Сегодня я впервые помогала миссис Вильерс готовиться ко сну. Миссис Харрис ещё утром предупредила меня о том, что миссис Вильерс не любит укладываться спать поздно и, как правило, с десяти вечера, а иногда и раньше, начинает подготовку ко сну. В это время я должна быть в её спальне и помогать хозяйке во всём.

В спальне госпожи я была в половине десятого. Я очень волновалась и в ожидании хозяйки не могла найти себе места. Я даже не знала, разрешено ли мне присесть, ожидая её, и поэтому осталась стоять, теребя подол платья и поглядывая из окна на заходящее солнце. Розоватые лучи его придавали морским водам на западе загадочный румянец. Вечер был тёплый. Я подумала, как здорово бы было, как прежде, ночью выбраться из дома и тайком отправиться с друзьями купаться в море. Вода, наверное, замечательная. Я обречённо вздохнула. Нет, подобные развлечения больше мне недоступны. Здесь у меня нет друзей, да и миссис Харрис, я уверена, словно голодный коршун, контролирует каждый мой шаг.

С момента утреннего знакомства я видела миссис Вильерс только мельком. Завтра в доме ожидался какой-то важный гость. Миссис Вильерс ежечасно вызывала к себе миссис Харрис и давала ей необходимые рекомендации относительно обеда и приёма этого посетителя. Меня она сегодня почти не замечала. Была ли я этому рада? Наверное. Но, с другой стороны, чем дальше от себя меня держала миссис Вильерс, тем более величественной и пугающей она мне казалась. Я пообещала себе, что сделаю всё, чтобы понравиться ей. Несмотря на все тревоги этого дня и терзавшие меня прежде предубеждения, сегодня я поняла, что жить в господском доме мне всё же нравится. Здесь было всё по-другому, намного красивее, чем в нашей деревне. Здесь было теплее и как будто даже солнечнее. Да и люди, казалось, работали здесь совсем другие: суетливые, шумные, энергичные. Здесь бурлила жизнь, и мне очень хотелось стать частью этого водоворота энергии.

Ровно в десять вечера миссис Вильерс вошла в свою спальню. Заметив моё присутствие, она удовлетворённо кивнула.

– Хорошо, что ты уже здесь, – сказала она и, слегка улыбнувшись, добавила: – Полагаю, миссис Харрис неплохо проинструктировала тебя.

– Да, госпожа, – ответила я, слегка поклонившись.

Миссис Вильерс наблюдала за мной с видимым интересом. Я же опустила взгляд в пол, боясь вызвать негодование хозяйки. Тем временем госпожа подошла к зеркалу. Ловким движением она сняла серьги и, взяв со столика украшенную драгоценными камнями шкатулку, положила их внутрь.

– Помоги мне снять платье, – сказала она.

Я поспешно подошла к ней и стала ослаблять шнуровку её платья. Руки у меня дрожали от волнения, и я, вероятно, дёргала за шнуровку слишком сильно, так как госпожа то и дело пошатывалась и, чтобы не упасть, придерживала себя за спинку стула. Несмотря на моё очевидное неумение справляться со сложностями креплений господских нарядов, миссис Вильерс даже не думала сердиться. Краем глаза она поглядывала на меня через зеркало. Я видела, что она о чём-то размышляет.

Наконец со шнуровкой было покончено. Я помогла госпоже снять платье и принесла ей из шкафа ночную рубашку и тёплый халат. Облачившись в ночную одежду, миссис Вильерс села на стул перед зеркалом. Я приступила к разбору её дневной причёски. Миссис Вильерс предпочитала днём собирать волосы в строгую причёску, закреплённую на затылке несколькими шпильками и гребнем. В ночное же время она собирала волосы в мягкую косу.

– Так, значит, тебя учили грамоте? – миссис Вильерс глядела на меня через зеркало.

– Да, госпожа.

Я испугалась её вопроса, так как не ожидала его. Вообще, что бы ни сказала мне миссис Вильерс, я в любом случае испугалась бы, так как даже в ночной рубашке и с распущенными волосами она всё равно выглядела величественной царицей из старых сказок.

Не обращая внимания на моё смущение, миссис Вильерс продолжила.

– Тебе нравилось учиться?

Не зная, что ответить, я продолжала осторожно водить расчёской по её пышным, слегка вьющимся у концов волосам. С одной стороны, я понимала, что госпожа хочет услышать от меня положительный ответ, но, с другой, я знала, что это была бы неправда и что я давно уже избегала нудных занятий с тётушкой Рут.

Заметив, что я тяну с ответом, госпожа улыбнулась и сказала:

– Бетти, тебе нечего бояться. Говори всё, как есть.

Я вздохнула.

– Дело в том, госпожа, – задумчиво произнесла я, – что поначалу мне очень нравилось учиться, но потом… Потом стало скучно.

Мой честный ответ обрадовал миссис Вильерс.

– А кто обучал тебя? – спросила она.

– Тётушка Рут, – сказала я. – Она единственная у нас умеет читать и писать.

Госпожа удовлетворённо кивнула, а затем поинтересовалась:

– Где же вы раздобыли учебники?

– Учебники? – удивилась я. Я отложила в сторону расчёску и стала собирать волосы госпожи в косу. – У нас была книга – Евангелие от Матфея. Вот по ней тётушка и учила меня.

– Ты училась всего по одной книге? – теперь пришло время удивиться и госпоже. – Немудрено, что тебе надоело…

Я молча пожала плечами, так как наличие в доме даже одной книги, пусть старой и почти распавшейся на отдельные листы, делало нашу семью весьма преуспевающей в глазах соседей.

Тем временем госпожа встала и, обернувшись, внимательно взглянула на меня.

– А хотела бы ты, Бетти, продолжить своё обучение, имея под рукой не одну, а много книг? – спросила она.

Я посмотрела на неё с удивлением и восторгом. Конечно, я догадывалась, что в таком богатом доме, скорее всего, есть книги, а может быть, даже целая библиотека, но и представить себе не могла, что прислуге может быть разрешено ею пользоваться. Госпожа увидела мою радость, прежде чем я смогла подобрать слова, чтобы её выразить.

– Значит, решено, – кивнула она с видимым удовлетворением. – С завтрашнего дня я займусь твоим обучением. В северном крыле дома есть библиотека, ты можешь ею пользоваться самостоятельно. А ещё вот…

Словно вспомнив о чём-то, она стремительно развернулась, выдвинула ящичек стола и извлекла из него небольшую книжицу, чернильницу и перо.

– Вот, возьми, – сказала миссис Вильерс, протягивая всё это мне.

Я удивлённо посмотрела на неё, но не решилась протянуть руки, чтобы взять столь ценный подарок.

– Да не бойся, – госпожа улыбнулась. – Я хочу, чтобы ты тренировалась не только в чтении, но и в письме. Тренируйся, когда у тебя будет свободное время.

– Но я не… – я в смущении указала на чернила.

– Не умеешь пользоваться чернилами? – уточнила госпожа.

Я кивнула и опустила взгляд, полагая, что мои слова должны были рассердить госпожу, но она лишь спросила:

– Как же ты училась писать?

– Я рисовала буквы угольком из очага.

Брови на лице госпожи поползли вверх от удивления. Она поджала губы и несколько мгновений озадаченно смотрела на меня.

– Что ж, – сказала она, наконец. – Это не так уж и плохо. Общий принцип ты всё равно знаешь, а чистописанием мы займёмся отдельно. Пользоваться же чернилами легко. Смотри.

Миссис Вильерс положила книжицу на стол и открыла её. Книжица оказалась полна пустых страниц. Ловким движением госпожа открыла чернильницу и поставила её рядом с книжицей, а сама же взяла перо.

– Главное, – сказала миссис Вильерс, – макать перо в чернила осторожно и никуда не торопиться.

Подтверждая свои слова, она осторожно макнула кончик пера в чернила и на развороте обложки книжицы осторожно вывела несколько букв.

– Бетти, – прочитала я.

Госпожа улыбнулась, отложила перо и плотно закрыла чернильницу.

– Видишь, – сказала она, – ничего сложного. Пиши понемногу каждый день, и твой навык станет не хуже моего.

– Но что же мне писать, госпожа? – удивилась я.

Я обучалась письму под диктовку тетушки Рут, читавшей Евангелие от Матфея, и сейчас испытывала немалую растерянность. Услышав мой вопрос, миссис Вильерс лишь пожала плечами.

– Не знаю. Например, записывай всё, что видела интересного за день. Или пиши о своих чувствах. На самом деле то, о чём ты будешь писать, совершенно не важно, главное, чтобы ты не забывала, как это делается.

С этими словами миссис Вильерс отпустила меня, и я, прижимая к сердцу бесценный дар хозяйки, отправилась в свою комнатушку и плотно закрыла дверь.

18 июля 1848 года. Десять часов после полуночи.

Ночь прошла, казалось, за одно мгновение. Вечером, отправившись к себе в комнату, я долго не гасила свечу. Снова и снова я открывала книжицу, в которой хозяйка своей рукой написала моё имя. Мне казалось, что всё это сон. У меня никогда не было собственной бумаги, не говоря уже о чернилах. Я прикасалась к желтоватым листам, и мне чудилось, что это не просто бумага, а некий магический атрибут, одним своим существованием превращающий меня в нечто большее. Нечто, непохожее на то, чем я была прежде.

Только неимоверным усилием воли я заставила себя отложить подарок, снять платье и погасить свечу. Мне казалось, что в эту ночь я точно не смогу уснуть, но вопреки ожиданиям, едва голова коснулась подушки, я провалилась в глубокий сон.

Утром, когда я вошла в спальню госпожи, она была одна. Мистер Вильерс, всегда ночевавший в её покоях, вставал ещё раньше супруги и, не желая мешать её утренним процедурам, отправлялся в свои комнаты.

Госпожа встретила меня задумчивой улыбкой. Она сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Видя, что она уже на ногах, я испугалась. Миссис Харрис предупреждала о том, что я не должна заставлять хозяйку ждать. Я же нарушила это правило уже во второй день.

– Простите, госпожа, – сказала я. – Я опоздала.

Я с виноватым видом опустила взгляд в пол. Госпожа же лишь пожала плечами и сказала:

– Да нет. Ты вовремя, просто мистер Вильерс сегодня решил подняться раньше обычного.

В это утро миссис Вильерс выбрала для себя платье насыщенного фиолетового цвета, отделанное у груди и на манжетах белым кружевом. Я помогла ей одеться, а затем собрала волосы в причёску. Навыков работы с волосами у меня ещё не было. Госпожа терпеливо подсказывала мне каждое действие, но, положа руку на сердце, могу сказать, что этим утром причёску госпоже сделала не я, а она сама.

– Я буду завтракать в беседке, – сказала миссис Вильерс, когда мы закончили все приготовления. – Там же, где ты вчера мне представлялась. Подай завтрак туда, и вот ещё что, – она кивнула каким-то своим мыслям, – видишь книгу на столике у окна? Принеси мне её вместе с завтраком. А теперь можешь идти.

Я низко поклонилась и, прихватив книгу, отправилась на кухню. Завтрак для госпожи был уже готов. Миссис Харрис встретила меня недовольным взглядом.

– Ты пришла поздно, – проворчала она. – Госпожа не любит, когда задерживают её завтрак.

– Я слишком долго возилась с причёской госпожи, – честно призналась я. – Но она не сердится. Она ждёт в беседке.

Миссис Харрис бросила на меня возмущённый взгляд. Наверное, если бы в этот момент госпожа не ожидала свой завтрак, управляющая не поленилась бы весьма красочно отчитать меня за нерасторопность, но вместо этого она лишь недовольно хмыкнула и отвернулась. Обрадовавшись столь идеальному стечению обстоятельств, я быстро схватила поднос с завтраком госпожи и поспешила в сад.

Когда я принесла завтрак в беседку, госпожа была уже там. Она сидела на своём привычном месте и наблюдала за морем. Сегодня оно было неспокойно. Погода стояла отличная, но с юга дул сильный ветер. Его мощные порывы рождали волны, которые с силой разбивались о скалистый берег. Казалось, вид этих беспокойных волн тревожил миссис Вильерс. На лбу её проступила тонкая морщинка.

Заметив меня, госпожа отвернулась от моря и улыбнулась. С интересом она наблюдала за тем, как я со всем возможным старанием расставляю на столике фарфоровый чайник, чашку и блюдце со свежеиспеченным печеньем. Памятуя реакцию миссис Харрис на весть о моей неудаче с причёской госпожи, я хотела выполнить свою работу сегодня как можно лучше и тем самым показать госпоже, а вместе с ней и миссис Харрис, какой я могу быть полезной горничной.

– Сядь рядом, – сказала миссис Вильерс, когда я закончила.

Волевым жестом она указала мне на кресло, что стояло по другую сторону стола, а сама потянулась к кружечке. Я хотела было налить ей чай, но она остановила меня.

– Не нужно, я сама, – сказала она. – Вижу, ты принесла книгу, как я велела. Это хорошо. Я хочу услышать, как ты читаешь. Открой книгу и начни читать с первой страницы.

Трясясь и запинаясь, я принялась читать. При этом я водила пальцем по строчкам и прочитывала слова по слогам, то и дело прерываясь, чтобы поглядеть на реакцию госпожи. Честно говоря, я даже не понимала, о чём читаю, потому что думала в этот момент лишь о том, чтобы не рассердить хозяйку. Мне казалось, что сейчас, услышав, как плохо я читаю, она разозлится и прогонит меня если не из этого дома, то как минимум из беседки. Но, вопреки моим страхам, миссис Вильерс слушала меня, не перебивая. Она то задумчиво подносила к губам чашку, то, даже не притронувшись, отставляла её в сторону. Казалось, миссис Вильерс и не слушала меня, а думала о чём-то своём.

Я читала около получаса, когда к беседке подошёл мистер Хилл. Он бросил на меня любопытный взгляд, ухмыльнулся, а затем, низко поклонившись госпоже, произнёс:

– Прибыл мистер Квинси, госпожа. Мистер Вильерс принял его в своём кабинете.

Сказав это, мистер Хилл снова поклонился и замер, ожидая приказаний. Услышав имя мистера Квинси, миссис Вильерс встрепенулась. Лицо её озарила радостная улыбка. Таких улыбок я ещё не видела у миссис Вильерс. Казалось, на мгновение она забыла про сдержанность, выпустила из-под контроля свою внутреннюю бушующую энергию и вдруг превратилась в юную девушку. В это краткое мгновение она была особенно прекрасна. Впрочем, через секунду госпожа вновь вернула себе величественный и сдержанный облик.

– Спасибо, мистер Хилл, – обратилась она к слуге. – Вы можете идти.

Затем миссис Вильерс повернулась ко мне. Я, в момент прихода мистера Хилла переставшая читать, снова обратила взгляд к книге и тщетно попыталась найти ту строчку, на которой остановилась. Госпожа прервала мои поиски.

– Достаточно на сегодня, – сказала она. – Ты читаешь неплохо, но всё же тебе ещё нужно много практиковаться. Каждое утро за завтраком, если в доме не будет гостей, ты будешь читать мне вслух. Ну, а сейчас можешь убирать со стола.

Сказав это, она грациозно отставила в сторону кружечку и поднялась. Было заметно, что ей не терпится поскорее увидеться с гостем.

18 июля 1848 года. Три часа после полудня.

В период, когда в доме находились гости, в мои обязанности, кроме всего прочего, входило и прислуживание за обедом. Я должна была помогать другим слугам накрывать на стол, сменять блюда и убирать использованную посуду. В день, когда приехал мистер Квинси, мне предстояло в первый раз служить за обедом. Я очень переживала, так как побаивалась мистера Вильерса, а ещё больше боялась миссис Харрис, которая всё утро не давала житья никому из слуг и, казалось, находилась во всех комнатах одновременно. Сегодня в этом доме не было места, где бы можно было от неё хоть ненадолго укрыться.

В периоды пребывания в доме гостей миссис Харрис становилась совершенно невыносимой. Она желала, чтобы всё было идеально, но так не получалось, и с каждой новой ошибкой подчинённых миссис Харрис приходила в состояние всё большей и большей сердитости. Щёки её при этом становились пунцовыми и, казалось, даже набухали. В такие моменты складывалось ощущение, что если нечаянно задеть миссис Харрис, то она окончательно взорвётся и вряд ли инцидент этот останется без человеческих жертв. Именно поэтому я сегодня старалась как можно реже попадаться на глаза управляющей.

 Кроме этого, присутствие в доме постороннего человека меня тоже очень тревожило. Мистер Хилл, впрочем, успел мне объяснить, что мистер Джордж Квинси не такой уж и посторонний, что он является младшим братом миссис Вильерс и часто приезжает в этот дом погостить. Как сказал мистер Хилл, мистеру Квинси здесь рады все: и хозяева, и прислуга. Радость эта объяснялась лишь тем, что мистер Квинси был человеком весьма добродушным и щедрым, да и к тому же не отличался капризностью нрава и не создавал прислуге лишних забот.

Ещё я узнала, что миссис Вильерс и мистер Квинси с самого детства были неразлучны и сохранили эту трепетную привязанность до сих пор. Секрет прочных семейных уз был прост: будучи ещё совсем детьми, они потеряли обоих родителей. Их отдали на попечение двоюродному дядюшке, который, впрочем, не жаждал быть щедрым на чувства родителем. Он воспитывал детей в строгости протестантской веры, стремясь если не создать из них истых служителей Господа, то, по крайней мере, вырастить примерных и честных граждан. Последнее у него, в общем-то, неплохо получилось. Единственным побочным эффектом такой методики воспитания явилось то, что дети стали относиться к строгому дядюшке со страхом и недоверием, зато на долгие годы остались дружны между собой.

Обед был подан в малой столовой. Она находилась с юго-восточной стороны дома. Окна гостиной были распахнуты и открывали вид на сад. Ветер, поднявшийся ещё утром, нисколько не утихал, а, казалось, наоборот, только усиливался. Тонкие белые шторы то и дело взмывали под его порывами, но миссис Вильерс приказала не закрывать окон. Она любила, когда в комнатах много воздуха. Малая столовая имела довольно строгое убранство. Основное её пространство занимал овальный стол, окрашенный белой краской. У дальней стены размещался массивный буфет, а по углам были расставлены вазы со свежими цветами.

Стол был накрыт на четыре персоны. Кроме гостя, мистера и миссис Вильерс на обеде присутствовала и их дочь, мисс Джоан Вильерс. Это была девочка восьми лет, перенявшая от матери не только её завораживающую внешность, но и горделивую утончённость манер. Мисс Джоан показалась мне излишне задумчивой, но весьма приятной девочкой.

За обедом мне удалось неплохо рассмотреть и мистера Квинси. На первый взгляд, он казался полной противоположностью миссис Вильерс и, если бы я не знала наверняка, что они родственники, я бы, увидев их рядом, никогда бы в это не поверила. Их обобщала только правильность черт и некая внутренняя стать. Но миссис Вильерс имела тёмные волосы, лицо же мистера Квинси обрамляла вьющаяся копна светло-русых волос. Он был высок, выше сестры почти на голову, хотя и она не могла бы считаться низкорослой. Мистер Квинси носил военную форму, которая, впрочем, ему очень шла. Глаза у миссис Вильерс были зеленоватые с загадочной поволокой, отчего казалось, что она всегда думает о чём-то серьёзном и, наверное, очень драматичном. У мистера Квинси же были огромные голубые глаза, которые словно бы искрились непреходящим юношеским задором. За всё время обеда с его лица не сходила игривая улыбка. Он бесконечно шутил и сам звонко смеялся над своими шутками, заряжая задором всех, кто оказывался рядом.

Я смотрела на мистера Квинси и миссис Вильерс и не могла сдержать удивления. Казалось, словно бы эти двое разделили между собой все положительные человеческие качества, но не поровну, а по настроению. Словно бы миссис Вильерс забрала себе всю сдержанность и серьёзность, в то время как мистер Квинси решил вобрать в себя абсолютно всю жизнерадостность и внутреннюю свободу.

За обедом мистер Квинси не умолкал. Он всё время пытался дружески поддеть сестру, она же не обращала внимания на его уколы, сохраняя положенную ей стать, и лишь слегка улыбалась. Я заметила, что мистер Вильерс (за обедом мне удалось, наконец, разглядеть и его) представлял собой нечто среднее между женой и её братом. Он был существенно старше гостя, но с удовольствием отвечал на его шутки, смеялся над попытками мистера Квинси поддеть сестру, но сам никогда не пытался подшутить над супругой. Он смотрел на неё с нескрываемым восхищением, и единственным, что срывалось с его уст в адрес жены, были слова искренних комплиментов.

– Маргарет, ты слишком серьёзна, – в очередной раз упрекнул сестру мистер Квинси.

Я занималась второй переменой блюд и невольно прислушивалась к разговору господ.

– Она всегда такая, или только когда я приезжаю? – шутливо обратился гость к мистеру Вильерсу. – Начинаю подозревать, что сестра мне не рада.

Мистер Вильерс с любовью глянул на супругу и, протянув через стол руку, нежно коснулся её ладони.

– Ваша сестра, – обратился он тем временем к мистеру Квинси, – идеал женщины. Она – настоящий ангел во плоти.

– С этим не поспорю, – с шутливой деловитостью согласился мистер Квинси. – Маргарет – идеал, но замужество её испортило. Раньше она не была такой скучной.

– Не выдумывай, Джордж, – сказала миссис Вильерс. В голосе её не чувствовалось ни капли раздражения, лишь бесконечная любовь к брату. – Я всегда была такой.

Мистер Квинси вдруг заливисто засмеялся и откинулся на спинку стула.

– Всегда? – отсмеявшись, он вновь выпрямился, оперся локтями на стол и подался немного вперёд, чтобы быть ближе к сестре. – А помнишь, как детьми мы втайне от дядюшки ночью выбрались через окно в сад, залезли на грушевое дерево и объелись плодами. Это, кстати, была твоя идея.

Губы миссис Вильерс тронула улыбка, но усилием воли она подавила желание громко рассмеяться. Мистер Вильерс же, услышав подобные слова, от души расхохотался.

– Никогда не поверю, что Маргарет была на такое способна.

– Мы были детьми, – мягко сказала миссис Вильерс. – Да и делали так всего пару раз.

– Да, – согласился мистер Квинси и, обращаясь к мистеру Вильерсу, пояснил: – Потому что на второй раз дядюшкин камердинер, будь он неладен, застал нас за этим занятием и рассказал всё дядюшке, а тот, в свою очередь, устроил нам хорошую взбучку и приказал поставить решётки на наши окна.

– И, наверное, был прав, – заключила миссис Вильерс, опасливо поглядывая на дочь.

– Ну, тогда ты так не считала, – пожал плечами мистер Квинси и, словно что-то вспомнив, воодушевлённо обратился к мистеру Вильерсу. – А рассказывала ли вам, мой дорогой зять, Маргарет, какое пари мы с ней заключили, когда были детьми?

– Нет, – мистер Вильерс заинтригованно вскинул бровь и подался немного вперёд. Истории мистера Квинси весьма забавили хозяина. – Очень любопытно.

– Милый Роджер, – сказала миссис Вильерс, обращаясь к супругу. – Это всё глупости, не более. Мы с Джорджем были детьми. Мне было десять, ему не было и восьми. Разве могло это пари быть серьёзным?

– И всё же условия его до сих пор никто из нас не отменил, – хитро улыбнулся мистер Квинси.

– Так что же за условия? – теряя терпение, поинтересовался мистер Вильерс.

– С твоего разрешения, Маргарет, я расскажу, – сказал мистер Квинси и, не дожидаясь разрешения сестры, продолжил: – Как вы знаете, мистер Вильерс, нас с Маргарет воспитывал дядюшка. Он был строгим протестантом и пытался эту черту внедрить и в наши с Маргарет мятежные умы. Впрочем, получалось у него не очень хорошо. Его жёсткие методы воспитания вместо того, чтобы приобщить нас к религии, заставили в ней усомниться. Не перебивай, Маргарет! Что правда, то правда. Мы были детьми, нам хотелось свободы. И мы не могли взять в толк, зачем нужны все эти правила и ограничения и почему нельзя просто радоваться жизни как она есть. Ко всему прочему в течение нескольких месяцев к нам приходил учитель наук, человек весьма разносторонний. Он увлекался культурой восточных стран и с удовольствием делился с нами знаниями не только об основных науках, но и о религиозных и культурных представлениях других стран. Последнее, кстати говоря, нравилось нам с Маргарет куда больше первого. Узнав про эти культурологические отступления на наших уроках, дядюшка, конечно же, запретил тому учителю посещать нас. Но дело было сделано. У нас с Маргарет появились вопросы. Вопросы, на которые дядюшка, конечно же, отвечать не стал. И вот как-то вечером, сидя у разожжённого камина и перелистывая Библию, мы заключили пари. Мы договорились, что тот из нас, кто умрёт первым, придёт ко второму и расскажет о том, какая же религия истинна и что же на самом деле происходит в загробном мире.

– Джордж, умоляю тебя, – миссис Вильерс встревоженно всплеснула руками. – Мы были глупыми детьми.

– Мы были детьми, – смеясь, подтвердил мистер Квинси, – Но согласитесь, мистер Вильерс, сейчас бы Маргарет ни за что не заключила подобное пари.

– Полностью согласен, – подтвердил мистер Вильерс, с интересом и удивлением поглядывая на супругу.

– А это значит, – мистер Квинси удовлетворённо кивнул, – что я прав, Маргарет. Ты изменилась и стала куда более скучной. Что и требовалось доказать.

      23 декабря 1848 года. Пять часов после полуночи.

Сегодня ночью произошло нечто очень странное.

С вечера миссис Вильерс не могла найти себе места. Всё дело в том, что около месяца назад мистер Вильерс был срочно вызван в Лондон по делам и должен был возвратиться домой сегодня утром. Надо сказать, что за последние месяцы мистера Вильерса уже дважды вызывали ко двору, и это немного тревожило госпожу. Она очень не любила оставаться одна, боялась темноты и поэтому в периоды отсутствия супруга часто задерживала меня в своей комнате до поздней ночи.

Как я уже сказала, мистер Вильерс должен был вернуться домой утром. Приближалось Рождество, и он намеревался провести этот день с семьёй. Правда, спустя несколько дней ему снова предстояло отправиться в Лондон, и эта кратковременность встречи особенно будоражила госпожу. Она хотела, чтобы каждый час, каждая минута, проведённая мистером Вильерсом дома, была окутана уютом и теплом.

К празднику ожидали и прибытия мистера Квинси. Мистер Хилл как-то сказал мне, что если мистера Квинси не задерживала служба, то он всегда отмечал Рождество в компании мистера и миссис Вильерс.

Миссис Вильерс была очень взволнована скорым приездом дорогих ей людей. Тревогу её усугубляло и то, что погода в последние дни резко испортилась. Лил нескончаемый дождь. Некоторые дороги размыло, отчего движение по ним либо было затруднено, либо совсем прекратилось. Всё это очень беспокоило миссис Вильерс, но, чтобы скрыть от прочих, а возможно, и от себя самой волнение, госпожа занимала себя бесконечными домашними делами. Она то и дело вызывала миссис Харрис, чтобы уточнить меню для завтрака и обеда, узнать о порядке в доме или даже о здоровье всех слуг. До позднего вечера она не отпускала меня от себя, то желая, чтобы я ей почитала, то вдруг замечая пыль на каком-нибудь шкафу и требуя срочной уборки. Приближалась полночь, когда она вдруг, в бессчётный раз осмотрев комнату, сказала:

– Полог на кровати совсем запылился. Было бы здорово поменять его к приезду мистера Вильерса. Думаю, эта спальня должна встретить его в голубых тонах.

Должна признать, что замена полога на господской кровати – дело совсем не из лёгких, и оно не под силу одной худощавой девушке вроде меня. Всё дело в том, что полог этот был сделан из тяжёлой плотной материи и крепился он почти под самым потолком, отчего достать до креплений было возможно, только стоя на высокой лестнице. Но миссис Вильерс была непреклонна. Вообще, она имела одну необычную черту характера – если в её голове зарождалась идея, госпожа не могла успокоиться до тех пор, пока идея эта не становилась реальностью.

Понимая, что спорить с хозяйкой бесполезно, и ощущая себя героем какого-то театра абсурда, я всё-таки отправилась к миссис Харрис. Слуги, зная, в каком беспокойном настроении пребывает госпожа, ещё не спали. Миссис Харрис встретила меня в халате. Обычную строгую причёску она уже успела сменить на мягкий пучок. Она смотрела на меня с тревожным подозрением.

– Миссис Харрис, – сказала я. – Госпожа желает сменить полог на своей кровати.

Полуночный каприз хозяйки вызвал у миссис Харрис только тяжёлый вздох.

– Хорошо, – сказала она. – Иди к миссис Вильерс. Скажи, что через пару минут я приведу людей и принесу всё необходимое.

Обрадовавшись тому, что мне не придётся менять полог самой, я поспешила к хозяйке. Новость о том, что скоро её желание будет выполнено, невероятно взбодрила миссис Вильерс. Она даже радостно хлопнула в ладоши – что, надо сказать, было ей совершенно не свойственно.

Через пару минут, как и обещала, в спальню госпожи пришла миссис Харрис. На ней снова было строгое платье управляющей. Я поразилась тому, как быстро она преобразилась. Вид её сейчас ничем не выдавал того, что пару минут назад она собиралась отойти ко сну. Сейчас, как и всегда, он была собранна и готова к выполнению любого каприза госпожи.

Миссис Харрис привела с собой мистера Хилла и ещё двоих молодых мужчин. Они принесли высокую лестницу и новый полог – голубой с золотым орнаментом. Хорошо зная предпочтения хозяйки, управляющая принесла также новые шторы, скатерть для стола и несколько кружевных салфеток также голубого цвета.

Мужчины в этот час оказались менее собранны, чем миссис Харрис. Они едва не уронили лестницу в попытках установить её возле господской кровати. Затем же, когда лестница всё же была водружена на отведённое для неё место, один из молодых мужчин залез на неё, но на самом верху запутался в пологе и, ухватившись за него, чтобы не упасть, едва не порвал материю и не выдрал крепление. Командующий молодыми слугами мистер Хилл был крайне недоволен. Он то и дело поглядывал на госпожу, словно надеясь, что, утомившись суетой, она выйдет из комнаты и он, наконец, сможет высказать своим подчинённым всё, что думает об их работе. Но, к огорчению мистера Хилла, госпожа уходить не собиралась. В конце концов, борьба молодого слуги и полога утомила мистера Хилла, и он прогнал его с лестницы и взялся за дело сам.

Пока мужчины меняли полог, мы с миссис Харрис сменили шторы на окнах, постелили новую скатерть и обновили салфетки. Всё это время миссис Вильерс взволнованно ходила по комнате, то давая бесполезные указания мужчинам, то проверяя, ровно ли мы с миссис Харрис разложили салфетки и вся ли злополучная пыль исчезла из спальни.

Наконец, когда все приготовления были сделаны, а миссис Харрис и мужчины покинули спальню госпожи, миссис Вильерс устало опустилась на стул, стоявший напротив зеркала. Она была задумчива.

Осторожно, стараясь не потревожить её мысли и не пробудить в ней очередную идею несвоевременного благоустройства дома, я подошла к хозяйке и стала разбирать её причёску. Теперь работа с волосами госпожи не вызывала у меня хлопот. Я делала это каждый вечер и каждое утро с тех пор, как оказалась в этом доме. Мои пальцы знали каждую шпильку в её волосах, и я могла бы с закрытыми глазами разобрать её прическу и собрать заново в том же идеальном виде. Мне нравились её волосы. Они были густые, длинные и блестящие. Я не понимала, зачем она прячет их в строгих, плотно закрученных причёсках. Ей очень шли распущенные волосы. Вечерами, когда я расплетала и расчесывала их, облик миссис Вильерс становился невыразимо нежным и трепетным.

– Наверное, я сегодня не усну, – сказала миссис Вильерс.

– Вам обязательно нужно поспать, госпожа, – сказала я, прядь за прядью расчёсывая её волосы. – Вряд ли мистер Вильерс обрадуется, увидев вас завтра сонной и уставшей. А именно так и будет, если вы не поспите.

Госпожа грустно улыбнулась.

– Ты права, Бетти, – вздохнула она. – Я просто не могу дождаться, когда мистер Вильерс вернётся домой. Нужно будет утром проверить подготовку завтрака. Разбуди меня пораньше. Ну, ладно, хватит.

Я едва успела закончить плетение её ночной косы, как она вскочила с места и принялась торопливо развязывать ленты платья. Когда я помогла ей переодеться ко сну, она велела мне погасить свечи и оставить её одну.

Я проснулась около четырёх часов утра от странного шума. Из спальни госпожи доносились неясные звуки. Сначала мне показалось, что упало что-то тяжёлое, а потом послышались тихие шуршания и скрипы. Казалось, в соседней комнате кто-то роется в шкафах. Ко всему прочему ночью разразилась гроза. Грохот грома и шум бьющих по стеклам порывов ветра не давал мне возможности хорошо расслышать происходящее в господской спальне.

Тем не менее странные звуки очень напугали меня. В волнении я потянулась к канделябру, но не сразу смогла зажечь свечу. Первое, что пришло мне на ум, – это то, что в дом пробрались воры. Я прислушалась, но разговоров не было слышно. Только поскрипывания открывающихся шкафов и неясный шорох.

Собравшись с духом, я осторожно приоткрыла дверь и выглянула из своей комнаты. В господской спальне всё стихло. Выставив свечу, словно бы это было какое-то оружие, я сделала несколько шагов вперёд и застыла.

Увиденное заставило меня на секунду оцепенеть. Кровать госпожи была пуста. Одеяло лежало на ней комком, а полог, тот самый полог, который вечером с таким трудом поменяли трое слуг, валялся на полу. Все ящики комода, стоявшего у стены рядом с кроватью, были открыты. Их содержимое в беспорядке свешивалось из ящиков или валялось на полу. Ближайший шкаф был широко распахнут, а перед ним стояла миссис Вильерс. Вид её напугал меня даже больше, чем весь беспорядок, обнаруженный в комнате. Госпожа была в ночной рубашке без халата. Волосы, которые с вечера я лично заплела ей в косу, оказались распущены и взъерошены. Глаза её были широко распахнуты, а зрачки расширены, словно у дикого ночного животного. Взгляд её был безумен. С каким-то маниакальным напряжением она прижимала правую руку к груди.

Увидев свет от свечи, она резко попятилась и закрыла глаза левой рукой. Правую руку от груди она так и не оторвала. Несколько мгновений госпожа смотрела на меня, словно не узнавая. Вид её привел меня в беспокойство. Я подумала, что стоит пойти к миссис Харрис и срочно отправить кого-нибудь за доктором. Возможно, госпожа переволновалась с вечера и ей стало дурно. Я уже собралась идти к управляющей, когда миссис Вильерс заговорила. Голос её был непривычно холоден, если не сказать зол.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она меня.

Её ледяной тон напугал меня. Никогда она не говорила со мной так. Сейчас, в всполохах света, рождаемого бесчисленными молниями, в этой помятой рубашке, с этими растрёпанными волосами и метающими гневные искры глазами, она была похожа на злую ведьму, какими порой взрослые пугают детей.

– Простите, госпожа, – дрожащим голосом начала я. – Я не хотела помешать вам. Я услышала шум и испугалась за вас. С вами что-то случилось?

Мой вопрос почему-то напугал её. Она вдруг вздрогнула и опасливо посмотрела по сторонам.

– Ничего не случилось, – торопливо, словно боясь, что я замечу в комнате что-то подозрительное, сказала она. – Не говори глупостей. Тебе всё показалось. Иди спать, Бетти. Или нет, подожди…

Я замерла, ожидая приказаний. В этот момент снова вспыхнула молния, и в тот же момент грянул гром. Госпожа содрогнулась от испуга и едва не упала, но, вспомнив про моё присутствие, резко выпрямилась. Поведение госпожи очень пугало меня, и, если честно, я не хотела оставлять её одну в таком состоянии. Она была слишком напугана и слишком встревожена. Было очевидно, что душевное здоровье её пошатнулось. Причина этого помешательства осталась для меня тайной.

– Где у меня лежат ленты? – спросила миссис Вильерс, не прекращая опасливо озираться.

– В комоде у окна, госпожа, – пробормотала я с некоторым удивлением, так как вопрос про ленты был совсем не тем вопросом, который я могла бы ожидать в этот момент.

Услышав мой ответ, миссис Вильерс бросила растерянный взгляд на комод, который стоял у окна, а затем посмотрела на тот комод, который только что перерыла, и устало вздохнула. На секунду мне показалось, что сквозь оболочку безумия проступил привычный мне облик госпожи. Это видение длилось всего мгновение, а затем она нетерпеливо сказала:

– Найди мне ленту.

Вздохнув, я подошла к комоду, открыла верхний ящик и спросила:

– Какого цвета ленту вы желаете, госпожа?

Миссис Вильерс на мгновение задумалась, но потом решительно произнесла:

– Чёрную. Мне нужна чёрная лента.

Я извлекла из комода довольно широкую шёлковую чёрную ленту и принесла госпоже. Она приняла её левой рукой. Правая рука миссис Вильерс всё ещё оставалась прижатой к груди. Это встревожило меня.

– У вас болит рука, госпожа? – спросила я. – Вы ушиблись? Может быть, я пошлю за доктором?

– Нет-нет, – упоминание доктора отчего-то очень напугало миссис Вильерс. – Со мной всё хорошо. Не нужно никаких докторов. Иди спать, Бетти. Не тревожься за меня.

– Но, госпожа, давайте я хотя бы здесь приберу, – сказала я. – Если в темноте вы на что-то наступите, то можете споткнуться и упасть.

– Приберёшься утром, Бетти, – нетерпеливо перебила меня госпожа. Ей очень хотелось поскорее остаться одной. – Иди, Бетти. Иди спать и не тревожь меня до утра.

Она едва ли не силой выпроводила меня из комнаты, но в эту ночь я больше не сомкнула глаз. Образ растрёпанной госпожи и её безумный взгляд стоял перед моими глазами. Я вспоминала её нервные порывистые движения, и мне казалось, что госпожа сошла с ума. Я не знала, что делать. Успокоится ли госпожа к утру? Возможно, с рассветом мне всё-таки стоит рассказать всё миссис Харрис. Вместе мы, возможно, сможем убедить госпожу показаться доктору.

Миссис Вильерс тоже больше не уснула. До самого утра я слышала за дверью её торопливые беспокойные шаги.

     23 декабря 1848 года. Два часа после полудня.

Мистер Вильерс приехал чуть позже намеченного времени. В пути его действительно задержала непогода, но к полудню он, влюблённо разглядывая миссис Вильерс, уже сидел в малой столовой и с аппетитом завтракал запечёнными перепелами и варёными овощами. Госпожа же была задумчива и молчалива.

Утром, когда я не без опасений вошла в спальню госпожи, она сидела в кресле у окна и пыталась читать книгу. Окно было широко распахнуто. Гроза прекратилась ещё ночью, а к утру погода значительно улучшилась. Ветер стих. Впервые за несколько дней выглянуло солнце.

Облик госпожи тоже изменился. Волосы её уже не были растрёпаны. Она успела их расчесать, но не собрала в причёску, а аккуратно зачесала назад и отвела за уши. На ней был халат, но ноги оказались босы. Ночные туфли валялись где-то под кроватью, и госпожа, очевидно, ночью их не нашла. Миссис Вильерс выглядела спокойной, но заметно уставшей. Следов ночного безумия не осталось, лишь излишняя бледность свидетельствовала о том, что ночь её была беспокойной. Запястье правой руки оказалось плотно замотано чёрной лентой, той самой, что я дала ей ночью.

– Доброе утро, госпожа, – поклонившись, поприветствовала я хозяйку.

Мне очень хотелось расспросить её о том, что произошло ночью, но я не решилась. Что бы ни случилось этой ночью, госпожа вряд ли захотела бы этим поделиться со мной.

Услышав мой голос, миссис Вильерс вздрогнула и оторвала взгляд от книги. Я поняла, что она не читала, а лишь смотрела на книгу, погрузившись в свои собственные мысли.

– Хорошо, что ты встала, – сказала она так просто, словно ночного происшествия и не было. – Мне нужно одеться.

Вопреки обыкновению, она не сказала ни слова, пока я помогала ей одеться и собирала волосы. Когда приготовления были закончены, она встала и направилась к выходу. У самой двери она задержалась и сказала мне:

– Я буду завтракать позже, когда приедет мистер Вильерс. Ты пока приберись здесь, – она окинула взглядом хаос, в который превратилась её спальня всего за одну ночь. Взгляд госпожи на мгновение задержался на пологе, комком валявшемся на полу подле кровати. – Попроси миссис Харрис, чтобы она снова прислала людей повесить полог. – Миссис Вильерс немного замялась, а затем добавила: – Наверное, его вчера плохо закрепили.

Миссис Харрис была крайне удивлена тем, во что превратилась спальня госпожи в эту ночь, но ещё больше был удивлён мистер Хилл, который вчера лично несколько раз проверил правильность крепления полога. Тем не менее совместным трудом мы быстро привели комнату в первозданный вид.

Многие слуги в этот день заметили, что миссис Вильерс не в себе. Большинство из них предполагали, что виной всему дурной сон и упавший посреди ночи полог. Я же, видевшая ночью безумный взгляд госпожи и слышавшая её не прекращавшиеся до утра шаги, подозревала, что дело здесь в чём-то более серьёзном, чем могло бы показаться на первый взгляд. Я не знала, в чём именно, но сердцем чувствовала, что произошло что-то очень важное. Тем не менее я не стала делиться ни с кем своими соображениями. Даже миссис Харрис я не сказала ничего, так как надеялась, что с приездом мистера Вильерса душевное спокойствие госпожи быстро восстановится.

Миссис Вильерс встретила супруга у самых дверей. Он крепко обнял её и, сразу заметив, что супруга без настроения, постарался приободрить.

– Неужели вы, дорогая, всю ночь не смыкали глаз, ожидая меня?

– Почти так и было, – на бледном лице миссис Вильерс скользнула печальная улыбка. – Но вы, мистер Вильерс, устали с дороги, да и голодны. Скорее переоденьтесь и спускайтесь в столовую. Я просила приготовить для вас ваших любимых перепелов.

– Кажется, мне досталась лучшая из жен, – с невероятным воодушевлением заявил мистер Вильерс.

Затем, довольно ухмыльнувшись, он отправился переодеваться и вскоре появился в малой столовой. Миссис Вильерс была уже там. Она давала последние рекомендации по подаче блюд, но сегодня, в отличие от вчерашнего вечера, в её действиях не было ни толики суеты, только лишь многолетняя привычка и необходимость.

От мистера Вильерса, конечно же, не укрылась перемена в настроении жены, и поэтому, едва сев за стол, он спросил:

– Так что же случилось в моё отсутствие?

– Ничего, дорогой, – сказала она, но в голосе её явно ощущалось напряжение и тревога. – Всё, как обычно, хорошо.

В этот момент я ставила на стол блюдо с запечёнными овощами. Миссис Вильерс проследила за моими действиями и, когда я уже собиралась покинуть столовую, спросила:

– Бетти, ты не смотрела, не пришла ли почта?

Этот вопрос миссис Вильерс задавала мне уже в третий раз за это утро. Каждый раз после этого вопроса я шла проверять почту, хоть и знала, что ящик для неё ещё пуст: почтальон всегда приходил только после полудня.

– Ещё не пришла, госпожа, – сказала я. – Но я могу сходить и проверить ещё раз.

– Да, – она взволнованно кивнула. – Проверь, пожалуйста.

– Ты ждёшь письмо? – удивился мистер Вильерс.

Причина удивиться у мистера Вильерса была. Дело в том, что миссис Вильерс мало с кем вела переписку. Письма ей приходили крайне редко и в большинстве случаев были отправлены мистером Квинси, а он, в силу своего характера, был небольшим охотником до переписки. Поэтому, конечно же, столь явное ожидание почты со стороны миссис Вильерс не могло не удивить и не встревожить мистера Вильерса.

– Я думала, – миссис Вильерс несколько смутилась, – может быть, Джордж пришлёт весточку. Он ведь собирался приехать.

При имени брата губы миссис Вильерс задрожали, и, чтобы скрыть своё волнение, она сделала вид, что поправляет причёску. При этом рукав её платья несколько сдвинулся, явив взору мистера Вильерса шёлковую ленту, оплетающую запястье супруги.

– Что с вашей рукой, моя дорогая? – снова удивился мистер Вильерс. – Вы поранились?

Миссис Вильерс вздрогнула, но, прежде чем она решилась что-либо ответить, в столовую вошла я. У меня в руках была стопка писем.

– Вот, госпожа, – я положила письма на край стола. – Почтальон пришёл только что. Я забрала письма лично из его рук.

Миссис Вильерс и не слышала меня. Казалось, увидев письма, она забыла про всё. С маниакальной жадностью она бросилась разбирать почту. Казалось, госпожа искала что-то конкретное и, судя по всему, нашла, так как, схватив одно из писем, она вдруг застыла. И без того бледная сегодня миссис Вильерс побелела ещё больше. Руки её задрожали. Она вдруг пошатнулась и, если бы я не придержала её и не усадила обратно на стул, точно бы упала без чувств.

Мистер Вильерс не на шутку встревожился. Он подошёл к жене и взял из её рук злополучное письмо.

– От кого это? – спросил он.

Мне имя адресата было незнакомо, но на конверте стояла печать такая же, с какой иногда приходили письма от мистера Квинси.

– Мне прочесть? – спросил мистер Вильерс у супруги.

– Нет, – не сказала, а скорее выдохнула госпожа. – Я сама.

Собравшись с силами, миссис Вильерс выпрямилась и дрожащей рукой взяла у мистера Вильерса письмо. Пальцы её словно бы прилипли к бумаге и вместо того, чтобы вскрыть конверт, она смотрела на него с каким-то жадным вниманием, словно бы через его поверхность пыталась прочитать содержимое этого таинственного послания.

– Не смогу, – наконец, сказала она и, отвернувшись, протянула письмо мужу.

Мистер Вильерс был встревожен поведением жены куда больше, чем самим странным письмом. Он взял конверт и уверенной рукой вскрыл его. Ему хватило пары секунд на то, чтобы прочитать содержимое послания. Куда больше времени ему потребовалось на то, чтобы подобрать слова, дабы передать суть письма супруге.

– Милая, – осторожно начал он, – здесь написано…

– Что мистер Квинси, – каким-то глубинным обречённым голосом закончила за него миссис Вильерс, – скончался. В прошедшую среду.

Мистер Вильерс с удивлением и испугом уставился на жену.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Не спрашивай, – едва слышно прошептала она. – Никогда не спрашивай.

Несколько мгновений миссис Вильерс молчала. Я видела, что она борется со слезами. Её руки, теребившие подол платья, дрожали. Мистер Вильерс смотрел на неё встревоженно и озадаченно. Полагаю, что он хотел прижать её к себе, но что-то непривычное, что-то чуждое в облике супруги сдерживало его.

Через какое-то время миссис Вильерс выпрямилась и обратила лицо к мужу. Облик её снова переменился. Слёз больше не было, даже бледность несколько отступила с её лица. Казалось, в этот странный напряжённый миг она поняла что-то внутри себя или даже приняла это. Она вдруг стала спокойна. Она всё так же была грустна, но более не испугана и не встревожена.

– Могу я попросить тебя об одном одолжении? – спросила она мистера Вильерса.

– Всё, что хочешь, – сказал мистер Вильерс, в волнении опускаясь на колени у её ног.

– Только что ты спрашивал меня о том, что случилось с моей рукой. Прошу тебя больше никогда не задавать этот вопрос. Пусть это будет казаться странным, но эта чёрная лента теперь навсегда останется на моём запястье. Если тебе так будет легче понять, считай, что ношу её в память о брате, но никогда, слышишь, никогда не проси меня снять её. Не проси её снять и не пытайся под неё заглянуть. Пообещай мне это.

– Обещаю, дорогая, – с очевидной тревогой за здоровье супруги произнёс мистер Вильерс.

      14 марта 1849 года. Первый час после полудня.

Сегодня я застала миссис Вильерс в слезах. В последние дни ей было нехорошо. Она ощущала сильную слабость и почти не вставала с постели. Её терзали сильные головокружения, но она наотрез отказывалась пригласить к себе врача. Недомогание госпожи длилось уже третий день, и, так как лучше ей не становилось, мистер Вильерс тайком приказал пригласить в дом доктора. Мистер Хилл отправился за ним рано утром.

Надо сказать, что миссис Вильерс терпеть не могла врачей. Они навевали на неё воспоминания о детстве и потере родителей. К тому же она не очень любила прикосновения к своему телу. Подобные излишества она могла допустить только со стороны мистера Вильерса, дочери и своей личной горничной, то есть меня. Доктора же, в силу своей профессии, то и дело норовили ощупать госпожу, что доставляло ей массу неудобств. Мистер Вильерс, конечно же, знал о той неприязни, что испытывала к врачам его супруга, но его беспокойство о её самочувствии было куда сильнее, чем нежелание доставить ей неудобства.

Так, не дождавшись разрешения супруги, рано утром мистер Вильерс отправил мистера Хилла за мистером Гилбертом. Надо сказать, что доктор Гилберт был единственным врачом, которого миссис Вильерс хоть как-то допускала к своему телу. Он жил не близко, но, зная о страхах миссис Вильерс и ценя её доверие, никогда не отказывался приехать.

Мистер Хилл привёз доктора незадолго до полудня. Когда мистер Гилберт вошёл в спальню госпожи, она недовольно нахмурилась и с тревогой и некоторым подозрением посмотрела на меня. Всё утро я, стремясь развлечь госпожу, читала ей книгу. Когда в комнату вошёл врач, я прекратила чтение и обратила взор на посетителя.

Доктор Гилберт был высоким худощавым мужчиной с узким лицом и близко посаженными карими глазами. На заострённом носу его помещались очки с круглыми линзами. Седые, заметно редеющие волосы были аккуратно острижены и зачёсаны назад. В руках доктор держал довольно громоздкий чемодан, где, как всем было известно, он содержал свои инструменты и лекарства, необходимые для оказания врачебных услуг вне больницы. Взгляд у доктора Гилберта был строгий, если не сказать высокомерный. Я побаивалась попадаться ему на глаза. Дело в том, что мистер Гилберт смотрел на окружавших его людей с такой внимательностью, словно бы в эту секунду видел их не просто без одежды, но и без кожи, и если бы вы в этот момент попросили его назвать все ваши болячки, то он перечислил бы их с точностью, с какой не ответил бы на этот вопрос и сам Создатель. Эта его проницательность пугала меня, но, возможно, именно она и послужила причиной того, что доктор Гилберт стал единственным врачом, которого госпожа соглашалась принять в этом доме.

– Добрый день, миссис Вильерс, – довольно добродушно сказал доктор Гилберт, входя. При этом он, не дожидаясь разрешения, по-хозяйски поставил свой чемоданчик на стол, а сам приблизился к постели больной. – Слышал, что вам нездоровится.

Миссис Вильерс наблюдала за его действиями с заметной тревогой.

– Оставь нас, Бетти, – сказала она, обращаясь ко мне.

Я послушно вышла, но осталась в коридоре на случай, если доктору или госпоже потребуется помощь. Мистер Гилберт пробыл в комнате госпожи около четверти часа. Затем он вышел и, спросив меня, где найти мистера Хилла, стремительно проследовал по коридору. Вид у него был несколько озадаченный.

Теряясь в догадках, я вернулась в спальню госпожи. Миссис Вильерс, откинувшись на подушках, полулежала в постели. Она закрыла лицо руками, но по содроганию плеч я поняла, что она плачет.

Миссис Вильерс всегда была добра ко мне, и теперь, глядя на её горе, мне было безумно тревожно за неё. Я не понимала, в чём причина её печали, но знала, что она не может быть пустой. Не решаясь заговорить и потревожить госпожу, я остановилась возле её постели. Вскоре миссис Вильерс немного успокоилась. Она убрала руки от лица. Глаза её были красны от слёз.

– Ты здесь, – тихо произнесла она.

– Вы что-нибудь хотите, госпожа? – спросила я, осторожно приближаясь к хозяйке.

– Разве что воды, – она равнодушно пожала плечами.

Я заметила, что руки её ещё дрожат. Погружаясь в нелёгкие мысли, она теребила чёрную ленту, которую не снимала с руки с самой кончины мистера Квинси. Не желая лишний раз беспокоить её, я подошла к столику, из хрустального графина налила в бокал воды, а затем поднесла его миссис Вильерс. Когда я снова приблизилась, она вздрогнула, взмахнула рукой и едва не выбила бокал из моих рук. Казалось, она и забыла о том, что я нахожусь рядом. Госпоже потребовалось несколько секунд на то, чтобы сообразить, зачем я протягиваю ей воду. Наконец, она приняла бокал, сделала едва заметный глоток и снова вернула мне.

– Могу я спросить, госпожа? – осторожно начала я.

Она неуверенно кивнула, но я всё же спросила:

– Что сказал доктор? Вы больны?

– Порой болезнь может быть лучшим решением, – едва слышно пробормотала она, но затем громче добавила: – Я не больна, Бетти. Беременность не болезнь. Я жду сына.

Я удивилась тому, каким обречённым голосом были произнесены эти слова. В мире, в котором я жила, беременность всегда считалась счастьем. Ну, по крайней мере, если женщина, вынашивающая малыша, замужем и живёт в достатке. А миссис Вильерс была не просто замужем. Её отношения с мистером Вильерсом всегда казались мне идеальными. Разве можно не радоваться тому, что в такой счастливой семье скоро появится малыш? Можно было бы подумать, что миссис Вильерс не хочет или не любит детей, но у них с мистером Вильерсом уже была дочь – юная мисс Джоан. Миссис Вильерс всегда относилась к дочери с неизменной теплотой, любовью и лаской, отчего для меня было ещё более удивительна её реакция на весть об ожидании второго ребёнка.

Впрочем, я как-то слышала, как три старшие горничные шутили про молодую кухарку, ожидавшую малыша. Они говорили, что женщины в период беременности становятся совсем сумасшедшими. Тогда мне показалось это довольно грубым, и я даже подумала, что на месте кухарки обиделась бы на них, но сейчас, сидя рядом с госпожой и разглядывая её заплаканное лицо, я подумала, что, возможно, старшие горничные были в чём-то правы.

Тем временем миссис Вильерс снова попросила у меня воды, утолила жажду и вернула мне бокал.

– Подай мне зеркальце, – попросила она.

Я поднялась, поставила бокал с водой на туалетный столик, взяла с него маленькое карманное зеркальце и подала его хозяйке. Глядя в зеркальце, миссис Вильерс торопливо отёрла глаза и, разочарованно вздохнув, слегка похлопала себя по щекам.

– Скорее всего, скоро сюда придёт мистер Вильерс, – пояснила она. – Не хочу, чтобы он видел, что я плакала. Я попросила доктора пока ничего ему не говорить. Я сама скажу мистеру Вильерсу, что жду его сына.

– Вы так уверены, что будет мальчик? – изумилась я.

Уверенность миссис Вильерс действительно была поразительной. Мне кажется, что, чтобы предугадать пол ребёнка до его рождения, нужно быть по меньшей мере прорицателем. Конечно, я слышала, что многие дамы во время беременности настраивают свои мысли на то, что ожидают мальчиков, так как большинство мужчин желают получить наследника, но, как говорила тётушка Рут, настрой в этом деле мало что решает, всё определяет Бог.

Миссис Вильерс же нисколько не удивилась моему вопросу. Она лишь грустно улыбнулась и сказала:

– Каждый день я стану молиться о том, чтобы это была дочь. Но это будет мальчик.

Меня безумно напугала та горечь и та обреченная уверенность, с которой произнесла она эти слова.

     27 октября 1849 года. Семь часов после полудня.

Малыш появился на свет сегодня. Как и предвидела миссис Вильерс, это был мальчик. Его назвали Джорджем в честь усопшего брата госпожи. На этом имени настоял мистер Вильерс, хотя госпожа была против.

Мистер Вильерс видел, как сильно тосковала госпожа по своему брату, и, назвав сына в его честь, хотел сделать ей приятно. Впрочем, тоску госпожи по брату видели все. Со времени кончины мистера Квинси она несколько переменилась. Миссис Вильерс и раньше была внимательна к дочери и супругу, но теперь её внимание стало граничить с жадностью. Она словно бы ревновала свою семью к себе же самой.

С того момента, как она узнала о беременности, миссис Вильерс почти не оставалась одна. Если она не занималась с дочерью, то проводила часы в кабинете супруга, тихо и безмолвно наблюдая за тем, как он работает.

Миссис Харрис утверждала, что необычное поведение хозяйки обусловлено лишь её беременностью, что, осознав себя в новом состоянии, она стала более сентиментальной и что совсем не удивительно, что ей хочется как можно больше времени проводить с семьёй.

Я же не была склонна к столь категоричной оценке изменения настроений госпожи. Да, некоторая сентиментальность миссис Вильерс, возможно, и обусловливалась её особенным положением, но всё же было в её поведении и нечто странное. Она словно бы стала маниакально зависимой от своей семьи. Она выражала свою любовь, но с какой-то жадностью, ненасытностью, словно бы она каждую секунду боялась потерять кого-либо из родных.

Внимание её было до того навязчивым, что вскоре утомило и мисс Джоан, и мистера Вильерса. Мисс Джоан всё чаще стала уклоняться от занятий и совместных чтений, подолгу исчезала в саду и всяким образом старалась избегать длительных бесед с матерью. Миссис Вильерс, казалось, этого не замечала и, напротив, всё время искала внимания дочери.

Мистер Вильерс в вопросе навязчивости госпожи оказался более терпелив. Он горячо любил свою супругу и был уверен в том, что постепенно её непомерная жажда внимания утихнет. Он, как и миссис Харрис, считал, что всему виной беременность, эмоционально отягощённая смертью брата. Он полагал, что, как только ребёнок родится, внимание миссис Вильерс переключится на него, и, утомлённая заботами о малыше, она уже не захочет докучать остальным домочадцам.

Я была согласна с этим, но только отчасти. За последние месяцы мы с миссис Вильерс очень сблизились, и я имела некоторые основания полагать, что за её приступами излишнего внимания стоят не только приливы эмоций, вызываемые беременностью.

В моменты, когда мисс Джоан сбегала от матери, а мистер Вильерс запирался в кабинете и просил ему не мешать, миссис Вильерс обращала свой взор на меня. В эти месяцы она всерьёз взялась за моё образование. За время её беременности мы прочитали большое число книг. Каждый день она подолгу рассказывала мне об интересных событиях, произошедших в истории нашей страны, и просила писать небольшие сочинения о них или личностях, участвовавших в них. Миссис Вильерс обучила меня математике, музыке, рисованию. За эти месяцы мы очень привязались друг к другу. Она стала для меня второй матерью, а я старалась быть очень благодарной ученицей и преданной подругой.

Мне нравилось учиться у миссис Вильерс. Она стала моим идеалом женской красоты и мудрости. Её внутренний мир казался неисчерпаемым колодцем знаний. Она щедро делилась ими со мной, никогда не ругалась, если у меня что-то не получалось, и искренне радовалась, когда я наконец ухватывала суть урока. Моё обучение стало её главным детищем в этот период.

В отличие от мистера Вильерса и мисс Джоан, я никогда не пряталась от внимания миссис Вильерс, каким бы навязчивым оно ни было. Я понимала, что за этим вниманием скрывается гораздо больше, чем просто сентиментальность и переживание об усопшем родственнике. Не раз я замечала, что миссис Вильерс боится оставаться в комнате одна, словно бы те мысли, что приходили к ней, когда она оставалась в одиночестве, не просто пугали её, но приводили в настоящий ужас.

Сегодня же, наконец, на свет появился долгожданный малыш. Доктор Гилберт, живший в усадьбе последние две недели, сообщил, что роды прошли хорошо и малыш родился здоровым. Мистер Вильерс был безумно рад, чего нельзя было сказать о госпоже.

Когда я вошла в спальню хозяйки, миссис Вильерс лежала в постели и держала на руках новорождённого. Она смотрела на малыша, но взгляд её не был ни нежным, ни любящим, ни счастливым. В этом взгляде читались только отчаяние и боль. Увидев её такой, я подумала, что, возможно, госпожа ещё не совсем отошла от родов, что она утомлена и до конца не осознаёт происходящее. Я забеспокоилась, не навредит ли она случайно малышу, и, подойдя ближе, спросила:

– Позвольте, госпожа, я положу ребёнка в кроватку?

Миссис Вильерс вздрогнула, словно бы только теперь заметила, что я вошла. Она испуганно посмотрела на меня, интуитивно прижав к себе младенца. Ребёнок недовольно заворчал.

– Вы, наверное, устали, – снова заговорила я. – Если малыш сыт, я могу его покачать и уложить в кроватку. Вам тоже стоит поспать.

Наконец, поняв, что я от неё хочу, миссис Вильерс кивнула. Немного приподнявшись от подушек, она ласково передала мне малыша. Ребёнок засыпал. Я осторожно переложила его в кроватку. Несмотря на то, что для юного Джорджа Вильерса уже были приготовлены отдельные покои, миссис Вильерс настояла на том, чтобы первое время ребёнок жил в её спальне. Она хотела лично заботиться о нём.

– Что-нибудь хотите, госпожа? – спросила я, возвращаясь к миссис Вильерс.

Она выглядела уставшей и бледной. Взгляд её был задумчив.

– Нет, – сказала она.

– Как вы себя чувствуете? – мне не хотелось оставлять её одну.

Доктор Гилберт предупредил меня, что в ближайшие дни мне стоит заботиться о госпоже с удвоенным вниманием.

– Все хорошо, Бетти, – сказала миссис Вильерс. – Я устала и хочу немного поспать. Ты можешь идти, но будь рядом, если ребёнок проснётся, мне нужна будет твоя помощь.

– Конечно, госпожа.

Я поклонилась миссис Вильерс, ещё раз проверила малыша – он спал, и скрылась в своей комнате.

     17 декабря 1849 года. Четыре часа после полудня.

Близится Рождество. Сегодня утром миссис Харрис попросила мистера Хилла принести с чердака коробки с рождественскими украшениями, а это значит, что в ближайшие дни горничные приступят к праздничному преображению дома. Мне очень нравится этот период. Господский дом в предрождественские дни становится каким-то особенно прекрасным. Конечно, он и в любой другой день прекрасен, но в дни праздника атмосфера его становится по-настоящему волшебной. Мне нравится заниматься преображением дома. У моих родителей не было дорогих украшений, и мы наряжали свои комнаты чем могли: сушёными грибами и ягодами, заготовленными с осени желудями, высохшими листьями и цветами.

В господском доме украшений было много. Некоторые из них даже были сделаны на заказ из стекла и хрусталя. В вечернее время они пленительно мерцали и переливались в свете свечей и пламени камина. Это зрелище завораживало. С момента переезда в господский дом предрождественские дни и само Рождество стали для меня временем истинного волшебства. Я с нетерпением ждала того часа, когда миссис Харрис даст прислуге распоряжение готовить дом к празднику.

Но в этом году миссис Харрис не торопилась. Одной из причин было то, что в доме появился малыш. Маленький Джордж, хоть и оказался на удивление спокойным и милым ребенком, всё же требовал много внимания. Заботилась о нём миссис Вильерс в основном самостоятельно, но на меня, как на её горничную, теперь были возложены обязанности помогать ей и в этом деле. Впрочем, возиться с маленьким Джорджем мне нравилось, тем более, что это снимало с меня ряд других забот о доме.

Другой причиной, по которой миссис Харрис не торопилась украшать дом, было то, что миссис Вильерс пребывала в плохом настроении. В этом году её совсем не радовало приближение Рождества, и вот почему – около шести недель назад, почти сразу же после рождения Джорджа, мистер Вильерс получил личное письмо от самого короля. Хозяина вызывали в Лондон по срочному делу. Миссис Вильерс это письмо крайне не понравилось. Она отчаянно просила супруга не ехать, но мистер Вильерс лишь посмеялся над её тревожностью, ответив, что не знает такой причины, которую бы король посчитал достаточной для неявки к нему на аудиенцию. Мистер Вильерс уехал на следующий день.

Вернулся же он сегодня утром. Всё время его отсутствия миссис Вильерс провела в необъяснимой тревоге. Ко всему прочему от волнения у неё почти пропало молоко, и миссис Харрис, несмотря на протесты госпожи, всё же потратила несколько дней на то, чтобы найти в деревне подходящую кормилицу для маленького Джорджа. Кормилицу привели в дом, но госпожа, хоть и разрешив ей на время остаться в помещениях для прислуги, всё же не подпускала её к Джорджу.

Тревога миссис Вильерс была очень сильна, но тем ярче оказалась радость от встречи с супругом. Едва экипаж мистера Вильерс показался во дворе, лицо миссис Вильерс преобразилось. Ушла болезненная бледность, а на смену ей пришёл лёгкий румянец. Глаза миссис Вильерс засияли. Она вдруг обрела забытую на время лёгкость движений и, словно юная девица, бросилась навстречу супругу.

Впрочем, счастью госпожи не суждено было продлиться долго. Сразу по приезде миссис Вильерс усадила супруга за стол. Отослав всех слуг, она сама прислуживала ему за обедом. Он принимал её заботу с привычной благодарностью и любовью. Тем не менее во взглядах его, бросаемых на супругу, читалось странное беспокойство.

После обеда мистер Вильерс попросил госпожу зайти к нему в кабинет. Мне было велено принести им чай. В тот момент, когда я, держа в руках поднос с чайником и чашками, вошла в кабинет, мистер Вильерс стоял у окна и смотрел куда-то вдаль. Госпожа сидела в кресле позади него. Поза её выдавала крайнее напряжение. Не глядя на супруга, она нервно теребила чёрную ленту, неизменно оплетавшую запястье её правой руки.

От миссис Вильерс веяло тревогой, и это чувство, исходя от неё, словно бы таинственное прозрачное полотно окутывало всё, что находилось в кабинете. Проникло оно и в меня, и я, забыв про принятые в этом доме правила, замерла, так и не поставив поднос на стол.

– Неужели ты обязан ехать сейчас? – в волнении спросила госпожа.

– Таков приказ, милая, – ласково сказал мистер Вильерс.

Он отвернулся от окна, подошёл к госпоже и, стремясь вселить в супругу хоть немного уверенности, осторожно взял её за плечи.

– Его величество, – добавил хозяин, – желает, чтобы к Рождеству я был во Франции. Я встречусь с несколькими важными людьми, передам им послания от нашего короля и сразу же отправлюсь назад.

– Но французы опасны! – возразила миссис Вильерс. – Ты же сам мне говорил это. Одного своего короля они убили, другой чудом сбежал. Как может наш король отправлять тебя к этим людям?

Мистер Вильерс тепло улыбнулся и притянул к себе супругу. Она прильнула к его плечу. Лицо её было бледно.

– В этой поездке, – сказал мистер Вильерс, – мне не угрожает никакой опасности. Во Франции сейчас новое республиканское правительство. Наш король уже давно ведёт с их новым правителем, Луи Наполеоном, дружескую переписку. Наши страны не враждуют, и, чтобы дружба эта укрепилась ещё больше, я должен отправиться во Францию и подписать несколько важных бумаг. Тебе не о чем беспокоиться. Французы ждут меня как друга. Мы быстро покончим со всеми делами. Не пройдёт и трёх месяцев, и я буду снова дома, рядом с тобой.

Миссис Вильерс молчала, прижавшись к плечу мужа. Её лицо было мокрым от слёз. Чтобы сдержать их, она добела прикусила нижнюю губу, но это нисколько не помогало.

– Ну что же ты, – мистер Вильерс попытался обнять её ещё крепче, но миссис Вильерс вдруг отстранилась.

– Умоляю тебя, останься, – голосом, неестественно надломленным и словно бы не принадлежащим ей самой, проговорила она.

Рыдания нахлынули на неё с новой силой, и госпожа вновь, дрожа, упала в объятия супруга.

Мистер Вильерс бросил на меня строгий взгляд, и я, сообразив, наконец, что присутствую в кабинете слишком долго, поставила поднос на стол, молча поклонилась и вышла. Увиденное в кабинете поразило меня. Я никогда не видела госпожу в подобном надломленном, жалком состоянии. Для меня её поведение было странным. Госпожа всегда казалась женщиной мудрой и сильной, но её нежелание отпускать мистера Вильерса в поездки выглядело не слишком рассудительным, если не сказать эгоистичным. Сцена, увиденная мною в кабинете, казалась нелогичной и неправильной, словно бы героями её были совершенно другие, незнакомые мне люди.

Некоторое время я стояла за дверью, прислушиваясь. Я слышала, как рыдания госпожи то и дело переходили в крики, постепенно срывающиеся на визг. Мистер Вильерс поначалу пытался успокоить её, но вскоре и сам стал повышать голос. Через несколько минут они уже оба кричали в отчаянной попытке убедить друг друга в своей правоте. Наверное, это была первая их ссора за всю семейную жизнь. Госпожа требовала, чтобы супруг остался, он же, сколько бы ни хотел, в этот раз не мог ей уступить.

   30 декабря 1849 года. Два часа после полудня.

С момента отъезда мистера Вильерса госпожа притихла. От тревоги за супруга молоко у неё пропало окончательно, и теперь миссис Вильерс уже не противилась присутствию в доме кормилицы. Юного Джорджа вскоре перевели в отдельные покои, соседствующие со спальней госпожи. Она сама так решила. С момента отъезда мистера Вильерса ей отчего-то стало тяжело смотреть на сына, и она полностью поручила его заботам кормилицы.

Каждый день мы с миссис Вильерс проводили одинаково. Утром я помогала ей собираться, затем она завтракала в малой гостиной, после чего мы вместе около часа гуляли по крытой оранжерее. С самого отъезда хозяина погода резко испортилась. Дождь лил почти беспрерывно, пришедший с севера ветер буйствовал. Вчера днём мистер Хилл сообщил госпоже, что в саду от непогоды сломалось четыре плодовых дерева. Впрочем, в последние дни миссис Вильерс почти не заботило то, что происходит в саду, да и в доме. Все мысли её были с мистером Вильерсом. Она ждала от него письма.

Почту приносили к полудню. Мы разбирали её вместе, сидя в кабинете мистера Вильерса. После смерти мистера Квинси у миссис Вильерс появилась ещё одна странность – она боялась прикасаться к письмам. Обычно почтой занимался мистер Вильерс, но в период его отъездов эта забота ложилась на плечи госпожи. В такие дни она приглашала меня в кабинет, усаживала в кресло хозяина, а сама располагалась в кресле напротив. На столе обычно уже лежала аккуратная стопка писем, принесённая заведомо миссис Харрис.

Разбор почты происходил у нас всегда одинаково. Я брала письма из стопки поочередно и зачитывала вслух имя отправителя. Если миссис Вильерс считала это необходимым, я вскрывала письмо и зачитывала вслух содержимое послания, если нет, то мы просто убирали письмо в предназначенный для этого ящик стола. По возвращении домой мистер Вильерс лично изучал содержимое этого ящика, прочитывал и отвечал на все письма, находящиеся там.

С момента отъезда мистера Вильерса во Францию разбор писем стал нашей ежедневной обязанностью. Я выполняла её по большей части машинально, так как то, что содержалось в читаемых письмах, было либо мне скучно, либо совершенно непонятно. Но сегодня в стопке оказалось письмо, имя отправителя которого показалось миссис Вильерс незнакомым.

– Убери его в ящик, – сказала она, равнодушно пожав плечами, но как только моя рука, сжимавшая конверт, потянулась к ящику, госпожа передумала.

– Постой, – сказала она с некоторой тревогой.

Я замерла, ожидая приказаний. Миссис Вильерс смотрела на письмо в моей руке с такой внимательностью и таким подозрением, словно бы пыталась взглядом прожечь его, испепелить так, чтобы и пылинки его не осталось в этом доме. Я ждала. Странное внимание госпожи к этому письму пробудило тревогу и во мне. Я надеялась, что вот-вот госпожа скажет опустить письмо в ящик, но она молчала. Прошло по меньшей мере три минуты, прежде чем госпожа снова заговорила.

– Прочти, – произнесла она с неожиданной решительностью.

Я отчётливо слышала, как билось сердце миссис Вильерс в тот момент, когда я ножом вскрыла конверт и извлекла из него свёрнутую в несколько слоёв бумагу. Я сразу же поняла, что это не было обычным дружеским посланием. Бумага письма была другой, более жёсткой и грубой. Несмотря на то, что лист был большим, послание, адресованное госпоже, содержало всего несколько строк. Внизу страницы стояла печать.

Я пробежалась взглядом по содержимому письма и замерла, не в силах произнести ни звука.

– Ну, – нетерпеливо поторопила меня миссис Вильерс. – Почему ты не читаешь?

Казалось, что горло моё сжала чья-то мощная безжалостная рука. Дыхание перехватило. Я не знала, как произнести то, что было написано в этом письме. Как вообще я могла озвучить такое! Казалось бы, в моих руках всего лишь листок бумаги с написанными на нём буквами, но этот листок, эта жалкая бумажка грозила навсегда разрушить жизнь моей госпожи.

– Читай же, – приказала миссис Вильерс.

– Госпожа, – начала я, дрожащей рукой убирая в сторону злополучный листок. – Здесь написано, что корабль, на котором мистер Вильерс отправился во Францию, в море настигла буря. Судно затонуло. Погибли все, кто был на борту.

Миссис Вильерс словно бы и не услышала моих слов. Какое-то время она смотрела в окно, будто размышляя о чём-то своём. Затем она неторопливо поднялась, видимо, желая подойти к столу и лично прочесть странное послание, которое я так не хотела озвучивать. Но, едва поднявшись и сделав один шаг в направлении стола, она вдруг всем телом задрожала. Глаза её закатились, а ноги внезапно ослабели. В эту же секунду госпожа упала без чувств.

   3 августа 1850 года. Десять часов после полудня.

Сегодня в книге я прочитала выражение «тень дома». Таким необычным сочетанием слов именовалась не та тень, которая падает от дома на землю в солнечный день, а некий загадочный призрак, обитавший в старинном, полном тайн особняке. Прочитав это выражение, я сразу же подумала о миссис Вильерс, так как с момента гибели мистера Вильерса моя госпожа стала не чем иным, как «тенью дома». Я понимала это и раньше, вот только до сего дня не могла найти такому её состоянию подходящего названия.

Смерть мистера Вильерса очень переменила госпожу. Она никогда не была слишком веселой, но теперь улыбка с её лица совсем исчезла. Миссис Вильерс замкнулась в себе. Она отказалась от любимых привычек, словно бы решила, что с кончиной супруга окончилось и её существование. Нет, она не помышляла о самоубийстве. Её вера не позволяла этого. Просто она убедила себя в том, что никакие мирские радости больше ей не нужны, да и недоступны. Она сама отгородила себя от всего мира, и это её самопровозглашённое затворничество проявлялось даже, казалось бы, в совершенно ничего не значащих мелочах.

В прежние времена госпожа ежедневно совершала длительные прогулки по саду. Теперь же и в самые погожие дни миссис Вильерс не выходила из дому, а если и выходила, то только для того, чтобы дойти до надгробия супруга, побыть возле него несколько минут и снова вернуться в дом. Впрочем, задерживаться у надгробия надолго не имело для неё никакого смысла. Это был пустой камень. Дань памяти почившему супругу, не более. Дело в том, что тело мистера Вильерса затонуло вместе с кораблём, на котором он плыл во Францию. Госпоже нечего было положить в могилу и не с кем было проститься. Родственники и друзья мистера Вильерса, конечно, настояли на том, чтобы в саду усадьбы было установлено надгробие, к которому можно было бы прийти, чтобы почтить память усопшего. Но это был лишь камень. Мёртвый бездуховный камень.

Впрочем, миссис Вильерс не возражала. По просьбе родственников она указала место в саду, где можно было бы установить памятный элемент. Надгробную плиту водрузили рядом с той беседкой, где миссис Вильерс раньше предпочитала завтракать.

Теперь же она приходила сюда крайне редко, а перед этим обычно просила меня срезать в саду свежие цветы. В беседку она всегда шла одна.

Дни, когда желания посетить надгробие супруга у госпожи не возникало, она проводила в своей спальне, а с наступлением темноты, дождавшись, когда все слуги отправятся спать, выходила из комнаты и до рассвета в одиночестве бродила по пустынным коридорам особняка. Её тяготило любое общество, и она почти не занималась делами дома. Да и вообще казалось, что любые вопросы, заставляющие госпожу возвращаться из иллюзий в мир живых людей, вызывали в ней раздражение и тревогу. Даже самые простые житейские вопросы вроде пожелания относительно блюд, приготавливаемых к обеду, вызывали в ней нервную дрожь и приступ внезапного головокружения. Постепенно заботы о доме полностью перешли в руки миссис Харрис, которая, впрочем, принимала все решения, опираясь на свой многолетний опыт и знания прежних привычек госпожи. Миссис Харрис всеми силами пыталась сделать так, чтобы, несмотря на все случившиеся несчастия, течение жизни в господском доме не изменилось. Она была одинокой скалой, оказавшейся на пути бушующих морских волн. Как ни старалась миссис Харрис, как ни противилась судьбе, жизнь в особняке всё же не могла остаться прежней.

Все эти месяцы миссис Вильерс плохо спала и почти ничего не ела. Мне стоило огромных усилий заставлять её поесть хотя бы один раз в день. Впрочем, даже соглашаясь, она лишь делала вид, что поглощает пищу. Подобно капризному ребёнку, она в задумчивости размазывала еду по тарелкам, крошила хлеб и делала всё, чтобы с неё сняли эту неприятную пищевую повинность. Подобная диета, конечно же, сказывалась на здоровье госпожи. И без того бледная кожа её стала желтовато-пепельной. Морщины, которых ранее не было заметно, вдруг проявились, да так резко, что превратили её прежде молодое лицо в старушечье. Она очень исхудала. Платья, что раньше столь элегантно подчеркивали фигуру госпожи, теперь висели на ней, словно на собранной из веток кукле, которую устанавливают в деревенских огородах для того, чтобы пугать птиц. Впрочем, старые свои платья госпожа больше и не надевала. Теперь в её гардеробе существовал только один цвет – чёрный.

Миссис Вильерс отдалилась не только от друзей и дальних родственников, но и от собственных детей. Она забросила традиционные ежедневные занятия с мисс Джоан и почти не видела юного Джорджа. Занятия со мной она тоже прекратила. Теперь, вопреки обыкновению, даже заметив меня с книгой в руках, она не интересовалась, о чём я читаю, не говоря уже о том, чтобы завязать со мной длительную беседу о героях книги или социально-значимых аспектах повествования.

Казалось, весь внешний мир исчез для неё в один миг, и она заперла в свою душу в холодной темнице собственного тела.

Изредка в дом прибывали гости. Это были родственники мистера Вильерса или давние друзья семьи. Все они с присущей им искренностью беспокоились о здоровье миссис Вильерс. Любыми способами они старались вывести её из того состояния глубокой апатии, в котором она пребывала. Некоторые из них даже настоятельно рекомендовали миссис Вильерс переехать вместе с семьёй в Лондон, но все убеждения были тщетны. К тому же все эти уговоры очень утомляли миссис Вильерс. Постепенно она отказалась от приёма гостей, и тех, кто всё же решался посетить усадьбу, встречала юная мисс Джоан. Именно от неё гости и узнавали о печальном состоянии хозяйки дома.

Со временем гости стали прибывать всё реже, а затем и вовсе забыли дорогу в дом миссис Вильерс.

Единственным человеком, которого госпожа всегда позволяла приглашать к себе, был отец Браун, пожилой настоятель нашего прихода. Вообще, после кончины мистера Вильерса госпожа, и прежде бывшая достаточно религиозной, сделалась особенно набожной. Закрывшись в своей спальне, она часами напролет молилась, а из всех книг теперь предпочитала Библию. Длительные религиозные беседы с отцом Брауном действовали на миссис Вильерс успокаивающе. После его посещения у госпожи всегда появлялся аппетит, и даже бледность лица становилась не такой уж мертвенной. Отец Браун приходил не чаще одного раза в неделю, но все мы были бесконечно благодарны ему и за это.

    27 мая 1851 года. Шесть часов после полудня.

Сегодня были похороны миссис Харрис.

Около пяти недель назад нашу незаменимую управляющую свалила тяжёлая лихорадка. Все мы – как прислуга, так и господа – ожидали, что миссис Харрис, всегда обладавшая поистине богатырским здоровьем, скоро поправится, но с каждым днём ей становилось только хуже. Странно было видеть, как эта сильная, крепкая женщина иссыхает на глазах. За неделю болезни она уменьшилась почти вдвое. Усугубляла лихорадку ещё и необычная засуха, установившаяся в наших краях в эти дни. В доме было невыносимо жарко и душно. Открытые настежь окна не способствовали появлению прохлады. Лишь поздней ночью возможно было отдохнуть от этого пекла.

При всей суровости миссис Харрис в эти печальные недели сложно было найти среди прислуги тех, кто не желал бы её скорейшего выздоровления. Даже те, кому чаще всего доставалось от управляющей, за вечерней трапезой вместе с остальными молились о её здоровье. Миссис Вильерс тоже очень переживала. Тревога о здоровье управляющей на некоторое время вернула госпожу в реальный мир. Она приказала привести в дом доктора Гилберта. Он осмотрел миссис Харрис, дал необходимые лекарства, но, ссылаясь на наличие ещё нескольких срочных пациентов, задерживаться в усадьбе не стал. Впрочем, доктор приезжал осматривать миссис Харрис через день и каждый раз уходил от неё, в задумчивости качая головой. Такое поведение мистера Гилберта рождало в нас ещё больше тревоги.

Больше всех о здоровье управляющей переживал мистер Хилл. Дело в том, что с миссис Харрис они дружили долгие годы. Болтливые кухарки иногда даже шутили, что если бы мистер Хилл был понастойчивее, то из них с миссис Харрис получилась бы весьма неплохая пара, да и миссис Харрис, при таком раскладе, вероятно, была бы не столь сурова к прочей прислуге. Шутки эти не имели под собой никаких серьёзных оснований, так как отношения мистера Хилла к миссис Харрис не имели ни тени романтики. Они познакомились ещё в те времена, когда миссис Харрис не была вдовой. Мистер Хилл дружил с мистером Харрисом, а чуть позже подружился и с его супругой. У миссис Харрис всегда был жёсткий характер, но мистеру Хиллу это не мешало. Как раз напротив, именно этот отчасти мужской нрав миссис Харрис позволил ей и мистеру Хиллу по-настоящему подружиться.

Что же касается романтических чувств, то, если в юности мистер Хилл и помышлял о женитьбе, позже же, получив должность камердинера мистера Вильерса, на время отложил эту мысль, а затем и совсем забросил. После смерти мистера Харриса мистер Хилл даже и не подумал предложить миссис Харрис новый союз. Вопреки домыслам прислуги, мистер Хилл видел в управляющей друга, а не женщину и понимал, что если бы они с миссис Харрис объединились в брачный союз, то дружбе этой, настоящей и чистой, пришёл бы конец. Дружба же для мистера Хилла всегда была важнее любви.

Теперь же, наблюдая за тем, как миссис Харрис постепенно угасает, мистер Хилл страдал. Он взял на себя основные заботы о ней. Сам кормил её, делал ей прохладные компрессы, следил за её покоем, а в часы, когда она спала, выходил в сад и срезал свежие цветы, чтобы принести их в крохотную спальню своей подруги. Ему казалось, что живые цветы смогут поделиться своей свежестью с умирающей и дать ей силы для выздоровления. Не вышло.

В период болезни миссис Харрис в доме воцарился настоящий хаос. Раньше я никогда не задумывалась о том, какое влияние может оказывать один человек на жизнь прочих. Казалось, с болезнью управляющей ничего не должно было измениться. Вся прислуга работала, как и прежде, старательно и прилежно, все были на своих местах и выполняли любые распоряжения господ, но… Каждое дело теперь сопровождалось необъяснимой суетой, спорами. То тут, то там появлялись недосмотры и недоделки. А однажды даже случилось так, что обед господам был подан с опозданием почти на час. Произошло это, потому что две кухарки, ещё с вечера поругавшиеся между собой из-за какой-то ерунды, вздумали продолжить конфликт с утра. Дело дошло до драки, в результате которой одна из кухарок уронила кастрюлю с почти уже приготовленным бульоном. Кухарок, конечно же, разняли, но приготовление обеда пришлось начинать заново.

Вполне естественно, что эта неприятная ситуация рассердила миссис Вильерс. Она вызвала всех работников кухни к себе и долго отчитывала. Меня не было при этом, но я видела, какими расстроенными вышли кухарки от хозяйки. Лица у них горели от стыда, а глаза некоторых казались заплаканными. И всё же, несмотря на все беспорядки, миссис Вильерс не спешила назначать нового управляющего. Как и все в доме, она до последней минуты надеялась на то, что миссис Харрис всё же поправится.

Похороны миссис Харрис были многолюдны. Проститься с ней захотели не только те, кто служил в господском доме, но и многие деревенские жители. Миссис Вильерс не была против. Прощание организовали прямо во дворе у главного входа. Здесь же был подготовлен и навес, под которым установили столы с поминальным угощением для прислуги и деревенских.

Гроб установили перед лестницей, ведущей ко входу в дом. Миссис Вильерс и мисс Джоан стояли на нижней ступени лестницы прямо у гроба. Кормилица, качавшая на руках дремлющего Джорджа, держалась немного позади. Я же стояла рядом с миссис Вильерс, а остальная прислуга разместилась во дворе по другую сторону гроба.

Прощание началось в полдень. Отец Браун, одетый в чёрную сутану, прочитал молитвы над усопшей. Несмотря на свои преклонные лета, священник был весьма энергичен и бодр. Его низкий, бархатистый, но в тоже время громкий голос был слышен в каждом уголке двора. Почти все присутствующие плакали. Миссис Вильерс тоже плакала. Прежде я никогда не задумывалась над тем, была ли она близка с миссис Харрис. Они почти не разговаривали. Миссис Вильерс давала распоряжения, а миссис Харрис их выполняла. Но сейчас, глядя на слёзы миссис Вильерс, я поняла, что миссис Харрис для неё была своего рода символом порядка и покоя в доме. С этого дня жизнь в доме миссис Вильерс должна была перемениться навсегда.

Отец Браун пришёл на прощание с миссис Харрис не один. Чуть в стороне от старого священника я заметила его пожилую супругу и сына. После того, как отец Браун окончил чтение молитв и люди стали подходить попрощаться с усопшей, миссис Браун и молодой мистер Браун подошли к миссис Вильерс, чтобы засвидетельствовать ей своё почтение.

– Миссис Вильерс, – заговорила миссис Браун, оказавшись рядом. – Примите наши искренние соболезнования. Миссис Харрис была ответственным работником и хорошим человеком.

– Благодарю вас, миссис Браун, – ответила госпожа, слегка склонив голову.

Я заметила, что миссис Браун, не уступавшая по возрасту своему супругу, относилась к миссис Вильерс с почти материнской теплотой. Я предположила, что отец Браун, возвращаясь домой после очередного посещения госпожи, вероятно, делился с супругой своими переживаниями относительно судьбы и здоровья миссис Вильерс, и теперь миссис Браун, будучи, очевидно, от природы человеком весьма добросердечным, воспользовалась представленной возможностью и, поддавшись чувству сострадания, решила оказать посильную помощь моей госпоже. Вообще, миссис Браун производила впечатление женщины недалекой, но очень порядочной и доброй. От неё словно бы лучилась уютная теплота.



Иными словами, миссис Браун произвела на меня самое приятное впечатление, чего нельзя было сказать о её сыне. Молодой мистер Браун, Оливер, как представила его мать, на церемонии прощания выглядел очень отрешённым. Вероятно, он не был знаком с миссис Харрис и пришёл сюда только потому, что здесь были его мать и отец. На вид Оливер был не многим старше меня годами, носил скромную одежду, свойственную его положению, но было в нём что-то, что, как мне казалось, противоречило его облику. Он был красив, но словно бы пытался спрятать эту красоту напускной скромностью. Осанка его была ровной и даже несколько горделивой, что никак не вязалось с простотой одежды. Встретившись с миссис Вильерс, он поприветствовал её согласно приличиям, но в этот момент во взгляде его тёмных глаз мелькнуло что-то… Мне сложно это назвать. Быть может, это удивление… Или интерес… Или, может быть, внезапно развеянная скука… Не знаю. Знаю лишь, что взгляд этот мне не понравился.

Миссис Вильерс же почти не обратила внимания на молодого мистера Брауна. Едва поздоровавшись с ним, она перевела свой взор на миссис Браун.

Пожилая дама тем временем продолжала говорить:

– Миссис Вильерс, если у вас будут сложности с поиском замены для миссис Харрис, вы смело можете обращаться ко мне. Я знаю нескольких женщин из деревни, кто смог бы отлично подойти на эту работу.

– Спасибо за заботу, миссис Браун, – госпожа слегка улыбнулась. – Думаю, у меня есть человек, подходящий на эту должность.

– Вот и замечательно, миссис Вильерс, – кивнула пожилая дама. – Замечательно. Но вы всё равно не забывайте о нас. Мы с мистером Брауном всегда готовы прийти к вам на помощь. Если вам что-то понадобится, сразу же обращайтесь. Можете присылать слуг, а можете и сами приезжать. В нашем доме вам всегда рады.

– Спасибо, миссис Браун. Вы очень добры.

Находиться в обществе долгое время миссис Вильерс не могла и потому, дав мистеру Хиллу распоряжение приглашать господ на поминальный обед, отправилась к себе, попросив меня сопроводить её. Когда мы оказались в спальне, миссис Вильерс села в кресло, стоявшее около окна, и внимательно посмотрела на меня. Я осталась стоять, ожидая её приказаний.

– Бетти, – начала она крайне серьёзно. – Сколько тебе лет?

– Скоро будет восемнадцать, госпожа, – ответила я, несколько смутившись. Вопрос, заданный госпожой, показался мне неожиданным.

Миссис Вильерс немного помолчала, словно бы размышляя о чем-то, что её очень тревожило, а потом сказала:

– Бетти, я хочу, чтобы ты заняла место миссис Харрис.

Я уставилась на госпожу в удивлении. На секунду мне показалось, что я просто не так её расслышала. Затем я подумала, что госпожа немного не в себе и вдруг решила так неудачно подшутить. Но лицо миссис Вильерс оставалось серьёзным и спокойным.

– Почему ты молчишь? – наконец, спросила она. – Ты услышала меня? Я хочу, чтобы ты заняла место миссис Харрис. Что ты об этом думаешь?

– Госпожа, – пребывая в нерешительности, начала я. После того как она повторила своё предложение, у меня не осталось никаких сомнений в том, что расслышала я верно и что это не глупая шутка. Я сказала: – Не думаю, что я справлюсь. Некоторые слуги проработали в этом доме намного дольше меня. Они знают куда больше, чем я. У них больше опыта, да и вряд ли они станут слушать меня так, как слушали миссис Харрис. Я думаю, можно найти среди них более подходящего человека. Например, мистер Хилл…

Миссис Вильерс нетерпеливо взмахнула рукой, призывая меня к молчанию.

– Всё, что ты говоришь, Бетти, верно, и я очень рада, что ты это осознаешь. Это лишь подтверждает то, что я сделала правильный выбор. Что касается твоего опыта, то, напомню, что ты служишь моей горничной уже три года, и у меня никогда не было к тебе нареканий. Теперь ты единственная из слуг в этом доме знаешь все мои потребности и сможешь исполнить любое моё приказание так, как мне это необходимо. Никто из слуг, кроме тебя, даже мистер Хилл, этого не может. Что касается твоей молодости… Быть может, это даже плюс. В тебе есть жизненная сила, а значит, ты сможешь поставить дела в этом доме на лад. Плюс ко всему ты обучена грамоте, умеешь считать и читать. Кто ещё из слуг может этим похвастаться? А то, что тебя не станут слушаться… – она задумчиво пожала плечами. – Если я прикажу, они не посмеют роптать.

Слова госпожи привели меня в смятение. С одной стороны, я понимала, что она права. Госпожа хотела вернуть покой в этот дом и в свою жизнь, и я действительно знала, как это сделать. С другой стороны, меня снедала тревога и неуверенность в собственных способностях. Ко всему прочему я боялась оставлять миссис Вильерс. Я знала, насколько была одинока госпожа, как она боялась оставаться одной.

– Если я возьму на себя обязанности управляющей, – сказала я с некоторой осторожностью, – я не всегда смогу оказываться рядом, когда вам это будет необходимо.

– Верно, – кивнула миссис Вильерс. Мой вопрос её нисколько не удивил, и я поняла, что она уже и сама думала об этом. – Одним из первых твоих заданий будет найти мне новую горничную. Ты знаешь мои требования, постарайся найти самую подходящую. Она будет выполнять основные работы, но некоторые обязанности, – она на секунду замолчала, а затем добавила: – вроде чтения писем, пусть сохранятся за тобой. Ты останешься моим доверенным человеком, она же будет следить за порядком в моих комнатах, приносить мне еду и помогать с одеждой.

Я понимающе кивнула. Миссис Вильерс всегда с трудом доверяла людям, а в последние годы новые знакомства доставляли ей только лишние тревоги. Я пообещала себе, что найду для неё самую лучшую горничную.

   25 апреля 1854 года. Полдень.

Утром я застала миссис Вильерс в необычно приподнятом настроении. Вообще, в последние месяцы она всё чаще пребывала в жизнерадостном состоянии. Тоска по усопшему супругу постепенно уступала место привязанности к детям. Мисс Джоан уже вошла в пору девичества, и теперь наставления и внимание матери ей были особенно полезны. Впрочем, она всегда была девушкой мудрой. Не только прекрасную внешность, но и глубокий, рассудительный ум унаследовала она от матери. Тяжёлые потери, свалившиеся на их семью, сделали мисс Джоан не по годам взрослой и самостоятельной.

Молодой Джордж рос крепким, игривым мальчиком. Он мало сидел на месте, и все, кто видел его хоть раз, признавали, что каким-то удивительным образом он унаследовал характер своего почившего дяди. Миссис Вильерс, после смерти супруга почти переставшая замечать сына, постепенно приняла и полюбила его. Он напоминал ей брата. В последние месяцы миссис Вильерс почти не расставалась с маленьким Джорджем. Они вместе играли. Госпожа читала ему книги и сама укладывала спать. С наступлением весны миссис Вильерс вместе с Джорджем стала совершать прогулки по саду. Часто к ним присоединялась и мисс Джоан. В дом возвращался покой.

Когда сегодня утром я вошла в спальню госпожи, я застала её за переменой платья. Гвен, новая горничная миссис Вильерс, ловкими движениями шнуровала корсет госпожи. Гвен была моложе меня на пару лет. Я отыскала её через своих родных в деревне почти сразу после того, как миссис Вильерс назначила меня управляющей. Гвен была послушной, исполнительной и внимательной. Она во всём устраивала госпожу, да и меня. Единственным, что меня настораживало в Гвен, была её болтливость. В отличие от меня новая горничная госпожи не могла находиться одна. Ей постоянно нужна была компания, и поэтому в периоды, когда госпоже не требовались её услуги, Гвен приходила на кухню. Она быстро нашла общий язык с кухарками, не меньшими сплетницами, чем сама Гвен. Возможно, если бы я работала управляющей в другом доме и в другой семье, излишняя болтливость горничной меня вряд ли бы смутила, но я не хотела, чтобы о некоторых странностях миссис Вильерс знала вся имевшаяся в доме прислуга. Поэтому за Гвен я присматривала с удвоенной внимательностью.

Гвен помогла миссис Вильерс надеть чёрное выходное платье, а затем полезла в шкаф, чтобы подобрать подходящую шляпку. Эти манипуляции крайне удивили меня, так как со смерти мистера Вильерса госпожа ещё ни разу не покидала пределов усадьбы.

– Вы куда-то собираетесь, госпожа? – с любопытством спросила я.

– Да, – ответила она, несколько нервно передёрнув плечами, – Я хочу посетить сегодня службу. Отец Браун убедил меня в том, что домашних молитв недостаточно и что в праздничные дни для души полезно объединить свою молитву с молитвами прочих.

Это заявление удивило и обрадовало меня одновременно. После стольких лет и многочисленных увещеваний старому священнику всё же удалось убедить миссис Вильерс хотя бы временами прерывать своё затворничество. Это не могло не радовать, и я воздала мысленную благодарность отцу Брауну.

Тем временем миссис Вильерс определилась со шляпкой и, повернувшись ко мне, сказала:

– Бетти, я вот зачем тебя позвала. Я не буду обедать сегодня дома. Отец Браун и его супруга любезно пригласили меня к себе на праздничный обед. После службы я сразу же отправлюсь к ним и пробуду там некоторое время. Джоан и Джордж поедут со мной.

– Хорошо, госпожа, – я поклонилась. – Будут ли ещё приказания?

– Пока нет, – сказала она. – Ступай.

Я ещё раз поклонилась и вышла из комнаты. Меня переполняли радостные эмоции. Я уже и не верила в то, что когда-нибудь услышу от госпожи то, что она произнесла сейчас. Госпожа собирается обедать вне дома! Она идёт на праздничную службу, а затем едет на праздничный обед! Удивительно! Ай да отец Браун! Храни его Господь!

    12 февраля 1856 года. Десять часов после полуночи.

– Госпожа сегодня снова принарядилась, – услышала я, когда зашла на кухню, чтобы проверить готов ли завтрак для мисс Джоан и юного мистера Джорджа.

Вопреки всем моим наставлениям, Гвен снова сплетничала с кухарками о миссис Вильерс. Гвен была хорошей горничной, исполнительной, внимательной, терпеливой, но в пылу юности являла собой существо несдержанное, не чуткое и, ко всему прочему, удивительно не склонное хранить чужие секреты. Не со зла, но в силу своей натуры, она выбалтывала подругам всё, что видела и слышала в комнатах господ. Кухарки же, большую часть жизни проводившие на кухне и не видевшие сами ничего, кроме стола да очага, всегда были падки до сплетен, особенно если они имели пикантную или драматическую окраску. К сожалению, люди устроены таким образом, что если в их жизнях не может произойти ничего достойного обсуждения, то они готовы с безграничным злорадством перемывать кости посторонним.

– Думаешь, она снова пойдёт к нему? – улыбнувшись и кокетливо поведя бровями, спросила у Гвен одна из кухарок.

– Уверена, – с важным видом опытного чтеца душ кивнула та. – Она надела брошь с лилией. Она всегда надевает её, когда идёт туда.

Кухарки злорадно засмеялись, но тут же умолкли, заметив меня. Кухарки, как, впрочем, и Гвен, и все остальные слуги, побаивались и сторонились меня. Они прекрасно знали о том, что мы с хозяйкой очень близки, и не хотели рисковать своей работой, сказав при мне что-либо неосмотрительное. Завести с ними дружбу для меня было невозможно, да мне этого и не хотелось. Слишком разными были наши взгляды на жизнь. Их болтливость, легкомысленность и вечная суета раздражали меня. Заняв место управляющей, я стала лучше понимать почившую миссис Харрис. Раньше я думала, что если бы она была добрее к своим подчинённым, то её бы больше любили и лучше слушались. Теперь же я знала, что добрее быть нельзя. Я даже бы не удивилась, если бы узнала, что и про меня уже сочинили какую-нибудь занимательную легенду в духе истории о том, как миссис Харрис стала вдовой. Я была строга с подчинёнными, и они, видя за мной непоколебимую поддержку госпожи, не смели игнорировать мои приказы.

Единственным человеком среди прислуги, кто не изменил отношения ко мне после того, как я стала управляющей, был мистер Хилл. Оказалось, что он и прежде был уверен в том, что рано или поздно именно я сменю на посту миссис Харрис. Он даже однажды рассказал мне, что миссис Харрис в юности, так же как и я, работала горничной госпожи, но не миссис Маргарет Вильерс, а матери мистера Вильерса.

Что же касается сплетен, то и дело распускаемых прислугой, то, конечно, я была против этого, но сделать с ними ничего не могла. Запретить прислуге распускать слухи было всё равно, что запретить им дышать.

В последнее же время все сплетни в доме касались только одной темы – отношений миссис Вильерс и мистера Оливера Брауна. По слухам, между ними существовала романтическая связь, но никаких подтверждений этому не было. Причиной же этих интригующих домыслов было то, что миссис Вильерс за прошедшие месяцы заметно изменила уклад собственной жизни. Церковная служба, которую она посетила пару лет назад, пошла ей на пользу. Миссис Вильерс не отказалась от траурных одежд, но постепенно перестала прятаться от общества. Она начала регулярно посещать церковь. Отец Браун всё так же навещал её дома, а иногда приводил с собой миссис Браун и сына. Миссис Вильерс тоже часто стала посещать их. Раз в неделю они приглашали госпожу на обед, и она задерживалась там до позднего вечера.

Собственно, эта тесная дружба с семьёй священника и стала причиной для пикантных подозрений в адрес госпожи. Прислуга сразу же приписала изменение настроения миссис Вильерс влюблённости. Оставалось только решить, в кого влюблена госпожа. Вариантов оказалось немного. Отец Браун был стар и тем более женат, то есть, по компетентному мнению кухарок, не был достоин для рассмотрения в качестве потенциального ухажёра для госпожи. А вот молодой мистер Оливер Браун, по мнению тех же самых кухарок, был вполне себе ничего. И даже более того. Любая кухарка мечтала бы о подобном кавалере, и поэтому, обсудив и взвесив все немногочисленные доводы, прислуга пришла к неминуемому выводу о том, что у миссис Вильерс и мистера Оливера Брауна завязались отношения.

Отношения эти вряд ли бы вызвали у кого-нибудь такой оживлённый интерес, если бы не любопытная разница в возрасте гипотетических влюбленных. Миссис Вильерс было тридцать четыре года, а мистеру Оливеру недавно исполнилось двадцать семь лет. Подобная разница в возрасте, если бы она была в пользу мужчины, не вызвала бы ни у кого вопросов, но отношения, где женщина оказывалась на несколько лет старше избранника, неминуемо пробуждали в людях осуждающий ропот. Если бы подобные отношения между миссис Вильерс и мистером Оливером Брауном действительно существовали, они бы вызвали порицание не только в среде прислуги, но и в куда более благородном обществе. Я не верила в то, что миссис Вильерс, столь правильная и строгая во всём, решилась бы на такое.

Конечно, сами по себе эти отношения не казались чем-то невозможным. В свои тридцать четыре года миссис Вильерс выглядела достаточно молодо. Оставив в прошлом затворническую жизнь, вернувшись к ежедневным прогулкам по саду и своевременному питанию, она быстро обрела былую красоту. Морщины, проявившиеся в период скорби, вскоре разгладились. Лицо обрело румянец, свойственный лишь юным девам. Миссис Вильерс снова расцвела, и это было заметно.

В последние месяцы она окончательно перестала скрываться от общества, возобновила переписку со старыми друзьями. Некоторых из них принимала в доме и даже сама пару раз уезжала погостить в их имения. Было ли это результатом влияния мистера Оливера, я не знаю. Но если и так, то я была бы склонна поблагодарить его за то, что миссис Вильерс снова стала жить.

Впрочем, повторюсь, доказательств существования романтической связи между мистером Оливером Брауном и миссис Вильерс не было. Не знаю, что происходило в дни, когда миссис Вильерс отправлялась на обед в дом мистера Брауна, но в дни, когда отец Браун навещал миссис Вильерс вместе с сыном, сложно было даже предположить, что между госпожой и сыном священника существуют хоть какие-то отношения. Как правило, в часы визитов миссис Вильерс вела длительные религиозные беседы с отцом Брауном, мистер Оливер же в основном молчал, скучающе поглядывал в окно и редко включался в разговор.

И всё же было между ними и кое-что необычное. Так же как и прежде, я ежедневно помогала миссис Вильерс разбирать почту. Большинство писем она приказывала мне прочитывать сразу, но были и те, которые она просила отложить, чтобы прочитать позже лично. Несколько раз среди таких писем оказывались послания от мистера Оливера Брауна. Что и зачем он писал хозяйке, я не представляла, но знала наверняка, что миссис Вильерс ни разу не ответила ни на одно его письмо.

    13 ноября 1856 года. Девять часов после полудня.

Сегодня в доме царила непривычная суета. Причина всеобщего беспокойства была очень проста – впервые за прошедшие шесть лет миссис Вильерс решила отпраздновать свой день рождения.

Идея эта пришла к ней внезапно. Пару недель назад мы с миссис Вильерс разбирали почту и среди прочих посланий обнаружили письма от нескольких давних знакомых госпожи. Миссис Вильерс попросила меня зачитать их вслух. Письма были наполнены таким искренним теплом и любовью, что оказали на миссис Вильерс сильное ностальгическое действие.

– А может быть, мне организовать приём? – спросила миссис Вильерс, задумчиво повертев в руках очередной конверт, а затем отложив его в сторону. – Приём, скажем, в честь моего дня рождения? Это ведь довольно скоро. Что думаешь, Бетти?

Её предложение немало удивило меня. Конечно, последний год госпожа жила не так уединённо, как раньше. Время от времени она принимала гостей, посещала церковь и регулярно выходила на прогулки, но я боялась, что и теперь шумная многолюдная компания быстро утомит её. Кто знает, не скроется ли госпожа в своей спальне спустя пятнадцать минут после начала приёма?

Тем не менее я видела, что идея отпраздновать день рождения очень воодушевила миссис Вильерс. Глаза её заискрились азартом, губы тронула нежная улыбка, и я поняла, что где-то в глубине себя госпожа уже видит картины предстоящего приёма.

– Если вы этого хотите, госпожа, – ответила я ей, – мы с радостью подготовим всё для праздника. Кого бы вы хотели пригласить?

Миссис Вильерс на секунду задумалась, а затем перечислила имена нескольких знакомых ей семейств, проживавших относительно недалеко и часто навещавших миссис Вильерс. Среди прочих было и семейство мистера Брауна.

В то же утро мы составили приглашения, обсудили меню и основные пожелания госпожи. Никогда прежде мне не приходилось самостоятельно организовывать важные приёмы. Я была растеряна, но миссис Вильерс, на моё удивление, отлично знала, каким хочет видеть будущий приём, и давала вполне чёткие и ясные распоряжения. Мне оставалось лишь с максимальной точностью выполнять её пожелания.

Первые гости, проживающие дальше прочих, начали прибывать ещё за день до приёма. Миссис Вильерс встречала их с большим воодушевлением и лично угощала. Для гостей были приготовлены самые лучшие комнаты.

Вечер и утро прошли в приготовлениях к приёму. Волновались все. Никто не знал наверняка, чем обернётся эта затея, но все как могли старались поддерживать в миссис Вильерс самое благоприятное настроение. Миссис Вильерс переживала больше всех. Ей очень хотелось, чтобы этот приём прошёл идеально, но, как известно, совершенств не существует. То и дело случались какие-нибудь мелкие неприятности: утром разбилась любимая ваза хозяйки, из-за дождливой погоды задержалась поставка вина, а платье, которое было заказано госпожой специально для приёма и вопреки обыкновению последних лет предполагалось не чёрным, а тёмно-синим, оказалось не совсем того оттенка, который задумывала миссис Вильерс. Всё это и многое другое тревожило госпожу, и, если бы не мисс Джоан, она, скорее всего, в последний момент отменила бы приём. Деликатная же от природы мисс Джоан умела каждый раз находить нужные слова, чтобы успокоить мать. Впрочем, у мисс Джоан была и своя причина ждать этого приёма. Совсем недавно она обручилась с мистером Марлоу, молодым состоятельным землевладельцем, чьё имение находилось неподалеку от Лондона. Миссис Вильерс настояла на том, чтобы свадьба её дочери и мистера Марлоу состоялась не раньше, чем мисс Джоан исполнится восемнадцать лет. Влюблённые приняли это условие, но очень страдали, так как из-за разделявшего их расстояния не могли часто видеться. На приём в честь дня рождения госпожи мистер Марлоу, конечно же, был приглашён, и теперь мисс Джоан с нетерпением ожидала его прибытия.

Начало празднества было назначено на шесть часов после полудня, но гости из соседних имений стали прибывать за час до назначенного времени. Миссис Вильерс и мисс Джоан встречали их в малой гостиной на первом этаже. Позже к ним присоединился и юный мистер Джордж.

Занятая хлопотами по подготовке банкета, я не особенно следила за тем, как проходят беседы с гостями, но одно семейство, прибывшее ровно в шесть вечера, привлекло моё внимание. Это были мистер Браун с супругой и их сын. В тот момент, когда они прибыли, я как раз заходила в гостиную, чтобы сообщить миссис Вильерс о том, что стол полностью накрыт и комнаты, отведённые для основной части приёма, готовы. Мистер Браун и его супруга выглядели достаточно празднично, но всё же вполне обыкновенно. Этого же нельзя было сказать об их сыне. Мистер Оливер Браун прибыл на приём в военном мундире. Это казалось очень странным, ведь, насколько мне было известно, молодой мистер Браун на военной службе не состоял.

Эта парадоксальность его наряда не ускользнула и от внимания миссис Вильерс. Она дружески поприветствовала всё семейство, предложила им присесть, а затем спросила:

– Как ваши дела, отец Браун? – она обратилась преимущественно к старому священнику. – В последнее время у нас не получалось побеседовать. Приношу свои извинения. Вы знаете, организация приёмов отнимает столько времени.

– Ничего страшного, миссис Вильерс, – ответил священник. – Я вас хорошо понимаю. Тем более что у нас, стариков, редко что происходит в жизни. Впрочем, кое-какое изменение у нас всё-таки случилось. Представьте себе, мистер Оливер ни с того, ни с сего решил записаться в армию. Ему вздумалось пойти добровольцем на фронт. Как вы себе это находите?

Старик говорил довольно спокойно, но в голосе его чувствовалась горечь. Миссис Браун, слушая слова мужа, опустила взор. Я видела, что на глазах пожилой дамы выступили слёзы. Смущаясь своих чувств, она торопливо отёрла лицо рукой.

– Весьма похвальное решение, мистер Оливер, – сказал один из гостей, полнотелый мужчина с седыми, слегка взъерошенными волосами, сидевший в кресле неподалеку от госпожи и заинтересовано наблюдавший за разговором. – Если бы я был, как вы, молод и здоров, я тоже обязательно отправился бы на фронт. Британии нужны такие люди. Уверен, там вы проявите себя настоящим мужчиной и вернётесь домой героем.

– Благодарю вас, – Оливер Браун сдержано кивнул и обратил взор на миссис Вильерс. Всегда пышущий здоровьем, сегодня он отчего-то был довольно бледен.

Госпожа молчала. Новость, рассказанная священником, явно встревожила миссис Вильерс, но она не хотела, чтобы это было замечено гостями. Лишь лёгкое дрожание рук выдавало её чувства. Через мгновение она заговорила.

– Что ж, – сказала она, – решение ваше, мистер Браун, не может не восхищать. Все мы будем молиться о вашем возвращении в добром здравии, – она на секунду задумалась, а затем уже совершенно будничным тоном сказала: – Господа, дамы, позвольте пригласить вас в столовую. Мне сообщили, что там уже накрыт стол. Нас ожидают приятные кушанья.

Мысль о скорой трапезе изменила ход беседы. Один за другим гости поднимались со своих мест. Мужчины предлагали руки дамам, и парами они отправлялись в столовую. Я тоже отправилась вслед за ними, но, конечно же, не с целью предаться трапезе. На мне лежало сегодня много обязанностей. Я должна была контролировать подачу блюд, следить за работой прислуги и успевать исполнить любые пожелания гостей.

На моё счастье, пожеланий у них было немного. Все прибывшие гости оказались в приятном расположении духа. За столом царил мир, а любые беседы рано или поздно сводились к похвалам в адрес миссис Вильерс. Комплименты эти, впрочем, были вполне заслужены. Сегодня миссис Вильерс исполнялось тридцать пять лет, но ни один из её гостей не мог бы дать ей столько лет. Она выглядела намного моложе и вполне могла бы, если бы, конечно, захотела, конкурировать красотой со многими присутствовавшими здесь дочерьми своих друзей. Этот факт, конечно же, не раз был отмечен во время застолья. На все комплименты миссис Вильерс лишь улыбалась, но в беседах почти не участвовала. Мысли госпожи, казалось, витали где-то в ином мире.

Задумчивость миссис Вильерс меня очень беспокоила. Я тревожилась, не стало ли ей плохо от такого количества людей, но подходить не решалась. После застолья молодые гости организовали танцы, а остальные же, если не наблюдали за танцующими парами, отправлялись в соседнюю гостиную, где были установлены столы для карточных игр. Все были довольны праздником, и только лишь миссис Вильерс казалась бледной и уставшей.

Когда все гости сумели найти себе занятие по интересам, миссис Вильерс тихо покинула общество и отправилась в кабинет, надеясь, очевидно, отдохнуть от шума приёма. Я пошла было за ней, чтобы поинтересоваться, не нужно ли ей чего, но вдруг увидела, как следом за госпожой в кабинет вошёл мистер Оливер Браун. Этот факт крайне удивил меня, ведь я видела, что за весь вечер, не считая краткого диалога при встрече, они не сказали друг другу ни слова. Мистер Браун вообще мало с кем разговаривал сегодня, но, увидев, что миссис Вильерс покинула общество, он сразу же отправился следом за ней.

Это было очень странно, и я, отчасти опасаясь за госпожу, отчасти снедаемая любопытством, приблизилась к двери кабинета и прислушалась.

– Значит, вы отправляетесь на фронт? – услышала я за дверью голос госпожи.

– Да, – ответил мистер Браун. – Через два дня я сажусь на корабль, который отвезёт меня на материк. Нас высадят во Франции, а дальше вместе с союзниками мы перейдём через всю Европу и окажемся на берегах Чёрного моря.

– Зачем?

– Не понимаю вас, – мистер Браун говорил низким, печальным голосом.

Я услышала лёгкий шелест шагов. Казалось, мистер Браун приблизился к госпоже.

– Зачем вы отправляетесь на фронт? – пояснила миссис Вильерс. – Не спорю, воевать за страну – это похвальное и невероятно смелое решение, но вы никогда не производили впечатление военного человека. Да и ваши родители… Вы осознаёте, что это решение принесёт им немало страданий?

– Но если я останусь, то буду страдать сам!

– Вы слишком… – начала было госпожа, но мистер Браун не дал ей договорить.

– Я страдаю ежедневно, находясь здесь, – с жаром произнёс он. – Я терзаюсь каждый раз, когда вижу вас, и умираю душой в моменты, когда вас не вижу. Не говорите мне, что не знали о моих чувствах к вам. Вы знали. Я писал вам о них много раз, но вы не ответили ни на одно письмо. Вы предлагаете мне жить рядом с вами и знать, что я вам безразличен. Нет, лучше смерть. Пускай там, на берегу далёкого моря, меня убьют, это всё же лучше, чем жить рядом с вами и страдать от вашей холодности.

– Не говорите так, – перебила его миссис Вильерс.

– Да, миссис Вильерс, – несмотря на протест госпожи, продолжил мистер Браун. – Я отправлюсь на фронт из-за вас. Я буду молиться, чтобы смерть нашла меня там, ибо я не хочу возвращаться сюда. Не хочу видеть вас и знать, что вы никогда не станете принадлежать мне. Я не хочу возвращаться сюда. Если только не…

Он оборвал свою речь, не смея договорить. В комнате повисла тишина. Я услышала, как бьётся моё собственное сердце, и затаила дыхание, страшась выдать своё присутствие.

Миссис Вильерс тем временем молчала. Прошло больше минуты, прежде чем в комнате снова послышались голоса.

– Миссис Вильерс, – снова заговорил мистер Браун. Теперь голос его звучал нежнее. – Ваше молчание красноречивее многих слов, но всё же, прошу вас, скажите, чувствуете ли вы ко мне то же, что испытываю я по отношению к вам. Одно ваше слово может изменить всё. Я ещё могу отказаться от службы. Если вы любите меня, я завтра же верну мундир. Одно ваше слово. Если вы согласитесь выйти за меня замуж, вы сделаете меня самым счастливым мужчиной в мире, но если… Если вы всё-таки равнодушны ко мне, то можете считать меня мёртвым с этой же секунды.

Только сейчас я поняла, что уже около минуты не дышу. В голове бешено роились мысли, и, чтобы случайно не выдать себя, я поспешила отойти от двери кабинета. Я не хотела слышать ответ, который даст миссис Вильерс мистеру Оливеру Брауну. Я и так уже слишком много слышала.

    13 ноября 1856 года. Полночь.

Вечером, когда гости ушли, миссис Вильерс позвала меня к себе. Она приказала Гвен помогать прочим слугам с уборкой комнат, а меня же попросила помочь ей подготовиться ко сну. Это решение было не очень логичным, так как при уборке помещений после праздника моё внимание требовалось особенно, но спорить я не стала, прекрасно понимая, что у приказа миссис Вильерс есть веская причина.

Когда я вошла в спальню госпожи, она сидела перед зеркалом и смотрела на себя с какой-то излишней внимательностью. Она казалась настороженной и как будто бы немного напуганной. Я тихо подошла к ней, остановилась за спиной и стала аккуратно извлекать шпильки из её причёски. Я боялась разговаривать, так как не хотела выдать того, что знаю её тайну.

– Как ты думаешь, Бетти, – миссис Вильерс заговорила первой. – Я очень старая?

– Что вы, госпожа, – ответила я с деланым удивлением. – Вы ещё молоды, и, как сегодня не раз отмечали гости, ваша красота совершенно не увядает.

Мои слова нисколько не обрадовали миссис Вильерс, а, скорее, привели её в ещё большую задумчивость. Она нервно теребила в руках гребень и тревожно поглядывала на меня в зеркало.

– Мистер Оливер Браун сегодня предложил мне выйти за него замуж, – наконец, после непродолжительного молчания, сказала госпожа.

Я замерла.

– И что вы ему ответили? – спросила я с некоторой осторожностью.

Миссис Вильерс как-то нервно усмехнулась и отложила гребень в сторону.

– Я думала, ты посчитаешь это шуткой, – сказала она.

В этот момент я испугалась, не догадалась ли госпожа о том, что я подслушивала их беседу в кабинете.

– Ну, вы красивая женщина, – торопливо пояснила я. – Совсем не удивительно, что мужчины могут пожелать сделать вас своей супругой.

Миссис Вильерс снова улыбнулась, но улыбка эта не была похожа на ту, которая могла бы проступить на лице счастливой возлюблённой.

– Мистер Оливер Браун очень молод, – сказала госпожа. – Я старше его на много лет.



– Всякое бывает, – ответила я, пожав плечами и продолжая разбирать причёску хозяйки. Страшно и стыдно мне было смотреть ей в глаза.

Миссис Вильерс снова замолчала. Она протянула руку, взяла со стола кружевную салфетку и смяла её в руке. Несколько секунд она смотрела на свой сжатый кулак, затем вдруг расслабилась, расправила салфетку у себя на коленях и принялась разглядывать её с такой внимательностью, словно бы видела впервые. Я тоже молчала. Мне очень хотелось знать, что ответила госпожа мистеру Брауну, но спрашивать я боялась.

Наконец, отложив салфетку в сторону так резко, словно бы она внезапно стала обжигающе горячей, госпожа поднялась. Причёска её была уже разобрана, но волосы, ещё не расчёсанные и не собранные в косу, в беспорядке разметались по плечам. Вид её сейчас живо напомнил мне ту странную ночь перед днём, когда госпожа получила известие о гибели брата. Она быстро прошлась от одного конца комнаты до другого, затем вернулась обратно, вдруг поджала плечи, будто её резко охватил озноб, а затем также внезапно расслабилась.

– Я приняла его предложение, – почти выкрикнула она и, внезапно схватив меня за руку, с неожиданной силой притянула к себе. Взгляд её был безумен.

Через секунду, выпустив меня из своих рук, она разразилась смехом. В нём не было и тени веселья. Лишь боль и отчаяние. От этого жуткого, словно бы потустороннего смеха вся моя кожа покрылась мурашками. Госпожа была ужасна в этот миг. Мне хотелось бежать прочь от неё, но, сделав над собой усилие, я сдвинулась с места лишь для того, чтобы крепко обнять госпожу и осторожно усадить её снова на стул, стоявший перед зеркалом.

– Госпожа, – очень ласково обратилась я к ней. – Вы, верно, утомились сегодня. Приём гостей – дело нелегкое. Вам нужно хорошо отдохнуть, выспаться…

– Ты мне не веришь? – миссис Вильерс попыталась снова вскочить, но я сумела удержать её.

– Я вам верю, госпожа, – сказала я, торопливо протягивая ей бокал с водой. – Я верю. И я очень рада, что вы снова обретаете любовь и счастье. Но я волнуюсь, как бы волнения сегодняшнего дня не ослабили ваше здоровье. Ваш будущий супруг, наверное, не обрадуется, если сразу же после обручения вы заболеете.

Слушая мои слова, миссис Вильерс притихла. Она выпила воды и позволила мне расчесать волосы и уложить её в постель. И всё же я видела, что госпожа неспокойна. То и дело я замечала, как она бросает напряжённые взгляды в плохо освещённые углы спальни, словно бы боясь различить в их тени что-то или кого-то постороннего.

– Если хотите, – сказала я, укладывая госпожу в постель и поправляя ей одеяло, – я отошлю Гвен на всю ночь, а сама останусь здесь, с вами, и прослежу за вашим покоем?

– Да, – торопливо ответила миссис Вильерс, снова бросив подозрительный взгляд теперь уже на дверь. – Было бы хорошо. Останься здесь, Бетти. Останься. Только я не хочу спать. Наверное, и не усну сегодня, но полежу просто. Обещаю, что полежу тихонечко. А ты… Ты почитай мне что-нибудь. Как раньше. Помнишь?

– Конечно, госпожа.

Я поправила ей подушки, а затем подошла к столику у окна, где у госпожи всегда лежала книга. Была она там и сейчас. Я взяла маленький томик и вернулась к постели госпожи. Читать мне не пришлось, миссис Вильерс уже спала.

    18 января 1857 года. Одиннадцать часов после полудня.

Свадьба миссис Вильерс и мистера Брауна прошла на удивление мирно, хотя первая весть о том, что мистер Оливер Браун сделал предложение миссис Вильерс, была воспринята окружением хозяйки весьма неоднозначно. Миссис Вильерс рассказала детям о помолвке на следующий день после своего дня рождения.

Наутро она была совершенно спокойна и сдержанна. В облике её не было и следа ночного безумия. Я провела у её постели всю ночь, но она крепко спала, проснувшись только с рассветом. Утро принесло ей успокоение, но не радость. Госпожа была грустна и никак не походила на счастливую невесту. Тем не менее, собрав детей за завтраком, она объявила им о своей помолвке и предстоящей свадьбе.

Юный мистер Джордж Вильерс воспринял весть о предстоящем браке матери без всякой радости. Ему шёл восьмой год, а в этом возрасте детям ещё сложно воспринимать союз двух взрослых людей как нечто важное и общественно значимое. Он был слишком мал для того, чтобы осознавать социальные сложности подобного союза, но на интуитивном, доступном лишь детям, уровне ощущений чувствовал, что союз этот не принесёт его семье ничего хорошего. Ему не нравился мистер Оливер Браун, хотя к его отцу, старому священнику, молодой Джордж относился очень тепло. И это было понятно, ведь, навещая миссис Вильерс, отец Браун нередко приносил угощения детям, уделял много внимания беседам с ними, а иногда даже соглашался поиграть с Джорджем в саду. Мистер Оливер же, напротив, словно и не замечал никогда присутствия в доме детей. Если Джордж попадался ему на глаза, мистер Оливер проявлял холодность и равнодушие, что, конечно же, вызывало недоумение у привыкшего к постоянному вниманию и заботе мальчишки.

В отличие от брата мисс Джоан обрадовалась скорому замужеству своей матери. Конечно, её несколько смущала разница в возрасте жениха и невесты, но тревогу эту побеждала мысль о том, что мать более не будет одинока. Женщины смотрят на мир совсем не так, как мужчины. Мужчины практичны. Им важно, чтобы действия подчинялись структурной логике, чтобы они имели весомый социальный или материальный след. Мир женщин совсем иной. Это мир чувств и страхов, а больше всего на свете женщины боятся одиночества.

Женщина – сущность, сотканная из противоречий. В ней удивительным образом сочетаются абсолютная слабость и невероятная сила. Женщина поразительно сильна духом и телом, но только тогда, когда у неё есть кто-то или что-то, ради чего стоит быть сильной. Ей обязательно нужно ощущать этот стимул, эту опору рядом с собой. Но если она вдруг теряется, то могучая женская сила вдруг превращается в абсолютную, всепоглощающую слабость.

Не по годам мудрая мисс Джоан понимала, что миссис Вильерс некогда потеряла две свои самые важные духовные опоры – мужа и брата. Эти потери на долгие годы утянули её в пучину страхов и одиночества. Конечно, у миссис Вильерс оставались дети. Но дочь выросла и готовится к замужеству, совсем скоро она уедет в имение мужа и лишь изредка будет навещать мать. Молодой Джордж был ещё мал, но он уже проявлял такие качества натуры, из которых можно было предположить, что и он не станет надолго задерживаться в родовом поместье. Через несколько лет и Джордж покинет мать, и тогда она останется совершенно одна в огромном доме, каждая деталь которого с горечью напоминает ей об утерянном прошлом.

Эти размышления пробудили в мисс Джоан искреннюю радость, когда она узнала, что мать встретила человека, пожелавшего дать ей опору для духа до конца дней. Мисс Джоан плохо знала мистера Оливера Брауна, но, как и Джордж, была хорошо знакома с отцом Брауном и очень его любила. Следуя собственной логике, она полагала, что сын священника просто создан для того, чтобы быть хорошей опорой для души и прекрасным собеседником для ума.

Мистер Марлоу, который после дня рождения госпожи задержался в усадьбе на несколько дней, был, в отличие от своей невесты, человеком практичным. Он почти не знал мистера Оливера, но его смущала существенная разница в возрасте и положении между будущими супругами. Правда, это, как он однажды выразился, «социальное недоразумение» нисколько не отражалось на его личном положении в обществе, что вполне его устраивало, и открыто препятствовать свадьбе он не собирался. Тем более что в союзе миссис Вильерс и мистера Брауна был и ещё один положительный для мистера Марлоу момент – он надеялся, что окрылённая новыми чувствами миссис Вильерс смягчится в отношении дочери и её жениха и позволит молодым влюблённым заключить свой союз чуть раньше, чем планировалось. Собственно, по этой причине мистер Марлоу, постаравшись на время скрыть присущий ему скептицизм, принял самое активное участие в подготовке свадьбы миссис Вильерс и мистера Брауна.

На свадьбу были приглашены немногие. Миссис Вильерс не хотела большого торжества, да и мистер Браун тоже. Утром назначенного дня я, а не Гвен, помогла миссис Вильерс собраться. Так захотела госпожа. Она очень нервничала, а моё присутствие рядом отчего-то действовало на неё успокаивающе.

С самого утра госпожа была молчалива и задумчива. Если её о чем-то спрашивали, она отвечала, но односложно и иногда невпопад, словно бы и не слышала вопроса. Меня это очень тревожило. Я беспокоилась, не пробудит ли волнение этого дня в душе хозяйки заснувшее на время безумие.

Когда я завершала сборы миссис Вильерс, в спальню хозяйки вошла мисс Джоан. Она была в хорошем расположении духа. Для церемонии венчания матери она выбрала светло-голубое платье, изумительно подчеркивающие нежные черты её девичьего лица.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мисс Джоан, заметив бледность миссис Вильерс.

– Хорошо, – рассеянно ответила госпожа.

– Мы можем перенести церемонию, если ты плохо себя чувствуешь, – сказала мисс Джоан, подойдя чуть ближе. Вид у неё был весьма озабоченный.

– Не стоит, – только и ответила миссис Вильерс.

Мисс Джоан подняла на меня удивлённый взгляд. Я молча пожала плечами, давая ей понять, что сама не понимаю, что не так с госпожой. Так или иначе, миссис Вильерс не противилась сборам. Она выполняла всё, что требовалось от неё в этот день, но делала это скорее машинально, чем заинтересованно. Полагаю, что даже люди, готовящиеся опустить голову на плаху, проявляют куда больше внимания к тому, что происходит вокруг них, чем миссис Вильерс в день своей свадьбы. Госпожа словно бы хотела как можно скорее оставить тот день в прошлом.

Сразу по окончании сборов миссис Вильерс вместе с мистером Марлоу и мисс Джоан, а также юным Джорджем отправилась в церковь. Там их ждали мистер Оливер Браун и его мать. Венчал молодых отец Браун.

Надо отметить, что отец Браун и его супруга очень удивились, узнав, что мистер Оливер сделал предложение миссис Вильерс. Прежде они не замечали, что между их сыном и богатой вдовой существует какая-то связь, но, узнав, что именно из-за неё Оливер хотел отправиться на фронт и именно благодаря ей передумал, невероятно обрадовались этому союзу. Они и раньше относились к миссис Вильерс как к собственной дочери и теперь были счастливы от того, что забота их по отношению к ней станет подкреплена ещё более сильной привязанностью.

После венчания в усадьбе был дан обед. На него госпожа пригласила своих ближайших друзей и родственников. Со стороны мистера Брауна присутствовали только отец и мать. Это выглядело немного странным и вызывало очевидные вопросы. Следя за переменами блюд, я находилась в столовой и не раз слышала среди гостей тихие беседы о том, почему же мистер Оливер Браун не захотел пригласить на свадьбу кого-нибудь из своих друзей.

Сложно было сказать, слышал ли мистер Браун эти разговоры. Но даже если и слышал, они были ему безразличны. За обедом молодой супруг много пил и ещё больше разговаривал. Казалось, он никак не может наговориться. Сначала он без конца шутил, но позже, когда выпитый алкоголь одурманил его разум, мистер Браун вдруг начал плакать. Он хватал за руки новоявленную супругу, срываясь на визг, клялся ей в любви и рыдал, падая к её коленям. Отец Браун пытался успокоить сына, но чем больше мистера Оливера успокаивали, тем более пылкие клятвы и тем более звучные рыдания срывались с его уст.

Глядя на это, гости понемногу стали расходиться. Госпожа провожала их с грустной улыбкой. В отличие от супруга за всё время обеда она не произнесла ни слова. Задумчивое настроение не покидало её до самого вечера.

    10 марта 1857 года. Семь часов после полудня.

Я нашла госпожу в малой гостиной на первом этаже. Я искала её сама, потому что уже знала, что случилось: несколько минут назад госпожа застала мистера Брауна в постели со своей горничной.

С момента свадьбы мистер Браун резко переменился. Это случилось не сразу. В течение почти трёх недель наш новый хозяин, словно заворожённый, всюду следовал за супругой. Госпожа шла в сад, он отправлялся с ней. Она читала в гостиной, он усаживался рядом и просил её почитать вслух. В каждую секунду он стремился осыпать миссис Вильерс, а вернее, теперь уже миссис Браун, комплиментами.

Всё это время в доме гостил мистер Марлоу. Убедившись, что мать его будущей супруги счастлива в новом браке, мистер Марлоу уговорил госпожу отпустить мисс Джоан погостить немного в его усадьбе.

Жизнь в нашем доме переменилась сразу же, как только мистер Марлоу увёз мисс Джоан в своё имение. Тогда, проводив взглядом их отбывающий экипаж, мистер Браун сказал госпоже:

– Ну вот теперь пришло время и себя показать.

Я слышала эту фразу, но в тот момент, как, впрочем, и госпожа, не смогла понять её сути. Слишком она казалась нам загадочной и неоднозначной. Впрочем, мистер Браун не вкладывал в неё никакой тайны. Его мир, как позже мы узнали, всегда был весьма прозаичен и прямолинеен.

С того самого дня мистер Браун, плачущий и на коленях умоляющий о любви, исчез навсегда. Вместо него появился другой мистер Браун, жестокий, холодный и высокомерный. Уста его больше никогда не произносили комплименты в адрес госпожи. Казалось, он внезапно возненавидел супругу, да с такой силой, словно бы и видеть её рядом с собой ему было невмоготу.

Вместо былых похвал мистер Браун ежечасно стал осыпать госпожу упрёками. Его раздражало в ней всё, что превозносили прочие её знакомые. Её красота, грация, осанка, ум и умение держаться – всё это выводило мистера Брауна из себя. Всеми возможными путями он избегал общества супруги, и, ко всему прочему, со дня отъезда мистера Марлоу и мисс Джоан его почти невозможно было увидеть в трезвом виде.

А ещё мистер Браун много играл. Почти каждый вечер он уезжал из дома к старым знакомым, где за крепкими напитками и карточными играми хозяин оставлял крупные суммы денег. В первую же неделю своей новой жизни мистер Браун проиграл часть земель, принадлежавших госпоже. Конечно же, это пристрастие господина к азартным играм нисколько не нравилось хозяйке. Она искренне опасалась за наследство своих детей и поэтому, вопреки собственным привычкам, стала высказывать эти опасения мистеру Брауну. Госпожа просила его одуматься, но он в ответ лишь вновь осыпал её ругательствами и ехал кутить со своими товарищами по игре.

С прислугой мистер Браун был груб. Пару дней назад в третьем часу ночи он вызвал к себе мистера Хилла, которого госпожа назначила камердинером нового господина, и приказал подать ему карету, чтобы поехать, как он выразился, к красивым барышням. В доме уже все спали. Мистер Браун был пьян и едва держался на ногах. Мистер Хилл попытался убедить господина лечь в постель и отправиться туда, куда он так желает, наутро, отдохнувшим. Вместо ответа мистер Браун накинулся на мистера Хилла с кулаками и изрядно поколотил его. Когда же подпитанные алкоголем силы мистера Брауна закончились, он рухнул в кресло и там же заснул. Всё это рассказал мне мистер Хилл наутро, когда я обнаружила его на кухне с распухшим лицом, покрытым ссадинами и синяками.

Впрочем, с молоденькими служанками мистер Браун бывал и мил. Он одаривал их деньгами и украшениями госпожи, они же взамен счастливы были подарить молодому хозяину свои тела. Знала ли об этом госпожа? Думаю, знала, но старалась не замечать. Больше всего на свете она не любила ссоры. Стерпеть оскорбление ей было намного проще, чем ответить на него. Но эта её терпеливость только лишь раззадоривала мистера Брауна. Его раздражала сдержанность госпожи, и он, словно бы стремясь вывести её из себя, задумывал и совершал всё новые и новые деяния, недостойные человека его круга.

Когда сегодня я нашла госпожу в гостиной, она стояла у распахнутого окна и задумчиво смотрела на море. Лучи вечернего солнца падали на её платье из тёмно-синего, почти чёрного бархата. С недавних пор она снова вернулась к траурным одеждам. Щёки госпожи были влажны от слёз, но она не пыталась их утереть.

– Как вы, госпожа? – спросила я, в бессилии своём опускаясь на колени у её ног.

Она отвернулась от окна, посмотрела на меня, но взгляд её был мутен и далёк.

– Принести вам что-нибудь? – спросила я.

Она лишь пожала плечами. Её отрешённость очень беспокоила меня. Я знала, что за отрешённостью приходит волна безумия. Безумия, о котором даже не подозревал мистер Браун.

– Мне уволить Гвен? – спросила я.

Я боялась, что упоминание горничной может вызвать негодование госпожи, но она снова только лишь пожала плечами.

– В этом нет смысла, – тихо сказала она.

– Но вам будет неприятно видеть её рядом с собой каждый день, – возразила я.

Госпожа печально вздохнула. Вздох этот был пропитан какой-то страшной, почти мистической обречённостью.

– Бетти, – сказала она. – Проблема ведь не в Гвен. Проблема во мне. Это я… Понимаешь, я проклята, – видя, что я пытаюсь возразить, госпожа подняла руку. При этом движении, рукав её платья слегка задрался, и я увидела чёрную ленту, как и прежде оплетавшую запястье госпожи. Тем временем она продолжила: – Не спорь, Бетти. Ты не знаешь всего, и я, как бы ни хотела, не могу тебе сейчас всего сказать, но я знаю, что проклята. Всё, что происходит, есть кара, насланная Богом за мою нерадивость. То, чему суждено случиться, рано или поздно произойдёт. А Гвен… Не будет Гвен – будет другая. Какая разница? Ему ведь неважно, с кем он будет. Ему важно лишь, чтобы я почувствовала от этого боль…

Лицо госпожи вдруг исказила страшная гримаса, и она пошатнулась. Если и хотела, госпожа не могла больше говорить. Всё её тело вдруг сотряслось от подступающих слёз, и она, дрожа, упала ко мне на плечо. Я крепко прижала её к себе, впервые за многие годы службы в этом доме ощущая свою абсолютную бесполезность.

    29 июля 1857 года. Четыре часа после полудня.

Не думала, что когда-нибудь скажу это, но иногда женщине лучше быть одной.

Этой ночью в доме было неспокойно. Вечером на море разыгрался шторм. В саду мощные порывы ветра сгибали деревья до самой земли. Дождь, перемешанный с градом, насквозь пробивал лепестки недавно распустившихся роз.

Из-за непогоды мистер Браун, вопреки обыкновению, не смог отправиться в гости и был вынужден остаться дома. От скуки хозяин крепко надрался. Не зная, чем себя занять, он, пошатываясь и едва переставляя ноги, пришёл в спальню к госпоже. В это время хозяйка уже готовилась ко сну. Переодевшись в ночную рубашку и халат, она сидела перед зеркалом. Гвен аккуратно заплетала ей волосы в косу.

Сложно сказать, была ли у мистера Брауна хоть какая-то цель для этого визита. Из-за сорвавшихся планов у него было дурное настроение, и ему просто хотелось выплеснуть на кого-то своё негодование. Чаще всего для этой цели он выбирал именно госпожу. Меня всегда поражало то, с какой благородной гордостью сносит хозяйка все нападки супруга. Никогда, находясь рядом с ним, она не повышала голоса, и только лишь холодность во взгляде, который она обращала на супруга, могла выдать её гнев. Но, говорят, у всего есть предел.

Войдя в спальню госпожи, мистер Браун окинул презрительным взглядом обстановку. Ему никогда не нравилась эта комната. Он считал её старомодной и безвкусной. Как, впрочем, и саму госпожу. В отличие от мистера Вильерса он предпочитал проводить ночи в собственных покоях, а если хозяин желал провести ночь с супругой, то требовал её прихода к себе, а не посещал её сам.

– Ты не пожелала мне доброй ночи, прежде чем отправиться ко сну, – грубо заявил он.

Хозяйка в удивлении посмотрела на супруга, так как прежде он ни разу не жаловался на подобное невнимание с её стороны. Присутствие в комнате окутанного винными парами мистера Брауна было крайне неприятно госпоже. Спальня для неё всегда была местом уединения и затворничества. Это был её мир, её храм. Здесь всё должно было существовать так, как того хотела она. Запах выпитого алкоголя, который источал мистер Браун, вызывал у госпожи приступ тошноты. Ей захотелось, несмотря на бушевавшую за окном бурю, открыть все окна, чтобы впустить в комнату свежий воздух.

Тем не менее, сдержав эмоциональный порыв, она повернулась к мужу и сказала:

– Раньше вы никогда не хотели от меня пожеланий доброй ночи.

– А теперь хочу!

Мистер Браун внезапно схватил со стола серебряный подсвечник и с силой швырнул его через всю комнату. Подсвечник звонко ударился о стену рядом с зеркалом, у которого сидела госпожа, и отлетел в сторону, едва не задев горничную. Свеча, установленная в подсвечнике, выпала и сразу же потухла.

От неожиданности Гвен взвизгнула и отшатнулась. Госпожа даже не шелохнулась. Задумчиво опустив взгляд, она вздохнула.

– Гвен, ты можешь идти к себе, – спокойно сказала она.

– Нет, Гвен, останься, – приказал мистер Браун.

– Гвен – моя горничная, – в голосе госпожи мелькнули стальные нотки. – И я решаю, когда она завершила свою работу. Гвен, ты можешь идти.

– Нет, не может!

Мистер Браун схватил со стола книгу и швырнул её в Гвен. Книга с силой ударила девушку в плечо. От боли и испуга Гвен подскочила и с криками выбежала из комнаты. Она не имела ни малейшего понятия, что делать в подобной ситуации, и сразу же побежала ко мне. Но прежде чем я, прихватив с собой мистера Хилла, успела прибежать в спальню госпожи, там оказался молодой Джордж.

Он жил в покоях, соседствующих с комнатами госпожи и, услышав крики, понял, что матери нужна помощь. С момента отъезда мистера Марлоу и мисс Джоан Джордж искренне возненавидел мистера Брауна. Ему не исполнилось ещё и восьми лет, но он прекрасно понимал, что то, как ведёт себя мистер Браун по отношению к супруге, неправильно и несправедливо.

Джордж вошёл в спальню матери в тот момент, когда окончательно обезумевший мистер Браун набросился на жену, уронил её на пол и принялся душить. Не помня себя от испуга, мальчик схватил лежавшую у камина кочергу, принялся лупить ею мистера Брауна по спине. Сил у него было недостаточно для того, чтобы причинить отчиму ощутимый вред, но их хватило на то, чтобы переключить внимание мистера Брауна с матери на сына. Мистер Браун отпустил шею супруги, одним рывком выдернул из рук Джорджа кочергу и отбросил её в сторону. Кочерга со звоном ударилась о пол.

– Не лезь не в своё дело, мелюзга, – со злостью прошипел мистер Браун. Его глаза были налиты кровью, и сложно было сказать, осознавал ли он вообще то, что делает и говорит. – Хочешь жить в моём доме, иди в свою комнату и не высовывайся!

– Это не твой дом, – возразил Джордж. Он сжал маленькие кулаки и гордо выпрямился. – Это дом моего отца, а ты здесь – никто.

Услышав подобные слова из уст малолетнего отпрыска ненавидимой супруги, мистер Браун едва не захлебнулся от ненависти и злости. Внезапно он взревел, подобно ужаленному копьём дикому зверю, и что было сил бросился на мальчишку. Хозяин повалил его на пол, подмял под себя и с исступлением безумца принялся лупить кулаками. Миссис Браун закричала. Она ещё не успела оправиться после удушья, была слаба и едва дышала, но всё же бросилась на мистера Брауна, пытаясь если не оттащить супруга, то хотя бы укрыть собой Джорджа от безжалостных ударов отчима.

Мы с мистером Хиллом вбежали в спальню госпожи именно в этот момент. Втроём мы сумели оттащить мистера Брауна от Джорджа. Мальчик лежал без сознания, а мистер Браун всё ещё бушевал. Кое-как мы втроём смогли увести его в ближайшую гостиную и заперли там. Мы с мистером Хиллом остались сторожить у его двери.

Джордж не приходил в себя. Госпожу трясло словно от лихорадки. Я позвала Гвен и велела ей срочно отправляться за доктором Гилбертом. Мистер Браун же и не думал успокаиваться. Запертый в гостиной, он пытался выбить дверь, крушил мебель и бросал в стены всё, что попадалось под руку.

Плечо к плечу мы с мистером Хиллом сидели на полу, прислонившись спинами к сотрясающейся двери гостиной. Мистер Хилл сжимал в руках кочергу, подобранную в спальне госпожи. Костяшки его пальцев были белы от напряжения.

Мистер Хилл никогда вслух не осуждал решение госпожи выйти замуж за мистера Брауна. Он не стал роптать даже в тот день, когда мистер Браун избил его. Но сейчас, сидя рядом с мистером Хиллом под дверью разбушевавшегося хозяина, я видела взгляд старого камердинера и понимала, что стоит сейчас госпоже сказать только слово, и мистер Хилл, не задумываясь, убьёт мистера Брауна. Возможно, в этот момент я поступила бы точно так же.

Через час прибыл доктор. К этому времени Джордж уже пришёл в себя, но почти не мог двигаться. Он жаловался на головокружение и боль в груди. После осмотра доктор Гилберт сказал, что у Джорджа повреждено ребро. Остальные ушибы были несерьёзны, но один из ударов мистера Брауна пришёлся Джорджу в голову, отчего у мальчика, возможно, случилось лёгкое сотрясение. Мистер Гилберт решил задержаться у нас на несколько дней, чтобы как следует позаботиться о мальчике.

В эту ночь в доме не спал никто. Мистер Браун бушевал почти до рассвета, а затем стих. Вероятно, вызванный алкоголем прилив сил иссяк, и его сморил сон. Утром миссис Браун приказала открыть гостиную. Она выглядела бледной и уставшей из-за бессонной ночи, полной тревог, но, следуя скорее многолетней привычке, чем желанию, привела себя в порядок, должный её положению.

Госпожа хотела поговорить с супругом наедине, но мы с мистером Хиллом наотрез отказались оставлять её одну с этим человеком. Поразмыслив, хозяйка согласилась с нами.

Когда мы, отступив лишь на шаг от госпожи, вошли в гостиную, мистер Браун лежал на диване, закинув неразутые ноги на оббитую персиковой тканью спинку. Он не спал, а, казалось, находился в глубоком раздумье. В комнате царил хаос. Все вещи были разбросаны на полу, несколько стульев сломаны. Остатки их в беспорядке валялись по всей гостиной. Ваза, в которую по обыкновению ежедневно ставились свежие цветы, оказалась разбита. Цветы, так же как и всё прочее, были раскиданы по комнате.

Воздух в гостиной был спёртым и тяжёлым. Едва не задохнувшись от неприятного запаха, госпожа сморщила нос и знаком приказала мне открыть окна. Погода на улице со вчерашнего вечера заметно улучшилась. Буря прекратилась с рассветом, и сейчас за окном ярко сияло солнце. Потоки прохладного воздуха ринулись в пропитанную ядовитым дыханием комнату. Госпожа удовлетворённо вздохнула.

Заметив наш приход, мистер Браун сел. Он не сказал ни слова. Сложно сказать, чувствовал ли хозяин сожаление о том, что совершил вчера, но было очевидно, что находиться сейчас перед нами и перед супругой ему неуютно. Словно страшась посмотреть в лицо госпожи, он упёр взгляд куда-то в нижний край её юбки.

Первой заговорила хозяйка. Узнав, что с Джорджем всё будет хорошо, она заметно успокоилась. Сейчас она снова была прежней – гордой, благородной, строгой. Только бледность лица и морщинки под глазами выдавали тайну её бессонной ночи.

– Мистер Браун, – заговорила она довольно отстранённо, – полагаю, вы не станете возражать против того, что нам с вами нужно поговорить.

Она сделала паузу, но мистер Браун молчал.

– Сегодня ночью я много размышляла о нашей с вами жизни, – продолжила госпожа, так и не дождавшись ответа. – Я пришла к выводу, что, несмотря на то, что мы питаем друг к другу очевидную привязанность, мы всё же не созданы для того, чтобы жить вместе. Я считаю, что нам нужно поселиться отдельно. В Лондоне у мистера Вильерса был дом. Я отдаю его в полное ваше распоряжение. Учитывая ваши увлечения, я убеждена, что в Лондоне вы сможете найти увеселения по своему вкусу. В этом же доме я прошу вас более не появляться. Я уже дала прислуге все необходимые распоряжения на этот счёт. Через час экипаж с вашими вещами будет ожидать у парадного входа, и вы без промедления сможете отправиться в Лондон.

Она замолчала, ожидая ответа. Мистер Браун всё так же не поднимал взгляд. Несколько минут он смотрел в пол, словно бы и не слыша слов супруги. Затем молча кивнул, медленно встал и поплёлся к выходу. У двери он остановился и, обернувшись, спросил:

– Как Джордж?

– Он поправится, – ответила госпожа.

Мистер Браун задумчиво кивнул и вышел.

    14 ноября 1858 года. Первый час после полудня.

Женщины – создания удивительной природы. Они могут ненавидеть и одновременно любить. Они могут приставить нож к горлу обидчика, но через мгновение со всё присущей им искренностью простить его.

На то, чтобы госпожа простила мистера Брауна, ушло не одно мгновение. После его отъезда в Лондон они долго не общались. Мистер Браун иногда писал госпоже, но в основном просил денег. В Лондоне он не изменил своих привычек. Брак с госпожой вывел его в высшее общество, но чести ему не прибавил. Хозяин проводил вечера за играми и алкоголем, спускал деньги на продажных дам и вёл себя самым вызывающим образом. Часто он ввязывался в драки, несколько раз участвовал в дуэлях, а однажды, как рассказывали хозяйке её знакомые, едва не был убит.

Госпожа оплачивала расходы мистера Брауна, но лишь из опасения, что, если она прекратит финансирование подобных трат, он приедет требовать деньги лично. Видеть его в своём доме госпожа не хотела. Впрочем, спустя год жизни в Лондоне его расходы внезапно сократились. Причина этого изменения была неясна, но не могла не радовать госпожу.

С отъездом мистера Брауна жизнь в усадьбе вернулась в привычное русло. Хозяйка проводила своё время за чтением, прогулками по саду и беседами с Джорджем. Регулярно она посещала церковь и изредка принимала гостей. В начале весны мисс Джоан выдали замуж за мистера Марлоу. Молодые были счастливы в браке и время от времени навещали госпожу.

Отец Браун теперь стал редким гостем в усадьбе. Вероятно, старого священника тяготила та жизнь, которую вёл его сын. Ему было совестно входить в дом к госпоже и пользоваться её гостеприимством, но я знаю наверняка, что хозяйка никогда не винила отца Брауна ни в одной из своих бед. Что бы ни творил мистер Оливер, она всегда считала его отца своим преданным другом и была рада любому его визиту.

Резкая перемена в настроении госпожи произошла в день её рождения. В приближении этого дня она вдруг стала раздражительна и нетерпелива. Её будто бы что-то тревожило, но никто не мог разгадать причину этих волнений. Казалось бы, в доме жизнь текла своим обычным чередом, но ни с того, ни с сего хозяйка могла вдруг заплакать или же рассмеяться. То её раздражала любая мелочь, то внезапно на неё накатывала волна щедрости, и она одаривала всех слуг драгоценными подарками. Она то прилипала к молодому Джорджу, едва ли не удушая его жадным вниманием наседки, то вдруг, наоборот, сторонилась его, да и всех, кто оказывался рядом. Меня тревожили эти перемены, но я предполагала, что все беспокойства обусловлены скорым наступлением дня рождения госпожи, который, как знамя приближающейся старости, всегда страшит привлекательных женщин. Ей исполнялось тридцать семь лет.



За день до этой даты приехали мистер и миссис Марлоу. Госпожа встретила их отрешённо и почти холодно. Миссис Марлоу убедила мать дать небольшой праздничный обед и пригласить на него отца Брауна с супругой и нескольких старых друзей. Миссис Браун поначалу воспротивилась, но потом дала себя уговорить, сказав странное: «В общем-то, можно и погулять напоследок». Ни я, ни миссис Марлоу не поняли значения этой фразы, но были обрадованы тем, что сможем на время праздника отвлечь госпожу от неясных нам переживаний.

Обед в честь дня рождения хозяйки прошёл очень тепло. Поначалу чувствовалось смущение отца Брауна и его желание не задерживаться долго на празднике, но вскоре деликатными заботами миссис Марлоу и наивной простотой пожилой супруги священника все участники застолья втянулись в оживлённые беседы. Гости ушли только поздним вечером.

Попрощавшись с ними, госпожа сразу же отправилась в постель. Она отослала Гвен на всю ночь и, будто чего-то страшась, попросила меня не тушить свечи. Я тревожилась за неё, но, очевидно, напрасно.

Ночь прошла спокойно, а наутро хозяйка проснулась в удивительно деятельном настроении. Едва рассвело, она позвала меня к себе и приказала сделать во всём доме генеральную уборку.

– Нужно освежить все гостиные и гостевые комнаты, – твердила она, охваченная непонятным волнением созидания. – Проверь, достаточно ли припасов на кухне. Чисто ли там? Пополни винный погреб, и пусть вычистят все дорожки в саду.

– Мы ждём гостей? – спросила я.

Госпожа не ответила. Она в волнении пересекла комнату. Я видела, что она хочет добавить что-то ещё, но, очевидно, сомневается.

– Вот ещё что, – сказала она после недолгих раздумий, – прикажи приготовить спальню мистера Брауна.

Я с удивлением уставилась на госпожу. В последнее время писем от мистера Брауна не приходило, поэтому объективных причин ожидать его приезда в скором времени я не видела. Заметив моё сомнение, госпожа нервно дёрнула нижней губой и отвернулась.

– Прикажи Гвен собрать мои вещи, – добавила она, вновь вернувшись к взволнованному хождению по комнате. – И пусть мистер Хилл приготовит карету к полудню. Я еду в Лондон.

     20 декабря 1858 года. Четыре часа после полудня.

Ни я, ни миссис Марлоу, ни молодой Джордж не могли и предположить, что госпожа вдруг решит отправиться в Лондон. Она никогда не любила городскую жизнь. Её угнетали шум и беспорядочность многолюдных улиц. Сырость и запахи отбросов пробуждали в ней отвращение. Даже в бытность жизни мистера Вильерса госпожа бывала в Лондоне крайне редко. Что уж говорить про последние годы.

И всё же она, отказавшись от всех провожатых, отправилась туда. Её переполнял странный энтузиазм. Казалось, будто, проснувшись на утро своего тридцатисемилетия, она вдруг обрела второе дыхание жизни. Это было столько же удивительно, сколько и странно.

Госпожа отсутствовала больше месяца и, наконец, вернулась. Вернулась вместе с мистером Брауном. Их воссоединение вызвало недоумение и у семьи, и у друзей госпожи, и уж тем более у прислуги. Опережая всеобщее недовольство, едва ступив на порог дома, мистер Браун взял слово.

– Вижу в ваших глазах смущение и недовольство, – сказал он. – Пожалуй, я и сам бы встретил себя с меньшей радостью, но, уверяю, я теперь не тот, что был прежде.

С какой-то непривычной трепетностью он держал в своих ладонях руку госпожи. Словно бы и не было этих лет разлуки и взаимной ненависти. Затем он и госпожа ушли в кабинет и пригласили вместе с собой мистера Джорджа и миссис Марлоу, которая задержалась в усадьбе до приезда матери. Я не знаю, каким был их разговор, но длился он долго. Прошло не меньше полутора часов, прежде чем дверь кабинета снова распахнулась. Оттуда вышли миссис Марлоу и мистер Джордж. Оба были задумчивы и молчаливы. Вслед за ними вышла и миссис Браун. В отличие от собственных детей она выглядела радостной и совершенно уверенной в том, что счастливое будущее всё-таки возможно.

Мистер Браун покидать кабинет не собирался. Вместо этого он позвал к себе меня и мистера Хилла.

– Я рад, что вы пришли вместе, – сказал мистер Браун, когда мы с мистером Хиллом вошли.

Хозяин выглядел совсем не таким, каким мы видели его в прежние времена. Возможно, причиной этого явилось то, что он был трезв. Впрочем, чувствовалось в нём и что-то другое. Сейчас в мистере Брауне не было заметно и тени горделивости или чрезмерной самоуверенности. Он казался заметно взволнованным, что было совершенно несвойственно прежнему мистеру Брауну. Хозяин встретил нас, стоя перед письменным столом и слегка опершись о него. Напряжённые ладони были собраны в замок перед грудью.

Увидев мистера Брауна в таком необычном настроении, мы с мистером Хиллом, не зная, что и думать, переглянулись. Казалось, жизнь в Лондоне если не сломала, то совершенно изменила мистера Брауна. Перед нами стоял совсем иной человек.

– Садитесь же, – в взволнованном нетерпении он указал нам на стоявший у стены диван.

Впервые с тех пор, как мистер Браун стал супругом госпожи, он не просто обратился к прислуге вежливо, но и разрешил нам сесть в своём присутствии. И даже не разрешил, а почти что попросил. Это казалось немыслимым и несколько пугающим. Теряясь в догадках и тревожно переглядываясь, мы с мистером Хиллом подчинились воле господина.

– Я должен перед вами извиниться, – сказал мистер Браун, приведя этим словами нас в ещё большее смятение. – Наше знакомство началось не очень хорошо. Я это понимаю. Я был очень виноват перед миссис Браун. Да и по отношению к вам вёл себя совершенно неприемлемо. Я это признаю. Но теперь я хочу, чтобы вы знали, что я – другой человек. Жизнь в Лондоне показала мне, насколько важны семейные узы. Я всегда любил миссис Браун, хоть и по-своему. Я был эгоистичен в своих чувствах. Во мне бурлила молодая кровь. Словно капризный юнец, я делал отвратительные вещи, надеясь на то, что смогу пробудить в миссис Браун, казалось, застывшие чувства. Я не понимал тогда, что она и так давала мне любви больше, чем я заслуживал. Теперь я осознаю, что был неправ, и хочу всё изменить. Уже давно я хотел примириться с миссис Браун, но боялся, что она, памятуя ту боль, которую я причинил ей, откажется меня принять. Женщины… Женщины многое чувствуют сердцем. Это сложно объяснить, но миссис Браун каким-то удивительным образом почувствовала, что я переменился душой, что я, наконец, повзрослел, и приехала сама. Не думайте, что это было лёгкое примирение. Нет. Нам пришлось многое обсудить, вспомнить, заново пережить и прочувствовать. Это было тяжело, но мы решили начать всё сначала.

    4 марта 1859 года. Три часа после полудня.

Говорят, время не меняет людей. Раньше я склонна была с этим согласиться, но сейчас сказала бы так: «Время не меняет людей тогда, когда люди сами не стремятся измениться». Хозяин же стремился к этой перемене всей душой.

С момента возвращения в усадьбу мистер Браун не притрагивался к алкоголю. Он бы внимателен к супруге, дружелюбен к юному Джорджу и терпелив к прислуге. Это казалось странным, и какое-то время мы с мистером Хиллом даже подозревали, что необыкновенное добродушие мистера Брауна есть не что иное, как очередная уловка, и что, как только он укрепит свои права в усадьбе, то снова вернётся к былой разгульной жизни. Но время шло, а мистер Браун оставался прежним. Он даже подружился с Джорджем. Мальчик принял отчима с осторожностью дикого бельчонка, но уже спустя месяц они стали совершать совместные прогулки, а ещё через пару недель мистер Браун взял на себя тренировку мистера Джорджа в верховой езде и фехтовании. Хозяин искренне интересовался жизнью мальчика, проводил с ним много времени и с поражающей честностью и смирением делился с ним своим собственным печальным опытом. Пройдя через многие пороки высшего общества, он старательно предостерегал юного наследника от любых соблазнов, предупреждал о возможных опасностях и последствиях необдуманных импульсивных решений.

Отец Браун, узнав о перемене нрава сына, снова стал часто посещать усадьбу. Иногда он проводил целые вечера в компании госпожи, своего сына и мистера Джорджа. Но даже ему, своему отцу и священнику, мистер Оливер Браун не рассказывал причину случившейся с ним духовной перемены. Среди прислуги ходил слух о том, что изменение это явилось следствием одной из дуэлей, затеянных мистером Брауном в Лондоне. Говорили, что он едва не погиб и что, истекая кровью и полагая, будто бы испускает дух, он понял, что не совершил в своей жизни ничего стоящего. История была красивой, но, скорее всего, не имела под собой никакой правды. Сам же мистер Браун старался жить так, словно бы событий, произошедших между свадьбой и возвращением его из Лондона, не существовало.

Госпожа поддерживала супруга во всём. Она не заговаривала о размолвке и вообще старалась забыть всё, что касалось её длительного затворничества и первых несчастных лет брака. С момента возвращения из Лондона она переменилась. Стала очень весёлой и общительной. Никогда прежде она не была такой живой, как сейчас. Еженедельно она принимала гостей и устраивала званые вечера. Дом снова наполнился радостью и уютом.

Всю зиму госпожа занималась оранжерей. Страсть к садоводству проснулась в ней внезапно, но сразу же стала приносить плоды. Крытая оранжерея, устроенная в восточном крыле дома, за последние годы оказалась заброшенной. Садовники преимущественно занимались внешним садом и двором, во внутреннюю же оранжерею заходили только горничные, и то лишь для того, чтобы смахнуть пыль и убрать засыхающие растения. Теперь же госпожа превратила оранжерею из комнаты, заставленной пыльными пустыми горшками, в настоящий сад, цветущий, благоухающий и живой. Знакомые отовсюду привозили ей экзотические растения. Она с удовольствием разводила их в своём личном садовом царстве. После рождества в усадьбу был приглашён Лондонский скульптор, знакомый мистера Брауна. Он восстановил в оранжерее потрескавшийся фонтан и добавил несколько миниатюрных статуй, изображавших купидонов. Оранжерея стала местом настоящего отдохновения для госпожи. Она бывала там часами, работала сама и не позволяла никому ей помогать. Иногда она звала меня присоединиться, но не столько для работы, сколько для компании и душевных бесед.

Сегодня всё время между завтраком и обедом мы с госпожой провели в оранжерее. Хозяйка занималась посадкой недавно подаренных ей луковиц амариллиса, я же сидела рядом на бортике фонтана и читала вслух письма, полученные утром на имя госпожи. Миссис Браун хорошела с каждым днём. Её оранжерея благоухала, но и она сама была подобна прекраснейшему цветку. К ней вновь вернулась молодость и свежесть. С лица госпожи не сходила загадочная улыбка.

– Вас что-то радует сегодня, госпожа? – спросила я, любуясь игрой солнечных лучей, падающих на профиль хозяйки.

– Сегодня я чувствую наступление весны, – сказала она.

Погода и правда была прелестной. Весь февраль небо было пасмурно, шли дожди со снегом, но сегодня ветер переменился и выглянуло яркое солнце. За окном, действительно, чувствовалась весна.

– А что бы ты сказала, Бетти, – госпожа на секунду отвлеклась от посадки цветов и лукаво посмотрела на меня, – если бы узнала, что в этом доме скоро появится малыш?

Я удивлённо уставилась на госпожу. Хозяйка выглядела моложе своих лет, но я и не думала, что она захочет снова иметь детей.

– Госпожа, – сказала я, от удивления с трудом находя слова, – неужели вы…

Она весело засмеялась, а затем, перебив меня, сказала:

– Думаю, да. Мне кажется, я ношу под сердцем малыша.

Она снова радостно засмеялась, а мне вспомнился тот день, когда госпожа узнала о том, что носит в себе маленького Джорджа. Тогда мысль о ребёнке приводила её в ужас, теперь же она искренне радовалась приближавшемуся пополнению. Не знаю почему, но это контрастирующее различие чувств пробудило во мне тревогу.

   13 ноября 1859 года. Без пятнадцати полночь.

Роды продолжались более суток. По иронии судьбы они пришлись на день рождения госпожи. Первые схватки начались вчера ещё утром. Сразу же послали за доктором Гилбертом, и он, отложив все прочие дела, прибыл спустя час. Доктор был обеспокоен. Беременность госпожи вызывала у него тревогу с первых же месяцев. Ссылаясь на то, что госпожа уже не молода, доктор Гилберт с самого начала уговаривал её освободиться от беременности, но миссис Браун была верующей женщиной и подобные предложения не могли пробудить в ней ничего, кроме праведного гнева. Доктору пришлось смириться. Все месяцы, пока протекала беременность, он приезжал в усадьбу по первому же зову госпожи, и теперь, зная, что приближаются роды, доктор Гилберт прибыл в усадьбу с большим чемоданом инструментов и лекарств. Госпожа настояла том, чтобы из всей прислуги именно я помогала доктору при родах.

Поначалу схватки были несильные и частота их, как сказал мне врач, считалась небольшой. Во второй половине дня боль как будто бы совсем стихла, и госпоже даже удалось поспать около двух часов. К ночи же схватки резко участились. Весь день доктор Гилберт не отходил от госпожи ни на шаг, но всё, что он действительно мог сделать в это время, – только ждать.

С каждым часом схватки усиливались. Госпожа очень страдала. Лицо её покрылось капельками пота, а на лбу между бровей пролегла глубокая морщинка. В неровном свете свечей она казалась тёмным пятном, похожим на отпечаток чьей-то незримой ладони.

Госпожа держала меня за руку, но, казалось, почти не ощущала этого. Её мир, её вселенная в этот миг была сконцентрирована внутри неё самой. Несколько раз в спальню заходил мистер Браун. Вид у него был растерянный и взволнованный. То и дело он пытался узнать у доктора Гилберта состояние госпожи, но тот не отвечал хозяину ничего конкретного и приказывал ждать. Так прошла ночь.

Под утро в комнату вошёл мистер Хилл. Он с опаской посмотрел на хозяйку и сообщил, что привёз в дом отца Брауна. Мистер Браун с отцом закрылись в кабинете и впервые с момента возвращения из Лондона мистер Браун попросил принести ему вино. Я испугалась, как бы алкогольные пары не сыграли с хозяином злую шутку, но мистер Хилл заверил меня, что проследит за мистером Брауном, да и присутствие здесь старого священника тоже должно было не позволить господину перейти к буйству. В конце концов, мистера Брауна можно было понять: он опасался за жизнь своей супруги и своего ещё не появившегося на свет ребёнка.

Всю ночь и всё утро доктор Гилберт беспрестанно осматривал госпожу. Ощупывая её живот, он недовольно морщился, принимал задумчивый вид и бормотал что-то вроде:

– Неужели всё-таки поперечное положение…

От бессонной ночи я валилась с ног, но подобные слова доктора заставляли меня забывать об усталости. Я не была достаточно образованна, тем более в медицине, и не знала, что означает это его «поперечное положение», но я точно знала, что если доктора говорят таким тоном, то не стоит ждать ничего хорошего.

– Госпожа умрёт? – было около десяти утра, когда я, не выдержав более напряжения неизвестности, обратилась к доктору.

Доктор Гилберт уставился на меня так, словно бы за секунду до этого и не помнил о моём существовании. Сообразив, что слова его напугали меня, он улыбнулся.

– Нет, – сказал он, завершая очередное ощупывание живота госпожи и переходя к осмотру путей выхода малыша. – Поперечное положение плода – не конец света, но, чтобы уберечь миссис Браун, мне придётся совершить хирургическое вмешательство. Ничего страшного, – добавил он, заметив, что госпожа напряглась при его словах. – Поворот плода на ножке – весьма распространённая процедура. Я делал её много раз.

Спокойный голос доктора Гилберта немного успокоил госпожу, да и меня тоже. Доктор тем временем ещё раз внимательно осмотрел хозяйку и по каким-то, ведомым лишь ему признакам сделал вывод о том, что она почти готова к процедуре. Затем доктор Гилберт подошёл к столу, на котором теперь вместо цветов и книг стоял его громоздкий чемодан, и принялся разбирать инструменты. Он надел скрывающую нос и рот тканевую повязку, отмотал несколько слоёв марли и извлёк из чемодана довольно объёмную склянку из тёмного стекла. Затем он передал эту склянку и марлю мне.

– Это хлороформ, – наставительным тоном сообщил мне доктор. – Он нужен для обезболивания. Смочите хлороформом марлю и периодически подносите её к лицу миссис Браун. Она должна дышать хлороформом, но будьте осторожны – миссис Браун не должна уснуть.

Дрожащими руками приняла склянку и марлю.

– А это не вредно? – спросила я.

– Парами хлороформа обезболивала недавние роды сама королева Виктория, – с важным видом произнёс доктор, но затем добавил: – Я, конечно, не являюсь абсолютным приверженцем подобных средств обезболивания и стараюсь их использовать только тогда, когда это действительно необходимо. Сейчас это необходимо.

Я понимающе кивнула и вернулась к госпоже. У неё наступила очередная волна схваток, и она не следила за тем, что обсуждаем мы с доктором. Лицо госпожи было напряжено, глаза покраснели от боли и слёз. Я торопливо открыла склянку и вылила часть её содержимого на марлю. В комнате появился резкий сладковатый запах. Я приблизила марлю к лицу госпожи. Она закашлялась и скривилась, но марлю я не убрала. Через некоторое время лицо хозяйки расслабилось, словно бы схватки внезапно прекратились. Госпожа улыбнулась какой-то странной задумчивой улыбкой. Глаза её были мутны точно в дремоте.

– Достаточно, – строго сказал доктор. – Потом при необходимости будете давать ей вдыхать ещё.

К этому времени он, засучив рукава рубашки и хорошо промыв руки, вернулся к госпоже. Осторожными движениями доктор Гилберт убрал повыше её сорочку, снова ощупал живот и осмотрел половые органы.

– Её организм готов, – пояснил он скорее для меня, чем для госпожи. Вдохнув пары хлороформа, она окончательно перестала осознавать то, что происходит вокруг неё.

– Сейчас я аккуратно введу руку в её влагалище, – продолжил объяснять доктор Гилберт, – осторожно доберусь до матки, проверю младенца и сделаю разворот на ножке. Это болезненный процесс, поэтому вам придётся крепко держать миссис Браун и постоянно давать ей хлороформ. Вы всё поняли?

Я поспешно кивнула. От испуга и волнения сердце у меня колотилось, и я почти не ощущала собственного тела. Доктор тем временем оказался у ног госпожи. Левую руку он, видимо, желая контролировать малыша, положил на живот госпожи, правую же осторожно стал вводить в её влагалище. Поначалу она, казалось, не ощущала его действий, но затем внезапно вскрикнула и попыталась вырваться. Мне пришлось с силой навалиться на хозяйку, чтобы удержать её. Не выпуская госпожу, я подсунула ей к лицу марлю с хлороформом. Мы дышали им вместе, но мне это было безразлично, единственное, чего я действительно хотела сейчас, чтобы госпожа перестала чувствовать боль и позволила доктору спокойно выполнить его работу.

– Отлично, – сквозь пелену тревог услышала я слова доктора, – я нащупал плод. Крупный и крепкий. Вот головка, – он переместил левую руку по животу госпожи. – А вот и ножка. Сейчас держите покрепче, буду делать разворот.

Доктор сделал какое-то движение правой рукой внутри госпожи и одновременно слегка надавил левой на живот миссис Браун в месте, где, по его предположению, находилась головка малыша. Госпожа напряглась всем телом, но я держала её крепко.

– Очень хорошо, – снова заговорил доктор. – Теперь буду осторожно выводить плод.

Возможно, к этому моменту я уже порядком надышалась хлороформом, но мне показалось, будто бы все остальные действия доктора были осуществлены менее болезненно для госпожи. Очень скоро доктор Гилберт осторожно вытащил руку из её влагалища, и я смогла увидеть ножку ребёнка. Затем появилась и вторая ножка, а скоро мы услышали и первый крик малыша. Это был мальчик.

Доктор Гилберт самым внимательным образом осмотрел госпожу и малыша и признал, что оба они в порядке. Малыша сразу же передали кормилице, а госпоже доктор порекомендовал отдохнуть. Сам же мистер Гилберт вымыл руки, с завидной педантичностью разложил в чемодане свои инструменты и лекарства, а затем вышел из спальни госпожи, предупредив, что будет находиться в соседней гостиной.

Оставив на время хозяйку, я быстро прибрала в комнате и, чтобы впустить свежий воздух, приоткрыла дальнее от кровати окно.

– Доктор сказал, что вам нужно немного поспать, – обратилась я к госпоже.

– Я не хочу спать, – тихо сказала миссис Браун. Действие паров хлороформа уже прошло, но госпожа была очень слаба. – Я просто полежу. Лучше почитай мне что-нибудь.

Я придвинула стул ближе к её постели, нашла книгу и приступила к чтению. Госпожа слушала меня с переменным вниманием, но не засыпала. Вскоре в дверь постучались.

– Войдите, – сказала госпожа.

Дверь открылась, и в комнату вошёл отец Браун. Старый священник, неловко переминаясь с ноги на ногу, остановился у двери.

– Вы позволите войти, миссис Браун? – спросил он.

– Конечно, святой отец, – госпожа обрадованно протянула ему руки. – Я так рада, что вы здесь.

Отец Браун взял ещё один стул и придвинул его к постели госпожи с другой стороны от меня.

– Ночью к нам приехал мистер Хилл, сообщил, что у вас затяжные роды, и попросил приехать поддержать мистера Брауна. Оливер очень переживал за вас. Вы уж простите, миссис Браун, я разрешил ему выпить. Мы с мистером Хиллом оставили его отсыпаться. Уверен, когда мистер Браун проснётся, он будет счастлив узнать, что вы подарили ему сына.

– Думаю, да, – ласково улыбнулась госпожа. – Мистер Браун очень хотел мальчика.

Несмотря на бледность и усталость, улыбка госпожи преобразила её лицо. В этот момент она выглядела очень счастливой. Отец Браун, как и я, засмотрелся на госпожу.

– Несмотря на все пережитые муки, – сказал он, – сегодня вы особенно чудесно выглядите.

– Спасибо, – госпожа продолжала задумчиво улыбаться.

– Миссис Браун, – произнёс старый священник с некоторым лукавством, – а я ведь принёс вам новость.

– Какую же? – удивилась госпожа.

– Думаю, вам понравится, – сказал священник. – Вы знаете, я недавно ездил по делам общины в Стэмфорд и посетил некоторые тамошние предместья. Помню, вы говорили, что приходитесь родом оттуда.

– Да, – с улыбкой подтвердила госпожа. – Я родилась в тех местах. Мы с Джорджем провели в Стэмфорде детство, но, когда умерли родители, нам пришлось уехать оттуда. Знаете, я много лет мечтала вновь съездить туда, но так и не решилась.

– Что ж, – сказал старик, – уверен, мистер Браун не сочтёт за труд следующим летом совершить с вами небольшое путешествие в те края. Думаю, летом там очень красиво.

– Да… – задумчиво проговорила госпожа. – Там очень красиво. Возле нашего дома было озеро, я бы хотела отыскать его…

– Так вот, – отец Браун отвлёк госпожу от приятных воспоминаний детства. – Помню, вы как-то упоминали, что при рождении вашего брата в документах была допущена ошибка. Что все родственники и знакомые его знали, как Джорджа, а в родовой книге он был записан под другим именем.

– Да, это так, – согласилась госпожа. – Мне так рассказывала мама, когда я была совсем маленькой. Только я не помню это имя.

– Именно, – подтвердил отец Браун. – Находясь в Стэмфорде, я не удержался и отыскал ту родовую книгу, где указывалась ваша семья. К своему удивлению, я сделал не одно, а целых два открытия.

– Делитесь же скорее, – от нетерпения госпожа даже привстала, и мне пришлось мягко напомнить ей о необходимости пребывать в покое.

– Спокойнее, миссис Браун, – священника тоже напугало её нетерпение. – Вам нельзя нервничать. В родовой книге я нашёл вашего брата. Он и правда был записан под другим именем. Его настоящее имя Джеймс.

– Точно, – прошептала госпожа, – Джеймс! Как я могла забыть.

– Это ещё не всё.

– Что же ещё? – удивилась госпожа.

– В родовой книге я нашёл и вас, миссис Браун, – сказал священник, хитро улыбнувшись. – Вы всегда считали, что родились 13 ноября 1821 года. Но я узнал, что на самом деле вы родились 13 ноября 1822 года. Сегодня вам исполняется не тридцать восемь, как вы думали, а всего лишь тридцать семь лет. Правда ли, удивительно?

Он весело засмеялся, обрадованный мыслью, что сделал миссис Браун моложе на целый год, но госпоже было не до смеха. Услышав слова старого священника, она внезапно побледнела. Сердце её вдруг бешено заколотилось, и, чтобы унять его хоть немного, она прижала дрожащие руки к груди.

– Я умру, – прошептала она, словно в бреду. – Сегодня я умру…

– Миссис Браун, – испугался священник. – Что с вами? Неужели мои слова так расстроили вас?

Я бросилась к столу и принесла госпоже стакан воды и успокаивающие капли, специально оставленные здесь доктором Гилбертом на случай, если госпожа будет отказываться спать и вздумает из-за чего-нибудь тревожиться.

Миссис Браун трясло словно бы от холода. Часть смешанной с лекарством воды пролилась из стакана на одеяло, она и не заметила этого. Отец Браун был напуган не меньше меня. Я собралась уже позвать доктора Гилберта, но госпожа остановила меня.

– Останься, Бетти, – сказала она. – Я должна кое-что рассказать отцу Брауну и хочу, чтобы ты тоже это знала.

Она не отпускала моей руки, и мне пришлось сесть рядом с ней на кровать. Я в волнении посмотрела на старика. Он тоже был напуган. С минуту, борясь с нервическим припадком, госпожа не могла говорить. Когда же спазм прошёл и госпожа смогла немного унять дрожание тела, она заговорила:

– Вы должны знать, что сегодня я умру. Нет-нет! – госпожа нетерпеливо взмахнула свободной рукой. – Не перебивайте. Я знаю это наверняка и только поэтому решаюсь вам рассказать. Сегодня я умру, но я не расстраиваюсь. В конце концов, я сама сделала этот выбор.

– Миссис Браун, – сказал священник. Он ласково взял госпожу за руку и слегка сжал её ладонь. – Я понимаю, вы многое пережили за последние сутки. Вы устали…

– Нет-нет, – возразила миссис Браун. – Я знала это и раньше. Намного раньше. Всё это началось много лет назад. В ту ночь… Ты должна помнить, Бетти. Помнишь ту ночь, когда мистер Вильерс был в отъезде. Мы весь вечер меняли балдахин на кровати, готовились к его приезду… – она вдруг замолчала, собираясь с силами.

Я хорошо помнила ту ночь. Образ растрепанной, обезумевшей госпожи вновь встал перед моим внутренним взором, и я содрогнулась.

– В ту ночь, – продолжила госпожа, несколько успокоившись, – я пробудилась, словно бы от странного толчка. Сначала я не поняла, что произошло. Было темно, так что я точно не могла сказать, сколько было времени. Я огляделась и застыла в испуге, увидев перед собой брата. Я знала, что в скорости Джордж планировал посетить нас, он делал это каждое Рождество, но не ожидала увидеть его так скоро, да ещё и посреди ночи в своей комнате. Джордж всегда любил розыгрыши, но таких чудес он ещё не совершал. Тем не менее это был он. Джордж сидел на краю моей постели и загадочно улыбался. Он выглядел не так, как обычно. В темноте ночи брат словно бы светился, отчего я могла видеть его так же хорошо, как и вас сейчас.

Узнав его, я изумилась. Я спросила, почему он не предупредил о том, что приедет так скоро, и почему слуги не разбудили меня, когда он прибыл. Если прежде Джордж улыбался, то, услышав мои слова, он вдруг стал серьёзен и даже строг.

– Маргарет, – обратился он ко мне. – Помнишь тот договор, что мы заключили с тобой, будучи ещё детьми?

Я кивнула и почти заворожённо прошептала:

– Тот, кто первый из нас умрёт, явится ко второму и расскажет о смерти и истинной вере.

– Так вот, Маргарет, – сказал он. – Знай, что я мёртв. Я умер в минувшую среду, и, вероятно, скоро ты получишь известие о моей кончине. Но пришёл я не за этим. Я пришёл к тебе, Маргарет, затем, чтобы сказать, что всё, чему нас учили, правда. Что загробный мир существует, хоть и не всё в нём такое, каким нам описывали. Знай, единственно истинная религия та, что спасает душу от лжи. Но и это не всё. Там, в мире душ, я узнал твоё будущее, Маргарет.

Я слушала его, в страхе оцепенев и затаив дыхание.

– Знай, Маргарет, – продолжал он, – совсем скоро ты забеременеешь и родишь сына, но вслед за этим твой муж погибнет. Через какое-то время ты снова выйдешь замуж, но этот брак принесёт тебе только боль. В этом браке ты вновь забеременеешь. Ты родишь второго сына в день, когда тебе исполнится тридцать семь лет. В тот же день ты умрёшь.

Это предзнаменование очень напугало меня. Я спросила у Джорджа, могу ли я хоть как-то изменить своё будущее, чтобы уберечь мистера Вильерса, да и себя саму.

Джордж лишь пожал плечами.

– Будущее переменчиво, – сказал он. – То, что предрешено сейчас, может и не случиться, но натура твоя от природы страстная и импульсивная. Ты сдержанна снаружи, но рано или поздно природа восторжествует. Если ты будешь умна и богопослушна, то, быть может, и будущее твоё переменится. Помни то, что я рассказал тебе, и береги свою душу.

Слушая его слова, я пребывала в растерянности. Я не могла понять, сон ли это или же и правда передо мной – выходец с того света.

– Всё, что я сказал, истинная правда, – словно услышав мои сомнения, сказал Джордж.

– Я верю тебе, – прошептала я. – Но я боюсь, что утром, когда проснусь, я буду думать, что всё это был сон. Можешь ли ты оставить мне какой-нибудь знак, чтобы, увидев его утром, я поняла, что всё, что произошло сейчас, правда.

Джордж задумался и огляделся. Затем он невероятным для смертного человека движением взмыл в воздух и разом сдёрнул балдахин с кровати. Тяжёлая ткань с шумом упала на пол комнаты.

– Достаточно ли тебе будет такого знака? – спросил он.

Я с сомнением покачала головой.

– Утром я решу, что он упал случайно. Нужно что-то такое, что не вызвало бы у меня никаких сомнений.

Джордж приблизился ко мне.

– Хорошо, – сказал он. – Это запрещено, но я оставлю тебе такой знак, который не даст возможности усомниться.

Он обхватил мою руку чуть выше кисти. Сначала его прикосновение показалось мне прохладным, но постепенно оно стало обжигающе горячим. Я вскрикнула от боли, и только тогда он отпустил мою руку. Я увидела на коже своего запястья обожжённый отпечаток его ладони.

– Эта метка останется с тобой до конца жизни, – сказал Джордж. – Но, повторюсь, это запрещено. Ты не должна рассказывать о том, что случилось этой ночью, и показывать эту метку никому. Любой смертный, увидевший её до тех пор, пока ты жива, будет обречён на вечную погибель души. Запомни мои слова.

Сказав это, Джордж исчез навсегда, а я же скрыла от посторонних глаз метку призрака чёрной лентой.

Госпожа дрожащей от волнения рукой указала на потрепанную ленту, бессменно оплетавшую её запястье.

– Чёрная лента и скрываемая ею тайна служила мне постоянным напоминанием о грядущей несчастной судьбе, – вздохнула госпожа. – Вот только Джордж был прав. Бороться с натурой оказалось выше моих сил. Наутро после той страшной ночи я получила известие о гибели Джорджа, а вскоре начали сбываться и остальные его предсказания. Пыталась ли я бороться с судьбой? Да. Я делала это каждодневно. Я умоляла мистера Вильерса не плыть на материк, но он не послушал. Я отказалась от всех привязанностей, чтобы не попасться в сети неудачного брака, но вместо этого нашла любовь именно там, где пряталась от неё. Я знала, что брак с Оливером принесёт нам обоим только беды, но всё же не смогла совладать со своей натурой. Я любила Оливера. Любила даже тогда, когда мы расстались. А в прошлый день рождения… Я ведь думала, что мне исполнилось тридцать семь. Я считала, что, наконец, обманула судьбу. Что теперь смогу жить без страха… – она печально усмехнулась. – От судьбы, говорят, не уходят. Видимо так…



Она вздохнула. Мы с мистером Брауном молчали. Её исповедь изумила и напугала нас обоих. Страницы жизни госпожи теперь полностью сложились. То, что прежде было непонятно и странно, теперь вдруг стало так очевидно и так просто. Я вдруг поняла каждое её решение, каждое чувство, что испытала она за эти годы. Я заплакала и, видя мои слёзы, миссис Браун улыбнулась.

– Бетти, дорогая моя, – сказала она. – Не плачь. Все эти годы ты была моей поддержкой и моей опорой. Я счастлива считать тебя своим другом, и я рада, что у меня есть возможность как следует попрощаться с тобой и со всеми остальными.

Вечером, в половине одиннадцатого миссис Браун не стало. Доктор Гилберт сказал, что вероятной причиной смерти следует считать тяжёлые роды. Обмывая её мёртвое тело, я позволила себе снять ленту с её руки. Теперь, когда госпожа была мертва, это уже не имело никакого значения. За многие годы эта полоска ткани успела заметно потрепаться и потерять цвет. Под лентой на бледной руке госпожи отчётливо проступал чёрный, словно бы выжженный раскалённым прессом, отпечаток мужской ладони.

Перед смертью миссис Браун успела попрощаться со всеми родными и решить вопрос с завещанием. Согласно этому документу, она поровну делила всё имущество между тремя своими детьми. В последние часы жизни она не забыла и обо мне. Своим завещанием она навсегда освобождала меня от работы прислуги и дарила в вечное пользование мне и моей будущей семье большой участок земли недалеко от прибрежной зоны. С этого дня я была совершенно свободна.

В память о госпоже мне разрешили унести из усадьбы любую вещь, которую я только захочу. Я попросила отдать мне лишь чёрную ленту, что была на руке моей госпожи.

Закрыв дневник, я несколько минут сидела в раздумьях. Тело сковало непривычное оцепенение. Что я сейчас прочла? Правдивую историю? Выдумку? Чью-то исповедь? Или безумную фантазию?

Я не сомневалась в том, что та женщина, которая некогда писала эти строки, искренне верила в правдивость своих слов. Из всего дневника, который, надо полагать, изначально был куда более обширным, она оставила только эти страницы, сделала уточняющие пометки и местами на полях добавила комментарии. Ей было крайне важно сохранить эту историю. Для кого? Для потомков? Для них эта легенда вряд ли станет поучительной. Для себя? Возможно, так. Судя по всему, автор дневника была очень привязана к своей госпоже и подруге. Эти записи и эта лента, несомненно, были великой памятью для неё.

Но, может быть… Сердце у меня вдруг на мгновение сбилось с ритма. Может быть, пусть даже не совсем осознанно, эта история была сохранена ею для человека, способного её почувствовать и понять, для человека, имеющего возможность её увековечить, рассказать и передать другим людям. Что, если история эта была записана и сохранена ею именно для меня?!

Меня охватило безграничное волнение. Сердце бешено колотилось. Не в силах усидеть на месте, я вскочила и прошлась по комнате. Нет. Заниматься уборкой сейчас было бы кощунством. Я посмотрела в окно. Солнце находилось ещё в самом своём пике.

Охваченная невыносимым томлением, я бросилась в спальню. Высыпав на кровать всё, что было в рюкзаке, я в суетливом беспорядке закидала в него краски, кисти, мастихины – всё, что попалось под руку. Положила я в него и найденный дневник. Выбрав походящий холст, я схватила этюдник, закинула на спину рюкзак и, словно ужаленная пчелой, выскочила из дома.

На улице было жарковато. Вскоре я пожалела о том, что не подумала переодеться, но возвращаться мне не хотелось. Я ощущала присутствие музы рядом с собой и боялась, что, если я стану медлить, это волшебное чувство исчезнет.

Дорогу к усадьбе Вильерсов мне подсказали прохожие, и я нашла её без особого труда. Сейчас усадьба не была жилой, здесь размещался обширный музейно-исторический комплекс. Стараясь придать себе как можно более равнодушный вид, я купила билет и вошла во двор. Охранник опасливо покосился на мой рюкзак и этюдник, но ничего не сказал. В конце концов, художникам же не запрещено ходить в музеи.

Пройдя через главные ворота, я оказалась в парадном дворе. Он находился с северной стороны усадьбы и, как и упоминалось в дневнике, имел достаточно серый, угнетающий вид. Здание было построено в классическом средневековом стиле. Серые толстые каменные стены, достаточно небольшие окна и заострённые башни словно бы давили на сознание посетителей музея. Вокруг меня толпились люди, стремящиеся запечатлеть себя на фоне этой монументальной громадины. Меня угнетала их суета.

Я остановилась и задумчиво огляделась. Перед парадным входом толпилась группа туристов, видимо, ожидавших начала экскурсии. Чуть дальше, собрав вокруг себя небольшие группы людей, располагались прилавки с сувенирами. Всё это было мне неинтересно. Слева от здания я увидела небольшие ворота, очевидно, ведущие в сад. Это было именно то, что я искала.

Торопливо маневрируя между медлительными туристами, я добралась до ворот и вошла в сад. Узкая аллейка вывела меня к южной стороне усадьбы. Как и писала Бетти, с этой стороны облик усадьбы был совсем иным. Те же каменные стены, те же узкие окна, но здесь, в окружении цветов и в сиянии солнца, они выглядели скорее романтичными, чем устрашающими. От дома в сад спускалась широкая мраморная лестница, украшенная скульптурами львов. Сад представлял собой лабиринт дорожек, которые, пересекаясь и запутываясь, разными путями вели от мраморной лестницы к морскому побережью.

Возле лестницы я задержалась. Сняв рюкзак, я извлекла из него дневник Бетти. Благодаря тем описаниям, что давала она на страницах своей исповеди, я без труда смогла отыскать любимую беседку миссис Вильерс. Это было восхищающее изяществом округлое строение, выполненное из белого камня. Внутри беседки было пусто. Сад здесь резко уходил вниз, к морю, отчего казалось, что беседка находится на краю обрыва. Из неё, действительно, открывался великолепный вид на море.

Рядом с беседкой я обнаружила два могильных камня. На одном из них было написано «Роджер Вильерс 17 июня 1816 – 27 декабря 1849 гг.», на другом «Маргарет Браун 13 ноября 1822 – 13 ноября 1859 гг.»

Оглядевшись, я удостоверилась, что в эту часть сада никто из туристов не идёт. Меня это радовало. Скинув рюкзак прямо на землю, я принялась извлекать из него свои инструменты. Этюдник я поставила рядом с могильными камнями так, чтобы мне хорошо открывался вид на беседку и море.

Забыв про голод и усталость, я работала до самого закрытия музея. Солнце клонилось к закату, розоватыми лучами освещая картину на моём холсте. То была одинокая белая беседка, окружённая кустами роз кровавого цвета. На ступенях беседки сидела молодая девушка в сером платье прислуги. Поджав под себя босые ноги, она с напряжённым вниманием вчитывалась в книгу, которую держала на своих коленях. В беседке стоял деревянный стол, покрытый белой скатертью. На столе размещался белый фарфоровый чайник и изящная кружечка. За столом в плетёном кресле сидела красивая женщина с бледной, почти белой кожей и тёмными волосами, собранными в строгую причёску. На женщине было тёмно-зеленое платье, подчёркивавшее идеальные формы её аристократического тела. Она задумчиво смотрела на море. Правая рука женщины мягко касалась изящной кружечки. От этого прикосновения рукав платья дамы слегка отгибался, осторожно приоткрывая загадочную чёрную ленту, нежно оплетавшую её запястье.