоголосье, и уже дал знак порхам опустить портшез, и тут его глаз выцепил нечто привлекательное. Правда Жрец не успел отреагировать, остановить взгляд и поймать картинку, которая на миг коснулась восприятия. Это вызвало у него раздражение и зуд в носу. Он никогда ничего не упускал — время, деньги, людей, удовольствия и события… Резко сделав пару шагов назад, и заставив обескураженных эфебов почти ткнуться ему в спину, Скаах начал медленно поворачивать голову, принюхиваясь, шаря глазами и отыскивая упущенное.

Вот оно. Жрец задышал быстрее. Загорелый светловолосый мальчишка лет пяти держал в руке надкушенное спелое яблоко, к которому, пофыркивая от удовольствия, тянулся огромный темно-каштановый жеребец. Не отводя глаз от мальчика, Скаах принялся потирать друг о друга потные подушечки пальцев. Тонкий детский профиль на фоне темной блестящей шерсти, светлые волосы, перепутанные ветром с черными прядями конской гривы, пунцовая кожа яблока и белые молочные зубы. Рот Жреца наполнился слюной — как же он любил живописные сцены, пробуждающие аппетит, подобно дразнящим ароматам изысканных яств. Скаах не спеша приблизился к ограде, на которую вскарабкался мальчишка, и втянул ноздрями сплетенные запахи дикого зверя, детского пота, горячей кожи и брызнувшего сока яблока, лопнувшего в зубах жеребца.

Очнувшись, Скаах легко ударил посохом по запястью эдира, поспешившего протянуть руку, чтобы схватить мальчика за шиворот. Ребенок повернулся — у него были «пестрые» глаза — один — чистого синего цвета, другой — ярко-желтый, как светящийся на солнце медовый камень.

Очень интересный экземпляр.

***

Быстрый взмах слева и гневный храп жеребца, отвлек Бренна от поглаживания теплого лошадиного лба. Яблоко покатилось по булыжникам старого рынка, и Бренн настороженно уставился на добродушно улыбающегося чужака в красной шляпе, глаза которого прятались за очками цвета запекшейся крови. Взгляд сразу привлек когтистый хринг на бледном выпуклом лбу — ничего себе — Жрец высшего ранга! От человека душно пахло тяжелой сладостью, и Бренн невольно задержал дыхание, уставившись на висящий на шее чужака черный, глухой, без малейшего блеска, камень, оплетенный витками золотой проволоки.

Бренн вспомнил.

Храфн тебя сожри — это же Верховный Заклинатель и Отец Непорочных в одном лице! И на глаза ему стараются не попадаться все — от худородного из Нижнего города до нобиля из Розстейнар.

А черный камень, как рассказывали старшие, усиливает его способность чуять испускаемую кем-то яджу.

А еще в Канаве говорили, что Жрец часто покупает детей, чтобы выдрессировать из них преданных слуг и учеников.

А еще ходили слухи похуже — мол, на самом деле, дети нужны Скааху для его ужасного пристрастия — он сдирает с них кожу своими противными, как белые черви, пальцами, и делает из них чучела, собирая жуткую коллекцию. И в его прекрасном и ужасном особняке, что рядом с королевским дворцом Розаарде, есть подземные залы, сплошь заполненные чучелами детей из разных земель и стран.

А младенцев Жрец самолично топит в больших стеклянных чанах с синюхой, и они там плавают голые с выпученными глазами.

А еще…

Дожив до пяти, Бренн изо всех сил хотел верить, что такие слухи — лишь увлекательные страшилки, навроде сказок про древнего короля Чарлога, что жрал детей, но сейчас ему вдруг стало зябко на жарком солнце. Чего хочет от него этот человек? Мышцы напряглись — он был готов удирать со всех ног.

Словно догадавшись о его панических мыслях, Скаах вдруг резко прижал Бренна к ограде, вдавив ему в живот навершие своего посоха, и доброжелательно улыбнулся, отчего круглое лицо, будто треснув, пошло длинными мелкими морщинками. Но улыбка показалась Бренну оскалом мордастой крысы, оголившей десны с редкими зубами, меж которых застряли кусочки жеванного ореха.

— Не шевелись, мальчик. Мне нужно как следует тебя разглядеть, — проникновенно зазвучал тихий голос, и Бренн замер, невольно вслушиваясь — как странно говорит этот противный человек, будто гладит кожу теплым мехом.

Приблизив круглое лицо и расширив ноздри, чужак вдруг, как собака втянул воздух, обнюхивая Бренна, отчего тот перепугался еще больше.

— Ты ведь хочешь орех? — Жрец протянул ему вкусно пахнущий плод, но его посох продолжал вгрызаться Бренну в живот, прижимая к жесткой изгороди. Жеребец за спиной всхрапнул и толкнул Бренна в плечо, требуя угощения, — это помогло сбросить оцепенение. Прикинувшись дурачком, Бренн кивнул и заканючил:

— Господин… Минрэй… Дяааденька, пустите, ваша палка… мне от нее больно…

Рядом с ухом раздался странный клокочущий смех, будто человек давился…

— Палка, — повторил Жрец, обегая взглядом лицо и тело ребенка, — … какая невинность…

Он продолжал улыбаться.

— Назови свое имя, мальчик, имя твоих родителей, скажи, где ты живешь?

Чужак вдруг сам с жадностью откусил орех и снял очки — его круглые выпуклые глаза, темные и холодные, как пыльные камни, вперились в Бренна. Человек провел длинным влажным пальцем по его шее, и мальчик содрогнулся от гадливости.

— Разве ты не хочешь стать моим эфебом — учеником? Я помогу такому славному мальчику, как ты…

— Хочу… — послушно закивал Бренн, пытаясь собрать мысли в кучку, но получалось плохо.

— Замечательно, — одобрительно кивнул Жрец, сжимая ему предплечье, и вдруг больно ущипнул его за щеку, продолжая жевать орех и вдавливать посох в живот. Бренн вскрикнул, его затошнило. Ему было больно, был противен приторный запах и липкие прикосновения. Так щупают скотину и порхов, когда покупают, — мелькнула короткая мысль. Волна нарастающего страха вызвала дрожь.

Пока чужак растирал в пальцах его волосы и продолжал принюхиваться, прикрыв глаза, давление посоха немного ослабло… Сильнее втянув живот, Бренн рыбкой выскользнул из-под «палки» Жреца и спрыгнул в пыль. Резкая боль в виске подсказала, что выдранная прядь волос осталась в цепких пальцах чужака, но это ерунда — главное, он свободен…

— Не спеши, щенок!

Жесткая рука эдира схватила его за шиворот, не давая увернуться, и подтянула вверх.

— Гад, гад!

Вопль Бренна и ругань стража, которому он изо всех сил заехал башмаком по колену, вызвали раздражение Отца Непорочных. Он уже замахнулся посохом, чтобы ударить пытавшегося вырваться мальчишку, когда над изгородью показалась голова разгневанной лошади.

— Ииийяяааа!

Истошный вой Жреца разорвал будничный гомон и галдеж, висевший над Старым рынком — жеребец, дотянувшись до Скааха, вонзил длинные зубы в его плечо. Красная шляпа свалилась в пыль, обнажив вытянутый яйцом лысый череп. Ошеломленный телохранитель на миг отвлекся, и это подарило Бренну еще один шанс. Резко дернувшись, он оставил оторванный ворот в кулаке эдира и нырнул в толпу, затерявшись между широкими юбками, бочками, сапогами и тачками.

Он не видел, как Жрец ударил жеребца по лоснящейся шее своим посохом, лишь слышал страшное ржание. Этот крик смертельно раненного животного ожег Бренна не хуже крапивы, и он помчался еще быстрее, пытаясь найти самый короткий путь к лавке Ямси, где ждала мать. И уже не услышал тяжелого глухого звука, с которым огромная голова, отрубленная старым деревянным посохом, ударилась о землю, а замершее, как камень, туловище заливало все вокруг дымящейся кровью, хлещущей из разорванных артерий.

***

Бренн бежал, не оглядываясь, огибая прилавки, протискиваясь меж потными горячими телами. Сейчас он домчит до лавки, где его ждет мать, и все страшное кончится. Вот и она. Стройная, светлоглазая горожанка в сером платье со скромным вырезом и вьющимися каштановыми волосами, свободно заплетенными в косы, держала в руках игрушечный бригант с красными парусами, притягивая взгляды проходящих мимо мужчин. Но Кьяра не обращала на них никакого внимания, с беспокойством оглядывая толпу. Увидев бегущего сына, молодая женщина свела темные брови, сделав ему навстречу несколько шагов.

Бац! Подножка!

Бренн кувырком полетел вперед, споткнувшись о чей-то выставленный башмак. Ударился о булыжник, сел, растирая лоб, кривясь от досады и боли, но тут же вскочил, увидав злорадное лицо Гнусавого Джока. Вот урод! Он дернулся было к неприятелю, мечтая разодрать ненавистную рожу, но знакомая безжалостная рука, схватила его за волосы и резко вздернула вверх.

Крича во все горло, Бренн забил ногами в воздухе, но мать уже была рядом. Сверкая желтыми кошачьими глазами, она ухватилась за руку эдира, повисая на ней всем телом.

— Пошла вон, хусра, — рявкнул тот, ударив Кьяру кулаком и разбив ей рот. Она упала на спину, ударившись затылком.

— Храфн поганый! — вопил Бренн, дрыгая ногами в воздухе. Продолжая держать беглеца за волосы, эдир вознамерился другой рукой перехватить его за ухо. Изогнувшись, Бренн вцепился в кожаный наруч на предплечье стража, и, подтянувшись, укусил его за твердый, будто деревянный, мизинец. Эдир зарычал, швырнув его на камни, и тут же в воздухе взметнулась цепная плеть. Глухой свист — острая боль прожла лицо Бренна — зазубренные костяные звенья разорвали щеку. Он надрывно кричал от боли и ужаса, глотая кровь. А эдир уже с яростью хлестал цепью Кьяру, пытавшуюся прикрыть собой сына, нажимая огромной ногой на ее спину и не давая подняться.

Вдруг рука с плетью беспомощно повисла, — рядом, странно покачиваясь с носка на пятку, стоял Верховный Жрец. Багровые стекла очков вперились в захлебывающегося рыданиями окровавленного Бренна. Добродушие сползло с лунообразного лица Непорочного, как змеиная кожа. Его очки скользнули по Кьяре и уперлись в лицо телохранителя. Коричневая кожа охранника стала серой, покрывшись крупными каплями пота. Это было странно — вооруженный верзила пятился от полного низенького человека, ссутулившись и сжавшись, будто желая превратиться в мышь.

— Ты изгадил хороший материал, — холодно сообщил Жрец, раздувая ноздри, — и испортил мое доселе замечательное настроение.

Он с брезгливостью и раздражением перевел взгляд на лицо Бренна, изорванное ударом цепной плети.

— Теперь этот уродец ни на что не годен.

— Женщина, — Скаах развернулся и вдавил посох в ямку на шее Кьяры, отчего та стала задыхаться, — за нападение на стража Непорочных, ты будешь сурово наказана, после чего тебя продадут, как презренную порху. Твое отродье, — добавил он, не глядя на дрожащего Бренна, — отдадут на воспитание в Детское гнездо.

Дальше Бренн помнил только отдельные фрагменты — отчаянье в глазах матери, которую волок за косы эдир, едкий запах пота из волосатой подмышки телохранителя, который тащил его на широком плече, жестко стиснув ему голову, и ликующее лицо Гнусавого Джока, обхватившего обеими руками его чудесный бригант с красными парусами.

***

До Этого Дня у Бренна было всего два больших страха — он боялся здоровенных, склизких сороконожек, завезенных в столицу на торговых судах с Тейгу, и, чего уж врать, — боялся гнусавого верзилу Джока с приятелями.

Но к закату Этого Дня в нем разрослись два других, неведомых ранее мерзких чувства — пробирающий до дрожи ужас перед Непорочными и укоренившийся страх превратиться в ничтожного порха. Так же, как в один миг превратилась в порху его мать, рожденная свободной подданная Красного Короля. Вертясь на жесткой постели среди множества других сирот, и глядя, как в зарешеченном окне угасает день, Бренн не мог заснуть, и не только потому, что глаз и щеку разрывала острая дергающая боль, — он страшился увидеть во сне доброе круглое лицо человека в красной шляпе.

До Этого Дня у него было три серьезных больших желания. Он хотел владеть почти настоящим игрушечным парусником, стать знатным мореходом, как его отец, и каждый день съедать по куску сочного медового пирога, который продавали в пекарне на углу. К рассвету следующего дня Бренн возжелал лишь одного — могущества Непорочных. Яджу — это власть. Это возможность покарать врагов и спасти близких, стать сказочно богатым и внушать ужас.

А еще внутри его сердца поселилась ненависть.

В голове не было ни одной мысли. Как в пустом ведре.

За те несколько месяцев, что пролетели со дня «починки» зуба Дрифы, росток яджу укрепился — Бренн всем телом чувствовал, как искра Жизнедателя росла, разливалась по крови. Он будто бы рос вместе с ней, но порой еле сдерживал силу, когда она пыталась вырваться, и потому — боялся. Боялся, что яджу поглотит его целиком, что он не справится с ней, как с диким жеребцом, ошибется и навредит кому-то. И если это произойдет при свидетелях… Однако потребность выпустить яджу на волю порой усиливалась до предела, и наступал момент, когда сдерживать ее в себе становилось не в мочь. И Бренн выпускал ее. Иногда казалось — хотя думать об этом было неловко, что этот процесс напоминает выброс семени после воздержания.

Но Ойхе была права — излечить, прирастить сломаную ветку, собрать разбитое удавалось с гораздо большим трудом. Он помнил веселую злость, когда взорвалась пивная кружка, но еще лучше помнил дурноту, дрожь в ногах и ноющую боль в суставах после того, как «склеил» осколки. Помнил, как нестерпимо дергало в голове после лечения зуба Дрифы, как его выворачивало наизнанку в нужнике на заднем дворе.

Теперь, предвидя приближение приступа и чувствуя внутреннее напряжение, он научился выпускать яджу либо быстро, но малой искрой, либо струйками, медленно. И тогда у него получалось поджечь дрова в очаге или нагреть и вскипятить воду в котле. Причем, когда он действовал осторожно, сильной боли в голове и рвоты удавалось избежать, а после сброса излишков силы становилось гораздо легче. Кухарка Лотта, что уже несколько лет вела хозяйство в доме Морая, частенько недоумевала, обнаружив, что вода в кастрюле на холодной плите стала горячей… Поразмыслив и не найдя причины такой странности, Лотта стала рассматривать это явление милостью Жизнедателя за ее благочестие и трудолюбие. И все же лучше всего задавить приступ или сбросить напряжение от скопившейся яджу помогала тяжелая работа в кузне.

Узор на плече за это время стал ярче, и, если поначалу после выброса отек спадал, то теперь линии так и оставались выпуклыми. Одно хорошо — болезненный зуд быстро снимала мазь из соцветий ноготков, которую ему давала старая Ойхе, когда он страдал от ожогов.

Вчера выплеск накопленной яджу был такой яростный, что Бренна до сих пор колотило. Видя, как его колбасит, Якоб посмеивался и дразнился, считая, что тот перетрудился ночью в Веселом доме Флоринды и там же перебрал с синюхой. Но, как всегда, напряженная работа в кузнице помогала прийти в себя. Бренна притягивал огонь и сила железа, успокаивали тяжелые звонкие удары молота, звук раздраженного шипения раскаленного металла в холодной воде, завораживал вид мерцания цветовых волн, сменяющих друг друга: багряного, красно-золотого, голубого и фиолетового.

Опекун хмурился, слыша подначки Якоба по поводу сегодняшней вялости Бренна, но особо не сердился. Правда, ковку ему не доверил, а велел поработать мехами на пару с Иваром — порхом, которому обещал вольную, как только тот отработает купчую.

— Передых! — наконец, произнес Морай давно ожидаемую фразу, и Бренн, с облегчением перевел дух, сбрасывая толстые рукавицы, сплошь покрытые прожженными дырами. Работа на дворе шла под навесом, но слабому ветерку не удавалось обсушить покрытое потом тело. Из кухни тянулся запах густой чечевичной похлебки со свининой, которую стряпала Лотта, и они с Якобом то и дело глотали слюну. Морай быстро окунал голову в бочку с водой и, как пес, тряс мокрыми волосами. Ополоснувшись и на ходу натягивая рубаху, Бренн побежал в дом. За ним, высунув язык, ринулся Самсон, который тоже истомился в ожидании заветных слов хозяина, позволявших, наконец, набить похудевший с завтрака живот. Валявшийся пузом вверх Шагги, открыл один глаз, презрительно глянул на пса и потянулся — закусив жирной мышью, кот не суетился и сохранял достоинство.

Лотта готовила вкусно и сытно. Бренн почти опустошил миску, когда в дверях кухни с новым удилищем из бузины появился красный, запыхавшийся Дуги. Темные глаза с полплошки величиной, на лице — возбуждение и растерянность. Забыв поздороваться, он набрал воздуха и выпалил:

— Джока Гнусавого зарезали! Насмерть!

Морай отодвинул тарелку и недоверчиво посмотрел на взбудораженного вестника, ожидая продолжения. Бренн исподлобья глянул на друга, не переставая работать ложкой, Якоб развернулся, не скрывая интереса, а Лотта запричитала, уставившись на Дуги заблестевшими от любопытства голубыми глазами:

— Никак сынка хозяина мясной лавки, что у Старого рынка? Что ж это делается-то, люди добрые!!

Морай нахмурился и кивнул, указывая Дуги на лавку за столом. — Джок… Это вроде как сотоварищ ваш по школе?

— Да не сотоварищ он вовсе… — возмутился Дуги, следя, как Лотта накладывает ему в миску дымящуюся похлебку, — а вовсе наоборот… Ну, то есть, он учился в нашей школе, только он на три года старше и уж давно у папаши в цеху мясном управляет, то есть, управлял…

— Так это ты с ним то и дело задирался? — приподнял бровь Якоб, подмигнув Бренну. Судьба Джока его мало заботила.

— Было дело, — не стал отрицать Бренн, — и не раз. Последний — недели три-четыре назад. Гнусавый тогда и сам с разбитой мордой ушел, ну и мне досталось, чо скрывать… — Он помолчал, пожал плечом. — Похоже, кого-то Джок задрал даже больше, чем меня…

— Ну, считай, одним врагом меньше… В драчке что-ль бошку проломили? — предположил Якоб, поворачиваясь к Дуги, — иль пырнули? Из-за девки, наверное… В таких летах завсегда из-за девок страдают… — Он покосился на упитанный зад нагнувшейся к очагу Лотты.

— Да, не, — Дуги замотал головой, отвергнув версию Якоба, — какие девки — его урод гнилой порешил!

Лотта с грохотом уронила угольный совок. Не глядя, уселась на табурет, запачканный мукой, и подняла к потолку ладони, бормоча призыв к Жизнедателю о защите от скверны. Но ее голубые глаза от ужаса и восторга стали раза в два больше.

— Я сам все видел! — зачастил Дуги. — Сидит Джок в Трех углах с выпученными глазами, красными, как у кроля, — портки в дерьме — вонища, а изо рта, ушей и зада крови натекло целую лужу. Так никакой человек убить не может, только урхуд. Мамаша его голосит на весь квартал, папашу, слыхал, удар хватил. А Непорочные уже двоих Дознавателей прислали с отрядом эдиров — всех вокруг допрашивают, кто что видел, что слышал…

— В Трех углах, говоришь, — уточнил Морай, — где три дома углами сходятся… да кто там что увидит? Место глухое, хоть и проулки к нему ведут. Ни дверей, ни окон, кроме щелей чердачных. Глухие стены… И чего ему там понадобилось?

— Известно чего, — хмыкнул Якоб, — через Три угла самый короткий путь к Веселому Дому Флоринды, — аккурат, если идти проулками от Старого рынка…

— Тьфу ты, паскудник, — поджала губы Лотта, метнув негодующий взгляд на парня, потом бойко вскочила. — Еда на столе, чай вскипел. А я на минуточку тут… сбегаю, поспрашиваю — поймали злодея-то гнилого? Иль злодейку! — она выразительно посмотрела на Якоба. — Может, он деву какую невинную с добрым сердцем обольстил, обрюхатил бедняжку, а жениться не захотел, вот она ему и прислала ответочку…

— Ну, дела! — брови Якоба взлетели к короткой соломенной челке, — хряка жопоротого в бок! Мясника кто-то раскурочил, как свиную тушу, — и это называется ответочка от невинной девы с добрым сердцем?!

Дуги, похоже, уже забыл о Джоке. Он, торопясь, дохлебывал похлебку, осведомляясь у Бренна: — Рыбалить идем? У Зуба, верняк, уж с рассвета куча удильщиков, точно говорю…

Бахвалясь, Дуги потряс новым удилищем из бузины и вопросительно поднял брови, глянув на Морая и надеясь на разрешение. Ночью неплохо штормило — рыболовецкие барки в Старом порту бились друг о друга, обдирая бока. А после ночных штормов к берегу часто прибивает целые косяки больших жирных пеструнов, которых посетители Пьяной русалки заказывают запеченными в сливках целыми сковородами. И понятное дело, что пара ведер вкусных рыб не будет лишней ни в таверне папаши Мартена, ни в доме Морая.

— Идите… — рассеянно кивнул Морай, задумавшись о чем-то своем, и Бренну это почему-то не понравилось.

— Ты там тоже не зевай, слышь… Рыбы побольше тащи, — вклинился Якоб, толкая Бренна под локоть, — Лотту впряжем по полной — и наварит, и нажарит!

Натянув короткие стоптанные сапоги, Бренн свистнул Самсону, развалившемуся на теплых камнях, прогретых жарким весенним солнцем, прихватил недоеденную лепешку и старое удилище, может и не такое замечательное, как у Дуги, но прочное и гибкое.

— За псом следите, чтобы в воду не совался… — заорал вслед Якоб.

— А то он дурнее нас, — отмахнулся Бренн, хватая пару больших ведер и старую корзину.

***

Океан после ночного шторма тяжело дышал, ворочался, как исполинский зверь, лизал камни. Орали чайки, остро пахло солью и водорослями. Берег был усеян разбитыми раковинами, выброшенными обломками разбитых рыбачьих лодок и коричнево-желтыми кусками медового камня, который тихо мерцал на сколах теплым нутряным светом.

От берега в море устремлялась изогнутая дуга Черного зуба — обилие трещиноватых черных скал, образующих один из природных волнорезов Сильфурбэй, о который в шторма, шипя пеной, бились волны. Здесь с зари уже копошилось множество рыбаков, — воздух то и дело рассекали забрасываемые удилища.

Одно огорчало всерьез — сегодня, как назло, море вместе с пеструнами выбросило к Черному Зубу целые стада «розочек» — бледно-розовых медуз с длинными ядовито-жгучими «волосами». Их тонкие остроконечные щупальцы оставляли на коже воспаленные болезненные разрезы. Правда, такие жгучие «ласки» можно перетерпеть, это все же не укусы ядовитых морских ос, убивающих человека за три минуты. Потому по отдельности «розочки» не слишком страшны, если не попасть в самую их гущу. И если такое случается, то бирюзовые волны подкидывают к берегу сплошь исполосованных щупальцами утопленников с распухшими высунутыми языками. Причем трупы невезучих бедолаг чаще всего находили там, куда выводили кривые тропки, что тянулись от переулка Утопленников через старые склады и доки Канавы. А вот пеструнам нет никакого дела до ядовитости «розочек».

— Давай шибче, — Дуги уже скидывал башмаки, чтобы не скользить на буро-зеленых водорослях и жидких потеках птичьего помета, босым куда быстрее можно добраться до нужных мест на Зубе.

— Не суетись, Дуг, пеструны до полудня не закончатся — у нас куча времени.

— Ты масло взял? — приятель нетерпеливо переминался с ноги на ногу. В прошлый раз они пробовали ловить на голый крючок, смазав его маслом анисового бедренца, и результат превзошел ожидания — рыбы кидались на него, как волки.

— Там мало было — уже весь пузырь извели… Сегодня крабцами обойдемся — я еще одну корзину захватил, — Бренн тряхнул веревочной корзинкой. Дуги вздохнул — неохота собирать мелких крабов, когда можно попробовать рыбалить без наживки.

— Стоять! — Бренн быстро прижал пальцами крошечного каменного краба, принявшегося задирать клешни, перехватил его за плечи и кинул в корзинку. Дуг вяло ковырнул булыжник, но, когда из-под камня стали шустро выползать крохотные морские рачки, оживился. Самсон тоже помогал — оглушительно лая, носился по песку, мотая хвостом, ушами и языком. А из-под его лап разбегались в стороны маленькие травяные крабы, быстро шевеля лапками, что приводило пса в еще больший восторг.

— Не лезь за нами, — Бренн мягко толкнул Самсона в лоб, — иди, грей тушку на солнышке и жди жрачку.

Пес гавкнул, соглашаясь. Он боялся медуз, но любил рыбу.

— Может, на край сходим?

Дуги с охотой кивнул. На дальнюю узкую оконечность скалистой дуги, впивавшейся в море, ходили немногие — далеко, камни острые, бугристые. Но и дура-рыба там особенно легко ловилась на крючок, хитрое было место. Бренн оглянулся на лающего Самсона, который все никак не успокаивался, и замер. С привычным ощущением недостижимого он разглядывал огромный грузовой корабль Энрадда, плывущий с юга. Воздушное судно направлялось к Небесной Игле — причальной мачте, в паре миль от городских стен, где уже пару лет швартовались дирижабли.

Резкий свист Дуги заставил его очнуться, и он поспешил за приятелем, на ходу кивая знакомцам. У оконечности Черного Зуба, с внутренней стороны, где море, расслабившись, отдыхало, колыхались розовые купола жгучих медуз. Их тонкие, как нити, щупальца, липли к валунам у самой воды и заползали даже выше.

— Может, обуемся? — Дуги кивнул на студенистые тела, расправляя леску, скрученную из конских хвостовых волос.

— Придется, — поморщился Бренн, — что-то много их сегодня — сплошной кисель.

Если бы не «розочки», рыбалить после шторма одно удовольствие, но и они не помешают — главное закинуть удилище подальше, где побольше свободных от медуз участков. Сегодня радужные пеструны жадно хватали наживку, Бренн едва успевал подсекать и кидать рыб в ведро. Над головой гаркали чайки и черноголовые крачки, норовя утащить из ведра выловленных пеструнов.

— Крабцы закончились, — с досадой заругался Дуги, — надо было больше наловить. Но было лениво, — оправдал он сам себя. Его смуглое лицо от азарта покрылось мелкими бисеринками пота.

— У меня вон еще с десяток копошатся, хватай, — предложил Бренн, кивнув на корзинку.

— Не, счас сам словлю, — Дуги не хотелось перебираться на выступ, где вываживал рыбу приятель, и он бросил взгляд на камни у пологой кромки скалы, там среди щелей обычно и прячутся каменные крабы. Бренн оглянулся — расставив ноги, Дуги, не торопясь, двигался к приглянувшемуся месту, держа в одной руке удилище, в другой корзину. Зачем он потащил с собой удочку? Прям расстаться с ней не может, балбес… Наловил бы крабов, и вернулся… — вскользь подумал Бренн, отворачиваясь к воде.

И уже не видел, как приятель шагнул на широкий край валуна, спускаясь к пологому уступу. Не видел, как Дуги качнулся, невольно опершись на крепкое удилище… а оно… Нет, оно не сломалось, а просто провалилось в глубокую трещину за шершавым уступом. Потеряв опору, Дуги стал заваливаться. Башмак заскользил по птичьей жиже, и, взмахнув корзинкой, Дуги рухнул в воду — в самую гущу колышущихся студенистых тел. Он даже не успел крикнуть, и лишь взмывшая со скал орда вопящих чаек, заставила Бренна оглянуться. Через несколько мгновений он уже стоял на краю выступа. Увидев сплошь залепленную студенистыми телами голову барахтающегося в воде приятеля, Бренн застыл от страха и омерзения. Как только Дуги открывал рот, чтобы крикнуть и глотнуть воздуха, в него тут же лезли щупальца медуз, и он давился ими…

Если бы выступ слишком высоко поднимался над водой, наверное, никто не помог бы Дуги — нырни Бренн к нему, через несколько секунд и его лицо облепил бы жгучий розоватый студень. Он схватил удилище с намерением протянуть его тонущему Дуги, но тут же отбросил, — из-за прилипших к глазам медуз тот просто ничего не видел…

Распластавшись на животе, цепляясь коленками за торчащие верхушки камней, Бренн изо всех сил тянулся к другу, с ужасом понимая, что через мгновения тот задохнется. Но страх помог, — вскипевшая в крови яджу ударила в голову. Уши заложило, в висках застучало. Время замерло, и вместе с ним замер Дуги, погруженный в студенистое месиво до подбородка. Взбаламученная вода будто заледенела причудливыми всплесками, и тысячи сверкающих брызг повисли в воздухе.

Одной рукой Бренн вцепился Дуги в волосы, давя меж пальцами холодное желеобразное месиво, другой — рванул его за ворот рубахи. Он тянул бедолагу через сгустившееся время, будто через болото, выдирая из объятий медуз. Руки покрывались багровыми следами щупалец, но паника ослабила хлесткую боль от ожогов.

Вытащив Дуги, он принялся лихорадочно сдирать студенистые комки с его лица и шеи, располосованных множеством тонких длинных кровянистых разрезов. Широко открыв рот, Дуги глотал спасительный воздух. Но его лицо, веки, губы опухали на глазах, наливаясь дурной кровью. Бренна затрясло — он не понимал, что делать теперь… Дуги может погибнуть и от боли, и от удушья, которое вызывает яд в таком количестве, которое ему досталось. Как его спасти? — они на самом краю Черного зуба, времени в обрез, а главное — Бренн чувствовал — в крови после выброса осталось не так много яджу.

Будто во сне смутно слышались голоса, — слава Жизнедателю, на помощь уже примчались соседи-рыболовы. Подхватив страдальца за руки-ноги, вместе потащили его по волнорезу к берегу, где, оглушительно лая, метался Самсон.

— Беда! — просипел Бренн пересохшими губами, и пес, понимая это слово, ринулся по тропе вверх, к городским кварталам. Пучками водорослей и песком Бренн счищал остатки розовой слизи с тела Дуги, радуясь, что тот одет в рубаху и безрукавку, которые хоть как-то защитили его. Но на лицо, шею, руки и ноги было страшно смотреть. Как унять боль, как вывести яд? На что нацелить яджу?

Нужно делать все сразу — подарить Дуги хоть немного сил, ослаблять боль и уничтожать в крови отраву. Но он сам изнемогал от усталости и жгучей боли, как же ее вытерпит Дуги? — ведь щупальцы жалили его прямо в рот. И отек уже начал распространятся на шею.

Шатаясь, Бренн побрел за парнями, тащившими Дуги, и надеялся на чудо. Оглушительный лай рядом встряхнул его. Самсон привел за собой задыхающегося от бега Пепина и насупленного Дрифу, который от переживаний за молодого хозяина постоянно моргал. Великан подхватил Дуга с рук рыболовов и широкими шагами понес его к повозке, что-то неразборчиво мыча и раскачивая тяжелой головой. Осторожно уложив беднягу, Дрифа с Пепином погнали в Русалку. Растерянный Пепин пытался подсадить бледного, как известка, Бренна, но тот лишь махнул рукой. — Сам дойду, шевелись, Пепин! Дуга выручать надо…

По дороге к Пьяной русалке Бренн успел облевать несколько углов. Когда он, наконец, добрался до дома Ри, у дверей уже стояла лекарская коляска, запряженная двумя крепкими порхами. Видно, отец Дуги, поняв, что случилась беда и не дожидаясь вестей, сразу помчался за лекарем. И, похоже, уговорил «дорогого» врачевателя. Залив в пересохшую глотку полкувшина воды, Бренн поднялся по скрипучей лестнице в спальню, куда Дрифа отнес молодого хозяина. Робея, он остановился возле открытой двери, где в растерянности жались Пепин, Герда и Мелена. В душной комнате стоял едкий запах мочи — Дуги уже не контролировал себя.

Прибывший к пациенту врачеватель Барнабас был относительно молод, но завитая борода, крашеная в лиловый цвет по Арианской моде, придавала ему солидности. Ученик Барнабаса — прыщавый юноша лет шестнадцати, пристроился подальше от больного. Не приближаясь к кровати, где хрипел Дуги, лекарь щелкнул холеными пальцами. Ученик немедля подал ему увлажненный сладкими духами платок, который тот прижал к носу. Поджав губы, Барнабас бесстрастно смотрел из-под полуприкрытых век, как тетушка Улла бестолково топталась около задыхающегося сына, подвывая от отчаянья.

Старая Ойхе не отрывала от правнука неподвижных слезящихся глаз. Лицо и шея Дуги отекли так сильно, что растянутая кожа блестела, воспаленные разрезы зияли, а на теле стали появляться кровянисто-водяные пузыри. Увидав Бренна, старуха схватила морщинистыми пальцами его за рукав и потянула внутрь. Исподлобья изучая врачевателя, он прижался к камням холодного очага, чтобы ослабить боль от ожогов.

Сбросив дорогой плащ на руки Мартена, врачеватель, брезгливо скривив губы, смотрел, как Дуги хрипло дышит открытым ртом и сучит ногами по мокрой простыне. Указав на багровые сочащиеся сукровицей порезы и пузыри, велел ученику:

— Смажь ему кожу биттером, только не трать больше четверти пузырька… И влей в ноздри по пять капель черного забвейника, — от его хрипения голова лопается.

Юноша раскрыл кожаный сундучок и начал перебирать склянки, деревянные шкатулки, баночки разных размеров и форм, холщовые и замшевые мешочки, тонкие ремни, неприятные на вид железные инструменты. Барнабас с раздражением поторопил его, и тот, наконец, нашел нужную жестяную банку. Затем, стараясь не коснуться больного, плоской лопаточкой стал мазать ему распухшее лицо и шею желто-зеленой мазью. Остро запахло чем-то свежим и горьким похожим на запах полыни, смешанной с водорослями.

— Дурак, — резко бросил лекарь, ткнув в спину ученика концом белого резного посоха, — сколько тебе долбить, что в тяжких случаях сперва дают снадобье в рот, а уж потом телеса мажут… Да не суетись уже, бестолочь, делай, что делаешь, только тоньше-тоньше слой накладывай, или на сутки без еды останешься, — сверкнул он глазами и повернулся к переминающейся с ноги на ногу матери Дуги.

— Ну что ж… уважаемая, хрипеть он теперь станет потише. Я потратил ценное и редкое средство, чтобы унять боль, — со значением произнес лекарь, выразительно глядя ей в глаза. Улла мелко закивала и, беспрестанно оглядываясь, быстро вышла, переваливаясь, как утка. Меж тем, Дуги, не переставая дергать ногами, уже не хрипел, — из его груди вырывался лишь странный грубый свист. Глаза исчезли под багровыми распухшими, как оладьи, веками. Лекарь, с неудовольствием обежав больного глазами, нетерпеливо повернулся к двери.

— Да когда ж ему станет легче, достопочтенный господин Барнабас, он уж задыхается, — не удержался папаша Мартен, заглядывая врачевателю в глаза. Барнабас раздраженно глянул на непонятливого простолюдина:

— Яд розовых медуз в такой дозе, какую получил больной, смертелен. Иногда пациента можно спасти, обильно напоив его свиной мочой и пустив кровь, но в этом случае — слишком поздно. Я сделал все, чтобы больной перестал кричать, — и вам нужно день и ночь благодарить за это Жизнедателя.

Мартен Ри тупо смотрел на врачевателя, не умея сразу осознать весь ужас сказанного. А Бренна будто по голове ударили — что? Дуги умрет? Уши резал жуткий свистящий звук, — шея у Дуги распухла еще сильнее и лоснилась, вены вздулись…

Что делать? Ведь он выплеснул почти всю яджу, чтобы помочь Дуги на берегу. Внутри было пусто, как в холодном очаге, к которому он прижимался. Бренн вздрогнул — старая Ойхе сжала ему плечо жесткими пальцами и яростно зашептала: — Поди, поди к нему — окупи сполна свое окаянство — спаси моего внука!

Ее неистовый шепот будто пробудил искру, что зрела внутри. Жар ударил в голову Бренна, дрожь наполнила тело. В комнате потемнело, предметы стали размытыми, звуки исчезли. И только лицо Дуги в паутине лопнувших сосудов виделось четко и страшно…

Подскочив к кровати, Бренн обхватил его раздутую шею ладонями, и тут же его собственное горло перехватил спазм, а воздух превратился в сухой песок, раздирающий глотку. Он чувствовал, что его язык раздулся, заполнил весь рот, став огромным неповоротливым обрубком. А из груди Дуги вырывались жуткие хрустящие звуки, воздух почти не пробивался через опухшую глотку, сердце пропускало удары. Но где таится болезнь? Зажмурившись, будто играя в темноте в прятки, Бренн, наконец, рассмотрел длинные черные нити, которые по-змеиному скользили в жилах Дуги, продвигаясь с током крови. Вот они, мрази! Он помнил, как лечил зуб Дрифы, и нацелив яджу, принялся осторожно, но упорно выжигать «змей», следя, чтобы кровь не вскипела вокруг их склизких тел.

Казалось, прошли часы. Сильно замутило, острая боль гвоздем ударила между бровей, и Бренн чуть не потерял сознание. Он вконец обессилил, проталкивая воздух не то через свое горло, не то через горло Дуги. Он сам горел, выжигая черных змей и отдавая силу. Кому — себе, Дуги? — он уже не понимал… Но сердце друга отзывалось, а пульс выравнивался. Когда песок, раздиравший горло Бренна, превратился, наконец, в воздух, он догадался, что Дуги чувствует то же самое. Очнувшись, будто в тяжелом похмелье, услышал голоса вокруг, увидел, как лицо Дуги теряет пугающую багровость, отек спадает, а из-под набрякших век появляются белки глаз. Свистящие звуки исчезли, перейдя в тяжелое, но спокойное дыхание, — бедолага спал.

Бренн стряхнул с себя остатки оцепенения, обернулся и встретился глазами с напряженным взглядом старых глаз Ойхе. Ее морщинистое лицо было мокрым от слез. Барнабас смотрел него с явной злостью. Трактирщик быстро моргал, пытаясь скрыть слезы, а в дверях потерянно застыла тетушка Улла, держа кошель. Похоже, прошло не больше нескольких минут, а вовсе не час, как думалось. Увидев, что сыну легче, Улла бросилась к кровати.

Врачеватель нехорошо прищурился, впиваясь взглядом в Бренна. — Кто ты, юноша? — сухо спросил он. — Димед? У тебя есть разрешение?

Бренн растерялся, не понимая, как должен себя вести и что отвечать.

— Дак, это тутошний парнишка… дружок Дуги, — пробормотал папаша Мартен, не отрывая глаз от глубоко дышащего во сне сына.

— Никакой он не димед, господин врачеватель, а всего-навсего ученик кузнеца, — услужливо поспешила с ответом Мелена.

— А проверен ли ты на скверну, ученик кузнеца? — голос лекаря был холоден, как кусок льда. Не дожидаясь ответа, он приказал: — Подойди сюда.

Двигаться было тяжело — тошнота подкатывала к горлу, голова трещала, и даже зубы ломило. Но Бренн, интуитивно стараясь изобразить озадаченность и непонимание, послушно подошел к лекарю.

— Назови свое имя, точный возраст и где ты обитаешь? — Барнабас с подозрением вглядывался в его лицо. — Так, ну что ж, — удовлетворенно произнес он, потирая ладони, когда Бренн ответил, — значит, ты уже совершеннолетний. Это меняет дело… И потому, если будет доказано, что ты преступно используешь яджу, не уведомив Орден и не получив дозволения, тебя ждет суровое наказание. Если же проверка выявит в тебе гниль, а свидетели покажут, что ты приносил вред, применяя силу, — тут врачеватель сделал выразительную паузу, — я не исключаю даже смертную казнь…

Прыщавый ученик Барнабаса со злорадным удовлетворением смотрел на побледневшего Бренна. Тетка Улла охнула, всплеснув руками.

— Но во мне нет искры, господин, — я вовсе ничего такого не умею, — попытался оправдаться Бренн, чувствуя, что его начинает потряхивать от страха и дурноты.

— Достаточно того, что ты пытался использовать яджу! И я это наблюдал самолично! И мой ученик подтвердит… — с негодованием заявил лекарь, распаляя самого себя и упиваясь своей властью. Прыщавый энергично закивал, подтверждая слова наставника.

— Что вы, что вы, господин Барнабас, — запричитала Улла, — какая такая гниль, — мальчик-то сиротка, его тут все с малолетства знают… никакой скверны в нем нет и быть не может…

— Именно это и будет проверено опытными дознавателями Непорочных! — с торжеством объявил Барнабас, назидательно подняв длинный палец с острым ногтем. Он с пренебрежением посмотрел на жену трактирщика и счел нужным просветить простолюдинов: — Вполне возможно, что вы пригрели в доме змею — темного урода, гнилушку! А по недомыслию и невежеству не понимаете этого, допуская злостного преступника в семью и покрывая его делишки. Суд Яджу сразу определит, какого рода способностями он обладает. Если перед нами всего лишь тщеславный глупец, его отпустят, но, как следует проучат, назначив справедливое публичное наказание. Если же Суд обнаружит в нем зерно гнилой яджу, — лекарь свернул пальцы кольцом и сделал отвращающий жест, — подозреваемого немедленно изолируют от добропорядочного общества, поместив в Узилище.

— Но парнишка никак не может быть темным уродом, почтенный господин, — он ведь спас нашего Дуги, — бесхитростно заявил трактирщик, отирая со лба крупные капли пота.

— Больного спасли целебные и очень дорогие снадобья! — раздувая ноздри, повысил голос возмущенный Барнабас и нетерпеливо выхватил кошель из пальцев Уллы. — Приготовь уведомление на подозреваемого! — приказал он ученику и повернулся к Бренну. — О твоих жалких попытках использовать яджу я незамедлительно извещу Орден, и завтра на рассвете ты обязан явиться в Дом Правосудия Непорочных, где тебя проверят на скверну.

Барнабас протянул руку в сторону ученика, вложившего в его пальцы стилос, и поставил на уведомлении витиеватую подпись.

— Подозреваемый Бренн Ардан, — надменно произнес врачеватель, презрительно глядя на Бренна, — если вдруг ты вздумаешь прятаться иль бежать из Бхаддуара, тебя даже без проверки сочтут виновным и пустят по твоему следу Ловчих.

Ученик Барнабаса ухмыльнулся, ковыряя прыщ и с удовольствием наблюдая, как по бледному грязному лицу Бренна расползается страх.

***

Тетка Улла рассеянно гладила сидящего в отупении Бренна, прижав его голову к мягкому выступающему под фартуком животу, от которого вкусно пахло сдобой.

— Да не бойся, парень, — хлопнул его ладонью по плечу папаша Мартен, грубовато потрепав его по плечу, — на моем веку пока никого из ребят твоего возраста не признавали гнилушкой.

Бренн горько усмехнулся про себя — конечно, Мартен врет, как сивый мерин, и просто пытается утешить его. Каждые три недели на Площади Искупления истязают и казнят выявленных гнилых уродов, живьем варят в масле, запекают или сажают на кол. Среди них попадаются и старики, и парни с девками, немногим старше его. Неужто и его вот так — перед толпой насадят голым задом на кол, и он будет несколько дней дрыгать ногами и выть, потешая всех вокруг, пока тупо заточенное дерево не пробьет себе дорогу к печени или сердцу.

— А тебя, сироту безвинного, никто в округе ни в чем таком обвинить не сможет! С чего вдруг?! — снова взбодрилась Улла. — Мы за тебя горой встанем, Бренни… и ничего этот гриб бородатый Барнабас не докажет. Нас в любом разе больше, и Морай, и Якоб за тебя вступятся… Да и все, кто тебя знает…

— А то! — поспешил согласиться с супругой хозяин, вновь поворачиваясь к сыну, и при взгляде на мерно сопящего Дуги его короткие лохматые брови поднялись, а маленькие глазки увлажнились. — Ирма! — тут же рявкнул он, и в дверях немедленно появилась бодрая служанка, ждавшая приказаний. — Шибче воды тащи, весь срач тут вымой и Дуги простыни поменяй… Дрифа пусть поможет — скажи, я велел! Шустрее!

Бренн почти не слышал, что говорили вокруг него, дурнота не проходила, ожоги болели немилосердно, и он сунул руки по локоть в ведро с холодной водой. Закатывая рукава, почувствовал — знак на плече болезненно вспух и сильно зудел.

— И ничего подобного, матушка, люди они всякие бывают, — вдруг возразила Мелена, рассматривая Бренна, как удивительную букашку, — на прошлой неделе, я сама видала, как на Площади девку-гнилушку вешали. А ведь все думали, что она невинная овечка. Тоже сиротка. Говорят, ходила, глаз не подымала, а потом дознались, что она отца своего названного день за днем умерщвляла черным зельем, да еще пыталась напраслину на него возводить, что он, мол, ее насильничал с самого девства. Хорошо, что дознались Непорочные — отец-то ее приемный невиновным оказался, а она — урхуд! Так вот ее долго наказывали, прям перед отчимом ее, что напротив сидел, — подымут в петле за шею, а как она обмочится, да хрипеть начнет и глаза у ней выкатятся, отпустят. Подождут, пока продышится, и дальше вздергивают… А…

— Не бреши, дурная, — оборвал дочь Мартен. — Городишь, не пойми что…

Улла с раздражением замахнулась на дочь мокрой тряпкой, которой осторожно обтирала потное тело заснувшего сына, но Мелена шустро отскочила.

— Ай, берегись, Бренни, — захихикала девушка, не обращая внимания на окрик отца, и ее молочно-белая грудь заколыхалась в вырезе лифа, — а то распотрошат тебя завтра в Доме Правосудия, чтобы поглядеть, где это у тебя внутри гниль таится… В каком таком месте…

Бренн даже не посмотрел на дуру-девку.

— Что-то повадилась ты, внучка, на Площадь Искупления бегать… — прозвучал дребезжащий от напряжения голос Ойхе. — Неужто развлекаешься, на людские мучения глядя?

— Ничего подобного, афи. Орден нарочно добрым людям показывает, как нужно наказывать темных уродов, что невинных изводят… — упрямо стояла на своем Мелена, но все же притихла, и, недовольно зыркнув на бабку, вышла.

— Замуж ее пора отдавать, Мартен, она уже лопается от спелости, вот и бесится… — сурово припечатала Ойхе.

Бренн целиком и полностью был за это предложение. Несколько месяцев назад произошло кое-что, о чем ему было неприятно вспоминать и о чем он не говорил даже Дуги. Впрочем, от Дуги он скрывал довольно много, считая, что нечего его зря беспокоить. А что до Мелены, так она уже полгода как, поглядывала на него по-другому, не так, как прежде. Часто, когда никто не видел, он трепала его за волосы, щекотала теплыми пальцами его шею, и, дразня, высовывала язык меж влажных красных губ, которые то и дело облизывала. Бренну, с одной стороны, это льстило, но больше смущало и раздражало.

Прежде всего, Мелена была из семейства Ри, в котором все относились к Бренну почти как к родному. И иметь с ней связь значило оскорбить и Дуги, и его родителей… и Ойхе. Кроме того, вожделеть ее мешало то, что ему не слишком нравились такие девы — пусть красивые, но чересчур напористые и злонасмешливые. А уж полгода назад, когда для него, как для взрослого, открылись двери Веселых домов, он четко осознал — ни к чему заморачиваться с сестрой Дуги, рискуя потерять добрых друзей и огрести кучу неприятностей, когда можно иметь дело с ласковыми умелыми хусрами. Пусть за деньги, но зато надежно, удобно и без хлопот.

В тот душный вечер, тетушка Улла попросила его помочь обиходить лошадок припозднившихся гостей, пока Пепин и Дуги таскали в комнаты их сундуки. В сарае сладко пахло сеном. Бренн оглаживал бархатную морду яблочного коня, тыкавшемуся ему в ладони, когда к его спине прижалось женское тело, а шеи коснулось жаркое дыхание. Мелена. Вот ведь, неугомонная! Ее зубки стали покусывать ему мочку уха, и он почувствовал, что низ живота стянуло знакомым сладким предвкушением.

— Ты хорошенький, — шептала девушка, — ты уже пробовал женщину, Бренни… Покажи-ка свой петушок?

— Ни к чему это все, Мелена, — он развернулся и шлепнул ее по пальцам, тянувшимся к низу его живота, — ты сестра Дуги… Ты и мне, как сестра, — бубнил он, ненавидя себя за слабость. — Тебе нужен или крепкий муж или дружок постарше…

Темные глаза Мелены сузились, в лицо бросилась кровь. Она поверить не могла что ее, чернокудрую красавицу, отвергают, не хотят… И кто — жалкий сирота, даже не взрослый мужчина, а мальчишка на год младше нее… Неужели она не сумеет соблазнить неопытного мальчишку? Девушка проворно обвила руками шею Бренна, крепко прижавшись к его губам и просовывая язык ему в рот. Но он отшатнулся и резче, чем хотел, оттолкнул ее.

Бренн сам не ожидал от себя такого. Желание Мелены, само собой, тешило его самолюбие, но он считал, что настойчивость и бесстыжие ласки подходят хусрам, а не девушке из почтенной семьи. А если он ее обрюхатит? Ужас! Ну уж нет, — дружба с Дугом и расположение семьи Ри значило для него в тысячу раз больше, чем мимолетная связь с непредвиденными результатами. И вообще, как оказалось, ему не нравилось, когда на него давят. Если мужчина идет в Веселый Дом, он сам выбирает день, час и женщину, а сейчас… сейчас Мелена принуждала его заняться с ней непотребством. И это бесило. Так он ее и запомнил — сидящую на сене с вывалившимися из лифа сливочными грудями и раздвинутыми ляжками в спущенных чулках, потную и красную от злости и унижения.

Позже он осознал то, о чем раньше лишь смутно догадывался — Мелена просто оттачивала на нем свои женские чары, пытаясь вызвать похоть, чтобы после понукать им, как похотливым козленком. Но и он болван — нужно было вести себя с сестрой Дуги мягче, не отвергать ее так грубо… Наверное. В общем, глупо все получилось… И теперь возбуждение, которое он порой испытывал, видя обтянутую тугим лифом грудь Мелены и влажный полуоткрытый рот, смешалось со смущением и чувством вины одновременно. И он попросту избегал ее. А уязвленная Мелена, затаив обиду, то и дело, зло высмеивала его, находя любой повод — и кстати, и некстати. Ну да ладно…

***

— Ты вот что, парень, — заглянул ему в глаза папаша Мартен и напрямую предложил, — оставайся-ка сегодня у нас, — отлежишься, поешь от пуза, да за удильщиком нашим непутным присмотришь, раз у тебя рука такая легкая оказалась… Вдруг ему хуже станет… А? — хрипловатый голос трактирщика стал непривычно ласковым. — Как думаешь? Отпустит тебя Морай?

Папаша Ри даже из самых неприятных событий умел выдоить пользу, и Улла, открывшая было рот, чтобы возмутиться планами супруга, тут же его закрыла. Понятное дело, — ей тоже было спокойнее, если рядом с сыном будет находиться Бренн.

— Иль ты совсем ослаб, а? Тогда, конечно, неволить не стану… — бубнил над ухом Мартен.

— За Дуги я присмотрю, — рассеянно кивнул Бренн, не переставая думать о предстоящей проверке у Непорочных, — заодно и помогу, если получится — руки жжет сильно…

Голова кружилась, и ноги были такими ватными, будто он выпил залпом большую кружку крепкого эля. Вспухшие на предплечьях рубцы саднило. Ладони горели. И зачем он согласился, — как поможет, если руки болят? Но за Дуги действительно надо приглядеть… Надо. — Домой только сбегаю…

— Сбегай, сбегай, парень, — трактирщик похлопал его по плечу, — только пошустрее возвращайся, скоро гость повалит, — только крутиться успевай…

— Да погоди ты, — сердито пихнула его жена в объемный живот, — у него ж все руки в ожогах… Для Дуги-то он все, что мог, сделал, а про себя и забыл.

Улла принесла корзину с целебными снадобьями и наклонилась к Бренну. — Теперь я за тобой поухаживаю, Бренни…

Тетушка осторожно обмазала ему предплечья холодящей мятной мазью и умело перевязала лентами чистого полотна. — Может, поешь, — спросила она, затягивая узелок.

Бренн помотал головой — его тошнило, губы ссохлись и о еде он и думать не мог, но зато выпил бы целый океан. И бабушка Ойхе, будто почуяв его нужду, сунула ему в ладони кувшин с холодным кислым молоком. — Поди, злишься, что подвела тебя старая Ойхе, жалеешь, что поддался на мои уговоры помочь Дуги? — старуха пристально смотрела ему в глаза, будто хотела до донышка узнать его мысли.

— Да ни капли.

Слова сорвались с губ прежде, чем он успел подумать. А когда подумал, подтвердил: — Ни капли, афи. Зуб даю…

— А и правда, не жалеешь… Напужался до страсти, но не жалеешь, — пробормотала Ойхе. — Только гляжу, на сердце у тебя темно… Как в бочке с дегтем… — добавила она, нашаривая трубку в глубоком кармане. — Ну, тогда, стало быть, с завтрашней зари буду призывать Жизнедателя Светлосияющего… Упрошу его, чтоб прикрыл он тебя от глаз дурных, всевидящих да вглубь смотрящих.

***

Вечер прошел в пригляде за Дуги, чередуясь с беготней с подносами и кружками, и Бренн никак не ожидал, что так устанет. Коленки дрожали, волнами накатывала слабость, из носа то и дело капала кровь и тянуло блевануть. Но похоже, что дурная немочь лишь частично связана с ожогами «розочек». Ему сильно схудилось именно после лечения Дуги. Что-то вроде такого же происходило с ним после того, как он зашептал зуб Дрифы, но тогда он отделался гораздо легче. Видно, гнилой зуб — ерунда по сравнению с ядовитыми поцелуями армии медуз, атаковавших Дуги.

Однако же таскать эль, даже с обожженными ладонями, куда легче, чем стоять у наковальни или кузнечных мехов. Да и дурнота к ночи ослабла. Правда, от мыслей о предстоящем испытании ни суета, ни тревога о Дуги отвлечь его были не в силах. И хорошо, что он занят всю ночь — все равно заснуть не удастся — ужасы, которые могли ожидать в Доме Правосудия, врывались в сознание, отравляя не хуже яда медуз. Моментами казалось — он бы сам прыгнул в клубок склизких тварей, лишь бы избежать этой тухлой проверки у Непорочных.

Гулкий зал Судейской встретил подозреваемых стылым холодом и густым сумраком. Любой звук, — будь то слово, шепот, всхлип или шлепанье босых ног — многократно отражался от стен. Всех поставили перед высоким каменным подиумом, где за длинным столом сидело трое Непорочных. Их лица были закрыты белевшими в полутьме масками с черными дырами для глаз. Лежавшие перед Жрецами свитки и документы освещались бледно-синим светом низких ламп. На пекаря Бренн старался не смотреть, да Сирос будто и сам не узнавал его — смотрел в одну точку стеклянными глазами и стонал.

Бренн всей кожей ощущал, как белые маски бесстрастно сверлят его черными прорезями глаз. По потному телу от холода бегали мурашки, заставляя напрягаться еще больше. Бренн покосился на промокший подол рубахи стоящей рядом беременной — только бы не обоссаться, как в пять лет. Такой позор станет тут же известен и в кварталах Нижнего города.

Женщину вытолкнули вперед. С низкого сводчатого потолка на нее хлынул столп белесого света, и она оказалась в центре светового пятна. Холодный голос, казалось, раздался со всех сторон, и кто из Судей произносил слова, было непонятно: — Марта Шрин, двадцати лет, повитуха. Безмужняя, трое детей.

Повисла долгая мучительная пауза, и Голос вновь загремел под сводами: — Шрин обвиняется в сокрытии и применении гнилой яджу. Проверка в Испытательном Рауме не требуется, поскольку двадцать благонадежных свидетелей подтвердили, что Шрин принудительно изымала плод из чрева женщин, сжигала ядовитые травы, крысиный помет, когти птиц и окуривала рожениц их дымами. Поила зельем со змеиными и жабьими головами. Имела сношения с темными сущностями, от которых, возможно родила своих отпрысков, вываривала живых младенцев, принося их в дар чернобогу Калиба.

Бренн онемел от кошмарности предъявляемых Марте Шрин обвинений и тому, что дознаватели даже не собирались проводить проверку — они просто поверили на слово людям, которые донесли на нее. Женщина завыла, замотала головой, отвергая сказанное судьями, но Голос обрушился на нее с новой силой:

— В соответствии с Кодексом, Марта Шрин, как гнилая урхуд, — безликий судья опять сделал долгую паузу, и женщина затряслась, — приговаривается к публичному вырезанию языка, ослеплению, и последующей казни посредством длительного копчения над углями.

Снова пауза, и снова гремел бесстрастный голос, от которого гудела голова: — Выношенный и оскверненный гнилью плод, будет уничтожен вместе с ней. Детей гнилой особи Шрин проверят на заражение гнилью. Если они чисты, то их разделят и передадут для должного воспитания в Детские гнезда. При наличии в них скверны Очищением несовершеннолетних Шрин займутся Воспитатели Ордена Непорочных.

Как только эхо последнего слова стихло, на левой стене с лязганьем стала открываться ранее не видимая и внезапно резко освещенная в полумгле зала узкая Черная дверь. Беременная замычала, закинув голову, скрючилась, и пол обильно залило околоплодной жидкостью. Ноги роженицы подкосились, и она, не сумев упереться в пол из-за связанных за спиной рук, рухнула животом на плиты пола. Равнодушные эдиры, зацепив крюками веревки, опутывающие ее запястья, и почти вывернув из локтей руки, поволокли беременную к Черной двери. Рубаха на ней задралась, оголив огромный живот и белеющие в полутьме ляжки, залитые кровью и родовыми водами. Кричать она не могла — пробка надежно затыкала ей глотку.

— Следующие двое! — заскрежетал под сводами Голос. Слепой, пронизывающий до пяток ужас пронзил Бренна. Тычок в спину, мертвенный свет ударил в глаза.

— Бренн Ардан, ученик кузнеца, тринадцати лет, подозревается в сокрытии гнили и преступном использовании яджу. Сирос Лон, пекарь, тридцати лет, — обвиняется в умерщвлении с помощью гнилой яджу мясника Джока Фубани шестнадцати лет.

Бренн не мог вздохнуть — казалось, что в желудок упал комок льда. Сироса обвинили в убийстве гнусавого Джока! Дерьмо, какое же дерьмо!

— Для подтверждения обвинения будет проведена немедленная проверка обоих подозреваемых на скверну в Испытательном Рауме.

Через низкую арку их провели в соседнее помещение. Большой Зал Испытательного Раума был заполнен устрашающими железными конструкциями, приспособлениями, похожими на пыточные инструменты, множеством змеевидных и спиральных труб, стеклянными шарами, в которых плавали желтоватые слизистые комки, и большими игловидными кристаллами. Страх еще больше усиливался от дрожащего бледно-зеленого света, который исходил от плоских настенных светильников, забранных решетками.

В Рауме было еще холоднее, чем в Судейской, но Бренна и Сироса толкнули к покрытой ржавчиной железной скамье и велели полностью раздеться. Вдоль зала стояли ряды странных механизмов, представляющих собой три скрещенных железных кольца с длинными шипами по окружности, направленными в центр. На шипах тускло светились мелкие стекла синего цвета. Обнаженных испытуемых толкнули к двум соседним устройствам.

— Пробку! — рявкнул старший Дознаватель, указав на дрожащего Бренна.

Стражник крепко схватил Бренна за уши и запрокинул ему голову, второй с силой нажал пальцами под скулами, причинив острую боль. Бренн непроизвольно открыл рот, и язык тут же прижало изогнутым концом ротовой пробки. Он стал давится, но помощник дознавателя продолжал проталкивать пробку ему в пищевод, царапая язык и горло, пока она не вошла полностью. Челюсти болели, дышать стало тяжело, сглотнуть слюну — невозможно.

Ему велели встать на узкую решетку в центре механизма, стиснули шею, запястья и лодыжки широкими ремнями. Служитель нажал на рычаг, решетка резко опустилась, и Бренн повис на ремнях. Еще одно нажатие и ремни на щиколотках дернули вниз. Его растянули крестом, и он завис как муха в паутине из ремней и железок, не имея возможности шевельнуться. Видя напротив растянутое ремнями дебелое тело Сироса, похожее на огромную бледную медузу, Бренн зажмурился. Он старался уговорить себя, что весь этот кошмар происходит не с ним.

Служитель достал маленький, похожий на коготь, нож, и, полоснув Бренна по животу над пупком, стал собирать его кровь в склянку. То же самое проделали и с Сиросом. Было больно и страшно. Еще неприятнее стало, когда голову зажали между двух металлических дисков, а кожу в области сердца и пупка оттянули и зажали холодными шипастыми железками, от которых тянулись длинные, скручивающиеся шнуры.

Дознаватель нажал на рычаг, и, противно скрежеща, кольцо, где висел Бренн, стало вращаться против солнца, постепенно ускоряясь. Грудь и живот жгло так, будто туда вонзили раскаленные штыри, тело выгибали судороги. И чем быстрее вращалось кольцо, тем сильнее становилась боль. Казалось, что его вот-вот разорвет на части. Кричать он не мог — пробка плотно запечатала рот, растягивая челюсти. Вращение повторяли несколько раз, и каждый раз болезненные ощущения менялись, но не становились слабее.

Когда механизм, наконец, остановили, Бренн затрясся от холодного пота, лившего с него ручьем. С трудом открыл крепко зажмуренные глаза. Перед металлическим столом Старший дознаватель, держа склянку с его кровью, добавлял в нее дымящуюся желтую жидкость. Потом что-то капал и мешал, внимательно наблюдая за процессом. Затем быстро защелкал бронзовыми шариками на причудливом инструменте, похожем на счетную доску абакус. Это длилось несколько минут, которые показались бесконечными, пока Бренн, сверлил глазами затылок жреца, ожидая результата испытания.

— Этот пустышка! — бросил дознаватель помощникам, равнодушно кивнув в его сторону. У Бренна вырвали изо рта пробку, ободрав горло, отстегнули от устройства и столкнули с решетки. С трудом натягивая одежду на мокрое тело, он продолжал трястись. Этого не может быть! — в нем не обнаружили даже слабой яджу, не нашли и следа скверны…

Тем временем, Дознаватель проделав те же процедуры с кровью Сироса и пощелкав шариками на абакусе, подошел к обвисшему на ремнях пекарю. Громко и, казалось, с тайным удовольствием, он огласил результат проверки:

— Гнилой урод!

Этого тоже не могло быть! Ведь Сирос пуст, как вылаканная пьяницей до дна бутыль синюхи… Пекарь завыл, задергался, его опухшее лицо стало красным, он хрипел — пробка затыкала его горло, а через сломанный забитый кровавыми корками нос почти не проходил воздух. Сдернутому с решетки Сиросу не позволили одеться и голым погнали в Судейскую.

— Гнилой урхуд, ранее считавшийся горожанином Сиросом Лоном, — пронзил зал холодный гулкий голос, — обвиняется в убийстве Джока Фубани. За ужасное преступление с применением яджу он приговаривается к публичным пыткам и медленному прокалыванию его тела тупым колом через задний проход. До процедуры наказания в течение трех дней урхуд будет находится в карсере без еды и питья. Ротовую пробку удалять не рекомендуется, дабы не подвергать отравлению людей ядовитыми миазмами.

В бесстрастном голосе судьи Бренн слышал нотки тщательного скрываемого удовольствия при перечислении мучений, ожидающих невинного пекаря. Сироса позорно и мучительно казнят. За то, чего он не совершал.

— Исполнение приговора над гнилыми уродами Шрин и Лоном назначается на день отдохновения с предварительным оповещением всех жителей Бхаддуара, желающих принять участие в их наказании.

Воздух превратился в смердящий кисель — от ужаса Сирос обделался, и по его рыхлым толстым ляжкам потекли испражнения. Скривившиеся от вони эдиры без жалости вонзили копья в грязные ягодицы Сироса, и, когда он упал, потащили крюками к Черной двери. Бренн видел, как содрогалось бледное тело пекаря, а на полу оставались пятна крови, смешанные с фекалиями. Но дурной запах, похоже, не доходил до ноздрей судей, не проявлявших никаких признаков отвращения, — яджу надежно охраняло их от вони, стонов и воплей, веками наполнявших этот зал.

Затем голос равнодушно произнес: — Бренн Ардан, ученик кузнеца, объявляется невиновным.

И опять — будто легкое разочарование промелькнуло в безликом голосе судьи. Стражник толкнул Бренна в спину, направляя к правой — Зеленой двери — в Судейском Зале. Она вела прочь из Пирамиды, на воздух, на волю! Неужели кошмар кончился? Ноги подкашивались. Горло драло, язык был сухим и шершавым. Натыкаясь на ползающих порх, усердно отмывающих обгаженный пол, Бренн, как пьяная мокрая мышь, двинулся к выходу.

С трудом открыл тяжелую скрипящую дверь, и свежий, пахнущий солью и пряностями ветер омыл его с ног до головы. Ощущение было такое, будто он вырвался из сырого затхлого подземелья. Теплый бриз обдувал тело, смывая с сердца грязь, боль и унижение. Ему повезло, неслыханно, невозможно повезло! Жизнедатель или Перу-Пели спас его? В ответ на его просьбы или на мольбы старой Ойхе? Это не столь важно — главное, что его оправдали — значит, он чист и ни в чем не виновен.

Но за что же наказан бедняга Сирос?

Как за что — Судом доказано, что он убил Джока! Значит, пекаря видели у Трех Углов, когда порешили Гнусавого мясника. Значит, все так и есть…

Бренн повторял и повторял эти правильные утешающие слова, но тут, налетевший из прошлого холодный ветер, несущий мерзкие запахи дерьма и крови, ударил его в лицо…

***

Он стоял на пятачке у Трех углов напротив здорового, как откормленный кабан, Джока, желавшего отомстить за выбитый в последней драке зуб. Гнусавый зло скалил щербатый рот, рычал, делал обманные выпады, резко взмахивал ногами в новых кожаных сапогах… Но сегодня рядом с ним не было его кузенов. Именно на это Бренн и рассчитывал. Он давно знал — именно этой короткой дорожкой, проходящей через проулки и Три угла, сын мясника таскается в Веселый дом потешиться с хусрами. Причем ходит Джок один, избегая лишних пересудов, поскольку его отец уже сосватал ему перезревшую толстомясую дочь богатого ювелира, и очень дорожил связями с ее семейством.

Бренн кружил вокруг Джока, держась на расстоянии, обзывая грязным боровом и добиваясь, чтобы тот вошел в раж. Времени для осуществления плана было в обрез, да еще то и дело приходилось посматривать в узкие проулки меж глухими стенами трех высоких домов — не идет ли кто. Здесь и днем не появлялось солнце, а сейчас — после заката, тени сгустились еще плотнее…

Уворачиваясь от массивных кулаков мясника, Бренн старался сильнее разъярить его, давно зная, что при всей своей неповоротливости, в уличной драке Джок весьма неплохой боец с длинным тяжелым ударом. И верзила подтверждал свою репутацию — скользящий удар по печени чуть не вышиб из Бренна дух, отбросив к стене. Ничего, это ничего — главное, чтобы на лице не осталось следов.

— Проси пощады, ублюдок хусры, — заржал Джок, видя, что враг держится за бок, тяжело дыша. Но Бренн преувеличил свои страдания. Резко оттолкнувшись от стены, прыгнул вперед и харкнул в глаз предвкушающему расправу Джоку. Мясника перекосило от бешенства и, бросив быстрый взгляд по сторонам, он выхватил из поясных ножен за спиной короткий треугольный чинкуэда. Этого Бренн и дожидался.

— Ползи ко мне на коленях, урод канавочный, я отрежу тебе твой сраный стручок… а потом — трахну тебя, как трахал, кто ни попадя, твою поганую хусру мать… — заревел Джок и пошел в атаку, перехватив кинжал обратным хватом. Бренн знал, что молодой мясник, годами кромсавший туши свиней, в ножевой драке слыл мастером, пользуясь чинкуэда редко, но метко. И осторожно — калеча, но не убивая. Слишком суровы законы Лаара к убийцам. Но сейчас Джок созрел…

Под ложечкой привычно зажгло, будто в желудок хлынула неразбавленная синюха. Ярость и обоснованное опасение, что Джок выполнит свою угрозу, ускорила выброс яджу. Дожидаясь этого момента, Бренн копил ее несколько недель, сдерживая и стравливая по каплям. И сейчас нутряной жар вмиг поднялся, забился в глотке и, опалив губы, жгучей струей выплеснулся в сторону врага.

Оскалившись, Джок сделал широкий шаг к Бренну, и вдруг, будто подавившись, схватился за горло. Он сипел, пытался откашляться, кружась на одном месте, но, даже задыхаясь, пытался достать кинжалом отскочившего Бренна, который с восторгом и ужасом наблюдал за гневом взбесившейся яджу.

Глаза мясника наливались кровью, вылезая из орбит. Разевая рот, как рыба на берегу, он хрипел, в кровь раздирая себе толстую шею в попытке хлебнуть хоть глоток воздуха. Но тут из ноздрей и ушей Джока хлынула кровь. Бестолково пятясь, парень наткнулся спиной на глухую стену и сполз на землю. Под его штанами медленно расползалась бурая смрадная каша. Мясник задергался, как в припадке, засучил ногами, скребя по булыжникам каблуками новых сапог, и вдруг замер с широко разинутым ртом… В Бренна вперились выкатившиеся глаза с дорожками крови из лопнувших сосудов.

Оглядываясь и дрожа от выплеска адреналина и нарастающей паники, он подошел и ткнул Джока носком башмака.

— Эй, ты, скот толстомясый, вставай! Вставай, Джок!!! — заорал он, почти теряя сознание.

Но Джок не хотел вставать. Он умер.

***

— Ты чего, — схудилось? — глухо, будто сквозь воду, донесся голос Морая. Бренн вздрогнул, чувствуя, как на потный зашеек опустилась шершавая ладонь. Потряс головой.

— Да, нет… да… немного… Чуть не сдох там…

— Но ведь не сдох, — похлопал его по спине кузнец, — и даже вышел на своих двоих в нужную дверь!

— Они ничего не нашли, афи. Ничего!

— Понятное дело, что не нашли… — Морай глубоко вздохнул, — хорошие вести, очень хорошие… — В его голосе звучало явное облегчение. Он выпрямил спину, и, сунув в зубы трубку, с наслаждением затянулся.

— Ну что, ученик, пошли заморим червячка, — с вечера ведь крошки во рту не водилось…

— Попозже, афи… сейчас только пить хочется — море бы выхлебал… — Подскочив к питьевому фонтанчику на углу, Бренн жадно хватал ртом холодную струю, от которой ломило зубы, и не мог остановиться — казалось, что за эти часы из него выдавили всю воду, весь воздух и всю кровь. А в голове, не стихая, бубнили два голоса:

— Джок сам виноват. Сам. Он обливал помойными словами мать, он был готов распотрошить меня. Я защищался!

— Хрень все это! — возражал второй голос. — Ты неплохо уворачивался и спокойно мог бы удрать, не подпустив его к себе и не дать вспороть брюхо. Ты сам ярил его, чтобы он дал тебе повод использовать твою сраную яджу!

— Я не собирался убивать, просто… да, хотел испробовать яджу на этой скотине, но …

— Хрень! Ты давно выслеживал его, узнавал, выжидал, чтобы подловить его здесь одного, в глухом месте. Ты все рассчитал, копил яджу, и даже не пытался сдержать выброс, потому что знал, что, если Джок уцелеет, то сразу сообщит Непорочным. Ты хотел убить и убил.

— Джок был дерьмом. Паскудой!

— Еще какой! Только вот паскуда Джок никого не убивал. В отличие от тебя…

— Мало того, — продолжал долбить голос, — ты еще и Сироса погубил, ведь именно ты виноват, что из-за тебя страшной смертью умрет невинный опозоренный пекарь.

— Это случайность! Я не хотел! Кто-то донес на него, просто сводя счеты…

— Само собой, кто-то донес… Но это будет случайностью, если ты пойдешь и признаешься в убийстве мясника до того, как его насадят жопой на кол…

— Но тогда казнят меня!

— Само собой… Само собой…

Странно, но сразу после убийства, Бренн чувствовал себя очень даже неплохо. Совсем не так, как после лечения Дуги, когда его мутило и ломало. Конечно и сейчас его здорово колбасило, но больше от перевозбуждения и страха, что его схватят. Убивать оказалось неожиданно легко. И он чувствовал лишь небывалый прилив сил и веселой злости, — как после хорошей порции синюхи.

А вот сейчас он бесился из-за этих сраных голосов, а еще потому, что перед глазами маячили выкатившиеся кроваво-красные глаза Джока и обгадившийся от ужаса Сирос, на месте которого должен быть он — законопослушный благонадежный ученик кузнеца Бренн Ардан.

***

Неожиданно в темечко вонзилась мысль, которая напугала его до дрожи, — а вдруг Дознаватели ничего не обнаружили, потому что сила просто-напросто ушла из него, как вода сквозь песок? Но с чего бы это? Бренн запутался в своих страхах и злился. Какой же он пень — сначала трясся, что яджу обнаружат, теперь — что она исчезла.

В глотку не проталкивалась даже каша, которую Лотта щедро приправила маслом и медом. Видя такое дело, Морай налил полстакана синюхи и молча поставил перед ним. Бренн глубоко вдохнул, махом влил в себя обжигающую жидкость и заорал — ободранное ротовой пробкой горло загорелось огнем. Отдышался. В темечко ударило, и ледяной ком в груди растаял. Через пару минут он жадно съел миску каши и провалился в глубокий сон до самого вечера.

— Давай-ка не разлеживайся, — на закате спать не дело, — услышал сквозь густой сон голос опекуна, полагавшего, что труд в поте лица — лучшее лекарство в большинстве случаев, ну а проверка на гниль у Непорочных как раз и есть тот самый случай. Воспаленные порезы от медузьих щупалец Морай вообще не счел поводом ныть и жалеть себя — мужику не пристало обращать внимание на ожоги и царапины.

— Работа к тебе уже идет, скоро к порогу прихромает … — добавил, посмеиваясь Якоб, очень довольный, что Бренн вернулся целый и невредимый. А все остальное, по его твердому убеждению, — труха…

Бренн нехотя поднялся. Во рту — горько и сухо. Перевязанные руки почти не болели… терпеть вполне себе можно, и работать можно. Даже нужно. Вышел через задний двор к воротам, шлепая босыми ногами по теплым камням. Вишневая улица была полна привычным шумом, криками и повседневной суетой. Возвращались с рынка торговки, дребезжали по булыжникам тележки зеленщиков, возилась в пыли мелюзга, играя в камушки, порхи тащили на спинах ящики и корзины с товаром, орали коты и галдели чайки.

На душе стало светлее, когда Бренн увидел под спутанной челкой веселые глаза Хагана, ведущего под уздцы хромающего темно-пепельного жеребца, припорошенного «инеем» — светлыми прядками в хвосте и гриве.

— Приветствую! — оскалил белые зубы карлик, сжимая плечо Бренна, — Театр дядюшки Гримара, наконец-то, прибыл в ужасный и прекрасный Бхаддуар и, как всегда, мастерит подмостки на площади Сухого Дуба… А чего руки забинтованы? Помочь-то сможешь? — забеспокоился он.

— Конечно помогу… А руки… руки «розочки» обстрекали, падлы! — отмахнулся Бренн, разматывая тряпки на ладонях. — Ерунда в общем… Рад тебе, Хаган, — он сжал ему плечо в ответ и повернулся к лошади. — Что Пепел, захворал, бедолага? — Бренн положил ладонь на бархатистую морду жеребчика. Шумно дыша, конь ткнулся ему в плечо… Крепкий и теплый звериный запах успокаивал.

Карлик сдвинул светлые брови, озабоченно глядя на Пепла: — Да вроде опять эта долбанная заковка… Лишь бы не нагноилось…

— Если и нагноилось, то не глубоко, — помотал головой Бренн, — я видел, как он шел, — ему больно, но терпимо…

Присев, он быстро ощупал колени жеребца. Слева — прохладное, воспаления нет. На правой ноге, которую жеребец щадил, — небольшая тугая припухлость, кожа теплее, а вот копыто — горячее. Бренн легко пробежался пальцами по ноге Пепла, нащупав пульсацию артерии.

— Ты прав, Хаган, — это поганая заковка, но, слава Синдри, все же непрямая, — подковный гвоздь мясо не задел. Однако ж, гляди, — Бренн ткнул в черное пятно на копыте — гвоздь «горит». Недели три назад подковали?

— Так и есть — как-раз в Беллармо заезжали… Кузнец тамошний, видать, хряк криворукий… — карлик выругался.

Бренн уже не слышал, как возмущается Хаган, — наступил тот самый момент, которого он так боялся. Сейчас он узнает точно, сгорела ли искра Жизнедателя… И очень может быть, ему придется принять неизбежное и горькое… Он с волнением прислушался к себе, поглаживая колено вздохнувшего Пепла. Внутри задрожало, сердце забилось чаще, стало жарко — яджу откликалась! Она никуда не делась и по-прежнему бурлит в крови…

Но как такое может быть? Дознаватели ошиблись? А почему нет? Ведь в Сиросе они разглядели гниль, а на деле пекарь был чист, как непорченая дева. И все равно странно…

Хаган со смешками рассказывал обо всем, что происходило в театре Гримара за последние полгода, расписывая города и провинции, где они колесили со своими представлениями… Рассеянно слушая его, Бренн осторожно расковал Пепла, удалил давящий гвоздь и расчистил рог на копыте. Во время неприятной процедуры жеребец даже не шевельнулся, стоя с сумеречными глазами и тихо дыша, будто во сне. Обрабатывая место гвоздевой ранки синюхой, Бренн тихо шептал, как шептала коням его мать, стараясь ослабить боль… Он по капле цедил яджу, стараясь не выплеснуть лишнее…

— Дня два, и все пройдет, тогда и перекуем наново, как положено, — пообещал он Хагану, накладывая поверх ранки серную мазь и плотно бинтуя копыто. В колено фыркающего страдальца осторожно втер густую кашицу корня окопника.

— Что — прям так за два дня и заживет? — карлик внимательно посмотрел на Бренна, — прежде, помню, дней пять требовало…

— Так это прежде, — кивнул Бренн, отводя взгляд, — а у нас тут за последнее время много чего разного случилось…

Он засмеялся и наклонившись, легонько ткнулся лбом в выпуклый лоб карлика. — Да все ладно-складно, Хаган, не бурчи! Ты, главное, эти дни Пепла в прохладе держи … Сюда его не таскай, чтоб ногу не перетрудил — а повязки менять я к вам сам приду…

От близости животного было так хорошо, будто конь делился с ним своей доброй светлой силой, помогая окончательно прийти в себя. Бренн обхватил голову жеребца, нежно подув ему в ноздри. Тот ответил жарким выдохом.

Гулкий зал Судейской встретил подозреваемых стылым холодом и густым сумраком. Любой звук, — будь то слово, шепот, всхлип или шлепанье босых ног — многократно отражался от стен. Всех поставили перед высоким каменным подиумом, где за длинным столом сидело трое Непорочных. Их лица были закрыты белевшими в полутьме масками с черными дырами для глаз. Лежавшие перед Жрецами свитки и документы освещались бледно-синим светом низких ламп. На пекаря Бренн старался не смотреть, да Сирос будто и сам не узнавал его — смотрел в одну точку стеклянными глазами и стонал.

Бренн всей кожей ощущал, как белые маски бесстрастно сверлят его черными прорезями глаз. По потному телу от холода бегали мурашки, заставляя напрягаться еще больше. Бренн покосился на промокший подол рубахи стоящей рядом беременной — только бы не обоссаться, как в пять лет. Такой позор станет тут же известен и в кварталах Нижнего города.

Женщину вытолкнули вперед. С низкого сводчатого потолка на нее хлынул столп белесого света, и она оказалась в центре светового пятна. Холодный голос, казалось, раздался со всех сторон, и кто из Судей произносил слова, было непонятно: — Марта Шрин, двадцати лет, повитуха. Безмужняя, трое детей.

Повисла долгая мучительная пауза, и Голос вновь загремел под сводами: — Шрин обвиняется в сокрытии и применении гнилой яджу. Проверка в Испытательном Рауме не требуется, поскольку двадцать благонадежных свидетелей подтвердили, что Шрин принудительно изымала плод из чрева женщин, сжигала ядовитые травы, крысиный помет, когти птиц и окуривала рожениц их дымами. Поила зельем со змеиными и жабьими головами. Имела сношения с темными сущностями, от которых, возможно родила своих отпрысков, вываривала живых младенцев, принося их в дар чернобогу Калиба.

Бренн онемел от кошмарности предъявляемых Марте Шрин обвинений и тому, что дознаватели даже не собирались проводить проверку — они просто поверили на слово людям, которые донесли на нее. Женщина завыла, замотала головой, отвергая сказанное судьями, но Голос обрушился на нее с новой силой:

— В соответствии с Кодексом, Марта Шрин, как гнилая урхуд, — безликий судья опять сделал долгую паузу, и женщина затряслась, — приговаривается к публичному вырезанию языка, ослеплению, и последующей казни посредством длительного копчения над углями.

Снова пауза, и снова гремел бесстрастный голос, от которого гудела голова: — Выношенный и оскверненный гнилью плод, будет уничтожен вместе с ней. Детей гнилой особи Шрин проверят на заражение гнилью. Если они чисты, то их разделят и передадут для должного воспитания в Детские гнезда. При наличии в них скверны Очищением несовершеннолетних Шрин займутся Воспитатели Ордена Непорочных.

Как только эхо последнего слова стихло, на левой стене с лязганьем стала открываться ранее не видимая и внезапно резко освещенная в полумгле зала узкая Черная дверь. Беременная замычала, закинув голову, скрючилась, и пол обильно залило околоплодной жидкостью. Ноги роженицы подкосились, и она, не сумев упереться в пол из-за связанных за спиной рук, рухнула животом на плиты пола. Равнодушные эдиры, зацепив крюками веревки, опутывающие ее запястья, и почти вывернув из локтей руки, поволокли беременную к Черной двери. Рубаха на ней задралась, оголив огромный живот и белеющие в полутьме ляжки, залитые кровью и родовыми водами. Кричать она не могла — пробка надежно затыкала ей глотку.

— Следующие двое! — заскрежетал под сводами Голос. Слепой, пронизывающий до пяток ужас пронзил Бренна. Тычок в спину, мертвенный свет ударил в глаза.

— Бренн Ардан, ученик кузнеца, тринадцати лет, подозревается в сокрытии гнили и преступном использовании яджу. Сирос Лон, пекарь, тридцати лет, — обвиняется в умерщвлении с помощью гнилой яджу мясника Джока Фубани шестнадцати лет.

Бренн не мог вздохнуть — казалось, что в желудок упал комок льда. Сироса обвинили в убийстве гнусавого Джока! Дерьмо, какое же дерьмо!

— Для подтверждения обвинения будет проведена немедленная проверка обоих подозреваемых на скверну в Испытательном Рауме.

Через низкую арку их провели в соседнее помещение. Большой Зал Испытательного Раума был заполнен устрашающими железными конструкциями, приспособлениями, похожими на пыточные инструменты, множеством змеевидных и спиральных труб, стеклянными шарами, в которых плавали желтоватые слизистые комки, и большими игловидными кристаллами. Страх еще больше усиливался от дрожащего бледно-зеленого света, который исходил от плоских настенных светильников, забранных решетками.

В Рауме было еще холоднее, чем в Судейской, но Бренна и Сироса толкнули к покрытой ржавчиной железной скамье и велели полностью раздеться. Вдоль зала стояли ряды странных механизмов, представляющих собой три скрещенных железных кольца с длинными шипами по окружности, направленными в центр. На шипах тускло светились мелкие стекла синего цвета. Обнаженных испытуемых толкнули к двум соседним устройствам.

— Пробку! — рявкнул старший Дознаватель, указав на дрожащего Бренна.

Стражник крепко схватил Бренна за уши и запрокинул ему голову, второй с силой нажал пальцами под скулами, причинив острую боль. Бренн непроизвольно открыл рот, и язык тут же прижало изогнутым концом ротовой пробки. Он стал давится, но помощник дознавателя продолжал проталкивать пробку ему в пищевод, царапая язык и горло, пока она не вошла полностью. Челюсти болели, дышать стало тяжело, сглотнуть слюну — невозможно.

Ему велели встать на узкую решетку в центре механизма, стиснули шею, запястья и лодыжки широкими ремнями. Служитель нажал на рычаг, решетка резко опустилась, и Бренн повис на ремнях. Еще одно нажатие и ремни на щиколотках дернули вниз. Его растянули крестом, и он завис как муха в паутине из ремней и железок, не имея возможности шевельнуться. Видя напротив растянутое ремнями дебелое тело Сироса, похожее на огромную бледную медузу, Бренн зажмурился. Он старался уговорить себя, что весь этот кошмар происходит не с ним.

Служитель достал маленький, похожий на коготь, нож, и, полоснув Бренна по животу над пупком, стал собирать его кровь в склянку. То же самое проделали и с Сиросом. Было больно и страшно. Еще неприятнее стало, когда голову зажали между двух металлических дисков, а кожу в области сердца и пупка оттянули и зажали холодными шипастыми железками, от которых тянулись длинные, скручивающиеся шнуры.

Дознаватель нажал на рычаг, и, противно скрежеща, кольцо, где висел Бренн, стало вращаться против солнца, постепенно ускоряясь. Грудь и живот жгло так, будто туда вонзили раскаленные штыри, тело выгибали судороги. И чем быстрее вращалось кольцо, тем сильнее становилась боль. Казалось, что его вот-вот разорвет на части. Кричать он не мог — пробка плотно запечатала рот, растягивая челюсти. Вращение повторяли несколько раз, и каждый раз болезненные ощущения менялись, но не становились слабее.

Когда механизм, наконец, остановили, Бренн затрясся от холодного пота, лившего с него ручьем. С трудом открыл крепко зажмуренные глаза. Перед металлическим столом Старший дознаватель, держа склянку с его кровью, добавлял в нее дымящуюся желтую жидкость. Потом что-то капал и мешал, внимательно наблюдая за процессом. Затем быстро защелкал бронзовыми шариками на причудливом инструменте, похожем на счетную доску абакус. Это длилось несколько минут, которые показались бесконечными, пока Бренн, сверлил глазами затылок жреца, ожидая результата испытания.

— Этот пустышка! — бросил дознаватель помощникам, равнодушно кивнув в его сторону. У Бренна вырвали изо рта пробку, ободрав горло, отстегнули от устройства и столкнули с решетки. С трудом натягивая одежду на мокрое тело, он продолжал трястись. Этого не может быть! — в нем не обнаружили даже слабой яджу, не нашли и следа скверны…

Тем временем, Дознаватель проделав те же процедуры с кровью Сироса и пощелкав шариками на абакусе, подошел к обвисшему на ремнях пекарю. Громко и, казалось, с тайным удовольствием, он огласил результат проверки:

— Гнилой урод!

Этого тоже не могло быть! Ведь Сирос пуст, как вылаканная пьяницей до дна бутыль синюхи… Пекарь завыл, задергался, его опухшее лицо стало красным, он хрипел — пробка затыкала его горло, а через сломанный забитый кровавыми корками нос почти не проходил воздух. Сдернутому с решетки Сиросу не позволили одеться и голым погнали в Судейскую.

— Гнилой урхуд, ранее считавшийся горожанином Сиросом Лоном, — пронзил зал холодный гулкий голос, — обвиняется в убийстве Джока Фубани. За ужасное преступление с применением яджу он приговаривается к публичным пыткам и медленному прокалыванию его тела тупым колом через задний проход. До процедуры наказания в течение трех дней урхуд будет находится в карсере без еды и питья. Ротовую пробку удалять не рекомендуется, дабы не подвергать отравлению людей ядовитыми миазмами.

В бесстрастном голосе судьи Бренн слышал нотки тщательного скрываемого удовольствия при перечислении мучений, ожидающих невинного пекаря. Сироса позорно и мучительно казнят. За то, чего он не совершал.

— Исполнение приговора над гнилыми уродами Шрин и Лоном назначается на день отдохновения с предварительным оповещением всех жителей Бхаддуара, желающих принять участие в их наказании.

Воздух превратился в смердящий кисель — от ужаса Сирос обделался, и по его рыхлым толстым ляжкам потекли испражнения. Скривившиеся от вони эдиры без жалости вонзили копья в грязные ягодицы Сироса, и, когда он упал, потащили крюками к Черной двери. Бренн видел, как содрогалось бледное тело пекаря, а на полу оставались пятна крови, смешанные с фекалиями. Но дурной запах, похоже, не доходил до ноздрей судей, не проявлявших никаких признаков отвращения, — яджу надежно охраняло их от вони, стонов и воплей, веками наполнявших этот зал.

Затем голос равнодушно произнес: — Бренн Ардан, ученик кузнеца, объявляется невиновным.

И опять — будто легкое разочарование промелькнуло в безликом голосе судьи. Стражник толкнул Бренна в спину, направляя к правой — Зеленой двери — в Судейском Зале. Она вела прочь из Пирамиды, на воздух, на волю! Неужели кошмар кончился? Ноги подкашивались. Горло драло, язык был сухим и шершавым. Натыкаясь на ползающих порх, усердно отмывающих обгаженный пол, Бренн, как пьяная мокрая мышь, двинулся к выходу.

С трудом открыл тяжелую скрипящую дверь, и свежий, пахнущий солью и пряностями ветер омыл его с ног до головы. Ощущение было такое, будто он вырвался из сырого затхлого подземелья. Теплый бриз обдувал тело, смывая с сердца грязь, боль и унижение. Ему повезло, неслыханно, невозможно повезло! Жизнедатель или Перу-Пели спас его? В ответ на его просьбы или на мольбы старой Ойхе? Это не столь важно — главное, что его оправдали — значит, он чист и ни в чем не виновен.

Но за что же наказан бедняга Сирос?

Как за что — Судом доказано, что он убил Джока! Значит, пекаря видели у Трех Углов, когда порешили Гнусавого мясника. Значит, все так и есть…

Бренн повторял и повторял эти правильные утешающие слова, но тут, налетевший из прошлого холодный ветер, несущий мерзкие запахи дерьма и крови, ударил его в лицо…

***

Он стоял на пятачке у Трех углов напротив здорового, как откормленный кабан, Джока, желавшего отомстить за выбитый в последней драке зуб. Гнусавый зло скалил щербатый рот, рычал, делал обманные выпады, резко взмахивал ногами в новых кожаных сапогах… Но сегодня рядом с ним не было его кузенов. Именно на это Бренн и рассчитывал. Он давно знал — именно этой короткой дорожкой, проходящей через проулки и Три угла, сын мясника таскается в Веселый дом потешиться с хусрами. Причем ходит Джок один, избегая лишних пересудов, поскольку его отец уже сосватал ему перезревшую толстомясую дочь богатого ювелира, и очень дорожил связями с ее семейством.

Бренн кружил вокруг Джока, держась на расстоянии, обзывая грязным боровом и добиваясь, чтобы тот вошел в раж. Времени для осуществления плана было в обрез, да еще то и дело приходилось посматривать в узкие проулки меж глухими стенами трех высоких домов — не идет ли кто. Здесь и днем не появлялось солнце, а сейчас — после заката, тени сгустились еще плотнее…

Уворачиваясь от массивных кулаков мясника, Бренн старался сильнее разъярить его, давно зная, что при всей своей неповоротливости, в уличной драке Джок весьма неплохой боец с длинным тяжелым ударом. И верзила подтверждал свою репутацию — скользящий удар по печени чуть не вышиб из Бренна дух, отбросив к стене. Ничего, это ничего — главное, чтобы на лице не осталось следов.

— Проси пощады, ублюдок хусры, — заржал Джок, видя, что враг держится за бок, тяжело дыша. Но Бренн преувеличил свои страдания. Резко оттолкнувшись от стены, прыгнул вперед и харкнул в глаз предвкушающему расправу Джоку. Мясника перекосило от бешенства и, бросив быстрый взгляд по сторонам, он выхватил из поясных ножен за спиной короткий треугольный чинкуэда. Этого Бренн и дожидался.

— Ползи ко мне на коленях, урод канавочный, я отрежу тебе твой сраный стручок… а потом — трахну тебя, как трахал, кто ни попадя, твою поганую хусру мать… — заревел Джок и пошел в атаку, перехватив кинжал обратным хватом. Бренн знал, что молодой мясник, годами кромсавший туши свиней, в ножевой драке слыл мастером, пользуясь чинкуэда редко, но метко. И осторожно — калеча, но не убивая. Слишком суровы законы Лаара к убийцам. Но сейчас Джок созрел…

Под ложечкой привычно зажгло, будто в желудок хлынула неразбавленная синюха. Ярость и обоснованное опасение, что Джок выполнит свою угрозу, ускорила выброс яджу. Дожидаясь этого момента, Бренн копил ее несколько недель, сдерживая и стравливая по каплям. И сейчас нутряной жар вмиг поднялся, забился в глотке и, опалив губы, жгучей струей выплеснулся в сторону врага.

Оскалившись, Джок сделал широкий шаг к Бренну, и вдруг, будто подавившись, схватился за горло. Он сипел, пытался откашляться, кружась на одном месте, но, даже задыхаясь, пытался достать кинжалом отскочившего Бренна, который с восторгом и ужасом наблюдал за гневом взбесившейся яджу.

Глаза мясника наливались кровью, вылезая из орбит. Разевая рот, как рыба на берегу, он хрипел, в кровь раздирая себе толстую шею в попытке хлебнуть хоть глоток воздуха. Но тут из ноздрей и ушей Джока хлынула кровь. Бестолково пятясь, парень наткнулся спиной на глухую стену и сполз на землю. Под его штанами медленно расползалась бурая смрадная каша. Мясник задергался, как в припадке, засучил ногами, скребя по булыжникам каблуками новых сапог, и вдруг замер с широко разинутым ртом… В Бренна вперились выкатившиеся глаза с дорожками крови из лопнувших сосудов.

Оглядываясь и дрожа от выплеска адреналина и нарастающей паники, он подошел и ткнул Джока носком башмака.

— Эй, ты, скот толстомясый, вставай! Вставай, Джок!!! — заорал он, почти теряя сознание.

Но Джок не хотел вставать. Он умер.

****

— Ты чего, — схудилось? — глухо, будто сквозь воду, донесся голос Морая. Бренн вздрогнул, чувствуя, как на потный зашеек опустилась шершавая ладонь. Потряс головой.

— Да, нет… да… немного… Чуть не сдох там…

— Но ведь не сдох, — похлопал его по спине кузнец, — и даже вышел на своих двоих в нужную дверь!

— Они ничего не нашли, афи. Ничего!

— Понятное дело, что не нашли… — Морай глубоко вздохнул, — хорошие вести, очень хорошие… — В его голосе звучало явное облегчение. Он выпрямил спину, и, сунув в зубы трубку, с наслаждением затянулся.

— Ну что, ученик, пошли заморим червячка, — с вечера ведь крошки во рту не водилось…

— Попозже, афи… сейчас только пить хочется — море бы выхлебал… — Подскочив к питьевому фонтанчику на углу, Бренн жадно хватал ртом холодную струю, от которой ломило зубы, и не мог остановиться — казалось, что за эти часы из него выдавили всю воду, весь воздух и всю кровь. А в голове, не стихая, бубнили два голоса:

— Джок сам виноват. Сам. Он обливал помойными словами мать, он был готов распотрошить меня. Я защищался!

— Хрень все это! — возражал второй голос. — Ты неплохо уворачивался и спокойно мог бы удрать, не подпустив его к себе и не дать вспороть брюхо. Ты сам ярил его, чтобы он дал тебе повод использовать твою сраную яджу!

— Я не собирался убивать, просто… да, хотел испробовать яджу на этой скотине, но …

— Хрень! Ты давно выслеживал его, узнавал, выжидал, чтобы подловить его здесь одного, в глухом месте. Ты все рассчитал, копил яджу, и даже не пытался сдержать выброс, потому что знал, что, если Джок уцелеет, то сразу сообщит Непорочным. Ты хотел убить и убил.

— Джок был дерьмом. Паскудой!

— Еще какой! Только вот паскуда Джок никого не убивал. В отличие от тебя…

— Мало того, — продолжал долбить голос, — ты еще и Сироса погубил, ведь именно ты виноват, что из-за тебя страшной смертью умрет невинный опозоренный пекарь.

— Это случайность! Я не хотел! Кто-то донес на него, просто сводя счеты…

— Само собой, кто-то донес… Но это будет случайностью, если ты пойдешь и признаешься в убийстве мясника до того, как его насадят жопой на кол…

— Но тогда казнят меня!

— Само собой… Само собой…

Странно, но сразу после убийства, Бренн чувствовал себя очень даже неплохо. Совсем не так, как после лечения Дуги, когда его мутило и ломало. Конечно и сейчас его здорово колбасило, но больше от перевозбуждения и страха, что его схватят. Убивать оказалось неожиданно легко. И он чувствовал лишь небывалый прилив сил и веселой злости, — как после хорошей порции синюхи.

А вот сейчас он бесился из-за этих сраных голосов, а еще потому, что перед глазами маячили выкатившиеся кроваво-красные глаза Джока и обгадившийся от ужаса Сирос, на месте которого должен быть он — законопослушный благонадежный ученик кузнеца Бренн Ардан.

***

Неожиданно в темечко вонзилась мысль, которая напугала его до дрожи, — а вдруг Дознаватели ничего не обнаружили, потому что сила просто-напросто ушла из него, как вода сквозь песок? Но с чего бы это? Бренн запутался в своих страхах и злился. Какой же он пень — сначала трясся, что яджу обнаружат, теперь — что она исчезла.

В глотку не проталкивалась даже каша, которую Лотта щедро приправила маслом и медом. Видя такое дело, Морай налил полстакана синюхи и молча поставил перед ним. Бренн глубоко вдохнул, махом влил в себя обжигающую жидкость и заорал — ободранное ротовой пробкой горло загорелось огнем. Отдышался. В темечко ударило, и ледяной ком в груди растаял. Через пару минут он жадно съел миску каши и провалился в глубокий сон до самого вечера.

— Давай-ка не разлеживайся, — на закате спать не дело, — услышал сквозь густой сон голос опекуна, полагавшего, что труд в поте лица — лучшее лекарство в большинстве случаев, ну а проверка на гниль у Непорочных как раз и есть тот самый случай. Воспаленные порезы от медузьих щупалец Морай вообще не счел поводом ныть и жалеть себя — мужику не пристало обращать внимание на ожоги и царапины.

— Работа к тебе уже идет, скоро к порогу прихромает … — добавил, посмеиваясь Якоб, очень довольный, что Бренн вернулся целый и невредимый. А все остальное, по его твердому убеждению, — труха…

Бренн нехотя поднялся. Во рту — горько и сухо. Перевязанные руки почти не болели… терпеть вполне себе можно, и работать можно. Даже нужно. Вышел через задний двор к воротам, шлепая босыми ногами по теплым камням. Вишневая улица была полна привычным шумом, криками и повседневной суетой. Возвращались с рынка торговки, дребезжали по булыжникам тележки зеленщиков, возилась в пыли мелюзга, играя в камушки, порхи тащили на спинах ящики и корзины с товаром, орали коты и галдели чайки.

На душе стало светлее, когда Бренн увидел под спутанной челкой веселые глаза Хагана, ведущего под уздцы хромающего темно-пепельного жеребца, припорошенного «инеем» — светлыми прядками в хвосте и гриве.

— Приветствую! — оскалил белые зубы карлик, сжимая плечо Бренна, — Театр дядюшки Гримара, наконец-то, прибыл в ужасный и прекрасный Бхаддуар и, как всегда, мастерит подмостки на площади Сухого Дуба… А чего руки забинтованы? Помочь-то сможешь? — забеспокоился он.

— Конечно помогу… А руки… руки «розочки» обстрекали, падлы! — отмахнулся Бренн, разматывая тряпки на ладонях. — Ерунда в общем… Рад тебе, Хаган, — он сжал ему плечо в ответ и повернулся к лошади. — Что Пепел, захворал, бедолага? — Бренн положил ладонь на бархатистую морду жеребчика. Шумно дыша, конь ткнулся ему в плечо… Крепкий и теплый звериный запах успокаивал.

Карлик сдвинул светлые брови, озабоченно глядя на Пепла: — Да вроде опять эта долбанная заковка… Лишь бы не нагноилось…

— Если и нагноилось, то не глубоко, — помотал головой Бренн, — я видел, как он шел, — ему больно, но терпимо…

Присев, он быстро ощупал колени жеребца. Слева — прохладное, воспаления нет. На правой ноге, которую жеребец щадил, — небольшая тугая припухлость, кожа теплее, а вот копыто — горячее. Бренн легко пробежался пальцами по ноге Пепла, нащупав пульсацию артерии.

— Ты прав, Хаган, — это поганая заковка, но, слава Синдри, все же непрямая, — подковный гвоздь мясо не задел. Однако ж, гляди, — Бренн ткнул в черное пятно на копыте — гвоздь «горит». Недели три назад подковали?

— Так и есть — как-раз в Беллармо заезжали… Кузнец тамошний, видать, хряк криворукий… — карлик выругался.

Бренн уже не слышал, как возмущается Хаган, — наступил тот самый момент, которого он так боялся. Сейчас он узнает точно, сгорела ли искра Жизнедателя… И очень может быть, ему придется принять неизбежное и горькое… Он с волнением прислушался к себе, поглаживая колено вздохнувшего Пепла. Внутри задрожало, сердце забилось чаще, стало жарко — яджу откликалась! Она никуда не делась и по-прежнему бурлит в крови…

Но как такое может быть? Дознаватели ошиблись? А почему нет? Ведь в Сиросе они разглядели гниль, а на деле пекарь был чист, как непорченая дева. И все равно странно…

Хаган со смешками рассказывал обо всем, что происходило в театре Гримара за последние полгода, расписывая города и провинции, где они колесили со своими представлениями… Рассеянно слушая его, Бренн осторожно расковал Пепла, удалил давящий гвоздь и расчистил рог на копыте. Во время неприятной процедуры жеребец даже не шевельнулся, стоя с сумеречными глазами и тихо дыша, будто во сне. Обрабатывая место гвоздевой ранки синюхой, Бренн тихо шептал, как шептала коням его мать, стараясь ослабить боль… Он по капле цедил яджу, стараясь не выплеснуть лишнее…

— Дня два, и все пройдет, тогда и перекуем наново, как положено, — пообещал он Хагану, накладывая поверх ранки серную мазь и плотно бинтуя копыто. В колено фыркающего страдальца осторожно втер густую кашицу корня окопника.

— Что — прям так за два дня и заживет? — карлик внимательно посмотрел на Бренна, — прежде, помню, дней пять требовало…

— Так это прежде, — кивнул Бренн, отводя взгляд, — а у нас тут за последнее время много чего разного случилось…

Он засмеялся и наклонившись, легонько ткнулся лбом в выпуклый лоб карлика. — Да все ладно-складно, Хаган, не бурчи! Ты, главное, эти дни Пепла в прохладе держи … Сюда его не таскай, чтоб ногу не перетрудил — а повязки менять я к вам сам приду…

От близости животного было так хорошо, будто конь делился с ним своей доброй светлой силой, помогая окончательно прийти в себя. Бренн обхватил голову жеребца, нежно подув ему в ноздри. Тот ответил жарким выдохом.

Теперь они поднимались вверх, затем долго шли по лабиринту длинных коридоров, который привел их к Загону, где содержались свежаки-новобранцы. За дверью скрывалась пара низких каменных бараков, подсвеченных чадящими жировыми фонарями. Их толкнули в левый. Все до сих пор были без одежды, включая девушек, — им даже не дали набедренных повязок, чтобы прикрыться.

В нос ударил густой запах пота и горелого жира. Но дышалось все же легко — похоже в подземельях исправно работала система притока и оттока воздуха. Хотя тусклые пятна ламп рассеивал мрак, их света едва хватало, и дальний конец барака тонул в полумгле. Вдоль помещения тянулись ряды грубо сколоченных низких деревянных лежаков. Как только в барак вошел воспитатель, с лежаков тут же стали сползать порхи и вставать на колени. Они прижимали подбородки к груди, исподлобья настороженно следя за каждым движением Шила.

Глаза Бренна цеплялись за любые мелочи, лишь бы это помогло отвлечься от панических мыслей. Вот у входа широкий стенной выступ, который, судя по множеству деревянных мисок, заменяет стол. Длинные лавки из щелястых досок. Рядом — бочка с черпаком, наверное — с пресной водой. Ящик с песком на случай пожара. Но вот зачем у противоположной стены в каменный пол вделана огромная железная бочка, почти на метр выступающая над ним? Бренн и раньше видел подобные трехметровые дошники, которые использовали для засолки, но их делали из дерева и вкапывали в землю. Над железным дошником — рычажная конструкция с цепями, ремнями и блоками. Зачем здесь эта хрень, что так напоминает жуткие устройства в Испытательном Рауме…

— Так. Вы — трое, — Яппар презрительно оглядел свежаков, — теперь это, — он обвел рукой подвал, — ваш милый дом, ваш свинарник … Здесь будете жрать, спать и срать. За драку — порка и бочка, за тайные потные утехи друг с другом — Хис Яппар отрежет яйца, — спокойно сообщил Шило новичкам, говоря о себе в третьем лице… Но судя по неподвижной тяжелой тишине было ясно, что слышали его все, причем уже не первый и не второй раз…

— Теперь вы, свиноматки, — Шило повернулся к девушкам, — ждать своей свинячьей участи будете тут… совсем скоро господин Хис Яппар навестит вас снова…

Дверь глухо хлопнула, лязгнул затвор. К новеньким тут же двинулся десяток поджарых крепких порхов с голодными жесткими лицами. Они не спеша обступили свежаков, с ухмылками рассматривая их, но их глаза то и дело перебегали на тела обнаженных дев, прикрывших волосами груди и срамные места. Бренн в свою очередь, крепко сжав губы, смотрел на «старожилов». Старожилы, как же! — из разговора Тухлого Краба с Зигором Болли он понял, что эти парни попали в Казаросса лишь на пару недель раньше него.

В Загоне было несколько десятков молодых рабов из разных земель, подвластных Лаару. Ширококостные желтокожие умшигтайцы, медноволосые юноши с севера Тейгу, сплошь покрытые татуировками обитатели острова Юха, смуглые жилистые джаккайцы, высокие синекожие парни из Каапро, быстроглазые ловкие рхетцы. Хватало и великорослых, чуть неуклюжих селян из провинций. У всех волосы или стянуты в хвост, или заплетены в косы. У каждого — широкий железный ошейник, с которого свисала костяная бирка с номером. На бедрах болтались тряпки, крепкие тела покрыты разводами грязи, синяками, шрамами, ссадинами и следами от бича.

Благодаря детству, проведенному в постоянных драках с одногодками и заклятым врагом Джоком, картинка была знакома Бренну до тошноты. Сейчас начнут проверку на вшивость. Надо успокоиться, или хотя бы сделать вид, что спокоен, иначе сразу почуют жертву, которую можно пинать во все щели. Он попытался расслабить плечи. Драка его не слишком пугала — дело привычное, обыденное… До холодного пота он боялся другого, о чем упомянул Шило, — что его могут отыметь. И хотя Яппар доходчиво описал наказание за подобные действия, всем было понятно, что опозоренный, опущенный слабак даже не вякнет. А то, что Бренн до сих пор был голым, вызывало особо острое чувство унижения и уязвимости. Внутри все сжималось от леденящего страха, и подавить его никак не удавалось.

Однако Бренн ошибся, — испытания надвигались вовсе не с этой стороны.

— Откуда тебя приволокли, крысеныш? — вдруг резко придвинувшись к Бренну, спросил плечистый рослый порх с белесыми ресницами и рыжеватыми волосами, чем-то смутно напоминавший Джока. Когда парень двигался, под бледной, лишь покрасневшей от загара кожей, перекатывались твердые мышечные бугры, но тело было рыхловатым, а на животе натек слой жирка. Понятно. Значит, для развлекухи выбрали его, Бренна, — как самого младшего.

— Из Канавы, жирная бледная крыса, — ровно ответил он, подавляя дрожь в голосе.

Бледнокожий явно не ожидал услыхать от свежака-недоростка столь наглый ответ и потому среагировал не сразу. И Бренн использовал подаренное мгновение. Когда здоровый веснушчатый кулак рассек воздух, целясь ему в челюсть, он успел уклониться. Белесый всхрапнул, разъярившись еще больше, и шагнул к Бренну, намереваясь как следует проучить охамевшего новенького.

— Хорош, Коста, — властно произнес невысокий смуглый парень с узким лицом, острым взглядом и жесткой черной косой, падающей на спину. Белесый с досадой уронил руку, и будто бы стал ниже ростом.

— Лаадно, Гайр, пусть помоечный крысеныш поживет пока, — протянул он, щеря рот в кривой улыбке.

Вот оно как… Похоже, что верховодит в бараке именно Гайр, а Коста, хоть и силится строить из себя равного, на деле опасается этого быстрого, как мангуст, парня, который на полголовы ниже него.

— Сколько тебе? — цепко оглядывая Бренна, спросил смуглый.

— Четырнадцать… через полгода будет…

— Это вряд ли, — без улыбки бросил Гайр. Белесый сипло засмеялся. Стоящие кругом порхи также заржали с каким-то надсадным весельем.

— Захлопнулись! — рявкнул Гайр и ткнул оттопыренным большим пальцем себе за плечо, вглубь барака. — А вы, новики, занимайте свободные лежаки. Скоро метчики пожалуют. — После он обернулся к жмущимся друг к другу девушкам: — Сели в углу и умерли!

Когда «старожилы», повернувшись спиной к новеньким, направились к лежакам, Бренн невольно поморщился, увидав на их лопатках красные овальные печати с надписью «Казаросса». Он двинулся вдоль прохода под оценивающими взглядами других невольников, приподнимавшихся с убогих лежбищ, чтобы разглядеть его в тусклом свете масляных ламп. В глазах товарищей по несчастью он не заметил ничего, кроме насмешки, пренебрежения и равнодушия. И ни капли сочувствия. Мы тут мучаемся — вот и ты мучайся. Как все…

Шедшие впереди него парни заняли два свободных лежака почти в конце барака, а ему пришлось идти дальше, вглубь, где воздух становился все более тяжелым и зловонным. Два незанятых лежака он нашел возле низкого входа в соседнее помещение — уборной, судя по вони и гулкому звуку капающей воды. Ссутулившись, сел на тощий тюфяк, из дыр которого торчала солома и пучки сухих водорослей. Подушкой служил такой же тюфяк, только в три раза меньше, одеяла не было.

Он не успел осмотреться, когда снова лязгнул засов. Чуть впереди Яппара, расставляя мощные, как столбы ноги, в барак вошли два телохранителя в кожаных доспехах. В волосатых руках — хлысты, за широкими поясами — изогнутые клинки. Прищуренные глаза Яппара шарили по фигурам порхов, торопливо встающих на колени, и примечали тех, кто замешкался. — Свежаки! Выползли вперед! — приказал он, растягивая слова. В проеме открытой двери показались фигуры двух метчиков, один нес толстую пластину из темного дерева, усаженную короткими острыми шипами, его помощник — глиняный сосуд. Один из телохранителей — кряжистый, рябой Хнор, обвел рабов брезгливым надменным взглядом. — Мордой к стене, — велел он Бренну, сдавив сзади шею и толкнув вперед, — прижмись брюхом и не дыши!

Камень обжег влажным холодом грудь и живот. Шорох, шаги за спиной. К лопатке прижали шипастую пластину, и Бренн невольно напрягся. Резкий удар, и он вздрогнул, ощутив колющую боль от шипов, вонзившихся в тело, и бегущие по спине теплые струйки крови. От крика удержался — терпеть можно. Второй слуга принялся растирать наколотую кожу тряпкой, смоченной в пахучей красящей жидкости. Через десяток секунд болезненного растирания на лопатке Бренна красовалась вспухшая печать раба — собственности Казаросса. У него отобрали свободу и заверили это важное изменение в жизни надежной кровавой печатью. А когда его шею стиснул ошейник с номерной биркой, — у него отобрали имя. Он стал жалким Девяносто девятым.

Процедуру провели всем по очереди, включая женщин. Когда одна из девушек завизжала от боли, Хнор разбил ей нос, ударив лицом об стену. Вторая порха, научившись на ошибке первой, вытерпела процедуру, не издав ни звука.

— Свиноматок в бабский загон! — приказал Шило, и Хнор погнал клейменных девушек за дверь барака. Оставшимся в Загоне свежакам швырнули ветхие набедренные повязки, и дверь тяжело хлопнула.

***

Бренн тупо смотрел вверх — на низкие потрескавшиеся камни потолка. Жуткий сон, начавшийся минувшей ночью, не собирался заканчиваться. Печать раба горела и саднила. Ошейник душил. Он не мог думать, не мог вспоминать, не понимал, что делать. Вздрогнул, когда на его лежак сел бледнокожий Коста. — Развлечься не хочешь, свежак, — помогает снять напряг…

Бренн резко подскочил, задохнувшись от злости.

— Не шуми, не шуми, девяносто девятый, — примирительно сказал Коста, — твоя тощая задница никому не нужна. Тут уже все есть, — прошептал он. — Пошли, поссым…что-ли…

Заманивает в уборную. Будут бить? Несколько минут назад туда прошли трое. Может, не ходить? Нет, нельзя, ведь так или иначе, справлять нужду придется, и поймать его там могут в любое время. Драки не избежать, значит — будь, что будет, но он пойдет на все, если его попробуют отыметь. Плевать. Жрецов здесь нет, а он постарается не убивать… чтобы выжить и не сесть на кол. Но яджу будто замерла, как и мысли в голове, — он вообще не чувствовал привычного пульсирующего биения в крови. Страх и отчаянье подавляли искру Синдри, гасили ее, а он никак не мог сосредоточиться. Мысли теснились, прыгали, как блохи, и разбегались.

Поднявшись с лежака, он лишь сейчас почувствовал, что мочевой пузырь переполнен — низ живота почти сводило судорогой. В уборной рядом с глубоким желобом для стока мочи, на длинной цепи стояла на четвереньках бритая порха, которую насиловали двое парней. Один тянул невольницу за уши, заталкивая разбухший пенис ей в рот, другой пристроился меж худых грязных ягодиц, вбивая огромный член в прямую кишку девушки. Вторая рабыня лежала на спине с широко раздвинутыми ляжками — над ней усердно трудился еще один порх.

— Видал! А ты боялся… Можешь пользоваться в любое время, — Коста довольно лыбился, наблюдая за насилием. Вся сцена вызывала отвращение. Возбуждения Бренн не почувствовал вообще. Отодвинувшись подальше, помочился в желоб. А когда повернулся, то позабыл, как дышать, — насильник как-раз поднимался с лежащей на спине женщины. Только это была не женщина. Это был парень — с отрезанными яйцами и пенисом, на месте которых багровел ожог, а из дырки мочеиспускательного канала торчала деревянная трубка.

За спиной заржал Коста. — Покажи-ка зубки, сучья жопа! — приказал он кастрату. Тот послушно открыл рот, растянув пальцами губы и показал изуродованные десны с глубокими ямами вместо зубов.

— Видал, девяносто девятый! Этот бывший живец здесь уже пару месяцев сосет и жопой трудится, еще до того, как нас в Загон пригнали. Говорят, обоссался от страха во время Игры … Так хозяин приказал его выскоблить и вырвать зубы, чтобы было приятнее иметь его в слюнявый рот, — охотно объяснил Коста, освобождая из-под набедренной повязки торчащий колом член.

— Стать сучьей жопой можно в любой момент… — добавил он, хватая кастрата за уши и резко придвигая к своему паху, — особенно это касается таких трусливых смазливых крысят, как ты, свежак… — Гляди — гляди, — сипел Коста, сжав ноздри задыхающемуся кастрату, — это твое сраное будущее, девяносто девятый. Готовься!

***

В спертом воздухе висело гнетущее молчание, нарушаемое тяжелыми вздохами, вскриками во сне, звуками, доносившихся из уборной, куда изредка проходили парни. Бренн забывался на несколько минут, и снова просыпался, не в силах принять весь ужас происшедшего. Он, свободный подданный, чистый перед законом… — ну, по крайней мере, так постановил Суд — вмиг оказался на самом дне, став презираемым домашним скотом, с которым могли делать, что пожелают.

На рассвете тьму подвала трижды пронзил тоскливый вой трубы. Резко сев, Бренн увидел, как порхи вскакивают с лежаков, покачиваясь со сна и растирая глаза. Через несколько минут слуги притащили «корм» — три огромных таза вареной полбы с рубленной свининой. К каменному столу подходили по десятку человек — сначала «старожилы», имевшие лежаки ближе к дверям, где было больше света и воздуха. Потом те, кто пришел в Загон позднее, и последними — Бренн и двое селян. За тем, чтобы никто не остался без пищи, внимательно следил Гайр. Сам он уселся за стол вместе с последней партией едоков, и в тазу оставалось еще достаточно корма, чтобы набить животы.

— Ты ешь давай, — шепнул Бренну сосед с номером сорок пять, — в большой семье клювом не щелкай…

Не ожидая и малейшей доброжелательности от товарищей по несчастью, Бренн почувствовал, что дышать будто стало легче, но напряжение, сковавшее тело и душу, не оставляло ни на миг.

— Да чего-то не лезет… — смутился он, настороженно глянув на Сорок пятого — широкоплечего гибкого парнишку с пепельно-серыми косами, свисающими вдоль висков, и яркими синими глазами.

— Ну, это по-первам… — пояснил синеглазый, — с перепугу… Тебя, по всему видать, не так давно освежевали, вот и колбасит не хило…

— Освежевали?

— Ну, в свежака обратили… — объяснил парень, — шкуру содрали…

— Да, — кивнул Бренн, уставившись на каменную столешницу, — содрали… Вчера…

— Вот я и говорю — привыкнешь… Ты еще ничего держишься — многие по два дня со сральников не слазят…

Бренн не хотел привыкать. Но его никто не спрашивал. Однако, видя, что синеглазый не пренебрегает им, он чуть осмелел и решил задавать вопросы, пока тому не надоест отвечать.

— А ты здесь уже давно?

— Да почти две недели… За это время каждый день пригоняли по несколько человек… А вчера, когда вас притащили, как раз набралась сотня свежаков без одного… Потому ты девяносто девятый… А мог быть сотым, — охотно делился сведениями синеглазый.

— И куда делся еще один?

— Ну, Шило эти недели мордовал нас на Скотном дворе до усрачки… и от усердия, видать, перестарался, — одного свежака насмерть забил, — спокойно рассказывал парень. — Говорят, Тухлый Краб рассвирепел и заставил его выплатить тройную стоимость порха. Шило прям взбесился…

— Скотный двор… Это…

— Да место на берегу, где дрессировки проходят, сам увидишь… Мы же не люди, мы — скот… — Парень говорил это без злости, равнодушно… Он свыкся.

Пока Бренн пытался протолкнуть в горло хоть ложку полбы, синеглазый рассказал, что его зовут Микко и он стал порхом в девять лет, когда отец продал его за карточный проигрыш в дальнюю рыболовецкую деревню. Там малолетних рабов целыми днями заставляли нырять за моллюсками и морскими ежами, которые затем доставляли в дорогие ресторации для ноблесс.

— Тебя продал родной отец? — не выдержал Бренн, понимая, что хотя и не стоит задевать больное место, но ему нужно было понять…

— Ну, да… — невозмутимо ответил Микко. — Это разрешено законом. Разве ты не знаешь?

Бренн не знал. Как оказалось, он много чего не знал. Он никогда не интересовался такими вещами. Конечно, что-то доходило до ушей, но вскользь, не оставляя никаких зарубок в памяти.

— Может, в Бхаддуаре продажа собственных спиногрызов и редкость — все ж столица, — продолжал синеглазый, — но в провинциях, в селах, да повсюду — дело привычное… Закон запрещает бабам травить плод, а продавать детей — разрешает… Народ доволен — лишние деньги в дом…

Бренн никак не мог осознать то, что рассказывал Микко-ныряльщик.

— До меня отец продал в Веселый дом двух моих сестер-близняшек… Им как-раз накануне двенадцать исполнилось…

— А твоя мать? Она что — она не возражала?

— Не так, чтобы шибко сильно… Всплакнула, само собой, когда сестер в Бхаддуар отправляла, да и позабыла… У нее же еще пятеро осталось, и она еще сможет долго рожать… А когда отец денег за сестер привез, опять заплакала — только уже от радости… Порося зарезали…

Микко вздохнул, вспоминая подробности. До совершеннолетия доживала лишь половина порхов-ныряльщиков. И это много. Их даже лечили, если была надежда, что после травмы или болезни, молодого порха можно использовать по-новой. А когда Микко исполнилось пятнадцать, хозяин за хорошие деньги продал его в Казаросса, и Микко считал, что может быть, это неплохой шанс выжить и вырваться отсюда…

От него же Бренн узнал, что на здесь, на нижнем ярусе четыре Загона, и в каждом пять десятков голов скота, как выражался Шило. Один Загон впервые отвели для свинок — так называли свежаков-девушек. Хозяин Казаросса задумал выдрессировать из них живцов-самок, чтобы внести в Игры «свежую струю» и дополнительный половой азарт.

Договорить с Микко не удалось — их прервал загремевший засов, при звуке которого все юноши сели на пятки, прижав подбородки к груди. Вошел Хис Яппар с подручными.

***

Серебристо-розовый песок, который можно найти лишь на побережье Сильфурбэй, струился через горловину старых песочных часов. — Толковый живец должен уметь, как можно дольше находиться под водой, — лениво сообщил Яппар, глядя поверх голов невольников. — И сейчас Хис Яппар посмотрит, как долго продержится наглый порх, посмевший напасть на своего бывшего хозяина и нанести ему рану в присутствии господина ан Хурца.

Шумные вздохи и шепотки пронеслись под сводами подвала. Бренн замер. Понеслось! А он-то, придурок, решил, что о нем забыли, и наказание, о котором упомянул Тухлый Краб, его миновало. Холодный, как у мурены, взгляд Шила быстро отыскал его среди других рабов.

— Девяносто девятый! — рявкнул воспитатель, — выползай на свет, мелкая гнида!

В животе зашевелился ком черных гадюк, ноги стали ватными. Микко с недоумением смотрел на Бренна, приоткрыв рот. Множество недоверчивых глаз сверлили его со всех сторон, пока он, едва передвигая ноги, шел к Яппару.

— Что — очко заиграло! — услыхал он ехидный смешок справа, — то ли еще будет…

— Не дрейфь, малёк, — прошептал кто-то в спину, — не ты первый…

Бренн честно старался не дрейфить, уговаривая себя, что владелец Казаросса обещал лишь наказание, но не казнь, значит, его по любому должны оставить в живых… Наверное. Однако всплывающие в голове слова Микко о замученном новобранце только усилили страх. Злоба Шила может привести к непредсказуемому результату… Или, наоборот, вполне себе к предсказуемому.

— Шевели булками, урод! — Не скрывая ухмылки, к Бренну подошел рябой Хнор и толкнул его к дошнику.

— Начинай экзекуцию, Хнор… — приказал Шило, улыбаясь и внимательно наблюдая за Бренном из-под полуприкрытых век.

Надсмотрщик связал Бренну руки за спиной, стянул щиколотки ременной петлей, и резко ударил под колено. Упав животом на край бочки, Бренн задохнулся от боли. Не дав ему отдышаться, Хнор дернул цепь, перекинутую через блок на поворотном рычаге, и вздернул жертву вниз головой. Перед глазами заколыхались каменные плиты пола, затем раздался скрежет, — Хнор повернул рычаг, и Бренн завис вниз головой над черной водой прямо по центру бочки.

Ни хрена не страшно… не страшно, — он сотни раз нырял со скал, так с чего ему пугаться мелкого моря в бочке. Ведь топить до смерти его не будут. Конечно, не будут — жлоб Яппар не захочет выплачивать стоимость еще одного порха. Это всего лишь муторное наказание. Он продержится.

Цепь резко опустилась, и Бренн, едва успев вдохнуть, погрузился в мокрую стылую черноту, сдавившую со всех сторон. Вода была холодной, гораздо холоднее, чем прогретая солнцем морская вода в гавани. Он сразу перевернулся, и, оттолкнувшись от дна бочки, стал подниматься к поверхности, глядя вверх — на дрожащий свет, который заслоняло широкое тулово Хнора, склонившегося над краем дошника. Массивная темная фигура над водой взмахнула рукой, и прямо под ложечку ударила длинная толстая жердь, которая едва не вышибла из груди весь воздух. Вот же храфн поганый! Пытаясь увильнуть от следующего удара, Бренн подался в сторону, но жердина ткнула его в плечо, в живот, в голову, в грудь, и он задергался всем телом… Изо рта вырвались каскады воздушных пузырьков, заскользившие вверх, к свету. А Хнор все продолжал тыкать его жердью, придавливая к дну дошника и не давая вынырнуть. Легкие зажглись огнем, в ушах зазвенело, и в открытый рот хлынула черная вода.

Наконец, цепь резко дернули вверх, и хрипящий Бренн повис над бочкой, извергая из себя воду, утренний корм, рвоту и сопли. Сквозь заложившие уши он едва расслышал слова воспитателя: — Свежак продержался в бочке всего один поворот часов, прежде чем начал глотать воду и дергать плавниками… Убожество!

Дождавшись, когда Бренн отплюется и откашляется, Шило кивнул, и Хнор вновь повернул рычаг, погружая Бренна в холодную тьму. И он снова корчился на дне дошника, придавленный жердью, но на этот раз измученные легкие продержались гораздо меньше. А через минуту его снова топили в черной грязной воде. Ужас не прекращался.

Он очнулся на каменном полу под тяжелой ступней Хнора, давившей ему на спину. Хлынувшая изо рта вода залила надзирателю шаровары. Разозленный Хнор, похабно ругаясь, принялся хлестать его плетью, пока Яппар не велел заканчивать экзекуцию.

Отлежавшись возле дошника, Бренн поплелся на свое место, опустив глаза… Но, найдя в себе силы, все же вскинул голову и уперся взглядом в лица порхов, наблюдавших за ним. Он увидел многое… Микко явно сочувствовал. Многие перепугались, и было ясно, что они готовы делать все, что угодно, лишь бы не попасть в черный дошник… Усмехающийся Гайр подошел и, ободряя Бренна, пожал ему плечо, причем в его темных глазах светилась искра уважения. Кто-то хмурился, отводя взгляд, кто-то, как бледнокожий Коста, не скрывал злорадства… Но Бренн чувствовал и кое-что еще — от большинства парней исходили волны тщательно скрываемого опасения и нежелания связываться с ним — бешеным свежаком, который не убоялся казни и едва не загрыз своего бывшего хозяина…

Скрючившись, он сидел на тюфяке и трясся. От горечи и боли во всех местах, куда неумолимо била жердь Хнора, сводило скулы… Но это не мешало понять, что ему неслыханно, просто невероятно повезло, и, прикрыв глаза и дрожа от озноба, Бренн послал хвалу колченогому Перу-Пели.

Прошло не больше часа после экзекуции в дошнике, как в Загоне снова появился Хнор с парой надзирателей. Гайр, как староста барака, дунул в латунный свисток, болтающийся у него на шее, и рабы стали поспешно строиться, не дожидаясь приказа рябого надсмотрщика. Подобная исполнительность и послушание, видимо, льстила Хнору, и он, сунув большие пальцы за широкий ремень с железными бляшками, лишь наблюдал за свежаками и даже не хлестнул никого тяжелым бичом из сушенного хвоста ската-хвостокола. Похоже, смышленый Гайр намеренно угождая свирепому надсмотрщику, знал, что делал…

За дверью ждала вооруженная охрана. Невольники шли за конвоирами вдоль душной каменной кишки, такой узкой, что рядом могли идти лишь двое, прижавшись плечами. В таких тесных коридорах в случае бунта даже пара-тройка стражей с копьями и длинными мечами легко перебила и сотню полуголых рабов. Через определенные промежутки кишка расширялась до небольшой площадки с чадящим масляным фонарем, от которой уходили во полутьму другие коридоры.

— Здесь кладовые, всякие служебные помещения, а там — спуск в карцеры … — сообщил Микко, заметив, как Бренн вглядывается в едва освещенные проходы.

— Карцеры?

— Ну да, — кивнул Микко, — их сделали прямо под уборными. Так что тебе, считай, повезло…

В ответ на удивленный взгляд Бренна, он принялся объяснять: — Помнишь, я говорил про свежака, которого Шило до смерти забил? А до этого он велел посадить его в карцер. Парень тогда еле выполз оттуда… Он и рассказал, что три дня сидел на карачках в низком каменном мешке… Встать не получится, а лечь сам не захочешь — потому как там по пояс душистой смеси говна с мочой, которая стекает туда прям из сральника. Хлеб ему швыряли прямо в дерьмо — хочешь жри, хочешь голодай. Воды не давали вообще — он ее с мокрых стен слизывал…

Микко помолчал и добавил: — Уже потом Шило по-доброму так, лыбясь во все рыло, сообщил, что некоторых свежаков и живцов из прежних наборов, прямо в карцерах и казнили — топили в дерьме, перекрывая слив… Намекнул, вроде как, падла, что и нас такое ждет, коли не угодим…

— Храфн ему в жопу! — не выдержал Бренн, на миг представив, что вместо воды в дошнике колышется жидкое дерьмо, и его суют в него вниз головой, снова и снова… Прав был старик-надзиратель — как бы не было плохо, всегда может стать еще хуже.

Они поднялись на ярус выше. — А там что?

— Там Загоны для живцов, которые прошли Игру и стали настоящими кортавида. У них там куда лучше, чем у нас — и дышать легче, и жрачка сытнее, в потолке световые окна прорублены, а для утех не кастратов пользуют, а свежих баб…

Еще один подъем, и воздух стал свежее и прохладнее, — сквозняк, обдувающий влажную кожу, нес с собой солоноватый запах моря.

***

Солнце только всходило, но после подвального сумрака жемчужно-розовое утреннее небо слепило глаза. Бренн с удивлением смотрел на простирающийся перед ним Скотный двор — именно так называлась огромная огороженная территория на берегу, где все было обустроено для подготовки живцов и кортавида. Глаза разбегались от обилия больших и малых площадок, оборудованных тренировочными устройствами, включая брусья и перекладины, столбы-палусы, закрепленные на разной высоте бревна, вертикальные и наклонные лестницы, канаты и рукоходы, кольца и решетчатые трубы, и другие непонятные конструкции.

На вышках дежурили стражники, причем у многих, вместо арбалетов, были ружья, как у королевских гвардейцев. По периметру Скотного двора лениво вышагивали патрули, осматривая берег, заполненный сотнями живцов и мельтешащих повсюду хозяйственных рабов и вольнонаемных слуг.

Невольникам из двух загонов в ожидании построения разрешалось сидеть, и девяносто девять юношей тут же рухнули на песок, понимая, что весь день они проведут на ногах… Береговая часть Двора была разделена на несколько секций, где проходила подготовка порхов на разных стадиях дрессировки. В одной из них Бренн увидел около сотни бритых наголо девушек в набедренных и грудных повязках, среди которых, очевидно, находились и те, которых Крабу продал Зигор Болли. Они с ужасом косились на кол, где дергалась голая порха, чьи вопли разносились по всему берегу. Даже отсюда Бренн рассмотрел обрубленные кисти рук и кровавые ямы на месте глаз и рта.

— Что, обоссался, свежак? — толкнул его локтем Коста, заглядывая в глаза и по-видимому, надеясь увидеть в них страх и замешательство.

— С чего бы? — поморщился Бренн, — у нас в Бхаддуаре каждый месяц такие казни проводят. Иль ты из глухой деревни, потому тебе и в диковинку? — поддел он Косту.

— За что с ней так? — повернулся он к Микко, не слушая, что там продолжает бубнить Коста, и стараясь не выдать свой душный липкий страх. Ведь казни на площади Искупления проводились после суда… а здесь…

— Кол в жопу можно получить запросто — например, за побег, нападение на хозяев, — синеглазый выразительно посмотрел на Бренна, намекая на его стычку с Зигором, — и даже за попытку самоубийства…

— Она хотела убить себя?

— Да не… Сдернуть отсюда она хотела, на охранника набросилась…

Бренн оторопел. — Набросилась? Она что — головой скорбная? Как худосочная девка может надеяться, что завалит вооруженного амбала…

— Зря не веришь, свежак, — снова встрял Коста, — девка эта — гнилая, настоящая урхуд!

— Урхуд? — Бренн в недоумении уставился на довольного его замешательством Косту.

— О чем тебе и талдычат! Только она еще и овца тупорылая, — видать думала, что сможет удрать отсюда с помощью своей гнилой яджу, — ухмыльнулся тот, наблюдая, как бьется на колу казненная порха. — Подгадала, да и харкнула в рожу караульного. А у того вмиг зенки лопнули… Так и потекли сырыми яйцами… А что толку то?

— У Тухлого все продумано на такой случай, — нехотя кивнул Микко, видя, как огорошен Бренн, — в нее даже болтами пулять не стали. Жрецы, что на Краба работают, сразу эдиров на нее натравили с ловчими сетями. А у них амулеты, которые вроде как яджу ослабляют … Да, если б и не было тех амулетов, — что она одна могла сделать против толпы мужиков с копьями да тулварами…

— Эдиры девку загнали, значит, поимели ее всем скопом во все дыры, потом язык вырезали, глаза выжгли, а кисти рук отрубили, — смакуя подробности, продолжил Коста, — ух, и визжала она на весь Двор, как свинья недорезанная, — чуть уши не треснули. Теперь тварь эта еще дня два будет корячиться — кол-то нарочно тупой взяли, чтоб помедленнее ее нутро гнилое протыкал…

Коста не скрывал ехидства, с похотливым интересом разглядывая несчастную. А Бренн едва смог проглотить слюну — во рту пересохло, сердце пропустило удар. Значит, сбежать, используя яджу, чтобы избавиться от охранников, точно не выйдет… На самом деле, он понял это еще вчера, увидев жрецов возле Тухлого Краба, но осознал полностью лишь теперь, когда прямо ему под нос сунули доказательство страшных последствий тупого использования яджу — ослепленную и безъязыкую порху.

Раздался резкий свист — дунув в латунный свисток, Гайр дал сигнал к построению своей группы, и порхи начали торопливо выстраиваться в шеренги. Бренн тупил, не зная, куда деваться, но Гайр тут же дернул его за локоть, веля встать за Микко. Но облегчение от того, что рядом оказался синеглазый ныряльщик, тут же растаяло, когда Бренн увидел стоящего первым в шеренге Косту. Значит, бледнокожий будет постоянно его доставать и издеваться…

Пока ждали воспитателей, Бренн успел узнать от соседей, что по правую сторону от секций новобранцев тянутся площадки для тренировок настоящих бойцов. Ближние предназначены для «свежеиспеченных» кортавида, то есть, для везунчиков, которые уцелели и всерьез не покалечились на Игре. Площадки подальше — для опытных игроков с морскими тварями, а самые дальние — для ветеранов. Выше, над береговым склоном, стоят хозяйственные постройки и караульные. Слева от них — казармы для кортавида-невольников, справа — небольшие каменные дома свободных бойцов, среди которых немало вольноотпущенных, сумевших выкупить себе свободу. Возле этих домиков Бренн разглядел хлопотавших по хозяйству порхов — бывшим рабам теперь прислуживали другие рабы.

Вдоль берега были сооружены огромные бассейны с многоуровневыми вышками, опускающимися решетками и другими конструкциями. Повсюду мелькали слуги и порхи. Одни убирали и разравнивали площадки, чистили бассейны, другие везли тачки с песком и галькой, тащили носилки с тренировочным оружием, на третьих была возложена обязанность проверять и регулировать устройства и механизмы.

Бренн отвлекся, разглядывая суету на Скотном дворе, но тут в уши опять вонзился страшный вопль урхуд с женской площадки… Перед глазами внезапно поплыл кровавый морок, и он увидел, как в этом мороке сучит ногами насаженный на кол толстяк Сирос. И как лицо невиновного пекаря дрожит, течет и смазывается, неумолимо превращаясь в лицо настоящего убийцы — в его лицо…

Резкий свист. Порхи в шеренгах вытянулись и застыли — к первому Загону направлялся Хис Яппар, ко второму — воспитатель Арбай — низкорослый узкоглазый старик с длинными жилистыми руками, перевитыми бугристыми венами. За каждым шли пятеро надсмотрщиков. — Разминка! — объявил Шило, и дрессировка началась.

***

Два часа выматывающей разминки дались Бренну тяжело. Для начала их погнали по рыхлому песку, постепенно заставляя наращивать скорость. Мышцы голеней, непривычные к долгому бегу по сыпучей поверхности, заныли спустя минут десять, если не раньше. Затем дистанцию между парнями увеличили, и бег стал чередоваться с кувырками. Свежакам, которых привели в Загон последними, было велено повторять все действия за бегущими впереди них… Они сбивались, спотыкались чаще, чем другие, и спина Бренна, как и других новиков, быстро покрылась следами от ударов плети. По хлопку Яппара все остановились, тяжело дыша.

— Пятьдесят отжиманий! — приказал он. Порхи упали на песок, отжимаясь в темпе, который задавал Шило, хлопая ладонью по маленькому барабану, висящему на поясе. Пятьдесят — это много, и Бренн несколько раз коснулся животом песка, получая удары от надсмотрщика, который таким способом наказывал неумех и слабаков за промашки.

Закончив отжиматься, Бренн сел на песок, тяжело дыша, тупо глядя перед собой и ничего не видя. Он справляется. Пока справляется. Лишь за счет того, что несколько лет работает с молотом и мехами. Вернее — работал. В той — прежней жизни, которая существовала еще вчера. Нет-нет, она существует и сегодня, причем совсем рядом — за каменными стенами Казаросса. Просто его, Бренна, в этой жизни уже нет. Его вытряхнули из нее, как гнилую картошку из мешка. И так случилось, что путь сюда — на Скотный двор — оказался стремительным, как укус гадюки, а обратная дорога теряется во мгле, превращаясь в туманный след, уводящий в никуда…

Он вздрогнул от хрипа задыхающегося свежака из группы старика Арбая. Руки парня подогнулись на третьем десятке счета — не помогла даже плеть. Таких, как он, — не справившихся с заданием, — было больше трети. Сапог воспитателя в качестве наказания давил на затылок парня, вжимая его лицом в песок, пока тот не стал хрипеть. — Жри песок, сука, жри песок! — измывался над свежаком старик Арбай, велев надсмотрщикам также наказать и остальных неудачников.

Пять минут всем дали на откашливание и возможность напиться из ведер, принесенных слугами. — Не хлебай так много, — остановил Микко жадно глотающего Бренна, — иначе потом совсем хреново будет… Я уж на себе испытал… Не боись — воду еще несколько раз принесут …

Бренн заставил себя оторваться от вожделенной прохладной влаги, и покосился на синеглазого. С добротой в этом мире не густо, но непохоже, что за заботой Микко скрывается корысть, — что можно взять с таких же, как и он сам… Хотя, нет — все не так. Бывает и зависти нет, потому что завидовать нечему, но ведь тот же Коста возненавидел Бренна сразу, ни за что, без всякой причины, просто потому, что он посмел вякать и сопротивляться его власти… Получается, что ненависть всегда найдет причину, если она живет в сердце…

Когда порхи отдышались, их заставили прыгать — бесконечно долго прыгать на рыхлом песке с колен, с корточек, вскакивать прыжком из положения лежа на животе и на спине. Становилось все жарче, а проклятое солнце даже не добралось до зенита. Дрессировка продолжалась, и теперь, как цирковые зверюшки, они с разбега прыгали через широкий обруч, приземляясь на руки с кувырком на смесь гальки и колючего базальта. Напряженно следя за тем, как ловко прыгают более опытные свежаки, Бренн старался запоминать все их движения. Вот гибкий, жилистый Гайр рыбкой пролетел через обруч, спружинил на руках, погасив силу удара, и замедлился, кувырнувшись через плечо… Сначала Бренн не понял, почему тот делает именно так, но присмотревшись, увидел, что Гайр, прокатившись по дуге от лопатки до ягодицы, не коснулся колючего крошева ни позвоночником, ни крестцом, оберегая их от повреждений.

Разбежавшись и сильно оттолкнувшись, Бренн пролетел через обруч, не задев его, но приземление на руки вышло жестким — он не смог ни угадать силу удара, приходящегося на ладони, ни смягчить его. Потому кувырок вообще не получился, и он проехался по шершавым камням, ободрав локти и спину. К его облегчению — не он один, многие из «старожил» также обзавелись ссадинами, а свежак Бакир выбил плечо. От боли он стонал и морщился, глядя на торчащую вбок руку, но вместо сочувствия получил десять ударов плетью за неуклюжесть. Только после воспитательной порки Яппар позволил надсмотрщику вправить бедолаге руку и прибинтовать предплечье. Но даже увечье не спасло Бакира от дрессировки — Шило приказал ему выполнять задания наравне со всеми, кроме тех, где нужна левая рука.

***

Разбитые локти и колени страшно ныли, но эта боль отвлекала Бренна от другой — постоянной грызущей боли, которая поселилась под ложечкой, где у человека находится его суть. Бренн знал это точно — именно там всегда сверлило и грызло, когда на него обрушивалось отчаянье, страх или тоска…

Растяжка «штагом» оказалась той еще пыткой. По приказу воспитателя Гайр показал свежакам, чего конкретно они должны добиться. Сначала он быстро сел так, что вытянутые напряженные ноги образовали прямую линию, подобную жесткому стальному тросу — штагу. Затем староста подошел к двум каменным опорам на уровне колена и, опершись ладонями о песок, сел в «штаг», опираясь на опоры лишь пятками, и провиснув задницей почти до земли. Так, и даже еще лучше, умела делать лишь гибкая, как каучук, Лея — нежная девушка-змея из театра дядюшки Гримара… А теперь змеей должен стать Бренн, — изворачиваться, ползать, немыслимым образом скручиваться, и выживать…

Растяжка длится всего ничего, а мышцы на внутренней поверхности бедер горят огнем, и кажется, что вот-вот разорвутся связки. Ни Бренну, ни десяткам других живцов не удается даже приблизиться к впечатляющему результату Гайра. Судя по бою городских часов, их дрессировали около пяти часов, а Бренн уже дико устал. Да еще и Гайр «обрадовал», сообщив новеньким, что дрессировка с несколькими перерывами длится с рассвета до захода солнца. На износ… Как это выдержать…

Он едва успевает отдышаться, а перед рабами уже поставлена новая задача. Длинный брус, закрепленный на уровне коленей, надо перепрыгивать зигзагом — с одной стороны на другую. Чтобы свежаки прыгали резвее и выше, тех, кто останавливается хоть на секунду, ободряют хлыстом надсмотрщики. У Бренна получается не хуже, чем у других, только вот сил приходится тратить больше — ему явно не хватает роста и длины ног. Мышцы дрожат, рот пересох, пить хочется неимоверно. И хотя воду им приносят каждый час, он помнит совет Микко и мелкими глотками выпивает лишь небольшой черпак, подольше удерживая влагу во рту.

— Что-то вяло у тебя скот скачет, — с издевкой протянул подошедший к надсмотрщику Яппар, и велел закрепить брус выше. Спустя четверть часа с ободранными коленями оказался почти весь загон. Растирая вспухшие гематомы, порхи уселись на песок в надежде на краткий отдых, но их тут же подняли на ноги болезненные удары бича… И Бренну опять пришлось до изнеможения прыгать, только теперь с разбега в высоту, перебрасывая через брус свое тяжелое, ужасно тяжелое, будто закаменевшее, тело. Хис Яппар был весьма изобретателен, постоянно усложняя задания, а за ошибки порхам приходилось платить все тяжелее. Бренн не мог отвязаться от ощущения, что близко посаженные глаза Шила нацелены именно на него, будто тот ждал любой его промашки…

— Такого еще не было, — скривившись, пробормотал Микко, когда их пригнали на следующую дрессировочную площадку. Требовалось быстро пробежать на метровой высоте по узким доскам порядка тридцати метров… Но подвох был в том, что пересекающиеся как попало брусья тянулись над тлеющими углями, которые на железных тачках привозили слуги и разравнивали плотным слоем. Лишь пятнадцать парней сумели сохранить равновесие, добежав до конца и не свергнувшись вниз — на мерцающие багровыми искрами, угли. Бренн оказался среди большинства неудачников, — кричал от боли, вскакивал, как ошпаренный, кувырком уходя с дымящихся угольных дорожек на горячий песок, который казался холодным после обжигающего жара углей…

Наблюдая, как стремительный Гайр и еще несколько ловких парней при потере равновесия перепрыгивали на соседние брусья, гася скорость пробежкой, Бренн попытался повторить их технику… Он очень старался поймать нужный момент для прыжка, но срывался, зарабатывая новые ожоги. Лишь в конце «угольной» дрессировки, как только он качнулся в сторону, потеряв равновесие, ему удалось перескочить на соседний брус, пробежать по нему, и снова, шатаясь, прыгнуть на другой, и пронестись над черно-багровыми углями до белого моря песка…

Недалеко от их секции дрессировали живцов-женщин. Среди темно-желтых тел мелькали светлокожие, смуглые, синекожие и коричневые. Все девушки были высокие, большегрудые, широкобедрые, с сильными длинными ногами, только вот их головы, украшенные свежими порезами от бритвы, выглядели жалко… И Бренн вдруг догадался, зачем вообще всем невольницам в Лааре — и совсем юным, и старухам, — обрезали под корень волосы, выскабливая кожу, — их хотели как можно сильнее унизить, уродуя внешность, обезличить, низвести до положения мелкого скота, овец, с которых срезают шерсть… Только домашние порхи, чья работа заключалась в услаждении господ, или невольницы-хусры, имели возможность сохранить свои длинные волосы… Надсмотрщики то и дело отпускали похабные шутки, с вожделением поглядывая на едва прикрытые тела молодых женщин, многие из которых падали на песок, не выдерживая непосильных длительных нагрузок. Но судя по частым крикам, доносившимся с площадки, им не делали поблажек, наказывая так же жестоко, как и юношей.

***

Когда над побережьем разлился бой часов, оповещающий о наступлении полудня, слуги притащили жбаны с кислым молоком и огромные оловянные корыта со смесью ячменной каши, овощей и рыбы. Но корма было немного — каждому досталось лишь несколько горстей питательной смеси. Воспитатели считали, что набитые животы порхов будут мешать дрессировке. Несмотря на острый голод, Бренн давился и не мог глотать, — в горле будто застрял ком. Утреннее наказание в дошнике, постоянное напряжение и страх, чрезмерная нагрузка, боль от побоев, ожогов и падений довели его до изнеможения, приступы тошноты и головной боли накатывали волной…

— Не будешь жрать, совсем ослабнешь, девяносто девятый… — За его спиной сидел Гайр, быстро и жадно поедающий теплую смесь. — Твое дело, конечно. Но если не справишься на дрессировке — Шило отправит тебя сначала в карцер давиться дерьмом, а потом в Харчевню — как бракованный скот на бойню… Или объявит тебя «сучьей жопой» и велит откочерыжить стручок, — Коста тебе не врал, свежак… А Шило с тебя глаз не сводит…

Гайр опрокинул в себя черпак кислого молока и отошел к другим новичкам. Бренн замер — значит, ему не показалось… Презирающий порхов садист-воспитатель из всего Загона особенно сильно возненавидел его, Бренна… И пока не забил его лишь, опасаясь гнева Тухлого Краба и штрафа за беспричинно умерщвленного порха. Приглядываясь к Бренну, Шило ищет надежный повод, чтобы с полным правом избавиться от мелкого наглого раба…

***

В загон их отправили после того, как тяжелый шар солнца утонул в сыто вздыхающем океане. К горлу то и дело подступал комок, горели огнем ожоги, болели разбитые колени, локти и костяшки пальцев. Сердце билось так часто, что не хватало воздуха, а желудок будто скукожился, не желая принимать пищу. Но слова старосты стегнули Бренна, как бич хвостокола, и за поздним ужином он силой впихивал в себя смесь из вареных яиц с козьим сыром, запивая кислым разбавленным вином, чтобы легче глоталось.

По примеру остальных, он зачерпнул из банки остро пахнущую, холодящую мазь, осторожно натерев ею ожоги, ссадины и синяки. Еле двигаясь, добрался до жесткого ложа, но сон не наступал, хотя тело изнемогало. И чем больше он нервничал, что не заснет, и завтра не справится с нагрузками, тем труднее было расслабиться. Загон был полон шумным дыханием порхов, стонами, вскриками боли при неловких поворотах и скулежом сучьих жоп, который доносился из уборной и вонзался в уши раскаленными иглами. Несколько выносливых двужильных парней, несмотря на усталость, все же развлекались с кастратами.

Бессилие и ярость душили Бренна — такое же состояние он испытывал, когда эдиры волокли по камням Рыночной площади его мать. Но тогда он был мал, бессилен, и у него не было искры Жизнедателя. Теперь есть, а он все также бессилен. Яджу, на которую он так рассчитывал, не поможет вернуть прежнюю жизнь. Планы отомстить Скааху, отыскать мать, стать могущественным, уважаемым, богатым, рухнули. Он копошился как червяк на грязном илистом дне жизни вместе с предавшей его силой. Потеря мира, в котором он рос, была невосполнимой, черная тоска окутывала мысли зыбкой мглой, а будущее казалось таким же затхлым и темным, как подвалы Казаросса.

Но травяная мазь и кислое вино сделали свое дело — физическая и душевная боль немного стихла, затаилась… Тяжелое оцепенение охватило его.

— Слыхал, сегодня нас будет дрессировать сам Джерг Риган, — сообщил Микко-ныряльщик за «утренним кормом».

— И он кто, этот Джерг Риган? — спросил Бренн, хотя ему было почти все равно. Он забылся беспокойным поверхностным сном лишь в самом конце ночи, и при побудке едва встал с лежака — болело все, что могло болеть — суставы, мышцы, ожоги, да все тело целиком… Ему казалось, что он передвигается, как дряхлый старик с перебитым позвоночником, и не понимал, как вообще продержится дальше…

— Риган — он сургач, то бишь дрессировщик. Кликуха у него — Акулий Хрящ. Так вот Хрящ считается лучшим наставником для свежаков…

— А Шило тогда кто? — вяло спросил Бренн. Он понемногу глотал густую пресную густую кашу, запивая травяным отваром.

— Хис Яппар всего лишь воспитатель, ну, навроде помощника сургача, — просветил его синеглазый.

— А этот Хрящ… он такой же, как Шило?

Такой же говнюк? — чуть было не добавил Бренн, но промолчал, однако Микко прекрасно его понял.

— Не, — хмыкнул он, — Хрящ, он само собой, тоже хрен лютый, если что не по его идет, но свежаков зазря не калечит, наказывает только за дело, а не так, как Шило — ради кайфа… Этому и баб не надо, дай поизмываться вволю…

— Между прочим, в молодости Джерг Риган был порхом, — энергично хлебая месиво из чечевицы с чесноком, вмешался в разговор Гайр. — В семнадцать его продали в Казаросса, но он выкарабкался и стал знаменитым кортавида-ныряльщиком. Тогда у него и прозвище Акулий хрящ появилось…

А вот это было интересно… Бренн с трудом повернул закостеневшую шею, стараясь не пропустить ни слова из рассказа Гайра.

— А ты не заливаешь, староста? — недоверчиво проворчал Бакир, потирая выбитое плечо и зло расчесывая тело вокруг ожогов.

— Да не хрена подобного… Я тоже не сразу поверил, но Ригана будто сам Перу-Пели за собой тащил — удача за ним прям хвостом тянулась. Правда, Акулий Хрящ и сам не пальцем деланный, — соглашался на бои чаще, чем другие кортавида, — так сильно мечтал подняться. Рисковал по-крупному, вот ему и удалось выкупиться всего за три года…

— Если за три года, то чего же он до сих пор в Казаросса торчит? — хмуро спросил Микко, сгорбившись на лавке — и ему тяжело досталась вчерашняя дрессировка.

— Остался в Казаросса как вольноотпущенный, чтобы набить мошну потуже, — объяснил староста, — и ведь добился, чего хотел…

— Хрящ и правда такой умелый боец-ныряльщик? — решился спросить Бренн.

— Кто бы его назначил сургачом, если б это было не так, — дернул плечом Гайр, — он зубы проел на этом деле…

— А я вот слыхал, как Хнор со своими базарил да и брякнул, что мол у Хряща в башке что-то сдвинулось от того, что он слишком часто и долго под водой бывал… — вмешался Коста, с ехидством глядя на хмурого Микко, — и еще, что мол до деньги шибко прожорливый стал, и нынче даже Тухлый не переплюнет его в жлобстве… Хрящ ведь до сих пор ни бабу себе не завел, ни спиногрызов, — и все потому, чтоб на семью деньгу не тратить…

— Может и так, — не стал спорить Гайр, — но только нынче Джерг Риган живет себе припеваючи на верхнем ярусе Свартрока, как лучший наставник, имеет самых свежих хуср, собственных порхов, и ни в чем себе не отказывает. Поговаривают, скоро и собственный дом заведет в Грайорде.

— Сургач этот, он заговоренный, — прошептал сидевший справа парень с причудливыми татуировками на груди и спине, — он ведь с Тейгу, как и я, а у нас там много гнилых старух водится — настоящих прожженных урхуд, которые своей яджу умеют и не такое делать… Не зря у него по всему телу особые партаки набиты… я уж малость в этом разбираюсь… Заговоренный он!

— Может и так, — опять кивнул Гайр, — кто знает… Только хорош балакать про такое… пока тебя в сраный карцер не загнали, — повысил он голос, и порх уткнулся в миску.

— Гайр, я слышал, что подводные бои длятся чуть ли не полчаса, — поднял голову Микко, сменив тему, — я сам ныряльщиком был и знаю, что так долго продержаться под водой никто не может… — Синеглазый явно был озадачен.

— Ты видать не в океане, а в корыте нырял, — скривился в ухмылке Коста. — Все кроме тебя знают, что кортавида-подводники в особых масках сражаются. А маски мастера Непорочных по заказу Тухлого Краба делают. Больших денег стоят — ведь на них жрецы кучу яджу тратят. Так в масках этих можно дышать под водой аж двадцать минут… Ведь так, Гайр? — Коста вытянул толстую шею, пытаясь заглянуть старосте в лицо.

— Так и есть, — подтвердил Гайр, не глядя на бледнокожего, — только ныряльщикам все равно тяжелее всех приходится. Как только яджу, что в маску залили, стухнет, то сразу надвигается большая мокрая жопа, и боец держится под водой только за счет мастерства. Минут пять, не больше…

— Минут пять?.. — растерянно повторил Микко, — но это долго, очень долго…

— Долго для нас, да и для кортавида тоже долго, тут ты прав, а вот для сраных зрителей — всего ничего… И потому, если б не маски, никто бы из них столько не платил за подводные бои, которые длятся несколько жалких минут, — добавил Гайр, поднимаясь из-за стола.

***

Акулий хрящ ждал новобранцев на Скотном дворе. Уже издалека был виден широкий разворот плеч и выпуклая грудная клетка сильного пловца и ныряльщика. Вблизи привлекало внимание множество татуировок и грубых шрамов, покрывавших тело и лицо Джерга Ригана. Бренн исподлобья внимательно рассматривал наставника. Черные, мелко вьющиеся блестящие волосы, стянутые на затылке в низкий хвост. Широкая переносица, чуть приплюснутый нос, узкий, как трещина в скале, рот с твердыми губами, выступающий тяжелый подбородок.

Вздернутая углом бровь придавала лицу Ригана насмешливо-надменное выражение. Хотя возраст дрессировщика приближался к полувеку, под плотной кожей играли выпуклые твердые мышцы. И Бренн почуял, что обманчиво ленивые движения Джерга Ригана скрывают стремительную хищность тсаккура. Одет сургач был очень просто — в свободные холщовые штаны и безрукавку, на ногах — короткие мягкие сапоги со шнуровкой, на поясе — широкий ремень с петлей, где висел короткий чекан.

Серые глаза, казавшиеся очень светлыми на фоне темной татуированной кожи, цепко обежали шеренги порхов. Дрессировщик, не напрягаясь, начал говорить в небольшой медный рупор, и его низкий хрипловатый голос слышали все.

(Энрадд, Императорский дворец, Эбба)

Император крутил в пальцах ромбододекаэдр — старинную игрушку-головоломку, с которой он не мог справиться уже два дня. От него до сих пор исходил едва слышный аромат палисандра, и Магнус заметил, что пристрастился к этому древесному запаху с оттенком распустившихся розовых бутонов. Иногда он вспоминал слова прабабки, которая утверждала, что запах — это часть души, а, разгадав запах души человека, зверя или вещи, овладеваешь их сутью и секретами.

— Что у нас с Лааром? — Магнус развернулся к Тайному советнику Ивару нор Кербази и Министру внешних связей графу Вельфскому. — В своем последнем послании королева Элмера одобряет и поддерживает наше предложение по возведению еще трех швартовочных мачт и эллингов в районе южных предгорий и в одной из провинций на западе — скорее всего — в Джакке. Это радует.

— Любое решение Элмеры — по факту является решением ее супруга принц-консорта Готфрида, которому она любезно присвоила титул короля… — начал Филипп нор Вельф, но император прервал его.

— Не повторяйте всем известное, граф, — то, что властительница Лаара полностью находиться под влиянием мужа в данном случае нам на руку. Это означает, что Красный король явно заинтересован в развитии торговых связей и воздушных пассажирских перевозок и не скрывает этого… Я не прав?

— Вы совершенно правы, Ваше величество, — подтвердил мнение императора Министр внешних связей.

— Однако, в послании… чувствуется некая легкая прохладца, едва заметный сквознячок, так скажем… Что думаете по этому поводу, господа?

— Мне кажется, что этот сквознячок — лишь вполне ожидаемая реакция на нашу сдержанность по поводу «проекта» Элмеры Милостивой касательно брака между вашим наследником принцем Гуннаром и ее дочерью прионсой Илайной… — Озвучивая свою версию, Филипп нор Вельф внимательно следил за выражением лица императора, стараясь уловить малейшие «симптомы недовольства» затронутой темой.

— По всем признакам, Красный король явно не прочь завязать с нами более тесные связи и породниться с династией Крейгов, выдав замуж дочку с дальним прицелом, — поддержал министра Тайный советник. Император усмехнулся, и его холодноватые серые глаза скользнули по стоящей на столе фотографии — молодой мужчина в шлемофоне и летной кожанке в кабине дирижабля. Фотограф сумел поймать тот момент, когда аэронавт улыбнулся, посмотрев через плечо, на миг отвернувшись от приборной панели.

— Возможно, вы правы… Курите, господа, — император сделал приглашающий жест, указав на тяжелый портсигар из черненого серебра и детальной объемной инкрустацией часового механизма. В центре одной из шестерен сверкнул гранью черный бриллиант. Собеседники благодарно кивнули, расслабив напряженные спины.

— Кроме того, — продолжил нор Кербази, — судя по настойчивости его супруги, король Готфрид в курсе, что великий малхаз Ариании Мгер-Камари со своей стороны также выражает заинтересованность в помолвке его малолетней дочери Фрейи с нашим Гуннаром.

— Я не ослышался, господин Тайный советник? — уверенный молодой голос прервал беседу, — меня хотят «забраковать», даже не поинтересовавшись, хочу ли я этого?.. Доброго дня, господа! — В кабинет с насмешливой улыбкой вошел крепкий ясноглазый молодой мужчина с коротким ежиком светлых волос. Широкие плечи обтягивала короткая летная куртка, из-под которой виделась белоснежная рубашка. Сопровождающий его высокий темноволосый парень в легком нараспашку пальто, приветствовал всех, остановившись возле двери. Император с досадой поморщился, глянув на блондина, и раздраженно заметил:

— Гуннар, я запретил врываться ко мне в кабинет без доклада, тем более, когда я провожу совещание.

— И что, Ваше Величество — мне торчать в приемной? Вам ведь должно быть интересно мое мнение по столь важным вопросам … — парень вопросительно изогнул светлую бровь, став вдруг очень похожим на императора.

— По каким важным вопросам, Гуннар… — устало спросил Магнус сына.

— Считаешь мою женитьбу неважным вопросом, отец? Да и какая разница, — все вопросы, которые ты обсуждаешь с Тайным советником и Министром внешних связей — важные, не так ли?

— Угомонись, Гуннар. Можешь резвиться еще года четыре, — твоей будущей невесте едва минуло двенадцать …

Император развернулся к племяннику, стоявшему у дверей: — Герцог, где вы пропадали целые сутки? Герцогиня Мэрезол не давала мне ни минуты покоя, атакуя вопросами, где болтается ее сын.

Серьезное лицо Ларса нор Байли смягчила легкая улыбка, а серебристо-серые глаза блеснули из-под темных бровей. — Прошу прощения, Ваше Величество, — мама бывает весьма утомительной. Я уже перенаправил мощь ее агрессивной заботы на проблемы младших отпрысков…

— Вы не ответили, герцог…

Ларс погасил улыбку, поняв, что сейчас император не в духе и не принимает легкомысленного тона.

— Ваше Величество, отец, — поспешил на помощь кузену Гуннар, — прошу, не делайте вид, что Служба безопасности не поставила вас в известность о наших перемещениях. Мы действительно несколько часов поболтались в гондоле… как две … эээ… две ромашки в проруби…

Магнус нахмурился — он не выносил вульгарности. Ларс выпрямил спину, шагнул ближе к столу совещаний и сдержанно кивнул, подтверждая слова двоюродного брата:

— Ваше величество, мы не собирались задерживаться, но над Тарусским проливом в наши планы вмешался серьезный встречный ветер. Порывы вызвали боковую качку, что привело к небольшой потере газа через клапаны, и техникам пришлось немного повозиться…

— Вы могли сообщить об этом, или вдруг срочно пропала связь? — император вскинул бровь, язвительно взглянув на племянника, — я не ожидал от тебя безответственности, Ларс, — ты всегда серьезно относился к вопросам безопасности…

Ларс, сунув руки глубоко в карманы, опустил взгляд и чуть расслабился — император обратился к нему по имени, значит его гнев его мало-помалу остывает.

— Простите, дядя, — Ларс осторожно перешел на родственное обращение, — мы видели, что ремонт несложный…

— Дело не в ремонте, — ты прекрасно это понимаешь. Вы были без охраны, отменили машину сопровождения и страховочное судно. И я считаю такое поведение в лучшем случае — поздней инфантильностью, в худшем — признаком раннего слабоумия у обоих…

Гуннар, не удержавшись, ухмыльнулся, но сухой тон отца был ему неприятен, — Магнус не шутил.

— Именно так! — потеря разом и наследника империи и его кузена — позор для государства. Кроме того, из-за вас пришлось наказать дежурных офицеров порта и Начальника службы безопасности. Вы играетесь, создавая достойным людям проблемы и губите их карьеру.

Неожиданно для самого себя Ларс с досадой осознал, что нравоучения венценосного дядюшки задели его всерьез — они действительно не думали ни о ком, кроме себя. — Больше этого не повторится, Ваше Величество, — поспешил он ответить, чтобы снизить градус раздражение императора, — вы абсолютно правы — мы болваны…

Однако Ларс умолчал о том, что с починкой справились за пару часов, и никто особо торопился с возвращением на базу. Вернее, не торопился Гуннар, прихватив с собой бутылку отменного купама тридцатилетней выдержки и свежую подругу — баронессу Вальми, что была на десять лет моложе купама. Склонная к романтике и авантюрам, Эмилия, оснащенная пышной грудью и игривыми черными глазами, была очень мила, и бурные ласки в кабине на высоте ее тоже возбуждали. Первые полдня. Затем обилие спиртного, холод и болтанка вызвали у баронессы приступ истерики и тошноты. Гуннар закутал ее в несколько не слишком чистых одеял и уложил на одну из двух коек чтобы дама, неоднократно и с азартом исполнившая свой долг перед наследником Энрадда, не мешалась.

Ларс всю эту возню изначально не одобрял, был почти трезв, и вообще ему хотелось вернуться к родному «причалу». Но Гуннар оказался сильно под шофе и вести дирижабль не мог, уснув рядом с баронессой. Ларсу пришлось принять управление судном на себя — поддерживать курс, непрерывно отслеживая ерзанье угла тангажа и стабилизировать положение огромной машины. Повезло хоть с тем, что штурман был опытный и надежный, как бронепоезд… Но и он постоянно ворчал, что баба на корабле, включая воздухоплавательный, — всегда головная боль. Да уж — мореманы правы…

— Вопрос закрыт, — холодно констатировал Магнус. — Еще что-то в этом роде, и я прикажу не допускать вас к полетам. Обоих.

— Ваше Величество, — обратился к императору Советник, и Ларсу показалось, что тот старается отвлечь внимание императора на себя. — Я, как глава Департамента тайной службы Энрадда прошу вас разрешить присутствовать на совещании принца Гуннара и герцога нор Байли… Считаю, что они должны быть в курсе происходящего. Вы согласны со мной, граф? — он выразительно посмотрел на Министра внешних связей.

— Да-да, Ваше Величество, — кивнул граф Вельфский, — я присоединяюсь к просьбе советника.

Сделав паузу, Магнус сделал приглашающее движение рукой, не глядя на кузенов. Принц с комфортом устроился в углу кожаного дивана, сбросив кожаную куртку. Ларс подошел к огромному окну с захватывающим видом на широкую Вельду, хмурившую свои воды под осенним ветром. Сине-серая река держала на себе множество кораблей — барж и мелких судов, барок, парусных лодок, шлюпов и паровых катеров с красными дымящими трубами. Над бурлящей жизнью рекой вздымалась двухъярусная ажурная громада моста Элефант. Из утреннего тумана, окутавшего Эббу, выныривали крыши многоэтажных зданий, шпили и фасады храмов, портовые краны и заводские трубы на далеких окраинах. А над всей столицей царили высоки башни собора Святого Макария, возведенного на древнем холме. Собор будто летел над туманом, сияя в рассветных лучах многоцветием витражных стрельчатых окон…

Первые дни и недели в Казаросса слились в нескончаемый тяжелый сон, который не прерывался ни на минуту. Следующие были не лучше, а многие и хуже, но именно первый месяц изнурительного напряжения всех сил на грани смерти врезался в память бесконечным кошмаром.

Ежедневные дрессировки в воде и на берегу продолжались с зари до сумерек с получасовыми перерывами на скудные перекусы сырными лепешками и кислым молоком, — «чтоб брюхо при выдохе втягивалось аж до позвоночника, оно должно быть пустым», часто повторял Джерг Риган.

Когда солнце тонуло за горизонтом, их вели обратно — во мглу подземелий, и, только тогда слуги приносили в тазах обильный «вечерний корм» — вареную чечевицу с мясом, ячменную кашу, масляный хлеб и разбавленное кислое вино. В первые недели, прежде чем замертво упасть на жесткий топчан, Бренн с закрытыми глазами пихал в рот ложку за ложкой, заставляя себя глотать корм, заливая его вином, и опять глотать. Иначе — выжить, да еще и по его задумке — стать сильнее, было невозможно. Раз за разом он находил в себе силы встряхиваться, как Самсон, искупавшийся в морских волнах, и твердить себе, что он все еще жив и даже не покалечен… хотя тело, сплошь исхлестанное бичом, было покрыто свежими и подживающими ожогами.

Акулий Хрящ быстро наращивал темп дрессировок, до предела усложняя задания. Разминка всегда начиналась с бега, растяжки, прыжков и кувырков. Потом порхов гнали над углями по брусьям, которые ставили все выше, а искрящиеся красным черные дорожки вдоль них становились шире.

Наставник заставлял их нырять со связанными руками, хватать со дна ртом мелкие камни и поднимать их на поверхность. И, к сожалению, Микко оказался прав — теперь и в воде, и на суше свежаки постоянно несли на себе дополнительный груз в виде грузовых колец на поясе и на ногах. Каждый день Бренну приходилось, задерживая дыхание, бежать с утяжелителями по нижним ступеням бассейна, проталкиваясь сквозь толщу воды.

Теперь при выполнении заданий на Скотном дворе и в бассейне Бренн использовал учебное тупое оружие из дерева с железной сердцевиной, причем оно было гораздо тяжелее боевого меча, трезубца или копья. Все чаще приходилось драться под водой с другими парнями и на кулаках, и с тренировочным мечом. Травм становилось больше, но Бренн понемногу набирался опыта, и проигрывал все реже, однако справиться с Гайром и с Костой ему не удавалось.

— Живец или кортавида-надводник имеет дело с хищными рыбами-летунами, и чаще всего использует рубящий удар, чтобы выпотрошить их «в полете», пока они не вцепились ему в глотку или не сбили с ног… — объяснял Акулий Хрящ. — А под водой кортавида-ныряльщик обычно применяет короткий удар — колющий, тычковый или секуще-режущий. Долгий удар с замахом небезопасен даже на суше, поскольку боец открывается для встречной атаки, и уж тем более может стать роковым в воде, замедляющей движение. И потому, чем короче удар, тем скорее он достигнет цели и нанесет смертельную рану врагу. Если же ныряльщик начнет замахиваться … его сожрут!

С полудня дрессировки проходили в Колесе. Так называли сложную механическую конструкцию в отдельном бассейне, подобную той, что использовали в Аквариуме, только раза в три меньше. От небольшой центральной площадки, закрепленной на мощных опорах, в стороны веерной спиралью расходились обрезные доски и брусья не шире ладони, установленные на разных уровнях. Одни выступали из воды на локоть, другие были затоплены, третьи — поднимались на высоту человеческого роста. На небольших площадках, устроенных между ними, с трудом умещалось не более трех живцов. Колесо крутилось с разной скоростью то по солнцу, то против, и порой внезапно останавливалось, — потому удержаться на доске было той еще задачей.

Вместо «общения» с живыми смертоносными существами, свежаки тренировались на «рыбных куклах» — муляжах, обтянутых высушенной акульей шкурой. Сухая жесткая чешуя даже при скользящем касании оставляла на коже глубокие ссадины, и это заставляло Бренна дополнительно напрягаться и изворачиваться чтобы избежать ее прикосновения.

Для игр с рыбными куклами применялись особые механизмы, смонтированные над Колесом. При его вращении многочисленные муляжи, заменяющие живых хищников, опускались, поднимались и раскачивались, меняя направление и скорость движения. Чтобы свежаки не расслаблялись, на конце длинного рыла «куклы» торчали железные шипы, которые при ударе оставляли на теле неглубокие, но болезненные кровоточащие ранки — «рыбьи поцелуйчики». Бренн, как и остальные, с ног до головы был покрыт «поцелуйчиками» и ссадинами от колючей оболочки кукол. Очень часто стремительный сильный удар «рыбы» просто сшибал с ног, и сорвавшись, Бренн летел в воду. А на Колесе от каждого свежака требовалось одно — не падать и нанести как можно больше ударов по муляжам, уворачиваясь от их рыл любым способом.

Над водной поверхностью на горизонтальных перекладинах и поворотных рычагах были закреплены «подвески» — жерди, канаты и кольца, болтающиеся на разной высоте. Подпрыгнув и схватившись за них, порхи могли на несколько секунд зависнуть над «полем боя», поджав ноги и избегая атак хищников. Самые ловкие умудрялись таким образом даже перелетать с одной площадки на другую, если могли сильно оттолкнуться или раскачаться. Чтобы свободно пользоваться подвесками, Бренну не хватало роста, и он злился, ведь чем выше поднимешься над водой, тем дальше окажется твоя задница от рыбьих зубов. И он старался не избегать нагрузок при прыжках и беге, чтобы восполнить недостаток роста умением прыгать выше и дальше, чем рослые старшие парни.

По массе, размеру и форме рыбные куклы почти не отличались от летучих и прыгающих морских тварей, которых Джерг Риган показывал в подводных клетках, терпеливо перечисляя их особенности и повадки. Бренн впервые в подробностях рассмотрел легендарных рыб, которых доставляли из морей Хибэя и Мадальгара. Они во многом походили на своих сородичей из Лютого океана, но были гораздо крупнее, агрессивней, а главное — имели мощные крылья-плавники.

— Даже обычные химеры угрожают человеку, если нападают втроем или вчетвером, — Хрящ указал на метровую рыбину с широким рылом и лупатыми, похожими на яичный белок, глазами. — Своими загнутыми, похожими на акульи, зубами, тварь, как бритвой срезает кусок мяса, и неудачник гибнет от невыносимой боли и потери крови. Ну а летучие мальдагарские особи, помимо зубов, могут разодрать тело шипом на хвосте. А если живец растеряется, зевало раззявит, то крупная тварь собьет его с ног… и он голубком полетит прямо в пасти ее товарок, алчущих свежего мясца…

Бренн с внутренним содроганием разглядывал будущих «врагов», их суженное к хвосту тело, безобразно огромную голову и длинный бичевидный хвост с острым шипом на конце. В соседней клетке, вызывая опасливое омерзение, зигзагом двигались длинные тела метровых мурен с кожей, покрытой буро-лиловыми, болотными и желтовато-ржавыми пятнами. Хорошо просматривались широкие, похожие на крылья, грудные плавники, а сзади еще один — жесткий широкий, со множеством лучей.

По знаку сургача слуга швырнул сквозь решетку несколько крупных кусков мяса, и вмиг челюсти мурены широко раскрылись как у змеи, показывая треугольную острозубую пасть. Из тьмы глотки резко выдвинулась вторая пара челюстей, и Бренн вздрогнул от неожиданности. Он слышал, но никогда не видел, как именно охотятся мурены. Глоточные челюсти сомкнулись на куске кровоточащего мяса и потащили добычу в пищевод. Бренн застыл, поглощенный движениями рыбы, — чтобы запомнить, чтобы знать… чтобы самому не стать добычей.

— Любой рыбак с Мальдагара скажет, что мурены-летяги — кровожадные и свирепые твари, — будто сквозь слой тумана пробился низкий голос сургача. — Чтобы выпрыгнуть из воды, хищник использует мощный жопный плавник. А с помощью грудных плавников мурена удерживается в воздухе, пролетая до трех-пяти метров. Это немного, — Хрящ усмехнулся, — но вполне хватит неуклюжему живцу, если он не успеет вспороть ей брюхо либо уклониться… А иначе обе ее челюсти начнут с аппетитом рвать незадачливого болвана.

Шагнув к другой клетке, Бренн увидел синевато-розовое тело небольшой митцекурины с мерзко оголенными деснами, над рылом которой торчал уродливый вырост в виде клюва. Однако страшная тварь напомнила ему о безмятежном прошлом, когда они с Дуги смеялись перед афишей, на которой такую же акулу, только в три раза больше, разрубал знаменитый кортавида-ныряльщик… Как же его звали… Ну, да — Черный Катран… И в тот же самый день, почти три года назад, он получил искру Жизнедателя, вдребезги разбив кружку папаши Мартена…

Теперь Бренн уже не отвергал с раздражением дар, который поначалу, когда его продали в Казаросса, показался не только бесполезным, но и опасным для него самого… Нет… Яджу, копившись в крови и не находя выхода, понемногу меняла его самого. Он ощущал, что становится выносливее и быстрее не только благодаря изнуряющим физическим нагрузкам, и понимал, что, если бы не яджу, то давно мог оказаться в Харчевне или на цепи в качестве хусры.

Каждый раз, заходя в это зловонное место, он старался не смотреть в угол, где были прикованы «сучьи жопы». Один из кастратов прожил месяц, другой умер через неделю, и его тут же сменили на свежака из загона Арбая. Для постоянных измывательств во время дрессировок и наказаний лютый старик выбрал красивого кудрявого паренька с предгорий, который раньше был домашним рабом-певцом, но когда потерял голос, его продали. Арбай бесился от злости, что порх оказался непригодным для дрессуры. Парень не выдержал истязаний и ночью пытался покончить собой, зубами разорвав вены на руках… Ему наложили жгуты, остановили кровь. Затем Арбай, стоя перед шеренгами свежаков, оповестил: «Хозяину Казаросса принадлежит не только жизнь порха, но и его смерть». И, оскалив кривые бурые зубы, добавил: «Каждый из вас будет жить столько, сколько захочет хозяин, и умрет тогда, когда этого захочет хозяин. И вид вашей смерти тоже выберет хозяин».

Свежака приговорили к публичному показательному оскоплению, и в течение получаса сотня порхов смотрела на то, как воющему от боли и ужаса парню отрезали член и яйца, умело прижигая раны и вливая в рот очередную дрянь, не позволяющее ему потерять сознание или погибнуть от болевого шока. После этого старик Арбай лично вырвал ему зубы клещами, приговаривая: — Свежая сучья жопа готова для сладких утех!

Через неделю, когда раны в паху и рту у несчастного чуть поджили, над ним уже вовсю глумились бывшие сотоварищи. И это потрясло Бренна сильнее, чем жуткое наказание за попытку самоубийства.

Дни отбора «сучьих жоп» воспитатели проводили в конце каждого месяца, чтобы добиться слепого подчинения и подстегнуть усердие новобранцев на дрессировках. Порхи ждали этого дня с нескрываемым ужасом, ворочаясь всю ночь. И хотя Бренн, выкладываясь по полной на дрессировках, показывал результаты даже выше средних, накануне он напрягался до крайности.

Гайр был прав, когда предупреждал его — с первого дня Шило взъелся на едва достигшего совершеннолетия раба. И, размышляя, от чего так случилось, Бренн нашел лишь две причины такого отношения. Или Хис Яппар возненавидел его за наглость, типа из господской «солидарности», увидев, как он напал на Вислоусого, или, сравнивая Бренна с более взрослыми свежаками, считал его низкорослым, хилым и мелким, а значит — бракованным ненужным довеском. А скорее всего — и то, и другое вместе. Даже когда Бренн втянулся и почти ни в чем не уступал старшим парням, Шило не изменил к нему предвзятого отношения, видимо, уже по привычке, или из мерзостности своей натуры. Колючие, как у хоря, глаза воспитателя так и сверлили его в дни «отбора», и сердце Бренна стучало как сумасшедшее от дурных предчувствий.

Он знал, что пойдет на все, но не позволит сделать из себя хусру, знал, что убьет… Не в первой! — храбрился он, но понимал, что это не поможет сбежать. Если он убьет Яппара, используя яджу, то сразу «раскроется» как гнилой урхуд, а жрецы-служители Тухлого Краба сумеют его скрутить. Если он просто перегрызет Шилу горло, то его также обвинят в нападении на воспитателя. А значит, так или иначе, но его посадят на кол на Скотном дворе. Казнят напоказ, для острастки других, нарочно продлевая ему жизнь. Конец один. И все равно — если так случится, он захватит с собой как можно больше уродов, всех, кого сможет достать…

Эти тоскливые мысли долбили его голову, как дятлы. Но кроме страхов и постоянных панических ожиданий, зарождались пустые и бредовые, как он сам считал, соображения — одолеть жрецов можно, но для этого нужно обладать мощью Отца Непорочных — поганого Скааха ан Хара. Ну да, ну да… мечтать не вредно, порх… Особенно, сидя глубоко в жопе.

***

Прошло уже три месяца, как нижние подвалы забили новой партией свежаков, приобретенных Тухлым Крабом, а Бренна вместе с другими перевели в Загон на верхнем ярусе. Как и говорил Микко, там действительно было больше места и воздуха, корм стал сытнее, вечерний и предутренний свет радовал глаз, попадая в Загон из скважин в потолке, а главное — не было жуткого дошника с тухлой водой, где по приказу Шила регулярно «топили» порхов в качестве наказания.

Чем меньше времени оставалось до Игры Живцов, тем чаще и громче в Загоне обсуждали всевозможные ситуации, которые могут произойти в ходе боя с морскими тварями. Свежаки изо всех сил изображали уверенность, что все обойдется, они получат вожделенный статус кортавида и начнут свой путь к славе и свободе. Разъедающий душу страх парни скрывали за бурными спорами о тактике боя с разными видами хищных рыб, о том, как правильно распорядиться победой и сделать дальнейший выбор. Внимательно вслушиваясь в злые перебранки и веские доводы, Бренн не пренебрегал ничьим мнением, пытаясь сопоставлять, сравнивать и делать выводы.

Те, кто особенно рвался как можно скорее выкупить себе свободу, заявляли, что пойдут в ныряльщики, как в свое время сделал Джерг Риган. Ведь именно бойцы-подводники быстрее могли накопить нужную сумму на выкуп. Особо горячим парням Гайр напоминал — чтобы получать личные награды от поклонников, кортавида для начала должен получить статус «мастера», и у подводника на это уйдет в среднем один-два года. — Да я за год выкуплюсь, — хмыкнул Коста, с превосходством глянув на других, — вот увидите!

Острая неприязнь к бледнокожему, не мешала Бренну здраво оценить его самонадеянность, — Коста мог сделать то, о чем говорил, поскольку считался одним из лучших бойцов в загоне, уступая, пожалуй, только стремительному Гайру.

— Все это прям здорово, конечно, — широко улыбнулся Гайр, — ты стал мастером-кортавида, тебя прославляют, поклонники осыпают тебя серебром и даже золотом. И ты прав, — некоторые, особо выдающиеся бойцы, собирали нужную сумму за год-два после того, как стали мастерами. Только все почему-то стараются забыть, что этот год-два-три тебе нужно не только выжить в схватках с морскими гадами, но и как можно чаще побеждать.

— И я буду побеждать! Или ты сомневаешься в моих способностях, староста? — прищурился Коста, играя мускулами. Бренн заметил, что за последние месяцы бледнокожий порх перестал заискивать перед Гайром, стал держаться наглей и уверенней. Он даже ходить стал по-другому — чуть в раскачку, поводя мощными, но покатыми, плечами. Похоже, благодаря успехам на дрессировках, самомнение Косты раздулось, как рыбий пузырь, и теперь он считал, что ни в чем не уступает Гайру.

— Я во многих из нас не сомневаюсь, — спокойно ответил Гайр, быстро глянув на Косту из-под бровей, и не отрываясь от еды, — просто знаю, что жизнь найдет способ обломать любого… Ведь, чтобы скопить требуемую деньгу, я, если стану кортавида, должен участвовать во всех боях, на которые меня поставят…

— Ну и чего такого? Я, к примеру, так и собираюсь делать… — озадаченно посмотрел на старосту гибкий жилистый Зои, — лучший ныряльщик среди свежаков после Микко.

— А как идти в бой, если в прошлый раз, к примеру, тебе не слабо так порвала жопу плащеносная акула или вбил жало ракоскорпион? Значит, волей-неволей ты пропустишь несколько игр, пока не оклемаешься… И вот так — время до «самовыкупа» может растянуться на четыре — пять лет… А это слишком долго, чтобы кортавида не покалечился или его не сожрали рыбки. И уж если тебе не повезло, то твои кровью и потом накопленные монеты осядут в кошеле ан Хурца. Калека-кортавида, который не успел выкупиться, остается порхом, и его отправляют на работы с механизмами в подземные цеха Казаросса. Ведь порх вместе с деньгами остается собственностью Тухлого Краба…

Бренн был согласен с Гайром — гибель кортавида, даже опытного, продержавшегося достаточно долго, считалось обычным делом, а до момента выкупа доживал один-двое из десятка. А уж об увечных бойцах и говорить не имело смысла. Но сердца порхов грела сама возможность освободиться — ведь прямо над Скотным двором, подпитывая пламя надежды, стояли отдельные дома свободных кортавида. И живым примером перед глазами маячил бывший раб и нынешний дрессировщик живцов Акулий Хрящ, успешный, богатый, и повелевавший личными порхами.

— А ты? Ты сам кем хочешь стать, Гайр? — спросил Микко, отставив миску с кормом.

— Не решил еще, но думаю, — надводником, — Гайр задумчиво почесал разбитую бровь, — ныряльщику в разы трудней, тут не только сноровка нужна… Слишком долго надо держаться под водой без маски и отлично знать повадки особо опасных тварей. Надо заранее угадать, когда именно ракоскорп соберется вдарить своим жалом или отхватить тебе ногу клешнями… Или, как заставить акулу хоть на миг захлопнуть пасть … Хрящ не особо про них рассказывает, но оно и понятно — на Игре нам придется только с летучими гадами кувыркаться… а дальше… Дальше, он, видать, не заглядывал…

— Нам и этих гадов за глаза хватит, — буркнул Микко, — а акулу, если ничего другого не остается, надо бить в рыло, как собаку — в нос, — это срабатывает, хотя и не всегда…

— Тебе-то откуда знать… — Коста не изменил своего пренебрежительного отношения к Микко, уперто стараясь не замечать, что тот за время дрессировок стал лучшим подводником.

— Я-то знаю, и даже сам видал, как это делают… — не глядя на Косту, спокойно ответил Микко. — Правда в тех местах, где я ловил морских ежей, водились только щелеглазые и черные кошачьи акулы, они небольшие и не слишком злобные. Однако учили нас учили опытные рабы-ныряльщики, потому я знаю, что акулий нос чувствительный, как у собак…

Микко помолчал, вспоминая неприятное, и добавил: — А если не выйдет в рыло, то бить в глаза, рвать жабры…

— Правильно тебя учили, — кивнул Гайр, соглашаясь с ним, — а еще я слыхал, что особо нежное местечко у акул — ихний подбородок, навроде как у девок между ляжек. И матерые кортавида умудряются так пощекотать гадину под подбородочком, что она прям млеет, как полная дура…

Все не слишком весело хмыкнули. — Не успеешь ты ни в нос вдарить, ни щекотнуть… — хмуро буркнул синекожий угрюмый Ану, — пока тянешься к ней своими грабками, она тебе бошку откусит…

— Я надводником стану, — расчесывая подживающие ранки, твердо заявил Микко.

Бренн оторвался от миски: — Ты же с детства под водой! Тебе сам Жизнедатель велел ныряльщиком стать…

— Вовсе не Жизнедатель, — синеглазый криво усмехнулся, — а два урода… Один, которого я называл отцом, и который меня продал, а другой — который купил и замордовал до усрачки добывать этих сраных ежей! Как-то один умник — старый увечный порх, что учил цифре хозяйских деток, посчитал, что за пять лет я давился морской водой и подыхал не меньше пяти тыщ раз! — Микко почти кричал.

— Хва визжать как девка! Всем хреново приходилось, — оборвал его Гайр, и чуть смягчил тон, увидав потемневшие глаза Микко, — подыхал-подыхал, да выжил, даже калекой не стал, — скажешь не чудо?! Думаю, с твоей сноровкой и опытом ты сумеешь продержаться и стать «мастером». Пусть на это уйдет чуть больше времени, но…

И Бренн вдруг понял, что как-то постепенно он перестал злиться на судьбу и богов. Ему повезло. Он не сдох, он в Игре, и ему — порху-убийце подарили время, отсрочив конец. И если раньше при переизбытке яджу приходилось кипятить воду, разбивать, ломать и крушить, чтобы сбросить ее излишки, то страх выдать себя научил его осторожности, вынудил распределять силу внутри самого себя. Использовать ее по капле. Когда нужно.

Крохотный огонек надежды едва теплился, но Бренн не позволял ему погаснуть.

Лаар, провинция Тьерр

На выходе из Драхенрисс кортеж ожидали посланники короля Готфрида и гвардейцы в качестве дополнительной охраны. Поспешно распахнув дверь и быстро спустившись из вагона, не дожидаясь услуг Юцхана, Илайна будто проснулась от удушающего воздействия Тропы дракона. Она глубоко вдохнула свежий горный воздух и просияла, увидев дядю — рэя Олларда — бывшего зятя и по совместительству главного советника короля. Его первая любимая жена, умершая в родах пятнадцать лет назад, была младшей сестрой Готфрида. И хотя советник формально не являлся кровной родней прионсы, он всегда относился к ней, как к дочери. Илайна искренне расстроилась, что за эти годы Свер ан Оллард заметно постарел и похудел, а его густые темные волосы будто припорошил снег. Но в глазах сурового министра отразилось столько тепла, что, пренебрегая этикетом, она бросилась ему навстречу. — Дядюшка, дорогой, как же я рада вас видеть!

Он протянул ей обе руки, и она тут же сжала их. — Ты стала просто красавицей, малышка… прошу простить, Ваше Высочество, — советник с явным удовольствием разглядывал племянницу, — и, хотя это было ожидаемо, ваша прелесть кажется мне несказанно дивной!

Илайна сразу поняла, что рэй Оллард запнулся от неуверенности в том, как именно он должен обращаться к взрослой прионсе — наследнице престола, и она сразу избавила его от сомнений: — Дядюшка, прошу, обращайтесь ко мне на «ты», когда мы наедине, — мне так не хватало тепла все эти годы, — прошептала она, тихо засмеявшись.

— С радостью, дитя мое, — улыбнулся Свер ан Оллард, прикоснувшись губами к ее макушке. Он не отрывал испытующий, мягкий взгляд от ее лица, и его глаза заблестели. — Прости, детка… — что-то я стал слезлив, как дряхлый крокодил, — пробормотал он. — На миг мне показалось, что воскресла моя милая Цецилия — ты стала невероятно похожа на свою тетю — те же огромные глаза, как изумрудная вода в лагуне, сияющие медью волосы… Даже черты лица…

Он проглотил комок в горле. Илайна вспомнила портрет первой жены Олларда, зеленоглазой красавицы с золотисто-рыжими кудрями, — и пожалела, что тетя умерла в родах столь рано, оставив сиротами двух сыновей шести и восьми лет… Если бы тогда выжила новорожденная малютка, то сейчас ей было бы столько же лет, сколько Илайне, и, наверняка, кузины-ровесницы стали бы лучшими подружками. Если бы…

— Как отец, матушка? Мой брат? Он не женился?

— Не дождутся тебя, Илайна… — Советник расправил плечи и с улыбкой торжественно сообщил: — Докладываю, Ваше Высочество, — король Готфрид находится в предвкушении порадовать свою любимицу балами, турнирами, празднествами, нарядами и драгоценными безделушками, столь милыми женскому сердцу. А королева Элмера, обычно такая выдержанная и спокойная, просто вся извелась от нетерпения увидеть вас… Что же касается вашего брата, то Лизард до сих пор не женился, и, похоже, не собирается…

***

Караван быстро двигался по широкому Южному тракту через провинцию Тьерр мимо цепи невысоких лесистых кряжей, за которым простирались окутанные желтым туманом Ржавые болота. Ветра не было, солнце село, и языки тумана, добираясь до тракта, придавали сумеречному свету за окнами таинственную призрачность.

— Я ведь здешняя, с Манчака, что к северу от болот… — таинственным шепотом сообщила Гретта, наклонившись к Илайне. — У нас сказывали, будто в Ржавых топях тоже живут … только не люди…

— Конечно, не люди, — прионсе было не страшно, а весело, — в болотах, насколько я знаю, обитают лягушки, цапли, жабки, ну и змеи, наверно, водятся…

— Да, нет, вашвысочество, не смейтесь, — отмахнулась служанка, — вовсе не жабки… а склизкие монстры, что растут в болотной жиже. Прозываются они — сосуны. На башке у них на длинных отростках торчат три глаза, которые шевелятся над водой и выглядывают добычу. И как только увидит такая монстра путника заблудшего, она кааак пасть свою огроменную разинет, а из нее кааак выскочит длинный мокрый язык да и развернется аж… — она задумалась, подбирая пример, — ну вот, как от нас до тех «мороков». — Гретта показала на старые дуплистые дубы, с ветвей которых свисали длинные белесые космы мха, похожие на колышущиеся лохмотья. Илайна кивнула, сдержав улыбку, а доверчивые кастраты выкатили от страха глаза.

— Он, язык-то, когда сосун дремлет в болоте, во рту клубком свернут, — продолжала свой рассказ Гретта. — Так вот — этим самым шершавым языком он хвать беднягу, как муху, или комара, и прямо в рот свой поганый затаскивает…

— Гретта, — засмеялась Илайна, — да какого же размера рот должен быть, чтобы человек туда влез, сама подумай…

— А у сосуна пасть, как у змеи растягивается, — с торжеством поведала служанка, — вы сами, вашвысочество, не видели никогда, — вот и смеетесь. А мне об этом еще прадед рассказывал, — с упоением продолжала она свою историю, наслаждаясь страхом рабов. — А его челюсти… — да вот так прямо и раскрываются, — она показала на большой сундук с откинутой крышкой, и Жасмин, что сидел возле сундука, испуганно отпрянул в сторону. Гретта засмеялась, блестя белыми зубами, очень довольная произведенным на порхов впечатлением.

— А в пасти огромные зубы, — пощелкала зубками Илайна и, дразня служанку, высунула язык.

— А вот и нет, — с превосходством заявила Гретта, — вы, вашвысочество, небось про поцелуй сосуна и не слыхали? — спросила она и замолчала, нагоняя жути.

— Ладно, ладно, рассказывай…. — Илайне действительно стало интересно, что на этот раз напридумывает неугомонная Гретта. Фантазия у той была неистощима. Евнухи вытянули шеи, чтобы не пропустить ни слова.

— Им зубов и не надобно вовсе. Они как человека языком своим длинным шершавым выдернут, так его голову челюстями своими схватывают и начинают сосать да причмокивать. Так сосать, что с костей все мясо слазит. А бедолага, говорят, прям во рту у монстры вопит, жуть как вопит! Раз, сказывали, разбойники какие-то сумели чудище убить и мужика за ноги из пасти вытянуть. Так у него на черепе одни отрепья кожи остались, даже глаза были высосаны — монстра их очень любит…

— Хватит, Гретта, — Илайна поморщилась, не желая слышать противные подробности, — ты вон насмерть мальчиков перепугала. — Ей стало неприятно, а перепуганные порхи, и правда, сидели с открытыми ртами, прижавшись друг к другу.

— Идите, возьмите сладости, — подозвала она евнухов, — Гретта, ты своими сказками застращаешь всех слуг и охранников! И что мы будем делать, скажи на милость, если вдруг на нас и правда кто-нибудь нападет? Все стражники и даже верблюды, будут трястись, как мыши, напуганные твоими ужасами.

Жасмин и Лилия подползли к столику с пирожными и фруктами и стали торопливо набивать рты, словно опасаясь, что хозяйка вдруг передумает. Гретта брезгливо смотрела на юношей. — Как это вы, вашвысочество, так душевно с порхами обращаетесь? Не пойму я вас, хоть сто лет знаю…

— И правда — сто лет, — согласилась Илайна. — Только не думаю, что отдать ненужные мне сладости имеет хоть какое-то отношение к душевности, — голос ее стал холодноватым, но служанка не обратила на это никакого внимания. За прошедшие годы Гретта стала очень близка своей госпоже, и ей позволялось гораздо больше, чем даже высокородным фрейлинам, окружавшим маленькую прионсу в Розаарде.

— Вы их видите, — ну порхов этих. Все возитесь с ними… А никто другой из господ их даже не замечает, а уж тем более кастратов. Они же навроде скота, только говорящего… — рассуждала Гретта. — У нас в Манчаке на полях почти сотня клейменых порхов работает, так их строго держат — в хлеву, и едят они, как свиньи — из корыта…

— Превратить человека в животное угрозами и болью очень даже легко. — Чуть подавшись вперед, Илайна заглянула в круглые голубые глаза служанки. — Но, Гретта, разве можно быть уверенным, что… с тобой или со мной такое не случится?

— Уж в этом-то я уверена, — служанка повела полными плечами, — я дева свободная, — она горделиво выпятила упругую грудь и поправила белоснежный чепец, украшенный тремя рядами кружевных оборок.

— Мне бы твою уверенность, — странным голосом произнесла Илайна, и Гретта уставилась на нее с недоумением.

— Синдри Жизнедатель! — да что ж вы такое говорите-то, вашвысочество?! — запричитала служанка, и ее щеки и грудь покраснели от негодования. — И вообще, что-то скоро вы позабыли, как евнухи в Садах скалились, когда вы ихние уборные от дерьма отмывали? Им же, уродцам поганым, все ваши мучения, да унижения только в радость были…

Илайна невольно поджала пальцы на ногах, — она очень хорошо помнила боль от розог, которыми ее хлестали по нежной коже ступней за отказ мыть полы, приучая терпеть наказание без слез и воплей. В голове раздался сухой монотонный голос наставницы Морны: «Будущая королева должна сохранять достоинство в любой ситуации». «Ну, конечно», — мысленно ответила ей Илайна, — «даже отскабливая пол от грязи».

— Во-первых, Гретта, — начала она, неожиданно для себя самой копируя нравоучительные интонации Морны, — в Садах служили взрослые или старые кастраты, обученные обращаться с воспитанницами без особого почтения. Как я понимаю, это делалось специально — чтобы приучить нас к смирению, и одновременно — привить ненависть и презрение ко всем порхам. А эти мальчики? Они же ни в чем не виноваты. Их детьми вырвали из рук матерей и изуродовали, заставляя пресмыкаться перед хозяевами.

Лилия неожиданно наклонился и потерся щекой о ее голую ступню, щекоча кожу темными шелковистыми кудрями, а Жасмин стал лизать ей пальцы. Вздрогнув, Илайна отдернула ножку, — ей стало стыдно, противно, ей хотелось завизжать и даже ударить рабов… Но увидев благодарные глаза Лилии и Жасмин, она подавила раздражение и удержалась от того, чтобы грубо оттолкнуть их. — Не надо так делать, — строго сказала она, — никогда!

Из секретных девичьих разговоров Илайна давно узнала, что в Ариании красивых кастратов учат ублажать знатных дам разными способами, и эти сведения вызывали у нее одновременно и жгучий интерес, и брезгливость. Похоже, и к ней привели этих молодых евнухов, чтобы, не опасаясь за свою девственность, она могла получать телесное наслаждение от умелых ласк дрессированных порхов. Фуу — скривила губы прионса, поняв вдруг, что брезгливость она испытывает к самой себе… Слава Жизнедателю, что у дам-ноблесс в прекрасном Лааре нет таких омерзительных пристрастий…

***

Все произошло столь стремительно, что поначалу Илайна даже не успела испугаться.

Ббббах! Удар! Казалось, — ствол дерева или огромный валун свалился на крышу вагона, заставив его содрогнуться… хотя как это могло случится — ведь скальные каменистые осыпи и лесистые холмы тянулись на расстоянии от тракта. Гретта едва удержалась на ногах, ухватившись за лестничные перила, порхи шлепнулись на животы, Илайна вцепилась в подлокотники кресла, лихорадочно пытаясь сообразить, что происходит. Первая мысль «упало дерево… камень» — сразу погасла, когда второй удар потряс крышу, и сверху раздался скрежет.

Оцепенев, она с ужасом смотрела на потолок — деревянная обшивка с треском лопнула, и сломанные доски, как бумагу, разодрали атласную обивку салона. Из проломанного отверстия внутрь хлынул красноватый свет заката. Гретта визжала, как резаная, сидя на полу в ворохе пышных юбок.

Крракк! — неведомая сила вырвала часть обшивки полностью, и сверху — через открывшийся пролом с режущим уши клекотом спрыгнула … огромная птица. Пол затрещал, вагон качнуло. Перед Илайной тяжело ворочал туловом Рух — четырехглазый мифический птицезверь Умшигтайских равнин, которого до этого она видела только на картинках… С широко раскрытыми глазами она замерла в кресле, не в силах ни кричать, ни двигаться…

На фоне темно-бурой шерсти птицы выделялась мощная шея с жирными складками чешуйчатой синевато-розовой кожи. По бокам безобразной головы выпирали два красных с узким зрачком глаза, еще два — смотрели вперед, как у хищного зверя. Ища взглядом добычу, Рух алчно раскрывал огромный клюв с трепещущим черным языком. Передняя пара глаз вперилась в скулящего от страха Лилию, и птица издала удовлетворенный клекот. Огромная, желтая, похожая на куриную, когтистая лапа поднялась и резко опустилась, молниеносно разорвав шею юноши. По салону потек густой запах крови, бьющей фонтаном из шеи хрипящего евнуха.

Рух сделал шаг и вторым ударом тяжелого клюва пробил темя визжащей Гретте, тут же рухнувшей на мокрый от крови ковер. Впившись одной лапой в содрогающееся тело еще живой девушки, птицезверь стал раздирать его когтями и клювом. Тварь заглатывала куски вырванного вместе с клочьями одежды мяса, двигая мускулистой шеей и издавая утробные звуки насыщения. Затем резко дернул шеей…

Илайна услышала влажный хруст. Онемев от потрясения, она будто впала в транс. Оторванная голова Гретты, зажатая в клюве руха, смотрела на нее выкатившимся голубым глазом. На месте другого зияла кровавая дыра. Из разинутого рта служанки вывалился синий язык, а кровь из обрубка шеи толчками стекала по складчатой шее птицы, пропадая в густой грязной шерсти. С омерзительным треском Рух раздавил в клюве голову служанки. Череп лопнул как орех, и лицо трупа жутко перекосилось. Словно в кошмарном сне Илайна наблюдала за тем, как расплющенная голова Гретты продвигается вглубь пасти и исчезает в пищеводе птицезверя, уродливо вздувая его шею, похожую на тулово обожравшегося питона.

Проглотив раздавленную голову, рух резко изогнул жирно-жилистую шею в сторону Илайны, нацеливаясь на свежую добычу. Из клюва хищной «курицы» свисали похожие на кровяное мочало светлые волосы Гретты и кружевная лента ее чепца.

Качнувшись, Рух в один шаг оказался рядом с Илайной. В нос ударил запах тухлятины, вызвав приступ тошноты. Она перестала дышать. Кровь билась в висках, а сердце стучало так быстро, что казалось, еще немного, и оно пробьет грудь. Безобразная голова придвинулась ближе, и красные глаза, обрамленные бородавчатыми наростами, не мигая, уставились на жертву. Казалось, Рух ждет, когда добыча начнет кричать… Из приоткрытого клюва высунулся черный язык, с которого свисала красная слизь, и тут Илайна почувствовала острое жжение в груди… Воздух! Она больше не выдержит!

Девушка судорожно вдохнула, и птицезверь издал довольное утробное урчание, от которого ее сердце чуть не выскочило в горло. Уши заложило, время остановилось.

Дикий вопль прорезал глухую тишину. Выскочивший из-за ширмы Жасмин, прыгнул на стол, с него, как кошка, взлетел на спину Руха, обхватив его тулово ногами и вцепившись в шею у основания уродливой головы. Юный евнух с силой вонзил в боковой глаз птицезверя маленький фруктовый нож, раз за разом вгоняя внутрь лопнувшего месива крошечное лезвие. Крутя башкой, Рух издал свирепый клекот, и, пытаясь сбросить порха, приподнял огромные крылья, сшибая ими светильники, картины, посуду, и яростно принялся бить лапами столики, кресла, разрывая когтями атласную обивку стен. Острая шпора на лапе вонзилась в мягкое нутро кресла, пролетев мимо виска Илайны. Она соскользнула на пол, чтобы спрятаться за диван, но, неловко качнувшись, ударилась головой об угол стола. Сквозь надвигающуюся муть она видела, как страшная куриная лапа поднялась и, сорвав евнуха с шеи, швырнула его в груду обломков. С торчащим из глазницы ножом Рух замер, плотоядно урча и вновь нашаривая взглядом жертву …

***

Из пяти рухов, атаковавших караван, охранники смогли расправиться только с тремя, и за это время хищные птицы успели растерзать больше трети группы сопровождения. Сидя на траве, с ног до головы заляпанная кровью служанки и погибшего евнуха, Илайна не шевелилась, тупо уставившись перед собой. В ушах звенело, она не слышала ничего из того, что ей говорили. Перед глазами маячило изуродованное лицо Гретты с голубым глазом. И только, когда рэй Оллард заставил ее хлебнуть жгучего сладковато-горького напитка, она закашлялась и начала осознавать окружающее. На бинтах, охватывающих голову советника, виднелись пятна крови, загорелая кожа побледнела.

— Что, что с вами, дядя?

— Ерунда, моя дорогая, — я не боец, и всего лишь ударился о край рамы, ты можешь встать?

«Дядюшка лжет, — он вовсе не ударялся о раму…» — мелькнула мысль. Ее трясло, но она приходила в себя. Почувствовала, что за ухом дергает болью, — нащупала большую шишку. «Для меня этот ужас закончился лишь шишкой на голове… а милая Гретта… несчастный Лилия… храбрый Жасмин…». Истерика подступила к ней вплотную, но перед глазами возник унылый образ наставницы Морны с сурово сжатыми губами, и она почувствовала, что стала дышать спокойнее. Опершись на руку советника, Илайна поднялась на ватных ногах и оглядела поле боя вокруг каравана.

— Жасмин… — где он, где, дядя?

— Какой жасмин? Она что — бредит?! — Свер ан Оллард с тревогой обернулся к алрасу.

— Нет-нет, минрэй, — поспешил успокоить его Юцкан, — ее высочество спрашивает о евнухе, который пытался ее защитить от руха.

Твердые губы советника тронула слабая улыбка. — Твой порх жив, детка, и думаю, будет жить дальше, — успокоил ее рэй, охватывая плечи племянницы, и пытаясь отвести к неповрежденным вагонам. Несмотря на внешнюю сдержанность, ан Оллард пребывал в состоянии бешенства и унизительной растерянности, что происходило с ним очень редко. В сердце Лаара — обители покоя и процветания — произошло покушение на престолонаследницу! Это казалось немыслимым, невозможным! А то, что целью была именно прионса, советник не сомневался ни секунды. Один из рухов атаковал и его карету, но лишь опрокинул ее, на лету убив несколько охранников… Однако птицезверь даже не пытался добить его…

Советника раздирала злость и досада, что, валяясь без сознания, он не имел возможности ни вступить в бой, ни помочь племяннице, ни даже наблюдать за воздушной атакой. Тем временем, прионса мягко, но решительно освободилась от успокаивающих объятий дяди. Без церемоний оттолкнула юношу-пажа, смотревшего на нее, приоткрыв рот, и, обходя разодранные трупы, направилась к туше руха, вокруг которой сгрудились стражи-арианцы и сопровождавшие Олларда королевские гвардейцы.

Страшная отрубленная голова птицезверя, казалось, все еще сверлила Илайну передними, затянутыми пленкой, глазами. В боковых глазницах торчали длинные арбалетные болты. Перерубленная шея желтела срезами массивных позвонков, заляпанных кровавыми волокнами плоти и жил.

— Докладывайте! — приказал советник начальнику лаарской охраны. Тот торопливо начал объяснять:

— Группу из пяти птиц вел ичан — «ведущий Рухов», минрэй. Мы с трудом завалили лишь трех. Пуль и коротких болтов рухи почти не замечают — посмотрите, минрэй, их шерсть очень густая, многослойная. Кожа толстая, под ней — очень плотная жировая прослойка — в ней все вязнет. Сердце и печенка также прикрыты жиром и мощными мышцами груди и брюхе. Но летучая скотина сдохнет, если пробить пару ее глаз, достав до мозга.

— И что? — нетерпеливо спросил Свер ан Оллард, — в Ариании и Лааре настолько хилые стрелки?

— Нет, минрэй, — смутился офицер, — просто мозг у рухов тоже защищен жировым слоем, а еще эти летающие куры весьма увертливы, несмотря на размеры, и потому поразить глаза сложно… но…

Офицер был перевозбужден, и, по-видимому, больше опасался не рухов, а гнева королевского советника. Однако Олларду хватало здравого смысла понять, что упрекать гвардейцев и арианских воинов было бы несправедливо — предусмотреть подобную атаку не сумел ни он сам, ни король Готфрид, ни служба безопасности.

— И как только они летают — эти шкафы? — пробормотал себе под нос офицер.

— Как-как, да не иначе как с помощью гнилого шаманства проклятых умшигтаев! — вмешавшись в разговор лаарцев, гневно воскликнул алрас. Рэй Оллард не возразил ему, но и не поделился своими соображениями, внимательно рассматривая внутренности разрубленной птицы. До сего дня советник видел лишь подрастающих птенцов рухов величиной с десятилетнего ребенка… Их дрессурой последние два года с азартом занимался прионс Лизард, естественно, в защищенных вольерах и под неусыпной охраной жрецов. Белый Принц обожал охоту, экзотических животных и даже для верховой езды чаще использовал не жеребца, а огромного тсаккура, служившего ему, подобно верному псу.

— И как же ваши люди справились еще с двумя… курами? — спросил советник.

— Врагов у руха нет, — ответил управитель каравана, перехватив инициативу у лаарского офицера. — Но, хоть мозги прикрыты толстыми костями черепа, темя ему пробить можно, там кость тоньше, слабее… — ведь нападать на птицу сверху просто некому… И вот именно это обстоятельство и помогло спасти ее высочество. — Алрас низко поклонился прионсе, невозмутимой и бледной, стоящей в окровавленном платье рядом с тушей птицы и не сводя с нее широко раскрытых зеленых глаз.

…Курица, всего лишь большая боевая курица, только с крыльями… — Ничего страшного, — уговаривала себя Илайна. Она десятки раз ощипывала и потрошила кур на огромной кухне, когда их учили стряпать, как простолюдинок. Просто те, настоящие куры были меньше… и глаз у них было всего два… Но ничего страшного, — если забыть, что эта громадная четырехглазая курица насмерть заклевала Гретту… как и говорила старуха Гримхильда…

— Рух стоял прямо под проломленной крышей вагона — готовился напасть, но хвала Жизнедателю, — воины стреляли прямо с крыши в упор и вбили ему в макушку сразу несколько пуль и длинных болтов. Успели разворотить ему мозги… Правду сказать, зверь уже подранен был — мальчишка-порх ему глаз раскурочил…

Оллард кивнул, вскользь отмечая, что следует щедро наградить спасителей королевской дочери.

— А те вот уроды, минрэй, — внедрился в разговор Юцкан, кивнув на дохлых птиц, лежащих подальше, — даже на земле крутились, как бешеные — били когтями, клювами… Глаза то у них, что спереди, что по бокам — все вокруг видят. Шея высоко сидит — пешему с земли трудно достать, даже если ближе подобраться. Ранены пятнадцать человек, семь разорваны в клочья. Два верблюда да четыре жеребца погибли…

— Как справились? — Оллард задавал короткие вопросы, ожидая полных, но четких ответов.

— Наши воины, арианцы, — подчеркнул алрас значимость вклада в победу своих солдат, — атаковали рухов на боевых верблюдах с двух сторон, чтоб сбить их с толку. Бросали болас — одному зацепили шею, двум другим сумели опутать лапы. Одновременно использовали и болты, и копья, и огневое оружие. Это вынудило подранков опуститься на землю, а уже там по их шеям наискось прошлись боевыми косами… А шея будто деревянная — на вид голая, да вся в жесткой плотной чешуе…

— Вот именно, — согласился с ним офицер лаарских гвардейцев, — и потому, если нохой догадаются прикрыть шеи рухов кольчугой, а голову чем-то навроде шлема, — убить птиц будет очень трудно…

— Трудно, но вполне возможно, если Энрадд согласится поставлять нам новые, а не устаревшие модели огневого оружия, — отрезал Оллард.

Слушая подчиненных, он не переставал прокручивать в голове возможные причины нападения на прионсу. Кто стоял за этим покушением на жизнь племянницы. Умшигтайцы? Смешно. Племена Умшигтая, включая нохой, которые умели дрессировать рухов, боготворили властительниц Лаара с древности, и, как божеству, поклонялись Элмере. Кроме того, уже много лет боевые группы рухов под управлением ичанов использовались для тайных военных и разведывательных операций самого Лаара. И весьма успешно, особенно в связке с жрецами, которые держали под контролем племена Умшигтая. Нохой служили преданно, как и прочие обитатели равнин. У них нет и быть не может причин для кровавой атаки. У них нет воли против древней силы Элмеры Милостивой.

Советник подошел к изломанной фигуре наездника-ичана, толчком ноги перевернул тело на спину и поморщился. Ведущий Рухов был жив и тяжело дышал. Под ключицей торчал арбалетный болт. По изуродованному лицу нельзя было определить, к какому именно племени относится злоумышленник. Губы и нос были срезаны, и вверх смотрели черные дыры ноздрей и щерящийся рот.

Илайна, упрямо сопровождавшая дядю, отвернулась, не в силах вынести вид еще одного изуродованного лица. Она не понимала, как можно одновременно испытывать к врагу и гнев, и отвращение, и жалость, но это было именно так. Управитель каравана наклонился к раненому, сорвал с поясного ремня маленький костяной кинжал в виде короткого острого шипа и покрутил его в пальцах.

— Слыхал я об ичанах, — он кивнул на стонущего пленника, — что при пленении они выкалывают себе глаза, чтобы даже с помощью яджу нельзя было выведать их секреты, увиденные сверху города и тракты, а главное — лица тех, кто отдавал им приказы. Может, это лишь их суеверия, но мы на всякий случай все же перебили этому скоту пальцы на руках, минрэй, и теперь он не сможет выколоть себе глаза…

— Отлично, — кивнул Оллард. — Пусть с ним разбираются Жрецы. Дознаватели выдавят из него все, что смогут. Преступник должен остаться живым, а его глаза — неповрежденными. На всякий случай… — Он со значением посмотрел на врачевателя, который степенно поклонился и раскрыл лекарский короб.

Пытаясь успокоиться, Илайна смотрела вдаль — где в сгущающихся сумерках еще виднелись хребты Змеиных гор, но услышав отвратительный булькающий звук, невольно обернулась: ичан хрипел, глядя прямо на нее, а из его раззявленного рта хлестала кровь. Она не могла отвернуться, — ее будто парализовало. Хрипящий ичан оскалил в жуткой улыбке окровавленные черные зубы, и вдруг с силой харкнул в ее сторону. На подол шелкового платья шлепнулся кровавый кусок мяса. Юный паж, до этого державшийся довольно стойко, не выдержал, и бросился прочь, содрогаясь всем телом и давя рвотные позывы.

— Ичан откусил себе язык! Он сейчас сдохнет — останови кровь! — яростно вопил алрас, тряся перепуганного врачевателя, который не знал, что делать.

С досадой поморщившись при виде исходящего кровью ичана, Свер ан Оллард продолжил размышлять: Так кто же мог направить нохой против дочери властительницы Лаара? Арианская принцесса Фрейя отравлена в цитадели, прионсу Лаара пытались убить по дороге домой… Неужели мудрейший малхаз Мгер-Камари решил, что это Лаар устранил его дочь Фрейю и приказал подкупить, или обмануть, или умело подставить племя нохой… Абсурд. Во-первых, племена Умшигтая, и особенно нохой — враги Ариании. Во-вторых, у нас ровные плодотворные отношения с малхазом… В-третьих, королю Готфриду не нужна смерть малолетней дочери Мгер-Камари. В-четвертых, даже если бы это покушение было задумано Готфридом, то Илайну заранее вывезли бы из Садов, не подвергая ни малейшему риску… И малхаз должен был это сразу понять. Убивать дитя одного правителя, когда дитя второго находится в заложниках у первого, — невероятная и невозможная глупость.

Ну, а в-пятых… — завершил мысль советник, — я бы об этом знал…

И вот тут нить терялась. «Кому выгодна смерть обеих принцесс? Или за двумя покушениями стоят разные силы?» Пробитая голова заболела еще сильнее.

***

Жасмин оказался не только смел, но и живуч. Его раны умело обработали, обрив голову справа, и теперь, перебинтованный, со слипшимися от грязи и крови кудрями слева, он пытался сопровождать госпожу, как и прежде, перемещаясь по-собачьи. Илайна присела перед ним на корточки и серьезно сказала, глядя в большие вишневые глаза евнуха: — Ты спас наследницу престола, Жасмин, и заслуживаешь награду — с этой минуты ты больше не порх, а свободный подданный Лаара, что будет подтверждено записью в Королевской Книге Учета. Ты настоящий герой, и я запрещаю тебе бегать за мной на четвереньках, понял? Пока не поправишься — лежи и объедайся вкусностями. А дальше… дальше мы с тобой решим, что делать…

За полгода выматывающих дрессировок из сотни порхов в двух Загонах уцелело меньше семи десятков. Девять парней погибло, утонув или свернув шеи, одного, после пыток, посадили на кол за нападение на воспитателя, еще двоих — за попытку самоубийства. Их трупы Шило тут же отправил на разделку в Харчевню. Туда же — в холодную сырую мглу — отослали и семерых покалеченных, — до конца жизни им предстояло заниматься кормежкой морских тварей.

Полтора десятка порхов, которых сочли непригодными для Игр, но здоровых и крепких, способных тяжело и много работать, загнали в огромные подземные помещения под Аквариумом. Это была сложная система связанных между собой технических помещений и сооружений, где в вечном полумраке, под скрежет подъемников, движущихся рычагов, балок, лебедок, рабы крутили зубчатые колеса, приводя в движение механизмы подъема и вращения конструкций, которые использовали в ходе представлений. Те, кто попадали туда, никогда больше не видели неба. Порой молодые рабы умирали быстро, раздавленные шестернями, задушенные ременными передачами, разрезанные рейками, или медленно — года через три-четыре — заморенные непосильным трудом в жаркой духоте и сырости.

Однако самым страшным Бренн считал кастрацию четверых парней, которых Хис Яппар с дозволения Тухлого Краба объявил неуклюжим дерьмом. Экзекуцию проводили на Скотном дворе, на глазах у всех — для наглядности и устрашения. И через пару недель свежие сучьи жопы уже сидели в уборных, готовые удовлетворять половые нужды бывших товарищей. … Пару раз Шило пытался убедить сургача, что на Игре девяносто девятый будет выглядеть недоростком среди рослых живцов, но Хрящ равнодушно отмахнулся, скупо пояснив, что мелкий свежак показывает неплохие результаты на дрессуре и вполне впишется в группу. «Да ты прям хренов везунчик, сказали бы мне работающие жопой парни… бывшие парни…» — горько думал Бренн, смазывая ссадины на локтях. От тоски и безысходности сводило скулы.

***

Завтра Игры. Он готов? Яджу копилась несколько недель и рвалась наружу, разливаясь по жилам. Лежа на холодных каменных плитах, подставив лицо под водопад лучей из светового колодца, Бренн множество раз прокручивал в голове вчерашний разговор с наставником, и в груди то затухал, то вновь разгорался робкий свет надежды. Когда после дрессировки их вели в Загон, сургач неожиданно остановил его, шлепнув рукояткой кнута по плечу, и лениво спросил:

— Ходят слухи, девяносто девятый, что в Казаросса тебя приволок Зигор Болли? Это так, порх?

— Да, господин наставник, — ответил Бренн, не поднимая глаз, ведь порх имел право смотреть на хозяина лишь с его разрешения. Уже в первые недели пребывания в загоне стало предельно ясно, что у него есть гребаный выбор: или ему придется смирить самолюбие и засунуть его поглубже в задницу, или же сдохнуть вместе со своей гордостью. Микко неумело пытался помочь, говоря, что Бренну особенно тяжко, потому что он очень хорошо помнит свою свободу и не ощущает себя хозяйской дрессированной крысой, как он — Микко и остальные свежаки в загоне, ведь они или родились порхами или стали ими еще в детстве. Бренн мучился от унижения и стыда за себя самого, но выбрал первое. Смирился, терпел, потому что жадно хотел жить, ведь пока жив — тебе в любой момент может выпасть козырная карта… А вот мертвые в карты не играют…

Но к чему это Акулий Хрящ вдруг заинтересовался Вислоусым скорпом и тем, как именно Бренн попал в Казаросса?

— Подыми глаза, порх. — Сургач с прищуром разглядывал его, будто оценивал по-новой, прикидывая и рассчитывая… Бренн посмотрел в изукрашенное татуировками лицо Ригана. — Старайся на Игре, порх, крепко старайся. Ты неплохо справляешься, и если выживешь, то очень скоро можешь оказаться у своей наковальни…

Бренн замер, не веря сказанному. Сургач издевается?

— Что глазами мыргаешь? — усмехнулся дрессировщик. — Радуйся, что я не поленился сообщить твоему опекуну о том, где нынче обретается его приемыш. А он сумел уговорить меня, что, если ты, по прихоти богов, вдруг останешься цел, я, скажем так, — не помешаю тебе сдернуть отсюда…

Бренн потрясенно молчал. Хрящ узнал, что он на самом деле свободный подданный, которого умыкнул Вислоусый, и решил помочь? С чего бы вдруг? Понятно, что не по доброте душевной. Похоже, Риган не прочь поиметь дополнительный навар при удобном случае, сообщая родне за немалую мзду, куда девался их сын или дочь. То, что деньги Морай пообещал большие, Бренн не сомневался. Преуспевающий сургач никогда бы не озаботился судьбой порха и не рисковал своим положением, если бы дело не пахло хорошим прибытком. Очень хорошим.

Но это все неважно. Важно одно — поставленная полгода назад цель «выжить» стала вдруг досягаемой. Шанс мизерный, но если сургач действительно сумеет помочь… Только вот что ему мешало сделать это раньше, до Игры живцов? Или он узнал о его судьбе недавно? Случайно… Может, Шило проболтался, или скорп…

— Я буду стараться, господин, — ответил Бренн, сдерживая дрожь в голосе, — я буду стараться.

***

Накануне Игры участвующим в ней свежакам, позволили отдыхать весь день, обильно кормили и даже выдали по кружке неплохого эля. Загон то бурлил от возбужденных разговоров о завтрашнем дне, то погружался в мрачное напряженное молчание. Слишком близко к молодым порхам подобралась смерть. Микко лежал весь день, уткнувшись в тюфяк, и только мычал, когда Бренн дотрагивался до его плеча, неловко пытаясь ободрить приятеля. Коста, как ни странно, снова крутился вокруг Гайра, постоянно обращаясь к нему, а когда тот раздраженно отмахивался, шел в уборную сбрасывать напряжение на кастратах, один из которых раньше был его соседом по лежаку.

К ночи в загоне стало особенно тихо, потому скрежет двери и низкий голос сургача, эхом разнесшийся по подвалу, заставил вздрогнуть. — Девяносто девятый! Рысью!

Бренн поспешил, ловя на себе удивленные взгляды, и вышел следом за наставником. На одной из площадок у лестничного спуска Джерг Риган остановился, и у Бренна перехватило горло. Он узнал эту сырую замшелую лестницу — она вела в Харчевню!

— Ну что, порх, подготовился к Игре? — Хрящ скрестил на груди мускулистые, черные от татуировок, руки, глядя на Бренна, как на забавного зверька.

— Да, господин, — чуть замедлившись, ответил он.

— Правила слегка изменились, девяносто девятый. Если уцелеешь, то после Игры тебе придется еще немного попотеть.

Что за хрень? Сердце заколотилось от нехорошего предчувствия. Бренн приподнял голову, остановив взгляд на груди наставника, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не задать вопрос, — раз Джерг Риган притащил его сюда, потратив свое драгоценное время, значит, сам все расскажет. Чуть растягивая слова, дрессировщик равнодушно сообщил: — Господин Нут ан Хурц по неизвестной мне причине очень сильно желает, чтобы ты, порх, если по недоразумению выберешься из Игры без потерь, — повозился под водой с иглозубым сквидом из Абиссая, которого привезли пару дней назад. Как тебе такое развлечение, порх?

Во рту пересохло, — наставник шутит?

— И самое веселое, что у тебя есть лишь несколько часов, чтобы подготовиться к этому развлечению, порх…

Бренн почувствовал, что желудок скрутился узлом. Пытался что-то спросить и закашлялся.

— Чего давишься?

— За что, господин? — сумел просипеть Бренн, и, оторвав взгляд от грязных досок, взглянул на сургача, нарушив запрет не смотреть в глаза господину. — Ведь раньше сразу после Игры уцелевших живцов никогда не посылали в бой? Тем более, подводный… И почему я? — Вопросы посыпались неудержимым потоком, — Бренн уже не мог сдерживаться. Ведь то, о чем говорил дрессировщик означало лишь одно — до побега дожить не получится…

— Не лишка ли ты вопросов накидал, девяносто девятый? — Джерг Риган окатил его недобрым взглядом. И Бренн ощущал его досаду — похоже, тот всерьез злился. Наверное из-за того, что может потерять деньги, которые ему обещал Морай. И похоже, что сургач сам не ожидал подобного расклада…

— Готов сожрать протухшую медузу на то, что ты кому-то шибко насолил, порх, пока беззаботно жил под крылышком опекуна. Так шибко, что теперь просто обязан сдохнуть, — раздраженно бросил ему Риган, подтвердив догадки Бренна. Сургач помолчал и продолжил допрос: — И кого же, мне любопытно, так достал жалкий ученик кузнеца? Отвечай, порх!

Бренн мотнул головой, хрипло шепча: — Не знаю, господин…

— Ты что — от страха уже не соображаешь или врешь мне?

— Я не знаю, — повторил Бренн. — Но если я кому-то и помешал, то не понимаю — с чего это избавиться от меня решили только сейчас и именно так? Господин ан Хурц мог бы просто приказать свернуть мне шею… если кто-то… попросил его о такой ничтожной услуге… К чему эта возня с абиссайской тварью?

— А ты не совсем безнадежен, порх. Похоже, хозяина и правда кто-то попросил… и похоже, это произошло накануне, раз я получил приказ лишь сейчас, — Хрящ издал странный горловой звук, похожий на смех. — Но Краба, как это часто случается, «задушила жаба», и он уверен, что ты сдохнешь в любом случае — или на Игре, или, — если вдруг тебе сказочно повезет, — на языке сквида. Днем раньше, днем позже — для него значения не имеет. Так или иначе он получит свое…

Помолчав, Джерг Риган добавил: — Однако ж благодаря «жабе» ан Хурца у тебя есть шанс, порх. Крошечный. Но есть. — Акулий Хрящ толкнул Бренна рукоятью плети в сторону лестницы. — Теперь вниз — в Харчевню. Знакомиться. Ты посмотришь на свою золотую рыбку, она посмотрит на тебя, — Хрящ приподнял бровь и наигранной веселостью закончил, — а я посмотрю на вас обоих.

Стражник, увидев Ригана, завозился с наружным запором, торопясь распахнуть тяжелую, набухшую влагой, дверь, чтобы не вызвать его неудовольствия даже секундной задержкой. Харчевня встретила Бренна уже знакомым до тошноты влажным холодом и смрадом. Тусклые жировые светильники едва рассеивали мрак. Бритые, голые, покрытые грязью мужчины и женщины, оставив работу, упали на колени, уткнувшись лбами в мокрый пол. Бренн оторопел, разглядев среди них покалеченных свежаков, которые на дрессировках переломали руки-ноги, и которых отправили сюда доживать. Бренн скользил взглядом по истощенным телам, впалым животам, опухшим суставам, покрытой язвами коже. Меньше, чем за полгода, крепкие парни, которым не было и двадцати, превратились в хромых стариков.

— Свет! — рявкнул в нетерпении Хрящ, даже не посмотрев на невольников, и подошел к одной из кормушек — длинному бассейну, до пояса выступающим над полом и закрытому крупноячеистой решеткой. Один из порхов подхватил чадящий факел, другой под приглядом стражника принялся зажигать запасные. На полусогнутых ногах, чтобы не поскользнуться на скользкой рыбьей требухе, порх подбежал к раздраженному задержкой сургачу. Яркий свет вырвал из тьмы гору рыбьих туш, и в глаза сразу бросилась торчавшая в гнилой влажной соломе бледная человечья ступня с желтоватым обломком разрубленной кости.

— Чья? — равнодушно задал вопрос сургач, перехватив взгляд Бренна.

— Это… роженицы… — зачастил раб, глядя в пол, — она работала во время схваток, — так приказал господин Яппар, — но оступилась и нечаянно запачкала рыбьими кишками сапоги господина. Господин очень разгневался и велел забить ее палками и… потом, когда она уже умерла, разделать и скормить рыбам …

Голос раба стал еле слышным. Бренн мельком вспомнил, в каком отчаянье он находился, давясь кляпом в темнице у Зигора Болли, и думая, что хуже быть не может. Вспомнил беременную порху, которую в прошлый раз истязал Шило. В голове замелькали вспышки жутких образов. По прихоти этого урода женщину вместе с не рожденным младенцем … — додумывать мысль было страшно. От злости скрутило желудок.

— Что, не по нраву? — скривил губы сургач, пристально наблюдая за ним. — Тебя ожидала такая же участь, порх, — он кивнул на отрубленную синюшную ступню. — Если б не жадность Краба.

Бренн промолчал. Еще полгода назад он бы возразил — какая разница, как подыхать, и каким именно образом тебя схарчит судьба. Но полгода назад он жил сытым, беспечным и уверенным в себе парнем в мире свободных. У него были планы, цели, даже мечты. У него было будущее. А теперь он узнал, что важно не только, как ты живешь, но и как будешь умирать. И надо благодарить Жизнедателя за неуемную алчность Тухлого Краба. Если завтра ему суждено сдохнуть, то хоть не в этом зловонном подвале, где его, жалкого и беспомощного, по приказу Шила еще живым разрубят на куски… Ну, а погибнуть с оружием в руках — это же почти счастье, мрачно хмыкнул Бренн. Почти счастье.

Он встал рядом с Хрящом, вглядываясь в черную воду, не заметив, как нахмурился дрессировщик, услышав его хмыканье. — Свет сюда, — рявкнул сургач, — и невольники торопливо подошли к чану для кормления хищных рыб. Низкие своды и стены подземелья осветились ярче, обнажив всю мерзость этого места. — Ниже! Держать ровно! — приказал сургач стоящему рядом истощенному юноше, и тот вытянул над водой тяжелый факел, дрожа от усилий и страха. Повинуясь жесту сургача, одна из женщин просунула через решетку несколько крупных, истекающих бледной кровью кусков рыбы.

— Гонатус, крак или исполинский сквид, — начал свой мрачный урок сургач, — хищник свирепый и стремительный, — при атаке не уступит акуле. Но поначалу он не суетится, не рыскает, нарезая круги вокруг жертвы, а лениво подстерегает добычу, неподвижно зависая на глубине. Можешь задать вопрос, порх…

— Но ведь даже больших моллюсков пожирают и мурены, и акулы, господин, — осторожно возразил Бренн, — значит, сквида легко убить.

— Не трудно убить обычных мягкотелых сквидов, навроде кальмара или осьминога… А вот иглозубых краков из Абиссая другие хищники обходят стороной — даже их детенышей, у которых шкура покрыта ядовитой слизью. Если дура-акула вырвет кусок из тулова крака-недоростка — ее парализует. Не насмерть, понятное дело, но двигаться она некоторое время не сможет, и этого времени хватит на то, чтобы она просто-напросто задохнулась и утонула. А у взрослого сквида тулово, как броней, покрыто прочной зубчатой чешуей — ее и ножом пробивать замучаешься…

Куски приманки тонули, пятна слизи и крови растекались по воде, и через несколько секунд из черной глубины стало медленно всплывать вытянутое трехметровое белесое тулово. Сквид поднимался не спеша. Под бледной пупырчатой шкурой с синюшными разводами подрагивали мускульные тяжи. Особенно безобразной выглядела огромная голова, размером в половину всего туловища. Прямо на голове вокруг широкого клюва росли мясистые «руки» — толстые чешуйчатые щупальцы. Тварь действительно напоминала помесь спрута с кальмаром, только ее размеры, прочность шкуры, и, как подозревал Бренн, — способность убивать, намного превосходили возможности остальных головоногих моллюсков.

— Эта древняя рыба — серьезный хищник, — разъяснял Хрящ, — и весьма хорош для игр с кортавида-ныряльщиками.

Глаза сургача блестели, он явно восхищался монстром. По всей длине щупалец тянулись серые пятна присосок величиной с детскую ладонь, усеянные по краю мелкими «зубами». Между присосками торчали, похожие на когти, роговые крючья. Движения змееобразных «рук» и безобразная голова твари вызывали и страх, и гадливость.

Позади рук на голове сквида Бренн увидел два торчащих выпуклых глаза, затянутые мутной пленкой. Один — небольшой, — с кулак, другой огромный — с голову пятилетнего ребенка. Чудовищный глаз неожиданно мигнул, выглянув из-под пленки и уставился прямо на Бренна, наливаясь холодной злобой и сверля его жутким потусторонним взглядом. В голове сильно задергало, и он с трудом оторвал взгляд от кошмарного глаза.

— Сколько рук видишь? Отвечай! — неожиданно рявкнул Хрящ.

— Восемь, господин…

— Недоглядел, порх. То-то и оно, что десять, — усмехнулся наставник, — как у всей его бесхребетной головоногой родни. Этот парень отлично вооружен и прячет под брюхом пару длинных и цепких ловчих щупалец. Пускает в ход и крючья, и присоски, зажимая жертву… Смекаешь, что тебе предстоит?

Бренн смекал, глядя на отвратную морду будущей смерти.

— Сейчас его рыло получше разглядишь … А ну тащи тушку побольше, — приказал он невольнику, и тот приволок маленькую песчаную акулу с разрубленным пузом.

— Протискивай приманку, но не отпускай, чтоб не потонула — держи крепче у самой решетки! — велел сургач, и подтолкнул Бренна: — Встань ближе к порху, — увидишь, как сквид атакует.

Раб пропихнул тушу через ячейку в решетке. Чтобы удержать тяжелую рыбину, ему пришлось животом лечь на закраину бассейна, опершись локтями на железные прутья. В воду потекла акулья кровь и кишечная слизь, повалились ошметки требухи. На белесом тулове плотоядного моллюска стали проявляться багрово-лиловые пятна, а мускульные тяжи активней зашевелились под шкурой. Сквид почуял настоящую еду.

Теперь Бренн хорошо видел конусовидное тулово с мощными треугольными плавниками ближе к хвосту. Вокруг головы крака судорожно пытались раскрыться «руки», соединенные у основания толстой кожистой перепонкой. Но бассейн-кормушка был слишком тесен, и зверь ярился, взбаламучивая воду и окатывая ею людей, стоящих над решеткой.

Бренн почти пропустил начало атаки. Он лишь моргнул, а хищник уже выбросил из-под брюха ловчие щупальца. Одна грязно-серая «ладонь» ухватила акулью тушку, другая — выметнувшись между прутьями решетки, присосалась к шее склонившегося над решеткой порха. По щупальцу прошла волна, рывок — и раб ударился лицом о решетку, но кричать не мог, — только хрипел, придушенный сквидом. Из сломанного носа в воду закапала кровь.

Изогнутые челюстные пластины мощного клюва раскрылись, раззявив пасть размером с человечью голову. Из нее вылез мясистый багровый язык, усыпанный рядами мелких острых зубов. Ощущая вялость дохлой акулы, крак не спеша подтягивал ее к пасти, одновременно дергая за шею скулящего порха — трепыхание и кровь живой добычи манила его гораздо сильней. Сургач с бесстрастным интересом наблюдал за поведением сквида, не обращая внимания на хрипы бьющегося раба, который безуспешно боролся с душащим его мясистым «удавом», тщетно царапая его ногтями.

Очнувшись от гипнотизирующего зрелища, Бренн бешено заорал, чтобы преодолеть страх и вызвать в себе злость, нагнулся над решеткой и подцепил край «ладони» моллюска, пытаясь отодрать ее от шеи раба. Под пальцами сокращался плотный мышечный тяж. Бренн с силой рванул за край, и присоски с мерзким хлюпаньем оторвались от шеи жертвы, выдирая клочья кожи. Сипящий невольник рухнул на залитые водой камни, дрожа и, как рыба, раскрывая рот. Его лицо посинело, окровавленная шея была изорвана, но крупные сосуды остались целы.

Хрящ насмешливо изломал бровь. — Да ты, порх, видать жалостливый? Весьма неудачно для тебя — сердобольным девкам в Казаросса не место. «Здесь никому не место», — вспышкой пронеслась мысль в голове Бренна. Он сник. Только что увиденное тяжелым камнем придавило росток надежды, — с таким хищным уродом справится не всякий кортавида, а уж едва обученный живец… да еще после Игр…

— Пшел, убогий, — рыкнул дрессировщик, презрительно глядя на подвывающего порха, и уже спокойно продолжил: — Ну и помимо прочего, следует помнить, что шкура взрослого иглозубого сквида тоже покрыта слизью… Она не опасна для человека, но, если попадет в раны, то кровь будет сочиться дольше, чем обычно…

Бренн молча смотрел на отползающего в сторону раба, вместо бинта прижимающего к шее грязную солому.

— Оценил, какая золотая рыбка тебе достанется? — бросил Джерг Риган. — Если, конечно, уцелеешь на Игре…

Золотая рыбка… Может ли смертоносная морская тварь стать Золотой рыбкой, чтобы исполнить желание?.. — крутилась и крутилась мысль в голове Бренна, как он ни пытался ее отогнать…

Лаар, Королевский дворец Розаарде

Фелисия торопливо отдернула тяжелую пурпурную портьеру и распахнула створку стрельчатого окна, скрывая легкое удивление. За год ее пребывания в качестве фрейлины и комнатной прислуги в покоях Элмеры Милостивой, та ни разу не приказывала открыть окна, ни разу не выходила на просторный балкон, чтобы взглянуть на башни и шпили Бхаддуара или дивные воды гавани Сильфурбэй. Что поделаешь — у могущественной владетельницы Лаара были свои маленькие женские слабости — она опасалась, что ее чувствительную увядающую кожу может испортить солнце и ветер и часто недомогала, потому большую часть времени проводила в своих роскошных покоях или в многочисленных дворцовых залах и закрытых садах дворца Розаарде. А вот ночные театральные и цирковые представления, празднества и балы, на которых сияли тысячи свечей и светильников, сотворенных мастерами Непорочных, королева любила, разделяя пристрастия своего властного обожаемого супруга.

— Через четверть часа пригласи ко мне прионсу Илайну, — приказала Милостивая, не обернувшись, и не отрывая огромных светло-голубых глаз от искрящегося на солнце океана за распахнутым окном. — А сейчас оставь меня.

— Слушаюсь, моя рэя, — Фелисия спешила выйти, однако даже за спиной госпожи присела в глубоком реверансе во избежание малейшего ее неудовольствия. Девушке было хорошо известно о способности Милостивой видеть происходящее позади нее. Могучий дар яджу, выделявший среди древних родов представителей генуса Сарэй, к которому принадлежала Элмера, бурлил в ее чистой крови, и перед ним склонялся даже Орден Непорочных в лице Верховного Жреца Скааха ан Хаара. Конечно, искра Жизнедателя обладала особой мощью лишь в связке с силой древнего камня Шуулун Зэ или Причиняющего Боль, с помощью которого светлая прионса Маф в страшную эпоху Раздора победила короля Чарлага — своего отца — урхуд, владевшего гнилой яджу.

Но Фелисии королева позволяла обращаться к ней наедине, называя «госпожой», и не требовала обязательного по этикету «Ваше Величество», чем юная фрейлина была очень довольна и чувствовала себя выделенной среди всех прочих. Элмера чуть прикрыла глаза, откинув изящную голову с копной небрежно заколотых белокурых локонов. Взгляд ее устремился за линию горизонта, за тысячу миль, к дальним чужим берегам, где уже свирепствовали холодные осенние ветры. Солнце, щедрое и яркое в Лааре, скупо дарило свое тепло империи Энрадд, не жалуя северные заокеанские земли.

Раскаты боя городских часов на башне королевы Маф тяжелыми глухими волнами покатились над городом, и Элмера очнулась. Время пришло. Она подошла к серебряной клетке с изумрудно-снежным самцом квезаля, увлеченно поглощающего сочные ягоды лунносемянника, и открыла дверцу. Она вспомнила старинные верования жителей островов Юха, рассказывающих, что в неволе чувствительный квезаль умирает от разрыва сердца, и хрипловато рассмеялась, — в неволе у невежественных туземцев, — естественно, умирает, но только не в клетке властительницы Лаара.

Элмера склонила голову к правому плечу, неотрывно глядя на птицу. Квезаль вдруг дернулся, выронив из клюва сочный плод, развернулся, как солдат, и шагнул из открывшейся дверцы на подставленное женщиной предплечье. Птица замерла, вцепившись острыми когтями в нежную кожу. Капли крови бежали по бледной руке, падая на шелковистый ковер. Но Элмера будто не замечала ни боли, ни кровотечения. Ее пальцы погладили крупного самца по алой грудке и пышному малиновому хохолку на голове, мягко провели по крыльям до длинного хвоста, ниспадающего пурпурной волной, и вдруг одним точным быстрым движением вырвали надхвостовое перо, сияющее изумрудом и золотом. Но квезаль даже не шелохнулся.

Подойдя к открытому окну, Элмера ловко закрутила перо в пальцах, трижды подула на вьющийся золотисто-зеленый вихрь, и с последним выдохом отпустила его… На миг перо зависло в воздухе, затем, лениво изгибаясь, выплыло в окно, направляясь в сторону океана. Оно летело на север, будто не замечая крепкого встречного ветра. Тонкие розовые губы королевы изогнулись в легкой усмешке. Заметив, наконец, стекающую из ранок кровь, женщина приподняла руку и вдруг жадно присосалась к струйкам, облизывая острым языком кожу и почти причмокивая от удовольствия.

— Матушка, вы звали меня? — в покои, радостно улыбаясь, вбежала Илайна. Долгожданная встреча с родителями была наполнена любовью, нежностью и… конечно же — нескрываемой яростью Красного короля и сдержанным гневом Элмеры против тех, кто посмел угрожать их дочери. В последние недели Илайна больше времени проводила с отцом. Чтобы отвлечь дочь от горя и кошмарных воспоминаний о смерти ее служанки Коры, он постоянно баловал ее подарками, театральными представлениями, новыми иллюстрированными книгами и пикниками на побережье Сильфурбэй… Рядом очень часто находился и Лизард, который не переставал удивлять ее своей ласковой насмешливостью и комплиментами ее привлекательности. Но он и сам был очень хорош собой, и она ни капли не удивлялась, что за ним охотились и совсем юные девы-ноблесс, и дамы — ровесницы его матери.

Но вот наедине с Элмерой она бывала редко, что очень ее огорчало, — они встречались лишь на церемониях и увеселениях, которые устраивались в честь ее возвращения чуть ли не через день. Мать день и ночь проводила в своих покоях, где очень подолгу общалась с Верховным Жрецом. По его настоянию и по собственному желанию Милостивая возглавила расследование по выявлению зачинщиков покушения на наследницу престола. И Готфрид только поддержал ее решение — кто, как не Элмера Милостивая — носительница могучего древнего дара — справится с этой задачей…

Кроме того, утомленная переживаниями и частым применением яджу, королева явно недомогала и опасалась, что «ядовитые миазмы болезни», как выражались королевские целители, могут воздействовать на юную наследницу.

Но сейчас мать ласково обняла бросившуюся к ней Илайну и, обхватив прохладными пальцами ее лицо, с улыбкой стала гладить ей щеки, лоб, шею, обводить полукружья золотистых бровей, накручивать на палец ее густые блестящие кудри… Королева будто, наконец, расслабилась и позволила себе не скрывать нежность к подросшей дочери.

— Вы открыли окно! — воскликнула Илайна, с удовольствием ощущая на щеках прохладную ласку свежего ветра, — это так приятно…

— Я подумала о тебе, дорогая. Знаю, ты любишь солнце и ветер…

И правда, с детства Илайна чувствовала себя немного подавленной в покоях матери. Ей всегда казалось, что, несмотря на роскошь, красоту и постоянно горящие медовые свечи, тут было сумрачно и душно. И что обилие багрянца и золота в интерьере не подходит ни к утонченному образу хрупкой королевы, ни к ее огромным глазам цвета светлых небес и серебристым локонам. Здесь всегда густо пахло пряными арианскими духами и цветами, доставленными жрецами из Дикого леса, которые удивительным образом приживались исключительно в Розаарде. А точнее — только в покоях королевы. Хотя чему удивляться — кровь, насыщенная яджу, наполняла Элмеру, и творила чудеса. До того, как попасть в Девичьи сады, Илайна очень переживала, что не обладает даром генуса Сарэй, — ей не удавалось ничего из того, что умел ее брат Лизард, который оттачивал свое мастерство у Непорочных и был способен управлять даже злобными дикими тсаккурами, что водились далеко на востоке в Дивном лесу. Но мать успокоила ее, уверяя, что яджу накроет ее волной после первой брачной ночи, как только она станет настоящей женщиной.

— Твоему милому брату, моя дорогая, достались лишь крохи яджу. А поскольку он всего лишь мужчина, то по древней традиции генуса Сарэй не имеет права взойти на трон. И только ты, дитя мое, носишь в себе мощь великой Маф, и уже очень скоро станешь Властительницей Лаара. Тебе осталось потерпеть совсем недолго…

Илайна невольно взглянула на двойной настенный портрет братьев-близнецов — Лизарда и Рунара, погибшего в Дивном лесу через несколько месяцев после ее рождения… Внешне они отличались лишь цветом глаз. У Лизарда глаза были наполнены светлой, почти прозрачной голубизной, как у матери, а у Рунара — яркой пронзительной синью…

— Вы так загадочно говорите, матушка, — встревожилась Илайна, — я вовсе не собираюсь замуж и уж совсем не собираюсь становиться властительницей страны в ближайшем будущем…

Элмера нежно усмехнулась и усадила дочь в широкое кресло, подвинув золотое блюдо с кремовыми пирожными, усыпанными засахаренными лепестками фиалок. Илайну не нужно было уговаривать — она тут же взяла одно пирожное, игнорируя золотую ложечку, и принялась за лакомство, облизывая липкие пальцы. Что-что, а сладкое ей не надоедало никогда. Мать встала позади кресла, и стала перебирать кудри дочери, осторожно расчесывая их черепаховым гребнем.

— Слава Жизнедателю, я чувствую себя лучше, и позвала тебя, моя сладость, чтобы обсудить одно очень важное дело… Детка, тебе исполнилось пятнадцать, и ты уже совсем взрослая. В твоем возрасте мою грудь сосали годовалые близнецы — твои старшие братья. И вот теперь пришло время выдать тебя замуж за человека, достойного твоей крови … Достойного крови генуса Сарэй.

Илайна чуть не подавилась пирожным, глубоко вдохнула, и едва удержалась от возмущенного вскрика, — мать не допускала излишнего выражения чувствительности, считая, что это свойственно лишь простонародью и порхам, не способным управлять своими эмоциями. Ну, конечно, Илайна знала, что ее ожидает через некоторое время после возвращения из Девичьих садов, но она надеялась, что это произойдет хотя бы через год… или через два…

— Ну, что ты, милая, — брови королевы взлетели, чуть наморщив безупречную кожу лба, — тебе вовсе не стоит огорчаться…

Илайна положила надкушенное пирожное на блюдо — фиалковые лепестки, мерцая сахарной глазурью, падали на ковер. Аппетит пропал напрочь, как и настроение.

— Не стану лгать — я всерьез расстроена, матушка. Я вернулась домой лишь месяц назад после того, как почти пять лет не видела ни вас с отцом, ни родных мест, а от меня будто снова хотят избавиться… Неужели, вы не соскучились по мне и не желаете, чтобы я подольше была с вами… — не выдержала Илайна, изо всех сил стараясь не заплакать.

— Дочь моя, — голос матери стал строже, — конечно, я бы сама хотела бы повременить с твоим замужеством, но, если до ночи Красного полумесяца наследница Лаара не выйдет замуж, звездные сплетения предвещают зловещие события в нашей благодатной стране. Будущая королева не может обречь подданных на смерть и слезы из-за собственных капризов и слабостей. Разве не этому тебя учили в Садах?

Голос королевы зазвенел металлом, и Илайна невольно сжалась на кресле, — ей всегда становилось не по себе, когда Элмера становилась вот такой — холодной и твердой, как клинок. Настоящей правительницей, а не любящей матерью.

— Кроме того, ты расстроена лишь потому, что еще не видела жениха, — лукавая улыбка тронула губы Элмеры, и к облегчению Илайны она, вновь став ласковой, принялась расчесывать кудри дочери. — Что? Интересно?

Королева отложила в сторону гребень и, открыв миниатюрный секретер с узором из серебра и золоченой бронзы, протянула дочери сложенные листы, испещренные множеством столбцов с печатным текстом, большими заголовками и черно-белыми рисунками.

— Что это? — Илайна наклонилась, отметив, что ее странным образом волнует терпкий запах, исходящий от шелестящей бумаги цвета топленых сливок.

— Такие книжки, состоящие из нескольких больших листов в Энрадде называют «газета», — в них подробно рассказывают о событиях в стране и заокеанских государствах, а для большего интереса статьи украшают рисунками и фотокартинами… Посмотри-ка сюда, — королева сделала театральную паузу, и полностью развернула газету, указав на одну из фотокартин, размещенную на первой странице газеты.

— Тебе нравится этот молодой ноблесс?

Илайна прикипела взглядом к фото, на котором белозубо усмехался светловолосый привлекательный мужчина с короткой офицерской стрижкой, одетый в свободный кожаный мундир со множеством карманов и застежек …

— Пожалуй… — медленно кивнула Илайна, стараясь не показывать явного интереса. — Да, он красив… — призналась она, — даже очень…

— Перед тобой, дитя мое, твой жених и будущий император Энрадда — принц Гуннар нор Крейг.

— Принц? Мой жених? — растерявшись, повторила Илайна.

— Вот видишь — не так уж все и страшно… — королева засмеялась, и будто множество хрустальных колокольчиков заколыхалось возле Илайны. В груди растаял кусочек льда — она не ожидала, что ее будущий супруг будет так молод и так хорош собой. Ведь даже ее отец старше матери на целых двадцать пять лет… Юной Элмере во время свадьбы было всего тринадцать, а ему — под сорок… Как ни любила Илайна отца, она не могла представить, что ей пришлось бы делить ложе с сорокалетним мужем… а может, и еще старше…

Лицо Милостивой вновь стало строгим. — Если ты не поспешишь выйти замуж за наследника Магнуса, то Гуннара женят на одной из дочерей властителя Ариании, и наши земли окажутся зажатыми меж Энраддом с севера и Арианией с юга. А ты, я надеюсь, прекрасно знаешь из курса истории, что арианцы много веков зарятся на наши предгорные провинции. Так что, твой долг, как будущей королевы, — обеспечить сохранение и благоденствие Лаара. Но этот долг для тебя, моя милая, — весьма и весьма приятный…

Илайна смотрела на лицо Гуннара, поглаживая пальчиком фотокартинку.

— Он здесь как живой… Как это возможно?

— В Энраддской империи фотокартинки или фотографии делают с помощью одного устройства, придуманного их научниками. Ничего в этом не понимаю, но получается так, что с помощью обычного с виду ящичка можно вмиг «срисовать» человека в мельчайших подробностях… Даже мастера Непорочных такого не умеют… Пока… — добавила королева, о чем-то вдруг задумавшись, и улыбнулась…

— Сколько же в Энрадде сказочных устройств… — небесные корабли, самоходные повозки, этот вот фотоагрр… — Илайна запнулась на новом слове.

— Вот именно, дочь моя. А теперь представь — когда ты станешь невесткой императора Магнуса, ты получишь доступ ко всем этим чудесам. Разве ты не хотела бы пролететь над Лааром на воздушном корабле? Или иметь свою собственную карету, которая движется без лошадей или запряженных в нее порхов. К сожалению, наши ученые жрецы даже с помощью яджу не в силах создать многое из того, что получается у энраддцев. Представь, только…

Илайна представила. И у нее дух захватило от предвкушения захватывающих и удивительных открытий, ожидающих ее совсем скоро. — Но, матушка, — я не понимаю, — если я выйду замуж за Гуннара, то буду жить за Лютым океаном… Так далеко от вас… Как же тогда я буду управлять страной… и, что самое главное — я совсем не умею это делать!

— Не беспокойся, дорогая, — небрежным взмахом кисти королева отмела ее сомнения. — Да, почти сразу после замужества по установленному закону ты приобретаешь статус Королевы Лаара. Это так. Но пока ты молода и не имеешь опыта, страной, как и прежде, будет управлять твой отец, а я помогать ему по мере моих слабых женских сил. — Королева усмехнулась.

— Отец не торопясь, обучит тебя править подданными, расскажет, как, что, как и когда нужно делать. А самое важное, — Элмера сжала плечи дочери, — после брачной ночи светлая яджу наполнит тебя до краев. Ведь именно об этом ты так беспокоилась, малышка? Ты познаешь многие тайны и поверь мне, — с яджу ты без особых усилий сможешь овладеть нужными знаниями, как по управлению государством, так и по управлению Орденом Непорочных. Я обучу тебя, как держать в подчинении Жрецов, и использовать их так, как угодно именно тебе. Так что полноценной правительницей ты станешь через несколько лет, а до этого будешь только учиться и наслаждаться жизнью. И любовью молодого мужчины, естественно, — улыбнулась мать.

Прионса с облегчением вздохнула. — Вы считаете, я справлюсь, матушка?

— Ни на миг не сомневаюсь, дитя мое. Я стала полноценной Властительницей тринадцати лет отроду, ведь буквально через полгода после моего замужества моя мать — твоя бабушка королева Ришильда — умерла в тяжелых родах, не дожив и до тридцати. Ее малютка-сын родился мертвым. А твой дед — король Фердинанд — с горя повредился рассудком. Но, будучи моложе тебя, я все же сумела по мере сил помогать твоему отцу, который уже тогда был опытным государственным деятелем. Главное — держать в узде жрецов!

Тревога ушла. Илайна вдохнула полной грудью, предвкушая нечто непостижимо прекрасное, что скоро придет к ней. Пусть. У нее будет замечательный муж, ей будут доступны все удовольствия и все удивительные открытия загадочной северной страны, она станет Королевой Лаара, а потом — и супругой императора Энрадда. Невероятно! Она взяла хрустальный бокал с «фабулозэ» зачерпнула ложку пышного мусса из персиков и клубники. Взбитая со сливками фруктовая смесь, в серединке которой прятался шарик мороженого, а на дне — слой горячего шоколада, таяла во рту, доставляя неземное удовольствие.

Но ведь так не бывает.

— Ну и каков план боя? Что станешь делать? — Хрящ хлебнул холодного эля, поданного рабыней. Он увел Бренна из Харчевни в одну из караульных на Скотном дворе — свежаков отправили в Загоны, и служебные помещения опустели. Неужто, дрессировщик и правда хочет помочь? Неужто, верит, что у Бренна что-то получится? Но иначе, зачем бы ему заморачиваться, таскаться с порхом в Харчевню, искать место для уединенного разговора? Надежда опять замаячила, подразнила и подстегнула…

— Первая моя задача — не утонуть и дольше продержаться под водой, господин, — не слишком уверенно ответил Бренн.

— Но вас, свежаков, не обучали подводным схваткам, а готовили к Игре живцов-надводников…И потому Краб не сомневается, что через минуту, пообнимавшись с многоруким уродом, ты начнешь пускать пузыри… Ведь никто не даст тебе дыхательную маску для ныряльщиков.

Можно подумать, что Бренн хоть мгновенье на это надеялся… Хотя, если честно, то да, надеялся. А если еще честней, то он сразу подумал о маске, когда Хрящ рассказал о сквиде — он помнил слова Гайра о том, что кортавида-ныряльщик без маски долго не продержится, а короткий подводный бой зрителям не интересен, — развлечение должно щекотать нервы подольше…

— Я могу не дышать под водой почти три с половиной минуты …

Бренн врал. Ныряльщик-Микко постоянно натаскивал его, учил правильной задержке дыхания, обзывал лягушонком и ругался почище Хряща, если Бренн что-то делал не так. И теперь, с помощью яджу и «наставничества» Микко он сможет не дышать под водой вовсе не три минуты, а дольше, намного дольше, а значит — и выиграть драгоценное время.

Акулий хрящ поморщился. — Три минуты — неплохой результат для свежака, но на деле, чтобы одолеть головоногого хищника и пяти минут мало. Крак утопит тебя, удержав под водой подольше, а вернее всего, придушит и пробьет клювом.

— И что же мне делать, господин? — Бренн осмелился задать прямой вопрос, чтобы вынудить Ригана ответить по существу. Но сургач ушел от прямого ответа, продолжая рассказывать о том, что ожидает живца, если он отважится на бой с краком.

— Крючья на щупальцах сквида небольшие, но острые, и когда вспарывают кожу, ядовитая слизь попадает в кровь… Чтоб замедлить действие яда, тебя покрасят, может даже польют маслом. Будешь красиво блестеть, — Хрящ показал в кривоватой усмешке крепкие зубы. — На несколько минут такой защиты хватит… но когда повреждений много, то и отравы попадает больше…

Само собой, без яджу мне никак не обойтись — мелькали мысли, пока Бренн слушал сургача, — придется хоть как-то замедлить движения сквида, а самому действовать очень быстро. Тогда и крови потеряю меньше, и яда в ней будет немного. Он сосредоточился на словах наставника, — ведь любая мелочь может помочь, но Джерг Риган не особо старался помочь, а только пугал… Зачем? — он и так напуган до мокрых штанов…

— Хорошо бы знать, где у него сердце… Я бы вбил копье ему в пасть и достал до нутра… — пытался найти выход Бренн.

— У него три сердца… — Хрящ захохотал, — не ожидал, порх?

Да, этого Бренн не ожидал. И с чего это сургач ржет, как конь, — Бренн в первый раз видел, чтобы обычно сдержанный, холодноватый по характеру наставник так хохотал, показывая широкие желтоватые от табака зубы. Или это у него от расстройства, что живец не справится, и выкуп за него уплывет, или ему доставляет удовольствие ставить его в тупик, обрушивая пугающие до дрожи сведения о головоногом уроде, но не давая никаких советов, как ему противостоять… как его убить…

Подождав, пока Джерг Риган отсмеется, Бренн сделал паузу, нарочито глядя в сторону, и только потом задал следующий вопрос: — Я слыхал, что против крака можно использовать гарпун…

Дрессировщик внимательно посмотрел на него, будто заподозрив в насмешке над собой, затем пожал плечом, по-видимому решив, что ему показалось. — В Абиссае я наблюдал живописную картину, когда тройка не особо крупных сквидов напала на малый рыболовецкий баркас. Твари выдергивали людей прямо из лодки, придушивали, топили и били клювами. Из четверых не хилых мужиков один еще шевелился, когда его спасли. Правда, он уже мало походил на человека. Крак раздробил ему клювом кости, изжевал, а потом скреб на языке как на терке, что у кухарок для сухарей припасена…

— У этих рыбарей что — не было тесаков, рогатин? Почему они не вбили копья в мозг тварям прям через глотку? — озвучил Бренн мелькнувшую мысль, — или… или в глаз?

— Пару-тройку рук тесаками отрубили, но лишь по концам щупалец прошлись — под корень не удавалось, — огорчил его Риган. — Одному умельцу даже удалось вбить рогатину в глаз крака, и тот, подергавшись напоследок, ушел под воду. Но два других только разъярились больше, вошли во вкус. Баркас опрокинули… а дальше все закончилось, как должно было закончиться…

— Значит, копье или трезубец все же могут помочь… — повторил Бренн, — или хотя бы помешают сквиду сомкнуть челюсти.

— И могут, и помешают, — равнодушно кивнул наставник. — Но вот незадача — тебе запрещено пользоваться боевыми вилами или копьем. Разрешено взять меч и кинжал на выбор. Из амуниции — кожаный доспех и кулачный щит…

Бренна затопил прилив злости. А вот это подлый удар под дых! Нет — удар в спину! — он все же надеялся, что сумеет достать копьем до мозга твари. Или хотя бы не даст сквиду щелкнуть клювом, всадив ему в поганый язык трезубец… А кулачный щит — этот жалкий кусок дерева и кожи, которым едва можно прикрыть пузо — просто насмешка!

— Ну, значит, попробую мечом… — заявил Бренн, чувствуя как от негодования пульсирует в висках. Эта идея вызвала очередной приступ веселья у дрессировщика.

— Если сунешь меч в пасть, клюв раздавит и сломает тебе руку… — добивал его план Акулий Хрящ. — И даже, если бы ты по дурости решил пожертвовать рукой, то длины меча все равно не хватит, чтобы дотянуться до мозга через пасть.

— Можно использовать патту — у нее длинная гарда — она защитит руку до самого локтя…

— Гляжу, ты малость разбираешься в оружии, бывший ученик кузнеца … Ну, иди, выбирай, коли такой упертый, — Хрящ лениво поднялся и двинулся к двери. Бренн с ненавистью смотрел на широкую спину Ригана, но сумел отвести взгляд и задавить рвавшийся наружу выброс яджу. Не время. Не место.

***

В оружейной Казаросса он никогда не был. Во время дрессировок свежакам выдавали тупые копья и деревянные мечи с утяжеленной железной сердцевиной, а свободный доступ к боевому арсеналу имели только вольноотпущенные кортавида. Стены низкого просторного помещения были увешаны холодным оружием. Старый увечный порх, засуетившийся при виде Акульего Хряща, стал спешно зажигать пятисвечники, и отблески пламени медью заиграли на металле, придавая оружейной вид некоего святилища.

Бренн почувствовал, как злость и напряжение отступают под напором яростного интереса. Он узнал обоюдоострую лонголу с рукоятью из черного дерева, похожий на огромный серп острейший шотел, позволяющий достать врага даже за щитом, волнистые клинки шамширов, скошенный на обухе сторта, боевые адьяры. На низком массивном столе с выщербленными бортами лежали разных видов абордажные сабли и тесаки. Кортавида может выбирать, что захочет, в зависимости от того, с каким гадом он должен встретиться на водной арене, и как именно намерен его уничтожить…

Вот и патта — тяжелая, с длинным клинком и долгой гардой в виде рукавицы… очень старая, судя по исцарапанной кистевой чашке в виде змеиной головы, закрывающей поперечную рукоять. Крутанув меч, Бренн отложил его в сторону — не пойдет — предплечье прикрыто железом лишь сверху, а с нижней стороны лишь пара узких крепежных ремней, — нижнее подклювье твари пробьет незащищенную руку снизу. Хрящ, как это не обидно признавать, прав… Но пока — это хоть какой-то вариант.

— Да, порх, не поможет тебе патта, — качнул подбородком Хрящ, — и копье не поможет… Ты, верно, как и многие другие, думаешь, что в огромной башке сквида прячется большой мозг? — он наклонился вперед. — Так вот, мозг у моллюска крошечный, с твой кулачок. Поэтому ни копьем, ни клинком его не нашаришь, — да просто не успеешь нащупать, прежде чем он тебя скрутит…

Несмотря на злость и отчаянье, Бренн пытался сосредоточиться на словах сургача, но волны страха накатывали одна за другой, грозя напрочь смыть все мысли из головы. Джерг Риган щедро делился своими знаниями, но не советами, которые были нужны, как воздух под водой…

— К тому ж глотка у твари, как длинная труба тянется к желудку, проходя прямиком через мозги… А мозги наверчены вокруг этой глоточной трубы навроде…

«Навроде теста, намотанного на вертел, когда пекут «трубочки-пустышки», — закончил про себя Бренн фразу дрессировщика. Из холодной мглы вдруг всплыла яркая картинка — он с Дуги покупает у пекаря Сироса хрусткие, печеные на открытом огне трубочки, залитые сверху медом и посыпанные толчеными орехами… На миг вместо тяжелого холодного запаха железа, пыли и пота, Бренн ощутил приплывший из прошлого аромат корицы … Он все позабыл — полгода беспросветного мрака и ежедневного выживания выдавили из него почти все воспоминания из прежней жизни… И вкусы, и запахи… и даже лица людей…

— А если меч вбить в глаз и достать до мозга через него? — встряхнулся он. — Как сделал тот рыбарь из Абиссая, ведь он все же сумел завалить одного крака… И кортавида, я знаю, тоже иногда убивают барракуд, акул и даже огромных ракоскорпионов именно таким способом… Вгоняя меч в глаз! — Бренн упорно продолжал искать выход. Глянул на Хряща, ожидая хоть какого-то знака одобрения или подтверждения, что он мыслит в нужном направлении.

— Всерьез надеешься дотянуться до глаза монстра ножиком? И головоногая тварь великодушно подарит тебе такую возможность, покорно ожидая удара и смирно опустив ручки? — обрезал сургач. — У того рыбаря была острога! И он бил, когда сквид подставился, повернувшись к нему бочиной и хватая его сотоварищей. Думаешь, он позволит тебе подобраться к себе сбоку? Вплотную? А спереди глаза прикроет частокол щупалец, и пока ты будешь замахиваться, чтобы отрубить их…

Глубоко вдохнув, Бренн перебил наставника, даже не заметив этого:

— Я их отсеку. Срежу. Без замаха.

— Ну да, кто бы сомневался, — хмыкнул сургач.

Ну почему Акулий хрящ — в прошлом опытный кортавида-ныряльщик, не подскажет ему выход, не мог понять Бренн. Будто находит некое мрачное удовольствие, тыча носом в оплошности и подчеркивая, что он неспособен разработать четкий план боя. Или его забавляет, что свежак исходит соплями от страха и собственного бессилия? Или, что еще хуже — может, сургач и сам не знает, как завалить иглозубого крака без маски и необходимого оружия? Эта смутная раздражающая догадка повергала Бренна в еще большее отчаянье.

— А прежде, как кортавида справлялись с таким зверем, господин? — задал он прямой вопрос.

— Да никак, — небрежно пожал плечом Хрящ, подтверждая опасения Бренна. — Такого сквида в Казаросса привозили лишь раз.

— И как же боец отбился? — спросил Бренн, уже предвидя ответ.

— Да никак, — нахмурился Риган. — Когда тварь атаковала, подводник почти ничего не успел предпринять, хотя к бою готовился серьезно. И тактику продумал, и трезубец у него был, и тулвар, маска, само собой, и доспех не хилый. А сквид решил поиграть — зажал ему руки и ноги щупальцами, растянул навроде морской звезды, подтащил к пасти, пробил клювом доспех, и, не спеша, стал выгрызать парню требуху. Лучше бы тот задохнулся, но он дышал, пока работала эта хренова маска, и сквид принялся растирать его на языке еще живого. Смаковал. Зрители, конечно, были в диком восторге.

Бренн вдруг понял, что окончательно запутался — паника не давала ему собраться и не спеша, хорошенько все обмозговать… Ведь подобрать именно то оружие, которое понадобится, можно только после того, как придумаешь план предстоящего боя…

— Ладно, обрыдло мне ходить кругами, порх. Тебя ан Хурц хочет использовать именно как живца, как сочную трепыхающуюся наживку, чтобы раздразнить крака и впечатлить публику его лютостью… А после того, как сквид отымеет тебя по полной, к уже сытому зверю запустят троих кортавида в масках, вооруженных и защищенных как надобно…

Последние слова сургача Бренн слышал будто сквозь воду — у него заложило уши. Он чувствовал себя одним из попавших в корзину махоньких каменных крабов, которых они когда-то очень давно — и в другой жизни — ловили с Дуги. В тело уже впился крючок и вот-вот тебя закинут в жадную рабью пасть. Бренн помотал головой, отгоняя морок.

— Мне нужен изогнутый клинок, типа скальме, чтобы резал, а не рубил, — упрямо гнул он свою линию.

— Надеешься, значит… — покачал головой сургач.

— А что — лучше сразу утопиться, не дожидаясь Игры? — не выдержал Бренн, прямо посмотрев в глаза Ригану, и тут же получил короткий удар кулаком.

— Обнаглел, порх?! Место свое позабыл? — рявкнул сургач. Но, отлетев в угол, Бренн сразу почувствовал, что тот бил не в полную силу. Он не стал, как полагалось, вымаливать прощенье у господина, опасаясь сурового наказания. Приблизившаяся вплотную смерть прибавляла смелости, — когда на кону жизнь, разбитая морда не в счет… Он поднялся, утер разбитый рот.

— Вот твой скальме, — буркнул Хрящ, кивнув на меч-кинжал с изогнутым потемневшим лезвием и открытой рукоятью. Удивительное дело, но удар сургача неслабо встряхнул Бренна. Он пришел в себя. Хмуро покрутил скальме, рассеянно вытирая с клинка кровь, капающую из носа.

Нет, не то. Надо сосредоточиться. Хрящ прав — с мечом длиннее локтя неловко драться в воде, которая замедлит движение и уменьшит вес меча. Так что рубящие удары, при которых нужен замах, — лишь потеря времени и сил. Значит, нужен короткий обоюдоострый меч, годный для режущего и колющего удара. И никакой гарды — она не спасет руку, а лишь помешает вращать кисть.

— Вот этот. — Перед сургачом лег клинок с перекрестьем-дугой, листовидным телом, как у ксифоса, но более короткий — всего в локоть длиной.

— Почему не махайра? — с вялым любопытством спросил Хрящ.

— Махайрой лучше рубить, а не резать, господин.

— Акинак?

— Годится для колющих ударов…

— Копис?

— У него односторонняя заточка… А меч, который выбрал я, хорош и для секущих, и для тычковых ударов.

— Это не меч, а игла портняжная … Пойдешь на головоногого монстра с иголкой?

— Вы сами сказали, господин, что замах только время сожрет, ну а длина клинка мало что значит, коли им все одно до мозга через пасть не дотянуться… Наоборот — даже помешает…

— Пусть так, это твой выбор, девяносто девятый, — не стал возражать Хрящ, — что еще?

Бренн провел пальцами по клинку увесистого чинкуэда с костяной рукоятью. Ему нравилось треугольное лезвие, расширяющееся к перекрестью. Кинжал был длиннее, чем тот, которым ему угрожал гнусавый Джок. Покойный Джок. Чуть подумав, отложил.

— И чем не угодил?

— Чинкуэда неплох в ножевой драке — его легко выдернуть прямым хватом из поясных ножен за спиной. Но такой широкий клинок в тулово сквида глубоко не войдет. Прорежет да и завязнет…

— Но ведь ты собираешься выковырять им глаз твари? Где ж он завязнет? — поймал его Хрящ. На миг Бренну показалось, что сургач увлекся разговором, и он попытался объяснить подробней.

— Собираюсь, но ведь это вовсе не значит, что у меня получится. Кто знает, куда и как придется бить на самом деле. Потому лучше выбрать такой кинжал, который я смог бы заменить ксифосом, если не выйдет использовать и тот, и другой одновременно.

Бренн внимательно рассматривал клинки. — Этот, — положил он перед Хрящом тяжелый, похожий на баслард, кинжал с прямым перекрестьем, длиной около двух ладоней.

— Тогда почему не кваддара? — заинтересовался Хрящ, кивнув на большой кинжал с роговой рукоятью. — Или дага?

— Слишком длинный клинок у обоих. К тому же, у кваддары нет перекрестья, и при тычковом ударе запросто можно распороть ладонь — соскользнет на лезвие…

Сургач хмыкнул — похоже, ему нравилось обсуждать достоинства и недостатки оружия, — неважно с кем, пусть даже с рабом. — И где закрепишь?

— Справа на бедре…

— Почему справа? Ты ж не левша, — приподнял бровь Хрящ.

— Не левша, господин, просто не хочу терять время — недосуг мне будет прокручивать кинжал или перекидывать его в правую руку. Выхвачу его левой обратным хватом… Правой отсеку мечом щупальца, прорвусь через них к башке и вобью кинжал в левый глаз твари…

— Все? — как-то устало спросил сургач, внезапно теряя интерес, будто осознав, что слишком долго беседует с никчемным мальчишкой-порхом, и что выбор оружия ничего не решит в предстоящем бое… Тем более, что бой этот вряд ли состоится, если только бог удачи — хромой Перу-Пели — не благоволит этому свежаку, как когда-то молодому Джергу Ригану.

— А еще, — Бренн на миг задумался, подойдя к соседнему столу с амуницией, — я все же возьму кулачный щит, — это лучше, чем ничего… — Он покрутил в руке треугольный баклер в полторы ладони шириной. Щит напоминал детскую игрушку, что продавались в лавке старого Ямси на Рыночной площади, и по размеру был даже меньше круглых батлеров, которые свежаки применяли на дрессировках.

— Бери, играйся, порх, — пожал плечом Риган, уже подходя к двери, подтверждая своим поведением, что бывший кортавида обсуждал с Бренном подробности схватки лишь по старой привычке, а живца-смертника с самого начала списал со счетов. Но тогда какой прок сургачу тратить на него время и разводить эту канитель с оружием и разговорами? — недоумевал Бренн.

— Да, совсем забыл, — Акулий Хрящ остановился в дверном проеме и, не удостаивая живца взглядом, бросил через плечо: — Хозяин обещал тебе свободу, если справишься с иглозубым гадом… Впрочем, это неважно.

Как это неважно? — растерянно метались мысли. Ведь свобода — это та самая цель, к которой стремятся все порхи, все живцы и кортавида… Или это неважно, потому что Джерг Риган действительно считает, что для Бренна свобода так и останется недостижимой мечтой?…

Сердце радостно бьется. Ему семь лет. Он стоит перед угольным горном в просторной полутемной кузне. Глаза перебегают с наковален на доску с молотками-ручниками, на полки, где тускло поблескивают зубила, чеканы, подбойники и гладилки. Горьковато-крепко пахнет углем, дымом, каленым железом. Хороший запах, он успокаивает. В длинном кожаном фартуке подходит Морай и принимается разжигать горн. Он никогда не использует спички, а делает это по старинке: частыми ударами разогревает докрасна гвоздь и поджигает им паклю, а от нее уже вспыхивает костерок. Бренн завороженно следит за мастером.

Вот Морай надевает огромные рукавицы и, подождав, когда уголь в горне раскалится, закладывает туда кусок железа. Вот заготовка засветилась красно-малиновым. Кузнец клещами переносит ее на наковальню, берет ручник и начинает ковку. Удары быстрые, веселые. Когда цвет заготовки тускнеет до темно-красного, мастер останавливается: — Научись определять готовность железа к ковке по цвету. Если металл заиграет, заискрится звездами, значит, ты за ним не уследил, и он уже «сгорел». Суетиться поздно. Такая заготовка разлетится под ударами молота. Бренн важно кивает. Он понял.

— А коли заготовка недостаточно нагрета, то уж после нескольких ударов потеряет гибкость. И придется тебе опять закладывать ее в горн и нагревать. А от частых нагревов железо становится дурным, слабым… Потому в кузне всегда полумрак, чтобы легче следить за цветом металла…

***

Бренн открыл глаза и наткнулся взглядом на сырые каменные стены Загона. Впервые за полгода ему привиделся сон из его прежней жизни. Желто-красные переливы на металле, веселый огонь в горне, ободряющая улыбка Морая, сверкнувшая в полумраке…

Сегодня Игра. День смерти или день победы.

Уже за неделю до проведения Игры живцов и следующих за ней боев кортавида, стены Казаросса и городских зданий пестрели яркими афишами, сообщавшими о подробностях устраиваемого зрелища. Большими яркими буквами писали имена самых успешных бойцов, — как свободных, так и бывших порхов, сумевших выкупиться и теперь продающих свои умения за деньги. Листки с программой раздавались гостям у всех входов и на зрительных рядах.

Тухлый Краб, знаменитый своей легендарной алчностью, очень хорошо умел считать и рассчитывать, и потому стоимость билетов на самые верхние трибуны была доступна даже обитателям Канавы. Курочка, он ведь по зернышку клюет… Так думал ан Хурц, умудрявшийся разглядеть в себе, не смотря на жабью внешность, эту самую кропотливую курочку… Но основная доля прибыли набиралась за счет дорогих билетов на первые и центральные трибуны, а также — благодаря азартным игрокам и бешеным ставкам. Изучая списки бойцов, зрители заключали пари, причем это разрешалось делать и в антрактах, и даже в определенные моменты в процессе представлений. Хозяин Казаросса учитывал все мелочи, все зернышки…

Пресыщенный казнями и зрелищами, великий город скучал, если опытные бойцы расправлялись с морскими гадами слишком легко и быстро, а живцы на Игре отделывались лишь увечьями. Потому, чтобы насытить людской аппетит к кроваво-красочному зрелищу, гибель трети новобранцев на Игре рассматривалась как обязательный минимум. Пороки и страсти требовалось подпитывать, иначе влечение зрителей к представлению угасало.

***

В зелено-голубой воде древнего Аквариума растворено больше крови, чем соли, но в погожие дни она сверкает как изумруд, кожа молодых кортавида золотится под солнцем, а кровавые брызги кажутся особенно яркими и нарядными. Вместе с другими Бренн уже пару часов напряженно ждал лязга открываемого засова. Парни, которые сегодня провожали на Игру первую группу живцов, исчерпали запас насмешек и ободряющих слов, и сникли в глухом молчании. Бренн чувствовал, как в спину упираются их взгляды. Остающиеся сегодня в безопасности, они понимали, что судьба дала им лишь отсрочку на пару-тройку недель, и скоро с тем же безжалостным равнодушием насадит их на крючок… И тогда вслед за первой группой они покинут Загон, чтобы уже не вернуться.

Скудная порция жидкой похлебки не проталкивалась в горло. А больше ничего, кроме воды, им сегодня не давали. Да и плевать — от волнения Бренн все равно не мог глотать. Поставленная полгода назад цель — выжить, пробиться в группу лучших кортавида и выкупить свободу, теперь казалась далекой, как звезды, а все усилия казались тщетными. Даже лоху понятно, что обещание Тухлого Краба подарить ему свободу в случае победы над сквидом, дано лишь для вида, чтобы поддержать у зрителей репутацию «справедливого и доброго хозяина». Ведь нужно как-то обосновать тот факт, что уцелевшего живца — если он, конечно, уцелеет — сразу после Игры вновь отправляют в бой. А так — все приличия соблюдены, — великодушный владелец Казаросса Нут ан Хурц дарит шанс ничтожному, но везучему порху стать свободным. Правда, за определенную плату — за дополнительный смертельный риск. Неслыханная щедрость…

Наконец, дверь громыхнула. Сегодня Шило сопровождали четверо стражников, державших наготове тулвары — случалось, что психика идущих на смерть молодых живцов не выдерживала, и они нападали на охранников и воспитателей. Чтобы напрочь вышибить даже мысль о подобных выходках, в коридоре их ждали еще четверо стражей с короткими тяжелыми мечами и алебардами. Этим страшным оружием в случае бунта рубили всех порхов без разбора — глубокие рваные раны не оставляли надежды выжить.

До начала представления их держали в Отстойнике — душной раздевальне, пропахшей старой кожей, едким потом и страхом. Здесь уже было приготовлено не учебное, а настоящее оружие, которое им предстояло опробовать впервые, однако до особого разрешения никто из живцов под страхом смерти не смел к нему даже притронуться. Надсмотрщики следили за каждым движением порхов, и Бренн чувствовал их тайную надежду на то, что кто-то их живцов сорвется, и можно будет устроить показательную расправу над непокорным рабом.

Одних парней накатывающий волнами страх заставлял онеметь, другие были в крайнем возбуждении, и не могли успокоиться, страдая неудержимой болтливостью, остальные бестолково топтались возле узких окошек-бойниц, за которыми бурлила и пенилась жизнь свободных. С одной стороны бойницы Отстойника, выходили на празднично украшенные трибуны и арену, где уже все было готово к Игре, с другой — на шумную площадь перед главным входом в Казаросса, накрытую огромной тенью древнего здания. Казалось, что там собралось население всего города.

Касаясь виском прохладного камня, Бренн жадно смотрел на площадь, впитывая краски, голоса и запахи. За полгода заключения в подземельях, это было первое, и возможно — последнее свидание с родным городом. Квартал вокруг стен древнего центра развлечений лопался от обилия гостиниц, Веселых домов, дорогих и дешевых трактиров и шатров-закусочных, где кормили простой едой, но обильно и сытно. Яростные вопли зазывал эхом отражались от каменных стен. Шустрили разносчики, продавая лепешки с медом, жирные сладкие булки, горячие мясные и рыбные пироги. В лавках можно было отыскать любой товар: здесь продавали ветхие фолианты эпохи Раздора и дешевые книги с красочными картинками, целебные микстуры и редкие травы с юга, торговали тканями и готовой одеждой для простолюдинов и ноблесс, духами и притираниями, предлагали на разлив бочковый эль, синюху, сладости и механические игрушки… Вдоль стен тянулся ряд колясок и портшезов, возле которых сидели на коленях порхи-переносчики, ожидавшие хозяев.

К главному входу Казаросса то и дело прибывали паланкины богачей, легкие коляски, запряженные порхами, спешивались благородные всадники. Среди мужчин, потираясь о них бедрами и едва прикрытыми грудями, скользили молоденькие хусры, заманивая клиентов в Веселые дома и продавая картинки оголенных дев в крайне возбуждающих позах и разных видов соитий, где в качестве половых партнеров выступали собаки, свиньи, ослы, обезьяны и жеребцы.

Бренн напряженно выискивал знакомые фигуры и лица, — сегодня он постоянно думал о Дуги и Морае — вдруг здесь окажется кто-то из них, ведь теперь им точно известно, что он в Казаросса… И вполне может быть, что они купили билеты на балкон. Хотя вряд ли они на площади — ведь для простолюдинов предназначены входы в боковых арках здания. Да и если бы он их увидел, то все равно не смог бы подать знак…. Надо заставить себя отвернуться, надо…. Но оторвать взгляд от кусочка прежней жизни, бурлящей за узким, как щель, окошком, не получалось.

В желудке застыл кусок льда, надежда на жизнь и возможное бегство благополучно сдохла еще вчера, когда он провернул в голове все сведения, которые ему любезно изложил Акулий Хрящ. И что толку было обсуждать план боя? Даже если он уцелеет в Игре, то остатков яджу вряд ли хватит, чтобы справиться с огромным хищным гадом.

Потребуется целый мешок удачи от Перу-Пели.

Потребуется много чего еще…

***

К главному входу для благородных направлялась открытая коляска, запряженная бледнокожей порхой, которая бежала, напрягаясь изо всех сил. На бритую голову невольницы была надета лошадиная узда, на плечи и шею хомут, к которому крепились оглобли. Ременная упряжь туго охватывала ее груди и проходила меж бедер. Кожаный треугольник прикрывал лобок невольницы, оставляя обнаженными ягодицы, исхлестанные плетью. Полулежащий в кресле Непорочный в красной широкополой шляпе то и дело дергал за поводья, и голова женщины откидывалась назад. Жрец не использовал лошадь или сильных упряжных порхов-мужчин, — похоже, он наслаждался мучениями молодой рабыни. Если порха замедляла бег, гибким стеком жрец наносил удар по ее заду и на коже вспухал багровый след. Еще две невольницы, бегущие рядом с коляской, обмахивали Непорочного огромными веерами из хвостовых перьев джаккайских дивноптиц. Коляску сопровождали четверо вооруженных телохранителей и двое эфебов.

Экипаж подъехал ближе, развернулся, и Бренн увидел лицо жреца. Ненависть и давний детский страх сжали сердце — невольницей управлял Отец Непорочных Скаах ан Хар. Лунообразное лицо, очки цвета тухлой крови и приветливая, будто приклеенная улыбка, не сходившая с губ, даже когда жрец энергично хлестал рабыню.

Увидев продавца желтых слив, Верховный жрец резко натянул поводья и упряжная порха издала вопль, схватившись за мундштук во рту — по-видимому жесткое грызло впилось женщине в небо и язык. Это вызвало довольные смешки юных эфебов.

— Ах ты гнида подкожная… — пробормотал Бренн, ощущая ярость и свое полное бессилие помочь, наказать, отомстить…

Пожилой разносчик, кланяясь, подбежал коляске и протянул Жрецу блюдо с огромными сочными сливами. Выбрав и надкусив сливу, Скаах, скривив губы, отшвырнул ее и тут же «пришпорил» рабыню, хлестнув стеком. Коляска резко тронулась, и торговец не успел отскочить — тяжелое колесо прокатилось прямо по его ступням в веревочных сандалиях. С воплем упав на спину, старик корчился, схватившись за раздавленные пальцы. В пыли золотистыми шарами сияли сливы.

Жаркая злость, ударившая в голову, и жажда мести подстегнули Бренна не слабее бича. Кроме Скааха, который изуродовал его детство, перед глазами всплыла самодовольная холеная рожа Вислоусого. Эти скоты ответят по полной! Бренн Ардан не поплетется безропотно на заклание, как жалкая овца… Он не сдохнет ни на Игре, ни в клюве поганого сквида… Он сам задушит этого морского гада, он выгрызет его сраный глаз!

А если он выживет…. Нет, не так, — а когда он выживет, то сразу начнет думать, как выбраться из этой задницы и вернуть свою жизнь обратно.

Отвернувшись, Бренн подошел к противоположной бойнице, через которую открывался прекрасный вид на место смерти тысяч молодых парней — живцов и кортавида, погибавших здесь веками на потребу любителей острых впечатлений. Водная арена была раза в четыре больше бассейна с Каруселью, где проходили дрессировки свежаков.

Кровавое действо было продумано до мелочей. Чтобы публика не скучала ни минуты в ожидании главного зрелища, на ажурных перекидных мостиках, перекинутых через изумрудное водяное зеркало Аквариума, ее развлекали акробаты, танцовщицы, музыканты, шуты и жонглеры. Но Бренн сосредоточился на другом, — внимательно оглядывая водную арену, он запоминал расположение площадок, подвесных конструкций, прикидывая время перебежек, наиболее удобные и опасные места…

Дверь в Раздевальню отрылась — Хис Яппар, поморщившись от кислого запаха, висевшего в тесном душном помещении, приказал всем снять набедренные повязки. После этого живцам было велено по очереди вставать в принесенный слугами чан, куда стекала красноватая маслянистая жидкость, которой рабы обливали каждого из больших ведер. Бренн почувствовал сладковатый железистый запах… Что-то знакомое… Точно — смесь анисового масла с кровью и мясным соком для привлечения хищных рыб. Бренн вспомнил рыбалку с Дуги у Черного зуба, в который раз с горечью осознавая, что теперь приманкой будет он сам.

После обливания Шило велел порхам расплести косы. Свежаков не стригли полгода, веля заплетать отросшие волосы, в отличие от живцов-дев, которых наоборот — безжалостно брили наголо, выскабливая кожу черепа. Парни зашептались.

— Но волосы сильно отросли — они будут мешать, лезть в глаза, господин… — попытался возразить Микко, — мы же ничего не увидим….

— Да неужто? — Хис Яппар, выпятив длинный подбородок, холодно смерил взглядом живца. — Ты ничего не увидишь, порх, если тебе выколют глаза и выпустят на Игру с дырами вместо глаз — позабавить уважаемых гостей Казаросса… Пять секунд, порхи!

Живцы немедленно замолчали, поспешно расплетая косы. Двое слуг внесли в Отстойник большой медный сосуд — неприятный острый запах ударил в ноздри. — Теперь шире разиньте пасти, ублюдки, — эта дрянь даст вам шанс продержаться подольше. Кто спробует блевануть, велю утопить в сральнике, — равнодушно сообщил Яппар, шаря глазами по лицам рабов и выискивая признаки неповиновения.

— Это кифи… — услышал Бренн шепот коренастого темноглазого умшигтайца, — зелье наших шаманов — оно взаправду помогает…

Пришлось залпом проглотить полчерпака черно-зеленой комковатой смеси. Бренн с трудом подавил рвотный позыв, но через минуту сердце забилось сильно и мощно, по телу разлился жар, а кисти рук, казалось, сунули в огонь. Судя по частому дыханию и заблестевшим глазам парней, действие кифи почувствовали все. Живцы зашумели. Те, кого недавно скрючивало от страха, расправили плечи, переступая с ноги на ногу, как жеребцы. Шило с ухмылкой смотрел на жертв воздействия кифи. — Заткнулись и быстро надели тряпки под своими номерами! — кивнул он на груду уже приготовленного снаряжения.

Бренн мял старый кожаный нагрудник, жесткий от пота и соленой воды. Спереди на нем были выдавлены большие цифры — номер, по которому зрители ориентировались при заключении пари.

— Разве это защита, — разочарованно протянул Микко, надевая свой доспех, — хоть бы горжет какой-никакой был, чтоб шею и горло прикрыть, а так… хрень полная…

— Ну, да, — рассеянно кивнул Бренн, — давай, пряжки застегну, — он стянул на спине Микко ремни нагрудника.

— А это что за хусрова хреновина? — коверкая слова, пробубнил желтокожий Инг, с пренебрежением держа на одном пальце связку ремешков.

— А ты догадайся, — хмыкнул Гайр, ловко распутывая ремни, — это самая важная штука в защитной амуниции мужика, — живцам-девкам такую ценную вещь не выдают…

Хреновиной оказался кожаный набедренник-гульфик для защиты гениталий. Гайр надел пояс, ловко пропустил один ремень между ног и ягодиц и закрепил сзади на поясе. Бренн с раздражением смотрел на нововведение в амуниции живцов — он отлично помнил, что раньше, когда они с Дуги смотрели бои в Казаросса, ничего подобного не было. Бедра парней спереди и сзади закрывали широкие кожаные пояса-фартуки с разрезами…

— Инг прав — в этих гребаных начленниках, да еще и с длинной волоснёй, мы выглядим как хусры или как сучьи жопы, — скривился Коста, — с голыми задами напоказ.

— Привыкайте! — Яппар с удовлетворением разглядывал униженных порхов. — И помните, ублюдки, — тех, кто обгадится от страха и начнет жаться к защитной сетке, ожидает именно такая забавная участь. Я думаю, почтенная публика придет в восторг, когда в голые зады трусливых живцов вопьются зубы морских гадов и …

— И потому не стоит забывать еще и про этот довесок к амуниции, — оборвал его шагнувший в дверь Джерг Риган, ткнув пальцем в гору перчаток-каэсту. — Чтоб ладонь не скользила, когда придет нужда отодрать скользкую рыбину от родной жопы, — снизошел до объяснения сургач и сплюнул защечный джаккайский табак. — Да не тряситесь, как целки в Веселом дому, блевать тянет, на вас глядя…

На дрессировках каэсту никогда не использовали, и сначала Бренн решил, что перчатка лишь помешает сжимать пальцы и крутить в кисти оружие. Поколебавшись, он все же натянул потертую каэсту из тонкой кожи с вырезами на костяшках и оставляющую открытыми на пальцах две фаланги. Подбитая со стороны ладони акульей кожей, перчатка, села плотно, но кулак, благодаря вырезам, сжался легко.

Взять боевое оружие им позволили лишь за несколько минут до начала Игры. Накануне, поразмыслив и выслушав десятки мнений сотоварищей, Бренн решил взять среднего размера кхору с изогнутым, расширявшимся на конце клинком, где была сосредоточена основная тяжесть. И это позволяло наносить мощные, быстрые рубящие удары, прилагая меньше усилий. Он покрутил кистью, привыкая к размеру кхоры — она была меньше, но немного тяжелее, чем тренировочная.

— В цепь! — скомандовал Яппар, и живцы, подхватывая кулачные щиты, вставали друг за другом, раздраженно отбрасывая длинные волосы с лица, которые лезли в глаза и рот.

— Оружие в пол, глаза в пол, жопами ко мне и не двигаться!

Живцы послушно опустили мечи острием вниз и замерли под нацеленными на них алебардами угрюмых стражников.

Еще миг — и вода вскипела. В фонтанах сверкающих брызг из нее стали выпрыгивать голодные морские твари, наводясь на вкусно пахнущие мясным соком жертвы. Бойцы заметались по арене. Все вокруг Бренна наполнилось массой звуков, где всплески воды и свист мечей смешивался с воплями живцов, воплями зрителей, влажным хрустом ударов, тяжелыми шлепками и дрожью узких мостков, прогибавшихся под ногами.

С первых секунд Игры стало ясно, что стремительность и агрессия хищников-летяг не идет ни в какое сравнение с механическими рыбьими куклами, которые применял на дрессировках в Колесе. Кроме того, площадь арены, многократно превышающая площадь бассейна на побережье, как и множество дополнительных разноуровневых мостков сбивали все ориентиры, к которым Бренн привык за полгода. Подвесные конструкции находились в непривычных местах, канаты и кольца были сдвинуты, расстояния увеличились, — все, все было совсем по-другому. А приказ Тухлого Краба распустить по его прихоти отросшие волосы — оказался коварным ударом под дых, сводившим мизерные шансы выжить почти к нулю. Падая на лицо, длинные волосы, путающиеся на бегу, закрывали обзор, цеплялись за кожаные наручи, каэсту и даже за плавники рыб…

Стараясь отследить множество движений со всех сторон, Бренн едва успевал отражать атаку хищников, прикрываясь и отводя удар зубастых рыл кулачным щитом. Отталкиваясь мощными хвостовыми плавниками, похожие на огромных плотоядных головастиков химеры выскакивали из воды и парили над ней несколько метров на крыловидных грудных плавниках. Они впивались в тела живцов, били рылом, сталкивая их в воду, где быстро расправлялись с неудачниками. Не прошло и пяти минут боя, как мерцающую лазурь Аквариума украсили расплывающиеся пятна крови.

Хрясь! Вспоротая мечом гадина шлепнулась на брус перед Бренном, заливая дерево бледной кровью и слизистой требухой… Пока ему удалось отбить несколько атак, нанося хищникам рубленые раны. Пока! Но как выдержать такой дикий темп дальше…

— Бойся! — услышал он пронзительный вопль Микко, и едва успел среагировать — пятнистая мурена, растопырив грудные плавники, уже летела на него — Бренн видел приближающуюся бугристую морду с мерзкой пастью, раззявленной в жуткой улыбке храфна. Он увернулся, уходя от атаки, и уже в прыжке достал тварь кхорой, развалив ее плотное змеистое тулово. Бросился вперед, и тут же оказался на четвереньках, сбитый с ног тяжелым ударом тупорылой бычьей акулы, и едва не сорвался в воду… Щит, спасший его от ее зубов, треснул, но менять его времени не было…

— А-ааа! Истошный крик за спиной. Бренн резко обернулся, отбрасывая с глаз волосы, — полуметровая химера с безобразно раздутой головой въелась в лицо джаккайца Вассы, нанося удары жестким бичевидным хвостом. Уронив тесак в воду, живец орал, размахивая руками и едва удерживая равновесие на маленькой площадке меж расходящимися брусьями. Успею! — пронеслась мысль. Перепрыгнув на площадку к парню, он сжал хвост твари, отметив мельком, что перчатка помогла вцепиться жестче, — и резко сдернув химеру с лица Вассы, тут же рубанул по ней мечом… Но проклятая рыбина так не разжала клювовидные зубы, вырвав бедняге верхнюю губу и часть щеки. Кровь заливала шею и кожаный доспех израненного Вассы, но, продолжая орать и преодолевая боль, тот уже мчался к центральной платформе за новым оружием.

Бренну казалось, что он впал в странное сумеречное состояние, когда тело движется без его контроля, руки сами по себе отражают удары, вспарывая рыбьи тулова… А он сам наблюдает за этим со стороны… А вокруг — вихрь из бегущих и прыгающих тел, мелькающих мечей и атакующих морских гадов.

Как и в Колесе, на закрепленных над водой конструкциях, свисали канаты, жерди и кольца. Кому-то из парней удавалось, вцепившись в них, поджать ноги и избежать острых зубов, но многие недопрыгивали или срывались, не удержавшись под тяжестью рыбин, повисших на их голенях. В такие моменты трибуны взрывались визгом, криками, ревом и свистом — кровавое развлечение доставляло публике массу удовольствия.

Неожиданно Бренн наткнулся взглядом на побелевшее лицо Косты, который замер на площадке в паре десятков метров от него. Одного из лучших живцов будто парализовало, — Коста, похоже, не находил сил даже прикрыться кулачным щитом, чтобы защитить пах от кинжаловидных клыков летящего навстречу алепизавра. Сука Шило! Сука Риган! Бренн стиснул зубы, — их даже не предупредили, что кроме мурен и химер в Аквариум выпустят мелких летучих акул и кинжалозубов — этих ископаемых убийц…

Отличную реакцию, которую Коста всегда показывал на дрессировках, подавил ужас. Еще миг, и бледнокожему конец, — но над водой уже летело смуглое гибкое тело Гайра — качнувшись на кольцах, он вбил пятки в бок кинжалозуба, отбросив его с линии атаки, и спрыгнул на площадку рядом с оцепеневшим Костой. Тот будто очнулся, придя в себя, что-то проорал, плюясь и кривя рот, но, пригнувшись, принял, наконец, боевую стойку.

Гадство! — над водой выступил жесткий спинной парус стремительного меченоса. И еще один, и еще! Время вдруг загустело, растянувшись в длинную клейкую нить, и Бренн будто во сне увидел, как за спиной Гайра из воды медленно поднимается в воздух рыба-меч. Бренн успел сорваться криком — бойся!! — и с облегчением увидел, что староста уже развернулся лицом к хищнику и наклонился в сторону Косты, ожидая, что тот прикроет его своим щитом.

Мразь!! — с хрипом вырвалось из горла… Он увидел, как Коста делает широкий шаг, прячась за спину Гайра, и щитом толкает его вперед — прямо навстречу смерти. Он видел, как длинный рострум — острый челюстной вырост рыбы — пробивает живот Гайра, как толчками бьет кровь, как меченос увлекает насаженного на челюсть парня на дно Аквариума, и за ним тянется густой кровавый след. Как длинные черные волосы клубятся вокруг тела, которое скрывается за тушами рыб, прибывших на пиршество.

Быстрый, смелый, справедливый Гайр! Закипая от горечи и злости, Бренн почувствовал, как из груди рвется звероподобное рычание, — он убьет эту бледнокожую гниду Косту! Время вновь забурлило, как вода на Арене. И он бежал, прыгал, крутился, разрубая кхорой тварные скользкие тела и ощущая, как мелкими горячими иглами растекается по телу яджу, прибавляя скорости и сил.

Стремительное движение под водой, и взлетевший меченос уже несся на него, нацелив ему в шею страшный рострум. Извернувшись, Бренн в резком развороте рубанул по смертоносному выросту, подхватывая его на лету. Изгибаясь и бешено дергаясь, красно-бурая тварь ушла под воду. Повинуясь внезапному порыву, Бренн протиснул убийственно острый рострум за поясной ремень, сдирая кожу на пояснице жестким хитиновым покровом. Трофей? Зачем? Он не знал… Но пусть будет…

Отыскивая среди живцов Косту, потеряв обзор из-за спутанных волос, он отвлекся и пропустил угрозу, — сразу две химеры летели на него, а третья выпрыгнула совсем рядом… Неловко прыгнул вбок и назад, и, сорвавшись со скользких от крови и слизи досок, с головой ушел под воду.

Давай! Давай, храфнов сын! — кричал он сам себе, чувствуя, как его охватывает паника. Бросив щит и кхору, Бренн рывками поднимался вверх. Глотнул воздуха, подтянулся, ничего не видя за мокрыми прядями, плотно облепившими лицо, и тут же взвыл — в бедро вонзились зубы мурены. Сжав мощные челюсти, рыбина повисла на ноге и тянула его вниз — вода стремительно становилась красной. Где-то вдали глухо вздымалось гудение трибун, нарастающее, как штормовой рокот. Яджу забило в виски, вливая в мышцы силу, — и он все же сумел подтянуться и выбросить себя на доски. Не сдерживая крик, обеими руками обхватил возле головы бьющуюся мурену и с силой дернул, заорав от боли во все горло. Подбитые акульей кожей каэсту спасли — голыми руками он не смог бы так цепко ухватить скользкую тварь. Из раны на месте вырванного мяса широкой полосой стекала кровь. Но ему все еще везло — кровь не била, как при разрыве крупного сосуда, и онемевшая нога все же двигалась… Да! Но еще пара глубоких укусов, и он не дотянет до конца Игры. И чем дольше вытекает кровь, тем быстрее иссякнут силы, даже подпитанные яджу. Что делать!?

Увидев вскочившего на барьер живца, мордастый пинчер потянулся к торчавшему из жаровни стержню, предвкушая, как вонзит его в зад трусливого порха… но Бренн опередил его — прямо через решетку он схватил за веревочную обмотку багровый от жара прут, и, стиснув зубы, плашмя прижал его к ране. Задыхающийся крик превратился в хрип, но раскаленное железо сделало свое дело — кровотечение резко уменьшилось. А прут, на котором пузырилась и шипела его кровь, Бренн без колебаний вбил в пах пинчера. Тот завизжал от боли и ужаса, суча короткими ногами, и ближайшие зрители завыли от садистского восторга, наблюдая, как дымится плоть вместе с набедренным фартуком визжащего погонялы.

Бренн не мог объяснить, но ему показалось, что дергающая боль от ожога будто перетекла в тело корчащегося за решеткой мордастого мужика, и стала намного, намного слабее. Он отвернулся от урода с проткнутыми яйцами, лихорадочно размышляя. Без щита и оружия — он труп, значит, главное сейчас — добраться до центральной платформы, где он возьмет и то, и другое. Онемевшая нога оставалась рабочей, значит шанс есть. Соскочив с барьера, Бренн убедился, что может бежать. Подпрыгнув, вцепился в кольца, свисавшие над соседней площадкой, и с силой качнулся. И еще, и еще раз, увеличивая размах. Короткий полет над водой, и он, как кошка, прыгнул на площадку рядом с умирающим живцом, ступни которого уже объедали мурены.

Нацелившись на следующую пару колец, Бренн снова коротко разбежался, — толчок, прыжок вверх, раскачка — и он пролетел еще часть пути, едва успев поджать ноги — кинжалозуб прошел понизу, ободрав кожу на голой заднице иглами спинного плавника. Помчался по узкому брусу и резко затормозив, чуть не полетел в воду. Навстречу, отбиваясь от жабовидных химер и не замечая Бренна, бежал Микко с окровавленными искусанными ногами. Если они столкнутся, то оба сорвутся с досок, чтобы через пару секунд превратиться в сочный корм. Он напрягся, прыгнув с места на ближайший брус, задрожавший от удара, и синеглазый промчался мимо…

Без щита и меча оставалось лишь одно — уворачиваться от бросающихся на него рыб, пытаясь не сорваться с бруса и не свалиться в кишащую смертью воду. Бренн подпрыгнул, пропуская под собой химеру, и едва удержался на узкой доске, упав на нее плашмя, чтобы уйти от рострума меченосца. Вскочил, но его тут же атаковал здоровенный пилорыл — боковые зубцы на длинном рыльном выросте пилой прошлись по левому предплечью.

Острый всплеск боли вырвал из глотки крик. Рука онемела, а до площадки маора с запасным оружием осталось совсем немного. На бегу Бренн пытался направить яджу в направлении раны, не особо понимая, что и как делает, но ему становилось легче — пальцы сжимались, толчки крови стали реже. А вот боль усилилась… — или то, или другое…

Добежал. Подхватил маленький кулачный щит, и — храфнова жопа — с досадой увидел, что запасные тесаки уже разобрали, осталась лишь пара трезубцев. Пусть так! Он умеет работать и с ними.

Бренн пригнулся, нашаривая взглядом мускулистую крупную фигуру Косты. Среди крутящихся живцов и летящих рыб, выцепил рыжеватую копну волос… Будто ощутив его взгляд, Коста резко обернулся и, встретившись глазами с Бренном, широкими прыжками помчался на другой конец Аквариума, на ходу отбив атаку кинжалозуба. Умелый, отлично выдрессированный живец — ему ничего не стоило прикрыть Гайра, отразив нападение хищника. Но Коста вмиг просчитал, что лучше сделать наоборот — прикрыться своим безоружным спасителем, толкнув его на острую челюсть меченоса, и таким образом — решить сразу две задачи — избавиться от ненавистного старосты и выиграть драгоценное время.

Теперь Коста по полной использовал свои умения, до сих пор не заработав даже средней паршивости раны, — зло позавидовал Бренн. Гад! Сильный, ловкий гад! Бренн рванул было в его сторону, но вокруг вскипела вода, и пришлось резко присесть. Он крутанулся на пятке, стараясь не пропустить появление очередной твари. Темно-бурая пупырчатая туша химеры выпрыгнула из воды совсем рядом, нацелив на его живот раззявленную пасть. Он едва успел упасть спиной на брус, чуть не свалившись с него, и толкнуть вверх трезубец. Длинный средний зуб вспорол зеленовато-бледное брюхо, на миг нависшее над Бренном. Он едва успел увернуться от вываливающихся ему на голову кишок, которые тянулись за рыбьим туловом жирными сизыми бусами.

Он упорно гнался за Костой по всей арене. За короткий промежуток времени с момента гибели Гайра цель «выжить» заслонило жгучее желание мести, затмившее все остальное. Бренн знал — за убийство живца во время Игры следует неминуемая казнь. В данном случае — его казнь. А предавший и подставивший старосту хитрожопый Коста наказан не будет вовсе — ведь он не применял боевое оружие.

Бледнокожий перескочил на барьер и помчался вдоль него, понимая, что Бренн неминуемо отстанет, прыгая по узким брусьям, где приходилось замедляться, отбиваясь от рыб, а барьер был зоной относительной безопасности. Вдоль него уже лежало несколько тяжелораненых живцов, но Косту это не останавливало — он бежал, как бешеный кабан, безжалостно топча израненные тела еще шевелящихся парней, не сомневаясь и не замедляясь ни на миг.

От отчаянья у Бренна перехватило горло — на пути Косты лежал окровавленный Микко. И он был жив — он двигался, приподнимался на локтях! Еще немного, и Коста наступит ему на горло или живот, выдавливая остатки жизни. Подумать Бренн не успел — его руки сработали сами. С силой брошенный трезубец вонзился не в Косту и не в его щит, а застрял меж прутьев сетки поперек барьера. Хрясь! — с разбега бледнокожий врезался кадыком в дрожащее древко и, вцепившись в решетку, чтобы удержаться, хрипя, развернулся к Бренну. Выставив вперед длинный гладиус, он хватал ртом воздух и криво скалился, понимая, что даже в этом случае ситуация — в его пользу. Прищуренные глаза сочились злобой, сверля оставшегося без оружия Бренна.

— Отсоси, сучья жопа! Я вгоню тебе меч в сраку по самое горло! — ненавидяще просипел Коста. Но его слова перешли в разъяренный вопль — подскочивший пинчер ткнул раскаленный прут ему в ягодицу. Рыча и пытаясь уйти от грызущего плоть жара, Коста прыгнул с барьера вперед — на брус. Ближе к Бренну.

Время неслось так стремительно, что яджу, казалось, не успевало за ним, проявляясь лишь слабым покалыванием под ложечкой. Плоское тулово пилорыла, черно-серое в лиловых пятнах, вынырнуло в россыпи сияющих брызг и взлетело совсем рядом. Бренн успел — отбил щитом рыбину, но боковые зубы ее челюсти, резко дернув, вырвали щит из рук. Миг, и слева атакует метровая мурена, нацелившись на низ живота, который уже нечем прикрыть. Нечем! Бренн четко видел злобные колючие глазки, желтый морщинистый зоб под распахнутой треугольной пастью, мерзко шевелящиеся трубки ноздрей.

Храфн поганый! — пытаясь увернуться и не удержав равновесие, Бренн сделал единственное, что мог — резко сел в «штаг» меж расходящихся соседних брусьев, упершись в них пятками. И ему вдва хватило длины ног — будь расстояние меж брусьями шире, и уже ничто не спасло бы его. Вдоль мышц рванула боль, но извивающееся плоское тулово прошло прямо над головой — прядь волос на макушке вырвало острыми концами брюшного плавника. Но теперь вместо рыла мурены перед глазами качалось злорадное лицо Косты. Враг нависал над ним, стоя совсем рядом, исходя потом и бешенством, но Бренн чуял, что хитрожопый живец не станет использовать меч, не подставится под казнь за убийство — он избавится от него по-другому, подло, — как избавился от Гайра.

В ушах зазвенело, время замедлилось и растянулось как патока. Будто в тяжелом сне, он видел — Коста поднимает ногу, чтобы со всей дури врезать ему пяткой в переносицу и свалить вниз. Что ты сделаешь, девяносто девятый, зависнув жопой меж досками над бурлящей водой? То, что сделает любой, у кого… есть смертоносное оружие…

Он вложил всю силу в короткий удар снизу — выхваченный сзади из-за ремня рострум меченоса вошел как в масло меж расставленных ляжек Косты, разом пробив мочевой пузырь и кишечник. Одним толчком вскочив из «штага» на доски, Бренн успел подхватить гладиус, выпавший из руки врага, и молча смотрел, как, раззявив рот и дергая кадыком, тот заваливается, тяжело рушится в воду, подымая тучу брызг, и как пятнистая мурена с ходу вгрызается ему в окровавленную промежность. По трибунам прокатился хохот и свист. Другие твари, раздразненные запахом крови, как бешеные набросились на еще трепыхающуюся жертву. Уже срываясь с места, Бренн видел, как отчаянно бьющегося Косту раздирали четверо хищников, вырывая куски мяса из живой добычи.

По ходу Игр возбуждение публики росло соразмерно числу растерзанных парней. Господа в ложах дергали рабынь за кольца, едва не вырывая их из ноздрей, пригибали их головы вниз, заставляя ласкать ртом вздыбленные органы, лихорадочно высвобожденные из бархата штанов. Знатные дамы впивались длинными ногтями в пенисы красивых порхов и тянули, принуждая юношей вылизывать их под вздернутыми юбками. Обилие крови горячило вялые и пресыщенные сердца нобилей из Розстейнар, распаляя жестокое сладострастие… а также веселило и самых бедных обитателей Бхаддуара, отвлекая от повседневности и житейских невзгод. Свирепый азарт и древняя первобытная радость от созерцания мучительной смерти не выпускали из когтистых лап всех подданных королевства без разбора, уродуя их мысли и калеча души.

***

Мышцы уже немели, наливаясь тяжестью и тянущей болью, когда над водной ареной, наконец, заколыхались гулкие волны гонга и заревели морские раковины, извещая об окончании Игры живцов. Острая челюсть бронзовой меч-рыбы на водяных часах воткнулась в цифру восемнадцать — именно столько длилась битва новобранцев. Всего-навсего! Бренну показалось, что все эти бесконечные восемнадцать минут он вообще не дышал.

Одиннадцать израненных парней стояли на барьере, глядя на побуревшую от крови воду, в которой плавали куски человечьего и рыбьего мяса. К облегчению Бренна, Микко пострадал не так сильно, как показалось, — он был в сознании и даже чуть приподнял ладонь, нашарив его глазами, и Бренн подтащил его к себе, усадив рядом и оперев спиной на решетку.

Из первой партии дрессированных порхов числом в двадцать пять голов уцелело пятнадцать, помеченных укусами и ранами разной глубины. Четверых тяжелораненых, которые не могли ни стоять, ни сидеть, унесли. У одного химера вырвала глаз и нос, у двоих с порванными сухожилиями тела превратились в куски мяса, сочащиеся кровью. Потратится ли хозяин Казаросса на их лечение? Бренн не обманывал себя — потратит, если кого-то из этих калек можно пользовать дальше, как рабочий скот — в Харчевне или в подземных лабиринтах Театра развлечений…

Маор встал и, ударив жезлом в бронзовый гонг, торжественно провозгласил в рупор ожидаемую фразу: — Участники Игры живцов! Наши уважаемые гости желают убедиться, что среди уцелевших не скрываются презренные трусы! Разворот! — он вновь ударил в гонг, и его вибрирующий тембр показался Бренну особенно мрачным…

Парни повернулись спинами к центральной платформе, и Бренн, подтянув вверх и удерживая то и дело теряющего сознание Микко, велел ему одной рукой схватиться за прутья решетки, а другой обхватить себя за шею. Он знал, что глаза маора и зрителей сейчас шарят по их голым задницам, подсчитывая количество ожогов, оставленных раскаленным прутом пинчера-погонялы.

Зловеще оголяя в улыбке частокол крупных выбеленных зубов, маор направил жезл на шеренгу юношей:

— Убедитесь, господа! Живцы под номерами пять и семьдесят один выдали свою трусливую сущность, и не достойны звания кортавида! Позор! — взревел он, и его возмущенный театральный вопль с упоением подхватили на трибунах. У стоящего слева от Бренна семьдесят первого подкосились ноги, — на его заднице красовалось пять ожогов от прутов погонял.

— Избавимся от недостойных! — ревел маор, распаляя зрителей, и его голос, многократно усиленный рупором, волнами катился по трибунам.

Под направленными на них трезубцами охранников, живцы прошли в узкий проем меж стоек решетки, где, сгорбившись и пряча глаза, сняли с себя амуницию. Голых парней погнали по периметру Аквариума, чтобы все могли насладиться их позором и унижением. Бренн невольно содрогнулся, представив их кошмарное будущее после этой прилюдной травли.

— Ссыкло! Говнюки! Сосите, ублюдки! — бесновались зрители Нижнего города. Но и благородные напрочь забыли все приличия и надлежащую сдержанность в эмоциях. Дамы-ноблесс, сидящие в креслах на первом ряду, вскакивали, швыряя в опозоренных юношей камни из заранее принесенных рабами корзин, а господа, бесстыдно оголив половые органы, мочились на головы живцов, или плевали, соревнуясь друг с другом в меткости и стараясь попасть им в лицо.

Когда юноши, подгоняемые пинками и ударами пинчеров, скрылись за дверью, маор торжественно поднял обе руки, а центральная платформа стала медленно поворачиваться, чтобы распорядителя Игр видели все присутствующие.

— Избавившись от недостойных, мы, наконец, можем объявить: оставшимся девяти храбрецам присуждается статус КОРТАВИДА!

Садистский запал зрителей, направленный на только что затравленных юношей, тут же перетек в ликующие одобрительные вопли. Едва стоящие на барьере везунчики из последних сил потрясали мечами и громко кричали, прославляя Бхаддуар, королевскую чету и хозяина Казаросса — и их натужный ор подхватывали на всех трибунах.

Мысли путались. Бренн, который несколько минут назад был готов умереть, но уничтожить говнюка Косту, ощущал себя жалкой букашкой, над которой нависла подошва огромного тяжелого сапога… но в последний миг хозяин сапога вдруг передумал… Его не казнят — он не применял боевое оружие, а использовал лишь обломок рыбьей челюсти. Но иллюзий не было — он уцелел лишь благодаря яджу. Ни сил, ни выдержки, ни умений ему не хватило бы без разгоревшейся искры Жизнедателя. И сейчас здесь стоял бы не он — а бледнокожий ублюдок Коста…

Однако пока он жив, и собирается остаться в этом состоянии как можно дольше. Осталось совсем немного до того момента, когда он вернется в дом на Вишневой улице — всего лишь вздрючить многорукого монстра из Абиссая. Всего лишь перегрызть ему глотку…