© Вой М., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Продолжение истории Сироток вышло динамичным, мрачным, атмосферным. Больше поворотов, больше Свортека, больше деталей, больше правды о созданном мире и больше символов: любые войны заканчиваются, вопрос только в том – как.

Полина Парс, youtube-канал «Читалочка»

«Сиротки. Отцеубийцы» – это концентрация ненависти к войне. Беспощадной, безжалостной и бесполезной. Через судьбы столь хрупких созданий, как герои истории, автор смогла показать все те ужасы, которые несет человеческая вражда. История противостояния Сироток и армии Короля закончится здесь и навсегда. И это будет страшно.

Помойный Енот @raccoon_demigod

Крепость Козий Град раскинулась на небольшом плоском холме. Войско Хроуста расположилось на достаточном расстоянии, чтобы стрелы арбалетчиков с крепостных стен его не достали. Гетман восседал на коне, окруженный Сиротками во всеоружии, и хмуро подсчитывал блестящие на солнце шлемы между бойницами.

Латерфольт заверял, что крепость – легкая добыча: низкие стены, всего одни внешние ворота, никакого рва. В те годы, когда Сиротки еще не были Сиротками, Хроуст играючи брал такие за пару дней. Зато награда за этот бой была велика: через Козий Град в столицу возили порох. Чтобы Хроуст до него добрался, Шарке требовалось сделать всего ничего: разбить первые и вторые ворота. Сиротки проникнут в крепость, а там дело за малым. Больше гетман у нее ничего не попросит – он обещал.

Шарка, окруженная целой тучей воинов, изо всех сил пыталась унять дрожь. Она вспоминала свою первую битву, когда порвала насильника Пригожу на мелкие кусочки, затем бойню на площади в Тхоршице. Грифоний герцог сказал, что Шарка тогда отправила на тот свет сто человек за считаные минуты… Наконец был и тот день, когда она уничтожила за пару мгновений отряд головорезов, а затем хладнокровно закопала их трупы на поляне в лесу. Но все это казалось далеким, словно из другой жизни. Тавор, обожание Сироток, любовь Латерфольта – все это заставило ее забыть, какое чудовище она прячет внутри и как легко, забывшись, его выпустить.

Латерфольт – единственный, кто не носил доспеха, поскольку в бою полагался на свою ловкость и скорость, – подошел к ней и крепко прижал к себе. Шарка успела заметить, как все взгляды, в том числе Хроуста, обратились к ним.

– Не волнуйся. Я с тобой. Ты ведь помнишь план?

– Помню.

– Снесешь эти хлипкие ворота и вернешься обратно к Хроусту. Остальное сделаем мы.

– Латерф… а что, если я…

Шарка не смогла произнести вслух то, что ее беспокоило: вдруг Дар перестанет отзываться и что будет, если она не доберется до ворот? Еще она очень не хотела отпускать самого Латерфольта в авангарде с всадниками-хиннами, которые должны были отстреливаться от лучников на стенах, а затем проникнуть в крепость и продолжить бой там. Но Латерфольту достаточно было взглянуть на ее лицо, чтобы прочесть все это. Он приник лбом к ее лбу, несколько мгновений стоял молча и неподвижно, а затем произнес:

– Все будет хорошо.

Шарка кивнула. Егермейстер отстранился и подал ей шлем с крепким забралом, который девушка неловко натянула на голову.

– Ну что, парни, – раздался веселый бас Хроуста, – давненько мы не бывали в хорошей потасовке, а?

Сиротки разразились возбужденными криками.

– Представьте, что сейчас творится в головах у этих несчастных! – продолжил гетман. – Они-то думали, что мы все мертвы. Думали, что могут спокойно выдохнуть и обрасти жиром. И вот они видят нас! Просто представьте, каково сейчас их порткам!

Воины рассмеялись нарочито громко и зло. От войска смех разлился по всей равнине, добрался до стен и затих над крепостью.

Хроуст обернулся к Шарке:

– Готова, дочка?

Голова от шлема, шума и волнения была тяжелой, как пушечное ядро. Шарка испуганно и осторожно кивнула. Хроуст задержал на ней внимательный оценивающий взгляд, удовлетворенно хмыкнул и вскинул в воздух железный кулак с шипом:

– Здар, Бракадия!

– Здар, Ян Хроуст!

Латерфольт одним махом запрыгнул в седло, уже сжимая в левой руке короткий лук, и конь с бешеным ржанием понес его прямо к крепости. Шарка с замиранием сердца следила, как отдаляются зеленый плащ и черная грива. Затем остальные конные лучники присоединились к атаке, и егермейстер скрылся в поднятой ими пыли. «Латерф-Гессер!» – разлился над полем дикий вой хиннов; Шарка понятия не имела, что это означает, хотя слышала уже не раз из уст варваров в Таворе при появлении Латерфольта. Наверное, так у хиннов было заведено обращаться к своему темнику. «Не люблю поля. Леса мне милей», – пробормотал он утром, когда войско выстраивалось перед крепостью. А вдруг он чувствует что-то?

В пыли и песке Шарка видела лишь мечущиеся тени всадников. Происходящее казалось полной неразберихой: кони ржали, тетивы свистели, со стен сыпался град стрел. Шарка вцепилась в Берна – своего личного телохранителя, закованного в латы с головы до ног, с огромным щитом, который он держал перед Шаркой даже сейчас, хотя они были далеко от поля боя.

– Их же всех перестреляют! – закричала Шарка, когда один из хиннов, пронзенный стрелой, свалился на землю из седла.

– Хинны – лучшие всадники в мире, – терпеливо возразил Берн. – Попробуй прицелься в такую подвижную мишень! К тому же они еще и отменные стрелки. Скорее, сами перестреляют всех на стенах прежде, чем мы вступим в бой…

– Баллисты! – взревел Хроуст.

Десяток огромных машин со скрипом и рычанием выехали вперед – и вместе со стрелами конников в стены полетели камни. Этот залп не дал защитникам крепости перезарядить арбалеты, и Козий Град на несколько мгновений замер, точно в ужасе.

– Шарка, Берн! – снова рыкнул Хроуст.

– Приготовьтесь, за следующим залпом выступаете вы! – проорал следом Кирш.

Назад дороги нет – и все же Шарка, которую усадили перед Берном, обмирала от страха, молясь лишь о том, чтобы не потерять сознание. Дрожащей рукой она опустила забрало. Стало темно и тесно: Хроуст прислушался к словам Морры и приказал изготовить такое забрало, какое не пропустило бы и самого мелкого осколка.

Шарка вцепилась в седло. Мокрые от пота ладони скользили по коже, ногами она зацепилась за голени воина, и конь понесся вперед, хрипя от натуги под тяжелой ношей, но разгоняясь все сильнее. Подпрыгивая в седле, Шарка слышала приглушенные вопли, стоны множества тетив, совсем близко – топот коней: отряд Латерфольта сгруппировался вокруг нее, без устали посылая в противника стрелы. Сзади гремели баллисты, впереди разбивались о стены камни, Берн тяжело дышал, и Шарке ничего не оставалось, как ждать. Наконец бешеная тряска закончилась, и Берн, спрыгнув первым с лошади, подхватил Шарку и опустил ее на землю. За своим забралом она не видела ничего, кроме ворот прямо впереди. Берн поднял над ней огромный щит, несколько тяжелых всадников тоже собирались вокруг со щитами. Шарка подняла дрожащие руки, не смея даже моргнуть, заставляя себя не обращать внимания на крики боли по сторонам.

Ворота. Ворота. Это все, о чем она должна сейчас думать…

Волна огня поднялась с пяток, прошла через все тело, мощно влилась в руки и сорвалась с ее ладоней прямо в окованные железом створки. Отдача толкнула ее на спину, и Шарка неловко завалилась, поддерживаемая Берном и остальными воинами. Стало очень горячо; казалось, сама земля под ногами горела, а воздух утонул в пыли и дыму. Она откинула забрало. Щепки, в которые превратились ворота, повисли на петлях, а за ними открылся коридор под стеной, ведущий к внутреннему двору и вторым воротам во второй стене.

– Здар, Шарка!

Волна торжествующих воплей оказалась даже мощнее той, что только что разнесла ворота Козьего Града. Снова затопали вокруг лошади: всадники собрались в клин и бросились внутрь, в крепость, чтобы расчистить Шарке путь ко вторым воротам. Берн подхватил ее и вновь усадил в седло. Баллисты дали новый залп, отвлекая защитников крепости, – а за первыми воротами уже шла резня. Отбросив луки, воины Латерфольта выхватили длинные изогнутые сабли и сражались верхом. Сам егермейстер мелькал впереди, неуловимый и яростный, как буря. Его лицо было залито кровью…

– Давай, Берн! – закричала Шарка. – Ну же!

От ужаса не осталось и следа.

Берн ударил коня по бокам, и они понеслись вперед под градом камней и стрел. Шарка забыла опустить забрало, и теперь ей открылась битва во всем ее безумии и уродстве: копыта, втаптывающие раненых в пыль, стрелы, кровь, сабельный звон, ржание лошадей, алебарды, арбалеты, цепы, запах гари от уничтоженных ворот, вонь от крови и навоза… И вдруг – неистовая, болезненная радость, от которой Шарке захотелось расхохотаться во всю грудь.

Берн вскрикнул и вывалился из седла, увлекая ее за собой на землю. Конь не сбавил скорости – напротив, без тяжелого воина, закованного в полный доспех, он рванул вперед еще яростнее. Шарка вцепилась в поводья, успев заметить стрелу, торчащую из забрала Берна.

– Дьявол! – зарычала она, чувствуя, как в теле закипает ярость, остановила коня и выпрыгнула из седла. До ворот еще оставалось локтей сто, но Шарка уже была не в силах совладать с рвущимся из ее рук Даром. Во тьме коридора вокруг зажглись глаза верных демонов. Каким-то образом она умудрялась контролировать и их тоже, притом что все ее внимание сосредоточилось на вторых воротах. Справа мелькнул зеленый плащ…

Вторые ворота пали так же легко, как и первые, словно были сделаны из соломы. На несколько мгновений повисла тишина. Затихли залпы баллист и звон металла, даже кони остановились, и лишь хрипели и стонали раненые. Шарка огляделась и увидела Латерфольта и его всадников с опущенным оружием.

– Мы победили? – спросила она. – Где враг?

Латерфольт сердито мотнул головой, словно легкая победа вызвала у него досаду. Хинны и егери, которых Латерфольт присоединил к кавалерии – Якуб, Тальда и прочие, – собрались вокруг. Судя по знакомым лицам, Латерфольт умудрился не потерять никого из лесного братства.

– Разбежались, – неуверенно отозвался он. – Им конец. Они струсили. Крепость наша!

Пыль от разрушенных вторых ворот мало-помалу рассеивалась, и впереди проступила пустая площадь, освещенная тусклым солнцем.

– Где Хроуст? – спросила Шарка.

– Едет.

За первыми воротами на равнине бушевала буря из-под копыт всадников. Гетман ехал впереди, размахивая палицей и вопя во всю глотку. Со стен больше никто не отстреливался. Казалось, с тех пор, как пали ворота, крепость замерла и опустела.

Латерфольт схватил Шарку за руку:

– Ты сделала это, – вскричал он, – ты разнесла их в пыль! А теперь я отвезу тебя обратно.

– Я тебя не брошу. – Шарка вырвала руку. – Останусь с вами!

Латерфольт попытался снова схватить ее, но девушка отпрыгнула и побежала прямо в крепость в окружении своры псов из мрака. За спиной Латерфольта воинство Хроуста приближалось, гремя оружием, под торжествующие выкрики…

И тут просвет первых ворот с чудовищным рыком пересекли решетки.

Герса свалилась сверху – грубая, явно пристроенная наскоро и недавно. За деревянными укреплениями в пылу битвы ее никто не заметил. Теперь она глубоко вонзилась в землю под воротами, толстая, шипастая и неприступная.

Хроуст резко остановил своего коня. Задние ряды налетели друг на друга, всадники едва не падали из седел.

– Что это? – тупо спросила Шарка.

Латерфольт скривился, словно его пронзила сильная боль, – на мгновение она даже подумала, что его ранили:

– Полупустая крепость и хлипкие ворота… Они не просто так легко нас впустили… Это ловушка!

Шарка не успела ему ответить – обернувшись на шум за спиной, она увидела выстроившихся в ряд арбалетчиков за вторыми воротами. Болты лежали на тетивах, уставившись ей, Латерфольту и его всадникам прямо в лица.

То, как воины Хроуста споткнулись на полпути, когда наскоро изготовленная решетка перерезала им путь, выглядело почти комично. Те, кто сумел собраться быстрее прочих, отпрянули от ворот и завертели головами, ожидая команд от гетманов. Хроуст упрямо остановился у перекрытых ворот и закричал что-то оставшимся внутри хиннам и Шарке, а встревоженные приближенные тем временем описывали вокруг него круги с натянутыми луками, должно быть, уговаривая его отступить, пока на стены не вернулись арбалетчики.

Но те не собирались возвращаться. В действительности хинны гордо отстреливались от двадцати несчастных, которых поставили у бойниц лишь затем, чтобы Хроуст не заподозрил неладное. «Жаль. Растерянное войско было бы сейчас легкой добычей для стрел», – думал Рейнар, не без трепета следя за стариком на огромном коне. Даже на таком расстоянии невозможно было не узнать это суровое одноглазое лицо и прямой стан, который не согнули ни горести, ни годы. Не оставалось никакого сомнения, что это он.

«Ничего, старик. Даже Свортек оказался смертным, а уж ты…»

Рейнар обернулся к внутреннему двору между воротами. Маленькая ведьма в сияющем доспехе держала перед собой черный щит из мглы, в котором застревали стрелы. Шарке пока что удавалось сдерживать натиск, защищая не только себя, но и группу всадников-хиннов под предводительством… Да, все верно: этого вертлявого ублюдка Рейнар узнал бы из тысячи узкоглазых. Латерфольт, как и Хроуст, восстал из мертвых.

– Но ненадолго, – пробормотал Рейнар себе под нос и спрыгнул с крыши башни на площадку, к Такешу. Грифон, взволнованный запахом огня и крови и давно не кормленный дурманом, царапал когтями камни. Рейнар распорядился, чтобы вместе с войском ему выслали грифонов доспех – тот самый, в котором он помог Свортеку разнести флот Аллурии. Теперь закованный в металл зверь был похож на крылатую железную машину. Ради этого пришлось пожертвовать вторым седлом, но Рейнар и не собирался никого с собой брать. Все его козыри уже были внизу, у ворот.

Мархедор, опустивший герсу, выбрался из своего укрытия над воротами и вопросительно посмотрел на Рейнара. Тот махнул ему в ответ. На площади перед внутренними воротами возникла за спинами арбалетчиков Дьорда – ей он тоже махнул, после чего взобрался в седло и с силой ударил Такеша по ребрам.

Оглушительный клекот грифона сотряс Козий Град, перекрыв все прочие звуки. Когда Такеш спрыгнул с башни и расправил крылья, в лицо Рейнару ударил горячий ветер. Внизу Хроуст поднял лицо к небу, взгляд его единственного глаза зацепился за грифоньего всадника, и в войске родилось еще большее смятение. «Кажется, они действительно не ожидали, что крепость может быть так хорошо подготовлена к их идиотской вылазке, – подумал Рейнар. – Старый дурак! Ты даже не представляешь себе, насколько хорошо – пусть даже все в королевстве были уверены, что ты сгинул навсегда».

Демоны держались крепко, но время от времени даже их щит давал слабину. Мгла то опадала, то восставала вновь, когда Шарка посылала свирепых чудищ вперед на арбалетчиков. Держать одновременно защиту и атаковать было сложно: едва она сосредоточилась на натиске, как в то же мгновение пробившая тонкую завесу стрела просвистела прямо у ее уха.

Латерфольт выжидал, заняв оборонительную позицию. Он не отступал от Шарки ни на шаг, в то время как его воины безуспешно пытались пробиться сквозь непрекращающийся град стрел. Защитники крепости посылали залпы без передышки. Сиротки падали на землю один за другим.

– Латерф, я пойду вперед! – крикнула Шарка. – Только так я смогу до них добраться!

– Нет! Их там еще больше, это самоубийство!

– Но что еще мы можем?

Латерфольт пригнулся, уворачиваясь от арбалетного болта, и за его спиной раздался хрип. Якуб с торчащей из глаза стрелой, предназначавшейся егермейстеру, упал на землю, в агонии царапая лицо.

– Нет! – заорал Латерфольт и натянул лук с такой ненавистью, что тот едва не лопнул. – Вы ответите мне за это, сукины дети!

– Пойдем вперед! – снова закричала Шарка. – Только так мы сможем их отбросить…

Где же оно – то беспамятство, в котором она без страха и усталости разрывала в клочья целые отряды, шла под стрелы, словно те были летней мошкарой? Где ярость, от которой еще несколько минут назад хотелось рассмеяться во всю глотку? Сейчас она не чувствовала ничего, кроме ужаса при виде мертвого Якуба с обезображенным лицом и множества других убитых, лежащих под ее ногами в лужах мочи и крови. Никакого гнева, только боль и ужас, которые никак им не помогут…

Шарка растопырила в воздухе пальцы и решительно зашагала вперед, проталкивая Свору в коридор к разрушенным воротам. Демоны сбились в одно черное пятно, пестрящее алчными белыми глазами. Град стрел не прекратился, но она чувствовала кожей смятение, которое охватило арбалетчиков при виде надвигающегося монстра.

Она взглянула на Латерфольта: тот и последние пять десятков всадников послушно двинулись следом, продолжая посылать стрелы обратно в арбалетчиков. Пробить этот ряд, прорваться к выходу из проклятого туннеля! До солдат крепости оставалось всего ничего: она уже отчетливо видела, как трясутся в их руках арбалеты…

Резкий рывок – и Шарка позволила демонам сорваться с невидимой цепи. Последние стрелы просвистели над головой, но солдатам Козьего Града было уже не до арбалетов: бесчисленные уродские пасти добрались до их шей. Чувствуя, как черные зубы утопают в крови, Шарка позволила себе выдохнуть и на мгновение опустить дрожащие от напряжения руки. Латерфольт остался с ней, пока остальные Сиротки бросились в атаку следом за демонами и высыпали на залитую солнцем площадь, размахивая саблями. Лошади заржали, послышались тяжелый грохот и крики боли – и поддерживаемая Латерфольтом Шарка выбежала за ними прямо по горе изуродованных тел.

На сей раз на площади их поджидали полчища копейщиков. Ряды острых пик целились в лошадей, отгоняя их обратно к воротам, а за копейщиками уже сгруппировались новые отряды арбалетчиков.

– Назад! – Латерфольт с силой потянул ее обратно к воротам.

– Они же все погибнут!

– Главное – это ты! Ты вообще не должна здесь быть!

Он снова рванул ее на себя, шипя от ярости, и она сдалась. Всадники сомкнули ряды за их спинами, прикрывая собственными телами от стрел. Среди них она увидела Фубара, которого Латерфольт тоже взял в свой отряд, подкупленный его боевыми навыками и умением держаться в седле. На лице мечника застыла странная счастливая улыбка, будто не было в его жизни дня лучше, чем этот…

Шарка обернулась: в пустом коридоре, разделявшем внешние и внутренние ворота, появился одинокий темный силуэт. Прежде чем она сумела рассмотреть в полумраке мертвенно-бледное лицо, по которому змеились ломаные полосы сосудов, сердце сжал ужас. Шарка ни за что не смогла бы объяснить, почему из всего пережитого именно этот невысокий человек в резном доспехе вызвал у нее такой приступ тошноты и страха, от которого едва не подкосились ноги. Глаза незнакомца впились в нее, матовые, словно у утопленника, бесконечно усталые и равнодушные ко всему: и к этим трупам, устилавшим пол, будто ковер, и к ужасу девчонки, и к ярости оберегавшего ее хинна…

Кьенгар поднял руку – и с земли взметнулся Дар.

Как зачарованная, Шарка смотрела на пыльно-серые струйки дыма, собирающиеся в неуклюжую толстую змею. Дар выглядел так, словно ее собственных демонов высушили на солнце, раскрошили в мелкий прах и пустили по ветру. Такого ей никогда видеть не доводилось, но отчего-то уродливая сила казалась знакомой.

Латерфольт снова потащил Шарку к воротам, выставив перед собой щит, оброненный кем-то из павших. Отчаяние исказило его испачканное в крови лицо: все пути отступления были отрезаны, и его всадники топтались на площади в ожидании верной смерти. Серый кьенгар неумолимо приближался вместе со своей змеей, и Шарка послала Свору в атаку. Псы разорвали змею в клочья, пока она слепо извивалась, словно не зная, что делать. Следом за ней появилась еще одна, и снова комья тьмы развеяли ее.

– Не так уж он силен! – крикнула Шарка Латерфольту и послала другую стаю демонов прямо на ряды копейщиков и арбалетчиков, собравшихся у другого конца площади.

Солдат крепости накрыла паника: те из них, кому удалось выйти живыми из коридора, при виде выползших из-под копыт теней побросали арбалеты и умчались в глубь Козьего Града. Оставшихся настигли клыки и когти, а всадники с торжествующим кличем бросились следом за тенями, воспользовавшись растерянностью врага.

Пока Шарка, раскинув руки, одновременно сдерживала змей кьенгара и атаковала солдат, а Латерфольт укрывал ее щитом от стрел и все пытался найти какую-то лазейку наружу, колдун приближался, и с каждым шагом его змеи становились сильнее. Должно быть, у него, как и у Шарки, магия на расстоянии не имела полной мощи – вот почему он так аккуратно приближался, прячась за пыльными вихрями.

На стене тем временем показались лучники: это поднимались расправившиеся с копейщиками и арбалетчиками всадники-хинны и егери. Никогда еще Шарке не доводилось видеть таких воинов, как они и Латерфольт: быстрые, неистовые, не знающие страха и усталости; каждый из них, наверное, стоил десятка людей короля… Тальда, эта прекрасная воительница, которую Шарка по глупости невзлюбила с самого начала, дралась не хуже любого мужчины. Длинный узкий меч летал в ее руках, легкий как перышко. Добравшись до края стены, Тальда закричала:

– Здесь все чисто, мы их смели! Идите сюда, по стене мы сможем…

Небо потемнело, и Тальду поглотила огромная туча, камнем упавшая вниз и разметавшая егерей и хиннов когтистыми лапами. Уже не пыльный демон, а крылатый зверь в доспехе, живой, из плоти и крови, разобравшись с противником, издал победный вопль, запрокинув к небу зубастый клюв. А затем этот же клюв подхватил Тальду за одежду и швырнул вниз, под ноги Шарке и Латерфольту.

– Латерф! – взвизгнула Шарка, не опуская рук: со стороны крепости снова начали появляться солдаты, а змеи серого кьенгара становились все крепче – их отделяли уже какие-то сорок локтей. – Помоги ей!

Тальда – переломанная, но еще живая – истошно кричала, пытаясь высвободить неестественно выгнувшиеся руки из-под туловища. Латерфольт замер, словно впервые с начала штурма им овладел ужас.

– Латерф!

– Я не могу, я должен защищать тебя!

– Но ведь она уми…

Змеи взвились прямо перед Шаркой, и ей стоило огромных трудов отогнать их, бросив всех демонов вперед. Свора, как туча насекомых, облепила змею, и та рассыпалась, вернулась обратно к своему хозяину и заключила его в серый кокон, пока еще не пробиваемый для демонов.

– Давай! – Шарка пихнула Латерфольта. Тот, стряхнув оцепенение, бросился к несчастной Тальде.

Раздались грохот металла и злобное утробное рычание: грифон слетел со стены, а с его седла сошел всадник. Он осунулся, зарос и обзавелся бородой, но сомнения не было: герцог Рейнар, самый верный слуга короля, наконец вступил на поле боя. Его мрачный взгляд застыл на Шарке, оценивая, насколько она готова схватиться и с ним тоже.

Шарка злобно оскалилась. Из-за спины Рейнара поднялся еще один пыльный вихрь. Никакой формы у него не было, но он двигался увереннее и точнее, чем змеи первого кьенгара. Густой и плотный, словно принадлежавший более искусной руке, он принял форму огромной длани, которая прикрывала от демонов нового кьенгара. Тот осторожно наступал, как и первый. Невысокий, как сама Шарка, даже хрупкий, пусть и в том же шипастом черном доспехе.

– Сдавайтесь! – раздался голос герцога. – Вы проиграли!

– Ты, ублюдочная мразь! – взревел Латерфольт, не дойдя пары шагов до умирающей, хрипло стонущей Тальды.

Егермейстер резко присел на колено, выпрямился и выбросил в сторону Рейнара руку. Все движение заняло у него меньше секунды, и в воздухе блеснул на солнце метательный нож. Герцог резво отскочил в сторону, но грифон позади него оказался менее проворным: клинок рассек длинные маховые перья на конце крыла. Зверь оглушительно взвыл и припал на передние лапы, готовясь к прыжку.

– Нет, Такеш! – Герцог схватил грифона за поводья и с силой потянул на себя его голову. – Дьорда, Мархедор! Схватить ее!

Пыльная рука на мгновение рассыпалась в воздухе, и Шарка успела рассмотреть Дьорду – вторую обладательницу жуткого серого Дара. Это была совсем еще молодая девушка, немногим старше ее самой, но такая же обезображенная и мертвая, как Мархедор, с испещренным черными узорами лицом. Дьорда подобрала к груди руки, словно сгребая в охапку невидимый шар, и выбросила их вперед.

Шарка успела послать навстречу вихрю нескольких демонов – все происходило так быстро, что на большую Свору ей не хватило сил. Два Дара, серый и черный, схлестнулись у самого носа Латерфольта, и его отбросило в сторону ударной волной. Шарка тоже покачнулась и едва не упала, но ей удалось одолеть Дар Дьорды. Ошметки серой мглы разбросало по площади, и Дьорда с шипением отпрянула обратно к Рейнару и грифону.

Мархедор тем временем навис над оглушенным егермейстером, как коршун. Шарка, все еще ошеломленная, послала демонов к нему, и снова пыль и мрак схлестнулись, как два рваных сгустка. Но впереди наступала Дьорда с серой рукой, и с каждым шагом оба становились сильнее. Шарка чувствовала усталость демонов собственным телом. Враги все подступали, окутанные своим колдовством, уродливым и каким-то необъяснимо знакомым, хотя ничего подобного она не видела ни сама, ни в памяти Свортека. Но думать было некогда: одной рукой она отбивалась от Мархедора, другой от Дьорды. На краях площади снова начали появляться солдаты, от которых отстреливались последние хинны и егери. Один лишь герцог терпеливо выжидал, удерживая рвущегося в драку грифона, чтобы теперь уже наверняка схватить Шарку и отвезти к королю. Без всяких переговоров.

Злость снова поднялась в Шарке, но теперь не питала ее силой, а загоняла в отчаяние. Шарка вдруг осознала, что стонет и плачет от напряжения: ее внимание так быстро металось от одного врага к другому, что она уже давно словно бы отделилась от своего тела с его болью. Она все пыталась подобраться к Латерфольту, от которого из последних сил отгоняла Мархедора…

«Этого ты хотел, Свортек?»

Левую щеку Шарки пронзила боль, словно кто-то наотмашь ударил ее по лицу рукой, одетой в шершавую рукавицу. Дьорде удалось пробить демонов Шарки, и серая рука отвесила ей пощечину, оставив на коже сетку царапин. Она обернулась и столкнулась взглядом с мертвым лицом, за которым уже не осталось человека.

Рейнар потянулся к седлу на грифоне и вытащил моток веревки. На земле, под ногами у Дьорды, Шарка увидела то, что все это время скрывала пыль. Останки Тальды, над которой схлестнулись демоны, разметало по площади. Тяжелый сапог Дьорды втаптывал в грязь золотые волосы…

В ужасе Шарка обернулась к Латерфольту, и в тот же миг на ее запястьях сомкнулись серые щупальца. Мархедор вытянул перед собой руку, держа Шарку своим Даром, точно марионетку на ниточках.

Со стены упал кто-то из хиннов.

Герцог разматывал веревку.

Отощавшие, слабые демоны растворились в воздухе, а сама Шарка, казалось, бессильно повисла на серых ремнях в руках Мархедора и Дьорды… А затем в мгновение ока распрямилась, запрокинула к небу голову и оглушительно, страшно закричала.

Вот она и пришла наконец – ярость Свортека.

От крика в ушах звенело – или это звон от взрыва, который последовал за криком? Или вопли искалеченных? В глазах стояла муть от пыли Даров и собственной боли. Рейнар неуклюже поднялся на слабых ногах, которые все норовили подкоситься, и протер глаза.

Крепость застыла в зловещей тишине. В центре площади стояла маленькая ведьма. Ее глаза светились, как и в тот день: две белые точки в дымке разрушения. Она единственная удержалась на ногах и теперь уставилась в небо, равнодушная ко всему вокруг. Даже самого Рейнара она не удостоила и взглядом, а вокруг клубилась густая иссиня-черная тьма – уже не демоны, а рваное кольцо, готовое в любой момент вырасти в защитный кокон.

«Все же успела войти в это свое ведьминское что бы то ни было, курва!»

Рейнар осторожно приблизился к Шарке. В рассеявшейся пыли он увидел черную кучу хлама и не сразу сообразил, что смотрит на труп Мархедора, сплющенный и разломанный, словно порванная псами тряпка. Недалеко лежала ничком Дьорда. Рейнар проковылял к ней и перевернул на спину. Половина лица девушки превратилась в кровавое месиво, левую руку раздавило, и все же она была жива и тяжело хрипела. Черные сосуды на белой коже пульсировали точно щупальца морского гада.

Видимо, его самого спасло лишь то, что он не стал приближаться к ведьме, хотя и был совсем недалеко. Рейнар с сомнением взглянул на Шарку, оценивая глубину ее забытья, затем подобрал с земли камушек и бросил в ту сторону. Вытянувшаяся из кокона голова демона раскрошила его еще до того, как камушек успел коснуться земли.

Со стороны крепости неуверенно надвигались ряды подкрепления с пиками и арбалетами. Рейнар нетерпеливо махнул им, чтобы подходили ближе. Но, видимо, то, что они увидели минутой ранее, не вселяло в солдат энтузиазма. На стенах тем временем метались фигуры, а со стороны ворот доносился шум битвы. Должно быть, Хроуст уже раздобыл лестницы и послал Сироток в крепость.

Сердце забилось в груди Рейнара так, что стало тяжело дышать, когда он сопоставил свои потери и прикинул силы Шарки. Пусть девчонка не сразу впала в знаменитое бешенство Свортека, все же за эти два месяца она стала куда сильнее, чем в день их первой встречи. Рейнар осторожно поднял на руки Дьорду. Вязкая темная кровь заливала его, пока он тащил колдунью к грифону. Слава богам, Такеш как дитя Изнанки был не восприимчив к Дару, и удар Шарки его, как и почему-то Рейнара, тоже не задел. Но когда Рейнар уже был совсем рядом, раздался свист, и в нагрудную пластину грифона вонзилась стрела. Такеш возмущенно завыл и загарцевал на задних лапах, разгоняя воздух крыльями. Рейнар обернулся и увидел Латерфольта с луком в руках.

– Стой, мразь! – хрипло выкрикнул пошатывающийся хинн. – Сегодня ты мне за все ответишь!

– Пошел к дьяволу! – ответил Рейнар и, собрав последние силы, в один прыжок оказался перед грифоном. Он успел заметить, что колчан у Латерфольта пуст, и это выиграло ему несколько драгоценных секунд, пока он усаживал Дьорду в седло и закреплял ей ремнями ноги и уцелевшую руку. Стрела пробила доспех грифона, но густая грива уберегла зверя от верной смерти. Рейнар ударил Такеша по крупу:

– Лети, олух!

Но грифон не тронулся с места и лишь гневно рычал на Латерфольта, который, едва стоя на ногах – очевидно, его сильно контузило, – пытался найти целую стрелу. Рейнар снова ударил Такеша, на сей раз сильнее, а затем схватил его голову и заставил посмотреть на себя.

– Приказываю: оставь меня и улетай!

Зверь медлил, не в силах понять, почему хозяин гонит его прочь, а Рейнар все острее ощущал отчаяние. Маленькая ведьма понемногу приходила в себя: с приближением солдат ее черный кокон нервно дрожал, готовясь выпустить демонов в очередную атаку. Наконец грифон издал хриплый рев и, хлестнув Рейнара на прощание хвостом, прыгнул на стену, а оттуда тяжело взмыл в небо. Запрокинув голову, герцог наблюдал, как отдаляется, превращаясь в темное пятно, его последний шанс на спасение.

Атаку Латерфольта он почувствовал спиной и, развернувшись, выхватил из ножен меч в тот самый момент, когда сабля опускалась, чтобы снести ему голову. Зазвенела сталь. Кривой клинок проехал по прямому и соскочил, увлекая Латерфольта за собой. Рейнар занес меч и сделал выпад, целясь Латерфольту в живот, но без должной силы: чертовы предплечья пронзила тянущая боль, и Латерфольт, даже оглушенный и раненый, легко выбил меч из его рук.

Рейнар, не растерявшись, ударил Латерфольта ладонью в кадык. Хинн отпрянул, хрипя, потерял равновесие и рухнул на колени. Рейнар поймал его взгляд. Латерфольт был и сам обескуражен своей неловкостью и понимал: знаменитая горячность привела его к закономерному концу. Рейнар выхватил из-за пояса кинжал. Другая его рука пригвоздила противника к земле, встретив слабое сопротивление. Герцог склонился к спутанной черной гриве и прошептал Латерфольту на ухо – совсем как в тот раз:

– Я же сказал: убирайся навсегда!

Латерфольт из последних сил дернулся, рыча сквозь сцепленные зубы, и Рейнар нанес удар. Спина егермейстера выгнулась дугой; сын Хроуста, легендарный Принц Сироток, долбаный неуловимый лис – вот он, твой бесславный конец! Рейнар медленно вынул кинжал из его бока, и Латерфольт сжался, одной рукой пытаясь зажать рану, другую вытянув перед собой и пялясь на кровь, словно не веря своим глазам. «Это что, твое первое ранение?» – хотел было съязвить Рейнар, но издевка застряла в его горле. Неподдельный детский ужас в глазах Латерфольта, а с ним осколки воспоминаний, отзвуки клятв, старая, гнилая боль и стыд заставили Рейнара содрогнуться и застыть перед врагом.

Демоны тем временем покинули свой кокон и один за другим бросились на копейщиков, которые мужественно держали строй, пока их товарищи падали под натиском тьмы. Шарка по-прежнему стояла как истукан над телом превращенного в мусор Мархедора, но Рейнара не покидало ощущение, что еще мгновение – и она проснется. Он вцепился в гриву Латерфольта и потянул вверх, чтобы тот встал.

– Еще ничего не кончено, – прорычал Рейнар себе под нос. – Ты идешь за мной!

С этими словами он потащил егермейстера за собой в глубь крепости.

Шарка вернулась в сознание, когда кокон рассыпался на множество теней и те бросились на солдат крепости. Плоть просыпалась медленно: застоявшаяся без движения кровь разливалась по сосудам, отчего в ногах и ладонях защекотало, и Шарка не сдержала глупого хихиканья.

Все еще смеясь, она наконец открыла глаза и увидела себя в полном одиночестве в центре площади, усеянной трупами. Кровь на камнях, останки врагов и союзников, запах гари и человеческих останков, шум со стороны крепости и ворот – все казалось далеким после забвения, в которое ее забросила ярость.

Демоны расправлялись с отрядом копейщиков, и Шарке даже не нужно было сопровождать их взглядом и отдавать команды, как раньше. Она прошлась по площади, заглянула в коридор, увидела войско Хроуста за опущенной герсой. Война вдруг показалась ей чужой и ненастоящей. Шарка покрутилась на месте, беззаботная на поле брани, как девчонка на лугу, собирающая цветы. «Очнись, – уговаривала она себя, – ты здесь не просто так!»

Вопли ужаса и боли наконец докатились до ее ушей – раньше она не обращала на них внимания, но теперь слух проснулся, как и остальные чувства. Шарка опустилась на колени. Тяжесть своего доспеха она тоже ощутила, будто впервые, и принялась стаскивать его с себя, благо в битве ремни ослабли. Шлем она уже давно потеряла. Сияющий подарок Сироток упал на землю рядом с лужей крови, и дышать стало легче. Она расправила усталые плечи, как вдруг услышала:

– Шарка! Он схватил Вилема!

Фубар возник из ниоткуда и принялся трясти ее за плечо. В последний раз, когда она видела его, Фубар на своем коне въехал в самую гущу врагов и там исчез. Наверное, удача улыбнулась ему в очередной раз.

– Кто? – с трудом выдавила из себя Шарка.

– Рейнар! – Имя показалось знакомым, но не вызвало никаких чувств. – Я видел, Шарка! На этом самом месте!

Фубар указал дрожащим пальцем себе под ноги:

– Он пронзил его кинжалом и потащил за собой… Шарка, ты слышишь меня? Он схватил Латерфольта!

Шарка вздрогнула, словно ее укололи иглой. С этим вторым именем в груди разлился холод. Фубар указывал на лужу крови, от которой неровный след тянулся в глубь крепости.

– Латерфольт, – повторила Шарка и вдруг обмякла. Фубар успел подхватить ее, и она повисла на его руках, крича: – Вилем! Он жив? Фубар, где он? Нет…

Фубар встряхнул ее.

– Я видел, куда пошел Рейнар, – твердо и громко сказал он, удерживая ее на ногах. – За ними, скорее!

Шарка покорно кивнула и позволила тащить себя, собирая по пути Свору. От тупого равнодушия не осталось ни следа: теперь каждый шаг, который она делала за Фубаром, отзывался болью и ужасом. «Это сделала я», – думала она, глядя на разорванные тела копейщиков, и снова ей стоило огромных усилий удержать себя в сознании. Вилем ранен и, может быть, уже мертв…

Мир мелькал перед глазами отдельными картинками: спина Фубара, какие-то узкие улицы, по которым он вел ее, отдаляясь от стены и ворот, дома с заколоченными окнами, пустынные пространства, жемчужные глаза ее верных комков тьмы. Однажды ей удалось обернуться и увидеть, как вдали со стен спускаются Сиротки. Но соображала она плохо, в мыслях все сжалось до простого набора образов: боль, мертвецы, Вилем…

Шарка остановилась как вкопанная. Фубар испарился, исчез, она потеряла его из виду. Зато на площади перед зданием ратуши, украшенной статуями гордых грифонов и королей прошлого, перед ней стоял отряд стрелков с ружьями. Каждое дуло было направлено Шарке в грудь.

Демоны, вся ее трепещущая мрачная рать с оскаленными пастями, собрались вокруг Хранительницы. Пусть стрелки были довольно далеко, ей бы хватило лишь нескольких быстрых шагов. Мстительная радость заставила Шарку улыбнуться, и увидевшие это стрелки содрогнулись.

«Да хоть еще тысячу пошлите! Десять тысяч! Дюжину кьенгаров! Разорвать, стереть в пыль, уничтожить…» Она слышала внутри себя Голос, невнятный, далекий, но не умолкающий ни на секунду. Однако тут стрелки расступились, пропуская вперед человека. Герцог Рейнар вышел вперед, левой рукой прижимая к себе Латерфольта, а правой держа у его горла кинжал.

Ведьма, которая уже собиралась было броситься на них, сияя знаменитым оскалом Свортека, застыла как вкопанная. Рейнар встряхнул Латерфольта, чтобы Шарке было видно, как хинн закашлялся и слабо попытался вырваться из хватки.

Шарка дернулась вперед.

– Нам надо подпустить ее ближе, – сказал Рейнар солдатам. – Иначе пули не достанут.

– Но тогда нам тоже конец, – ответил капитан стрелков, и по ряду его людей прокатился гул согласия.

Сиротки, прорвавшие жалкую оборону Козьего Града на стенах, уже хлынули в крепость, попадаясь во все расставленные Рейнаром ловушки, но все же часть их сумела добраться вслед за Шаркой до площади. Теперь с ними боролись защитники ратуши, но герцог ясно видел: у солдат мало шансов против фанатиков Хроуста. Все пошло коту под хвост! Одноглазый гетман, как в старые времена, умел делать из своих выблядков настоящие машины убийства, а королевским солдатам недоставало ни духа, ни причин драться до последней капли крови. «И все же, – думал Рейнар, глядя, как воодушевленная появлением Хроуста Шарка делает мелкие шаги ему навстречу в окружении демонов, – не все потеряно».

Он покрепче перехватил истекающего кровью Латерфольта и тоже двинулся вперед. Стрелки на мгновение замешкались, но все же сделали шаг навстречу псам тьмы и их хозяйке. Еще несколько локтей…

Глаза девчонки впились в него – совсем не такие, как у Мархедора и Дьорды, живые даже сквозь пелену ненависти.

«Не думай, Рейнар. Не сейчас…»

Один из демонов резко подался вперед. Рейнар надавил на кинжал так, что пленник захрипел, и выкрикнул:

– Если ты спустишь демонов, он сдохнет!

Демон втянулся в свору. Лицо девчонки превратилось в маску злобы.

«Как ты до этого докатился? Ты стал таким же ублюдком, как Златопыт, нет, хуже – как Ураган, державший в заложниках тощего мальчишку!»

Рейнар снова двинулся вперед вместе со своим отрядом. На сей раз ведьма не протестовала. Еще совсем немного, и…

Он не сразу понял, что заставило его заорать так громко, что стрелки растерянно опустили ружья. Левую руку снова пронзила неистовая боль, почти как в тот самый день. Ублюдок Латерфольт укусил его, вложив в это последние силы, и едва не добрался до вен. Рейнар невольно отбросил хинна от себя. Тот упал на землю и пополз на четвереньках. Стрелки нацелились на него.

– Нет! Не его! Убейте ее! – взревел Рейнар.

Тьма взметнулась перед Шаркой, как щит, пока воздух наполнялся громом от выстрелов и густым дымом. За неплотной завесой мрака, дымом и слезами Рейнар видел, как мечется нечеткий силуэт девчонки. Она успела отвернуться, но затем вздрогнула – один раз, второй, третий. Тьма задрожала и побледнела: большинство пуль так и не достигли цели, но, судя по судорогам ведьмы, несколько раз ее все же задело.

Пока стрелки перезаряжали ружья, Рейнар, вытягивая шею, пытался рассмотреть хоть что-то за завесой белого дыма. Шарка стояла к нему спиной, согнувшись и тяжело дыша. Затем медленно и как-то величественно повернулась, вытянув к нему правую руку. Ее веснушчатое лицо было покрыто кровью, но глаза горели, яркие, как глаза ее проклятых псов.

– Нет, – прошептал Рейнар, но было поздно.

Демоны взметнулись прямо из пустоты вокруг своей хозяйки, и черная волна со множеством горящих белых глаз полетела на стрелков.

Время замедлилось, но Свора, как грозовая туча, надвигалась так неумолимо, что Рейнар даже не попытался отступить. Сзади один за другим зазвенели вопли предсмертного ужаса; кто-то тщетно пытался стрелять в волну мрака. Рейнар ощутил кожей, как за его спиной самые быстрые из демонов уже вцепились в глотки стрелков, как крошечные капли чужой крови оседают на волосах…

И не было ничего, кроме этого замедленного кошмара, этой тьмы, медленно пожиравшей его. То, как он представлял себе умирание, оказалось чепухой. Жизнь со всеми ее горестями, потрясениями и редкими мгновениями счастья не пролетела перед его глазами. Никаких лиц любимых людей, никаких Эфолы, Тернорта, даже Морры; никакого света… Ничего, кроме тьмы…

Рейнар закрыл глаза и позволил себе опуститься на колени. Затылок приятно обдувал ветер. Мгновение перед тем, как бездонная пасть поглотила его, растянулось на вечность.

Сиротки собрались вокруг Шарки, у ног которой неподвижно лежал бледный Латерфольт. Она все уговаривала себя коснуться его и осмотреть, но тело не подчинялось, словно не было уверено, что сможет совладать с правдой.

Поэтому, словно оцепенев, Шарка просто пялилась на Рейнара. Герцог – то, что от него осталось, – все так же неподвижно сидел на коленях с опущенной головой в окружении трупов солдат. Его собственное тело никак не желало заваливаться наземь. Никто не решался приблизиться к нему и воронке. Разорванные, перекрученные, словно пропущенные через мясорубку останки – такая смерть казалась чудовищной даже для грифонов Редриха. И это единственное уцелевшее тело – что будет с ним? Разорвет ли его в клочья или развеет по ветру горстью праха? Что она с ним сделала?

– Латерф! – прогремел словно издалека рык Хроуста. Краем глаза Шарка увидела, как гетман опускается к телу егермейстера и подхватывает безвольную голову под затылок.

– Принц пал! – раздались горестные стоны, и Сиротки – мутные причитающие пятна – столпились вокруг Хроуста и Латерфольта.

– Не пал, черт вас дери! – надрывался Хроуст. – Чего встали? Лекаря! Живо!

– Мой гетман, – прошептала Шарка. Дрожащий палец указывал на Рейнара. Сиротки и даже Хроуст умолкли.

Голова Рейнара дернулась и медленно поднялась, открывая лицо без единой царапины. Взгляд мутных, но живых глаз пошарил по толпе и с недоумением остановился на Шарке.

Шарка и Морра стояли перед разрушенной стеной одного из домов, которые поглотило море. Хроуст разрешил Шарке уничтожить ее: толку от стены все равно не было. За баронессой и Хранительницей по-прежнему наблюдал Тарра, а вдали, на набережной, толпились дети и зеваки.

Шарка сосредоточилась, выставив руки перед лицом ладонями вперед, – и раскаленная волна с неистовой яростью ударилась о стену, раскрошив ее на мелкие кусочки. С набережной донеслись радостные вопли. Шарка обернулась и помахала зрителям, которых это привело в неописуемый восторг. Через парапет перемахнул человек и решительно направился к ним. Узнав Фубара, Шарка заулыбалась. Давно уже пора, черт побери, где его носило?

Тарра перегородил ему путь:

– Ну что, тебе все неймется?

Но Фубар упрямо рвался к Шарке и Морре, хоть егерь и удерживал его:

– Мне нужно поговорить с Хранительницей! Я хочу сопровождать ее на битву!

– Это не тебе решать! Да что не так с тобой, господи!

– Шарка, скажи ему! – взмолился Фубар. – Скажи егермейстеру! Я докажу свою верность Сироткам и тебе!

– Для тебя я – егермейстер! И я говорю, чтобы ты заткнулся!

Морра схватила Шарку за рукав, заставляя отвернуться от Тарры и Фубара, между которыми, как и было запланировано, началась перепалка, и вынудила посмотреть на себя.

– Не делай этого, не езди с ними, – быстро заговорила она, пока внимание Тарры было приковано к Фубару. – Хроуст втягивает тебя в войну, как Редрих втянул Свортека!

– Свортек сам этого хотел.

– Я говорю тебе, Шарка, – продолжала баронесса сквозь ругань мужчин. – Просто услышь меня…

– Нет. – Голос Шарки был тверд, как никогда раньше. – Пожалуйста, перестань. Я видела…

– Что ты видела? Очередной дурацкий сон?

Шарка упрямо смотрела на нее. Тарра пихнул Фубара в плечо, отгоняя прочь, и Морра не выдержала:

– Что ты можешь знать – ты, деревенщина, шлюха? Ты даже читать и писать не умеешь, откуда тебе знать, чего хотел Свортек?!

Злость отразилась на лице Шарки: наверное, давненько никто не напоминал ей о прошлом, которое подмяли под себя парады Хроуста и обожание таворцев. Вокруг зажглись в воздухе тусклые жемчужные глаза.

– Что, убьешь меня? – ехидно спросила Морра.

– Ты лежала в траве и плакала, глядя на мертвого птенца, – сказала вдруг Шарка. – Свортек сказал: «Оно и к лучшему, что твой ребенок умер». Это мне тоже приснилось?

– Как… Что… – Морра ошарашенно шлепала губами, не в силах собраться.

– Свортек сам отдал ему Нить. Латерф пообещал остановить войну, и обещание сдержал.

– Ложь! – Морра сорвалась на визг. – Свортек вернулся с головой Латерфольта, и на нем не было ни царапины!

– Я все это видела.

Шарка взвизгнула и отпрянула: Морра швырнула ей в лицо пригорошню песка. Баронесса не успела отдернуть собственную руку, не успела ни о чем подумать. Слова, которые она готовила, умерли, встретившись с невозмутимостью Шарки. Сзади раздался топот множества ног и ругань Тарры:

– Ах ты сука! Как ты смеешь!

– Ты ничего не знаешь! – заорала Морра так, что в ушах зазвенело. Шарка продрала забитые песком глаза. Тарра скрутил баронессу, заведя руки ей за спину, но она все еще боролась, пока вокруг собирались встревоженные таворцы. – Я делаю это для тебя, идиотка! Шарка!

Ее увели под улюлюканье толпы…

Морра встряхнула головой, прогоняя воспоминание, назойливо преследовавшее ее с самого начала битвы. Какой теперь толк ковыряться в прошлом? «Признай, Морра: ты не смогла. У тебя был последний шанс в тот день перед битвой, и он выскользнул у тебя из рук, как твоя свобода, как расположение Шарки, как много что еще…»

План Рейнара полетел к чертям, хотя поначалу все шло гладко. Герса перекрыла Хроусту путь в крепость, и войско растерянно столпилось под стеной. Немало времени им потребовалось, чтобы понять: герсу не сдвинуть с места, а Шарка слишком занята битвой, чтобы помочь Сироткам проникнуть внутрь.

Но затем раздался взрыв.

Тыл, в котором находилась Морра под надзором Кирша, дрогнул. В войске, собравшемся у разбитых ворот, тоже прокатилось волнение. На несколько мгновений замерло все, притихли даже беспокойные лошади. Звук отличался от того, с каким Дар Воздуха и Огня разрушал стены, ворота и другие преграды. В нем застыл оглушительный крик, зловещая нота которого разлилась над крепостью и медленно ушла в землю.

А затем в небо взмыло пятно – то был бронированный Такеш с всадником, который раскачивался в седле, удерживаясь лишь на ремнях. Изо всех сил напрягая зрение, Морра наконец рассмотрела: не Рейнар. Кто-то другой, закованный в черные латы, не такие, как у Шарки, без сознания или мертвый… В тот миг она осознала: план Рейнара провалился.

Не сказать, чтобы она знала его досконально. Фубар передал ей только самую суть в записочках, которые подкладывал в книги на уроках с Шаркой. Морра, забивая Шарке голову ерундой и удерживая ее от овладения полной мощью Дара, тоже передавала Фубару послания, которые далее попадали к Рейнару. Но Шарка, со своей тупой влюбленностью в Латерфольта, умудрилась раскрыть Дар сама, и Рейнару пришлось готовиться в спешке. Вглядываясь в крепость, словно стены могли стать невидимыми и открыть происходящее, Морра все лучше понимала: он не справился.

Все они не справились.

Впрочем, как обычно.

Хорошо хоть ее взяли на штурм. Хроуст рассудил, что будет полезно иметь Морру рядом на случай, если Шарка не совладает с Даром. Шарке об этом не сказали: после того случая на пляже их больше не оставляли наедине, чтобы не нервировать бедняжку. Почему же они не зовут ее? Может, нет никаких причин для тревоги?

К стенам уже приставили лестницы, и Сиротки начали проникать в крепость, не встречая сопротивления. Неужели Козий Град пал?

– Кирш! – Морра схватила его за руку. Болтливый Кирш уже несколько минут молча ерзал в седле: верный знак, что что-то пошло не так и для Сироток. – Там что-то происходит, отвези меня туда!

– Поприказывый мне тут, – отмахнулся он без особой твердости.

– Я не приказываю. Я лишь говорю, что Шарке, возможно, нужна помощь! Ты же видишь, что штурм пошел не по плану!

Кирш скривился, но в тот же миг со стороны крепости раздался протяжный, похожий на стон звук рога. Тыл встрепенулся. Последовали еще два коротких сигнала, и Морра нетерпеливо толкнула Кирша в плечо:

– Вези меня! Хроуст зовет!

На сей раз советник Хроуста не стал упрямиться: имя гетмана отогнало сомнения. Морру усадили в седло за ним, и Кирш погнал коня через поле к Козьему Граду. Пыль забивала нос и рот. Над крепостью уже нависла плотная черно-синяя туча, готовая пролиться дождем и смыть ужас боя. То и дело взгляд Морры против воли задерживался на трупах людей и лошадей. Хотя штурм первых ворот прошел именно так, как планировали Сиротки, все же немало всадников из конницы Латерфольта нашли здесь свой конец.

Поделом! У них было пять лет мира, и могло бы быть еще больше. Но они сами захотели этой войны и тем призвали свою смерть… Так Морра распаляла себя, чтобы задавить ужас злостью, но впервые за много лет старая уловка дала слабину.

Перед Киршем солдаты почтительно рассыпались в стороны. Морра взбиралась по лестнице как можно быстрее, ожидая запоздалой стрелы под ребра. Вдруг Сиротки уже выяснили, кто снабжал новостями Рейнара? Или королевские солдаты поджидают ее в засаде, потому что поверили, будто она все это время помогала Сироткам? А что, если Шарка погрузится в безумие, потеряет контроль и прикажет Своре разорвать ее на кусочки? Морра заторопилась так, что перестала попадать руками и ногами по перекладинам. Пути назад все равно не было: прямо за ней лез Кирш, а внизу у стены толпились полчища Сироток.

Наконец она перемахнула через крепостную стену и поняла, что все предыдущее было цветочками по сравнению с тем, что творилось внутри.

– Эти ублюдки устроили засаду! – комментировал Кирш. – Они опустили герсу… Хотя это даже не герса, у Козьего Града ее никогда в жизни не было! Опустили решетку, чтобы не дать нам въехать. А сами…

«А сами принялись расстреливать то, что осталось от отряда Латерфольта», – поняла Морра, спускаясь со стены во двор между первыми и вторыми воротами. Множество егерей и хиннов, утыканных стрелами, лежали здесь в одной безобразной куче. Среди мертвых Морра заметила Якуба, который на пути в Тавор менял ей повязки на ранах, а в Таворе был ее тюремщиком… Дальше, за коридором, что вел внутрь крепости, смерть поменяла почерк на более знакомый. Разорванные тела защитников, которых не спасли ни кольчуги, ни шлемы, провожали Морру пустыми взглядами. Сильный приступ тошноты сжал горло. Предгрозовая духота, вонь крови и застывший в теле ужас заставили Морру согнуться пополам и как можно скорее броситься прочь из коридора, на свет, на простор, подальше от этой тьмы…

Но и на плацу она не нашла облегчения. Пусть Сиротки уже растаскивали тела по краям площадки, все равно тут и там растеклись лужи крови, а куски растерзанных тел зияли, словно раны самой земли. У одного из них собралась целая толпа. Люди выглядели встревоженными и не решались подойти ближе. У Морры перехватило дыхание от страшной догадки, и она бросилась туда на слабых ногах, пока Кирш пытался сообразить, где находятся Хроуст и Шарка.

– Тебе сюда нельзя, – неуверенно возмутились Сиротки, пытаясь отогнать Морру, но баронесса проворно проскользнула к телу и застыла перед ним, не дыша.

Значит, она была права… Фубар не решился назвать в записках имена тех, кто получил Трофей Свортека. Но она-то знала, кому в Гильдии Редрих доверял больше всего и кого мог выбрать для чудовищного ритуала, который сам Свортек столько раз высмеивал.

Морра рухнула на колени перед останками, смятыми в груде черного металла.

«Мархедор, Мархедор… Ты к нему неровно дышишь, что ли?»

Нет, она не была в него влюблена. Но Мархедор проделал огромный путь, чтобы приблизиться к ее сердцу и занять там хотя бы место друга. Сдержанный, прозорливый, уважаемый за свой ум даже Свортеком (немыслимо!), теперь он никогда больше не обсудит с ней свои безумные теории и не расскажет очередную историю, почерпнутую из старинных книг, которые он любил сильнее всех в Гильдии, а то и в целом королевстве. Лицо его было изуродовано, но не разрушительной силой Дара. Серое, покрытое черными сосудами, с глазами, вылезшими из орбит, – так выглядело лицо ее единственного друга, с которым она не успела и словечком перекинуться перед этой чертовой миссией…

Рыдания застряли в груди. Морра лишь чувствовала, как дергаются, словно не принадлежа ей, плечи, тревожа свежий шрам от стрелы.

– Баронесса! – прогремел нетерпеливо Кирш. Должно быть, он уже долго не мог ее дозваться. – Идем, нас ждет Хроуст!

«Да идите вы все в пекло со своим Хроустом!» – упрямо повторяла она про себя как молитву, но вслух не вымолвила ни слова. Кирш взял ее под локоть, поставил на ноги и отвел от тела. Она успела поймать его брезгливый взгляд при виде останков магистра:

– Вот что делает ваш великий король с собственными людьми ради своего вонючего трона. Превращает в живых мертвецов!

– Значит, у него есть еще кьенгары? Хранительница Шарка – не последняя? – прозвучал откуда-то из толпы Сироток логичный вопрос – и все взгляды метнулись к Морре.

Но та уже не могла ничего ответить: ее губы и плечи вздрагивали все сильнее и чаще. Мархедор, Мархедор…

Кирш рассерженно цыкнул:

– Это мы еще узнаем. Пойдем, Морра, скорее!

Он буквально тащил ее за собой через крепость, пока сама Морра пыталась отогнать тошноту и страшное лицо мертвого друга, стоявшее перед глазами. С каждым шагом Сироток вокруг становилось все больше. Кирш вывел ее на площадь у нарядно украшенного здания со статуями и колоннами – должно быть, здесь был городской совет. На несколько мгновений он застыл, глядя в сторону воронки в центре площади, откуда Сиротки убирали очередных жертв Шарки.

Шарка… Сознание понемногу возвращалось к Морре. Она позже оплачет Мархедора так, как полагается. Если Рейнар пал, то ей самой и, возможно, несчастному Фубару грозит смертельная опасность. Скорее всего, Кирш ведет ее не на помощь Шарке (как она может помочь Хранительнице Дара, которая разнесла целую крепость?), а на казнь.

У входа в ратушу она повисла на руке Кирша:

– Постой! Я все объясню!

– Морра! – Грубый рывок поставил ее обратно на ноги. Кирш схватил ее за шкирку, как разбаловавшегося хорька, и потянул к дверям. – Приди в себя, мать твою…

– Морра!

Голос Хроуста невозможно было спутать ни с чьим другим. Он ударил, как гром, а следом и настоящий гром расколол свинцовое небо, и Морра оказалась перед гетманом.

Безоружный, но грозный, явно боровшийся с гневом Хроуст увлек Морру за собой в глубь темного зала, заполненного самыми близкими его полководцами. Кирш бросился к предводителю с расспросами, но Хроуст заткнул его, и Кирш понесся к другим: Петличу, Бабешу и тем, чьих имен она не знала. Если бы ее хотели казнить, вряд ли отпустили бы так просто… Тем не менее Хроуст пристально следил за ней и поторапливал. «Соберись! – велела она себе. – Если они ни о чем не догадываются, то самое глупое, что ты можешь сделать, – это поддаться страху и выдать себя с потрохами».

Она прошла за Хроустом в дальний конец зала, где под витражами, раскрашивающими последние лучи солнца в цветные пятна, лежали два тела. Каждый шаг отдавался в груди сильным, болезненным ударом. Неужели… Шарка…

Но первым она увидела Латерфольта, голого по пояс и залитого кровью по самый подбородок. Несчастный ублюдок не шевелился, но был еще жив, судя по тому, как над его боком хлопотали лекари, пытаясь зашить кровоточащую колотую рану. Впервые Морра увидела его не несущимся, не хохочущим, не орущим во всю глотку, а неподвижным и серьезным. Что бы она ни испытывала к брехливому хинну, мерзкий коготок жалости впился в сердце.

– Он выживет? – спросила она у Хроуста.

– Выживет! – громко ответил тот, чтобы все слышали. – Это же Латерф, он всегда выживает! Но ты должна помочь ему.

– Как?

От внезапной догадки перехватило дыхание: «Неужели он как-то прознал о Бликсе и думает, что я, ее внучка, могу нечто подобное?»

Хроуст указал на второе одеяло. Там лежала Шарка. Доспеха, в котором она шла в бой, теперь не было, и на платье алели тут и там мелкие пятна крови, расползаясь по серой ткани. Морра кинулась перед Шаркой на колени, грубо оттолкнув лекаря.

– Верни ее! – басил Хроуст у нее над ухом. – Она потеряла сознание после боя и не приходила в себя. Вряд ли из-за ран. Он отдал приказ стрелять слишком далеко, и мощности ружей не хватило, чтобы ее убить.

– Кто – «он»? – спросила Морра, хотя уже знала ответ.

– Твоя бывшая игрушка.

Что-то заставило ее обернуться: наверное, она хотела увидеть, с каким лицом Хроуст это произнес. Но вместо этого ее взгляд упал на конвой, который вел к выходу высокого пленника. Тот обернулся, словно что-то почувствовав. Он всегда чувствовал, даже когда между ними все закончилось. Всегда знал, когда обернуться.

Рейнар, невредимый, хоть и в камзоле, пропитанном кровью, не казался ни рассерженным, ни отчаявшимся, даром что руки за спиной были стянуты цепями, а на шею ему накинули ошейник, чтобы вести, как бешеное животное. Серый, усталый, с гримасой мрачного недоумения… Какой-то особо смелый конвоир ударил его по затылку, заставив отвернуться от Морры. Поводок натянулся, вынуждая ускорить шаг, и Рейнара вывели из здания ратуши.

– Его казнят?

– Верни Шарку. Это все, о чем ты сейчас должна думать!

Морра тупо уставилась на лекаря, который все пытался привести Шарку в чувство: подносил к носу пучки трав, брызгал водой из ковша, шлепал ладонями по щекам. Но лицо девушки оставалось расслабленным, словно она глубоко и сладко спала. От ярости Свортека в нем ничего не осталось, а может, ее не было видно, пока глаза закрыты. Маленькая шлюха из захолустья, изнасилованная, опозоренная, никому не нужная – а теперь самая вожделенная добыча для самого кровожадного монстра Бракадии, для самого жестокого короля и для нее самой, Морры, которой еще недавно никто, кроме Свортека, не был интересен…

Она низко склонилась над Шаркой, словно хотела рассмотреть каждую ее веснушку. Лекарь отполз, повинуясь приказу Хроуста. Гетман и Сиротки столпились вокруг в напряженном молчании. Снаружи уже бушевала буря.

– Шарка, – нежно позвала Морра, стараясь держать в голове то чувство, какое возникло, когда она впервые увидела девчонку во дворике лесного приюта. Тогда Шарка была пьяна и пыталась водкой заглушить воспоминания о том, как разбудила в себе великую тьму. Теперь Морра взывала к той жалости, которую испытала при виде ее растерянных глаз, к отвращению к самой себе, когда на поле перед замком она притворялась заложницей, а Шарка разрывалась между ней и братом…

– Шарка, – крупная слеза неожиданно сорвалась с ресниц и упала на губы девушки. – Прошу, проснись. Это я, Тлапка!

При звуке этого имени кто-то из Сироток раздраженно фыркнул. Но Морра пропустила шепотки мимо ушей: пусть думают что хотят.

– Шарка! – Девушка по-прежнему не отзывалась, и Морра решилась на глупость, о которой думала все это время, но сдерживалась, как не сдерживалась ни перед чем в своей жизни: – Свортек!

В шуме ливня и негромко рокочущего грома утонул удивленный вздох Сироток. Морра не видела Хроуста, но почувствовала, как он приблизился. Рыжие ресницы Шарки дрогнули. Морра склонилась к самому ее уху:

– Я знаю, что ты еще там. Ты нужен мне! Без тебя я ничего, ничего не могу сделать и ничего не понимаю…

Тень Хроуста назойливо маячила рядом, ловя каждое слово.

– Проснись, Свортек, скажи свое слово! Умоляю! Ты же не мог бросить меня. Я знаю, ты еще там…

– Морра.

Дыхание Шарки обдало жаром ее щеку. Морра отстранилась, едва не столкнувшись с головой Хроуста. Шарка смотрела на нее мутно и сонно, без всякой мысли. Но голос, которым она произнесла ее имя – это протяжное «о» и рокочущие «р», низкий, утробный звук на одном выдохе, – не принадлежал Шарке. Так говорил только он… Слов у Морры больше не осталось, ничего не осталось, кроме растерянности, – и она позволила Хроусту, Киршу и лекарям влезть между ней, девчонкой и кьенгаром, заточенным в ее теле.

С тупым онемением баронесса наблюдала, как Шарка приходит в себя и морщится от боли. Лекари держали ее руки, чтобы она не тревожила раны, но Шарка поборола их, закатала рукав, на котором расплылось алое пятно, и продемонстрировала Сироткам кружок новой, свежей кожи: рану, из которой совсем недавно вытащили пулю.

О том, как легко на Шарке заживают раны, Морра старалась все это время не думать. У Свортека тоже был Дар Исцеления, слабый, работающий только на нем самом. Вряд ли он имел хоть какое-нибудь отношение к Бликсе – та исцеляла других людей. Свортек не исцелял никого – только калечил.

– Латерф!

Шарка отталкивала от себя всех, даже Хроуста: ее вниманием завладел умирающий Латерфольт.

– Он мертв?! – то ли кричала, то ли спрашивала она, срываясь на визг.

– Нет! – вмешался Хроуст, присаживаясь рядом с Латерфольтом с другой стороны. – Он сильный. Он выкарабкается!

Его слова не убедили Шарку, которая, до потешного выпучив глаза, пялилась на рану в боку, под ребрами. Ее наскоро, грубо зашили, но кровь продолжала сочиться из-под швов. Белый, теперь уже явственно похожий на бракадийца Латерфольт не подавал признаков жизни.

– Латерф, – шептала Шарка на ухо егермейстеру тихо и нежно, совсем как несколько мгновений назад Морра шептала ей. На саму Морру она не бросила и взгляда, и почему-то это больно кольнуло. – Вилем…

Хорошо, что Свортек не умел исцелять. Теперь Латерфольт сдохнет, как должен был еще пять лет назад, когда обманул все королевство! Одной проблемой меньше… Об этом думала Морра, чувствуя, как дурацкий коготь впивается в сердце все глубже, и потому уговаривала себя все яростнее: «Поделом тебе, пиздоглазый! Сдохни! Хорошо, что Дар ушел, пусть и с Бликсой, но – хорошо. И у Шарки его нет. И ты сдохнешь…»

Рука Шарки легла прямо на рану, пока другой она гладила щеку и спутанные волосы хинна. Телячьи нежности! Чертов лисеныш допрыгался! Молодец, Рейнар, хоть что-то ты сумел… Не стесняясь никого, Шарка принялась покрывать поцелуями закрытые глаза и синеющие губы Латерфольта. Боги, что сказал бы Свортек, увидев это? Если он все еще там, внутри Шарки, как же он, должно быть, воет от отвращения!

Неожиданно Кирш вскрикнул, указывая на Латерфольта пальцем. Морра проследила за ним взглядом. Все ее мысли развеялись, в голове затих гадкий злорадный голосок. Под рукой Шарки на ране засветился тусклый, но с каждой секундой крепнущий синеватый огонь. Свечение лизало кожу Латерфольта, но не обжигало ее. Острые лучи рождались в ладони Шарки, которую она все сильнее вжимала в рану, и исчезали в ней.

Сиротки разволновались. Кирш как заведенный ходил вокруг, остальные возбужденно перешептывались. На лице Хроуста застыла слабая улыбка, пока он не отрываясь наблюдал за пламенем под рукой Шарки.

В лицо хинна бросилась кровь. Шарка, не прекращавшая ласкать и целовать его, наверное, даже не видела, что все это время происходило с ее рукой.

– Вилем! Не уходи, не уходи!

По телу егермейстера прошла судорога, и раскосые глаза распахнулись. Латерфольт сделал глубокий вдох, выдохнул, снова вздохнул – на сей раз судорожно и нервно, словно вспоминал, как дышать, – и прохрипел:

– Вот же… мразь…

Морра всхлипнула – один раз, второй, пока всхлипы не слились в протяжный вой. Голос Хроуста, визги Шарки, гром – ничто не могло сравниться с этим диким воплем. Она забилась на полу, впиваясь ногтями в плечи, в волосы, пока крик выходил из ее тела, не желая заканчиваться. Она не видела лиц, не знала, бросился ли к ней кто-то, чтобы заткнуть, и просто выла, пока вой не перешел в слабый плач.

Он не мог этого сделать!

Он не мог так с ней поступить!

Свортек…

– Успокойте ее! Дайте ей травяной настой! – прокричал Хроуст, когда Морра перестала выть. Лекарь подошел к девушке с флягой, Кирш схватил за локти. Хроуст сердито потер переносицу: кажется, его собственное терпение было на исходе. – Что с ней стряслось?

– Да просто она баба, – проворчал Кирш. – Бабам не место на поле боя! Ее всю дорогу подмывало удариться в слезы.

Латерфольт не без труда принял сидячее положение. Его дыхание по-прежнему было судорожным, взгляд блуждал, не в силах на чем-либо остановиться. Он не обращал внимания ни на Шарку, которая бережно поддерживала его спину, боясь, что он снова лишится сознания, ни на Хроуста; казалось, хинн все еще переживает отбушевавшую битву.

Хроуст обернулся к Шарке, встревоженно хмурясь:

– Он придет в себя?

– Я… я не знаю… – Шарка и сама задавала себе этот вопрос с тех пор, как до нее дошло: она открыла новую грань Дара, о которой не имела ни малейшего представления. Что, если это совсем не исцеление? – Я даже не знаю, как это вышло…

– Я в порядке, Ян, – сказал вдруг Латерфольт, ни на кого не глядя. – Просто… Не трогайте меня.

Он откинулся на спину. Шарка бросила вопросительный взгляд на Хроуста, но тот уже снова повернулся к Морре. Киршу удалось скрутить ее и влить в рот несколько глотков успокаивающего настоя. Теперь обессиленная Морра лишь всхлипывала и икала.

– Кажется, сегодня день Даров и кьенгаров, о которых мы ни сном ни духом не ведали! – Он обратился к Морре, но та по-прежнему смотрела сквозь него: – Почему ты не рассказала, что у Редриха есть еще кьенгары? Если, как ты говоришь, тебе плевать на короля…

– Их не было, – ответила баронесса. – Мархедор раньше не был кьенгаром.

Гетман скривился: объяснение его не убедило.

– А герцог Митровиц?

– Что герцог Митровиц?

– На него не подействовал Дар Шарки. Только поэтому он выжил. Значит, он кьенгар. Об этом ты тоже не знала?

Даже сквозь дурман настоя Морра выпучилась на Хроуста в недоумении.

– Ты же была его любовницей, это знает все королевство. Что, никогда не замечала, что он тоже кьенгар? И твой второй любовник тебе об этом не говорил?

– Он не… – Морра выглядела растерянной: даже она вряд ли сумела бы сыграть такое искреннее изумление.

Хроуст сощурился, но, наверное, решил, что раз Морра не готова расколоться, давить на нее нет смысла.

– Хорошо, к черту герцога! Тогда почему ты утаила, что у Свортека был Дар Исцеления? Ты хоть представляешь, какую ценность он имеет?

– Представляю ли я? – Морра визгливо захихикала. Шарка отвела взгляд, будто смотрела на что-то постыдное. Ей еще не приходилось видеть баронессу такой безумной.

– Я доверял тебе, Морра, хотя ты самый близкий Редриху человек из всех, кого я знаю, – продолжал Хроуст тоном беззлобным, даже не строгим, но полным разочарования. – Я подпустил тебя к Хранительнице. Я дал тебе шанс стать свободной гражданкой Тавора…

– Клянусь всем, что у меня есть, мой гетман, я не знала!

– Как же, ты не знала! – подал голос Латерфольт, снова усаживаясь. Взгляд его обрел твердость и уже не блуждал. Таким гневным, с оскалом на лице, перепачканным засохшей кровью, Шарка его еще не видела. – Не знала, что твой подкаблучник приперся сюда на своем чертовом грифоне в компании дружков из Гильдии! Не знала, что Свортек, твой хозяин, обладает самым ценным из Даров! Среди нас есть предатель, и будь я проклят, если это не ты!

Он встал, стиснув зубы от боли, и заковылял прочь из зала. Кирш кинулся было к нему, но стоило ему приблизиться, как Латерфольт хрипло закричал:

– Не трогать меня!

– Только не наделай глупостей, Латерф, – негромко сказал Хроуст ему в спину. Латерфольт даже не обернулся. Полуголый и окровавленный, он вышел из здания под проливной дождь.

Шарка растерянно сидела на одеяле, не зная, что делать. В голове от усталости все гудело, металось множество отрывистых видений, и, кажется, снова были какие-то воспоминания Свортека, но сил думать не было. Хроуст распорядился увести Морру; без ее плача в зале повисло зловещее молчание, нарушаемое лишь стуком дождя по крыше. Хроуст протянул Шарке руку:

– Шарка, дочка…

Она неуклюже поднялась, оказавшись на одном уровне с его глазом.

– Я еще никогда не встречал героя, подобного тебе.

Так же как в тот день, когда Хроуст и его войско вернулись в Тавор, он встал перед ней на колено и склонил голову. Сиротки последовали его примеру, вскинув в воздух согнутые пальцы, и негромко, но стройно проскандировали:

– Здар, Шарка!

От их голосов по телу Шарки пробежала дрожь. Все казалось далеким, словно происходило с кем-то другим. Хроуст поднялся.

– От лица всех нас, что не вышли бы живыми без твоего подвига, благодарю и преклоняюсь пред тобой. Ты – сердце свободной Бракадии! А теперь, умоляю, помоги моим Детям!

– Что?

Шарка не сразу поняла, что он намекает на Дар. Она еще не успела привыкнуть к мысли, что обладает не только разрушительной силой. Опустив голову, чтобы спрятаться от взгляда Хроуста, она уставилась на свои ладони, покрытые бурой пылью, – руки, которые сегодня отняли столько жизней, но могли спасти не меньше.

Наконец она кивнула, и Хроуст взял ее под локоть:

– Я буду с тобой и помогу, сколько требуется.

Они исцеляли раненых до самой ночи. Хроуст, как и обещал, всюду следовал за ней, приносил воду и еду и отвлекался лишь на сообщения и вопросы военачальников, которые перемещали военный лагерь в Козий Град. Оставшиеся в живых защитники крепости и местное население сдались без боя. Хотя штурм прошел не так, как планировали Сиротки, добиться своего им все же удалось: теперь Бракадия знала, что Ян Хроуст и его войско восстали из мертвых. В своей первой битве они сокрушили не кого-нибудь, а самого герцога Митровиц и вора, похитившего Дар! А чтобы все знали, что они – не кучка отщепенцев, последний настоящий кьенгар встал под их знамя.

Впрочем, до самого кьенгара – Шарки – это не доходило. От усталости у нее кружилась голова, от запаха крови мутило, от стонов раненых и умирающих звенело в ушах. Она ходила от тела к телу, прикладывая к ранам светящиеся ладони, и все лица перед ней сливались в единое лицо непокорной Бракадии: с выбитыми зубами и глазами, с переломанными скулами и носами, с волосами, вывалявшимися в пыли и грязи. Та часть Шарки, что отвечала за чувства, словно умерла, оставив ее в онемении. Еще семьдесят, еще пятьдесят, еще… Казалось, раненых не становится меньше, а к новому Дару еще предстояло привыкнуть. Великих чудес он не творил: отрубленные конечности не выращивал, кости сращивал неумело и даже раны сшивал долго и ненадежно.

Наконец Хроуст решил, что на сегодня достаточно, и привел ее в дом кастеляна, откуда самого управляющего замком уже перевели в темницу. Шарке отдали лучшие покои, в которых ее ждали горячая ванна, новая одежда и нагретая постель.

– Благодарю тебя, дочка, – Хроуст не уставал это повторять. Хотя гетман всех называл «сынками» и «дочками», выросшую без отца Шарку это странно волновало. Хроуст все не уходил, пристально всматриваясь в ее лицо, и наконец произнес: – Я знаю, что ты устала, но должен спросить. Ты действительно не хотела оставить герцога Рейнара в живых?

– Нет. – Она ждала этого вопроса весь день, читала его в лицах Сироток, чувствовала, что гнев егермейстера связан именно с ним, и поэтому ответила как можно тверже: – Я хотела разорвать его на части! Он ведь чуть не убил Вилема, и столько наших из-за него погибло…

– Конечно, – нетерпеливо ответил гетман, – но, может, вмешался Свортек?

Ее бесило, как часто Свортека упоминают, словно они одно целое.

– Не знаю, что во мне осталось от него. Но я хотела убить герцога, мой гетман! Я бросила на него все силы, но…

– Хорошо, хорошо, – Хроуст позволил себе по-отечески мягкую улыбку, но Шарку она не убедила.

– Мой гетман, клянусь, я старалась изо всех сил!

– У меня и в мыслях не было тебя винить. Скажу тебе по секрету, – Хроуст заговорщицки подмигнул, – все вышло даже лучше, чем я предполагал. Хорошо, что ты не убила его. Я даже не ожидал такого очередного подарка от богов…

Сил на то, чтобы раздумывать о его странных словах, у Шарки не осталось, и она лишь молча склонила голову. Хроуст пожелал ей спокойной ночи и захромал прочь. Но Шарка, дождавшись, пока его шаги стихнут, выскользнула из комнаты и отправилась во двор, где еще по пути заприметила одинокую фигуру.

Латерфольт все еще был там: лежал прямо в сырой после дождя траве, уставившись в небо. Он смыл с себя кровь, но даже не поменял одежды и набросил плащ прямо на голое тело. Страшный оскал, с которым он покинул здание ратуши, сменился на лице печалью – еще одним выражением, которое Шарке было незнакомо.

Впрочем, нет. С тем же выражением маленький Вилем качал на коленях мертвого отца, умоляя его проснуться… Когда Шарка подошла достаточно близко, Латерфольт лениво поднялся, словно заметил ее давно, но надеялся, что она решит его не трогать.

– Ты спасла меня сегодня. Благодарю тебя.

Латерфольт, как прежде Хроуст, встал на одно колено и склонил перед ней голову. Испуганная его тусклым голосом и холодной благодарностью, Шарка тоже присела, чтобы оказаться с ним на одном уровне:

– Вилем…

– Не называй меня так.

Она осеклась, поднялась и отвела взгляд. Резкость его тона ранила ее, кажется, сильнее, чем ружья утром. В глазах защипало, и Шарка развернулась, чтобы уйти, но Латерфольт схватил ее за локоть и заставил посмотреть себе в лицо – осунувшееся, обрамленное сбившимися в колтуны волосами.

– Прости меня! Я просто… я… – бормотал он, жуя губы и не находя слов, за которыми обычно в карман не лез. – Потерпел полный провал! Я слишком привык к миру. Поставил тебя под угрозу. Потерял своих людей… Ничтожество…

– Вилем…

– Не называй меня так!

Крик повис над пустынным двором; дежурившие на стенах Сиротки обернулись к ним. Шарка отпрянула, а Латерфольт закрыл лицо ладонями и, шатаясь, отошел.

– Прости, я не могу сейчас, – услышала она его невнятное бормотание. – Я ничего не могу…

Он не пришел ночью, не появился утром, и в течение следующего дня никто его не видел. Хроуст, который снова отправился с Шаркой помогать раненым, заверил ее, что Латерфольту нужно время, но в его голосе прозвучало сильное недовольство.

– Он потерял многих своих людей, – робко возразила Шарка, когда они подходили к зданию ратуши, которое теперь служило госпиталем.

– Так случалось и раньше. Сейчас он нужен мне и тебе живым. – Хроуст помолчал, пока раненые приветствовали его и Шарку боевыми кличами. – Если Латерфольту нужно время, я готов его дать. Но только потому, что он это он!

Ночь не принесла Шарке облегчения. Она быстро провалилась в сон, но там ее преследовали призраки битвы. Кроме солдат, захлебывающихся предсмертными воплями, была там и Тальда, чьи останки Дар и Трофей разметали по плацу. Затем Шарка снова смотрела, как наступают на нее кьенгары-воры, изуродованные Даром чудовища, о которых она раньше ни сном ни духом не ведала, хотя Морра их упоминала… А что до самой Морры, то ее плач, словно она тоже потеряла в бою кого-то из близких, до сих пор звенел в ушах Шарки. Кирш рассказал, что при виде убитого Мархедора обычно хладнокровная баронесса начала вести себя странно. То, как Шарка обнаружила новый Дар и исцелила им Латерфольта, добило Морру окончательно. Но почему?

Множество вопросов терзали усталый разум Шарки, пока она лечила все новые раны, пропуская мимо ушей приветствия и восхваления солдат. Тут очень кстати пришелся Хроуст: он как настоящий отец без устали утешал, разделял скорбь и гнев и уверял, что грифонам воздастся. «Это только начало, – говорил он, – они еще пожалеют!»

– Шарка! – позвали ее знакомым голосом, пока она держала руки над пулевым ранением на ноге солдата. Подняв голову, Шарка увидела яркие синие глаза.

– Фубар! – она улыбнулась впервые за два дня. – Я думала, ты погиб! Исчез ни с того ни с сего!

– Они меня подстрелили, сволочи.

А еще выбили несколько зубов, рассекли бровь и ударом содрали с щеки кожу до самого мяса… И все же ему повезло больше, чем многим другим.

– Прости, что не смог тебе помочь.

– Ты – тот самый Фубар, которого баронесса привезла из Тхоршицы? – перебил Хроуст, рассматривая мечника.

– Да, – Фубар стыдливо спрятал глаза, как всегда, когда кто-то из таворцев напоминал о его истории. – Но я готов и дальше доказывать свою верность Сироткам, мой гетман!

– Ты легко отделался. Пусть боги будут милосердны к тебе и далее.

Фубар отдал честь сердцем.

– Скажите, – спросил он, запинаясь от волнения и не поднимая головы, – этот человек, который едва не убил Латерфольта… Грифоний всадник… Он мертв?

Шарка вопросительно посмотрела на Хроуста. Тот подергал себя за ус, раздумывая. Солдаты вокруг и свита Хроуста тоже навострили уши.

– Нет, не мертв, – ответил наконец гетман. – Он ожидает суда, который определит его судьбу. Впрочем, у нее не очень много вариантов.

Под рукой Шарки Фубар нервно дернулся, шипя от боли, пока Дар сшивал его плоть.

– Надеюсь, вы… выберете ему… достойное наказание! – процедил он сквозь выбитые зубы, и Сиротки одобрительно закивали.

Суд состоялся спустя пять дней после штурма. За это время Козий Град превратился в полноценный военный лагерь, где разместилась армия Сироток. Весть о том, что великий Ян Хроуст и его воины-освободители за каких-то пару часов взяли твердыню, которую оборонял сам герцог Митровиц, распространялась все дальше, и к крепости стекались крестьяне, бродяги, разбойники – невеликое воинство, но полное надежды, которая не угасла даже за те пять лет, что Хроуст считался мертвым. Сиротки рассылали письма по городам и деревням, отправляли по всей Бракадии гонцов с известием о чуде: королевство будет свободно! Пришло время отомстить за Тартина Хойю и всех, кто встал на его защиту. Страна сбросит с себя стервятника Редриха, и никто не остановит восставшего из мертвых Хроуста – потому что Свортек, цепной дракон короля, сгинул, а его сила наконец принадлежит человеку из народа. Новая Хранительница Дара на собственной шкуре ощутила жестокость короны и потому без страха и сомнения готова идти в бой за всех несчастных и обездоленных.

Шарка думала, что привыкла к обожанию и почитанию за время жизни в Таворе. Но теперь, когда она еще и исцелила всех пострадавших в бойне, любовь народа превратилась в удушающее преклонение. Перед ней расшибали лбы и рыдали в экстазе; к ней носили детей на благословение и приводили сирых и убогих, чтобы она избавила их от немощи. Хроуст, впрочем, быстро догадался, что ни к чему хорошему это не приведет, заметив, что под конец дня Шарка валится с ног от усталости. Гетман заверил людей, что время исцеления для каждого еще придет, а пока нужно сосредоточиться на том, чтобы сорвать гнилую корку с ран, покрывающих Бракадию.

Пока самого Редриха под рукой не было, следовало разобраться с его вернейшим слугой. Суд проходил в церемониальном зале ратуши. Все убранство уже растащили, и теперь это был темный голый зал, в котором вокруг железного кресла с ремнями расставили стулья для Хроуста и его приближенных. Хроуст распорядился провести суд в строжайшей тайне от народа. Солдатам-очевидцам было сказано, что на Рейнара у Шарки просто не хватило сил, а тем, кто слышал разговор с Моррой, приказали помалкивать.

На суде присутствовал сам Хроуст, семеро его гетманов – Кирш, Бабеш, Петлич и другие, – а также Шарка и Латерфольт. Егермейстер занял место по правую руку от Шарки. Он постепенно приходил в себя: уже помогал военному лагерю, но говорил мало и резко и больше не смеялся и не шутил, как прежде. Свободные от забот минуты он проводил в одиночестве на стенах, где нашли смерть его товарищи, и на поле, где развеяли по хиннским традициям прах его всадников. В комнату, отведенную ему и Шарке, он не зашел ни разу, а с Шаркой, как и со всеми остальными, говорил лишь по делу. Сейчас он сидел прямой как стрела, с крепко сжатыми кулаками, всем существом ожидая появления заклятого врага.

Рейнара привели на поводке, с руками, крепко стянутыми веревками, и завязанными глазами. Герцог прошел к креслу, ведомый конвоем. При его появлении нетерпеливо заерзали все, кроме Хроуста и Латерфольта; последний подался корпусом вперед, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься к пленнику.

Подсудимого усадили в кресло. Веревки сняли, почему-то оставив руки свободными, зато шею и голени приковали к железным ножкам и спинке. Один из конвоиров, насмешливо ухмыляясь, водрузил рядом грязное знамя Митровиц с крылатым псом в латах на желтом поле.

– Снимите повязку, – велел Хроуст. – Если бы у него был разрушительный Дар, он бы давно им воспользовался.

Конвоиры неуверенно приблизились к Рейнару, и один из них, самый храбрый, стянул повязку резким движением, словно боясь обжечься. Рейнар помотал головой, насколько позволяли ремни на шее, и поморгал, привыкая к свету. Выглядел он жалко, хуже, чем перед пастями теней, несмотря на то, что его вымыли и дали чистую одежду. Исхудавший, словно его не кормили все это время, он обвел мутным взглядом собравшихся перед ним врагов: равнодушно посмотрел на Хроуста, хмыкнул при виде Латерфольта и наконец уставился прямо в глаза Шарке. Она вынесла его взгляд спокойно: в нем не было ненависти или презрения, хотя именно этот человек пять дней назад собирался ее похитить, а потом убить. Болезненная усталость, почти равнодушие… Рейнар отвел взгляд и уставился в пол.

– Герцог Рейнар из рода Митровиц, сын Хладра, – Хроуст с булавой на коленях сидел напротив. – Ответь на мои вопросы, и, возможно, участь твоя будет не так ужасна…

– Да чего с ним разговаривать! – перебил Латерфольт, вскакивая на ноги. Кирш и Петлич вскочили за ним. – Он ничего не расскажет. Мы теряем время! Этот человек убил шесть сотен наших братьев и сестер, не считая тех, что в прошлом…

– Латерф, сядь.

Тяжелый голос Хроуста заполнил зал, как вода наполняет сосуд. Латерфольт медленно опустился на стул. Шарка почти слышала, как яростно колотится его сердце.

– Я отвечу, – сказал Рейнар и поднял голову.

– Трус! – прошипел Кирш, усаживаясь.

– Предатель! – добавил Петлич.

– Я сказал молчать! – взревел Хроуст, и Сиротки наконец умолкли. – Скажи, герцог Митровиц, откуда у вас кьенгары? Свортек был не единственным?

– Нет. У нас еще много кьенгаров, я сам точно не знаю сколько. Свортек передал часть Дара задолго до смерти, но Гильдия сохранила это в секрете.

Хроуст нахмурился. Сиротки пришли в волнение, но, опасаясь гнева предводителя, удержались от комментариев.

– Откуда ты узнал о штурме? Среди нас есть лазутчик?

– Был.

– Морра?

– Морра здесь ни при чем. – Рейнар заговорил громче: – Она никогда не любила его величество и не предана ему. Она следовала за ведьмой, потому что думала, что в ней осталась часть Свортека, но никакого отношения к штурму она не имеет. Не трогайте ее.

– Тогда кто?

– Мархедор. Кьенгар, которого вы убили. У него был Дар невидимости, он проник в Тавор и все это время разведывал ваши планы.

– Но в Тавор невозможно попасть просто так!

– Ну, у него был еще Дар зрения, или как там оно называется. Я не знаю этих магических штучек…

– Он же издевается над нами! – снова вскричал Латерфольт, и на сей раз Хроуст не стал его останавливать. – Каждое его слово – ложь! Нет никакого Дара невидимости и зрения! Ты же сам это знаешь, Ян!

– О Даре исцеления мы тоже раньше не слышали, – возразил Кирш.

– Мать твою, Кирш, ты что, совсем тупой?

Хроуст молчал.

– Позволь мне, Ян, – продолжал Латерфольт, задыхаясь, – просто позволь мне! Я вырву из его поганой глотки все, что захочешь, а потом сделаю так, чтобы эта мразь подыхала как можно дольше и мучительнее! Пусть его ублюдки смотрят, как он вопит и умоляет меня!

Шарка никогда не видела его таким – и это зрелище не вызвало в ней ничего, кроме гадливости. Разве это он, ее нежный егермейстер, знаменитый герой и защитник обездоленных?

Хроуст поднялся с места, никак не ответив на слова Латерфольта. Сиротки тоже вскочили в растерянности: руки у Рейнара все еще были свободны, но тот не шелохнулся. Гетман подошел к герцогу и вытащил из-за пояса кинжал. За спиной Хроуста Шарке не было видно, что он делает. Но когда Хроуст отстранился, Рейнар был цел и невредим. Старик разрезал рукава на рубашке герцога, взял его левую кисть и вытянул обнаженную руку так, чтобы ее все видели.

– Ха! – захохотал Кирш. – Ты не только предатель и неудачник – ты еще и самоубийца!

Сиротки, кроме Латерфольта и Шарки, подхватили его смех.

Предплечье Рейнара не просто покрывали шрамы: кожа на нем была стянута так, словно мясо кромсали, а затем наскоро и грубо сшили из лоскутов кожи. Уродливые следы позора тянулись от локтей до запястий со всех сторон. Правая рука тоже была искалечена, но чуть меньше: видимо, Рейнар начал с левой, а на правую ему не хватило сил.

Хроуст опустил руку Рейнара. Тот принялся прикрывать шрамы тем, что осталось от рукавов, и впервые за весь суд в его движениях проявилась нервозность. Еще бы – самоубийца… Пожалуй, даже грехи уныния и мужеложства не могли сравниться в Бракадии с попыткой покончить с жизнью. Судя по тому, как громко и злорадно хохотали военачальники Хроуста, самоубийц осуждали не только последователи Единого Бога. Не сумев спрятать шрамы в рукавах, Рейнар обхватил себя за бока, словно пытался согреться. В его взгляде вспыхнула волчья злость, похожая на ту, что несколько мгновений назад исказила до неузнаваемости лицо Латерфольта.

– Довольно!

Слово Хроуста оборвало хохот. Гетман не вернулся к креслу, но остался стоять перед Рейнаром, не сводя с него взгляд единственного глаза.

– Я повидал на своем веку множество странных людей, – начал он со вздохом. – И все же для меня Рейнар из Митровиц – самая большая загадка. – Он выдержал паузу, чтобы все присутствующие успели настроиться на серьезный тон. – Ты самый верный человек короля, все это знают. Но не многие знают, что поводов ненавидеть Редриха у тебя еще больше, чем у нас. Никто из вас, – он обернулся к Сироткам, – не задумывался, почему мы никогда не совершали набеги на Митровицы – эту горную область на северо-западе Бракадии?

Военачальники выглядели растерянными. Один Латерфольт и бровью не повел. Шарка внимательно слушала каждое слово Хроуста, чтобы не вышло как с Моррой, когда она пропустила мимо ушей самое важное.

– Митровицы, – продолжал Хроуст, – знамениты не только своими богатствами. Многие уже забыли, но я не забыл: еще сто лет назад Бракадией владели короли именно из этого рода. Они правили славно и достойно: первыми собрали страну воедино и первыми начали брать на службу кьенгаров вместо того, чтобы охотиться на них и сжигать на кострах. Так продолжалось несколько веков, пока не умер старый король Арбрехт. Корону унаследовал его сын Хешт, но спустя пару дней после коронации он внезапно и скоропостижно скончался, а его жена забрала детей из Хасгута в Митровицы и поклялась присягнуть на верность двоюродному брату Хешта по материнской линии – Зикмунду Первому, прадеду короля Редриха.

Шарка снова начала путаться в незнакомых именах, хотя Хроуст говорил медленно, словно разжевывая все для нее одной. Сиротки нахмурились и приоткрыли рты.

– Что за чушь я только что услышал, – пробормотал Рейнар себе под нос, но в полном молчании его слова прозвучали достаточно громко, чтобы Хроуст их расслышал.

– Чушь? – усмехнулся Хроуст. – Я не говорил тебе, что ты жуть как похож на своего отца Хладра? Да, я помню всех, и Хладра тоже.

Молчание.

– Мы встречались с ним втайне от всех спустя десять лет после казни Тартина Хойи. Хладр сам рассказал мне эту историю и даже показал свидетельства: дневники твоего прапрадеда Хешта, на последних страницах которых он описывает собственной рукой, как Зикмунд угрожал убить его детей, если он добровольно не примет яд и не отдаст корону панам Хасгута. Станешь дальше упрямиться, Рейнар? Сделаешь вид, будто отец не рассказывал тебе и братьям этой истории? Печально, но сам Хладр умер вскоре после нашей встречи. Я даже не успел понять его замысел. Думаю, он не хотел трона, но чувствовал, что Редрих – это язва на теле Бракадии. Я лишь успел поклясться ему, что никогда в жизни не подойду к Митровицам с булавой в руке. Свое обещание я держу, как видишь.

– Мой отец любил Редриха и был ему верен всю жизнь. Они выросли бок о бок. Он никогда не настраивал нас против короны. Он взял с короля клятву, что тот присмотрит за нами после его смерти…

– О да! Редрих и присмотрел: послал всех троих сыновей Хладра в самое пекло в битве с Аллурией!

– В той битве нужны были грифоны, чтобы помочь Свортеку. Редрих этого не хотел…

– Он не хотел только одного: чтобы ты вышел оттуда живым.

– Чушь! – Лицо Рейнара сморщилось, словно его прошила боль.

– Ты знал об этой «чуши», пес! – подал вдруг голос Латерфольт. – Ты сам рассказывал мне о ней, когда мы, как наши отцы, встретились ради заговора – того самого, который ты провалил, обоссавшись от страха и погубив моих людей! Но тогда-то ты был так уверен! Тряс передо мной дневниками Хешта! Клялся отомстить за своих чертовых братьев! Ты всегда знал, будь ты проклят!

– Латерфольт, – угрожающе процедил Хроуст.

Сиротки нервно перешептывались. Шарка вдруг осознала, что, силясь все понять и запомнить, забыла дышать – или это голова кружилась от услышанного?

– Ответь мне, сын Хладра, – продолжил Хроуст, дав Сироткам вдоволь нашептаться, – почему бы тебе не взять то, что принадлежит тебе по праву?

Рейнар долго не отвечал, словно рассчитывал, что Хроуст забудет о вопросе и оставит его в покое. Но гетман упрямо ждал, не шелохнувшись. Замерли и Сиротки, и даже Латерфольт. Наконец рот герцога перекосила ухмылка:

– Да потому, что народу плевать, кто король: я, Редрих, маленькая ведьма или ты! Для него не изменится ровным счетом ничего. Он, народ, уже давно забыл, из-за чего грызетесь вы с Редрихом или Редрих с Митровицами. А лично мне корона и даром не нужна! Я провел с Редрихом достаточно времени, чтобы увидеть, что она делает с людьми. Такой судьбы я не пожелаю даже тебе, старик. Кроме того… я понимаю, к чему ты ведешь. Ты хочешь предложить мне вместе свергнуть Редриха и думаешь, что я от счастья затанцую на задних лапках, как болонка.

– Древние рода Бракадии пойдут за тобой. Для них кровь – это все…

– Никто никогда и никуда за мной не пойдет! Я самоубийца. Я еретик. Я предатель. Я торчок. При дворе считают, что я сплю со своим оруженосцем. Армия думает, что я убил их генерала. Я не смог даже подарить детей своей жене, и наш брак был расторгнут. – Рейнар расхохотался: – Ты смешон, Ян Хроуст, в своей жажде мести и власти!

– Да как ты смеешь! – закричал Латерфольт и, уже не в силах сдерживаться, бросился к Рейнару. Кирш и Петлич схватили его за плечи, но Латерфольт сбросил их с себя и стал наступать на герцога: – Смешно? Это ты смешон и жалок, шваль! Дело даже не в короне, а в чести! Редрих отнял у тебя все: убил твоих братьев, забрал твоих грифонов, украл даже герб твоего рода, оставив тебе собаку! Собака ты и есть, и неудивительно, что Редрих вытирает о тебя ноги!

Егермейстер оказался рядом с герцогом. Оружия при Латерфольте не было, но, кажется, он готов был убить Рейнара голыми руками: пальцы скрючились, как вороньи когти, и только молчание Хроуста останавливало его. Шарка вдруг заметила глаза Своры за железным креслом. Она их не звала, точнее, не заметила, как призвала, и уж точно не смогла бы себе ответить, зачем это сделала.

– Убьем его, Ян! – кричал Латерфольт. – Он бесполезен! Добудем все, что нам нужно, от других пленников. Я скорее смирюсь с Редрихом, чем присягну такому, как Рейнар!

– Впервые в жизни хинн дело говорит, гетман, – развеселился Рейнар. Но тут же пощечина, такая сильная, что Шарка почти ощутила ее на собственной щеке, заставила его замолчать.

– Заткнись, Латерфольт! – Терпение Хроуста закончилось. – Не тебе отдавать приказы! Не тебе, который все эти дни только и делал, что хныкал, как дитя, когда я в нем нуждался! Шарка!

Она вздрогнула, словно забыла о собственном существовании. Теперь на нее смотрели все: и дрожащий от ненависти и обиды Латерфольт, и Рейнар с разбитыми, но все еще ухмыляющимися губами, и Хроуст, который от гнева словно вырос, как великан, и ничего не понимающие Сиротки. Шарка обнаружила, что уже давно стоит на ногах, а вокруг нее уплотняются демоны.

– Шарка! – повторил Хроуст и сделал шаг в сторону, чтобы не загораживать пленника. – Убей герцога Рейнара!

– Что?

Он не повторил приказ, но по одному его виду она поняла, что ей не почудилось. Шарка мотнула головой, словно пытаясь сбросить с себя взгляд болотного цвета глаз Рейнара и взгляд Латерфольта, который впервые за пять дней смотрел на нее, а не сквозь нее.

Разве Хроуст не обещал, что больше ничего не попросит?

Латерфольт в два прыжка оказался прямо перед Шаркой и схватил ее за плечи:

– Давай, Шарка! Это суд, и он велит тебе казнить этого человека! Делай же!

Она слабо попыталась вырваться из его хватки, но руки, которые совсем недавно ласкали и оберегали ее, впивались все сильнее. Хроуст вмешался и разнял Латерфольта и Шарку, как отец дерущихся детей. Герцог в ошейнике снова рассмеялся неприятным сухим смехом…

Она вышла из-за спины Хроуста и встала напротив Рейнара. Тот умолк, но ухмылка так и не сошла с окровавленного рта. На мгновение она вдруг увидела лицо молодого Рейнара – того прекрасного длинноволосого вельможи с высокомерным прищуром из сна Свортека. Демоны стеклись к железному креслу, и в следующий миг оно утонуло в многорукой, многоголовой, бурлящей тьме. В ее копошении пропали очертания человека. Черный водоворот вился и вился вокруг пленника…

А затем замер и опять превратился в стаю демонов, припавших на передние лапы, как псы перед хозяином. Рейнар проступил из тьмы, бледный и испуганный, но живой и невредимый. Свора пожирала его взглядами жемчужных глаз, но ни одна лапа, ни одна пасть так и не коснулись герцога.

– Вот почему мы не убьем тебя, – произнес Хроуст, спокойный, как фокусник, который только что показал несложный трюк. – Может быть, ты сам уже давно сдался. Но у Свортека были на тебя планы, раз он передал тебе часть Дара.

– Свортек ничего мне не передавал, – выдохнул Рейнар. – Клянусь!

– Твои клятвы яйца выеденного не стоят, – выпалил Латерфольт.

– Выведите Рейнара, – распорядился Хроуст, не дожидаясь очередной перепалки. – Дайте ему новую рубашку. Никаких больше цепей и ошейников. Мы с вами увидимся на второй части суда, ваше величество.

Конвоиры отстегнули Рейнара от кресла и вывели из зала. Следом вышли, получив одобрение Хроуста, Сиротки, перешептываясь на ходу. Гетман уселся обратно на свой стул: старые ноги устали от долгого стояния. Латерфольт не спешил покидать зал, как и Шарка, которая вообще слабо представляла себе, что делать без их приказов.

– «Ваше величество»? – переспросил Латерфольт, едва двери за Сиротками захлопнулись. – Неужели это не сон, Ян? Ты правда хочешь сделать его королем?

– К нам сейчас стягиваются все, кого правление Редриха оставило ни с чем, – устало ответил Хроуст, вытирая пот из-под повязки на глазу. – Но это в основном крестьяне, отщепенцы и бывшие рабы. Нам нужны могущественные союзники. Редрих уже собирает силы…

– Рейнар однажды обманул меня ради короля, хотя в те времена еще не был таким жалким ублюдком и хотел мести! Что помешает ему обмануть тебя сейчас?

– Если Митровицы перейдут на нашу сторону, Редриху конец.

– Я всегда видел королем тебя, Ян Хроуст! Ты – Король Обездоленных… Нет, к черту королей! Ты, наверное, забыл, почему нас назвали Сиротками, когда ты якобы пал. А теперь ты готов отдать трон человеку, которого Редрих зовет своим сынком!

– Латерфольт.

Уже который раз за день имя Латерфольта было произнесено так, что тот послушно замолк.

– Даже если мы отдадим корону Рейнару после того, как свергнем Редриха, вечно он носить ее не сможет, – тихо произнес Хроуст. – И пусть Даром его не убить, он останется сломленным, слабым калекой.

Латерфольт угрюмо промолчал. Кажется, замысел гетмана ему не понравился, но он не нашел возражений. Кинув короткий взгляд Шарке, он протянул было ей руку, но тут же резко отдернул ее и выбежал из зала.

Вторая часть суда состоялась на площади, где пять дней назад Шарка и Рейнар сошлись в схватке. До сих пор Шарка старалась обходить это место стороной, боясь, что оно снова вернет ее к тем событиям. Но сейчас здесь была тьма народу, а на краю площади выстроили деревянный помост – и ей в голову вдруг пришло другое воспоминание. Она как будто перенеслась в тот день, с которого все началось: день весенней ярмарки в Тхоршице, которую она разнесла, не оставив камня на камне. Удивительно, как давно она не вспоминала, как разорвала на мелкие кусочки Пригожу и как умоляла капитана конной полиции отпустить ее с миром, еще не зная, чем обернется его отказ…

В толпе она вдруг увидела Дэйна в сопровождении Тарры. Раньше оба оставались в Таворе – Латерфольт слишком дорожил своим советником, чтобы пустить его на битву, – но теперь вместе с остальным войском Хроуста приехали в Козий Град. Статный и гордый Дэйн уже был совсем не похож на прежнего тощего заморыша, да и сама она, в новом зеленом платье, под руку с героем непокоренной Бракадии, слабо напоминала испуганную шлюху… Но пусть ей снова бросали под ноги цветы и выкрикивали ее имя, как боевой клич, гордости и счастья Шарка больше не испытывала.

Дэйн взошел на помост вслед за Хроустом и сестрой, и его первый поклон и приветствие были адресованы, конечно, гетману. Для него даже приготовили отдельное низкое кресло слева от Хроуста, чтобы мальчику было удобнее в него забраться. Позади расселись шестеро военачальников, а чуть поодаль в передней части помоста пустовало еще одно кресло – наверное, для Латерфольта, которого Шарка так и не нашла глазами в толпе.

Люди столпились по краям площади, чтобы оставить ее центр и противоположную помосту часть незанятой. Там располагалась небольшая терраса с колоннами. Когда народ застыл и умолк, конвой вывел группу людей и привязал их к колоннам. Восьмеро пленных изнывали на солнце, израненные и избитые, ожидая своей участи. На грудь каждому нацепили знамя – но не черного грифона Бракадии, а герб панов Хасгута, изображающий меч и корону.

Снова казнь, мрачно думала Шарка, вжимаясь в кресло, пока народ взывал к ней и к Хроусту. Правда, на сей раз она не палач, а свидетель – но облегчения эта мысль не приносила. Шарку даже удивило, когда ей сообщили, что в казни она участвовать не будет: ей казалось, что теперь Хроуст начнет использовать Дар при каждом удобном случае. Но, кажется, гетман был намерен сдержать данное ей слово.

Восьмеро стрелков, вооруженных луками, вышли на площадь и выстроились у помоста, глядя на Хроуста. Среди них были командир стрелков Петлич и Латерфольт. Егермейстер надел хиннский плащ, расшитый узорами его народа, тот самый, в котором привел Хроуста в Тавор. Тот самый, по которому так небрежно прошел к Шарке, сгорая от желания и нежности… Сейчас его взгляд был холоден и резок и не потеплел, когда скользнул по Шарке.

А затем на помост вывели последнего гостя, и Латерфольт скривился, даже не пытаясь скрыть презрение. Рейнара нарядили в легкий доспех грифоньего всадника, смыли с него кровь и подстригли бороду. Особой величавости ему это не придало, хотя герцог сохранял невозмутимый вид, словно все происходящее его никак не касалось. Он занял свое место, и Шарка услышала, как тихо звякнули цепи, хотя с ее места трудно было рассмотреть, как именно его приковали к креслу.

Хроуст поднялся и указал булавой-кулаком на пленных:

– Вы – верные люди своего короля, – сказал он, перебивая громовым голосом шепотки и шум. – Я предлагал вам мир под своим стягом, но вы его не приняли. Поэтому теперь все, что я могу вам дать, – это достойная смерть.

Он отдал честь сердцем стрелкам; те вынули из колчанов стрелы и положили на тетивы.

– Рейнар, – тихо позвал Хроуст. Герцог покосился на него, не повернув головы. – Ты все еще можешь спасти своих людей. Не сегодня, так завтра.

Рейнар молчал.

Латерфольт первым натянул свой лук, еще ни в кого не целясь, но не отводя взгляда от Хроуста. С такого расстояния ему, должно быть, не было слышно, что сказал гетман герцогу, но его лицо снова исказилось оскалом, обнажив крепкие зубы. Лук взлетел в воздух, и стрела затрепетала на тетиве, целясь прямо в голову Рейнару. По толпе прошел судорожный вздох. Хроуст снова вскочил, у Шарки перехватило дыхание… Но в следующий миг Латерфольт резко развернулся, и стрела, выпущенная со всей силы, вонзилась в череп пленному у центральной колонны.

Несчастный, наверное, даже не успел понять, что произошло, когда голова его свесилась на грудь, а тело обмякло на веревках, сползая вниз. Никто не проронил ни звука. Латерфольт опустил лук, а затем, издав вдруг полный злости короткий вой, от которого содрогнулись все до единого, швырнул оружие себе под ноги и выбежал с площади, исчезнув в толпе.

Нужно поговорить с ним, думала Шарка, бесцельно шатаясь по коридорам уснувшей крепости и накинув на голову капюшон, чтобы не привлекать внимания ночных стражей. Просто поговорить, без мольб, угроз и искусных речей, на которые она и сама, безграмотная простолюдинка, была не способна. Они разучились говорить и слышать. Но он, возможно, еще может…

Ночь была единственным временем, когда Шарка была предоставлена сама себе. В это время военачальники не требовали ее присутствия, а раненые – ее заботы, Хроуст не таскал ее за собой, Морра… Морру она не видела со дня штурма. Дэйн забывал о ее существовании, Латерфольт после своей выходки снова исчез, а она не стремилась его искать. Если бы был только шанс встретить того любящего и жизнерадостного Латерфольта, имевшего доброе слово и утешение для всех, игравшего с ее волосами и украдкой срывавшего с ее губ поцелуй… Но Шарка чувствовала, что тот Латерфольт пока подавлен новым – чужим, гневным и упрямым.

Поэтому ей так нужно было поговорить с ним. С единственным, кто хотел лишь ее смерти и, возможно, носил в себе разгадку плана Свортека.

С Рейнаром.

Но хотя герцог больше не был пленником, Шарка сомневалась, что ее к нему пустят. И даже если это произойдет, что стоит ему завершить свою миссию и убить ее голыми руками? Ведь Дар рядом с ним бессилен. Что может девчонка против крепкого воина, пусть и искалеченного, но сумевшего тяжело ранить закаленного в боях егермейстера?

Она прошла мимо кухни, где суетились повара, уже готовившие завтрак на утро, и вдруг застыла как вкопанная. Среди кроликов, кур и дичи на одном из столов синела пятнистая маленькая тушка. Безжизненные ножки, оканчивающиеся золотыми копытцами, свесились со стола, норовя увлечь за собой тело. Поваренок заметил это, метнулся ко столу и переложил тушку. Подернутые пеленой глаза овво – священного зверя хиннов, способного исцелять болезни и замедлять старость, как говорил Латерфольт, – обвиняюще уставились на нее.

С каждым днем к крепости стягивалось все больше людей. Вслед за отребьем, нищими, бродячими артистами и бывшими разбойниками стали приезжать мелкие дворяне. Морра не знала их историй, не знала их лично – сама она вращалась в куда более высоких кругах. Но Кирш, которого так и оставили надзирать за баронессой, временами отпускал замечания, из которых складывалась общая картина.

Редриха подвела не верность людей Хроусту и Хойе и даже не смерть Свортека. Налоги, которые он так и не снизил после войны, несмотря на все обещания, толкали людей под флаг с рогатым жуком ничуть не хуже речей о братстве. Сколько бы напыщенные гетманы Хроуста ни писали своих дурацких писем, вовсе не они приводили людей в этот лагерь, теперь уже более внушительный, чем Тавор.

Морра все пыталась выведать, что там с новым королем. То, что Хроуст воспользуется Рейнаром, было ясно как день – но вот воодушевит ли такая кандидатура народ? Кирш легко раскололся, со вкусом описывая, как Рейнар каялся в своих грехах:

– Надо признать, он хотя бы честен, – хохотал он, раскинувшись на простынях, разгоряченный и еще более шумный, чем обычно. – Обожаю этот момент! Слушай, слушай: самоубийца, еретик, торчок, изменник, убийца генерала, любитель черных ходов, бесплодный…

От слов его стало неожиданно мерзко, мерзее, чем то, как она добыла у него эти сведения. К удивлению Морры, даже после ее истерики в ратуше Хроуст оставил ее при себе. Сейчас, когда гетман был занят, собирая силы, они больше не ужинали вместе, хотя он все еще регулярно осведомлялся у нее, что ему сулят звезды. В его отсутствие Морру под свое крыло взял Кирш, и ей не составило никакого труда подобраться к нему так близко, как только может подобраться прекрасная и умная дева к похотливому солдафону, пусть даже он гетман, советник и прочая, и прочая.

– Вы говорили с ним?

– Он отказывается говорить с кем-либо. Утверждает, что его верность Редриху вечна, бла-бла-бла. И что о замысле Свортека он все равно ничего не знает.

– Что же делать, если Митровицы не объединятся с нами?

– С нами? – Рыжие брови подскочили. – Ты-то, кошечка, уже определилась со своей стороной?

– Давно определилась. Моя сторона – сверху, – отозвалась Морра, забираясь на его живот. Кирш облизнулся, вытянул руку, пытаясь поймать ее груди, но Морра шлепнула его по длинным кривым пальцам. – Ну, скажи: кто будет у нас новый король? Одноглазый, узкоглазый или безрукий?

– Сироткам не нужен король. Это было решено, когда тебя еще на свете не было. Короли вырождаются, и твой Рейнар – прямое тому подтверждение. Мы сражаемся за вольное братс…

– Да-да-да, – нетерпеливо перебила Морра и, подавшись корпусом вперед, надавила Киршу на шею. Тот восторженно захрипел и умолк: то был один из немногих способов его заткнуть. – Почему бы тогда не убить Рейнара, раз он бесполезен? Не из жалости же? Зачем Хроуст его держит?

Хватка на горле Кирша ослабла.

– Ну, видать, у Свортека были на него свои планы, раз он передал ему Дар Щита, или как он там называется? Но мерзавец молчит. Наверное, надеется, что про него забудут. А что, кошечка…

Кирш наконец добрался до ее груди, и она не стала его останавливать. Голос гетмана мало-помалу превращался в маловразумительное воркование:

– Ты хотела бы сама отомстить ему за то, что так и не стала герцогиней Митровиц? Почему тебя это так волнует?

– Потому что вы ничего не умеете, – едва слышно прошептала Морра, но Кирш ее уже не слышал.

Добыча информации была долгой, унизительной, но с каждым днем Морре открывалось все больше. Тут и там по всей Бракадии вспыхивали восстания – совсем как тридцать три года назад, когда ее самой, как верно подметил рыжий, еще на свете не было. Но все же баронесса помнила свое детство до того, как бабка Бликса забрала ее (тогда еще Тлапку) в Верхозим, захолустье в горной долине, где жила от силы сотня человек. Она помнила, как по дороге над сожженными деревнями и поместьями дворян поднимались черные столбы дыма, как приходили к Бликсе за исцелением люди, искалеченные в боях. Помнила королевство в постоянном движении: перемещающиеся армии, преследователи и преследуемые, мучители с обеих сторон и те, кто лишился всего. Помнила всех, хоть даже ее красноречия не хватило бы, чтобы описать холодную пустоту в глазах…

Со дня штурма Морра не встречалась ни с Латерфольтом, ни с Шаркой, ни тем более с Фубаром. Кирш таскал ее с собой везде, как собачонку, и она ловила на себе и на нем завистливые взгляды остальных, кому такого роскошного трофея не досталось. Кирш хвастался своей властью: наверняка весь Козий Град уже знал с его слов каждую пядь ее тела, но ее это не заботило. Пусть себе бахвалится днем – главное, что ночью его болтливость, потливость и тупые шуточки окупались с лихвой.

Так она узнала, что Шарка замкнулась в себе и проводит все время с Таррой, который учит ее читать, писать, носить доспех и обращаться с оружием. Морра даже ощутила прилив гордости, который немедленно принялась в себе давить. «Ну, не все же ноги раздвигать», – думала она, словно сама не занималась ровно тем же, и снова коготь злости впивался в нее, как липкие пальцы Кирша.

Еще она узнала – над этим пришлось немало поработать, – что Хроуст послал гонцов не только во все города Бракадии, но также в Аллурию и Волайну. Эти новости оставили Морру в растерянности и раздосадовали самого Кирша.

– Аллурия и Волайна? – глупо переспросила она. – Наши давние враги?

Рябое лицо Кирша сморщилось, как засохшее яблоко.

– Все… изменилось.

– Да неужели? Ты, кажется, забыл, что я провела у трона столько же лет, сколько ты под копытом у Хроуста! Ничего не изменилось. Вы… Мы можем слишком дорого за это заплатить.

– Тоже мне, советница нашлась. – Кирш, мрачнее тучи, подскочил с подушек и принялся нервно наливать себе пиво. Неизвестно, что задевало его больше: слова Морры или собственные мысли.

– Ты же гетман Хроуста! Почему ты ничего не сказал?

– Я говорил. Но Хроуст считает, что людей, которые присоединяются к нему, все еще слишком мало. А пока недонаследник играет в молчанку и Митровицы все еще на стороне Редриха, это – единственный выход. И вообще, какого хера мы это обсуждаем? Ты что, возомнила, что, раз я тебя трахаю, можешь давать мне советы? Забыла, как после битвы, где ты даже не участвовала, тебя вывернуло наизнанку?

– Как грубо, Кирш! – Морра напустила на себя обиженный вид, продолжая судорожно соображать. – Я думала, я для тебя значу больше, чем простая шлюха. Ты даже не представляешь себе, сколько людей при дворе руку бы отдали на отсечение за половину того, что я сделала для тебя!

– Болтай, болтай, – неуверенно отозвался он.

Морра думала, что уже привыкла к ощущению полного поражения. Оно не проходило с тех пор, когда проклятый хинн поднялся из-под светящейся руки Шарки как новенький. С тех пор, как сама Шарка, которую она каким-то немыслимым способом вернула из забытья, не бросила ей ни единого взгляда, а Рейнар попался в лапы Хроуста, хотя должен был отправиться на тот свет. Но сейчас провал обрел иной масштаб: уже не ее маленькая жизнь, а судьба целого королевства, ее королевства, с ее владениями и местом, которое она так долго себе добывала, висела на волоске.

Кирш, по-прежнему притихший, допил пиво, задул свечи и улегся рядом с ней. Неужели этот болван – удивительно, каких тупиц держит при себе Хроуст! – осознал, что теперь может легко лишиться языка? И что это значит для самой Морры? Кому ее отдадут теперь – мрачному Петличу, из которого уж точно и слова не вытянуть?

Она подобралась поближе и уткнулась подбородком в плечо, покрытое шрамами, оставленными давным-давно плетью на рудниках.

– Кирш, – мягко прошептала она. – Послушай… Я не хочу давать советов, но у меня есть идея. Просто выслушай…

– Посиди остынь, баронесса!

– Да пошел ты на хер! Какие мы нежные! Неудивительно, что вы понятия не имеете, что делать дальше, если ранить вас может и баба!

Кирш захлопнул решетку со всей силы, так, что остальные решетки в темнице зазвенели, и Морра с размаху упала на нары. Тяжелый топот затих, скрипнули замки, и воцарилась тишина.

В темницах, которые в первые дни после штурма были переполнены защитниками крепости, теперь было посвободнее, а в том крыле, куда определили ее, и вовсе пусто. Здесь располагалось всего четыре темницы. Пусть они были перекрыты не дверями, а толстыми решетками, чтобы надзирать за пленными было проще, и сам вход в крыло запирался на пять замков на железных дверях, все же эти камеры предназначались высокородным пленникам. Чистые простыни и даже подушка на нарах выглядели комично, словно нелепое извинение. Ведро для отправления нужды было отделено деревянной перегородкой, а над ним висел пучок душистых трав. Немыслимая щедрость!

Морра обернулась, пытаясь рассмотреть пленника в камере напротив. Хотя в темнице царила прохлада, она ощутила, как на лице выступила нервная испарина. Затхлый воздух, пахнущий мочой и плесенью, вдруг обзавелся новой нотой: ноздрей Морры коснулся пряный дым. Сердце забилось в висках, пока она осторожно подбиралась к решетке, словно боясь, что спугнет пленника и тот просочится сквозь стены.

Рейнар сидел на нарах, прислонившись спиной к стене. В зубах его была зажата трубка, из которой и выходил тонкими струйками дым мадеммы. Рейнар не смотрел на Морру: он растирал по предплечью мазь, ту же, которой белобрысая сучка Латерфольта лечила раны Морры от стрел.

Как завороженная, Морра наблюдала, как пальцы втирают мазь в рубцы – и старые, побелевшие, и новые, относительно свежие, – как Рейнар морщится, словно ему противно прикасаться к собственной руке. До чего же он постарел. Там, в Хасгуте, они старались не пересекаться, если того не требовали придворные обязанности. Встречаясь в коридорах, молча расходились в разные стороны. Морра стремилась как можно меньше находиться в обществе Рейнара – не потому, что боялась (под крылом Свортека она не боялась никого), но потому, что не хотела видеть, как мед его глаз превращается в тусклую ржавчину и как поникают с годами некогда гордые плечи.

– Тебя-то за что?

Она не сразу поняла, что обращаются к ней: голос Рейнара был тих, как шуршание ткани по камню.

– Назвала Латерфольта пиздоглазым, – ответила она как бы нехотя.

Рейнар хмыкнул.

– Говорят, все никак не отойдет после твоего удара, – продолжила Морра.

«Просто продолжай говорить, пока голос не окрепнет».

– Злобный стал, страшный… Уже не горланит, как дурак.

– Пусть скажет спасибо. Если бы я хотел, он бы так и подох там, на плацу.

– Ты слишком добр.

Рейнар не ответил. Раны наконец были обработаны, руки свободны. Он глубоко затянулся и исчез в клубах дыма.

– Я думала, у тебя, как у важного пленника, камера получше.

– Обычно да. Но сегодня внезапно решили сменить мне постель и вытравить клопов, вот и посадили пока здесь. Такая забота!

– Откуда у тебя мадемма?

«Разговори его, пока он в настроении! Как удачно, что у него есть любимая дурь – уж не Кирш ли постарался?»

– Все хотят дружить с королем. Я попросил, и они принесли. Может, еще чего сделают. Как думаешь, велеть доставить сюда моего оруженосца?

Шутит… Хороший знак! Но это была не шутка: уже в следующей фразе в голосе Рейнара дрогнула тревога. Никто бы не заметил этой единственной высокой ноты, но Морра расслышала бы ее и сквозь залпы ружей.

– Интересно, как он там, в этом проклятом Хасгуте, куда я его притащил? Жив ли?

– Я думаю, жив и здоров, – осторожно ответила она. – Он умнее, чем кажется, и все так же хранит ваш маленький секрет.

– Если бы я только мог как-то сообщить ему, чтобы он убирался подальше от Хасгута… Это единственное, что меня заботит.

– Думаю, ему помогут догадаться, что пора бежать.

Отлично, теперь нужно думать, как подобраться к Фубару и заставить его свалить из проклятого Козьего Града! Но если это заставит Рейнара стряхнуть оцепенение, то нужно попробовать.

Рейнар снова замолчал. Пока он не курил, наслаждаясь волнами блаженства, Морра рассмотрела его получше, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы не дать разговору угаснуть. На шее герцога болтался крошечный мешочек на шнурке. Вот та деталь, какой она никогда не видела!

– Что у тебя на шее? – спросила Морра как можно дружелюбнее, но это оказалось ошибкой. Рейнар, который уже намеревался развалиться на нарах, тут же подобрался, сжал мешочек в кулаке и рявкнул:

– Что тебе надо?

– Ничего. Меня просто посадили сюда. Что тут еще делать, если не…

– Сиротки, конечно, идиоты, но не такие, чтобы случайно посадить тебя и меня в одну клетку! Решили подслушать, о чем мы будем трепаться, а? Кто тут, Кирш? Может быть, сам Хроуст?

– Рейнар, я ничего не…

– Неужели ты впервые в жизни определилась, за кого ты? Если это так и теперь ты прислуживаешь одноглазому, то я даже не удивлен! За эту пару месяцев случилось столько дерьма, что я уже устал удивляться.

– Я не…

– Можем поболтать, если тебе скучно. О погоде, например. Но если ты вправду решила встать на сторону Хроуста, то прошу, завали свое хлебало!

Когда в последний раз Рейнар так разговаривал с ней? Ту пару раз, что ему удалось прорваться к ней, пока Свортека не было рядом… При мысли о Свортеке Морра почувствовала, как тело против воли оттаскивает ее от решеток и сжимается, напрягается до последней мышцы, как в тот день в ратуше. Все это время – в постели Кирша, в одиночестве без него, в их комнате – она гнала от себя эти мысли, зная, что они могут с ней сотворить.

Но сейчас Свортек затмил Рейнара, который снова улегся на своих нарах, пуская в потолок аккуратные кольца дыма. Костистое лицо преследовало ее в тенях и неровностях камней, куда бы она ни посмотрела. Нужно отвлечься! Может, все это время она пыталась не разговорить Рейнара, но заткнуть чертового Свортека в своей голове?

– Рейн, – позвала она. Тот не отозвался. – Я никогда бы не подумала, что Редрих решится сделать это с Мархедором и бог знает с кем еще.

«Прекрасно, ты убежала от большой боли к чуть меньшей, но тоже пронзительной…»

Рейнар молчал.

– Не так Свортек желал разделить Дар между нами… Дело даже не в том, что это потребовало бы его собственной смерти. Но я ведь видела Мархедора и то, что с ним стало. Свортек бы не хотел этого…

«Да что ты вообще знаешь о том, чего он хотел? Отлично, вот они, слезы, уже душат! Разве ради этого ты с таким трудом завоевывала доверие Кирша, как последняя шлюха, хуже Шарки?» Но как бы Морра ни ругала себя, а слова лились и капали слезы, сквозь которые она успела заметить, как Рейнар опустился на пол у решетки.

– Теперь я вообще не понимаю, что он хотел! Мне казалось, что хотя бы к нам в Гильдии он не будет так жесток…

– Морра, почему ты плакала тогда?

– Из-за Мархедора.

– Нет. Не только.

– Все-то ты знаешь!

Злость всколыхнулась в Морре, и она кинулась к решетке, как если бы могла дотянуться до него, пнуть, избавить от этого его умения – даже сейчас! – чувствовать, когда она врет. Но Рейнар не сдвинулся с места, или слезы и дым не позволили ей этого увидеть.

Морра вздохнула. Злость отошла так же резко, как нахлынула, и вновь уступила скорби.

– Он врал. Все эти годы твердил, будто он последний кьенгар. Моя бабка, Бликса, – ты ведь помнишь? Она была целительницей. Не просто знахаркой какой-то, Рейн. Она исцеляла любые раны. Я думала, что тот синий огонь под ее руками мне почудился, что я просто выдумала его, когда была маленькой. Но Бликса исчезла, когда мне было десять, просто испарилась. Я всегда знала, что она не просто бросила меня, а, скорее всего, ее убили как ведьму. Но я даже представить себе не могла, кто именно ее убил и зачем…

Рейнар спрятал лицо в ладонях.

– Когда Шарка исцелила хинна, я все поняла. Свортек похитил у Бликсы Дар, который предназначался мне. Свортек, которому я… Он отнял единственного моего родного человека, единственного, кого я любила!

До Морры вдруг дошло, что и кому она говорит, и она прикусила язык. Но Рейнар пропустил все мимо ушей – или не придал значения? Откуда ей было знать, как изменились он и его сердце за эти годы?

– В той битве, где погибли Римрил и Лотто, – внезапно заговорил Рейнар, – мы привезли Свортека на грифонах в осажденную крепость Отарак. Он был тяжело ранен и не мог биться. Мы откинули аллурийцев. Он зашел в крепость. И вышел оттуда сильнее, чем когда-либо, а затем…

– Я знаю, – перебила Морра, – я помню. Думаю, все эти годы он держал бабку при себе. А в тот день ему нужен был Дар, и он…

– Не продолжай.

– А ты еще спрашиваешь, на стороне ли я Хроуста! Разве тут можно быть на чьей-то стороне? Разве им не плевать на нас всех? Даже Свортеку?

Слова закончились. Все, что она хотела выведать для Кирша – согласится ли Рейнар принять корону, призовет ли Митровицы на войну, откуда у него Дар Щита, – теперь потеряло всякий смысл. Пленники молчали, каждый прижавшись к своей решетке: она – в слезах, он – в дыму.

– И все же у него был план для нас, – произнес Рейнар, – хотя я понятия не имею какой. Я уже говорил и клялся, что не знаю, откуда у меня Дар и как Свортек мне его передал. Но я уверен, что он не просто так дал Латерфольту Нить, а мне Щит. Если бы я только знал…

«Довольно! Хоть что-то ты можешь сделать, и сейчас – тот самый момент!»

Морра подняла голову и мутным взглядом уставилась на него:

– Рейн, помнишь… тот день в Митровицах, когда мы с тобой… в том лесу… когда я просила тебя кричать, как грифон, и Такеш к нам прилетел и…

Он усмехнулся, но усмешка придала ему несчастный, жалкий вид.

– Ты серьезно? После всего сказанного ты решила поиздеваться?

– Нет-нет-нет! – Морра спешила и задыхалась. – Помнишь, что я тебе рассказывала до этого? Про Свортека и память… – Она не могла говорить открыто, но Рейнар не дурак, далеко не дурак, он должен догадаться! – Помнишь ведь?

Медленно, целую вечность, Рейнар хмурился, пока до него сквозь дым мадеммы доходил ее замысел. Давай же, давай!

– Помню, – наконец пробормотал он. – Ты хочешь сделать это так?

– Да, я могла бы…

– Хватит!

Резкий окрик заставил их вздрогнуть. Решетка дальней камеры распахнулась, и оттуда вылетел Латерфольт. Рейнар отполз в угол – как раз за мгновение до того, как хинн полоснул по прутьям кинжалом, вызвав скрежет, от которого зубы сводило. Морра успела поймать разочарование на лице герцога, хотя и ее саму появление Латерфольта ошарашило: об этом они с Киршем не договаривались.

– Рейн! Я не знала, что он здесь, клянусь!

– О чем вы договаривались? Что за «тот день в Митровицах»?

– Не твое дело! Просто счастливое воспоминание.

– Будь ты проклята, Морра! Ты обещала, что уговоришь его, а на деле снова плетешь свои интриги! – рычал Латерфольт, грубо выволакивая Морру из камеры. – Который раз мы решаем тебе довериться и который раз ты предаешь наше доверие! Но этот случай был последним!

Он обернулся напоследок, встретившись взглядом с Рейнаром, который тем временем набивал трубку.

– Вы созданы друг для друга, – презрительно процедил Латерфольт. – Сладкая парочка предателей! Ты заслужил все, что она с тобой сделала. А ты заслуживаешь то, что имеешь сейчас!

– А ты заслуживаешь только трахать наивных девчонок! – заорала Морра, но Латерфольт встряхнул ее, явно едва сдерживаясь, чтобы не ударить. Егермейстер словно вырос и перестал походить на бородатого мальчишку. Сейчас Латерфольт стал настоящим свирепым хинном, какие наводнили Бракадию три века назад, предавая все на своем пути огню и мечу.

– Все, к чему ты прикасаешься, превращается в мусор, как Рейнар.

Он вывел ее из темницы и передал Киршу, который провел ее в комнату, не проронив ни слова.

Ни Волайна на западе, ни Аллурия на востоке так и не дали ответа. Тарра рассказывал об этом Шарке, показывая ей на карте эти страны. Волайна, скрытая за горами страна строгих законов, почитания Единого Бога и военного ремесла, выступавшая под оранжевым флагом с двухглавым львом, и Аллурия – морская держава за Галласом и Узким Проливом, над которой развевался синий стяг с белоснежным единорогом, – делили с Бракадией один язык, общий горный хребет Янвервольт и культуру. Вот только в разные времена они успели побывать как добрыми союзниками Бракадии, так и ее заклятыми врагами. Последняя война с Аллурией закончилась победой Бракадии благодаря Свортеку, который убил обоих аллурийских кьенгаров. У Волайны кьенгаров и вовсе не было вот уже несколько десятилетий. Это значило, что сейчас Бракадия, пусть и обессиленная внутренней войной, имела перед ними преимущество – Шарку.

О том, что Хроуст попросил помощи у тех, кто совсем недавно был готов стереть Бракадию в пыль, Тарра сообщил неохотно. В отсутствие Латерфольта, который наконец взял себя в руки и теперь собирал из хиннов новую кавалерию, именно он взял на себя роль учителя Шарки и немало этим наслаждался. Истории были его страстью, как Дар – страстью Морры. Но именно эту историю – запутанную и мрачную, от которой голова шла кругом, – он рассказал лишь тогда, когда Шарка спросила сама, услышав разговоры гетманов.

Что касается Морры, Шарка нередко видела ее на пирах, куда Морра таскалась за Киршем. Но обе девушки не решались даже приблизиться друг к другу: Сиротки следили за каждым их шагом. Во взгляде Морры Шарке временами чудилась мольба. Шарка бы сейчас не отказалась от такого союзника, зная, что ни Латерфольт, ни Хроуст не согласятся привести ее к герцогу, а мысль поговорить с ним так и не покинула ее.

Напряжение тем временем повисло над Козьим Градом. Сиротки, застрявшие в ожидании решения своего предводителя, маялись и ссорились, а сам Хроуст мрачнел и гневался, раздраженный молчанием Рейнара, Аллурии и Волайны. Первая стычка возникла между Латерфольтом и Киршем, когда Хроуст уехал проследить, как строятся вагенбурги – укрепленные повозки с ружьями, его движущиеся крепости и главное оружие на поле. В тот вечер Кирш, в котором давно уже зрело недовольство, подошел к Латерфольту после ужина и начал что-то шептать ему на ухо. Шарка и Тарра искоса посматривали на Старших детей Хроуста; Шарка заметила, как Морра за своим одиноким дальним столиком вытянула длинную шею, пытаясь уловить хотя бы слово.

– Я же сказал, нет! – рявкнул Латерфольт, привлекая всеобщее внимание.

– Ты сам знаешь, что это единственный способ, Латерф, – наступал Кирш. – Если он поймет, что за план был у Свортека…

Договорить он не успел: Латерфольт схватил Кирша за грудки и прижал к стене. Все произошло слишком быстро. Кирш совсем не ожидал от егермейстера такой злости и не успел оказать ему сопротивления, повиснув как тряпка.

– Он только того и добивается, чтобы мы играли по его правилам! – громко, чтобы все слышали, говорил Латерфольт. – Он и его сучка, которая высосала тебе мозги через хер. Очнись, Кирш! Мы не пойдем на поводу у человека, который повинен в смерти стольких наших братьев!

– Это ты очнись! – собрался Кирш, безуспешно пытаясь отцепить от плаща цепкие руки. – Какой бы мудак он ни был, сам гетман готов на это пойти ради нашей победы! А ты…

– Вот и говори с гетманом! Ха-ха, что, поубавилось спеси?

– Дело не в этом. А в том, что ты ведешь себя так, словно кьенгар принадлежит тебе одному и только ты можешь за нее решать!

Взгляды всех обратились к Шарке, затем вновь к Латерфольту. Но тот не обернулся, продолжая взглядом сверлить Кирша. Молчание длилось целую вечность, так что Кирш даже позволил себе выпрямить ноги.

– Это не просто кьенгар, мать твою, – четкий голос Латерфольта наконец рассек испуганное молчание. – Ее зовут Шарка, и она моя невеста!

Потрясенные шепотки прошелестели по залу. Сердце Шарки бешено забилось, в лицо хлынула кровь.

– Поэтому, – сказал Латерфольт, отпуская Кирша, – я буду решать, с кем и как ей говорить!

Он прошел к Шарке и протянул ей руку:

– Пойдем, – поторопил он ее, онемевшую и растерянную, – я не хочу, чтобы ты слушала эти бредни.

Впервые за три недели он коснулся ее, посмотрел на нее прямо – и все после слов, о которых Шарка, уже не надеявшаяся на его расположение, даже не мечтала. Латерфольт вывел ее из зала, который разразился голосами и криками, едва двери захлопнулись за их спинами. Они вышли в коридор, ведущий к ее покоям, и там, не доходя до двери, Латерфольт схватил ее, прижал к своей груди и зарылся носом в ее волосы, как любил делать и раньше. Но теперь он делал это с силой, даже с яростью, уже не спрашивая разрешения.

– Я не позволю им снова ставить тебя под угрозу! – услышала Шарка его бормотание. – Я никому тебя больше не отдам!

– Вилем…

– Латерф! Вилем давно мертв, и я не хочу больше слышать это имя!

– Латерф, но мы могли бы поговорить с Рейнаром все вместе, чтобы он точно не причинил мне вреда. – Шарка попыталась отстраниться, выскользнуть из удушающих объятий. Латерфольт поддался, но лишь затем, чтобы прямо посмотреть в ее лицо.

– При чем здесь проклятый Рейнар?! – закричал он на весь коридор.

– Ты просто не хочешь его слушать, ведь так? – сказала она, удивляясь самой себе. Еще месяц назад одна мысль о том, чтобы говорить так с Латерфольтом, привела бы ее в ужас. Но теперь она говорила, пусть сердце ее и билось все тяжелее. – Ты так ненавидишь его, что даже не хочешь попробовать узнать, зачем Свортек отдал ему Дар…

– Шарка! Нет! Это не о нем, это о тебе и обо мне, о нас! Милая…

Долгий поцелуй перекрыл все возражения, на которые она с таким трудом подбирала слова. Латерфольт пинком распахнул дверь и уложил Шарку на кровать.

Теперь он брал ее с собой всюду, а спать приходил в покои, которые изначально были определены для них двоих. Новость о том, что Латерфольт намерен жениться на Шарке, облетела крепость за считаные часы, и теперь их всюду сопровождали поздравления, шутки и пожелания. Хроуст, вернувшийся в Козий Град на следующий день, поздравил их без всякого удивления. Он заверил, что, как только Редрих падет, их свадьба станет первым и самым пышным пиром свободной Бракадии, на который Сиротки не пожалеют никаких средств.

Дэйн, узнав новости, едва не сошел с ума от радости. Растеряв всю свою гордую стать, он принялся прыгать вокруг Шарки и Латерфольта, как щенок. Шутка ли: теперь он не только один из Сыновей Яна Хроуста, но и шурин самого Принца Сироток!

Сама же Шарка праздновать и радоваться не спешила. Кажется, даже с титулом Хранительницы Дара ей было легче свыкнуться, чем с мыслью о том, что герой мятежной Бракадии предложил ей – пусть и неуклюже – руку и сердце. Ей, безродной бывшей шлюхе, далеко не самой красивой, совсем не умной… Она все ждала, когда Латерфольт в своей мальчишеской манере начнет оправдываться, объясняя, что это все шутка, что он не то имел в виду. Но нет, он гордо принимал поздравления и благословения, настаивал, чтобы она всегда была у него на виду, а по ночам старался отогнать ее сомнения своим немалым мастерством искусного любовника. Шарка, впрочем, не могла избавиться от ощущения, что даже в минуты близости глаза Латерфольта смотрят сквозь нее.

Но Рейнар, Волайна и Аллурия все так же молчали, а у Хроуста заканчивалось терпение. Затягивалось и бездействие Сироток, хоть те денно и нощно наращивали силы, строя баллисты, катапульты, вагенбурги и осадные сооружения. Хроуст нервно хромал по крепости, следя, как исполняют его приказы, и все чаще его голос срывался на крик.

Видя гетмана в бессилии и раздражении, Шарка заражалась его досадой и обнаруживала, что и сама злится на Латерфольта. Ее бесило его упрямство и то, что он уже которую ночь остается в ее покоях, что сон его бдителен и чуток.

«Ведешь себя так, словно кьенгар принадлежит тебе одному…»

Однажды Хроуст распорядился, чтобы Латерфольт помогал Сироткам с вагенбургами до самого утра, пока смертоносные бронированные телеги с ружьями не будут готовы к бою. Строители, изнуренные ежедневным трудом, не справлялись с нагрузкой, и Хроуст призвал все свободные руки. Не осмелившись перечить, Латерфольт оставил Шарку с Таррой. Целую вечность он мялся в дверях, кусал губы, но наконец умчался к Хроусту, пригрозив Тарре страшными карами, если тот недосмотрит за невестой.

Спустя несколько минут в покои вошел Кирш с двумя кружками пива и поставил их на стол перед Таррой:

– Не скучай, дружище. Я-то знаю, каково целый день с женщиной сидеть… Не в обиду, пани Латерфольт!

– Кирш, ну ты и жопа, конечно, – проворчал Тарра, но пиво принял и с удовольствием приложился к кружке.

– Я свои вагенбурги уже отработал, пока Латерф нежился в кроватке, – отрезал Кирш. – Пусть теперь тоже помозолит ручки! Может, это его отрезвит. Хотя видит Бог, с тех пор как Латерф добровольно вляпался туда, от чего мужики держатся подальше, он стал чуточку больше собой. Пусть и не шутит до сих пор, но это и хорошо. Моя головушка хоть отдохнет от его бесконечных…

Голова Тарры, с громким стуком упавшая на столешницу, прервала треп. Шарка бросилась к егерю, но Кирш, приложив палец к губам, сам аккуратно уложил Тарру на лавку.

– Ты отравил его, – прошептала Шарка.

Рот Тарры раскрылся, выпуская громкий храп.

– Все с ним в порядке. Пусть поспит. Пойдем.

– Куда?

– А как ты думаешь?

Шарка недоуменно уставилась на Кирша. Долговязый советник Хроуста, который прежде относился к ней не теплее, чем к оружию, был последним, от кого она ожидала подобной выходки. Кирш снова поманил ее за собой, но Шарка медлила, пытаясь понять, не уловка ли это. А если да, то чем она рискует? Может, это Латерфольт проверяет ее верность?

– Рейнар согласился поговорить, – нетерпеливо зашептал Кирш, поняв, что без объяснений она не двинется с места, – но только с тобой. Пошли, у нас мало времени!

– А гетман знает?

– Просто сделай, что нужно, пока его долбаное величество в настроении!

Шарка поднялась и отправилась вслед за Киршем на слабых ногах, словно само тело сопротивлялось этой идее.

– А что, если он нападет на меня? – спросила она по пути. – Я ведь ничего не смогу с ним сделать.

– Морра говорит, он поклялся, что не тронет тебя.

Кирш явно беспокоился о том, что сделают с ним самим, если с Шаркой что-то случится, но все же упрямо тащил ее за собой.

– Морра!

Наконец те отчаянные гримасы, которые Морра строила ей при любом удобном случае, обрели смысл.

– Так вот кто тебя подговорил!

– Нет.

Они уже добрались до левого крыла замка и коридора, оканчивающегося массивной железной дверью. Здесь не было ни единого стража, хотя за этими запорами находился самый ценный пленник Козьего Града. Очевидно, Кирш подготовился к своей выходке как следует. Потный и бледный, он обернулся к Шарке, тяжело дыша:

– Я готов отдать жизнь за Яна Хроуста. Но я ни за что не пойду в бой бок о бок с аллурийцами, которые отняли у меня все! А раз Хроуст и Латерфольт меня не слышат, я сделаю все сам.

Он принялся отпирать замки, с трудом попадая ключами в замочные скважины, так сильно его била дрожь. Наконец с дверью было покончено. Звякнула сталь: Кирш обнажил меч.

– Я буду смотреть в скважину. Если этот хрыч тронет тебя хоть пальцем, я отрублю его лживую башку, и плевать, что на это скажет гетман!

– Ты же его советник и Сын Хроуста, – сопротивлялась Шарка.

Она не могла понять, почему так медлит. Сама ведь этого хотела! Почему же теперь больше всего на свете ей мечталось убежать как можно дальше?

– Я в первую очередь бракадиец, а уже потом Сиротка. Иди же!

«Иди», – подтвердил Голос. Шарка не слышала его так отчетливо очень давно, наверное, с самого Тавора. Тогда Свортек, точнее, то, что от него в ней осталось, торопил ее так же, как поторапливал сейчас. Она замерла, надеясь получить хотя бы еще одно крошечное подтверждение, но теперь уже Кирш вместо Свортека подтолкнул ее вперед.

Шарка вошла в комнату. Дверь за ее спиной закрылась.

Рейнар стоял перед ней, словно все это время ждал, как пес хозяина. Быстро пробежавшись взглядом по комнате, Шарка пыталась оценить, что можно использовать как оружие. Одних рук герцога, пусть и искалеченных, было достаточно, чтобы свернуть ей шею, как цыпленку. При мысли о том, что впервые за эти месяцы она стоит перед человеком, против которого бессильна даже Свора, захотелось броситься обратно к двери.

Герцог подался вперед и примиряюще поднял пустые ладони:

– Я тебя не трону. Обещаю.

– Ты уже пытался меня убить!

– Я держу свои обещания.

«Останься», – пригвоздил Голос Шарку к месту. Казалось, всю ее волю подавило это единственное слово.

Рейнар сделал шаг назад, по-прежнему держа руки у нее на виду.

– Давай уже закончим с этим, – устало сказал он. – Что нужно делать?

– Мне сказали, ты хочешь поговорить.

– Мне нечего сказать. Я хочу, чтобы ты проникла в воспоминания Свортека.

Шарка нахмурилась. О том, как она случайно подсмотрела воспоминания Латерфольта, она не рассказывала ни единой душе.

– Дар Мысли, Памяти или как там его, – продолжал Рейнар. – Морра рассказывала, что Свортек умел это делать. Значит, и ты умеешь. Ты ведь уже видела его сны?

Он был прав. Но оба раза она находилась рядом с Моррой или Латерфольтом, которые, в отличие от герцога, не пытались ее убить.

– Если хочешь, можешь связать меня простыней, – хмыкнул Рейнар, поняв, отчего она мешкает. – Или возьми вон тот канделябр. Думаю, тебе хватит сил расколоть мне череп, если что. Я не буду сопротивляться.

Он опустился на пол. Шарка ощутила, как ее колени подкашиваются, и села рядом.

«Хорошо, Свортек, раз тебе так нужно…»

Она протянула руку и взялась за предплечье Рейнара. Тот дернулся, но руки не отнял, и ее пальцы сомкнулись на его локте. Даже сквозь ткань рубашки она чувствовала грубые рубцы. А еще ощущала, что этот крепкий воин, грифоний всадник, истинный наследник трона – он тоже мелко дрожит.

А потом пришли воспоминания, обрушившись на нее мощной волной.

Ну же, пошли! Так и будешь стоять триста лет? – орал Лотто, придерживая дверь, за которой мгновением ранее исчез Римрил.

«Ничем хорошим это не закончится…»

– Я не буду курить, – в который раз проскулил Рейнар, но Лотто, потеряв терпение, схватил его за плечо и силой втащил внутрь.

– Да я понял, понял: курение для убогих! «А что скажет Редрих?» – Лотто умел пародировать угрюмый голос Рейнара, как никто другой – поразительно точно и оттого особо унизительно. – Пойдем, просто посидишь с нами, попьешь чай. Это же мой день рождения, ну!

С укоризненным вздохом Рейнар сдался и позволил младшему брату утащить себя в терпкий мрак курильни.

Гости Лотто уже расположились в одном из залов. Окна здесь были открыты, но воздух пропускали слабо, и лица молодых вельмож утопали в дыму. Римрил, старший герцог Митровиц, строгий и богобоязненный, паладин короля – подумать только! – уже набивал трубку. Шумный Лотто возвестил с кружкой пива в одной руке и тлеющей трубкой в другой:

– Хватит кукситься, Рейн! Не хочешь отмечать день рождения брата, так хотя бы отметим твою помолвку!

Его друзья встретили предложение одобрительными возгласами, и пир начался.

Рейнар отказался и от курения, и от пива. Он мрачно тянул травяной чай, рассматривая остальных гостей и прикидывая, не донесет ли кто-нибудь Редриху об их глупой шалости. Король, как известно, ненавидел курильщиков, и Рейнар, глядя на уже раскрасневшихся, оплывающих в креслах друзей Лотто со стеклянными глазами, был с королем солидарен.

Когда дурман утащил в свои объятия последнего из гостей – веселая пирушка, ничего не скажешь! – Рейнар отошел к трактирной стойке. Здесь накурено было чуть меньше.

– Чаю, – бросил он юркой подавальщице.

– Пан не любитель шумных сборищ? – спросила она, наливая напиток.

– Скажем так, я бы придумал, чем себя развлечь.

– И чем же занимают себя высокие паны?

Он удивленно приподнял брови, всматриваясь в нахалку. Она наливала чай, и все, что он сумел рассмотреть, пока ее голова была опущена, – это роскошная копна черных волос до самого пояса, которую, игнорируя приличия, девушка не потрудилась даже убрать в косу. Отребье какое-то! Хотя чего он ожидал? Вряд ли в таких местах работают приличные люди. Впрочем, говорила девушка не как простолюдинка.

– Разным. Читают книги. Упражняются в фехтовании. Ухаживают за лошадьми…

– И грифонами?

Подавальщица подняла голову. Ярко-голубые, как летнее небо, глаза впились в него без всякой скромности, будто шип в палец. Рейнар фыркнул. Должно быть, испарения дури уже проникли и в него. Иначе как объяснить внезапное желание спрятаться от взгляда и в то же время ответить на него, рассмотреть девчонку? Он отхлебнул чая, чтобы за кружкой спрятаться от острого личика. Чай оказался горьким, словно в него плеснули лечебное зелье.

– Не хотела вас смущать, пан Рейнар, – подавальщица скромно потупилась. – Но ведь не каждый день встречаешь знаменитого грифоньего всадника, о котором все только и говорят! Простите мою наглость.

Она поклонилась (Рейнар заметил румянец, разлившийся по чистым щекам) и юркнула обратно на кухню.

– Как тебя зовут? – крикнул Рейнар ей вслед, не успев даже понять, зачем ему это знание.

– Морра, – отозвалась она и робко улыбнулась напоследок.

Воспоминания Рейнара стали быстрыми и рваными, словно он листал книгу, пытаясь найти определенную страницу, но все было не то. Шарка чувствовала, как сжимаются пальцы на ее локте. Собственные воспоминания Свортек приоткрывать не торопился. Шарка сгорала от стыда, будто подсматривала за Рейнаром в замочную скважину.

Вот Морра в курильне исполняет заказы, пока Рейнар сидит в углу, украдкой наблюдая за ней. Она знает, что он здесь, но не подает виду. Лишь иногда, если в зале на пару мгновений становится пусто, посылает ему улыбку.

Вот Морра разворачивает его подарок: расшитое серебром синее платье под цвет ее глаз. Сначала уверяет, что не достойна его, но потом принимает со слезами на глазах.

Вот рассказывает, как после смерти бабки ее выдали замуж за охотника, как он с ней плохо обращался и как она в конце концов сбежала. Взбесившийся Рейнар порывается сровнять деревню с землей. Она останавливает его поцелуем.

Вот она, нагая, в постели, с черными локонами, рассыпавшимися по белым простыням, ждет, пока он стащит с себя дублет. Вот покрывает его тело поцелуями, чуть покусывая живот, и спускается все ниже, к паху. Она просит Рейнара рычать громче, как грифон, еще громче, вот так…

Время от времени Морру пытались перебить другие образы. Так Шарка впервые в жизни увидела красивого, похожего на орла короля Бракадии Редриха, против которого теперь воевала. «Сыновья мои» – даже в гневе он только так обращался к Римрилу, Рейнару и Лотто, чем напомнил ей Хроуста.

Еще там была некая молодая дама с печальным лицом, при виде которой в Рейнаре поднималась капризная детская злость.

А еще там часто появлялся некто до боли знакомый. Шарка едва не выскользнула из воспоминания, когда наконец рассмотрела это веснушчатое лицо с ясными синими глазами. Дворянский наряд не дал ей узнать его с самого начала, но когда он появился в третий или четвертый раз, сомнений не осталось. Фубар, послушно поддакивавший Морре на каждую ее ложь. Фубар, который вывел ее к ратуше под дула ружей. Фубар с разбитым лицом, моливший рассказать, что теперь сделают с герцогом…

Наконец появился там и Свортек. Рейнар и Морра прогуливались в парке на границе с Нижним Городом: они частенько спускались туда, чтобы никто из высоких господ их не застукал. Вдруг из-за кустов выскочил в окружении пары разукрашенных шлюх кьенгар, чуть взъерошенный, но явно в хорошем расположении духа. Шарка даже не сразу узнала его: семь лет назад он еще не был так худ и бледен, как в «Хмельном Кабанчике». Вместо усталости в глазах Свортека горел хищный голод, как у волка, примеривающегося к стаду овец. Морра резво отскочила от Рейнара. Поравнявшись с герцогом и обменявшись поклонами, Свортек усмехнулся, рыскнув глазами в сторону девушки, чей силуэт уже почти растворился во мраке парка.

– Хороша, – заметил он. Шлюхи за его спиной, одетые в черную кожу, цепи и шипы, захихикали.

Рейнар нахмурился:

– Не совсем тебя понял, пан магистр.

– Не увлекайся, Рейн. Помни, у нас есть дела, – ответил Свортек уже без глумливой усмешки, подхватил шлюх и размашисто зашагал прочь.

Убедившись, что Свортек отошел далеко, Морра вернулась к Рейнару. К его неудовольствию, глаза ее сияли, как у девчонки, которую впервые взяли на ярмарку:

– Это он, это он? Кьенгар? Свортек?

– Ага.

– От него прямо исходит сила, – восторженно продолжала Морра, всматриваясь в черную спину. – Ты тоже ее чувствуешь?

– Я чувствую только вонь мадеммы и шлюх.

– Ах, Рейн, не будь таким занудой!

Но прекрасное настроение, с которым он вошел в парк, испарилось бесследно, как и само воспоминание. За этим последовали еще несколько счастливых ночей с Моррой – она звала его своим герцогом, затем своим королем. В эти моменты Рейнар ускорялся, не в силах больше сдерживать возбуждение, и одновременно сгорал от стыда.

А затем – свадьба. Рейнар, одетый в роскошный доспех, верхом на Такеше – еще смоляно-черном, молодом – вглядывается в толпу, пытаясь рассмотреть среди зевак любимое белое личико. Но на протяжении всего пути по Верхнему Хасгуту, пока цветы отскакивают от блестящего на солнце металла, пока уши разрываются от приветственных криков, Морры нигде не видно. Фубар, помогая ему спуститься с седла, шепчет: «Рейнар, ты здоров? Выглядишь паршиво, дружище», но тот раздраженно (наверное, в первый и последний раз) отталкивает Фубара, и ярость вскипает в нем.

В храме у алтаря уже стоит на месте жреца Редрих, и при виде Рейнара его крутые брови хмурятся в угрозе. Римрил и Лотто по правую руку встревоженно перешептываются, мать прячет лицо в ладонях, Свортек глумливо ухмыляется. Рейнар пытается взять себя в руки, но это удается ему только перед самым алтарем, когда Редрих приказывает поднять вуаль невесты. Широкое лицо Кришаны, обычно сведенное судорогой печали, расцветает, когда она смотрит на своего прекрасного мужа, наследника Митровиц с тех пор, как Римрил отказался от права наследования, чтобы стать паладином короля.

Никогда еще Рейнар не видел ее такой счастливой – и никогда, если не считать день смерти отца, не был так несчастен сам.

– Согласен ли ты, Рейнар, сын Хладра из рода герцогов Митровиц, взять в жены Кришану, дочь Иоханны и племянницу короля Бракадии Редриха Первого из рода панов Хасгута? – прогремел голос его величества.

И Рейнар ответил:

– Да.

Затем снова Морра, но уже совсем другая, холодная и чужая. Она больше не зовет его своим герцогом и уж тем более королем, не дает прикоснуться к себе и угрожает, что, если Рейнар сейчас же не покинет курильни, она донесет на него. Бедная Кришана, встречая со стороны мужа лишь холод, снова погружается в тоску, а это приводит в ярость Редриха. У него уже есть Зикмунд, единственный наследник престола, который не оправдал его надежд, – а все из-за того же недуга уныния, что преследует и позорит род панов Хасгута. А теперь Рейнар губит его единственную племянницу!

«Соберись!» – твердят ему все вокруг. Но он день за днем таскается в курильни, чтобы вымолить прощение Морры.

– Я не выбирал этого! – скулит он, стоя на коленях у ее ног. – Редрих не спрашивал о моих желаниях, он всегда все решал за меня. Я не люблю ее, ты же знаешь!

– Что мне твои слова…

– Скажи, что я могу сделать для тебя? Все, что угодно!

– Ну, кое-что ты сделать уже не смог.

– Все, что от меня зависит! Клянусь…

– Познакомь меня со Свортеком.

Слова ошарашили его, мольбы застряли в груди. Морра наконец удостоила его холодным, но прямым взглядом.

– Зачем?

– Я знаю кое-что о Дарах. Возможно, в Гильдии я буду ему полезна. Полезнее, чем в этом борделе для торчков.

– Но он всегда сам выбирает учеников. Я понятия не имею как…

– Доброй ночи, пан герцог.

Теперь Рейнар таскается за Свортеком: преследует его по всему Хасгуту, наведывается в Гильдию, якобы интересуясь ее делами, и даже вызывается сопровождать Свортека в путешествиях. Кьенгара все это забавляет, и когда Рейнар наконец открывает, зачем ходит за ним как пес, Свортек хохочет тем самым смехом, который заставляет дрожать поджилки даже у короля.

– Я-то думал, ты пришел за чем-то серьезным, – хрипит он сквозь хохот. – А ты всего-навсего хочешь пристроить любовницу!

– Ее бабка была знахаркой. Морра хорошо разбирается в травах…

– В травах, ха-ха-ха! Ладно, – легко соглашается он, вдоволь насмеявшись. – Если это поможет тебе взять себя в руки, тащи свою Морру сюда!

Воспоминания снова слились в вихрь быстро сменяющих друг друга картинок. Шарка вдруг ощутила, как вместо чужой боли и тревоги ее поглощает нечто новое. Насмешливая усталость – так она назвала бы это чувство, когда воспоминания Рейнара наконец сменились тем, ради чего она пришла: памятью Свортека.

Кьенгар, сидя прямо на полу, пытался найти в одном из шести томов то единственное место, что не давало ему покоя уже который день. Двери зала распахнулись, и из освещенного лампами коридора во мрак упал яркий луч света.

– Прикрой дверь! – каркнул Свортек и поднял глаза на гостей.

Рейнар вошел первым. Приосанившись и вздернув нос, словно на самой серьезной церемонии, щенок закрыл дверь и небрежно поклонился:

– Пан магистр, я привел Морру. Она талантлива и сведуща в делах Дара. Я посчитал, что ваше знакомство может быть полезно Гильдии.

– Ну, раз вы считаете, что это важно, пан герцог, – отозвался Свортек, с трудом давя в голосе насмешку, и гостья несмело вынырнула из-за спины Рейнара. Отвесив глубокий, медленный и, надо признать, полный изящества поклон, она застыла, уставившись в пол. Красивая. Неудивительно, что даже благоразумный Рейнар так беспросветно в нее втрескался.

– Я вас оставлю, – произнес молодой герцог и вышел из зала. В его отсутствие Морра робко сжалась, как служанка перед королем. Конечно, заговорить первой она не решилась.

– Рейнар сказал, что твоя бабка была целительницей, – нарушил Свортек молчание. – Поэтому ты считаешь, будто знаешь что-то о Дарах?

– Она давно погибла, пан магистр, но я помню истории, которые она рассказывала мне в детстве. Прибыв в Хасгут, я искала любого случая разузнать о Даре и Изнанке.

– Изнанке, хм… Ты и до нее дошла в своих поисках! Это впечатляет.

Морра снова поклонилась, но Свортек замахал рукой, приказывая ей выпрямиться. Ему было интересно взглянуть на нее поближе. Едва свет из окна упал на лицо девушки, осветив яркие голубые глаза, Свортек с неожиданным для себя трепетом обнаружил, что они точно такие же, как у…

– Тогда помоги мне. Вот твое первое задание. Раз уж ты так много знаешь, найди мне в этих книгах что-то о Дарах Мейдары, последнего кьенгара Бракадии до меня. Я хоть убей не могу вспомнить, где я о них читал.

«Не найдет, – думал он, пока Морра, по-прежнему робея, подбиралась на цыпочках к нему и книгам. – Интересно, доводилось ей когда-либо в жизни держать в руках такие сокровища?» Судя по тому, как быстро и без сомнения она пробежалась по названиям, читать она умела. Это уже неплохо, но недостаточно, чтобы…

– Так вот же! – радостно вскричала она спустя несколько минут, передавая ему раскрытую книгу.

Свортек недоуменно уставился на страницу, на поиски которой потратил несколько часов. Его долгое молчание заставило Морру нервно заерзать, пока он наконец не произнес:

– Кажется, герцог не ошибался на твой счет…

Теперь Морра ходила за ним вместо Рейнара, но ее компания была куда приятнее. Шарка не без любопытства ожидала увидеть сцены любви. Интересно, с Моррой он обращался так же, как с ней тогда в трактире? Но память Свортека оказалась избирательнее и искуснее, чем у Рейнара: он не показывал ничего из личной жизни. В его воспоминаниях Морра лишь задавала вопросы о Даре, помогала с книгами, помогала с Гильдией, приводила новых людей, достойных, по ее мнению, стать учениками кьенгара. Среди них был и Мархедор (Шарке потребовалось немало времени, чтобы узнать его, еще не обезображенного Даром.) В отношении Свортека к Морре не было болезненной страсти, что поглощала Рейнара. Скорее это была легкая нежность учителя к способной ученице и преданному последователю. Пока что…

Но Свортек не собирался долго задерживаться на Морре. Его внимание было приковано к делам поважнее, а именно к Яну Хроусту, который с новыми силами принялся свирепствовать на востоке Бракадии, заручившись поддержкой мятежных галласцев. Теперь кьенгар подолгу пропадал в походах, в которых его сопровождали и братья-герцоги из Митровиц.

– Как, говорите, зовут этого ублюдка? – Свортек, Рейнар и Лотто стояли над аккуратно связанными стражами. Несколькими часами ранее их ограбили Дети Хроуста, прихватив с собой ценный груз: две телеги с порохом, направлявшиеся из порта в столицу.

– Латерфольт, – отозвались несчастные, подтвердив его догадки.

– Этот узкоглазый никак не успокоится! – взвыл Лотто. Рейнар, погруженный в свои мысли, как всегда, в разговоре не участвовал, и Лотто приходилось возмущаться за двоих. – Как же он достал! В прошлом месяце разворошил казну Стрибра и раздал все долбаным нищим, которые наверняка уже поубивали друг друга ради этой подачки. Да еще и без единого трупа – понятно, почему народ так по нему течет. Теперь это! Нужно что-то с ним делать, да поскорее!

– Так делай, Лотто, раз ты такой умный, – раздраженно отозвался Свортек. – Тайная стража уже полгода за ним бегает, и все без толку. А народ тем временем слагает о нем песни и называет наследником Хроуста. Который тоже никак не сдохнет, чтоб его!

Усталось разлилась по всему телу: Свортек уже несколько месяцев мотался из города в город, но всего его могущества и ума не хватало, чтобы хотя бы схватить за хвост проклятого одноглазого старика. А теперь еще и этот неуловимый «герой», растаскивающий добро короля, как лис кур! Надо думать, он так хорош, что простой люд готов закрыть глаза на то, что он жалкий полукровка, отброс. Редрих тем временем делает ошибку за ошибкой в дипломатии с Аллурией, которая, видя слабость короны в борьбе с армией оборванцев и фанатиков, снова тянет к Бракадии жадные лапы. Войне с Хроустом не видно ни конца, ни края, а на горизонте уже маячит новая…

Воспоминание отскакивает обратно к Рейнару. Вновь появляется Морра, к которой он умудрился подобраться, пока Свортек охотился за Латерфольтом.

– Я же сделал все, как ты просила!

Его крик разнесся по всему замку. Он забыл, что стоит прямо в коридоре Гильдии и зеваки жадно пожирают его взглядами, чтобы потом пересказывать эту историю на каждом углу столицы. Морра, новая Морра, гордая, статная, холодная, магистр Гильдии, первая ученица Свортека, хватает его за руку и уводит прочь от любопытных глаз, но не для того, чтобы успокоить, а чтобы приподняться на цыпочки и прошептать на ухо: «Я никогда тебя не любила, и ты никогда не любил меня. А теперь пошел вон, или я расскажу Свортеку!»

Появились Римрил и Лотто. Наверное, только они и удержали Рейнара в его ярости от непоправимой ошибки, оттащили от Морры и выволокли во двор. В короткой потасовке Рейнар умудрился разбить Лотто губу, пока сильный Римрил не заломил ему руки.

– Опомнись, Рейн! – шептал Римрил. – Забудь о ней! Что скажет Редрих?

– Пусть говорит что хочет! Вы жалкие, покорные шавки! – орал он в мрачные лица братьев. – С такими, как вы, наш род превратился в пыль! Презираю вас!

Резкая боль пронзила тело Шарки.

Свортек лежал на спине в огромной королевской палатке. Белый, словно из него выкачали всю кровь, он прижимал руки к свежей, наскоро зашитой чудовищной ране, что пересекала весь торс от левой ключицы до паха. Редрих, не менее бледный, ходил перед ним из стороны в сторону; казалось, что короля с минуты на минуту вырвет прямо на пол. Герцоги и военные советники стояли чуть поодаль, тревожно переглядываясь, но не решаясь обронить ни слова.

С новым приступом боли кьенгар протяжно застонал, и похожие на пауков длиннопалые руки заскребли по телу, размазывая выступившую на швах кровь. Редрих упал перед ним на колени, схватил окровавленную руку и поднес к губам:

– Ты не можешь меня оставить, Свортек, брат мой! Не сейчас, когда проклятая Аллурия стучится в мои двери. Прошу тебя…

– Черт тебя дери, Редрих, – прорычал Свортек сквозь боль. – Как будто я сам хочу вот так вот сдохнуть в этом поле!

Последние слова он проорал королю в лицо, и тот отпрянул, кутая окровавленные руки в плащ. Редрих был жалок, как в тот день, когда Свортек впервые появился на поле боя, – хотя по сравнению с нынешним то была легкая прогулка под руку со старым приятелем Яном Хроустом.

Армада Аллурии захватила порт Отарак, а с ней крепость, в которой находился единственный шанс Свортека на спасение. Теперь Аллурия перегруппировывает силы, что прибывают с каждым новым кораблем, наступает все ближе к их военному лагерю, полному раненых и бесполезных…

– Беги, Редрих, – выдохнул Свортек. – Бери грифонов и улетай в Хасгут. Все кончено!

– Но ведь ты говорил, что, если мы сможем доставить тебя в Отарак к твоему артефакту, ты сможешь их отбросить!

– Что-то не вижу крепости…

Редрих снова склонился к нему, но уже без гримасы отчаяния:

– Нет, мы отобьем крепость. Послушай меня! Может, у них есть армия и двое кьенгаров, но у нас все еще девять грифонов и всадники. Они атакуют крепость сверху, ты проберешься внутрь через башню, ты ведь сможешь! А потом…

– Нет. Это самоубийство Я, может быть, и сумею добраться до своего артефакта, но грифоны и всадники…

– Разве есть иной выход?

Не сговариваясь, они бросили косые взгляды на герцогов Митровиц, которые в молчании ожидали решения короля и его правой руки.

– Они сделают все для королевства, – прошептал Редрих, и полубезумная улыбка растянула его губы. – Мы посадим тебя вместе с Римрилом, он самый сильный. А к остальным всадникам присоединятся наши лучшие воины. Девять грифонов, семнадцать самых могучих мужей Бракадии и кьенгар – разве этого не достаточно?

– Ты обещал, ты клялся Хладру, что присмотришь за его сыновьями, Редрих! А теперь готов бросить их в самое пекло?

– Я готов бросить кого угодно в пекло ради Бракадии.

Свортек долго смотрел на короля, превозмогая спазмы, сотрясающие его тело, – и с новым приступом согласился.

…Римрил и Свортек на сером грифоне приземлились последними. Остальные уже повергли в хаос стены и башни крепости Отарак. Рейнар и могучий Златопыт бились бок о бок, пока Такеш – грифон Рейнара – ударами крыльев и лап сбрасывал аллурийцев со стен. Лотто со своей знаменитой булавой в виде шипастого черепа и его оруженосец вгрызались в самую гущу ошарашенных врагов. Рыжий грифон Лотто, самый молодой, как и его всадник, пробивал огромным зубастым клювом латы, превращая несчастных в закованный в железо фарш. Другие грифоньи всадники и знаменитые рыцари королевства сеяли повсюду смерть, выкрикивая что было сил боевой клич: «Здар, Редрих! Здар, Бракадия!»

Свортек, обессиленный, хватающийся за последние обрывки сознания, соскользнул с седла, когда Римрил наконец расправился с его ремнями. Гарнизон аллурийцев был не так уж силен: основные силы они успели переправить к главным воротам порта, чтобы атаковать лагерь Редриха. Крепость – это все, что нужно было кьенгару. Там, внутри, хранилось его оружие, о котором он не рассказал ни единой живой душе, чтобы никто им не воспользовался. То был единственный шанс выйти отсюда живым. Свортек, прикрывающий руками рану, под защитой Римрила и его грифона медленно пробирался по стене вниз, ко двору, прочь со стен, где бушевала битва. Туда, откуда заветная дверь выведет его к городской темнице и новому Дару…

Серый грифон вздрогнул всем телом и зашипел: его горло пробил гарпун, выпущенный из баллисты на другой стене. Римрил издал страшный, полный боли вой, глядя, как его верный зверь падает со стены, харкая кровью. А в следующее мгновенье сам паладин Редриха рухнул следом за грифоном со стрелами, торчащими прямо из лица.

– Нет!

Рев Лотто заглушил шум битвы. Рейнар обернулся на голос брата, пока Златопыт, изрыгая проклятия, прикрывал его спину. Свортек отбивался теперь сам, посылая на аллурийцев крылатые тени, но чувствовал, как с каждой секундой силы покидают его, отдавая во власть чудовищной боли. Не менее трех грифонов и семи всадников уже отправились к праотцам. Кьенгары Аллурии, должно быть, были совсем рядом: торжествующие крики гарнизона возвестили об их появлении. Свортек попытался проскользнуть во двор, но тут Рейнар с бешено расширенными глазами кинулся к младшему брату, забыв о своей миссии…

Слишком поздно. Стена огня поглотила сразу трех грифоньих всадников и грифона целиком. Свортек вздрогнул от душераздирающего вопля Лотто, погибавшего самой мучительной из смертей в плавящихся доспехах. Кьенгар Аллурии отпустил руку, с удовлетворением глядя на груду раскаленных кусков металла и мяса.

Свортек успел лишь заметить, как Златопыт подхватил обезумевшего Рейнара и швырнул себе за спину, не давая броситься к аллурийскому кьенгару, нависшему над дымящимися останками Лотто. Под оглушительный клекот Такеша Свортек наконец добрался до заветной двери…

Шарка не поняла, что произошло потом. Какая-то старая женщина, протягивающая Свортеку кинжал, – последнее, что она увидела ясно. Затем – каша из черных монстров; полет, который она столько раз видела во сне; полная сумятица в голове, но острая, как оргазм, радость и желание бешено рассмеяться – вот что чувствовал Свортек. Его боль испарилась бесследно, он окреп, вырос и затмил собой все небо, раскинув над охваченной огнем крепостью огромные крылья. Лихорадочный бред длился целую вечность, и в нем смешались Тени, монстры, крылья, огонь, дымящиеся трупы, запах подпаленной кожи, вкус крови на клыках, блаженство, смех! А потом вновь появился Рейнар.

Герцог стоял на коленях перед тем, что осталось от Лотто, и плакал навзрыд. Свортеку – целому и невредимому – до него, впрочем, не было никакого дела. Окруженный трупами, он смотрел, как Редрих, не верящий своим ушам и глазам, подъезжает к крепости, и думал только о том, как бы не рассмеяться.

– Морра!

Это было новое воспоминание Рейнара, хотя Шарка не сразу узнала его в этом нервном оборванце, который едва стоял на ногах, настолько был пьян. Заросший, как нищий, одетый в тряпье, с глубокими тенями под воспаленными глазами, он шатался по коридорам замка, время от времени ревя во всю глотку:

– Морра! Я знаю, что ты здесь!

Взгляды и перешептывания не пугали и не стыдили его, и никто не осмеливался приблизиться, отрезвить его, вывести прочь. Римрил и Лотто мертвы – они больше не оттащат его от позора, как в тот последний раз, когда он плевался в них ядом.

– МОРРА! Мне просто нужно поговорить!

Рейнар остановился, завидев в другом конце коридора Свортека. Кьенгар, которого битва тоже не оставила прежним, презрительно смотрел, как герцог приближается к нему на ватных ногах, схватившись за рукоять меча.

– Заткнись! – прошипел Свортек, когда их разделяли лишь несколько локтей. – Тебе не о чем говорить с Моррой.

– Это не тебе решать, кьенгар. Я не видел ее четыре месяца. Пусти меня к ней…

Рейнар бросился к двери, из которой Свортек мгновением ранее выскочил, но на полпути застыл как вкопанный. Тени Свортека, его мрачные черные вороны, впились в его ноги и руки, повиснув на них мертвым грузом.

– Да чтоб ты сдох, Свортек! – закричал Рейнар, и один из демонов вцепился в его длинные волосы, заставив откинуть голову. Но герцога это не остановило. – Какое ты имеешь право? Ты ей никто! Никто! Дай мне просто увидеть ее!

Оглушительная пощечина, удар по ребрам – и Рейнар наконец перестал орать и обмяк в хватке птиц из мрака.

– Приведи себя в порядок. Возвращайся к Кришане. Морру ты не увид…

– Это ты будешь указывать мне, что делать? Из-за тебя погибли Лотто и Римрил! Ради тебя и твоего Ред…

Свортек резко опустился на пол рядом с Рейнаром и зажал ему рот ладонью:

– Если хочешь смерти, то лучше просто вскройся! А если хочешь мести, то возьми себя в руки и сделай то, что должен. Я даже готов тебе помочь. Но о Морре – забудь.

И Рейнар сделал то, что, по его мнению, должен был – но один, по собственному плану. Без Свортека, который, забрав у него все, вдруг решил поиграть в заботливого союзника, но с другим, не менее опасным, за которым он уже наблюдал из темного угла таверны в маленьком городке на окраине Бракадии, накуриваясь мадеммой, чтобы побороть желание вылететь отсюда пулей и забыть об этой безумной идее. То, как легко ему удалось устроить встречу, не могло не тревожить. Что, если это ловушка? В конце концов – сын Хроуста…

Шарка не сразу узнала его, героя мятежной Бракадии. Латерфольт, юный, шумный и чрезвычайно довольный собой, веселился в окружении друзей и восторженных девиц, еще не успев обзавестись бородой и длинной гривой. Рейнар все сомневался, хотя Латерфольт уже заметил его и указал ему на дальний зал таверны – пустой, отданный только ему и его гостю.

– Вот так-так, – болтал он, закрывая за собой дверь и осматривая Рейнара с головы до ног. – Кто бы мог подумать, что я встречу герцога Митровиц, да еще и с таким предложением! Если ты, конечно, не врешь и все это не ловушка ради моей головушки, хе-хе!

Кажется, егеря снедали те же сомнения, что и самого Рейнара, но он был безоружен, а во взгляде светился искренний интерес.

– Я предложил тебе встретиться подобно тому, как встречались наши отцы, – отозвался Рейнар. – Надеюсь, у тебя хватит чести не оскорблять память той встречи.

– Не тебе мне рассказывать про честь! – беззлобно вскинулся Латерфольт. – Я не головорез, в отличие от твоих дружков. Я сын Бракадии и пришел помочь своему народу освободиться! Я готов выслушать даже тебя, если это поможет остановить кровопролитие.

– А что на это скажет Хроуст?

– Когда я приду к нему с головой Редриха, он возражать не станет!

Напыщенность хинна веселила Рейнара, хотя внутри все замирало в ужасе, пока он пересказывал свой план – и кому? Латерфольту! Названному сыну Яна Хроуста, злейшего врага Бракадии! А хинн смотрел на него жадно, потрясенно, с детским обожанием. Но все же Латерфольт был не глуп и, стоило Рейнару умолкнуть, задал главный вопрос:

– Скажи, Рейнар из Митровиц, самый странный человек из всех, кого я встречал, – это все ради короны? Ты вправду хочешь стать королем, купаться в золоте и повелевать людишками, поэтому готов пойти на мир с нами?

– Корону можешь взять себе, если тебе есть до нее дело. Забирай сам или отдай Хроусту. Я устал от королей. Я…

Он запнулся, ужаснувшись тому, что собирался сказать. Казалось, дурман мадеммы развеялся, оставив его в кристальной трезвости. «Неужели, – думал он, – я, сын Хладра, действительно готов так поступить? После всего, что Редрих сделал для меня?»

После того, как здоровый как бык отец внезапно скончался, едва между ним и Редрихом возникло непонимание. После того, как Редрих женил Рейнара на своей полоумной племяннице. После того, как Римрилу пробила череп стрела, а Лотто сгорел в расплавленном доспехе. После того, как первый слуга короля украл у него Морру…

– Редрих отнял у меня все.

Улыбка сошла с лица Латерфольта. Он медленно и серьезно кивнул, и в его глазах заблестели слезы: неподдельные слезы человека, который знал, каково терять близких.

– Я верю тебе, Рейнар, – торжественно возвестил Сын Хроуста и протянул Рейнару руку через стол. – Обещаю, что ты можешь на меня рассчитывать.

– И я обещаю. – Он пожал протянутую руку, и голова снова стала тяжелой: мадемма вернулась и накрыла его с еще большей силой. – Обещаю, Лотто…

– Латерф, балбес ты обкуренный, – хихикнул хинн.

Но спустя несколько тайных встреч с егерем – чувствовалось, что показывать их подробно Рейнар не хочет, – в Хасгуте его настигла неожиданная новость. И принес ее лично Редрих:

– Молодец, Рейн, сын мой!

Король заключил его в объятия, чуть поморщившись, когда до носа долетел запах мадеммы от дублета. Но он пересилил себя и так обнимал герцога целую вечность, поглаживая по затылку, пока сам Рейнар боролся с желанием свернуть шею его величеству.

– Ты наконец сделал это! Кришана беременна!

Рейнар отступил от короля, ошарашенный. Да, месяц назад он действительно поддался желанию, впервые с битвы при Отараке. Укуренный до беспамятства, он представлял на простынях длинные черные локоны и шептал про себя совсем другое имя. Кончив, он оставил Кришану и отправился бродить по темным улицам Хасгута, где раньше прятались по темным углам они с Моррой.

– Наконец-то два наших рода вновь сольются воедино, дав крепкое потомство, которое возвеличит Бракадию! – продолжал Редрих, игнорируя его потрясение. – Конечно, мы пока не будем говорить об этом никому, Рейн, слышишь меня? Пусть плод окрепнет. Я не хочу слышать сплетни о слабости нашей крови от сплетников и предателей, если с ребенком что-то случится. Кришана, увы, не так крепка… Через пару месяцев мы во всеуслышание объявим, что она в тягости.

Он надвигался, пока Рейнар пятился.

– Мне жаль лишь, что Римрил и Лотто не увидят своего племянника. Видит бог, Рейн, я корю себя каждый день!

На глазах гордого короля действительно выступили крупные слезы и, сорвавшись с век, стекли в тронутую сединой бороду. Редрих, никогда ни перед кем не преклонявший колена, опустился на пол перед ним:

– Я вечный должник твоего рода…

Так план, согласно которому Рейнар должен был сообщить егерям о том, когда и как король поедет навещать гробницы предков и в котором он поклялся доверчивому Латерфольту, полетел ко всем чертям. Теперь сама эта мысль не вызывала у герцога ничего, кроме ледяной оторопи. В конце концов, решившись, он позвал Латерфольта на встречу перед самой ночью покушения.

Хинн нервничал, как лисица перед псом, чувствуя, что взгляд Рейнара изменился. Наконец, вооруженный с головы до ног, дрожащий от тревоги Латерфольт сорвался на крик:

– Ну же, Рейн! У нас мало времени, мои люди ждут сигнала! Что ты там хотел мне сказать?

Сильные руки обхватили его сзади, сдавили шею; захрустели сломанные стрелы в колчане, пока Латерфольт бился и задыхался в хватке Фубара, не сводя глаз с Рейнара. С губ все пытались сорваться проклятия, но Фубар сжал его крепче: обездвижить хинна ему не составило никакого труда.

– Убирайся из Бракадии навсегда, – произнес Рейнар, и черные глаза хинна, в которых явственно вспыхнула ненависть, закрылись. Фубар утащил безвольное тело в чащу леса, но предупреждать остальных людей Латерфольта времени уже не было.

Известие о покушении на короля облетело столицу за считаные мгновения. Хасгут наводнили солдаты, а Златопыт и Тайная стража сбивались с ног, пытаясь понять, откуда кучке мятежников стало известно о перемещениях короля. Теперь на стене, разделяющей Нижний и Верхний город, красовалось в назидание всем новое украшение: колья с нанизанными на них еще теплыми телами егерей.

Двор гудел. В тронном зале собрались все самые близкие Редриху люди, перешептываясь и недоверчиво глядя друг на друга. «Хроуст», – говорили одни. «Латерфольт», – возражали другие. «Предатель», – шептал Златопыт Свортеку.

Рейнар стоял, прижимая к себе Кришану, которая рыдала так, словно покушение удалось и Редрих был мертв. Он надеялся лишь, что жена не почувствует, как его самого бьет сильная дрожь.

– Как они посмели поднять руку на самого короля?! – всхлипывала Кришана, вжимаясь в мужа все сильнее.

– Прошу тебя, перестань, – уговаривал он ее, – ты ведь не хочешь потерять ребенка? Его величество жив и здоров.

Самого короля в зале не было, но наверняка он наблюдал за каждым из тайника за троном, зорко всматриваясь в каждое лицо. Рейнар и сам в них всматривался, словно убеждая себя, что предатель не он, предатель кто-то среди остальных… Он заметил, как от толпы резко отделился Гримвальд, за ним по пятам проследовала Морра, и при виде Рейнара и Кришаны ее рот искривила резкая усмешка. А затем и Свортек стремительно прошел мимо. Ветер раздувал его черный плащ, как крылья, и когда он оказался совсем рядом, Рейнар услышал:

– Какой же ты идиот!

Из окна тронного зала был виден кусок стены, над которой застыли на кольях казненные люди Латерфольта.

– Он здесь, пан магистр.

Свортек отпустил слугу, едва рассмотрел в тусклом предрассветном свете, к кому и зачем его привели. Прямо по луже крови он прошел к бездыханному телу, раскинувшемуся на полу, и присел перед ним на корточки, словно голодная ворона перед свежим трупом.

Кинжал все еще был зажат в руке, превратившейся в кровавые лохмотья плоти. Рейнар не просто вскрыл себе вены – кажется, он пытался если не отрезать себе руки, то раскромсать их до самых костей.

– Какой же ты идиот! – вновь пробормотал Свортек, касаясь неподвижного белого лица.

Но герцог был еще жив.

Свортек осмотрел раны. Правую руку Рейнар не успел изрезать так же глубоко, и жизнь вытекала из него через левую. Кьенгар сжал куски мяса, словно пытаясь склеить разбитую чашу. Кровь вспыхнула синим, когда между его ладонями и плотью Рейнара загорелось тусклое пламя. Но Дар медлил: Свортек так и не научился пользоваться им столь же искусно, как Бликса, которая сшила его собственную рану за мгновения. «Быстрее!» – подгонял он пламя, уже слыша в коридоре тяжелый топот. Ошметки плоти нехотя смыкались, останавливая кровь, но до полного исцеления было еще далеко. Между тем Редрих уже ворвался в комнату, захлопнул за собой дверь и издал тяжелый, протяжный вздох.

– Он мертв? – резко спросил король, подходя ближе, но так, чтобы не испачкать сапоги в крови.

– Еще нет.

Редрих уселся на стул и уставился в белое лицо Рейнара – впервые за долгое время спокойное, как в глубоком сне.

– Позови кого-нибудь, – нарушил молчание Свортек. О Даре Исцеления не знал в королевстве никто, даже Редрих, кьенгар не собирался раскрывать этот свой секрет. – Он так долго не протянет.

– Нет.

Свортек нахмурился:

– Мой король, ты поклялся Хладру при мне, что защитишь его сыновей. Двое уже погибли за тебя. Теперь ты собираешься дать сдохнуть и третьему?

– И что? Я не кьенгар, чтобы быть скованным клятвами, – жестко ответил Редрих.

– В Митровицах начнется бунт, если их последний герцог умрет в Хасгуте.

– Да, ты прав. Я могу потерять Митровицы. Но разве справедливо спасать человека, который сговорился с отребьем Яна Хроуста меня убить?

– Никто не знает точно, был ли это он.

– Я знаю, Свортек! – вскричал Редрих, вскочив на ноги и наступив таки в лужу крови. – Я видел это в его глазах! Рейнар и его братья верили, будто это они – наследники короны. Хладр им так говорил. Все это время они, как падальщики, кружили вокруг трона и прикидывались добрыми сыновьями, дожидаясь, пока я ослабну. Не смотри на меня так! Я знаю, о чем говорю!

Свортек упрямо зажимал раны Рейнара уже обеими руками.

– Хладр… Митровицы… А-а-а, будьте вы все прокляты! – Кажется, ненависть и долг разрывали Редриха на части. На несколько мгновений его лицо исказила гримаса боли, словно это он, а не Рейнар, лежал на полу со вскрытыми венами. – Я дал и даю Рейнару в тысячу раз больше, чем этот ублюдок заслужил! Слушай же, Свортек, как я милостив! Мой род не прервется на Зикмунде. Но и Рейнару королем тоже не быть, даже если сегодня он выживет. Кришана беременна, об этом никто не знает… Я заберу этого ребенка и объявлю, что это сын Зикмунда и мой внук. Кришану и Рейнара я разведу, объявив, что их брак так и не был консумирован. Тогда на престоле будет восседать наследник моей крови. А Рейнар…

Он присел рядом со Свортеком на колени и взял Рейнара за подбородок, поворачивая его лицо к себе.

– Сделай что-нибудь, чтобы одна мысль о предательстве могла его убить и он об этом знал, – прошептал король, впиваясь ногтями в обескровленную кожу. – Я хочу, чтобы он ни шагу не мог сделать без моего ведома и позволения! Ты, кьенгар, разбивший в одиночку армаду, – ты ведь можешь это сделать, Свортек?

– Как будто твоего плана с ребенком недостаточно, – хмыкнул Свортек. – Любой отец в таких условиях превратится в покорного пса. Особенно если ты все же получишь собственного наследника и отпрыск Рейнара станет тебе не нужен, но с помощью ребенка ты сможешь вечно держать Рейнара и Митровицы как на поводке. Таков ведь твой план?

– Увы мне… Мы оба знаем, что это невозможно. Но даже так у меня останутся и Митровицы, и наследник, и, на радость Хладру, Рейнар, который больше не предаст меня. А если предаст…

Он не закончил фразы, но Свортек додумал ее сам.

– Сделай, что нужно, – устало сказал Редрих, – не теряй времени.

– Пусть мне принесут иглу и моток ниток, мой король. Я сделаю все как надо.

Редрих замер, все еще глядя на зажатое в его пальцах лицо Рейнара. Веки герцога дрожали, приоткрывая мутные глаза. Редрих склонился к нему и прошептал:

– Прими мою милость, Рейнар, герцог Митровиц, сын мой. Я простил твое предательство. Я оставил тебя в живых. Я посажу на трон твоего выблядка. Что тебе еще надо? И ты все еще думаешь, что я твой враг?!

Он разжал пальцы, поднялся и вышел из комнаты, оставляя за собой кровавые следы. А вскоре и Свортеку принесли то, что он просил. Взяв левую руку Рейнара, кьенгар плюнул прямо в рану, заполненную сворачивающейся кровью; то же самое он сделал и с правой. Затем поочередно сжал изуродованные руки и позволил Дару закончить начатое. Синее пламя сшило плоть, как смогло: неуклюже, с трудом справляясь с такими ужасными ранами.

– Теперь ты поступишь по-моему! Попробуй только и на этот раз все просрать… Будешь слушаться меня и делать, как я скажу, хочешь ты этого или нет, – едва слышно произнес Свортек.

Веки Рейнара снова дрогнули; взгляд нащупал силуэт кьенгара лишь на мгновение, прежде чем глаза снова закатились под веки. Все так же тихо, но теперь чуть нараспев Свортек продолжил:

– Передаю тебе Дар Щита, от Свортека Рейнару, от богов человеку, от Изнанки – миру живых. Будь ты проклят, если распорядишься им глупо. И будь проклят, если нарушишь клятву!

Он убрал ладони с ран. Кожа все еще была рассечена, но плоть, сухожилия и сосуды под ней уже соединились. Продев в ушко нитку, Свортек укусил себя за губу до крови, облизнул кончик иглы – пузыри слюны повисли на металле – и принялся сшивать края ран, чтобы у Редриха не возникло никаких подозрений.

С плаца замок было не рассмотреть, но взгляд Латерфольта упрямо возвращался к нему, словно хинн рассчитывал, что башни расступятся и покажут ему заветное окошко. Может, стоит послать кого-то к ней? Узнать, в своей ли она комнате? А если не спит, привести сюда? Он уже собирался подозвать одного из своих новых егерей, Нанью, достойного малого, такого же, как и он, полукровку. До Йонотана, Якуба, Керама и прочих ему пока далеко, но надежда есть. Даже теперь, когда битвы снова разворачиваются на полях и в крепостях, с ружьями и пулями вместо луков и стрел, Сиротки не останутся без лесного братства. Он за этим проследит.

Но сначала нужно проследить еще кое за кем…

– Латерф!

Голос Хроуста перекрыл собой болтовню, стук молотков и скрип дерева.

Несколько дней после штурма старому гетману нездоровилось. Энергия, бурлившая в нем, заставляла окружающих забывать, что мало кто доживает до таких седин и в мирное время, не имея за спиной тридцать три года войн и лишений. Поэтому, когда возраст вдруг брал свое и сваливал Хроуста с ног, Сиротки скорее недоумевали, чем пугались. Впрочем, гетман раз за разом умудрялся одолеть старость – злейшего врага человечества, с которым не мог бы потягаться даже Свортек в дни своего наивысшего могущества. Вот и сейчас, хромой, полуслепой, но не слабее, чем молодежь вокруг, он спешил к Латерфольту с широкой ухмылкой.

– Здар, Ян Хроуст!

– Здар, дети, – отозвался Хроуст, пожимая протянутые к нему руки, в мозолях и занозах.

Обр, слуга Хроуста, семенил следом, неся в одной руке две кружки пива, в другой – огромный поднос с кнедликами, сыром и яблоками. Одну из кружек Хроуст взял себе, другую передал Латерфольту, а еда отправилась по рукам трудящихся Сироток:

– Отдохните немного, вы славно потрудились.

– И готовы трудиться дальше, во имя гетмана!

– Гетман желает, чтобы вы не грохнулись замертво от натуги. Потому – ешьте и отдыхайте. Это приказ!

Сиротки задохнулись от восторга. Эти, новые, еще не совсем поняли, под чье крыло они попали. Возможно, самым подозрительным из них сейчас казалось, что Ян покупает их расположение. Ну-ну, их ждет еще много открытий…

Хроуст и Латерфольт отошли на край плаца и присели на еще не распиленные бревна, в молчании попивая пиво. Латерфольт вдруг заметил, что отсюда замок видно чуть лучше. Окошко их с Шаркой комнаты светилось у Хроуста над ухом.

– Ты выглядишь получше, – Хроуст мотнул головой, ловя взгляд Латерфольта.

– Чем кто? – Егермейстер чуть сдвинулся на бревне, чтобы голова гетмана не загораживала ему окно.

– Чем в тот день, когда ты отшвырнул лук и сбежал с места казни, а потом мы нашли тебя валяющимся в поле.

Сердце Латерфольта застучало быстрее: эту его выходку они с Хроустом не обсуждали, и он надеялся, что гетман о ней забудет. Но злости во взгляде Хроуста не было. За шестнадцать лет Латерфольт научился по одному только прищуру точно понимать, ждет ли его серьезная трепка или нравоучительный разговор. Кажется, сейчас был второй случай.

– Помнишь, когда тебе было одиннадцать, мы устроили соревнование среди вас, мальчишек и девчонок, чтобы отобрать лучших в отряд Жовнера?

– Как же забыть Жовнера…

При мысли о предыдущем егермейстере Латерфольт содрогнулся и заулыбался одновременно. Мало кто мог бы сравниться с этим старым пройдохой, который умудрялся никогда не просыхать, но при этом оставаться самым искусным следопытом и заставлять ходить на цыпочках всех, кроме Хроуста.

– Мой наставник. Много бы я дал, чтобы еще раз перекинуться с ним хотя бы словечком!

– А вот в тот день ты не горел желанием. – Хроуст, как всегда, мигом раскусил попытку Латерфольта увести разговор в другое русло.

«Ну ладно, Ян, давай выслушаем эту историю в семидесятый раз…»

– Жовнер хотел взять мелюзгу с нами, чтобы отбросить герцога Ольшана от Номчан. Бой предстоял несложный, а он как раз пополнил бы поредевшие ряды свежей кровью. Я ожидал твоего выхода. Среди всех детей, что мы подбирали, ты был самым способным, и как лучник, и как наездник. Ты даже умел читать и писать – а вот Жовнер не мог этим похвастаться. За тобой всегда ходили толпами другие дети, потому что ты, даром что не был на них похож, сумел завоевать их доверие. Конечно, я ждал тебя там. И ты… не появился. «Где же мой Вилем? – думал я. – Неужели не знает, какие надежды я на него возлагаю?» Жовнер отобрал тогда других юнцов: пару почти таких же способных, как ты, пару более-менее толковых и еще толпу совершенных тупиц, которые годились разве что вынимать яйца из-под куриц. Потом он отправился на поиски чего-то горячительного. О том, чтобы взять в отряд мальчишку-хинна, который не явился на его зов – а Жовнер, как ты помнишь, очень не любил иноземцев и лентяев! – теперь не могло быть и речи, и даже я не смог бы его уговорить. А тебя я нашел в лесу. Ты помогал детям помладше строить домик на дереве и клялся, что забыл об отборе, хотя я обсуждал его с тобой сто раз. Я решил, что ты трус и боишься битвы. Но спустя час моих криков и твоего плача мы выяснили, что ты боялся подвести меня в бою, опозориться передо мной…

– В первый и последний раз я ослушался тебя тогда, – тихо сказал Латерфольт, рассматривая свои сапоги, чтобы спрятаться от взгляда гетмана.

– Нет, не в первый. Видимо, не в последний.

Да, Хроуст часто вспоминал эту историю, но еще ни разу она не оканчивалась так. Не в последний… Неужели в его глазах Вилем теперь снова ненадежный мальчишка? Неужели мало того, что он сделал спустя пару недель после того неудачного отбора, когда последний сын Хроуста Ярж погиб при осаде Номчан, а сам Хроуст был ранен? В тот день, едва услышав новости, он, не раздумывая, не боясь последствий, увел чужую лошадь и с одним только луком, без кольчуги или шлема, бросился в свою первую битву, чтобы защитить гетмана, который потерял родного сына. Разве этого не достаточно, чтобы забыть о сопливом мальчишке, подобранном на пепелище, который так долго мялся и прятался, не в силах поверить, что великий человек нуждается в нем?!

Егермейстер кусал до крови губы, как всегда, когда обида накрывала его с головой. Боль отвлекала от слабого, ранимого Вилема и возвращала невозмутимого Латерфольта, способного обратить в шутку что угодно, даже унижение. В последнее время, впрочем, Вилем все чаще брал верх – но своим названым сыном Хроуст объявил Латерфольта, а не его, поэтому Вилем должен убраться ко всем чертям…

– Я всегда был и буду за тебя, Ян, – выдавил он, хотя распухшая губа мешала говорить. – Только за тебя! Я родился уже после казни Тартина Хойи, не знал его, как ты, не слышал его учения. Все, что я когда-либо делал, весь этот путь… Я никогда не стану тебе настоящим сыном, но ты заменил мне отца, а Катаржина – мать.

Хроуст остановил его, положив тяжелую руку на плечо:

– Я никогда в этом не сомневался, Вилем.

Латерфольт снова сжал зубами окровавленную губу, чтобы не разораться при звуке ненавистного имени.

– Я лишь хочу знать, что ты в порядке. Перестань отмахиваться от помощи! Говори со мной. Злись со мной! Скажи: ты ненавидишь Шарку?

Латерфольт в изумлении поднял голову. Строгость Хроуста сменилась отеческой обеспокоенностью или это огонь факелов исказил черты его лица, наполовину скрытого повязкой?

– Почему ты так думаешь?

– Так думают все, несмотря на то, что ты берешь ее в жены. И, поверь, сама она тоже это подозревает.

– Нет, я не… Что за чушь! – Внезапный переход к Шарке сбил обычно быстро соображающего Латерфольта с толку. – Она будет мне прекрасной женой! Да что там говорить, я никогда и надеяться не смел, что у меня будет жена-бракадийка!

– О, не прибедняйся, – засмеялся Хроуст, – как будто я не видел армию женщин, что ходит за тобой по пятам. И все они чистые бракадийки.

– Нет никакой армии! – Перед его внутренним взором некстати возник грифон, подхватывающий клювом легкое тело и швыряющее его на этот самый плац… Латерфольт залпом опорожнил пивную кружку и продолжил спокойнее: – С чего ты взял, что я ненавижу Шарку? Она хорошая. Добрая. Смелая. Наш ребенок тоже будет кьенгаром, настоящим кьенгаром Сироток! Я готовился к тому, что она будет хуже, когда мне о ней сообщили. В конце концов, шлюха Свортека…

Хроуст продолжал буравить его взглядом. Каждое слово Латерфольта было небрежно пущенной стрелой и пролетало мимо цели.

– Ты ее любишь? – спросил гетман с вернувшейся строгостью – и Латерфольт поспешно ответил:

– Конечно, люблю, Ян. Почти как тебя, ха-ха!

«Что тебе еще надо, а? Я не чувствую сопротивления, говоря это. Я не вру – хотя часто представляю себе, как было бы прекрасно, если бы мы с ней никогда не встречались. Она бы спряталась с беднягой Дэйном подальше от войны, ружей и клинков, жаждущих ее крови; а я бы продолжал строить свой «домик на дереве». Подонок Рейнар не появился бы верхом на своем петухе. Якуб, Йонотан, Керам, Микеш и все остальные не нашли бы смерти на этих вонючих стенах…»

– Раз так, обращайся с ней помягче. Это приказ.

– Я буду мягче, обещаю!

– Ты слишком много обещаешь. Не забывай, что ты тоже кьенгар, а говорят, на кьенгаров, что не держат обещаний, падает ужасное проклятье.

Латерфольт фыркнул и спрятал нос в кружке с пивом, всасывая остатки пены. Хроуст отвернулся, уставившись в усыпанное звездами небо. Без его взгляда с плеч словно сняли тяжелую кольчугу. Окошко по-прежнему ярко горело во тьме, несмотря на поздний час. Неужели она все еще не спит? Тарра там совсем с ума сошел?

– Мы отвыкли, – заговорил Хроуст. – Ты – от войны, я – от интриг и перешептываний за спиной. Брат Огнивец считает, что мы уже давно отомстили за смерть Хойи, и Хойя бы хотел, чтобы теперь мы обратились к миру. Присоединившийся к нам барон Марцел видит во мне своего должника. Кирш недоволен тем, что я попросил помощи у Аллурии и Волайны.

– Не только он.

– А ты?

– А что я? Аллурия, Бракадия, Волайна – для таких, как я, не меняется ничего.

– Кирш очень своевольный, ты знаешь его. Потому-то я не пустил его в Тавор к тебе: вы бы поубивали друг друга в первый же день.

– Да просто забери у него Морру, он угомонится и перестанет выдумывать…

Неожиданная мысль заставила Латерфольта осечься и снова метнуться взглядом к заветному окошку, которое никак не желало растворяться во тьме.

– А мне даже интересно, что она ему там поет. Потому-то я держу ее при себе. Наблюдаю за ними всеми: Киршем, Моррой… Рейнаром…

Точно так же, как сейчас он наблюдал за Латерфольтом, которого сотрясала крупная дрожь. При мысли о том, сколько времени он уже провел вдали от Шарки, становилось тяжело сделать выдох – и он весь раздулся, как испуганный зверь. На что намекает гетман? И если намекает, почему он так спокоен?..

– Я знаю, что Кирш может наделать глупостей, – продолжил Хроуст. – Как и Шарка. Пусть она верна нам, но она держит в себе Свортека, которого сам Редрих не сумел обуздать. Посмотрим, сдержатся ли они оба.

– Ян, – прошептал Латерфольт, поднимаясь на ноги, – Ян, что ты…

Он не договорил: пустая кружка ударилась о брусчатку, выскользнув из ослабевших пальцев. Латерфольт этого не заметил. Мгновение какая-то сила еще удерживала его рядом с Хроустом словно на поводке. Гетман наблюдал за сыном спокойно, будто такой реакции и ждал. Егермейстер сорвался, не сказав ни слова, и помчался обратно в замок, расталкивая людей на своем пути.

Пока он не скрылся в замке, до него долетал нестройный хор, ведомый густым басом Хроуста. Гетман решил поучить молодых песне, что уже тридцать лет вызывала в груди грифонов ужас:

Кто вы, воины богов,

Не ведающие жалости,

Стойкие пред алчностью,

Хранящие в сердце клятву?

Латерфольт переложил Тарру на пол: с лавки тот опасно свесился, рискуя сломать себе шею, когда вес тела увлечет его на пол. В подсвечниках догорали свечи. На столе рядом с листом бумаги, пером и прочими принадлежностями для письма стояли два недопитых пива, и на донышке одного из них Латерфольт нашел листики и стебельки. Уж в травах Лесной Пан разбирался неплохо, и храп Тарры подтвердил его догадки. Егермейстер выхватил у Тарры из ножен кинжал и бросился прочь из комнаты – в темницу, что была заперта на множество замков и должна была охраняться целой толпой стражи, чтобы этот изворотливый змей точно не ускользнул.

Но стражей в коридоре, ведущем к комнате Рейнара, не оказалось: один Кирш с обнаженным мечом в руке прилип к замочной скважине. Появления Латерфольта он не заметил: чтобы расслышать осторожные шаги егермейстера, не терявшие мягкости, даже когда он спешил, требовался охотничий слух. Кирш смотрел в скважину как завороженный, а Латерфольт с трудом сдерживался, чтобы не пуститься к нему бегом. Что он видит? Что они делают за этой дверью? Отрезать Киршу язык сейчас или позже, а может, не язык, а яйца, чтобы Морре было не за что держаться?

Взгляд Кирша наконец метнулся к Латерфольту, но слишком поздно. Их стычка продлилась от силы секунды три, прежде чем Латерфольт выбил из руки советника меч и повалил ударом под дых. Кирш задыхался. Они уже не раз сражались, и еще ни разу Латерфольт не проигрывал, а рыжий гетман обычно не успевал даже ничего сообразить.

– Я вздерну тебя на дереве, ты, дрянной предатель! – сдавленно прошипел егермейстер, едва сдерживая крик.

– Это ты предатель! – собрался наконец Кирш. – Ты готов пожертвовать всем ради своей гордыни!

Пнуть бы его прямо сейчас в наглую конопатую харю! Но сначала надо посмотреть, что он в действительности натворил. Может, там ничего нет из того, что Латерфольт себе напридумывал? Может, Рейнар согласился встать под флаг с рогатым жуком, если ему приведут Морру на потрахушки, только и всего?

Он ворвался в комнату, изо всех сил надеясь увидеть слившихся в страсти Рейнара и Морру и забыть отвратительный вкус предательства Кирша и Шарки… которая отскочила от Рейнара и испуганно уставилась на егермейстера.

Нет, он все подумал правильно.

– Что ты с ней делал?! – заорал Латерфольт. Рейнар открыл было рот, чтобы ответить, но егермейстер вдруг осознал, что ему не нужен ответ. Ему нужно, чтобы этому ублюдку было так же больно, как ему самому!

Да что там кинжал, думал Латерфольт, нанося удар Рейнару под ребра примерно в то же место, куда тот ранил его на плацу. Герцог даже не попытался увернуться и согнулся, ловя ртом воздух. Латерфольт ударил снова, теперь коленом в грудь, заваливая на спину.

«Хроуста здесь нет, чтобы снова меня остановить, ты, лживый кусок дерьма, который даже не пытается защититься! Вот тебе за Якуба, за Йонотана, за Тальду…»

– Латерф!

Он почувствовал, как его с силой оттаскивают от Рейнара. Пальцы соскользнули с мокрой от пота шеи герцога. Нет, силы одной девчонки не хватило бы, чтобы отшвырнуть Латерфольта от заклятого врага: обернувшись, он увидел светящиеся глаза демонов. Шарка, закрывая руками рот, стояла чуть поодаль.

– Вели им отпустить меня! – Латерфольт тщетно пытался вырваться. – Я покончу с ним раз и навсегда!

– Отпусти его. – Рейнар перекатился со спины на четвереньки и попытался восстановить дыхание. – Пусть он…

– Если ты думаешь, что я убью тебя, ты ошибаешься! Ты хочешь смерти, поэтому я тебе ее не дам! Я заставлю тебя страдать, о, ты даже не представляешь!..

Демоны все еще держали Латерфольта, пока другие встали перед Рейнаром. Шарка наконец осмелилась приблизиться:

– Пожалуйста, перестань…

– Что вы делали? – Мало того, что она ослушалась его, так теперь еще и защищает подонка! – Зачем ты сюда пришла, Шарка?

– Она пришла посмотреть воспоминания Свортека, – прохрипел Рейнар. – И мои…

– Заткнись, я тебя не спрашивал!

– Это правда, Латерф! Я хотела понять, зачем Свортек отдал ему Дар Щита.

– Воспоминания? Что вы несете?..

Латерфольт запнулся и умолк в недоумении. Рейнар уже врал и о Дарах, и о кьенгарах, и вообще обо всем. Но вот Шарка обманывать не умела, как он выяснил, пока на пути в Тавор она пыталась поддакивать легенде Морры. И сейчас, перепуганная, она вряд ли сумела бы солгать так искусно.

– И что ты видела?

– Я не успела увидеть все, – сбивчиво бормотала Шарка. – Лишь до момента, когда герцог…

Ее глаза метнулись к Рейнару, точнее – для лучника определить направление взгляда не составило труда – к его рукам.

– Ага. Значит, ты теперь знаешь, как он предал меня! И еще просишь успокоиться?

Латерфольт медленно приблизился к Рейнару, вокруг которого сгустилась Свора.

– Какую из наших встреч ты видела? – спросил он.

Шарка не поняла вопроса:

– А их было несколько?

– Ха! Несколько… Три недели он таскался ко мне, чтобы обсудить свой план, – ответил егермейстер тихо, уже без ярости – вся она встала комом глубоко в его груди. – Три недели рассказывал в подробностях, как предки Редриха отобрали у его предков корону, как Редрих уничтожил его род, а Свортек отбил у него любимую. Я развесил уши как последний дурак! Я готов был последовать его плану. Я врал Хроусту ради него. Я, черт возьми… – Он сжал зубы так крепко, что они мучительно и болезненно скрипнули. – Я восхищался им! И что он в итоге со мной сделал?!

Последние слова Латерфольт проорал, утопая в мраке демонов – их призрачные лапы обвились вокруг плеч, готовые в любой момент оттащить его от герцога.

– А теперь он еще раздумывает, что ему делать…

– Латерф! – Шарка бросилась к нему. – Он не может предать короля! Это не его желание, он просто…

– Шарка, нет! – перебил Рейнар, поднимаясь на ноги. Наконец-то в движениях ублюдка появилась жизнь, а тусклое лицо окрасилось страхом. – Если ты расскажешь, то…

– Рассказывай, Шарка! Этот человек хотел убить тебя, забыла? Ты не должна его слушать!

Она помялась, с жалостью глядя на пленника, который стоял в ожидании ее слов словно перед казнью. Латерфольт нащупал руку Шарки и крепко сжал в своей. Наконец она произнесла:

– Редрих держит в заложниках детей Рейнара. Наследники ему не внуки, не дети принца. Он забрал их у Рейнара, мальчика и девочку. Мальчика хочет посадить на трон, а девочку…

Слова утонули в хныканье. Латерфольт прижал ее к груди и принялся поглаживать по волосам, наблюдая, как Рейнар оседает на пол. Рассказанное Шаркой поначалу никак не отозвалось в егермейстере. Но чем дольше длилось молчание, нарушаемое лишь стонами Кирша из коридора, тем яснее он понимал: смысл ее слов дойдет до него позже, когда (или если) рассосется ком ненависти в его груди.

Свора исчезла. Беззащитный Рейнар сидел на полу, закрыв голову руками. Желание любой ценой причинить ему боль ушло.

Латерфольт вышел из комнаты, ведя Шарку за руку. В молчании Шарка исцелила ушиб Кирша. В молчании же Латерфольт отобрал у него связку ключей и запер дверь. Без единого слова он позволил Киршу уйти, подумав, что Хроусту тот о своей выходке не расскажет, если не хочет лишиться головы. В полной тишине они добрались до покоев, из которых Тарра уже куда-то делся: наверное, понесся искать Шарку, ругая себя на чем свет стоит.

Егермейстер разделся и медленно, словно одно резкое движение могло разрушить его спокойствие, вымыл лицо и руки. Шарка сидела за столом, не сводя глаз с листиков на дне кружки – свидетельства своего предательства.

– Так что же, – подал голос Латерфольт, – ты выяснила, зачем Свортек отдал ему Щит, а мне Нить?

Шарка покачала головой:

– Нет. Там было больше воспоминаний Рейнара, чем Свортека. Латерф, он правда не хотел, чтобы ты и твои люди…

– А мысли Свортека? – перебил он. – О чем он думал?

– Я никогда не слышала его мыслей отчетливо…

Она осеклась, поняв, что сболтнула лишнего.

– Никогда?

Тогда Шарка, запинаясь, рассказала удивительную историю: в ночь их первого поцелуя, которая так и не стала ночью первой близости, она, оказывается, подсмотрела и за его прошлым. Увидела то, что он столько лет пытался забыть: постоянные унижения от братьев и всех прочих бракадийцев, которые он терпел изо всех сил, ибо что еще оставалось… Когда она упомянула о смерти Лютобора, Латерфольт взмахнул рукой: ком подступил к горлу, а руки задрожали, словно он и сейчас сидел под яблоней и держал на коленях светловолосую голову.

Шарка перешла к той самой встрече со Свортеком и пересказала ее удивительно точно, до деталей, которые из памяти самого Латерфольта почти стерлись. Если про его детство и смерть отца ей мог рассказать тот же Хроуст, то эту встречу Шарка ни за что не выдумала бы сама. Кажется, она действительно заглянула в его прошлое. А он-то ломал голову, откуда она знает его долбаное имя…

– Так чего же хотел Свортек?

– Он ни разу не произнес этого вслух. Но я думаю, он хотел, чтобы ты увел Сироток в Тавор и остановил войну, а он бы пока посадил на трон Рейнара. Затем, когда с Редрихом будет покончено, а Хроуст умрет, вы с Рейнаром заключили бы мир и положили конец войне.

Король-Грифон и Принц Сироток заключили бы мир? После всего, за что боролись их отцы? И это – план Свортека, который ради Редриха замучил и уничтожил столько людей? Латерфольт с сомнением посмотрел на Шарку, ожидая, что она скажет что-нибудь еще и придаст этому бреду хоть немного смысла, но та виновато молчала.

– Ты уверена, Шарка? Может, ты что-то поняла не так?

– Это все, что я знаю, клянусь тебе.

Хроуст был прав: все вокруг слишком много клялись и обещали. Оставалось надеяться, что Шарка знает, чем может для нее обернуться такая клятва. Но даже если знает, как теперь ей верить? Шарка, его тихая, послушная, верная Шарка, его последний оплот – прямо за его спиной сговорилась с Киршем, Моррой и Рейнаром! Бессилие и отчаяние сжимали его как в тисках.

– Ты недоговариваешь. Я не верю, что Цепной Дракон хотел именно этого… Откуда мне знать, что ты не сговорилась с Рейнаром, чтобы заманить меня в ловушку?

– Что? – опешила Шарка. – Латерф, я…

– Свортек и Рейнар – оба слуги Редриха, – упрямо продолжал Латерфольт. – Оба – любовники Морры, твоей подружки, которая уже тебя одурачила. Между прочим, она что-то замышляла с Рейнаром в темнице с помощью болвана Кирша. После всего, что она сделала, он до сих пор готов исполнять ее хотелки! Так что же, Шарка, ты уверена, что рассказала мне все? Подумай. Я не буду ругать тебя. Я знаю, на что они способны…

– Латерф, нет! – закричала Шарка. – Я ничего с ними не замышляла, я просто хотела узнать план Свортека! Я верна Хроусту и тебе!

– Но нас обоих ты уже ослушалась, купившись на их речи. Что я должен думать?

– Я знаю, кто все это время был их шпионом! Фубар, это он – бывший оруженосец Рейнара! Никакой он не любовник Морры и не наемник, он – первый мечник Митровиц!

«Фубар? Этот туповатый увалень, который рыдал и выл на допросе так, что я, даже я, поверил ему и поставил под свой стяг? Закончится когда-нибудь эта цепь предательств?»

– Фубар… И ты говоришь мне об этом только сейчас?

Он выскочил за дверь как был, в исподнем, не чувствуя тела, не чувствуя ничего, кроме злости. В коридоре никого не оказалось: он сам распорядился, чтобы по ночам около их комнаты никто не ошивался. Теперь он молился, чтобы нашелся кто-нибудь, хотя бы какой-то слуга. О том, чтобы снова оставить Шарку одну, больше не было и речи.

– Латерф, прошу тебя, – Шарка выбежала в коридор следом за ним и нерешительно коснулась его плеча. Латерфольт яростно обернулся к ней. На ее длинных бледных ресницах уже повисли слезы, которые не вызвали у него ничего, кроме новой волны раздражения. – Не руби с плеча. Все сложнее, чем…

– Не рассказывай мне, что сложнее и что проще, Шарка! Я сделал для тебя все, что в моих силах! Я привел тебя в свой тайный город, к самому великому человеку в мире, и заставил своих людей поверить, что ты, ведьма, наследница Свортека, на нашей стороне. Я, – он схватил ее за руку, и она тонко пискнула, – как твой будущий муж, поклялся, что буду оберегать тебя до последнего вздоха. А ты сговариваешься с моими врагами!

– Ты не слушаешь меня и никогда не слушал!

От ее истошного визга хотелось заткнуть уши.

– Я для тебя пустое место! Ты добр, только когда я полезна!

– Послушай меня, Шар…

Но он не успел договорить. Его отшвырнуло к стене, а сверху навис сгусток мрака, сверкая белоснежными глазами. Шарка, рыдая, унеслась прочь по коридору, пока Латерфольт тщетно пытался выбраться из-под демона. Когда же демон растворился в воздухе, его невесты уже и след простыл.

– Дерьмо!

Правый кулак со всей силы влетел в стену. Костяшки сплющились, тупая боль разлилась до самого плеча, а на шероховатом камне теперь красовалось красное пятно. Латерфольт прижал кисть к груди, не чувствуя, впрочем, что телесная боль хоть немного притупила душевную.

«Кругом одни предатели! А я – тупое, слабое ничтожество, не заслуживающее и капли доверия гетмана…»

Левый кулак с размаху впечатался в то же пятно.

Волайна и Аллурия молчали, зато откликнулись многие другие. Зов Яна Хроуста раскатился по Бракадии, как его громовой голос заполнял собой все пространство. А теперь, когда по королевству неожиданно прошел слух, что Редрих и весь его род панов Хасгута – узурпаторы, народ стал толпами стекаться к Козьему Граду, словно крепость превратилась в священную гору.

Но оставаться в переполненном городишке с такой армией становилось опасно, и Хроуст принял решение двигаться в глубь страны. Впервые за тринадцать лет он был намерен идти прямо к стенам Хасгута, сильный как никогда раньше. Те, кто уже забыл имя Тартина Хойи, теперь шептали друг другу: «Истинный Король!» – и непонятно было, кого имеют в виду: самого Хроуста или Рейнара. А может, речь шла о Шарке, той, что отобрала Дар у Свортека, чтобы он послужил простым людям?

Но и других причин следовать за Хроустом у народа было предостаточно. Даже если не говорить о набивших оскомину справедливости, мести и братстве, все-таки Хроуст восстал из мертвых. Сам Редрих объявлял о его смерти и праздновал ее. Но одноглазый гетман перехитрил смерть, и даже теперь, сверкая на солнце сединами, выглядел бодрее многих юнцов. Как не пойти за бессмертным? Разве не хранят его сами боги? А вдруг он поделится своим секретом?

Однако даже без Хроуста жестокое правление Редриха, при котором никто не чувствовал себя в безопасности, привело к тому, что в народе Бракадии закипала ярость. Хроуст умело направил ее на Унберк – священный город университетов, искусств и богословия, в котором все началось. То был город, где раньше восходили на престол короли тогда еще из Митровиц, где кьенгары впервые встали на службу короне, и город, в котором Бракадия потеряла любимого сына, доброго Тартина Хойю, осмелившегося бросить вызов гнилым устоям и принять за это жестокую расплату. В этом городе к Хроусту впервые обратились старые боги, открывшие ему его предназначение, которому он следовал все эти годы.

Воинство шло, распевая Сироткину Песнь, под бой барабанов, и ветра разносили музыку мести и непокорства, предупреждая Редриха о новой войне. За войском, которое вел сам Хроуст на великане-коне, с Шаркой и Дэйном по правую руку и Принцем Сироток по левую, растянулась разношерстная рать тех, кто не мог держать меч, зато держал в руке невидимое сердце. Эти униженные и оскорбленные, поруганные и изгнанные, покрытые шрамами от кандалов и плетей дети, женщины и старики нашли в себе силы сбросить ярмо насилия.

Едва на горизонте показались невысокие стены Унберка, к Хроусту явились гонцы с вестью: город сдается без боя. Убийцы Тартина Хойи решили не испытывать на себе силу законной мести, и штандарты с грифонами полетели со стен во рвы. Когда войско под знаменем с рогатым жуком шагало сквозь ворота, жители кидали Сироткам под ноги цветы, выкрикивая имена героев:

– Хроуст!

– Шарка!

– Латерфольт!

– Рейнар из Митровиц!

Да, и это имя часто звучало в приветствиях Унберка! Хроуст все же пустил слух о том, что Рейнар присоединился к восставшим, хотя сам герцог так и не дал ему ответа. Как бы обида ни мучила Латерфольта, гетман, как всегда, оказался прав. История позорного узурпаторства Редриха перекрыла то, каким человеком был сам Рейнар. Пусть сто раз ничтожество, он – живое подтверждение ничтожности и подлости короля. И это ведь еще никто, кроме Латерфольта и Шарки, не знал, как именно Редрих посадил последнего герцога Митровиц на поводок…

Латерфольт ехал следом за Хроустом словно во сне. Он вдруг вспомнил – жизнь в Таворе отбила у него память об этой простой истине, – как сильно он не похож на бракадийца. Теперь люди, которых с Тавором и лично с ним ничего не связывало, выкрикивали имя полукровки в перечне героев. Как ни старался, он не видел ненависти и презрения во взглядах, скользивших по его черной как смоль гриве и узкоглазому лицу. «А может, мне напекло башку?» – раз за разом, слыша свое имя в толпе, спрашивал он себя, лучезарно улыбаясь и пожимая протянутые руки, как его гетман впереди.

Шарка, кажется, чувствовала себя так же, если не хуже. Между ними все еще был холод, хотя она Латерфольта, конечно, простила. Он вымаливал ее прощение много дней, пока Шарка наконец не пробубнила, что ей жаль и она больше никогда его не расстроит. Сейчас Латерфольт то и дело ловил ее растерянный взгляд и тщетно пытался приободрить и успокоить. Она быстро отворачивалась, затем снова искала поддержки, и так – весь путь от ворот до главной площади.

А на площади яблоку было негде упасть. В центре возвышалась одинокая величественная статуя из темного камня. Главы Сироток остановились перед ней. Хроуст спешился. Над площадью воцарилась тишина, пока гетман медленно подходил по раскаленной брусчатке к скульптуре.

Шарка рассматривала высокую фигуру в мантии, протягивающую солнцу раскрытую ладонь, на которой застыла каменная голубка. Левая рука над рукоятью меча с волнистым клинком держала раскрытую книгу. Девушка приподнялась на стременах к уху Латерфольта. Ее дыхание коснулось его щеки, но губы до нее так и не дотянулись:

– Это Тартин Хойя?

«Вот зачем она потянулась! Чтобы спросить, а не поцеловать, как ты себе надумал, тщеславный болван!»

– Нет, милая. Это его убийца, Теобальд Великодушный, приказавший сжечь Тартина на этом самом месте.

Латерфольт указал на правую ногу Теобальда. Из-за постамента не сразу бросалось в глаза, что обутая в тяжелый сапог ступня прижимала к земле уродливого черта с раздвоенным языком, охваченного языками пламени. Таких чертей рисовали на шутовских колпаках, которые перед сожжением водружали на головы еретиков. Посыл был очевиден: Теобальд Великодушный в сиянии своей славы давит скверну, что развязала братоубийственную войну на долгие тридцать три года.

Хроуст стоял впереди, у самого подножия статуи. Молчание его длилось долго, тяжелое, как летняя жара, но гетман не спешил ни уходить, ни говорить, словно вел безмолвный диалог с каменным врагом. Наконец – кажется, спустя целую вечность – он развернулся и забрался обратно в седло с резвостью, немыслимой для человека его лет, при этом одетого в латный панцирь с оленьими рогами. Казалось, Теобальд и Тартин под сапогом придали ему ярости и силы.

Гетман круто развернул коня, чтобы охватить взглядом всю площадь. Лицо его было именно таким, какое Латерфольт ожидал увидеть. Он видел названного отца таким множество раз, но трепетал, как впервые. Губы Хроуста были плотно сжаты, но он скалился, словно зверь перед атакой, пока не показывая клыков. Единственный глаз был почти не виден под косматой насупленной бровью. Под повязкой собралась влага – может быть, пот, но Латерфольт откуда-то знал, что Хроусту в усы стекают слезы гнева.

Потом в воздух взлетел железный кулак, сжимающий шип, который указывал в лицо Теобальду. Хроуст пришпорил коня; прогарцевав, тот понес всадника вокруг статуи, пока гетман на скаку вглядывался в каждое лицо. Вернувшись на место, он бросил последний долгий взгляд Латерфольту – и егермейстер невольно выпрямил уставшую от кольчуги, жары, труда и печали спину и вздернул подбородок к небу:

– Бракадия станет свободной!

Ни единый залп, ни единая пушка не сравнились бы с этим рыком.

– Бракадия отомстит!

Толпа, как огромный многорукий монстр, пришла в движение: одни падали на колени, другие отдавали честь сердцем.

– Бракадия никогда не забудет, как был убит ее любимый сын, Тартин Хойя, ради правды. Ради братства. Ради каждого из нас!

– Здар, Ян Хроуст! – закричал Латерфольт, чтобы ни одна живая душа не украла у него честь выкрикнуть клич первым. Он соскочил с лошади. Ноги сами принесли и опустили его на колени перед Хроустом. Голова Латерфольта склонилась так низко к земле, что волосы коснулись раскаленной брусчатки. А затем он услышал, как все остальные на площади, от мала до велика, Сиротки и горожане Унберка, воины и мирные жители, мужчины и женщины последовали его примеру.

Он выбрал неправильный день и не то место, чтобы поговорить с Шаркой. Но виной тому была даже не сама девушка, а Унберк, устроивший пир в честь Сироток. Хроуст и военачальники только и делали, что отбивались от пивных кружек, поздравлений, просьб и благословений. Но еще больше внимания доставалось Шарке. Бедняжка смущенно краснела, пока люд нахваливал ее и взывал к ней. Через всех этих людей, пришедших на поклон к кьенгару, Латерфольту никак было не пробиться, да и его самого таскали во все стороны, как диковинную зверушку.

Хроуст косился на двери, нетерпеливо дожидаясь конца пира. Его неистово тянуло в Хасгут с тех пор, как он заглянул в каменное лицо злейшего врага и вспомнил тот день, с которого все началось. Пиром в свою честь он вряд ли наслаждался – его ждала судьба, возложенная на него богами.

Латерфольт заметил в толпе Кирша, с которым старался не сталкиваться. Егермейстер так и не рассказал Хроусту о сговоре советника с Шаркой, а тот и сам держал язык за зубами, понимая, чем это ему аукнется. И все же Латерфольт распорядился забрать у Кирша его болтливый трофей, и Кирш покорно согласился. Видимо, он и сам сообразил, как далеко зашли его шалости с Моррой, а когда отпал вопрос с Аллурией и Волайной, он окончательно отогнал все сомнения.

Утаивание от Хроуста тяготило, и Латерфольт чувствовал, что если не Кирш, то он сам рано или поздно расскажет все, но так, чтобы не подставить под удар Шарку. «Обращайся с ней помягче. Это приказ», – раз за разом повторял голос гетмана в его голове. В ответ он принимался неустанно спорить: «Какая чушь, что я ненавижу ее! Какой идиот это придумал? Не сам же Хроуст! Шарка билась за меня, за мой народ. Без Шарки окажется, что наши люди погибли зря, чтобы я один выжил и весело пил пиво. Снова… Весь смысл, все будущее, вся цена этих смертей – в ней одной!»

Со дня ссоры эти мысли не покидали его ни на мгновение. Он задавал себе вопрос Хроуста: «Ты любишь ее?» и заново искал на него честный ответ. Удивляясь самому себе, обнаружил, что не соврал отцу, точнее, не совсем соврал; у его ответа было достаточно причин, а вот у малодушия – никаких. Малодушие не искупит и не оправдает эти смерти. «Соберись, Вилем! Посмотри на нее!»

Латерфольт вскочил, не дослушав нудную речь брата Огнивца, и решительно направился к Шарке. Он растолкал людей вокруг нее, даже не пытаясь шутить или извиняться. Хмель выветрился, в голове прояснилось. Вот он уже прямо перед этой копной золото-рыжих волос – как он не заметил сразу, какие они красивые? А уж как пахнут… Дэйн отпрянул в сторону, давая проход обожаемому егермейстеру. Хрупкая ручка Шарки оказалась в руке хинна.

– Пойдем, – прошептал Латерфольт, заглядывая в огромные серые глаза. – Я хочу тебе кое-что сказать.

Наверное, если бы не толпа вокруг, Шарка бы придумала причину не пойти, как придумывала с первого дня их ссоры. Но взгляды молодых женщин и мужчин давили на нее. «Все они знают, что я – ее будущий муж. Она не захочет видеть их недоумение», – мелькнуло в голове егермейстера.

И она поддалась. Латерфольт, чуть подпрыгивая от нетерпения, вывел ее наружу, отвел, пряча за своей спиной от людей, в тень огромных ясеней в саду у храма, а когда кусты и ветви скрыли их от чужих глаз, встал напротив невесты.

– Шарка, я такой болван, – он сбивался, как мальчишка, признающийся в любви девчонке. – Мне нет оправдания, и мое сердце разрывается при мысли о том, как я себя вел… Мне очень стыдно!

– Я ведь уже сказала, Латерф. Это я вела себя неподобающе, – угрюмо отозвалась Шарка, повторяя то же, что все эти дни. – Я ослушалась тебя и подвела, я…

– Нет-нет-нет, милая! – Он сделал шаг навстречу, но она попятилась. – Я знаю, что ты делаешь это ради нас. И я никогда не смогу описать, как я благодарен тебе. Никто в моей жизни…

«Кроме Хроуста… Нет, заткнись!»

– Никто не делал для меня больше. Шарка.

Она наконец несмело позволила заключить себя в объятья. Как хорошо, что ей разрешили снять доспех: Латерфольт давно не прикасался к ней так, давно не чувствовал ничего по-настоящему, а не просто заставлял себя производить выученные движения. Сейчас в нем, впервые после того, как они покинули Тавор, проснулось дикое, звериное возбуждение. «Вовремя ты, дружище!»

Но Шарка, почувствовав, как его захлестнуло, вдруг весело захихикала, избавившись от гримасы серьезности. Он давно не слышал ее смеха, давно не заставлял никого смеяться… С новым приливом нежности Латерфольт прижал ее к себе, уткнулся носом в локоны и прошептал в маленькое ушко:

– Я должен кое-что сказать тебе. Уже давным-давно должен.

«Не чтобы ты меня слушалась, даже не ради Сироток и не ради Хроуста, наверное…» Шарка хихикнула, плотно прижалась к нему, зачем-то уложила его руку себе на живот:

– Я тоже, Латерф.

Но, прежде чем сказать, он зарылся лицом в ее волосы, чистые, пахнущие душистыми травами, густые, как у него самого, но рыжие, как огонь…

– ОГОНЬ!

Резкий вопль заставил их обоих вздрогнуть, и Латерфольт, мигом очнувшись, обернулся. Город пришел в движение, но не так, как на встрече Сироток. Закрывая Шарку собой, Латерфольт выглянул из зарослей наружу и увидел обезумевших горожан и струйки черного дыма, поднимающиеся над крышами.

Унберк горел.

Хроуст не колеблясь послал всех Сироток тушить пожар. Горели дома и таверны неподалеку от главной площади со статуей Теобальда. «Неудивительно, – подумал Латерфольт, – в такую-то жару. Кто-то хорошенько подвыпил на празднике и выронил трубку».

С пламенем у площади разобрались быстро, но сизый дым не желал развеиваться. Улицы охватил хаос. Горожане метались, напрочь забыв о Сиротках и пире. Истошно вопили дети на руках у женщин. Только тогда до него дошло: горят не только таверны на площади. Горели конюшни, и вместе с пеплом и дымом ветер разносил над Унберком душераздирающее ржание лошадей. Горел склад с порохом, выбрасывая в небо яркие снопы искр и оглушительные взрывы. Горела пристройка рядом с воротами, рискуя поджечь и ворота тоже. Огонь без промедления перекидывался с крыши на крышу, раззадоренный жарой. Дым стелился по улицам низко. Раскаленного ветра было недостаточно, чтобы разогнать его и перестать душить людей, которые падали на землю, хватаясь за горло и рискуя быть затоптанными в панике, зато достаточно, чтобы разнести огонь в каждый уголок Унберка.

Сомнений не осталось: город подожгли. Слишком много было очагов для случайного пожара. Но кто эти люди, которые предали целый город пламени, даже не выведя из него мирных жителей, детей, женщин? Пусть даже ради головы Хроуста…

Латерфольт метался по улицам, сжимая руку Шарки. Искры, вопли, пепел, забивающий нос и горло, потемневшее небо, словно кто-то из богов набросил на яркий солнечный день покрывало ночи. Солнце, впрочем, висело еще высоко над горизонтом – насмешливый бледный диск в сизых облаках потускнел, но палил по-прежнему без жалости.

Как в тот день, под яблоней. Там был такой же жар. Те же искры, то же бешеное ржание, хрипы, давка…

– Латерф!

Хроуст оказался перед ним верхом на коне и встряхнул Латерфольта за шиворот. За спиной гетмана сидел Дэйн с посеревшим лицом: мальчишка уже успел надышаться дымом.

– Собери всех наших, кого сможешь, и выводи их из города! К черту Унберк, его не спасти. Они поймали нас в ловушку. Снова!

– Но…

Разве он не видит, как падают, задыхаясь, все эти люди? Вряд ли простые горожане знали, что уготовано Унберку. Вот эта семья с четырьмя детьми в телеге, которую из последних сил тянут отец и мать, эти молодые парни, что выкрикивали их имена еще пару часов назад…

Хроуст нетерпеливо цыкнул и подал руку Шарке:

– Залезай, он вытянет троих!

– Я могу потушить пожар, мой гетман! – воскликнула вдруг Шарка, отскакивая от всадника, и вытянула впереди себя руки, взывая к Дару Воздуха. Она смотрела прямо на горящее здание на другой стороне площади, пожираемое таким яростным пламенем, что никто даже не пытался его потушить. Таких зданий вокруг было много: ало-оранжевые языки огня танцевали то тут, то там, выбрасывая в небо клубы дыма, рваные и смертоносные, как демоны Свортека.

Латерфольт кинулся к Шарке, запоздало догадавшись, что она собирается сделать, но Дар оказался быстрее. Мощный вихрь слетел с ладоней девушки, сбив ее саму с ног. Латерфольт тоже покачнулся на ногах, борясь с головокружением.

Как в тот день…

Хроуст неразборчиво прокричал что-то, и его вопль, как всегда, привел Латерфольта в чувство. Вскинув голову, он наблюдал, как сбитый ветром Шарки огонь отступает, скрывается за частично обвалившейся крышей и черными от копоти окнами – а затем возвращается вновь, с еще большей яростью, и дом по соседству загорается, как сухой листок.

– Ты делаешь только хуже! – Хроуст спрыгнул на землю, припадая на хромую ногу, и схватил Шарку за плечо. Грубым рывком, едва не порвав на ней платье, он подтащил ее к седлу и подсадил к брату. Латерфольт поймал взгляд Шарки, влажный от слез.

– Беги! – прохрипел он невесте.

Хроуст ударил коня по крупу, и тот унесся с площади.

– Соберись! – Гетман подхватил Латерфольта под локоть и поставил на ноги. – Мы здесь не сдохнем! Ты слышишь меня? Сын!

Латерфольт брел сквозь дым и мечущиеся вокруг тени, пока сильная рука тащила его за грудки. Длинные белые волосы развевались за спиной человека, идущего впереди. Он сказал «сын»? Лютобор? Но Лютобор мертв…

Хроуст увлек его в одну из узких улочек, где пока ничего не горело, подтащил к бочке, которую еще не успели забрать, чтобы тушить пожар, и плеснул водой в лицо. Латерфольт жадно слизал капли с усов и растер глаза. Ум прояснился.

«Это не тот день!»

– Латерф! – рычал Хроуст, встряхивая его как тряпичную куклу. Он тоже успел окунуть в бочку голову, и влага испарялась с его лица, погружая в белое облако. – Очнись! Мы должны свалить отсюда как можно скорее!

Латерфольт лишь кивнул: в горле и носу все еще саднило. Они побежали по узким улицам незнакомого города наугад, пытаясь рассмотреть в дыму крепостные башни и выйти к воротам, или увязаться следом за горожанами, которые уж точно знали выходы из Унберка. Вскоре они заметили в толпе кого-то из Сироток, и Хроуст окликнул своих людей; те, завидев гетмана и егермейстера, мигом спешились, ведя лошадей к командирам.

– Идем, идем, – подгонял Хроуст, но Латерфольт застыл как вкопанный, чувствуя, как даже в этом пекле сердце сковывает льдом.

На противоположной улице горел целый двор. Коновязь и деревья утопали в пламени, которое пыталось добраться до ветхого дома с деревянной крышей. Где-то там, в этом аду, плакал ребенок – плач явственно доносился сквозь грохот, треск и вопли. Не успев ничего обдумать, Латерфольт бросился к двору. Рука Хроуста пролетела над его ухом, но поздно: егермейстер в несколько прыжков оказался у рассыпающихся ворот и без раздумий кинулся в огонь.

Перемешанный с пеплом дым обжег лицо. В вонь вплелся отвратительный запах его собственных подпаленных волос, а на зубах захрустел песок. Наконец удалось отыскать в дыму орущего мальчишку не старше Дэйна. Латерфольт протянул руку, и пламя лизнуло ее, но не успело схватиться за одежду: он сгреб мальчика за шиворот, впившись ногтями в его шею, вышвырнул на дорогу и следом выпрыгнул сам, чувствуя, как разум снова оставляет его.

Топот копыт и лицо, охваченное огнем… Нет, это рыжие волосы. Шарка? Нет, Кирш, предатель Кирш, перепачканный в копоти! Он затаскивает Латерфольта в седло, оборачивает его нос и рот какой-то вонючей мокрой тряпкой, а дальше – лишь бешеная тряска, и вопли, и пепел, и, если это еще не бред, хриплый, но мощный крик Хроуста:

– Стреляйте по ним! Это они сожгли Унберк!

Перепуганное лицо мальчишки возникло перед ним. Латерфольту понадобилось немало времени, чтобы его узнать. Виски все гудели, словно голову сжимали руки великана. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из уст вырвался лишь сухой, раздирающий горло кашель.

Дэйн проворно сунул Латерфольту в руки флягу, и тот стал хлебать воду так быстро, что снова затрясся от кашля. Перед его глазами все еще танцевали языки пламени. «Ненавижу огонь. Ненавижу!»

– Где Шарка? – спросил он, придя в себя.

«Спит», – показал Дэйн: несколько его самых простых слов и фраз Латерфольт успел выучить еще в Таворе. Егермейстер сел и осмотрелся. Перед ним была полуразрушенная церковь старых богов, не тронутая огнем. Они проезжали такую по пути в Унберк – значит, его притащили поближе к лагерю, где, на счастье, остались основные силы Хроуста. А те, кого они взяли с собой в «триумфальное» шествие… Голова вдруг разболелась так мучительно, что Латерфольт не сдержал стона.

На стон прибежал Петлич и присел рядом.

– Ты как? – спросил гетман стрелков, приземистый и надежный – полная противоположность Киршу. На его щеке красовался большой розовый шрам: так раны выглядели после того, как их касался Дар Исцеления. Значит, Шарка жива и уже лечит пострадавших.

– Терпимо. Иржи, ты знаешь, что произошло?

– Жители подожгли Унберк, – просто ответил тот. – Пока одни горожане приветствовали нас, другие раскладывали запалы и солому, а после убежали через тайный ход под западной стеной, пока остальные горели заживо. Унберк еще пылает. Мы сделали все, что могли.

Ровный, монотонный голос Петлича никак не вязался со страшными словами, которые произносил его рот.

– Вы поймали поджигателей?

– Хроуст отдал приказ стрелять по ним.

Латерфольт замотал головой, отгоняя от себя то ли его слова, то ли приступ тошноты. При движении запах паленых волос усилился. Знаменитая грива, которую он не стриг с юношества – длинные волосы считались украшением и гордостью каждого хинна, – не пережила пожара.

– Но это еще не худшее. Пока мы боролись с огнем, к Унберку с севера подошла армия Редриха. Пока только ее часть, около тысячи всадников и хрен знает сколько пехоты. За ними едут Митровицы, паны Севера и наемники. Они еще далеко, но…

Слушая Петлича, Латерфольт достал из голенища метательный нож и принялся отсекать опаленные волосы по плечи.

– Хроуст полагает, что они нападут утром. Не станут тянуть, пока мы так слабы. Не знаю, чего ожидали грифоны. Скорее всего, что мы так и сгорим в Унберке: эти уебки пытались закрыть ворота, когда начался пожар, а когда не вышло, подожгли их. Остается только встретиться с ними в чистом поле лицом к лицу. Хроуст распорядился выстроить вокруг лагеря укрепления, вагенбурги, ловушки. Если успеем… Запасы пороха в Унберке сгорели, они об этом позаботились в первую очередь. Снесли кучу домов взрывом…

– А мальчишка, которого я спас перед тем, как Кирш меня увез, – вдруг вспомнил Латерфольт, перебив Петлича. – Ты не знаешь, он выжил?

– Не слыхал ни о каком мальчишке, Латерф, – удивленно ответил тот. – Кирш привез только тебя, это все, что я знаю.

Последний подпаленный локон упал на пол.

– Иржи, где этот ублюдок? – спросил Латерфольт, поднимаясь на ноги.

Перед тем как выйти из храма, он попросил Дэйна привести его к Шарке. Она спала за алтарем, охраняемая Таррой и еще пятью вооруженными Сиротками. Ее перепачканное в золе лицо кривилось, словно и во сне она по-прежнему переживала ужас. Латерфольт удостоверился, что Шарка цела, погладил ее по голове, наклонился, чтобы поцеловать, но передумал, решив, что поцелуй ее разбудит, и сказал Дэйну:

– Не отходи от нее ни на шаг, братец, и никуда не пускай. Тебя она послушает, только тебя одного.

Дэйн отдал честь правой рукой, крепко сжимая в левой свой трофейный кинжал. Тощий кудрявый малец, втянутый в самое пекло войны, смотрел на него так, как, наверное, сам Вилем смотрел на Хроуста…

«Соберись, ничтожество, – сказал он себе. – Это не тот день».

Латерфольту не пришлось долго искать пленников: Хроуст опередил его, распорядившись привести Рейнара и Морру. Гетман сидел в кресле с головой, обвязанной мокрой тряпкой. Лицо его осунулось, но не от пережитого – Латерфольт хорошо знал это выражение: Хроуст с трудом сдерживал гнев.

Рейнар стоял перед ним, а двое Сироток за его спиной зорко следили за каждым движением герцога. Ублюдок выглядел уже не так паршиво: с того дня, когда Латерфольт едва не придушил его голыми руками, он, говорят, почти перестал курить свою дурь и снова начал есть. Из всех собравшихся Рейнар выглядел сейчас самым здоровым – в чистеньком дублете, с волосами и бородой, не опаленными в пожаре. Какая ирония! При виде Латерфольта без его знаменитой гривы до пояса герцог нахмурился и быстро отвел взгляд.

«Конечно, пес! Примерно так же я выглядел шесть лет назад, когда ты пел мне свои песни!»

Морра – чуть поодаль, связанная и под конвоем, – выглядела совсем не так величественно, чем обычно. Лишившись покровительства Кирша, она провела немало прекрасных часов в карцере, отчего ее личико посерело, а под глазами залегли тени. Почему-то она стала похожа на Свортека – только на маленького, трясущегося и жалкого.

Кирш, Петлич, Томиник на месте Бабеша, который сгорел в пожаре, Ройтер, Хвал и остальные военачальники окружали Хроуста, не решаясь проронить и слова. С подпаленными бородами, все до единого они были покрыты пылью, копотью и ожогами, кое-как залеченными Даром. Латерфольт занял свое место среди гетманов, и Хроуст заговорил, обращаясь к Рейнару:

– Тебя там не было, герцог Митровиц, но ты все видел и видишь сейчас. Насладился ли ты милостью своего короля? Понравилось тебе, как он превзошел собственного отца? Гордишься? Теобальд сжег в Унберке Тартина Хойю. Редрих пошел дальше и сжег священный город, где раньше короновали твоих предков.

Хроуст поднялся с места. Слуга подскочил к нему, поддерживая под локоть, но гетман грубо отпихнул его и стал наступать на герцога:

– Митровицы следуют за армией Редриха. С ними два грифона и ваши крылатые гусары. А ты молчишь, и в твоем молчании сгорают люди, которые по доброй воле открыли мне ворота. Женщины, дети… Их кровь – на твоих изуродованных руках!

Рейнар неожиданно твердо ответил:

– Ты стар, гетман, и, наверное, забыл, что это ты отравил Теобальда, когда он предлагал тебе мир. Ты выпустил на волю ад. Так что не тебе рассуждать о крови!

Хроуст сжал кулаки, прикрыл глаз и так застыл на несколько мгновений, будто сдерживаясь, чтобы не закричать.

– Это ложь, пущенная Редрихом, чтобы поскорее добраться до короны, – наконец ответил он. – Твой отец знал это, потому и пришел ко мне. Я честный воин и чту законы богов. Я никогда в жизни никого не травил – вот тебе мое слово.

– Ах, ну раз твое слово…

Теперь уже все гетманы подались к Рейнару, и каждый, как чувствовал Латерфольт, готов был разорвать его на мелкие кусочки.

«А вы ржали надо мной, лицемеры!»

– Мой гетман, – подал голос Кирш, проявив удивительную смелость. Хроуст терпеливо повернулся к нему, наблюдая, как Кирш вытягивает из-за пояса кинжал и приближается к Морре. – Разве мы не говорили с ним достаточно?

Он схватил и выволок слабо отбивающуюся Морру на середину комнаты. Латерфольту не было видно ее лица, зато он увидел, как отвернулся Рейнар, уткнувшись подбородком себе в плечо. Клинок Кирша блестел в свете факелов, его острие утыкалось в белую шею под короткими волосами.

– Ты готов распрощаться с любимой женщиной, герцог?

Морра застонала: кинжал не давал ей дышать. Хотя Латерфольт никогда не испытывал сочувствия к этой ядовитой девице, беспокойство сжало ему сердце. Неужели, пока Редрих сжигает города, Сиротки будут резать горло женщинам?

– Она не моя уже давно. Никогда не была моей, – донесся из-за спины Кирша сдавленный голос. – Нет смысла ее убивать, мне плевать…

– Мой гетман!

Латерфольт оказался перед Хроустом, как бы случайно пнув по пути Кирша так, что тот отшатнулся от Морры. Баронесса резво отползла к ногам Рейнара. Хроуст сощурился.

– Я не оправдываю его. Ты прекрасно знаешь, что я мечтаю, чтобы он сдох в муках. Но…

Рейнар сморщился, однако Латерфольт не собирался останавливаться. Вот к чему приводит утаивание от Хроуста. Он должен был рассказать сразу же.

– Наследники трона, внуки Редриха – никакие ему не внуки. Это дети Рейнара. Король присвоил их еще в утробе матери и велел всем говорить, будто это бастарды Зикмунда, которых он признает законными. Вот как Редрих держит это убожество за яйца! Он посадит мальчика на трон в обход безумного Зикмунда, а девочкой шантажирует Рейнара!

«Почему ты не рассказал сразу?» – спрашивал из-под насупленной брови глаз Хроуста. Все же сначала гетман повернулся к Рейнару:

– Это правда?

– Какая чушь! – нервно рассмеялся тот. – Латерфольт бредит…

– Это правда, – подала голос Морра. – Свортек тоже об этом знал и рассказал мне.

– Ты думаешь, Редрих убьет твоих детей и своих наследников, если ты восстанешь против него? Ты сам признаешь, что твой король такое чудовище?

– Он сжег целый город, чтобы достать тебя, Хроуст! – зарычал Рейнар с такой яростью, что Кирш, Латерфольт и даже сам гетман отступили. – Он уже угрожал моей дочери, когда думал, что я украл Дар! Он готов был приказать кьенгару-вору причинить ей боль на моих глазах!

– А что бы сказали вассалы Митровиц, узнай они об этом? Разве они не сделают все, чтобы спасти твоих наследников?

– Тернорт и Эфола в Хасгуте, и Редрих не отпускает их от себя. Митровицы ничего не смогут поделать.

Но Хроуст уже повернулся к Хвалу:

– Шли своих гонцов как можно скорее. Пусть все узнают эту историю, пусть она доберется до каждой таверны, и главное – до войска Митровиц!

– Нет, гетман! Прошу! – взвыл Рейнар и упал на колени перед Хроустом. – Он убьет их! Он…

– Если он убьет твоих детей после такого слуха, Бракадия сожрет его. Любой слуга будет готов перерезать ему глотку. Даже Редрих на такое не решится!

Лицо Хроуста разгладилось, в усах показалась довольная усмешка: наконец-то хоть маленькая, но победа. Все сложилось само собой – и могло сложиться раньше, если бы Латерфольт не был таким упрямым ослом. Во взгляде, который Хроуст небрежно бросил егермейстеру, сверкнул упрек.

– Я дам гонцам самых быстрых лошадей! – Хвал отдал честь сердцем. – Пошлю письма нашим людям во всех городах соколами. Будь уверен, гетман, к утру все до единого крылатые гусары будут знать, кому они служат!

– Старый мудак! – заорал Рейнар, вскакивая на ноги. Конвоиры схватили его за дублет, оттаскивая от Хроуста, но далось им это непросто. – Будь ты проклят! Ты убийца моих детей!

– А ты – моих! – взревел Хроуст. – Я закончу эту войну любой ценой! Горе тому, кто встанет у меня на пути… Ройтер! Оденьте его величество в доспех, дайте ему коня, принесите знамя Митровиц. Пусть его видят все до единого! Возвестите народу, что Истинный Король вернулся! – Он вновь повернулся к Рейнару: – Заткнись и делай то, что должно, то, что хотел от тебя сам Свортек. А я спасу твоих детей. Всех детей Бракадии!

В палатку вбежал юный Сиротка, задыхающийся от ужаса:

– Мой гетман! Редрих наступает!

Алое зарево рассеялось над догорающим Унберком, но в воздухе еще висели хлопья пепла. Армия Редриха подобралась к городу с востока, и утреннее солнце упрямо пробивалось через завесу дыма, слепя Сироток. В дымке уже можно было разглядеть вражеский арьергард, ощерившийся знаменами с грифонами, короной и мечом. Стройный, закованный в железо, хорошо организованный ряд тяжелой конницы готовился снести наскоро поставленные баррикады. Люди Хроуста, впрочем, тоже зря времени не теряли: тут и там в поле зияли свежевырытые, пусть и неглубокие, волчьи ямы, были навалены горы мусора и камней, призванные воспрепятствовать атаке конницы, и построены укрепления для арбалетчиков, стрелков и пушек. Вагенбурги выстроились перед армией, как стена, и на них Хроуст, как и раньше, полагался более всего.

Разведчики донесли, что Митровицы еще не присоединились к атакующим. «Должно быть, Редрих рассчитывает, что ослабленным Сироткам будет достаточно и рыцарей. Нельзя сказать, что он сильно ошибается, – думал Рейнар. – Что могут эти оборванцы против обученных солдат? Многие из них вооружены даже не копьями, а вилами, которыми еще в прошлом году убирали сено, а уж о доспехах и заикаться нечего…»

Большинство конников Латерфольта пали в Козьем Граде. Все, что у него осталось – сотни полторы ветеранов да юнцы, которых он наскоро обучил, были не чета былым кровожадным монстрам, потомкам свирепых разорителей с пустошей Хинн-Гессера. Шарка была все еще слаба, она всю ночь исцеляла раненых, пока не свалилась с ног от усталости, и кажется, Хроуст не собирался ею рисковать… Если крылатые гусары Митровиц успеют присоединиться к армии, Сироткам сегодня придет конец.

Впрочем, именно так рассуждал Редрих последние тридцать лет всякий раз, как Хроуст со своими отщепенцами появлялся на горизонте. Но еще ни разу Хроуст не потерпел поражения.

Гетман верхом на боевом коне был уже здесь и ожидал битвы на возвышении над полем. Кирш по его левую руку не умолкал, комментируя каждое действие врага. Шарка и ее брат держались чуть поодаль. Маленькая ведьма сидела в седле на удивление уверенно, но взгляд ее постоянно возвращался к правому флангу – к коннице хиннов, возглавляемой Латерфольтом.

Самого Латерфольта Рейнар таким еще не видел. Егермейстер сделал выводы из своих ошибок и надел легкий доспех темника из мелких металлических пластин и даже остроконечный шлем без забрала. Рейнара тоже облачили в доспех – наверное, самый роскошный, какой только смогли найти, оставив, впрочем, без шлема: Хроуст хотел, чтобы лицо «Истинного Короля» оставалось открытым. За его спиной подняли повыше штандарт с крылатым псом Митровиц, и всякий Сиротка, проходя мимо Рейнара, отдавал ему честь без особой охоты в голосе. Рейнар отворачивался, чувствуя, как впиваются в кожу веревки, которыми его запястья привязали к седлу.

Солнце разгоралось все ярче, пробиваясь сквозь дым, повисший на многие версты от Унберка. Хроуст ждал: глухая оборона была его единственным шансом выйти отсюда живым. Но генералы Редриха тоже не спешили бросаться в атаку. Наконец откуда-то справа, со стороны хиннов, раздался вскрик, в котором Рейнар не разобрал слов. Хроуст словно очнулся от дремы и пришпорил коня, направляясь туда вдоль своего вального гуфа – тяжелой конницы, которую привели паны-предатели вроде Ольшана, – и пехоты, состоящей из старых, опытных Сироток, таворцев и сброда Бракадии. Булава-кулак взлетела в воздух, и Хроуст разразился боевым кличем:

– Здар, Бракадия!

– Здар, Ян Хроуст!

Сзади прокатился, точно гром, медленно нарастающий гул: Сиротки стройно и мощно завели свою песню под гром барабанов. Каждый удар отзывался в груди Рейнара, словно били прямо по нему. Белоснежная кобыла под ним заволновалась, как и все остальные лошади.

Войско Редриха – длинная черная полоса на горизонте – забурлило, точно морская волна, когда ветер донес до них чудовищное пение тысяч глоток.

Битва при Унберке началась.

Герцог наблюдал, как тяжелая конница превращается из стройных рядов в разрозненный рой, когда первые лошади увязли в волчьих ямах. Нет, все же Сиротки неплохо подготовились: земля разверзалась под копытами рыцарей, увлекала коней на дно, пока другие всадники неуклюже разворачивались, наталкиваясь друг на друга со своими тяжелыми копьями с крючьями. Тех, кому удалось пересечь поле, поджидали бронированные телеги Хроуста с окошками в бортах, из которых стрелки и арбалетчики расстреливали подступивших слишком близко рыцарей. Но этого было недостаточно, чтобы сдержать Редриха: вскоре битва развернулась у самых укреплений.

Правый фланг снова взорвался дикими, животными воплями, перекрывшими даже ружейные залпы и громовой голос Хроуста, отдававшего команды своим военачальникам: это Латерфольт повел в атаку свою кавалерию. В обход основного очага сражения, держась того же правого края поля, хинны неслись к левому флангу врага, где армия Редриха пока оставалась неподвижной. Как завороженный, Рейнар наблюдал за всадником в остроконечном шлеме. Лошадь под ним танцевала, мечась из стороны в сторону под градом стрел, пока сам всадник, сидевший в седле так легко, словно врос в него, посылал стрелу за стрелой в идущих в контратаку всадников Хасгута. Чертов Латерфольт…

– Пусти меня к нему, мой гетман! – раздался за спиной Рейнара истошный вопль. Хроуст схватил за поводья лошадь Шарки: та с ужасом наблюдала, как Латерфольт и его отряд скрываются в облаке пыли, схлестнувшись с левым флангом рыцарей.

– Ты нужна мне здесь! – отрезал Хроуст, одновременно удерживая ее лошадь и следя за битвой. – Я же сказал, что больше не пущу тебя в бой!

– Но ведь он…

Ее слова утонули в громе барабанов, залпах, топоте и пении Сироток. А может, перешли в рыдания – отвернувшись от маленькой ведьмы, Рейнар понял, почему она разрыдалась.

Битва Латерфольта с рыцарями закончилась так же стремительно, как и началась. Из пыльного облака обратно к Хроусту отступал заметно поредевший отряд конников, и Латерфольта среди них не было. Хиннов преследовали рыцари, слишком тяжелые, чтобы угнаться за всадниками, но значительно превосходящие их числом. Хроуст тем не менее довольно ухмыльнулся, глядя, как рассыпается в толпу строй конников, которые, в отличие от хиннов, не имели ни малейшего представления о расположении ловушек. Теперь под ними разверзлась земля. Те, кто падал, на ноги уже не поднимались – они находили смерть под копытами лошадей своих же товарищей, которые упрямо неслись в погоню за проклятыми язычниками.

Тем временем возле укреплений продолжалось смертоубийство. Вагенбурги задержали рыцарей, но пехоте Хроуста с ними было не совладать: Сиротки падали один за другим. Хроуст посылал к укреплениям отряд за отрядом из вального гуфа, не трогая резерв. Поле тонуло в дыму, но теперь уже не от Унберка, а от ружей и пушек, паливших с обеих сторон.

Справа из облака дыма, словно из-за Завесы Тавора, вынырнул живой и невредимый Латерфольт.

– Петлич! Стрелки! – скомандовал Хроуст, увидев, как принц Сироток и его всадники возвращаются в правый фланг, ведя за собой тяжелых конников. Хинны легко перемахнули через ров, перед которым закованные в металл кони рыцарей сгрудились в растерянности. Грянули оглушительные залпы. Рейнар едва не закричал, когда попытался заткнуть руками уши и веревки впились в шрамы на запястьях. Вслед за залпами ружей защелкали тетивы луков и арбалетов, заскрипели пращи, зазвенело железо, а затем оглушенных атакой рыцарей настигла тяжелая пехота. Ближний бой закипел на обоих флангах.

Латерфольт подъехал к Хроусту, тяжело дыша.

– Молодец, сын, – сказал Хроуст. – Теперь ударь по грифонам с левого фланга.

Долбаный лисеныш, он не отступал после своей нелепой атаки, а обманным маневром вывел рыцарей прямо к ловушкам Сироток! Рейнар не сдержал вздоха: тупость генералов Редриха всегда обескураживала его. Казалось, король намеренно отбирает в ряды военачальников отбитых идиотов. Даже Златопыт, который был хорош и умен, в итоге не придумал ничего лучше, чем отнять у Редриха его главное оружие – последнего кьенгара. Теперь страхи и подозрительность короля продолжали уверенно вести его к краху. А ведь он не всегда был таким…

Прежде чем исполнить приказ Хроуста, Латерфольт приблизился к Шарке и молча поцеловал ее, отчего резерв за спиной взорвался от боевых кличей. Шарка, заплаканная, испуганная, схватила его руку и принялась о чем-то умолять, но Латерфольт решительно высвободился из хватки. Раскосые глаза впились в Рейнара, и Рейнар ответил ему прямым взглядом, не понимая, чего хинн от него хочет, но не позволяя себе прятаться.

Латерфольт вскинул сжимающую невидимое сердце руку, по-прежнему глядя на Рейнара, и вдруг закричал:

– Здар, Рейнар, Истинный Король!

– Здар, Рейнар! – подхватил Хроуст.

– Истинный Король! – послушно вторили Сиротки, и Латерфольт ускакал прочь в окружении своих улюлюкающих убийц.

«Неужели Митровицы, на которые надеялся Редрих, действительно не выступают лишь потому, что я стою здесь под стягом Хроуста? Неужели всем этим людям и вправду есть дело до того, кто истинный, а кто не истинный король?»

Тем временем бой не утихал. На левом фланге Ройтер из последних сил сдерживал авангард рыцарей. На правом Петлич еще держался, но Хроуст уже послал к нему резерв с тяжелыми всадниками предателя Ольшана. Латерфольт атаковал рыцарей с левого фланга. Солнце, пыль, дым – за этой завесой битва превратилась в хаос, и Рейнар тщетно вытягивал шею, пытаясь хотя бы примерно понять положение дел, как и сам гетман, который нетерпеливо гонял своего коня вдоль вального гуфа, срывая глотку…

Рыцари вдруг отпрянули, развернули коней и понеслись обратно к своему резерву. Сиротки, их конники и пехота бросились следом, но вдруг крики торжества сменились воем животного ужаса. Сильный порыв ветра на несколько мгновений развеял дым, и Рейнар, не веря своим глазам, привстал на стременах.

«Я брежу?»

Прямо под ногами Сироток разверзлась черной пастью земля. Она бурлила и кипела, заполняемая густым мраком, из которого вытягивались когтистые руки – сотни, тысячи рук и лап. Хватая солдат за ноги, они валили их на землю и затем душили, раздирали на мелкие кусочки и тянулись за следующими, как огромное жадное пятно зыбучих песков. Хроуст потерял дар речи, тупо глядя, как тонет в демоническом мраке его воинство.

– Мой гетман! Ян! Это… это… – только и мог просипеть потрясенный Кирш.

Из-за спин отступающих рыцарей показался одинокий всадник, с ног до головы закованный в черный доспех, протягивающий руку в сторону Сироток и их укреплений, точно в издевательской мольбе. Даже без доспеха этот человек был великаном: лошадь несла его с огромным усилием, увязая копытами в рыхлой земле.

«Это он – последний из Последующих, с которым мы с Фубаром пили пиво и шутили о женщинах, – понял Рейнар. – Борбас, угрожавший моей маленькой Эфоле…»

– Как он это сделал? – резкий окрик Хроуста вывел Рейнара из ступора. Гетман подъехал к Шарке, указывая на Борбаса: – Он же в четырех сотнях локтей от нас! Так далеко Дар не бьет! Шарка!

– Я не знаю, мой гетман, – пролепетала Шарка. Взгляд ее был обращен только к Латерфольту: тот успел отскочить от преисподней в последнюю секунду и теперь в растерянности смотрел, как черная пропасть пожирает его всадников.

Борбас все надвигался, и черный полукруг его Дара расширялся, не давая никому к нему приблизиться. Град стрел осыпался на кьенгара, но руки демонов резко вскидывались вверх, раскидывая стрелы, как щепки, подобно тому, как это делала Шарка в Козьем Граде. Чем ближе он подбирался к Сироткам, тем большую мощь обретал его Дар. Теперь Борбас не просто хватал солдат – он сметал любого, кто ступал на черную землю, превращая его в кровавые ошметки. Латерфольт отступал, выжидая удачного шанса, полагаясь на свою скорость, но демоны Борбаса то и дело норовили свалить его с лошади. Пока хинн еще уворачивался от лап, но какая-то из них уже сбила с него шлем.

Хроуст грязно выругался, а его конь слева от Рейнара дернулся. Светлая тень бросилась вперед, блистая на солнце доспехами и золото-рыжими волосами. Шарка неслась к Борбасу, плюнув на все запреты гетмана, и никто, даже сам Хроуст, не решился ее остановить. Свора уже сгрудилась вокруг нее. Шарка спрыгнула с лошади и, окруженная демонами, направилась прямо на Борбаса. Мрак закипел: псы набросились на вражеских демонов, а в этом мечущемся, рваном облаке уродства упрямо двигалась вперед Хранительница, пытаясь переломить защиту кьенгара-вора… Латерфольт кинулся к ней, но путь ему преградили все те же руки, и в бессилии он и его конники посылали в Борбаса бесполезные стрелы. Несчастный хинн орал что было сил, но Шарка уже пробралась за круг, пробила его и, вытянув перед собой руки, ударила Даром Огня и Воздуха.

Борбаса сбросило с лошади. Пока он приходил в себя, поднимаясь на ноги, его черный круг исчез, но тут же вновь схлопнулся черной стеной за спиной Шарки, отделив ее от Сироток. Двое кьенгаров – заключенный с ног до головы в металл титан и хрупкая девчонка – теперь стояли друг напротив друга на выжженном поле, устланном телами и залитом кровью. Их демоны продолжали молчаливую борьбу. Но у Борбаса было явное преимущество: он держал Шарку на расстоянии, зная, что ее Дар бьет слабее, и не давал ей ни мгновения передышки.

Рейнар посмотрел на Хроуста: тот застыл, впервые не зная, что предпринять. Рыцари тем временем возвращались на поле, несмело обходя черный круг, за которым боролись кьенгары. Хроуст вяло приказал Петличу и Ройтеру сдержать их – его вниманием по-прежнему владела дуэль Борбаса и Шарки. Если у старика и была какая-то стратегия, то появление Борбаса утопило ее в хаосе.

«Неужели так и закончится история Сироток?» – подумал Рейнар, неожиданно не найдя в этой мысли утешения. Он отвернулся от поля боя, потому что наблюдать за этим кошмаром стало невыносимо, и взгляд его притянул догорающий Унберк. Город, построенный его предками, город, где короновали его прадедов, все еще плевался в серое небо струйками дыма, похожими на демонов Свортека – те умели так же высоко взлетать в небо, оставляя за собой черные шлейфы…

Латерфольт вернулся к Хроусту за командами, но гетман все еще судорожно соображал, глядя, как бедная Шарка из последних сил пытается отогнать Борбаса. Тот наступал, и в его правой руке сиял на солнце меч. Немой брат Шарки, Дэйн, сжался в седле, беззвучно рыдая, пока к его сестре в который раз неумолимо подбиралась смерть.

В рядах Сироток прошелестел потрясенный вздох, Латерфольт закричал, Хроуст нервно привстал на стременах. Борбас проломил защиту обессиленной Шарки. Ее демонов разметало, а у нее самой, кажется, больше не осталось сил сопротивляться. Черный круг из рук и лап снова схлопнулся плотной стеной, но прежде, чем это случилось, Рейнар успел заметить, как закованная в шипастую перчатку рука Борбаса тянется к голове Шарки.

Совсем как к маленькой головке Эфолы…

– Латерфольт!

Хинн завертел головой, пытаясь понять, кто его зовет. Хроуст первым недоуменно повернулся к Рейнару, но тот лишь набрал в легкие воздуха и взревел:

– Латерф, кретин!

Тот наконец догадался, обернулся к герцогу – и Рейнар сразу понял, что егермейстер думает о том же, но сомневается, топчется, мечется взглядом к Борбасу и обратно. Давай же, решайся!

За черной стеной раздался истошный вопль, а рыцари все прибывали, отвлекая Сироток от кьенгаров очередной атакой…

– ЛАТЕРФ!

– Отвяжите его! – завопил Латерфольт. Никто не посмел ему возразить. Сам Хроуст быстро вытащил из ножен кинжал и, сверля герцога взглядом, в котором застыли одновременно ненависть и надежда, разрезал веревки, которыми Рейнар был привязан к седлу.

Рейнар немедленно пришпорил лошадь и погнал вслед за Латерфольтом. Кто-то из Сироток успел на бегу сунуть ему в руку меч, и он поудобнее перехватил рукоять, молясь, чтобы чертовы предплечья не подвели в очередной раз. Несмотря на все, что с ним случилось за последний месяц, он вдруг осознал, что сидит в седле как влитой, несясь галопом за бешеной хиннской лошадью. Его собственная лошадь была той же породы: легкая, ловкая и бесстрашная, она словно издевалась над тяжелыми конями рыцарей и самими рыцарями, которые в растерянности опускали копья, узнавая самого верного слугу короля. Растерянность стоила им жизни: за Латерфольтом и Рейнаром неслись хинны, а Петлич, собрав арбалетчиков, без устали отдавал приказы стрелять.

Стрела просвистела у самого носа Рейнара и вонзилась в забрало рыцарю, который мчался на него, занося меч. Краем глаза Рейнар увидел Латерфольта, который отстал, пропуская герцога к стене тьмы, и прикрывал его, стреляя из лука.

Лошади не сравниться с грифоном, но Рейнар вдруг понял, как же он скучал по скорости, от которой мотает в седле, по ветру, что бьет в лицо, по песни смерти. Неудивительно, что хинны – такие выносливые чудовища: кто угодно сойдет с ума от этого жара в жилах! Лучше, чем мадемма, слаще, чем женское тело…

«О чем ты думаешь, Рейнар?!»

Осознание своего безумия пришло внезапно, едва не выбив его из седла. Что он делает? Рейнар, последний герцог Митровиц, прикрываемый Принцем Сироток, несся на завесу тьмы, чтобы спасти кьенгара Яна Хроуста от кьенгара Редриха – его короля, которому он клялся в верности.

Латерфольт слева от него резко вскрикнул. Рейнар очнулся и обернулся на крик: на лошадь егермейстера налетел рыцарь, а хинн лишь успел вцепиться в гриву, выпустив оружие из рук. Остальные всадники остались далеко позади, и Рейнара некому больше было защитить. Но круг Борбаса был уже совсем рядом, и между Рейнаром и ненавистным монстром никого не осталось.

«Давай, Рейн! На Такеше ты проворачивал и не такое!»

Он схватился за заднюю часть седла свободной левой рукой, вытянул носок правой ноги из стремени, перекинул левую ногу вправо, сунул ее в стремя и крепко перехватил в руке меч. За кругом Дара он уже видел размытые очертания Борбаса и Шарки. Кьенгар-вор тащил за собой Хранительницу, пока та тщетно пыталась отбиться от него, плача, как маленькая девочка…

Лошадь Рейнара жалобно заржала, словно поняв, что ее ждет, но продолжала нестись прямо во мрак.

Мир почернел, словно день сменился ночью. В замедленном вязком течении времени Рейнар наблюдал, как черные руки расступаются перед ним… и впиваются в его лошадь. Под рукой, которая все еще держалась за седло, и ногой в стремени вдруг исчезла опора: несчастное прекрасное животное разодрали на мелкие кусочки. Рейнар, напрягая каждую мышцу, оттолкнулся от седла сильно, как только мог, и прыгнул, выбросив вперед меч.

Оглушительный скрежет металла ударил по ушам, когда его клинок отскочил от рогатого шлема. В тот же миг черный круг исчез: Борбас завалился на спину и замер. «Обычный человек такого удара не переживет», – решил Рейнар и поднялся, чувствуя, как от правой руки разливается по всему телу боль. Спотыкаясь о разорванные трупы, он бросился к Шарке. Белого огня в ее глазах не было – безумие Свортека не пришло, и девчонка только и могла, что сухо ловить ртом воздух, прижимая к груди сломанную руку. Свора расступилась перед Рейнаром, который принялся поднимать Шарку на ноги, но…

– Предатель!

Дыхание перехватило, в глазах потемнело, но уже не от Дара: Рейнара отшвырнули от Шарки. Казалось, правой руки больше нет: от самого плеча – пустота, никакого ответа. За эту руку оттащил его Борбас, успев сдавить ее со всей своей силы.

«Конечно, ты же знаешь, что у меня с руками. Все знают…»

– Жалкий самоубийца! – прорычал Борбас, словно прочитав мысли Рейнара. Монстр не сдох: он умудрился стащить с головы помятый шлем, и теперь над герцогом нависало лицо еще более уродливое, чем у бедного Мархедора, похожее на ночной кошмар или бред, порожденный мадеммой. В нем не осталось ничего от человека: это была опухшая, пересеченная ломаными полосами сосудов, искаженная яростью и болью морда с глазами утопленника.

Рейнар отполз назад, и Борбас атаковал его Даром. Но лапы, вытянувшиеся прямо из-под земли, схватили лишь воздух. Борбас снова воззвал к Дару, изумленно наблюдая, как его демоны копошатся вокруг Рейнара, не касаясь его и когтем. Он посылал их все больше и больше, рыча от злости, забыв о своем защитном круге, забыв даже о Шарке. Наконец до него дошло, что, сколько бы демонов он ни посылал, ни один не может причинить Рейнару вреда, зато он все еще уязвим для обычного оружия…

Борбас занес над головой меч.

«Сейчас я умру».

– Детоубийца! – закричал Рейнар.

Тот замер. Борбас, который в Гильдии был нянькой для всех безумцев, Борбас с его шутками и добрым словом для каждого, кто попросит, Борбас, добряк и надежный товарищ, все еще был жив где-то там глубоко внутри. Рейнару даже показалось, что он видит его за уродством…

– Ты готов был убить мою дочь! Гори в аду до конца времен!

Борбас пришел в себя, и меч снова взлетел в воздух. Рейнар пытался зажмуриться, но даже веки отказали ему. В тупом онемении он наблюдал за клинком, рассекающим воздух.

«Вот, значит, как я…»

Клинок вздрогнул и полетел вниз – но не в голову Рейнара, а наземь, выпав из ослабевшей руки. Плотная тень, блестя на солнце металлическими пластинами доспеха, набросилась на Борбаса сверху, из-за спины Рейнара. Тьма забурлила под ногами кьенгара, руки вскинулись вверх. Не в силах пошевельнуться, Рейнар смотрел, как кинжал прорубает чудовищный серый череп. Ему открылось лицо нападавшего – торжествующее и искаженное ужасом одновременно. Он падал вместе с Борбасом прямо в черную пропасть демонических рук, и первые уже успели схватиться за его доспех и остриженные черные волосы…

Из тьмы в вытоптанную траву хлынула вязкая кровь, полетели ошметки мозга и осколки черепа. Тьма рассеялась, лапы и руки демонов исчезли, явив дергающееся в конвульсиях тело. Латерфольт, шатаясь, медленно распрямился, словно не веря, что в этой схватке за доли секунды вышел победителем. Впрочем, он быстро опомнился и схватил за уздцы лошадь, со спины которой и прыгнул на Борбаса. Рейнар не мог найти в себе сил ни на слово, ни на движение, глядя, как прекрасный и свирепый хинн, похожий на древнее божество, протягивает ему руку.

– Соберись, ничтожество! – прорычал Латерфольт, поднимая Рейнара на ноги. Вместе они бросились к Шарке, затащили девчонку на лошадь, и егермейстер нетерпеливо толкнул Рейнара: – Забирайся к ней, чего ты стоишь?!

– Но…

– У тебя Щит, – быстро говорил Латерфольт, злясь на тупость Рейнара. – Если у них есть еще кьенгары, ты ее защитишь. Ну же!

Рейнар влез на лошадь, прижал к себе Шарку. Правая рука вдруг очнулась, взорвавшись чудовищной болью, но он сумел вцепиться в поводья, вложив в пальцы последние силы.

– Латерф! – крикнул он, сам не зная, что хотел сказать.

Хинн поймал лошадь одного из своих павших всадников и вскочил в седло. Втроем они поскакали обратно к Хроусту в вольный гуф.

– Принц Сироток! – орали Сиротки что было сил.

– Истинный Король! – вдруг вплелся в крики новый клич.

– Рейнар из Митровиц и Латерфольт, сын Хроуста! – подхватили все.

Латерфольт гнал взмыленную лошадь вслед за Рейнаром, который опасно раскачивался в седле, прижимая Шарку к себе. Егермейстер не знал, насколько сильно Борбас ранил герцога. Лишь бы ему хватило сил добраться до резерва и не выронить Шарку!

Хроуст отправил оставшиеся силы на преследование армии Редриха. Сам гетман, размахивая булавой, несся во главе Сироток; его конь надрывно хрипел, подгоняемый острыми шпорами. Латерфольт знал как никто: Хроуст, этот бессмертный могучий старик с громовым голосом, способен пробудить в людях такой боевой дух, который лизоблюдам Редриха и не снился. Присутствие Хроуста на поле боя положит королевской армии конец.

– Не дайте им забрать Борбаса! – услышал Латерфольт крик гетмана. Обернувшись, он увидел за спинами всадников и крупами лошадей, что группа рыцарей пытается унести тело кьенгара с поля. Приступ тошноты подкатил к горлу, когда Латерфольт вспомнил тянущиеся к нему когтистые пальцы… Отвернувшись, он уставился на солнечные блики на доспехе Рейнара – они слепили глаза, но помогали избавиться от образа бурлящей тьмы.

Наконец всадники миновали баррикады. Лекари, присматривающие за ранеными, сгрудились вокруг Рейнара, чтобы снять Шарку с седла. Латерфольт спрыгнул с лошади, бросился туда и подхватил неподвижное тело, не чувствуя его веса, не слыша, как выкрикивают его имя в победном экстазе.

– Милая, – шептал он, – только не вздумай умирать, слышишь?

Он принес Шарку в палатку, уложил на одеяло и принялся стаскивать доспех руками, покрытыми густой кровью. Лекари суетились вокруг: один подносил к губам Шарки флягу с водой, другой помогал Латерфольту с латами, третий уговаривал хотя бы на минуту отойти в сторонку. Тело Шарки покрывали лиловые синяки и ссадины, словно подонок Борбас швырял ее о землю. Рука, за которую он тащил ее за собой, была неестественно выгнута в нескольких местах, на предплечье скалился открытый перелом. Рыжие волосы свалялись от пота и крови, как золотые локоны Тальды на плацу. «Сколько еще я буду смотреть на подобное?» – прозвучал в его голове капризный, малодушный вопрос.

– Ты мешаешь! – Чьи-то пальцы впились в его локоть. Добрутка, первая знахарка Сироток, пыталась увести его, чтобы дать место целителям. Латерфольт сердито отмахнулся, не в силах даже ничего сказать – так сильно стучали его зубы.

– Латерфольт. – Другая рука взяла его за плечо и решительно оттащила в сторону. Женщины захлопотали вокруг Шарки. Обернувшись, Латерфольт увидел Рейнара. – Оставь, они сами справятся.

«Какого черта ты меня трогаешь!» – взвыл про себя егермейстер, но вслух сказать ничего не смог. Даже разозлиться на Рейнара не сумел. Не ощутил обычного желания сделать ему больно, хотя раненый герцог с наскоро перевязанной рукой был уязвим и безоружен. А ведь мог бы легко дать ему сдохнуть на поле боя, но почему-то решил прыгнуть на кьенгара до того, как его меч снесет Рейнару голову. Даже не успел подумать, болван! Снова сыграл в благородство и едва не расстался с собственной жизнью…

Латерфольт устало опустился на лавку, пытаясь рассмотреть за спинами женщин лицо Шарки.

«Хотя бы одно движение, милая…»

– Приведите скорее Морру! – снова услышал он встревоженный голос Рейнара, который умудрился заглянуть Добрутке за плечо. – Она знает, что делать.

– Она-то тут зачем? – прохрипел егермейстер.

Рейнар не ответил: он принялся искать трубку, словно все остальное его больше не касалось. Но Латерфольт не стал с ним спорить и не остановил посланного за Моррой слугу. Что ему оставалось? Он ничего не может. Никогда не мог…

Где-то вдали тысячи голосов взорвались боевыми кличами. Грянула Сироткина Песнь, в которую вплетались имя Хроуста, и «Истинный Король», и его собственное имя, и этот дурацкий титул, который ему никогда не нравился – «Принц Сироток», будто он не бастард-полукровка, а долбаный вельможа, один из тех, кого он сам всегда презирал.

Битва у Унберка закончилась очередной победой повстанцев.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в палатку вошел гетман – один, без военачальников, которые обычно ходили за ним как тень. Доспех Хроуста был залит кровью, у правого плеча обломались оленьи рога, на щеке под глазом красовалась рваная рана – видимо, кто-то пытался отобрать у него и здоровый глаз, – но старику удалось в очередной раз усмехнуться смерти в лицо.

Он не сразу заговорил, удивленный престранной сценой: Шарка, живая, но по-прежнему без сознания, лежала на одеялах. Около нее сидели Морра, которая без устали шептала ей на ухо, и Дэйн, немо борющийся со слезами. Потерянный и тихий Латерфольт ходил из угла в угол, а Рейнар сидел неподалеку с рукой на перевязи и курил мадемму, пытаясь притупить боль.

– Здар, Хроуст, – рассеянно бросил Латерфольт.

– Гетман, – глухо вторил Рейнар.

– Мы победили, – сказал Хроуст. – Митровицы не присоединились к Редриху, и мы отогнали королевскую армию к самым Чертовым Бродам.

Дэйн, невзирая на душившие его рыдания, вскочил, бросился к Хроусту и отдал ему честь сердцем. Латерфольт вяло отсалютовал следом, но его взгляд хищно метнулся к освободившемуся месту около Шарки. Рейнар и Морра промолчали – и Хроуст посуровел:

– Что баронесса здесь делает? Почему она не в кандалах и без конвоя?

– Я так приказал.

Рейнар, морщась, поднялся и встал между Хроустом и Моррой.

– Приказал?

– Я Истинный Король. Так считают твои люди, и этого хотел ты сам. Я желаю, чтобы баронесса была свободна.

Латерфольт, уже опустившийся на место Дэйна около Шарки, почувствовал на себе недоуменный взгляд отца. Наверное, тот ожидал, что услышав такую наглость из уст заклятого врага, Латерфольт примется спорить с Рейнаром, но егермейстер даже не шелохнулся. Еще теплая рука и трепещущие веки Шарки сейчас интересовали его больше, чем Рейнар и даже Хроуст. Разве не гетман только что вернулся с поля боя, залитый кровью врагов? Пусть сам справится с наглым одурманенным калекой.

В палатке повисло молчание, нарушаемое лишь бормотанием Морры.

– Тогда пусть баронесса поторапливается, – процедил Хроуст. – Мне нужно, чтобы Шарка исцелила моих людей, как она обещала. А с тобой, Рейнар, я желаю поговорить…

– Поговорим позже, гетман. Я ранен. – Рейнар сделал глубокую затяжку и утонул в дыму. «Выпусти дым прямо в лицо разгневанному гетману, дурень, – подумал вдруг Латерфольт, не сдержав кривой усмешки и тут же одернул себя: – Ты кретин? Тебя уже месяц не забавляет вообще ничего – а теперь смешит такое?»

Как же он устал…

– Король или не король, но ты в моем лагере, и последнее слово останется за мной. Пойдем, Дэйн.

Хроуст вышел из палатки, и Дэйн нерешительно засеменил следом, бросив на Шарку виноватый взгляд. Рейнар плюхнулся обратно, ухмыляясь своим торчковым мыслям. Латерфольт заметил, что глаза Шарки чуть приоткрылись. Меж ресниц светились белые луны. Он никогда прежде не видел у нее таких глаз; Морра и Рейнар рассказывали, что в Козьем Граде и в лесу Хоболя Шарка выглядела так же, как Свортек в минуты разрушительного безумия. Но в те разы глаза ее потухали сами собой: Свортек отступал после боя. Сейчас он, кажется, никуда не торопился.

Латерфольт протянул руку, желая коснуться невесты, но Морра ударила по его пальцам:

– Не трогай!

– Нашла кому приказывать! Что хочу, то и делаю.

– А я хочу, чтобы ты засунул свои хотелки себе в…

– Ну, это ты у нас мастер по засовываниям!

– О боги! За что мне это! – взвыл Рейнар и выбежал из палатки, чтобы вскоре вернуться с водой и едой.

Так они просидели втроем вокруг Шарки еще пару часов, не заметив, как их переругивания превратились в почти дружеское подтрунивание. Абсурд вытеснял ужас битвы; стоило им замолчать, как перед глазами снова появлялся Борбас с его демонами, а в ушах звенели сабли и слышались вопли умирающих. Хотя бы на пару часов, пока не пришла в себя Шарка, пока война застыла, они, не сговариваясь, прикинулись союзниками. Сиротки, хинны и другие солдаты, то и дело заглядывавшие в палатку, чтобы поклониться героям битвы, подкрепляли это странное ощущение.

«Он убил моих людей и чуть не убил меня. Она обманула меня уже раз десять, и я кинул ее в темницу. Я мечтал (и мечтаю), чтобы он сдох. Но сейчас мы нервно перешучиваемся, как старые приятели. А когда все закончится, снова будем желать друг другу мучительной смерти».

Но у изнуренного Латерфольта не осталось сил даже на то, чтобы вспомнить, каким взглядом смерил его на прощание Хроуст и ради чего он во всеуслышанье признал Рейнара королем. Он улегся рядом с Шаркой, попытался приобнять ее, но Морра снова зашипела, и он молча подчинился и свернулся на другом одеяле. Сквозь полусомкнутые веки он видел, как Морра приблизилась к Рейнару: тот развалился прямо на земле, придерживая на груди больную руку.

– Рейн, – прошептала она. Тот не отозвался. – Спасибо, Рейн. Ты…

Рейнар отполз, пробурчав:

– Отвали от меня.

Под утро Морра растолкала Латерфольта: Шарка очнулась. Дар исцелил ее раны, срастил кости и заставил кровоподтеки побледнеть. Но глаза по-прежнему горели белым, и по одному ее отрешенному, холодному лицу было ясно: не Шарка, а Дар управляет этим телом.

– Мы победили? – спросила она.

– Да, милая. Все кончено. Ты в безопасности. – Латерфольт осмелился сжать ее холодную, как у мертвеца, ладонь.

– Ты цел?

Такого равнодушия в ее голосе не было даже во время их недавней ссоры. Это не она, это Свортек! Морра, кажется, думала о том же, мелко вздрагивая при каждом слове.

– Он цел, но вот я – нет, – вмешался Рейнар и протянул Шарке распухшую руку. Яркое синее пламя, куда мощней, чем раньше, заскользило вдоль толстых шрамов, проникая в глубь его плоти к самым костям. С чужим переломом Шарка справилась за несколько мгновений. В свете факелов казалось, что синее пламя сглаживает шрамы на руке самоубийцы, растворяет швы. Брови Рейнара поползли вверх, но свет Дара потух: тратить время на старые раны Шарка не собиралась.

– Латерфольт, отведи меня к Хроусту, – отчеканила она.

«Латерфольт», не «Латерф»? Докатились…

– Я нужна ему.

– Ты должна отдох…

– Я сама решу, Морра.

Никто не решился больше спорить.

Хроуст не спал. После боя он успел лишь стащить с себя латы и теперь вместе с военачальниками, засыпающими на ходу, навис над картой Бракадии, расстеленной на земле. Взглянув в отстраненное лицо Шарки, гетман нахмурился, но без промедления подставил под ее ладони кое-как сшитую рану на щеке, а затем повел к раненым. Принцу Сироток и Истинному Королю он не сказал ни слова.

Едва его хромающие шаги затихли, как Латерфольт и Рейнар оказались в центре внимания. Сиротки хлопали Латерфольта по усталой спине, а затем принялись с таким же пылом чествовать Рейнара. Тот растерялся, и на его лице расползлась ухмылка, но не глумливая, а глупая и детская.

– Есть от тебя хоть какая-то польза, пока ты все пытаешься сдохнуть! – Кирш не отказал себе в удовольствии подколоть Рейнара, протягивая сочащуюся пивной пеной кружку.

Вскоре Латерфольт обнаружил себя у костра в окружении грязных, израненных, но счастливых Сироток. Словно во сне о солнечном прошлом, он орал шутки, наслаждался вниманием, подбадривал, подкалывал и удивлялся, когда Рейнар смеялся вместе с ним. Морра поддакивала ему, спорила и пила наравне с мужчинами, которые, кажется, уже забыли о том, как были ей не рады. Даже Кирш расслабленно хохотал над ее шутками. А когда хорошенько захмелевший Рейнар затянул пошлейшую «Песнь о потерянном конце», Латерфольт, не успев сообразить, что творит, первый стал ему подпевать…

Завтра они оплачут и отпоют павших, вернут Шарку, расквитаются друг с другом за все, что сделали в прошлом. Но робкая надежда, что кошмару скоро придет конец, смела на одну ночь горечь и ненависть, заставила забыть огонь, и кровь, и мертвецов, и Борбаса, и вину, и гетмана, и проклятых кьенгаров с их проклятыми Дарами.

Скорбь пришла, когда над полем снова взвился дым, на сей раз – от погребальных костров.

Хроуст рвался добить Редриха. Его с трудом заставили хотя бы с достоинством сжечь тела павших братьев и позволить врагу собрать тела своих убитых. Задерживаться на пепелище Унберка гетман не собирался. Все, что можно было взять у города, уже присоединили к ресурсам Сироток, а побитые вагенбурги он распорядился чинить прямо по пути, чтобы не терять ни секунды. Его воодушевлял Дар Исцеления, поставивший на ноги даже тех, кто уже готов был отправиться к праотцам.

Одна только Шарка так и не пришла в себя, как ни старались Латерфольт и Морра воззвать к ней нежностью, разговорами, шутками и всем, что она раньше любила. Даже Дэйн, самый близкий ей человек на свете, не смог одолеть Свортека в сестре.

По рядам Сироток поползли шепотки и слухи, что Свортек – тот самый кьенгар, что еще недавно хохотал во всю глотку, уничтожая бракадийцев, – завладел Шаркой окончательно. Хвал, военачальник Хроуста, даже имел наглость спросить у Латерфольта, не передумал ли тот брать в жены «это». Дело закончилось дракой. Но пока четверо Сироток оттаскивали Латерфольта от Хвала, егермейстер и сам поймал себя на мысли: что, если она не вернется? Что это значит не только для него, но и для Сироток? Ведь не кто-то, а он сам в первые дни надрывал глотку, убеждая таворцев, что в Шарке нет и не будет ничего от Свортека. Получается, он в очередной раз соврал своим людям?

Теперь мужчины звали ее ведьмой, а чертовы богословы стали заговорщицки перешептываться, стоило им увидеть Шарку. Для военачальников она снова стала всего лишь оружием, ценным, но лишенным человеческого облика. Теперь женщины, с которыми пересекался егермейстер, уже не прятали стыдливо глаза, как от чужого жениха, а кидали герою двусмысленные взгляды…

Армия тем временем двинулась в путь, и пришло время Истинному Королю воззвать к своим вассалам. Рейнар, новый любимец толпы, сам предложил организовать встречу с герцогом Хельхицким и панами Митровиц. В деревеньке Чертовы Броды они встретились, чтобы решить дальнейшую судьбу войны. С обеих сторон реяли флаги Митровиц с крылатым псом. Правда, тут и там среди псов Рейнара алели жуки Хроуста, а среди медведей Хельхицкого – черные королевские грифоны.

Хроуст и Латерфольт сопровождали Рейнара, а вооруженные Сиротки выстроились полукругом за их спинами. С другой стороны подъехал Хельхицкий в окружении своих вассалов и крылатых гусар в доспехах с железными крыльями за спиной. Крылатые гусары были гордостью не только Митровиц, но всего королевства – то была тяжелая конница, сметающая на своем пути вражеские ряды, как волна. И пусть их крылья были лишь бессмысленной и претенциозной конструкцией для устрашения, сами эти всадники были уж точно не чета юным оборванцам Латерфольта.

– Я зорко слежу за тобой, собака. – Латерфольт привстал на стременах, чтобы дотянуться до уха высокого Рейнара. – Только попробуй сделать какую-нибудь глупость…

– Как же ты достал, Латерф, – процедил тот и пришпорил коня.

– Для тебя – егермейстер Латерфольт! – Но Истинный Король его уже не слышал.

Хроуст сердито фыркнул, глядя, как Хельхицкий отдает Рейнару честь по-бракадийски, выбросив в воздух кулак. Один из латников стянул с головы шлем и бросился к герцогу без всяких церемоний. Тот разулыбался, раскинул руки, принимая его горячее, неуклюжее в доспехах объятие, и Латерфольт с приливом злости узнал беззубую улыбку и яркие глаза предателя Фубара. Он не видел его с самого Козьего Града: когда Латерфольт послал людей схватить его, Фубара уже след простыл. Проклятая Морра умудрилась намекнуть ему, чтобы убирался подальше, задолго до того, как Латерфольт узнал правду.

Хроуст тоже узнал мечника и быстро спешился рядом с Рейнаром, чтобы ни единое их слово не ускользнуло от него.

– Фубар, ты, полоумный болван!

– Рейн! Ты все еще не сдох!

– Его Величество Рейнар Второй, сын Хладра, законный король Бракадии, – перебил Хроуст Фубара. – Или тебя не учили обращаться к королям?

– А тебя? – раздраженно отозвался Хельхицкий: видимо, равнодушие гетмана, не удостоившего ни его, ни остальных дворян почестями, задело старика. – Или ты умеешь говорить только с деревенщинами?

– У меня нет времени на расшаркивания. А этот предатель…

– Хватит, – перебил Рейнар, отстраняясь от Фубара. – Мы собрались, чтобы закончить грызню, а не продолжать ее.

– Рейнар, скажи лишь слово, и мы покончим с этим прямо здесь. – Хельхицкий ни на миг не отводил от Хроуста презрительно сощуренных глаз. – Мы освободим тебя, чего бы нам это ни стоило.

– Я свободен.

Улыбка медленно сползла с лица Фубара. Крылатые гусары за спиной Хельхицкого встревоженно зашевелились, по рядам пронесся шепоток.

– Не делайте того, о чем мы все пожалеем. Шарка с Даром Свортека – там, готовая к любой атаке, – продолжал Рейнар, указывая рукой в толпу Сироток. – Я не хочу, чтобы наши люди гибли зря.

– Но король…

– Король убил моих братьев и, возможно, отца. Твоего господина, Фомас. Вашего господина! – прокричал Рейнар в сторону гусар. Шепотки затихли. – Он забрал у меня детей, совсем как его прадед Зикмунд у Хешта. Так чей же я пленник?

– Но ведь не с Хроустом объединяться! Этот человек развязал войну, он убил старого короля!

– Такого же узурпатора. И нет, он не убивал Теобальда. Это сделал сам Редрих.

На лицах герцогов не отразилось удивления: Рейнар озвучил старую байку, которую успели уже обсудить все кому не лень, лет эдак тридцать назад. Но и возмущения это святотатство не вызвало, словно для Митровиц вопрос был давно решен и не менял в их судьбах ничего.

– Даже если так, – молодой пан под знаменем с рысью подал голос, в котором не прозвучало и тени сомнения, – мы этого никогда не узнаем и не докажем. Зато твой случай – не просто измена. Это сговор с худшим врагом Бракадии за все времена…

– Пан Адлерберг, я не собираюсь с тобой спорить, но я свое слово сказал. Я верну то, что причитается моему роду, которому вы присягнули на верность. С Хроустом или без Хроуста. С вами или без вас.

– Но лучше все-таки с вами! – усмехнулся Хроуст. – Если вы вдруг забыли, то мы никогда и близко не подходили к вашим границам, потому что чтили кровь истинных королей… и ждали того, кто осмелится бросить вызов узурпатору. Ты, Хельхицкий, близкий друг Хладра, будешь утверждать, что не знал о нашем договоре?

Хельхицкий поморщился:

– Это было давно, когда большинства твоих подонков еще на свете не было. За это время ты успел с ног до головы измазаться в крови невинных. Я не представляю, как объяснить людям, что мы встанем под знамя убийцы и еретика…

– Против человека, который сжег Унберк, – напомнил Рейнар. – Священный город первых королей.

– Под знамя человека, который приказал стрелять по бежавшим из Унберка! – вскричал другой гусар.

– А кто его на самом деле поджег, знают только боги, – добавил Адлерберг.

– Я был там! – крикнул Латерфольт, выступая вперед.

О, эти брезгливые взгляды! Кто-то отступил, подобрав полы плаща; чистенькие лица, без единого ожога и шрама, морщились при виде него. Чертовы бракадийцы, жалкие неженки… Плевать!

– А вот вас там не было, паны, и вы не видели, как горит город, как гибнут в пламени дети! И в битве у Унберка вас тоже не было. Вы не были свидетелями, как кьенгар, поглотивший прах вашего Свортека, рвет людей на части. Можете сколько угодно ныть, можете сомневаться в рассудке Рейнара, но он – ваш король, а вы – его верные вассалы! Свортек сам хотел передать ему корону и потому оставил ему…

– Латерфольт! – перебили Рейнар и Хроуст в один голос, и егермейстер прикусил язык. Действительно, он снова увлекся, и снова из-за проклятого Рейнара!

Еще в Козьем Граде гетманы договорились, что о Даре Щита лишний раз болтать не будут. Людям было объявлено, что Шарка намеренно оставила ценного пленника в живых. А в битве при Унберке все произошло так быстро, что вряд ли кто-то успел рассмотреть в дыму и пыли, как демоны расступились перед Рейнаром. Значит, и до короля эта весть не дойдет. Боги сами распорядятся, когда придет время этого знания – но не Латерфольту об этом судить.

– Что оставил? – нахмурился Хельхицкий. Паны Митровиц растерялись, не в силах переварить столько новостей. – Рейнар?..

– Оставил меня в живых.

Рейнар закатал рукав на левой руке и продемонстрировал им свои шрамы. Конечно, они знали эту историю, но след его позора все равно откликнулся в рядах гусар судорожным вздохом.

– Свортек давно вел меня к этому, но я не хотел слушать, – громко говорил Рейнар, проходя вдоль крылатых гусар. – Он хотел, чтобы я взошел на трон. А помог мне в этом Латерфольт, Хроустов сын, который спас меня у Унберка, едва не поплатившись за это жизнью.

В груди егермейстера кольнуло: он не ожидал, что услышит подобное из уст человека, перед которым сейчас склоняла голову самая прославленная армия Бракадии. Но еще меньше ожидал, что эти слова заставят кровь броситься в лицо.

– Свортек спас меня, когда подлость Редриха меня раздавила. Я знаю, самоубийство – это грех, но за свои грехи я отвечу сам. Редрих тогда уговаривал кьенгара бросить меня умирать, как сам бросил Римрила и Лотто. Но Свортек хотел, чтобы Митровицы взяли свое. В том, что я решился так поздно на его замысел, – только моя вина. Но ничего еще не потеряно.

Побледневший Хельхицкий выглядел так, будто боролся с тошнотой:

– Это безумие. Ты и они…

– Обсудите это и дайте ответ к утру, – утомленно перебил Хроуст. – И если решите предать своего Истинного Короля, то пусть вас судят боги – старые и новый.

Хроуст и Латерфольт взобрались на лошадей, как и паны Митровиц, все еще с сомнением и горечью смотревшие на Рейнара. Тот снова приблизился к Хельхицкому и Фубару, и Латерфольт навострил уши.

– Фомас, услышь меня. – Рейнар прекрасно видел краем глаза маячившего рядом Латерфольта, но голоса не понизил. – Войну пора закончить. Не важно как.

– Почему ты говоришь это мне, а не им? Что они сделали с тобой? Пытали? Может, их ведьма тебя заколдовала? А может… – Хельхицкий замялся, не решаясь произнести вслух то, что танцевало у него на языке, но все же выпалил: – А может, это все происки Морры?

– К черту Морру! – вспылил Рейнар, теряя самообладание. – Не Морра убила моего отца и братьев! Не Морра забрала моих детей! Я приму любое твое решение, и если ты решишь, что хочешь встретиться со мной на поле боя, пусть будет так.

Он снова приблизился к Фубару:

– Я все исправлю, мой друг, так или иначе.

– Я знаю, Рейн, – отозвался Фубар. – Можешь не сомневаться, каким будет мой ответ.

– Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Ты знаешь, что и зачем я делаю и что должен сделать ты.

Латерфольт не сводил с них глаз. При виде второго их объятия гадкое чувство схватило его за горло, и он пристально наблюдал за каждым движением, жадно ловил каждое слово, хотя Рейнар не пытался спрятаться и говорил громко и ровно:

– И проследи, чтобы мой друг Такеш тоже вышел на битву. Чтобы он ждал меня…

– Он ждет тебя всегда, будь уверен. И не только он.

Наутро Митровицы дали ответ.

Было решено, что их войско будет ждать Сироток у самых стен Хасгута, чтобы застать Редриха врасплох. Решение сохранили в строжайшем секрете: и гусарам, и Сироткам объявили, что Митровицы отказались вставать под знамя Хроуста, а Рейнар – все еще пленник. Наверное, сами гусары так и думали, рассчитывая, что, пока они тянут время, Рейнар одумается. В любом случае одолеть короля иначе было невозможно: Хасгут был неприступной крепостью, и наверняка Редрих укреплял ее изо всех сил, не доверяя уже никому из своих вассалов, и особенно – Митровицам.

Но если бы они только могли видеть Рейнара в стане Сироток, их сомнения отпали бы сами собой. Латерфольт и сам не узнавал человека, который совсем недавно покорно принимал от него побои и так же покорно принял бы и смерть. Истинный Король затмил собой Шарку, которую народ по-прежнему побаивался, несмотря на все старания и заверения Латерфольта. А Рейнар теперь купался в обожании – он, в недавнем прошлом самый верный слуга короля. Имя Хранительницы, столь много сделавшей для Сироток, звучало все реже; имя же Рейнара, виновного в смерти стольких людей, гремело на каждом углу.

Латерфольт старался не думать о том, каким ветреным и доверчивым оказалось его братство – наверное, как и он сам. «Рейнар убил моих людей», – напоминал он себе всякий раз, когда их двоих чествовали, когда они оставались наедине, перешучивались и обсуждали все, от военной стратегии до сортов пива, или когда Рейнар после очередной удачной осады хлопал его по плечу…

«Он убил их. Но я присягнул ему. И я сам убью его, если он не исполнит того, ради чего Свортек все это затеял!»

А Сиротки все продвигались в глубь страны, захватывая деревню за деревней, не останавливаясь подолгу нигде, гонимые Хроустом и собственной жаждой победы. Большинство деревень сдавались без боя, скидывали со стен стяги с черным грифоном и водружали вместо них алого жука: никому не хотелось повторить судьбу Унберка. В палатке Хроуста на привалах теперь толпились от рассвета до заката люди: мелкие бароны присягали ему, крупные торговцы оценивали свою выгоду от новой власти – и Хроуст, конечно, обещал им все, что они просили, только бы завладеть их сердцами и умами.

Все чаще звучало имя Тартина Хойи, о котором, к удивлению Латерфольта, еще не забыли. Проповеди Хойи преследовали его, куда бы он ни шел. Разбойники, трубадуры, артисты, юродивые, монахи, лжепророки, бывшие рабы, хинны и прочие народы, почуявшие запах отмщения и свободы, – казалось, за Хроустом теперь идет не просто армия, а целый огромный город, растягиваясь на многие мили. И вся эта толпа выкрикивала по пути песни, и пророчества, и имя короля, и имя принца, и имя гетмана. Никто не спешил рассуждать, как в итоге распределится власть, – для всех лишь маячил на горизонте призрак ненавистного Редриха.

«А после Редриха – будь что будет», – уговаривал себя Латерфольт, когда мысли о будущем приводили его к закономерному вопросу: кто займет место стервятника? Кто будет решать, кого выкинуть из гнезда, а кому дать шанс в новой Бракадии? Хроуст не подпустит Рейнара к этому гнезду: пусть герцог ненавидит короля, его собственные птенцы сидят там и вряд ли жаждут покинуть насиженное место. Да и так ли уж ненавидит? Что, если история повторяется, и Рейнар, как и в прошлый раз, дурачит доверчивого хинна и одноглазого старика, чтобы потом снова воткнуть нож им в самое сердце?

– Здар, Истинный Король! – гремело со всех сторон, и затем, с оттяжкой – такой долгой, что он мог бы сделать три выстрела: – Здар, Принц Сироток!

Рейнар прошел к дальнему углу стрельбища. На юнцов и девчонок, что робкой стайкой засеменили следом, он не бросил и взгляда: его увлекали только кувшин с вином да трубка с остатками табака.

– Эй, вы! Что-то я не вижу в ваших руках луков! – заорал Латерфольт. Лохматые головы нехотя повернулись к нему, и он указал на нетронутые мишени из соломы: – А там не вижу ваших стрел! К линии, детеныши мои!

Они выстраивались боком вдоль линии медлительно и без охоты. Забавно, подумал он, раньше они сбивали друг друга с ног, чуть не дрались за право сделать перед егермейстером первый выстрел. Теперь же молодые хинны выталкивали друг друга вперед, лишь бы оттянуть начало урока. В какой момент он их упустил? В Унберке? Но оттуда он вышел героем. В Стрибре, в Чиговице, в Тршеботове? Здесь Рейнар уже вошел во вкус: блистал новым доспехом, который ему выковали его, Латерфольта, таворские кузнецы, потом рассказывал байки у костра, куда Латерфольта, кстати, не сразу позвали… Но почему он? Потому что гордый и статный? Потому что долбаный Истинный Король?

Латерфольт не сразу понял, что пялится на Рейнара, лениво посасывающего трубку. Только когда взгляд герцога скользнул к егермейстеру, тот сердито тряхнул головой, выхватил у зазевавшегося хинна лук и развернулся к мишени, не дойдя до линии локтей тридцать.

– Смотрите, олухи!

Потные пальцы легко соскользнули, отпуская стрелу так быстро, что никто из учеников не успел проследить за движением.

«Тоже мне учитель – ну и что они поняли из этого выстрела? Перед кем ты красуешься?» Стрела вонзилась в красную точку, но не в центр ее – у самого края на границе с другой, белой, линией. Все же для такой дистанции это был впечатляющий выстрел, но Латерфольт закусил губу.

«Ничтожество!»

Толпа взволнованно зашевелилась и зашепталась, но слишком поздно егермейстер понял, что это адресовано не его выстрелу. Он уже оборачивался, когда на его плечо легла рука, и не успел отшатнуться: Истинный Король навис над ним.

– Дай я? – попросил он вдруг. Глаза его блестели.

Егермейстер вывернулся из-под руки и швырнул Рейнару лук:

– Конечно. Покажи им, как правильно стрелять.

«…Точнее, позориться».

Рейнар развернулся боком к мишени, не дойдя, как и Латерфольт, до линии нескольких локтей. Долго устраивал ступни, хмурясь, словно вымеряя невидимой линейкой; вскинул левую руку, которая дрожала на весу, словно держала не лук, а двуручник. Затем Рейнар наложил стрелу, тронул тетиву, едва заметно сморщился – и Латерфольт не сдержал злорадной усмешки:

– Если лук туговат, мой король, я могу поискать другой, помяг…

Щелчок расслабившейся тетивы и последовавший за ним удар заглушили его слова. Латерфольт не видел лица Рейнара, но прежде, чем хинны принялись галдеть, уловил его довольное хмыканье и, взглянув на мишень, длинно выругался себе под нос. Стрела Рейнара вонзилась прямо у его, Латерфольта, стрелы, срезав ее оперение. Хинны пришли в восторг: все до единого в стане Сироток знали печальную историю рук Рейнара, и мало кто ожидал увидеть подобное чудо. Ни единая победа Хроуста, ни единый демон Шарки не вызвали, кажется, такого благоговения, как эта чертова стрела…

Рейнар обернулся, сияя гордой улыбкой. Латерфольт давно подозревал, что за угрюмой маской прячется азартный игрок; то, с каким видом Рейнар сейчас принимал поздравления от детишек, мимо которых пару минут назад прошел в полном равнодушии, подтвердило его догадки. И если это так, не играет ли Рейнар с ним и Хроустом в такую же игру, бесстрашно повышая ставки с каждым раундом?

– Теперь ты, – Рейнар протянул лук обратно Латерфольту и подмигнул, как девчонке: – Давай выбьем эту мишень.

«Давай лучше выбьем дурь из твоей башки!»

Латерфольт схватил лук, как бы случайно пройдясь плечом по запястью Рейнара, там, где, как он помнил, пролегал один из самых глубоких и уродливых шрамов.

– Ох, прости. Но у нас тут урок, если ты не заметил. – Он обернулся к притихшей, насупившейся толпе и гаркнул: – По местам!

«Тебе бы тоже не мешало выучить свое место», – подумал он, украдкой наблюдая, как Рейнар снова исчезает в облаке дыма из трубки.

Молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием гетмана, затягивалось. Хроуст вертел перед собой карты; на листик, исчерченный аккуратными чертежами, он не бросил и взгляда. Морра собиралась с духом, перекатывая вес тела с пятки на носок и обратно, и в конце концов позволила себе тихонько кашлянуть, волнуясь, как перед холодным любовником.

Кустистые брови приподнялись. Взгляд единственного серого глаза нехотя оторвался от карт и метнулся к баронессе.

– Я подготовила прогноз, мой гетман, – пролепетала Морра, – как ты и просил. Звезды…

– Благодарю, я ознакомлюсь позже, – холодно отозвался Хроуст, не опуская, впрочем, головы.

– Звезды благоволят нам. Глаз Небесного Волка, твоя звезда, ярок как никогда! – Язык Морры не поспевал за ее словами – она торопилась вывалить все, пока чертовы карты не украли его внимание снова. – Но одной грубой силы будет недостаточно. Солнце переходит во Льва, поэтому следует…

– Да-да-да. – Хроуст с усилием распрямился, но так и не посмотрел на Морру. – Кирш, приведи мне пана Ольшана. Я ни хрена не понял его бульканье насчет рва…

– Мой гетман. – Морра встала между Киршем и Хроустом. – Я знаю, что подвела тебя тогда. Но я объясняла, почему так произошло. Теперь я вижу звезды ясно и спешу донести тебе, что…

Она осеклась, заметив, как усы Хроуста дрогнули, а под ними растянулась угрожающая усмешка:

– Надеюсь, в этот раз тучи тебе не помешали, баронесса – и там, на небе, было написано, где пролегает ров? Или сколько людей в гарнизоне Лучин? Если нет, то прости меня: сейчас мне нужен чертов Ольшан, и я не понимаю, Кирш, почему ты еще стоишь, а не несешься за ним, как я просил!

Последние слова превратились в крик, и Кирш, который встретил начало речи гаденьким смешком, пулей вылетел из палатки. Впервые его отсутствие заставило Морру похолодеть: от гнева Хроуста, каким был больным и старым он ни был, колени подкашивались не хуже, чем от гнева самого Свортека.

– Это его величество распорядился освободить тебя, баронесса. Не я.

– Я лишь хочу помочь твоему делу, мой гетман. Я не мужчина, не воин, не стратег…

– Вот и оставь мужское мужчинам. – Его голос самую малость потеплел, но слова по-прежнему сочились раздражением. – Если хочешь быть полезной, рассчитай карты моим гетманам: Киршу, Хвалу, Петличу и остальным. Их судьба – моя судьба тоже. Ах да, еще Обру – он немного хворает в последнее время. И Ольшану – может, я наконец пойму, что такое он несет.

– Мой гетман, это нелегкий труд, – потрясенно отозвалась Морра. – На одну твою карту я потратила четыре ночи…

– Тогда разбуди Шарку от ее забвения, как обещала. Или пособирай сплетни в лагере, как ты любишь. Что угодно, только не путайся у меня под ногами.

Она молча следила, как седая голова опускается к картам – Хроуст давал понять, что больше не собирается ничего слушать. Морра, спотыкаясь, вышла из палатки. Глумливое лицо Кирша возникло перед ней:

– Что, свобода оказалась не так сладка?

– Все равно вкуснее, чем твой хер, зайчик.

Но теперь Морра уже не была в этом так уверена.

Осаду Тршеботова Хроуст провел так, как она ему рекомендовала, – и, не приди на помощь Ольшан, все пошло бы коту под хвост. Хроуст, которого поначалу воодушевило освобождение Морры, с каждым днем охладевал к ней все сильнее, на радость Сироткам, и особенно Киршу. Неудачный прогноз, а теперь еще и Шарка, застрявшая в Изнанке… Да уж, для самой Морры у звезд был единственный прогноз: свое место у очередного трона она скоро потеряет.

– Еще будешь проситься обратно в мою постельку, кошечка, – гнусавил тем временем Кирш. – Только в этот раз я заткну тебя кляпом, как надо было сделать с самого начала. Чтобы ты могла только стонать, пока я…

– Ах, кто бы заткнул тебя! Что-то я не вижу Ольшана, гетман рвет и мечет! – нарочито громко, чтобы в палатке ее было слышно, сказала Морра – и Кирш, спохватившись, ушел прочь.

Баронесса уселась в тени ясеня, прячась от безжалостного солнца позднего июля. Лагерь раскинулся перед ней, оживленный и гудящий, как улей. Над ним вяло трепетали знамена с алым жуком, а рядом – новые, с иголочки, желтые флаги Митровиц. Но крылатый пес, освободивший Морру, не спешил ей на выручку; ни разу с тех пор, как освободил ее, Рейнар не протянул ей руки и не перекинулся с ней и словечком. Как все эти годы в Хасгуте, он избегал ее, а при встрече надевал маску равнодушия – и вряд ли это можно было считать обещанием покровительства.

Задумавшись, Морра не заметила, как к ней подскочила лохматая тень и, вывалив мокрый язык, принялась тыкаться в лицо. Только этот черный пес, но не крылатый и сотканный из мрака, а настоящий, совсем еще щенок, по неведомой причине радовался ее присутствию. Хотя все были ей рады, пока не узнавали поближе…

– Эй! Это не тебе! Пусти его, жадная ты морда!

Морра упрямо вцепилась в щенка. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось слышать этот голос, который некогда приказал бросить ее в темницу в Козьем Граде. Латерфольт схватил щенка за лапу и принялся оттаскивать от баронессы.

– Это Кнедлик! Я одолжил его у стрелков Петлича. Отличная же идея?

– Идея? – переспросила Морра.

– Идея? – передразнил Латерфольт и, видя, что до нее не доходит, с деланым раздражением закатил глаза: – Приведем его Шарке. Она любила собак, у нее в захолустье была целая свора. А его еще и зовут Кнедлик. Больше, чем меня, Шарка любит только…

– Все.

– Собак и кнедлики, пани магистр.

Морра выпустила Кнедлика из рук – щенок, забыв о ней, бросился в объятия хохочущего хинна. А ведь идея и впрямь неплоха… Но не та – другая, которая завладела Моррой, пока она рассматривала смуглое лицо с острыми скулами, подпорченными оспинами. Играющий с щенком Латерфольт, не озабоченный военными делами, показался ей простым и легким, в отличие от Хроуста, Рейнара и всех остальных.

– Латерф, это отличная идея, – прошептала она, и егермейстер захохотал:

– О, меня похвалила сама баронесса! Этот день войдет в историю!

Она улыбнулась в ответ и открыла было рот, как вдруг почувствовала на себе чью-то широкую тень.

– Латерф.

Еще один пес – но этот уже не бросится облизывать ей лицо и уж тем более визжать от восторга. Латерфольт отпустил щенка, нахально откинулся на спину и фыркнул:

– Чего тебе, величество?

– Твои хинны столпились там, на конюшне, как стадо баранов, а ты нежишься с… песиком? – Рейнар, как и Хроуст, был раздражен. Что его злит? Латерфольт или что-то другое? Может, меньше всего на свете Рейнар ожидал, что играть с щенком Латерфольт будет в компании Морры? Но большего ей не удалось прочитать по его хмурым бровям. Латерфольт разразился ругательствами, подхватил Кнедлика за ошейник и покорно поплелся за Рейнаром обратно в лагерь.

Морра снова осталась в одиночестве – но на сей раз вместо отчаянья ее переполняла досада. И как она сразу не заметила этой возможности, пока та вертелась прямо перед ее носом? Однако за досадой пришло предвкушение легкой добычи.

С площадки башни открывался приятный вид на городишко. В Хасгуте Морре доводилось видеть куда более впечатляющие закаты. Солнце отражалось там в витражах и черепице, словно город тонул в огне без дыма. Но здесь, в Тршеботове, никаких витражей и черепицы не было, и ничего не мешало солнцу безраздельно блистать в роскошном алом одеянии.

Привалившись спиной к бойнице, Латерфольт тоже любовался закатом. К Морре он не повернулся, но вот Кнедлик у его ног дернулся и подполз к ней на брюхе. Хвостом щенок вилял вяло, словно разочарование Латерфольта пригибало его к земле.

– Ты не виноват, – Морра ласково потрепала щенка за ухо.

– Да, ты не виноват, дружище, – Латерфольт обхватил Кнедлика за шею и поцеловал в лоб. – Черт, я так надеялся, что получится! Ты видела ее? Она и бровью не повела! Как будто мы принесли ей камень.

– Мы что-нибудь придумаем, Латерф. – Баронесса протянула ему флягу. Он, не раздумывая, взял пойло и поморщился, сделав большой глоток.

– С каждым днем в ней все меньше Шарки и все больше твоего Свортека, – сипло сказал он. – Я никак не ожидал, что мне придется делить со Свортеком постель. Фу! – Его перекосило, на сей раз не от настойки. – Хотя, наверное, ты была бы в восторге.

– Какой же ты грубиян! Мне тоже горько видеть Шарку такой. Я люблю ее не меньше, чем ты.

Латерфольт язвительно рассмеялся и снова сделал глоток. Когда он заговорил, голос его дрожал: настойка делала свое дело.

– Не нам говорить о любви. Не мне, не тебе, не кому-либо здесь…

«Это оно», – почувствовала Морра и взяла Латерфольта за руку. Он не отодвинулся: пальцы обмякли, позволяя Морре изучать каждую мозоль и шрам. Ничто не переменилось в его лице, и он по-прежнему на нее не смотрел. Кнедлик отскочил, увлеченный птичкой на бойнице; рука Латерфольта упала на пол, но Морра подхватила ее, устраиваясь поближе.

– Я знаю, что ты делаешь, – сказал Латерфольт. – И догадываюсь зачем. И мне это не льстит. Ты вообще с кем-нибудь спала по любви?

– Ты сам сказал, что любви здесь не место. Но с тех пор, как меня вытащили из темницы, куда ты меня кинул, я сумела рассмотреть тебя поближе.

Она шептала в пахнущие костром волосы, с удивлением ощущая прилив острого, не наигранного возбуждения. Никогда раньше на ее ласки не отзывались с таким равнодушием – и это неистово волновало.

– Вообще-то я помолвлен с твоей подругой.

– Со Свортеком, как ты верно подметил.

– Прекрати! Это все еще Шарка, и я ее вытащу.

– О, не смеши! – воскликнула Морра, и Латерфольт удостоил ее прищура. – Только не говори, будто хранишь верность Шарке! Признавайся, сколько у тебя девок помимо нее? Ни за что не поверю, что та белобрысая была единственной, с кем ты трахался за спиной Шарки. Ты же хинн! Верность – не твое. – Она уже шептала в самое его ухо: – Да и Шарка не дура. Она все о тебе знает.

– С чего ты взяла?

– Да с того, что она бывшая шлюха. Такие за версту чуют, кто женат, кто нет, кому нравятся девчонки помоложе, кто любит пожестче, а кто и вовсе по мальчикам. Зуб даю, тебя она раскусила еще в Галласе, но будет терпеть твои выходки, потому что знает: тебя не исправить.

– Ну, тебе ли не разбираться в шлюхах, – усмехнулся Латерфольт. Его пальцы плотно сомкнулись на локте Морры и притянули ее ближе. Баронессе достаточно было протянуться самую малость, чтобы впиться в искусанные губы, но послевкусие от его слов остановило ее.

«Нет, Морра, заткни свою гордыню! Ты не можешь упустить и эту добычу. Она сама просится в руки».

– Вот почему ты мне нравишься, Латерф. Ты никогда этого не признаешь, но мы с тобой очень похожи. Мелкие хищники в тени больших. Лжецы…

– Ничтожества, – подхватил Латерфольт, и его губы скользнули от уха Морры к краю ее рта.

Она уже чувствовала на языке сладковатый запах настойки, могла из-под прикрытых век сосчитать каждую его ресницу, чувствуя, как огрубевшие от тетивы пальцы играют мочкой ее уха, как вдруг Латерфольт выпалил:

– Если ты такая умная, Морра, почему так глупо просрала Рейнара?

Возбуждение превратилось в свинцовую тяжесть. Его пальцы, мгновением ранее блуждавшие у ворота ее рубашки, принялись аккуратно застегивать пуговицы:

– Ты могла бы остаться его любовницей, сделать его королем, заручившись поддержкой Свортека, и верховодить Бракадией из-за его спины. Полоумная Кришана так ничего бы и не поняла. Рейнар до конца своих дней исполнял бы все твои хотелки, даже слова бы против не сказал. Морра, бывшая подавальщица в курильне, а ныне – самая могущественная женщина королевства… Как же ты так облажалась? А Свортек оставил тебя ни с чем. Ну да, принял в Гильдию, но Дара тебе не дал. Даже сейчас ты могла просто попросить защиты, и я бы не отказал. Но ты снова решила насолить Рейнару – нашему будущему королю!

– Откуда ты все это знаешь? – только и сумела выдавить баронесса, отстраняясь. – О Кришане… Обо мне?

Латерфольт сделал большой глоток из фляги. Взгляд его помрачнел. Странная игра: теперь Морра подцепила его на крючок, но сама не поняла как.

– Рейнар рассказал? Тебе? Я думала, вы только грызетесь, а оказывается, обсуждаете меня – как интересно!

– Рассказал. Давно, – буркнул Латерфольт. – Не сейчас.

– О, какая прелесть! – Морра звонко рассмеялась. – Никогда бы не подумала, что Рейнар открыл душу такому, как ты. Да еще и когда просто воспользовался тобой, прежде чем выкинуть. Ох, мальчики…

– Заткнись!

Он вскочил и подхватил Кнедлика. Морра не стала его останавливать. Уже спускаясь в люк башни, Латерфольт обернулся и сухо бросил:

– Ты, конечно, растреплешь об этом Шарке. Но выставишь дурой только себя.

– Ничего не было, – отозвалась Морра и приложилась к фляге. – Спокойной ночи, егермейстер.

– Раскручивай давай!

Тарра подтолкнул Нанью к мечу. «Так себе затея», – думал Латерфольт, наблюдая, как юнец пытается подняться с бревна. Хроуст решил задержаться в городке на пару дней, и таворцы с хиннами не придумали ничего лучше, чем надраться и сыграть в «клинок». Правила у игры были проще не придумаешь: один участник раскручивал меч на земле и дрался на палках со вторым, на кого указало острие. Играли до трех падений. Надолго раунды не затягивались: играющие без всяких палок то и дело теряли равновесие, и ноги сами роняли пьяные тела в пыль.

– Ох уж эти солдатские игры, – пробурчала Морра, пока Нанья пытался зацепить пальцем гарду меча и заставить его крутиться.

– Можешь разыграть театральное представление или что там принято у высоких господ? – отозвался Латерфольт.

Меч все еще вращался: пьяная лапища Наньи едва не выбила его за круг.

– Нанья, ты уверен, что это хорошая идея?

– Да, мой егемре… ерегме… в общем, да, – справился тот. Меч застыл. Острие его издевательски блеснуло, прежде чем указать на единственного, кто не был пьян – потому что был, как обычно, одурманен.

Смешки и болтовня стихли. Рейнар не сразу понял, почему все взгляды обращены к нему, и развел руками:

– Что?

Но тут он заметил меч, нависшего над ним Нанью и остальных, мутными взглядами следивших за каждым его движением. Наконец до Рейнара дошло, и он поднялся на ноги.

– Нет уж, так не пойдет! – вмешался Латерфольт. – Перекручивай!

– Боишься? – хохотнул Рейнар. Ему в руки уже сунули палку, и, судя по кривой усмешке, он не собирался отступать.

– Брезгую. Перекручивай, Нанья!

Но мальчишка уже выпрямился перед Рейнаром, и в его руках тоже дрожала палка. Противники принялись ходить по кругу, спотыкаясь на каждом шаге.

– Если он хоть пальцем… – пробормотал Латерфольт, но Морра перебила:

– Перестань! Пусть играют.

– Какая ты умная! Как я жил без твоих советов?

Рейнар сделал резкий шаг вперед прямо на Нанью, издав громкий рык. Палка его даже не поднялась: юноша успел лишь тонко пискнуть, прежде чем завалиться на спину под оглушительный хохот.

– Один – ноль, – возвестил Рейнар так гордо, будто одержал победу над самим Свортеком в дни его величия.

Но Нанья все не поднимался; его ноги поджались к туловищу, а руками он пытался ощупать спину. Егермейстер бросился к нему, растолкав толпу, приподнял – и в свете костра блеснула сталь. Вздох ужаса прошелестел по рядам: несчастный упал на меч, который забыли убрать из-под ног. Видимо, при падении Нанья задел меч ногой, и тот, встав на рукоять, полоснул хинна клинком по спине. От раны по рубашке и пыли медленно расползалось кровавое пятно.

– Курва! Доигрались! Лекаря! – выкрикнул Тарра, и притихшая толпа пришла в движение.

Рейнар толкнул Латерфольта в плечо и бросил:

– К черту лекаря! Бери его под руки, я возьму за ноги, перевернем, чтобы не истек кровью, – и понесли!

– Куда?

– К Шарке, куда же еще!

Как он не додумался сам? Почему Рейнар всегда оказывается первым?

Они несли Нанью в молчании. Уже у самого дома, где располагались покои Шарки и Дэйна, Латерфольт наорал на зевак, крутившихся под ногами, точно куры, и прогнал их прочь. Лишь взглядом велел Морре вбежать к Шарке и объяснить, что произошло.

В комнате было жарко: Шарка не отказывала себе в удовольствии разжигать камин даже летом. Но, несмотря на удушающую жару, при виде невесты Латерфольт ощутил в груди ту же холодную дрянь, что и всегда: белки ее глаз ярко горели в полумраке. Морра уже успела рассказать ей о случившемся. Шарка смерила Рейнара, Латерфольта и Нанью в их руках пустым взглядом, а затем махнула рукой в сторону постели, в которую Латерфольт с ней не ложился. Он попробовал лечь с ней лишь однажды – и выпрыгнул из кровати как ошпаренный, когда в темноте напротив его лица зажглись бледные луны ненавистного кьенгара.

Нанью положили на живот и аккуратно приподняли на нем рубашку. Собравшаяся в ложбинке вдоль позвоночника кровь заструилась по бокам на чистые простыни. Рана была не так плоха, как казалось во тьме у костра, и Шарка накрыла светящимися ладонями алую лужицу. Нанья перестал мычать, и Латерфольт позволил себе выдохнуть. Когда дело было сделано, молодой хинн нетвердо поднялся, будто стыдясь, что остался в живых, и виновато посмотрел на испачканную постель.

– Ничего, – произнесла Шарка глухим голосом кьенгара, – я все равно сплю сегодня у гетмана.

– Я провожу тебя, – мигом вызвалась Морра, приобнимая ее за плечи. Девушки вышли из комнаты; напоследок баронесса бросила Латерфольту встревоженный взгляд, заметив, что ни он, ни герцог не двинулись с места.

– Нанья, сам спуститься сможешь? – спросил егермейстер.

– Думаю, да… Прости меня, Латерф, – срывающимся голосом застонал Нанья, – прости, я должен был тебя послушать, я…

– Ты тут ни при чем. Иди. И закрой за собой дверь!

Рейнар не отправился вслед за ушедшими. Он опустился в кресло, где до того сидела Шарка, и уставился на егермейстера. Тихо скрипнула дверь. Оба остались одни впервые за много дней, но все слова, что Латерфольт раз за разом повторял в своих мыслях, вдруг исчезли.

– Скажешь, что я виноват в том, что случилось? – спросил Рейнар.

Слова наконец нашлись:

– Я, по-твоему, полный кретин? Нет, это случайность. Но почему-то все эти случайности создаешь ты! Не Морра, не Кирш – ты!

– Ты не один так думаешь. – Морщина у края рта Рейнара углубилась, когда он выдавил усмешку. – Кажется, судьба у меня такая – приносить несчастья людям.

– Судьба! Прекрасно! Но что мне прикажешь с этим делать?

– Послушай, это всего лишь царапина…

– Сегодня это царапина, а завтра голова, нанизанная на пику! Сегодня ты заигрываешь с моими людьми, пьешь с ними, развлекаешь их – а завтра снова бросишь в пекло, как уже однажды сделал! Тогда, шесть лет назад, я выгораживал тебя перед егерями. Я звал тебя своим другом! Думал, что ты видишь во мне равного!

– Ты же знаешь почему…

– Ты предал меня!

Рейнар, который кричать умел не хуже – чего стоил его грифоний клекот, – сморщился, растирая переносицу. Латерфольт судорожно втянул в себя воздух. Болван! Он ведь не собирался этого говорить, у него было заготовлено совсем другое. Хотел сказать о егерях, казненных перед дворцом, о Тальде, которую грифон сбросил со стены, о тысячах, десятках тысяч замученных и убитых по приказу его августейшего повелителя…

Но слов было не вернуть.

– Как я могу идти с тобой в бой? Как я могу не видеть в таких случаях, как сегодня, знака, когда ты…

– У меня не было выбора. Если бы я рисковал только своей жопой, то ладно. Но не жизнью ребенка. У Редриха ни к кому, даже к младенцам, нет жалости! Разве ты поступил бы иначе?

– Ложь! Ты тогда не знал о ребенке! Ты просто швырнул моих егерей грифонам, как мясо!

– Зачем тогда я тебя спас?

Латерфольт ожидал этого вопроса – единственного, на который у него не было ответа, как он ни вертел события той ночи в голове то так, то эдак.

– Да, я отправил твоих людей на смерть! – продолжал Рейнар. – Я никогда и ничем не вымолю у тебя, у них и у их семей прощения. Но если бы ты был для меня куском мяса, зачем бы я примчался тебя спасать? Тебя, второго после Хроуста заклятого врага моего короля? Не легче ли было прикончить тебя, чтобы ты не распиздел о моем предательстве всему королевству, подставив под удар мою семью?

– Да откуда мне знать! – взвыл егермейстер, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Никто не понимает, что творится в твоей башке! Сегодня ты служишь Редриху, завтра Хроусту, послезавтра призракам из мадеммного прихода. И этому человеку я присягнул! И ты, вы все просите тебе доверять…

Рейнар откинулся на спинку кресла и прикрыл лицо ладонью. Неряшливые блеклые волосы – остатки некогда длинных золотых локонов – рассыпались по плечам. Забавно, он потерял их, как и Латерфольт свою хиннскую гриву, в Унберке. Еще одно дурацкое сходство…

– Я притащился к тебе тогда, уверенный, что ты меня убьешь или сдашь Хроусту, – донесся сдавленный голос из-под уродливых рук. Затем Рейнар поднялся и стал медленно приближаться к Латерфольту: – Но ты не убил меня, не сдал, а выслушал и разделил со мной кров, хлеб, смех и боль. Я видел тогда и вижу сейчас в тебе равного. Я сказал и скажу еще тысячу раз, если хочешь: я никогда бы тебя не предал, если бы не Эфола и Тернорт.

– Но ты предал!

– Прости меня.

Рейнар остановился близко – так близко, что ослышаться было невозможно.

– Прости хотя бы на время. Мы закончим войну, а потом делай со мной, что хочешь. Поступи по справедливости, отруби мне голову, наколи ее на пику, забирай корону. Если не ты, это сделает Хроуст. Клянусь как кьенгар, я отвечу за содеянное…

Рейнар согнулся, ловя ртом воздух и прижимая руки к животу, куда ударило колено Латерфольта.

– Истинный Король! – Егермейстер постарался вложить в голос как можно больше яда и презрения, но тот все равно дрожал, как и все его тело. – Не думай… что я забуду об этой клятве… больше ты меня никогда не обманешь!

Латерфольт вылетел из комнаты и бросился прочь, в темноту, чувствуя, что, стоит ему замедлить шаг – и он вернется за головой Рейнара раньше, чем тот принесет его гетману победу. Пусть Рейнар даст еще тысячу клятв, пусть Морра хоть голая перед ним танцует, и даже бедная Шарка – пусть отдаст всю себя Свортеку, ему наплевать! Есть только один человек, которому Латерфольт может доверять, и этот человек – Ян Хроуст.

Он слишком часто давал врагам шансы. Пора привыкнуть к войне. Пора доверчивому Вилему замолчать навсегда.

Рейнар шатался по темным улицам города без особой надежды. Латерфольт мог быть где угодно, а если и удастся его найти, вряд ли он захочет слушать… Похмелье от мадеммы нашептывало, что хинн зализывает раны в компании Морры. От Рейнара не ускользнуло, как в последнее время она таскалась за егермейстером, поддакивая каждой его дурацкой шутке. Видимо, совместные попытки вернуть Шарку сблизили их получше войны. Теперь Морра рассказывает Латерфольту, как Рейнар ее оттрахал и бросил, чтобы жениться на другой, а Латерфольт поддакивает и утешает – утешать девиц он, говорят, умеет мастерски.

Боги… Да пошли они в пизду, эти боги! Чувство юмора у них еще хуже, чем у Свортека, мир праху его в прахе Мархедора, Дьорды и Борбаса. Мало Рейнару было Морры, которая вертелась перед троном, оказывалась везде, куда бы он ни шел, как вечное напоминание о его падении. Теперь жизни Тернорта и Эфолы зависели от Латерфольта, которого Рейнар мечтал никогда больше не увидеть.

Он вложил в трубку целый кристалл мадеммы, раскурил от факела и всосал огромный клуб дыма. Легкие обожгло, ноги сами подкосились, так что пришлось сесть на землю, а перед глазами заклубился искристый туман. Рейнар сидел, чувствуя, как теряет и тело, и разум. Наверное, так выглядит смерть: бесконечное падение в то, для чего еще не придумали слова…

Муть мадеммы расступилась перед невысокой фигуркой. Пришло время призраков. Этот, впрочем, был мелковат для Златопыта. Наверное, Шарка, давненько она ему не являлась. А может, маленький Свортек – мадемма любит ломать фигуры, как ей вздумается. Маленький и остриженный…

Морра.

Тело вернулось, чтобы выдавить из груди Рейнара сухой смешок. Морра присела перед ним:

– Ты в порядке?

Когда она в последний раз этим интересовалась, не считая того паясничанья в темнице?

– В полном. А ты? Уже посмеялась над историей, которую он тебе принес?

– Кто?

– Твой лисеныш.

Морра непонимающе уставилась на Рейнара, а потом даже протянула руку и попыталась схватить его за плечо, чтобы помочь обрести равновесие. Рейнар увернулся от руки, подивившись своей ловкости. Но разум еще варился в тумане, и подбирать правильные, вежливые слова стало тяжело, поэтому он просто выпалил:

– Как тебе хинн? Такого у тебя, наверное, еще не было. Маловат, конечно, зато вынослив, как конь, а?

– Что ты несешь? – прошипела Морра, оглядываясь по сторонам и поднимаясь на ноги. – Иди домой, Рейнар, ты не в себе!

– Вы же теперь такие близкие друзья, не правда ли? Ох и трудные времена для тебя настали, Морра! Начала с герцога Митровиц, продолжила последним кьенгаром, а теперь приходится то на гетмане скакать, то вот на хинне…

– Рейнар, замолчи сейчас же…

– Не приказывай мне!

Он тоже вскочил, раздуваясь от злости. Острое личико даже в тревоге оставалось точеным и нежным, будто не встречало ни потерь, ни лишений. «Интересно, – подумал Рейнар, – есть ли там хотя бы частичка, не тронутая его губами?» Эта мысль разозлила его еще больше. Почему даже в ярости он не мог перестать думать об этом?

– Ты спишь с Латерфом? Что он тебе за это наобещал?

– А тебе какое дело? – дерзко отозвалась Морра, ничуть не испугавшись его злости. Уже много раз она с этим сталкивалась и знала, что Рейнар не посмеет ее тронуть. Но все же спокойно добавила: – Нет, Рейнар. Мы просто оба устали от ненависти.

На этом туго натянутая струна в нем расслабилась: Рейнар не усомнился в ее словах. С Моррой, как он прекрасно знал, невозможно было просто спать. Несчастный Борбас как-то рассказывал, как она поступила с Мархедором: влюбила и держала при себе, как собачку. Из всех ее любовников лишь Свортек избежал этой участи, обратив оружие Морры против нее самой. Для остальных ее любовь была ножом, что потрошил и оставлял после себя пустую шелуху, а Латерфольт на шелуху не походил.

Все же странно было, глядя на эту маленькую женщину, видеть в ней силу, которая сметала все на своем пути не хуже меча, стрелы и Дара. Даже Хроуст, в котором давно не осталось ничего человеческого, перед ней не устоял. Даже Редрих, при всем своем презрении к женщинам, держал Морру у трона и прислушивался к ней, пока еще умел слушать других. Но ни король, ни гетман не были заинтересованы в этих изгибах, этом лице, глазах, губах и всем, что скрывалось под мужским костюмом. Их привлекала скорее особая, змеиная мудрость, такая редкая и манящая властных мужчин. Морра внимательно слушала и изучала их – и потому им казалось, что она прошла с ними всю жизнь, следя за самыми незначительными деталями. Все прочие женщины, с которыми доводилось встретиться Рейнару (не считая разве что матери и пани Теризы), предпочитали покорство, не решаясь и слова лишнего обронить. Морра же никого не боялась.

– Я скоро буду королем, – произнес Рейнар. Его голос расколол тишину, и Морра вздрогнула, но в ее взгляде не было ни удивления, ни насмешки. Она слушала внимательно, как всегда. – Выше меня никого не будет. Я решу все сам – наверное, впервые в жизни.

– И что же ты решишь?

– Ты должна выяснить, как забрать Дар. Первое, что я сделаю, – велю Шарке отдать его тебе.

Морра хмыкнула. Примерно так же она хмыкала, когда Рейнар убеждал ее, что помолвка с Кришаной была устроена задолго до встречи с ней и теперь он бессилен что-либо изменить.

– Ты – истинная наследница Свортека, как и я – истинный наследник трона. Он был тебе должен, но так и не выплатил долг. Я же сделаю тебя кьенгаром Бракадии. Нет, не только кьенгаром! Я сделаю все, что ты…

– Ты бредишь, Рейн, – глухо отозвалась она. – Сам знаешь: стоит тебе вступить на трон, как начнется новая война. Дара потребуют все. Хроуст будет сидеть у тебя на шее, диктуя свои порядки. Паны Бракадии станут тащить тебя каждый на свою сторону, и меньше всего они захотят увидеть за твоей спиной меня…

– Так и черт с ними! Я уничтожу их всех, если потребуется. Я должен был сделать это еще тогда!

– Свортек не этого хотел…

– Да пошел он к черту, твой Свортек! Он сдался, сгинул и ни хрена тебе не оставил!

Морра скривилась и начала отдаляться, растворяясь во тьме. Она ничего ему не ответила, как не говорила все эти годы. Рейнар, впрочем, ни на что и не надеялся, и слов этих говорить не собирался, если бы не чертова мадемма и проклятый Латерфольт. Пустые слова, невыполнимые обещания – вот и все, что может Истинный Король!

«Пора бы к этому привыкнуть, Рейнар. Ты всегда и для всех – для Морры, Редриха, Сироток, даже для собственных детей – будешь предателем!»

Боль разлилась по предплечьям, словно по ним ударили плетью. Горел каждый шрам на искалеченных руках. Внутренности свело судорогой. Но потом на помощь, как всегда, пришла мадемма, захлестнув его волной блаженства, похожей на смерть.

До Хасгута оставалось меньше сотни миль. Сиротки остановились в Лучинах, городке, сдавшемся без боя, как и многие до него. Латерфольт, не чувствуя ног от усталости, мечтал лишь об одном: он распорядился, чтобы им с Шаркой подготовили горячую ванну. Шарка, выросшая в трактире, обожала роскошь горячего мытья с мылом. По мнению Морры, эта маленькая радость могла вернуть ее из забытья. Остальные радости пока не помогли, но кто знает?

Раны души, полученные при осаде Козьего Града, уже почти затянулись. Латерфольт снова стал старшим братом своим людям, носясь от солдата к солдату, шутя, улыбаясь и смеясь. Он обучал юнцов-хиннов для своей новой кавалерии, помогал с вагенбургами, скакал из одного конца лагеря в другой от гетмана к гетману. «Ты вернулся», – сказал ему как-то Тарра, и когда силы истощались, Латерфольт повторял про себя эти слова. Но стоило прийти к Шарке и поймать на себе ее пустой взгляд, как он вновь ощущал на языке гарь пепелища и вкус отчаянья. Он-то вернулся, а вот что делать с ней?

Но если он сумел вытянуть из этого мрака себя и даже полудохлого Рейнара, то неужели не сможет спасти и Шарку? Сколько раз она спасала его самого, и каких трудов ей это стоило? Теперь он сделает все, что в его силах, пусть это всего лишь горячая ванна… Но сначала надо к Хроусту, как тот просил, чтобы потом сразу приняться за самое важное задание.

Хроуст сидел у камина в кресле, а Морра склонилась над столом с разложенными на нем звездными картами, циркулями и другими диковинными приборами. Природа отношений этих двоих не переставала удивлять Латерфольта. С тех пор как Рейнар потребовал освободить Морру, баронесса часто ужинала наедине с гетманом, как раньше в Таворе. Якобы она делала ему какие-то прогнозы по звездам, рассказывала о Гильдии или, может, о Свортеке. Латерфольт раньше не замечал за названым отцом такого интереса ко всем этим магическим штучкам. Видимо, сказывались годы в изгнании, появление Дара, а может, просто старость и близость конца.

Каждый раз, отправляясь к Хроусту на ужин, Морра сияла, словно ничего прекрасней этих вечеров для нее не было. Егермейстер боялся себе представить, что она выпросила у гетмана в обмен на россказни о чудесах, но то было их дело. Насколько понял Латерфольт, после одного неудачного прогноза гетман охладел к Морре, потому-то она и кинулась искать защиты у егермейстера. Но затем Хроуст сменил гнев на милость, Морра перестала таскаться за Латерфольтом, и это перестало раздражать Рейнара. Короче говоря, все трое теперь держались друг от друга подальше, занимаясь каждый своим делом, и такой исход Латерфольта вполне устраивал.

Сейчас Хроуст выглядел усталым и больным. Возраст снова пытался взять свое: казалось, одна только ненависть удерживает душу в этом дряхлеющем теле. Шарка почти каждый день приходила к Хроусту перед сном, чтобы держать синее пламя у него над головой и сердцем. Они пытались сохранить это в секрете, но в войске уже перешептывались, что без ведьмы гетман долго не протянет, и потому раздавить Редриха нужно как можно скорее, пока не выпала из рук знаменитая булава с шипом.

При появлении Латерфольта Морра, которая что-то говорила, умолкла, но Хроуст сказал:

– Я специально позвал его. Расскажи еще раз! Хочу, чтобы он тоже услышал.

– У нас остались друг от друга какие-то секреты? – хихикнул Латерфольт.

– Нет, но тебе ведь такое неинтересно, друг мой, – язвительно отозвалась Морра. – Я говорила о том, как передаются Дары.

– Я думал, ты уже все рассказала в Таворе, на уроках с Шаркой.

– Тогда… была другая ситуация.

Латерфольт закатил глаза.

– Вот что я думаю. Дар можно передать полностью, – сказала Морра. – Кьенгару не обязательно обладать им до самой смерти. Он даже может отдать Дар нескольким людям, как если бы ты переливал вино из одного сосуда в несколько других. Правда, судя по Шарке, чтобы развить Дар до полной мощи, новому кьенгару потребуются дни, а то и годы практики.

– Но ведь я не тренировал Нить, а Рейнар, если верить ему, вообще не знал о своем Щите.

– Такие Дары, как Нить, Щит, Память и все прочие, можно отдать целиком по отдельности, тогда их растить не нужно. Я же говорю о самом главном – о «Мече» мага, который вы называете демонами. Свортек лишился его, когда отдал Шарке, потому Златопыт и убил его как простого смертного. Иначе этот болван ни за что бы с ним не справился.

– С Трофеями все обстоит так же?

– Я точно не знаю, но полагаю, что да. Трофей можно развить до Дара, хотя на это требуется огромная сила тела и духа. Сам Свортек в битве за Отарак добыл кучу Трофеев: Огонь, Воздух, Исцеление…

Она на миг запнулась, но, тряхнув головой, продолжила:

– Он был силен и сумел сразу их использовать. Но эти Трофеи изменили и едва не сломили его. С тех пор Свортек стал другим. Мне казалось, что он болен. Наверное, только Дар Исцеления не дал ему превратиться в чудовище, как Мархедор или Борбас.

«Ты прав. Я устал», – прозвучал в голове Латерфольта голос Свортека, словно тот стоял над самым его ухом.

– Сумел сразу их использовать, – повторил Хроуст после недолгой паузы. – Получается, сила Дара зависит и от человека, к которому он переходит? Поэтому Борбас оказался сильнее Мархедора и той девчонки?

– Да, в этом я уверена. История знает множество примеров, когда ничтожный Дар или часть Дара превращались в грозное оружие в руках великого человека и заменяли целую армию… Но известны и случаи, когда добровольно переданный Дар не смог расцвести в полную силу, потому что им владел слишком слабый человек.

– Надеюсь, это не наш случай. Ты знаешь, как передаются Дары?

Морра покачала головой.

– Подумай хорошенько, баронесса! Пару месяцев назад ты тоже утверждала, будто ничего не знаешь.

– Если бы знала, мой гетман, я бы уже давно его выкрала. Такой ответ тебя устроит?

– Похоже на тебя, – фыркнул Латерфольт. – А почему мы вдруг решили это обсудить?

– Потому что время пришло, Латерф, – веско произнес Хроуст. – Я хочу, чтобы вы выяснили, как забрать у Шарки Дар Свортека. Хочу, чтобы мы разделили его между собой прежде, чем подступим к Хасгуту.

Латерфольт закусил губу и беспомощно обернулся к Морре, но та отвела глаза.

– Но Ян… А как же…

– Она будет в полной безопасности, как жена будущего короля Сироток.

«Будущего короля!»

Латерфольт с трудом сдержал раздраженный вздох.

– Ты видел сам: Шарка не воин, а всего лишь девушка, не обученная военному ремеслу. Это милосердие, а не жестокость. Наконец-то тебе не придется рисковать ее жизнью.

Он промолчал. Хотелось спорить, но слова Хроуста звучали разумно.

– К тому же теперь, когда она никак не придет в себя, это больше Свортек, нежели Шарка. Непредсказуемый и безумный… Баронесса рассказывала мне о своеволии Свортека при дворе. Разве ты не хочешь, чтобы твоя милая кроткая невеста наконец вернулась,? Разве не скучаешь по ней?

– Да, но…

– Так избавь ее от ужаса войны! Найди способ! Пусть мужское останется мужчинам, а она сосредоточится на том, чтобы принести тебе наследника и навсегда забыть об этом кошмаре.

– Это лучшее, что можно сделать, Латерф, – произнесла Морра с неожиданной мягкостью. – Мы ведь не хотим забрать Дар как Трофей, ради которого нужно убить и поглотить останки кьенгара. Я уверена, Шарка и сама бы желала…

– Да вы понятия не имеете, чего Шарка бы желала! – вспылил Латерфольт.

– А ты? – Хроуст прямо посмотрел на Латерфольта, и под его взглядом тот, как всегда, ощутил себя мальчишкой, готовым из глупой вредности в очередной раз оспорить приказ отца.

Гетман отпустил Морру, и Латерфольту показалось, что на прощание она бросила ему виноватый взгляд. «Что мне твои взгляды, змея…» Он сжал плечо гетмана, тяжело осевшего в кресле.

– Твои хинны что-нибудь нашли? – спросил Хроуст, когда двери за Моррой закрылись.

Вопрос кольнул Латерфольта в самое сердце:

– Нет. Овво в этих краях не водятся.

– Значит, у нас чертовски мало времени, сын.

В покоях уже подготовили ванну, и нагая Шарка сидела в облаке пара, рассеянно обтирая тело тряпицей. Предвкушение, которое сжирало Латерфольта, фантазии о том, как он скинет с себя одежду, впервые за столько времени коснется ее налитой груди, вопьется в ее губы и погрузится в нее, в свою милую, нежную, робкую Шарку, исчезли без следа, когда на него сверкнули белые луны ее глаз. Шарка следила, как он медленно раздевается, целую вечность возясь с каждым шнурком. Наконец егермейстер избавился от одежды, зачерпнул мыльной воды и принялся тщательно умывать лицо, руки, подмышки, растягивая время, лишь бы не забираться в воду.

– Латерфольт, – подала она совсем не похожий на ее лепет чужой голос, от которого он всякий раз содрогался.

– Да, Шарка?

Разгоряченное розовое тело распрямилось перед ним под журчание воды, стекающей с длинных локонов. Все прелести и изгибы перед ним, только протяни руку, как раньше…

– Если хочешь, возьми меня, муж мой, – сказала Шарка. – Скрепи наш обет. Наш ребенок будет кьенгаром, а может, и королем Бракадии. Первый король Бракадии с кровью хиннов в жилах! Ты же мечтаешь об этом…

Он наконец заставил себя залезть в ванну и встал перед ней, не отрывая взгляда от белых лун. Сотканные из трепещущих лучей, вблизи они казались еще ярче, завораживали и пугали, убивая зачатки желания. Шарка поторопила Латерфольта, поместив одну его ладонь себе на грудь, другую – на низ живота.

– Я не об этом мечтаю, – прошептал Латерфольт. Его руки вяло соскользнули с влажной кожи. – Мне плевать, кто там сидит на троне и с какой кровью. Я только хочу, чтобы ты вернулась.

– Я уже здесь, Вилем…

Он выскочил из ванны, разбрызгивая воду по всей комнате, и принялся натягивать одежду прямо на мокрое тело. Шарка не возразила, не обиделась, не попыталась его удержать – лишь села обратно в воду, поймала мочалку и продолжила растирать ею ноги.

В Лучинах они остались надолго, ожидая, когда к городу подтянутся новые союзники – бароны востока и наемники из Кутной Скалы. Долгий привал – идеальное время для того, чтобы в спокойствии сделать то, что нужно. Но Латерфольт прятался в этой толпе от своего самого важного задания, скрывался среди солдат, якобы поддерживая их боевой дух и обучая оборванцев-хиннов. Он избегал Морры с ее вопросами и советами. В голосах гетманов ему мерещилось неодобрение. Присутствие Рейнара раздражало, хотя тот не давал повода в себе сомневаться. А уж от Хроуста он старался держаться дальше всех. Ненавидел себя, ругал, но не находил сил выдерживать его требовательный взгляд.

В одну из своих прогулок на задворках города он набрел на разрушенный дом без крыши и окон. Лишь белели голые осыпающиеся стены под раскидистой яблоней, с которой падали в траву гнилые плоды. Дом находился далеко от центра города: сюда не долетали ни запахи, ни даже голоса и шум. Латерфольт тяжело вздохнул, опустился на колени перед дырой, которая раньше была входом, вытащил кинжал и толстый свиток из набедренной сумки. И принялся вырезать на пороге глифы.

– Ты привел нас посмотреть на развалины? – хохотнул Рейнар, освещая факелом кривые стены. Морра зябко закуталась в плащ: стояла глубокая ночь, удивительно промозглая для августа. А может, баронессе просто было не по себе в компании двоих мужчин, которых она вряд ли назвала бы своими друзьями.

– Ох, как остроумно, Рейн…

Латерфольт в волнении потоптался перед входом, но все же переступил порог и вошел в дом. Мрак поглотил его вместе с факелом: сквозь окна и трещины в камне не пробивалось ни единого лучика света. Рейнар подошел к двери и недоуменно вгляделся в пустоту.

– Латерф?

– Заходите уже…

В тот же миг вспыхнул яркий свет, ослепив всех на мгновение, словно с глаз сдернули плотную завесу. Хинн уже развел костер на заранее припасенной охапке хвороста и теперь нетерпеливо ерзал на полу.

– Так вот как работает Нить! – с восторгом воскликнула Морра, усаживаясь у костра. – Ты тогда арестовал нас так быстро, что я не успела рассмотреть…

– Уж извини, что не показал тебе фокуса!

– Ты чего такой дерганый? – Едва коснувшись пола, Рейнар вынул свою трубку.

Никто не решался начать, хотя все догадывались, о чем пойдет речь. За пределами лагеря, без его суеты и предвкушения скорой победы, старые счеты снова дали о себе знать. Латерфольт ощутил, как ноет шрам под ребрами. Рейнар старательно отворачивался от Морры. А Морре холод ночи, должно быть, напоминал подземелье Козьего Града…

– Хроуст хочет, чтобы мы с ним и Рейнаром разделили Дар, – заговорил наконец Латерфольт. – Я долго думал и решил, что это мудро. Хочу, чтобы Шарки больше не было в наших войнах.

– Ты решил! – хмыкнул Рейнар. – Что, если ей плевать, что ты там решил?

– Она – моя невеста.

– Самому не смешно? – фыркнула Морра. – Совратил доверчивую забитую девчонку, потрахивая еще десяток баб на стороне, а теперь – «я решил»…

– Кто бы говорил о трахе! Если бы не ты, у Бракадии уже давно был бы долбаный истинный король, а не этот торчок…

– Следи за языком, узкоглазый!

– Ох, прости, величество! Черт, и правда, чего это я? – Латерфольт первым потерял самообладание. – Чья бы корова мычала, Рейн? Ладно Морра, но как будто тебе до Шарки есть какое-то дело! Ты едва не убил ее в Козьем Граде!

– А что мне оставалось? Мой план провалился, и все, что я мог, – это попытаться оставить Хроуста без оружия, которое ни ему, ни Редриху нельзя давать в руки. Ведь поэтому ты собрал нас? Ты же сам это понимаешь и видишь, во что он превращается…

– Он приказал стрелять по горожанам Унберка, – подала голос Морра. – Меня не взяли в город, я вместе с остальными видела это из лагеря. Ройтер стрелял без разбора по женщинам и детям.

– Заткнитесь оба, особенно ты, Морра! Ты морочила Шарке голову, пока я не…

– Если бы меня не было, ты бы уже от Шарки живого места не оставил! Вы с Хроустом выжали бы из нее все!

– Хватит! Я собрал вас не потому, что мне нравятся ваша компания и ваши умные мысли! Но каждый из нас связан со Свортеком. Может, если мы сложим эти, как вы говорите, воспоминания, мы поймем, чего он там хотел. Потому что если он хотел, чтобы Дар разделили я и Рейнар, то должен был подсказать, как это сделать.

– Или он думал, что мы убьем Шарку и заберем Трофей, – произнес Рейнар. Латерфольт скривился, давя угрожающую гримасу, но герцог развел руками: – Это же Свортек! Уверен, в последнюю очередь он думал о том, что судьба девчонки станет тебе небезразлична. Хотя вряд ли в это вообще хоть кто-то верит…

В следующий миг они с Латерфольтом сцепились. Морра не торопилась их разнимать, с мстительным удовольствием наблюдая за дракой и дымя оброненной Рейнаром трубкой. Она дожидалась, пока оба выдохнутся: даже эти два идиота прекрасно понимали, что не могут всерьез покалечить друг друга, но пока в обоих еще кипела злость, унимать их было бессмысленно.

Юркий Латерфольт долго гонял Рейнара вокруг костра, а тот, кажется, не оставлял надежды добраться до соперника. Наконец, потеряв терпение, баронесса разняла их:

– Сами говорили, что времени мало, а теперь пляшете, как два петуха! – прошипела она. Герцог и егермейстер уселись друг напротив друга, взъерошенные и взмыленные, словно сами ждали, пока их угомонят. – Давайте уже разделим Дар и разойдемся каждый в свою сторону.

– Разделим? Ты-то тут при чем? – спросил Рейнар.

– Дар Исцеления принадлежит мне. Свортек украл его у моей бабки, то есть у меня.

– Хроуст скорее умрет сам, чем потеряет такой Дар, – возразил Латерфольт.

– Мы уже договорились об этом с гетманом. Ой, прости, он не говорил тебе? Решили, что я останусь с вами до конца войны и буду помогать, а потом – прощайте навсегда.

– Вот что ты у него выпросила за свои россказни… Что ж, ладно! – Внутри все кипело, но егермейстер рассудил, что легче согласиться, чем вступать в очередную склоку. – Мысль о том, что мы наконец распрощаемся, греет мне сердце… Тарра!

При виде Рейнара, Латерфольта и Морры, собравшихся на тайный совет вдали от Хроуста, да еще и за Нитью, егерь нахмурился, словно увидел что-то неприличное. Зато Шарка, которую он привел с собой, не высказала никакого удивления и села у дальней стены, равнодушно глядя в огонь. Латерфольт отослал Тарру, прошептав на прощание: «Я все объясню!». Рейнар отобрал трубку у Морры. Морра не сводила глаз с Шарки.

– Как это делается? – спросил Латерфольт, проследив из окна, чтобы спина Тарры растворилась во мраке.

Морра придвинулась к Шарке и взяла ее за руку. Рейнар сделал то же самое с другой стороны, и Латерфольт задохнулся от возмущения:

– А ну убери лапы от моей жены!

– Хорошо, за что мне тогда взяться? – осклабился герцог.

Егермейстер, бормоча под нос ругательства, зашел Шарке за спину, обнял ее сзади и крепко прижался голова к голове, готовый в любой момент оттащить ее от ненавистных союзников. Но ничего не происходило, и лишь треск костра нарушал гробовую тишину. Наконец Морра приблизилась к уху Шарки. Латерфольт дернулся, но пересилил себя и позволил баронессе прошептать:

– Свортек…

И тут все трое вздрогнули от боли, прошившей их тела, словно огромная лапа сжала их в своих когтях и потянула вперёд и вверх. Безжалостно, как тянут рыбу из воды. Из одного мира – в другой.

Казалось, прошли многие часы прежде, чем они очнулись. Разрушенного дома больше не было, как не было ни ночи, ни костра, ни Лучин. Место, куда их забросило, казалось пустым и мертвым. Морра вспомнила, как в одном из своих ночных кошмаров так же очутилась в пустом каменистом поле, бесконечном, куда ни глянь, и шла милю за милей, не в силах выбраться из пустоты, плача и крича от ужаса. Висела мутная сизая дымка, как перед самым рассветом, но в небе над горизонтом не горело зарево. Не было ни ветра, ни пыли, ни облаков, ни светил – ничего, кроме них самих.

Морра испуганно прижалась к Рейнару, и тот ее не оттолкнул и даже не сразу заметил, что произошло. Тела потеряли чувствительность, как в бреду. Рейнар с силой нажал на шрамы на левой руке, но впервые за шесть лет в них не возникло боли.

– Где мы? – спросил Латерфольт и вдруг понял, что даже не раскрыл рта. Но Морра и Рейнар его поняли без слов: еще одно странное чувство, незнакомое миру живых.

– Изнанка, – молча «ответила» Морра.

И место пробудилось.

Перед герцогом, егермейстером и баронессой прямо из-под земли начали вырастать темные фигуры, сотканные из рваного мрака и похожие на демонов кьенгара. Вот только, обретая плоть, они превращались не в птиц, не в псов и даже не в чудовищные руки, которыми повелевал вор Борбас. То были люди: десятки и сотни людей со стертыми лицами, молчаливые и неподвижные, как статуи, выстроились в два ряда, словно черный живой коридор. Тут были мужчины, женщины и даже дети, явившиеся из разных эпох и стран, искалеченные и здоровые, величественные и жалкие, кто с оружием в руках, кто со щитом, с пламенем, танцующим на открытой ладони, или с цветком, сердцем, иглой, свитком…

– Кьенгары! – раздался в головах Рейнара и Латерфольта «голос» Морры. – Это же кьенгары прошлого со своими Дарами!

Рейнар вдруг обнаружил, что держит на левой руке сотканный из темного дыма щит. Латерфольт рассматривал тонкую трепещущую нить, обвившую его руку. Морра тоже принялась осматривать себя, надеясь найти Дар, но громкий Голос – уже настоящий голос, не мысль – сокрушил пустоту:

– Идите же!

Он раздался из конца «коридора», выстроенного призраками, и ему не нужно было говорить ничего больше, чтобы Рейнар, Латерфольт и Морра его узнали. Гости Изнанки направились вдоль неподвижных фигур, не оборачиваясь, не мешкая и не говоря ни слова. Им показалось, что прошла вечность, прежде чем они наконец вышли к Свортеку.

Кьенгар сидел на высоком троне, сооруженном из тел крылатых демонов. В отличие от остальных призраков, эти были подвижными: тьма бурлила и беспокоилась, но под хозяином держалась твердо. Свортек тоже не походил на призрака, но и самого себя напоминал лишь отдаленно. Изнанка и смерть исказили его лицо, заострив скулы и иссушив кожу, как у полуистлевшего мертвеца. Дар Ветра мягко шевелил его длинные волосы, Дар Огня лизал левую руку, Дар Щита одел его в доспех… А у самых его ног сидело единственное живое существо с пустыми белыми глазами, цепляясь скрюченными пальцами за его колени, словно ища защиты.

– Шарка!

Латерфольт бросился было к трону, но Рейнар успел схватить его за плечо. Оно оказалось мягким и податливым, как тесто, но Латерфольт, опомнившись, замер. Свортек усмехнулся, издевательски поглаживая Шарку по голове свободной рукой.

– Так долго, – произнес он, не раскрывая рта, – так долго вы шли сюда, трое идиотов, на которых я возложил все свои надежды! О, я никогда не разбирался в людях, и вы – самое горькое тому подтверждение!

– Но мы все же здесь, – откликнулся Рейнар. – Как ты и хотел.

– Ха! Знаешь, чего я хотел, Рейнар? Сделать тебя королем. Уговаривал принять судьбу, о которой мечтает любой смертный. Но ты оказался слишком слаб, труслив и горд, чтобы попытаться меня услышать. Нужно было дать тебе сдохнуть. Ты не заслужил моей милости.

– Милости! – вскричал Латерфольт. – Ты мог бы сказать все прямо, а не чертовыми загадками, и тогда…

– И ты замолчи, Вилем. Ты обещал мне, что не дашь Хроусту начать новую войну. Но твое желание услужить папочке оказалось сильнее. Надо было принести Редриху твою настоящую голову.

– Свортек!

Морра выступила из-за спины герцога и встала перед кьенгаром. Он повернулся к ней, и глумливая усмешка сошла с его губ. Лицо снова превратилось в мертвую маску.

– Прошу, расскажи, каков был твой план и что нам делать теперь.

Шарка, кажется, тоже «услышала» Морру: дернула головой и вжалась в кьенгара еще крепче.

– Это уже не имеет значения. Вы все просрали. Теперь разбирайтесь сами.

– Нет уж!

Рейнар шагнул вперед, к самому трону. Птицы, а за ними и псы Шарки встрепенулись, вытянули из трона когтистые лапы и клювы и стали хватать его за лодыжки. Латерфольт направился следом, но зашипел от боли, когда один из когтей царапнул его, напоминая, что Щита против демонов у него нет.

– Хватит этих загадок! Пока мы здесь, покажи, что ты хотел сделать! Дай нам исправить то, что мы натворили – друг с другом, с королевством, с тобой… – Рейнар поднял руку, указывая на Шарку: – И с ней.

Свортек грубо отпихнул девушку ногой, как шавку, и демоны закрыли ее от Рейнара, Латерфольта и Морры своими крыльями и телами. Ступая прямо по головам покорных тварей, кьенгар спустился, огромный в своем доспехе, зловещий и зыбкий, как лихорадочный бред, и встал напротив Рейнара:

– Ну, раз ты настаиваешь, мой король…

Выпрыгнув из трона, демоны бросились на Рейнара и облепили его всего, как чудовищный рой. Щит против них оказался бессилен. Герцог осел на колени, тщетно пытаясь сорвать с себя плотный мрак. Латерфольт бросился к Рейнару, но и его постигла та же участь: псы вцепились в руки, пока птицы рвали волосы. От ужаса Морра не могла пошевелиться и лишь потрясенно смотрела, как ее спутники катаются по земле, захлебываясь истошными воплями.

Свортек оказался перед ней. С плавным взмахом его руки вой Рейнара и Латерфольта стих, хотя те все еще пытались бороться. Тонкие пальцы Свортека коснулись щек Морры, размазывая по ним слезы; к ее лбу приник его лоб, твердый и холодный, как голая кость.

– Моя девочка, – прошептал Свортек, закрывая ее глаза ладонями.

И все исчезло.

Кривые деревья, покрытые ядовито-зелеными коврами мхов и наростами грибов, напоминали скрюченных в агонии людей. Свортек решительно зашагал прямо в мутную дымку. Он был молод: старше Латерфольта и Морры, но младше Рейнара. В его движениях пока не сквозила усталость, присущая взрослому Свортеку. С жадным любопытством он шумно продирался сквозь лес, сгорая от предвкушения.

Наконец кьенгар замедлил шаг, с силой втягивая носом воздух: он поймал тот самый аромат душистой травки, который искал все это время. Где-то недалеко, должно быть, скрывалась целая поляна этих мелких цветков, из которых, как он читал, можно было сварить сильнейшее приворотное зелье. Но зелья Свортека не интересовали, да и цветы тоже – он искал человека, который за ними пришел.

Места эти считались проклятыми. Свортек и сам ощутил трепет, когда набрел на черные камни, глубоко ушедшие во влажную землю под стволами деревьев. Когда-то здесь хоронили таких же, как он сам. Теперь о покоящихся здесь останках забыли: кладбище заросло лесом, который навещали только полоумные знахари, топтавшие надгробия без всякого трепета и уважения.

Перец, тмин, календулу брошу в котелок.

Плесну пива, соли брошу, может, и чеснок.

Как учила маменька, хлеба положу.

Супчик уж подходит, как я погляжу.

Выварю до косточек тушеньку твою.

Вот как сильно я тебя, миленький, люблю…

Вскоре он увидел ее – сгорбленную, закутанную в ветхий плащ старуху, склонившуюся так низко, что седые патлы окунались в грязные лужи. Старуха пока его не замечала: она ворковала над растениями, которые срезала и укладывала в корзину. Свортек застыл за надгробием, наблюдая, как струйки Дара медленно подкрадываются к старухе. Она ничего не подозревала. Скрипучее пение становилось все громче, пока одна из черных лап готовилась схватить ее за лодыжку…

Крик застрял в горле Свортека, когда резкий рывок поднял его в воздух, перевернул вниз головой и швырнул спиной на ствол ясеня. Кора заскрипела. Длинные отростки, выросшие прямо из ствола, опутали тело. В ужасе кьенгар наблюдал, как его охватывает ожившая кора, похожая на змеиную шкуру с лениво перекатывающимися под ней мышцами. Теперь он мог лишь беспомощно наблюдать, как распрямившаяся старуха твердыми шагами подходит к нему.

– Ты дурак? – спросила она совсем не тем скрипучим голосом, каким напевала себе под нос. Этот немолодой, но сильный голос пробрал Свортека до самых костей. Лицо старухи уже не скрывалось под морщинами и пятнами, а за алыми губами виднелись ровные белые зубы, все до единого на месте. Только спутанные волосы так и сбились в воронье гнездо, похожее на причудливую корону. – Нам не почудилось, птенец? Со спины?

Он попытался ответить, но ведьма одним прыжком оказалась рядом и листьями с ближайшего куста заткнула ему рот, а затем хрипло, сильно, безумно рассмеялась.

– Глупенький Свортек! – хохотала она, пока он изо всех сил пытался атаковать ее демонами-воронами. Но птицы лишь кружили над ведьмой, растерянно взмахивая крыльями будто завороженные. Такого он раньше не видел. Чтобы демоны отказывались ему повиноваться? – Напал на бабку со спины… Вот! Вот что делает с кьенгарами королевская служба! Мей, ты видишь?

С пояса ведьмы на Свортека уставился покрытый символами и рисунками человеческий череп. И вот тогда-то его обуял ужас.

– Прости меня! – закричал он, выплевывая листья. – Я самый большой дурак на свете… Я не знал!

– Когда не знают, спрашивают, – ведьма издевательски покачала пальцем у его носа. – Может, такие же олухи, как ты, и промолчали бы в ответ, но мы всегда готовы сказать словечко! Ха-ха-ха!

«Она безумна», – подумал Свортек в восхищении – и путы распались, уронив его в траву задом кверху. Ведьма едва не захлебнулась от хохота. Сквозь слезы она смотрела, как молодой кьенгар поднимается на ноги, чтобы сразу же упасть перед ней на колени:

– Преклоняюсь перед Бликсой, великим кьенгаром Волайны, Галласа, Бракадии, Аллурии и прочих королевств! Молю о прощении…

– Ну, полно.

Подняв голову, он увидел, как ведьма играет с его демонами, а они, его верные слуги, восторженно вьются вокруг, будто ручное зверье.

– Что ты хотел от нас, Свортек? Потешить старуху?

– Я…

Слова прозвучали у него в голове, но застряли в глотке. Улыбка слетела с лица Бликсы:

– Хотел отобрать у нас Трофей? Думаешь, такой недоумок, как ты, сумел бы с ним совладать? Да ты сдох бы в первый же день!

– Так научи меня! – выпалил Свортек и встретился взглядом с ее ярко-голубыми, как летнее небо, глазами. – Я дам тебе все, что захочешь. Расскажи мне о Дарах, я сам ничего не знаю…

– У нас и так все есть. Солнышко, водичка, травушки – что еще нужно?

– Я последний кьенгар Бракадии! Разве ты найдешь кого-то лучше меня, чтобы передать ему свои знания?

– Ты слышал, Мей? Бедный птенчик думает, что мы хотим кому-то что-то передать… Ха-ха-ха!

Ему снова пришлось терпеливо ждать, пока грубый, как удары топора по дереву, смех не растворится в лесу.

– Ладно! Мы пойдем с тобой…

Свортек, ожидавший чего угодно, но не такого ответа, изумленно замер.

– Дряхлая женщина хочет спокойно провести старость, а не ждать, пока какие-нибудь деревенские болваны перережут ей горло во сне. Ты дашь ей защиту, притащишь все, что она попросит, будешь разминать ей ноги… А может, и что-нибудь еще.

Так просто? Свортек нетвердо поднялся, рыская взглядом по сторонам и пытаясь понять, в чем подвох. Ведьма язвительно, даже как-то похотливо улыбалась. Несмотря на то что, по подсчетам Свортека, ей было никак не меньше семидесяти лет, была в ней увядающая, полоумная, дикая, но какая-то завораживающая красота.

– Да, так просто, – а еще Бликса, кажется, умела читать его мысли, все до единой. – Мы ждали тебя. Кстати, ты опоздал. Ну что, – она протянула тяжелую от дешевых перстней и браслетов руку, – добро?

– Клянусь, – Свортек потянулся к руке, но Бликса резко убрала ее прежде, чем они коснулись друг друга.

– Да, вот еще одно условие. Ты проследишь, чтобы нашу внучку Тлапку пристроили в приличную семью. Не бедную, но и не шибко богатую – как раз такую, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

– Я буду следить столько, сколько потребуется…

– Не надо. Хватит в ее жизни кьенгаров! Пусть живет себе как обычная девчонка, и никогда, никогда этого дерьма даже не касается. Добро?

– Добро.

Их руки сомкнулись, и Бликса хищно облизнулась.

Бликса курила трубку, набитую бледной желтянкой, которую ей привез Свортек. Он всегда привозил подарки для ведьмы, падкой до всего, что она раньше не пробовала; без подарков ее приходилось задабривать по-другому.

– Гляди, – закинув взъерошенную голову, она выдохнула в воздух огромный клуб дыма. Некоторое время он неподвижно висел над ней, а затем в нем начали проявляться лапки, пара крыльев, длинная шея… Это был не демон – у Бликсы демоны были другие, – а маленький дракон, сотканный из дыма. Зависнув над ведьмой, он широко открыл пасть и выдохнул облако, из которого начал складываться еще один дракончик. Тот, в свою очередь, тоже вытолкнул из себя облачко – и так до тех пор, пока все пространство полой башни Отарака не заполнили трепещущие желтоватые ящеры.

– Жаль, что никого такое больше не занимает, – сказала Бликса Свортеку, натягивающему дублет на синий от татуировок торс. Дар Иллюзии она все еще держала при себе, чтобы выглядеть не старше самого Свортека. Со дня их первой встречи прошло, должно быть, лет десять, и теперь ему было около сорока. Уже похудевший и усталый, с тревожной морщиной между бровями, но внушительный, почти на пике своего могущества, он фыркнул, глядя на дракончиков, резвящихся меж круглых стен. Красивые, волшебные – и бесполезные, как и все, чем Бликса развлекала его все эти годы. Видения, галлюцинации, милые зверюшки, яркие видения от веществ, что он ей привозил, и от ее собственной магии… Не встреть он ведьму, никогда бы не подумал, что Дар, которым он погубил и замучил столько людей, способен на подобное.

– Не занимает, потому что ничего полезного не делает, – сварливо отозвался он, чтобы отмахнуться от собственных мыслей. – Не то что Меч, или Щит, или Дар Золота, который потерял Мей. Ничто другое королям не нужно.

– Королям, – хмыкнула Бликса.

Она слезла с груды матрасов и одеял, подошла к постаменту, на котором покоился череп Мея, и проверила, чтобы он был по-прежнему обращен лицом к стене. Бликса всегда разворачивала его перед визитами Свортека. Говорила, что он Мею не нравится, а ревнивый Мей – худшее из зол.

– А какое тебе дело, что надобно королям? Дары были нам даны задолго до того, как какой-то болван надел на голову железку и объявил, что отныне все должны платить ему дань. И вот мы здесь: служим отребью, которое только головы друг другу отрывать гораздо!

– Мы ничего не можем изменить, – вздохнул Свортек, глядя, как вьются вокруг него мелкие дракончики. – Это конец Дара, остались только мы с тобой: одна – старуха, другой – кретин. Я дал Редриху клятву, что буду с ним до последнего вздоха. Я мог бы предать его, но не знаю, что хуже: смерть или проклятье за нарушенную клятву.

– Поверь, Свортек, ты не хочешь знать, что хуже.

Она-то знала! Бликса вынуждена была поддерживать себя всеми Дарами, чтобы не рассыпаться в пыль, а по ночам, как доносили слуги, выла, напивалась, накуривалась, билась о стены головой, резала свою плоть, сшивала Даром, затем снова резала… Все это ясно давало понять: о силе проклятия она знает не понаслышке.

Но сейчас Бликсе было весело. Она подскочила к Свортеку, схватила его за голову и направила его взгляд в свои сапфировые глаза:

– Ты, птенец, можешь обратиться в громадного дракона, как Эйлион Криволапый, которого все звали оборотнем, помнишь? Показать всю мощь Дара, чтобы все знали, что ни короли, ни рыцари нам не указ! Ха-ха-ха!

– Но тогда народ нас тоже возненавидит. Каждый кьенгар будет, как ты, всю свою жизнь трястись и прятаться, молясь, чтобы никто не поджег его дом.

– Шутка… Какой же ты скучный! Ясно, что мы ничего подобного не сделаем. – Бликса скривилась, отпустила его и снова принялась выдувать бесконечных драконов.

Свортек потоптался на месте. Он знал, что следующий поход долго не позволит ему увидеть ведьму, если только в битве его не ранят и ему не придется явиться за Даром Исцеления. А значит, если и говорить, то сейчас. Но поддержит ли она его? Если Бликсе не понравится то, что он собирается сказать, она может вмиг стереть его в порошок или, того хуже, забрать у него память и разум. Или убежать – в конце концов, она не пленница здесь, раз сама выбрала эту башню и обнесла ее Нитью.

– Что, если мы выберем короля, а не король – нас? – решился наконец Свортек. Но Бликса танцевала в компании желтых драконов под песенку, которую напевала себе под нос, и не отозвалась. Осмелев, он продолжил: – Такой король будет верен нам, будет к нам прислушиваться и позволит расцвести всем Дарам. При нем кьенгары будут не просто оружием…

– Ты говоришь «выберем короля», будто это так же просто, как в носу поковырять!

– У нас есть наследники из Митровиц. Если помнишь, короли из этого рода первыми признали кьенгаров, а не сжигали их на кострах при всем честном народе.

– Тогда еще не пришел чертов Единый Бог…

– Да кого волнует Единый Бог! Все как молились старым богам, так и молятся. У мальчишек есть все шансы сесть на трон. Уверен, Хладр бы этого хотел… А я был бы рядом и направлял их. Пойти против Редриха я не могу, но это ведь не предательство. Я подтолкнул бы кого-то из них к тому, что они и сами в глубине души готовятся сделать. Старшего – вряд ли, он преданный Редриху идиот, а младший юн и туповат. Вот средний подошел бы прекрасно: умен, силен и болезненно горд. Правда, в последнее время с этой девчонкой Мор…

Он осекся – не стоило ей пока знать, как изощренно судьба решила посмеяться над ними обоими, послав ему внучку Бликсы, которую та хотела держать подальше от Дара. А если она еще и узнает, как он приблизил к себе девчонку и чему обучает…

За эти годы он научился прятать от ведьмы свои мысли. Она ни о чем не подозревала, иначе уже не оставила бы от него мокрого места. Но Бликса все равно его, кажется, не слушала. Да и правильно, к черту эти глупые выдумки. «Делай то, что должно, Свортек…» Он уже набросил на плечи плащ, когда она вдруг произнесла:

– У твоего замысла есть крохотный изъян по имени Ян Хроуст.

– Хладр считал, что к Митровицам у него нет никаких счетов.

– Простак! Думаешь, Хроуст так легко распустит своих головорезов? Считаешь, ему не хочется короны?

– Я убью его. Или он умрет сам, он старый…

– Не умрет. А если и так, то его «дети» найдут другого главаря и продолжат чинить смуту.

– У них уже есть другой главарь: приемный сын Хроуста, хинн-полукровка, народный герой и любимец бедняков. Я наблюдаю за ним, хотя Редрих думает, будто я никак не могу его поймать. Юнцу плевать на причины этой войны, ему просто хочется услужить Хроусту. С ним можно договориться.

Бликса засмеялась, как всегда, долго, с упоением, до надрыва. Свортек вздохнул, затянул на шее плащ и направился к двери, но рывок оттащил его обратно к Бликсе. Он давно привык, что она таскает его магией, как котенка. Ведьма крепко прижалась к нему горячим телом, с которого успела скинуть расшитую журавлями шелковую накидку.

– Хотел уйти без награды? – промурчала она, вкладывая в его руку небольшой свиток и впиваясь в его губы поцелуем, болезненным и долгим. Он ощутил на языке металлический привкус крови, пряча свиток в карман плаща. Из-под прикрытых ресниц Свортек заметил, как Дар Иллюзии то и дело соскальзывает с Бликсы, являя вместо прекрасной женщины безобразную лохматую старуху. Но он терпел, послушно двигая языком и мешая кровь со слюной. Не первый раз и не последний….

– Бликса умирает, – прошептала ведьма. – Но недостаточно быстро. Время еще есть. Мы что-нибудь придумаем с твоим дурацким королем и сохраним наследие кьенгаров. А пока собирай Дары.

– Всегда хотел спросить тебя… – Свортек вцепился в ее волосы, отчего ведьма похотливо застонала, но он заставил ее посмотреть себе в глаза. – Почему ты передаешь их мне, а не своей внучке? Почему задавила Дар у своей дочери?

Она замерла, похотливый огонек в глазах потух. Шипя, как рассерженная кошка, Бликса выкрутилась из его рук и отпрянула – голая, ветхая старуха.

– Почему? – каркнула она. – А ты бы пожелал такой судьбы своей родной крови?

– Может, сегодня ты мне наконец расскажешь?

Голос дрогнул: Свортек, великий убийца Свортек, прокричал свои слова сквозь страх. Но Бликса отошла от него и теперь делала вид, что уже забыла о его присутствии, ковыряясь в подарках: зельях, травах и специях. Облик молодой девы она набрасывать не стала, будто надеялась, что отвращение заставит Свортека наконец уйти.

– Нинева правда была твоей дочерью?

«Давай расскажи! Давно пора! – думал он. – Не только Дары заставляют меня терпеть эти поцелуи с привкусом могильной земли. Ты обронила это имя вскользь, посадила им на поводок и уже несколько лет таскаешь меня за него. Все бы ничего, если бы не чертова Морра с ее сапфировыми глазами. Совсем как у бабки. Совсем как у Ниневы…»

– Убирайся, Свортек, – даже не обернувшись, ответила она.

Не дойдя до ведьмы каких-то пару шагов, Свортек рухнул, чувствуя, как расходятся швы. Ему казалось, что внутренности уже вываливаются из живота на пол, а оттуда стекают в круглый бассейн в центре комнаты. В глазах то темнело, то искрилось, и раз за разом он снова слышал стоны и вопли, видел горящие в доспехах тела и жадные усмешки на лицах аллурийских кьенгаров…

Старуха Бликса – времени и сил на Дар Иллюзии у нее не было – перевернула его на спину и втащила на матрасы. Свортек словно издалека почувствовал, что она раздела его, добралась до изуродованного живота, с силой отняла его руки от раны, зажала их демонами, чтобы не мешал, и погрузила в кровь свои ладони, уже светящиеся синим пламенем.

– Подумать только, Мей, – слышал Свортек ее бормотание сквозь собственные стоны и звон в ушах, – история повторяется слово в слово. Время пришло…

– Нет! – Свортек из последних сил схватился за воротник ее халата. – Не хочу. Не уходи!

Бликса не отозвалась, проводя ладонями от его живота к горлу.

– Ты сама говорила, что твои Дары убьют меня!

– Трофеи, а не Дары. Бликсу ведь не убило, когда Мей отдал ей свои. А она тебе и в подметки тогда не годилась… Но сразу же сделала то, что нужно.

Ведьма отвернулась. Даже теперь, спустя столько лет, безумная и циничная Бликса содрогалась, вспоминая тот день, когда она стала кьенгаром и разбила армию Гирады, наслав на нее Великий Мор. Болезнь остановила врага, но затем разнеслась по всему Северу и Востоку и за пару лет выкосила десятки тысяч ни в чем не повинных людей… Виновницу катастрофы поймать так и не смогли, но поняли, что винить следует Хранителей Дара. На этом торжество кьенгаров закончилось. Они превратились в презираемое племя, ничем не лучше каких-нибудь одичалых хиннов. Бликса, как все думали, ушла в небытие, прихватив все свои Дары, а с ними и само величие Изнанки.

Но вот она здесь, дряхлая, уставшая от бремени, стоит у края бассейна. На поясе уже висит череп; в руке блестит нож; на древнем лице змеится усмешка, когда она смотрит в черную воду, точно такую же, как в его повторяющихся кошмарах… Свортек запахнул плащ на перечеркнутом свежим шрамом животе и подошел к ней.

– Расскажи мне о Ниневе! – взмолился он – и мгновенно получил звонкую пощечину, которая едва не уронила его обратно на пол.

– Зачем ты меня мучаешь? Почему не даешь просто уйти? – визгливо закричала Бликса. – У тебя будут все наши воспоминания – сам узнаешь!

– Но твоя внучка… Если Нинева твоя дочь, то твоя внучка…

– Заткнись, заткнись, заткнись!

Не давая ему шанса опомниться, она спрыгнула в бассейн, подняв тучу брызг, и встала в центре, выжидающе глядя на Свортека. Вода доходила ей до самого горла. Бликса приняла свой любимый молодой облик и протянула руку, моля:

– Верой, правдой и любовью я служила тебе все эти годы! Сжалься, птенец! Я устала…

Свортек вошел в воду, встал напротив нее, закрыл глаза и ощутил на своем лице ее дыхание, затем жадный гнилостный поцелуй. Ощутил, как ее тело примыкает к нему в последний раз, ища тепла. Голова Бликсы откинулась, взлетела рука; ведьма тонко вскрикнула, и горячая кровь хлынула ему на грудь из распоротого горла. Свортек подхватил дергающееся тело Бликсы, опустил в ярко-алую воду, а затем погрузился сам целиком.

…Башня разбилась вдребезги, словно построенная из глины, когда огромный дракон, сотканный из мрака, раскрыл крылья и ударил по стенам шипастым хвостом. Он выполз из развалин, цепляясь за камни, и ненадолго взмыл в воздух, чтобы в следующий миг упасть прямо в пламя, срывающееся с рук маленького, жалкого аллурийского кьенгара. Как тот ни старался, пламя не причинило зубастой пасти вреда и ни на миг не остановило ее. Клыки с хрустом пробили доспех, и призрачный язык оросился кровью. Вкус Трофея раздул драконью грудь шире, укрепил его крылья, и уродливая рогатая голова с множеством белых глаз, рассыпанных по черепу, как мелкий жемчуг, обернулась ко второму аллурийцу с Даром Воздуха. Совсем еще мальчишка, тот отчаянно верещал, пока солдаты вокруг него разбегались во все стороны, бросая оружие.

Свортек помедлил, и дракон задумчиво поводил змеиной шеей над утопающей в огне и крови крепости, словно на мгновение пробудился от кошмара. Но насмешливые синие глаза Бликсы вспыхнули перед ним в дыму и мраке, а с ними пришел и вкус ее губ – пепел, гниль и мор. Выбросив вперед голову дракона, Свортек легко прорвался сквозь вихри Дара и проглотил мальчишку. Пламя уже щекотало ему горло изнутри, а ветер раздувал крылья, когда он одним огромным прыжком атаковал пришвартованные в бухте корабли Аллурии. Море закипело, суда вспыхнули, как щепки в лесном пожаре, и матросы стали прыгать в дымящийся соленый кипяток, тщетно пытаясь спастись.

Дракон издал рев, прокатившийся по всей Бракадии, а может, и по Аллурии с Волайной, пока внутри него Свортек, единственный обладатель всех Даров, захлебывался безумным смехом.

– Вот и весь план.

Морра открыла глаза. Свортек снова сидел на своем троне с Шаркой между коленей и наблюдал, как освобожденные от демонов Рейнар и Латерфольт поднимаются на ноги.

Будь у нее тело из плоти и крови, Морра наверняка потеряла бы сознание, или закричала, или даже попыталась убить себя. Никогда в жизни она не испытывала такого отвращения и обиды, никогда ей не было так больно. Но Изнанка не была к ней милостива, и разум Морры мог лишь вопить внутри призрака.

– Так вот оно что, – Рейнар первым пришел в себя. – Тебе плевать на королей и на Сироток тоже. Ты просто хотел свободы себе и себе подобным. Ах ты старый ублюдок!

Он пытался сказать что-то еще, но не смог и расхохотался, словно ему рассказали отличную шутку. «Наверное, он просто ничего не понял», – подумала Морра. А если и понял, какое ему дело до ее боли?

– В конце концов я все же освободился. – Свортек погладил Шарку по голове. – Хоть Рейнар и выбрал верность своему королю, а Латерфольт – гетману. Они присягнули двум безумцам, которые никогда не прекратят войну и будут жаждать лишь нового оружия. Впрочем, глупо было ждать от вас чего-то большего. Бликса была права, я простак… Я устал полагаться на недоумков и бороться с судьбой. Вот почему я сдался и дал себя убить, когда Редрих на это решился. Я же не ты, Рейн, чтобы вскрываться самому – на мне и без того достаточно грехов.

– Но почему ты не унес Дар с собой в могилу? – вскричал Латерфольт. – Зачем впутал в это Шарку?

– Мне стало жаль их, – Свортек указал им на коридор неподвижных призраков, стоявших за спинами живых, словно немые свидетели. – Они рассказали мне, сколько крови было пролито за их Дары и сколько добра они принесли. Неужели все эти кьенгары хранили свои Дары, растили их, умирали за них, чтобы те просто исчезли вместе со мной? Я не решился так поступить с мертвецами, поэтому отдал Дар первой встречной, – он ласково коснулся щеки Шарки. – Выбрал девчонку, которая никак не соприкасалась ни с Редрихом, ни с Хроустом. Конечно, глупо было рассчитывать, что вы не кинетесь за ней охотиться. Но ты…

Его взгляд пронзил Морру насквозь.

– Я думал, что хотя бы ты меня не подведешь. Мы же столько раз об этом говорили. Ты знала, чего я хотел, или, по крайней мере, догадывалась… Я надеялся, что ты поможешь Шарке сбежать и направишь ее, сохранишь Дар, начнешь новую историю, подобно тому, как твоя бабка наставляла меня. Увы!

«Как же больно…»

– Ладно, черт с тобой, – Латерфольт прервал затянувшееся молчание. – Покажи, как ты передал Дар Шарке! Пусть она отдаст его нам, и хватит с нее этого кошмара!

Свортек рассмеялся, и все трое явственно расслышали в его смехе безумную Бликсу:

– Поверь, мой ревнивый, чувствительный Вилем, тебе это точно не понравится!

Он погрузил их в воспоминание мягко, не прибегая к демонам. Изнанка сменилась темной комнатой «Хмельного Кабанчика» с ее красными занавесками, в центре которой стоял нагой Свортек. Его большой палец обсасывала, подогревая возбуждение, стоявшая на коленях Шарка, одетая как деревенская шлюха. Потом Свортек вытащил палец из ее рта и положил руку ей на голову.

– Ты знаешь, что делать. – И Шарка проворно взяла в рот его длинный кривой член.

Не в силах пошевельнуться, они смотрели, как Свортек закатывает от удовольствия глаза, пока голова Шарки движется взад-вперед у его паха. Наконец Латерфольт и Морра не выдержали и завопили в один голос:

– ХВАТИТ!

Изнанка выплюнула их.

За бесконечным головокружительным полетом в пустоту пришел удар от падения. Очнувшись, все трое обнаружили себя в том же доме, на тех же местах, даже, кажется, в ту же самую минуту, когда ступили на Изнанку. Рейнар пришел в себя первым и с наслаждением задышал полной грудью: после затхлого безвременья Изнанки запах костра показался блаженством. Жизнь вернулась в тело, и он рад был даже вечной своей спутнице – боли в шрамах.

Затем «вернулась» Морра – Рейнар понял это по сдавленным рыданиям. Ее ноги судорожно дергались, руки вцепились в короткие волосы, будто баронесса пыталась самой себе оторвать голову. Рейнар схватил ее за руки и придержал, пока Морра не успокоилась, а затем увидел, что Латерфольт все еще сжимает Шарку так, что едва не душит, и тоже пришел на помощь, оттащив его от девушки.

– Больной ублюдок! – прошипел егермейстер, едва к нему вернулся дар речи. – Все они!

Снова послышались рыдания Морры. Рейнар быстро осмотрел все еще спящую Шарку, из-под светлых ресниц которой проглядывали глаза кьенгара. Последняя сцена из воспоминаний Свортека возникла в его мозгу, и он, думавший, что пережил Изнанку лучше своих спутников, согнулся от внезапной рези в животе.

– Рейн! – В голосе Латерфольта звенела истерика, и Рейнар похолодел, уже зная, что тот у него спросит. – Тебе он так же Щит передал?

– А тебе – Нить?

– Нет, просто отдал свиток. А вот ты был без сознания, хе-хе-хе!

– А ты понятия не имеешь, чем он мог обмазать тот свиток перед тем, как дать тебе!

Они нервно рассмеялись, пытаясь спрятаться за смехом, судорожно копаясь в воспоминаниях, чтобы хоть как-то оспорить увиденное. Мысль о том, что их мужественность могла быть задета, затмила все остальные насущные вопросы. Чертов голый Свортек с Шаркой у паха не желал идти из головы.

– Но послушай, это же полная чушь! – воскликнул Рейнар. Фальшивый смех Латерфольта тотчас же оборвался. – Свортек таким же образом мог передать Дар куче народа. Как говорил Редрих, он был похотливым, как кролик, причем не только с женщинами…

– Как минимум Шарка уже передала бы Дар мне! – торопливо добавил Латерфольт. – И вообще, в мире не осталось бы ни единого некьенгара! Значит, дело не в близости! Боги, какое счастье!

– Нет, дело в ней, – хрипло сказала Морра. Ее чужой, глухой голос заставил мужчин замолчать. – Мужское семя и намерение. Одной близости недостаточно.

– Как тогда Бликса передала его? Он, конечно, поцеловал ее, – Латерфольт поморщился, – но семени-то там не было?

– Вы так ничего и не поняли. – Морра судорожно соображала, что сказать. Только бы они оба продолжали тупить, занятые своей мужской гордыней! Они не должны догадаться… – Свортек забрал у нее Трофей. Иначе зачем бы она себя убивала?

На глаза вновь навернулись слезы, но Морра усилием воли сдержала их и выпрямилась. От того, поверят они ей или нет, зависело теперь все.

– Значит, мы не сможем разделить Дар. Просто потрясающий план, – проворчал Латерфольт.

– Постой, но неужели… – Рейнар долго боролся с собой, с этими словами, и все же выдавил: – Ты же была его первой ученицей и любовницей, да еще и внучкой Бликсы! Он был тебе должен. Неужели он не передал ничего тебе за все те разы, что вы…

– Я никогда не спала с ним.

Повисло молчание.

– Ха-ха-ха! Морра, это уже чересчур даже для тебя! – Латерфольт снова попытался обратить все в шутку, но никто больше не засмеялся. – Э-э-э… Но… Ведь все в королевстве знают, что ты его любовница! Вы даже в мой лес заявились вместе!

– У нас было по-другому. Не как между мужчиной и женщиной.

Рейнар застыл, приоткрыв рот.

– Тогда какого черта… – Ему снова потребовалось немало времени, чтобы собраться, но на сей раз его слова сопровождал глухой рык. – Тогда объясни мне, почему моя жизнь полетела в пекло? Чтобы ты называла Свортека папочкой?!

Он сам не заметил, как вскочил на ноги. Морра резво подпрыгнула и выбежала прочь. Рейнар бросился бы следом, не вцепись Латерфольт в его дублет:

– Рейн, постой! Ты разве не понял?

– Какая разница… тогда она этого не знала… Сука! Отцепись от меня!

Латерфольт собирал последние силы, удерживая разъяренного Рейнара с покрасневшими глазами, как вдруг до него донеслось:

– Латерф…

Шарка, уже без белого сияния в глазницах, испуганно отползла в дальний угол. Латерфольт мигом забыл о Рейнаре.

– Моя милая, все кончено, ты вернулась! – Он бросился к ней и крепко сжал в объятиях, зарывшись носом в рыжую копну. – Хватит!

Из-за его плеча Рейнар и Шарка обменялись хмурыми взглядами. «Она тоже там была, – подумал Рейнар, – и все слышала. Дар теперь навсегда останется с ней, и ей придется снова идти с нами на войну, в которую Свортек нас всех кинул, как мясо. Умудрился втянуть даже после собственной смерти…» Подобрав с пола трубку, он вышел прочь.

– Все хорошо, – Шарка мягко оттолкнула Латерфольта и слабо улыбнулась: – Ты спустился за мной на Изнанку…

– Да, Шарка. – Он погладил ее по голове, некстати вспомнив на этих волосах другую руку, с длинными тонкими пальцами. – Куда угодно за тобой! Я не мог больше смотреть на тебя такую.

Он поцеловал ее, и она слабо ответила на поцелуй, пока он судорожно соображал: «А что, если Морра все-таки ошиблась насчет семени? И через женское тоже можно? Что мне теперь делать?» Но Шарка мягко оттолкнула его:

– Прости, я… я слишком долго пробыла там.

– О, это ты прости, – с плохо сдерживаемым облегчением отозвался егермейстер, проворно поднялся на ноги и помог ей встать, а затем подхватил ее на руки. – Пойдем скорее, тебе нужно отдохнуть.

Все они использовали ее.

Латерфольт – ради Хроуста. Даже на Изнанку он спустился за Даром, а не за ней.

Морра – чтобы остаться поближе к Свортеку и Дару, принадлежавшему ей по праву рождения, и с разрешения Редриха забрать свое наследство.

Рейнар – чтобы убить ее. Тогда «оружие» не досталось бы никому. Теперь он таскается за Сиротками в надежде, что получит хотя бы часть Дара – в этом случае от «Истинного Короля» можно ждать чего угодно.

Свортек – чтобы обрести свободу. Она-то думала, что кьенгар дал ей свою защиту, пожалел несчастных сирот, шлюху и ее немого брата с ножом в шкафу. Нет, он просто скинул на первую встречную свою ношу, которая превратила его в чудовище…

«Шарка, дурочка, ты вправду думала, будто из всех шлюх на свете единственная отсосала ему так хорошо, что он передал тебе самое главное сокровище? Что ты какая-то избранная?»

Она сидела у окна, глядя на медленно поднимающееся солнце, но не видела его. В одной руке у нее блестел в лучах солнца нож, в другой был зажат крошечный стеклянный пузырек. Латерфольт хранил в нем масло для тетив. Вряд ли он заметит пропажу. Егермейстер в последнее время валился с ног от усталости и даже теперь, после всего увиденного и услышанного, уснул, едва его голова коснулась подушки. «Избранная – я ведь так о себе думала?»

Избранная шлюха… Даже сбежав из «Хмельного Кабанчика», она осталась шлюхой, которую все используют, как им надо. Короли, гетманы, принцы, кьенгары, Сиротки, грифоны, магистры, предатели, солдаты, богословы – никто никогда не защищал ее из любви. Только ради Дара.

Но пока герцог, егермейстер и баронесса разошлись, так ничего и не поняв, у нее есть шанс. Не исправить – исправлять слишком поздно; но хотя бы защитить единственного, кто никогда не пытался использовать ее себе во благо.

Клинок скользнул вдоль запястья, таща за собой ярко-красную полосу.

Смятение превратилось в безумную радость. Латерфольт ходил по лагерю, чуть подпрыгивая и весело приветствуя всякого, кто встречался у него на пути. Ответная радость солдат, старых и новых, распаляла его еще сильнее, словно за ней можно было спрятаться.

«Чему ты радуешься, дурак? Грядущей битве, в которой погибнут многие из тех, кого ты любишь, а может, и ты сам?» – спрашивал он себя. Но видения будущего оказались сильнее страха. С тех пор как белые луны потухли и вернулись робкие серые глаза, своим внутренним взором Латерфольт упрямо видел лишь победу. Она выходила в его мечтах смазанной: почему-то там не было ни короля Рейнара, ни торжествующего Хроуста, ни больших городов и наряженных панов. Только его отряд хиннов, живой и невредимый; его егери, точнее, то, что от них осталось; он сам – не в доспехе, а в любимом затасканном плаще, с отросшими длинными волосами; его жена с округлым животом, которая протягивает к нему руки, а все вокруг смеются, потягивая из кружек великолепное пиво из Бронцев, лучшее во всем мире. Нет никаких крепостей, стен и замков, в воздухе Тавора висит острый запах соли…

Но сейчас горячий воздух был наполнен лишь запахом железа, дыма из кузниц и лошадей – вонью надвигающейся бойни, утяжеленной августовской духотой.

Латерфольт вошел во двор перед палатами градоправления. Когда стражи сказали, что гетман пока занят, егермейстер принялся возбужденно расхаживать меж вытоптанных солдатскими сапогами клумб – и вдруг увидел одинокую фигурку под деревом. Угрюмый и задумчивый, Дэйн катал что-то в руках. Таким Латерфольт не видел его уже очень давно, с самого Тавора, пока мальчишка в нем еще не пообвыкся. Шарка рассказывала, что до встречи с Сиротками он всегда был таким. Латерфольт изменил его жизнь так же, как Хроуст – жизнь самого Латерфольта…

Егермейстер подскочил к Дэйну:

– Эй, малой! Как ты? – и заметил, как тот успел спрятать за пазуху то, что держал в руках.

«Даже у него уже появились от меня секреты!»

«Хорошо», – показал Дэйн, пытаясь спрятать грусть за вымученной улыбкой.

Дерево, под которым он сидел, оказалось яблоней. Хотя до урожая было еще далеко, недозрелые плоды с нижних ветвей уже все обобрали. Одно-единственное желтоватое, нагретое солнцем яблоко висело на самом верху. Рука Латерфольта инстинктивно метнулась за плечо, но лука с колчаном там не оказалось. Ощущая прилив ребяческой радости, он полез на дерево, ловкий, как куница, и даже не пытался отмахиваться от воспоминаний, еще недавно таких болезненных, о том, как он и его егери забирались на высокие деревья в лесах Восточной Бракадии, осматривая дороги или готовя грифонам засаду. Якуб, Микеш, Тальда и прочие – они возникали вокруг словно призраки, но Латерфольт не гнал их прочь. Пусть приходят! Уже почти не больно…

Спрыгнув с дерева, он протянул трофей мальчику. Дэйн принялся кланяться и благодарить, но Латерфольт фыркнул:

– Брось! Что мне стоит порадовать младшего брата?

Краска бросилась в лицо Дэйну, как всегда, когда его герой напоминал, что они теперь семья. Но даже яблоко не помогло согнать с веснушчатого лица тревогу. Латерфольт присел перед ним на корточки:

– Что стряслось? Расскажи мне.

Чуть поколебавшись, Дэйн все же решился и стал медленно показывать Латерфольту слова, но егермейстеру они показались полной бессмыслицей. Спустя несколько попыток он разобрал только «Шарка» и «кровь».

– Шарка ранена?

Дэйн помотал головой и повторил снова.

– Шарка ранила тебя?

Снова нет… Между словами «Шарка» и «кровь» он настойчиво показывал что-то еще. Его руки со скрюченными пальцами сначала тыкались в грудь, затем тянулись к Латерфольту, будто предлагая что-то. Латерфольт хмурился и ничего не понимал. Наконец сердитый Дэйн вновь показал «Шарка» и провел сжатой в кулак рукой над предплечьем другой руки.

– Шарка хочет убить себя? – прошептал Латерфольт.

В это время со стороны палат градоправителя раздался шум. Двери громко распахнулись, послышались тяжелые торопливые шаги. Во двор вышел Рейнар.

– Или ты показываешь его? – догадался Латерфольт, но при виде герцога Дэйн подскочил и, прижимая к груди яблоко, умчался прочь.

– Здар, Истинный Король! – хором крикнули стражи в спину Рейнару. Тот рассеянно махнул им рукой, не оборачиваясь. Латерфольт выскочил ему навстречу, поймав взгляд глаз цвета ржавчины:

– Рейн! Ты рассказал ему?

– Сам рассказывай. – Рейнар не убавил шага, и Латерфольту, которого уже ожидал Хроуст, пришлось вприпрыжку нестись следом.

– Тогда о чем вы говорили?

– Не твое дело.

– Тут все мое дело!

Ему удалось преградить герцогу путь:

– Ну?

– Что? Он твой названый отец. Вот и спроси сам.

– Но я спрашиваю тебя…

– С дороги! – Рейнар двинулся вперед, оттолкнув Латерфольта плечом. Но цепкие пальцы схватили его за ворот плаща и рванули в сторону, едва не свалив на землю. Латерфольт заставил Рейнара развернуться и прямо посмотреть на себя.

– Я тебе не дружок, Рейнар, – четко проговорил он, не разжимая хватки. – Дерзить будешь, когда сделаешь то, ради чего я держу тебя в живых!

Рейнар высвободился, но Латерфольт успел заметить, как его рот искривился, словно он хотел что-то сказать. Но тут же герцог одернул себя и произнес:

– Не заставляй гетмана ждать.

Латерфольт долго не мог отвести взгляд от темно-желтого плаща, который развевался за широкой спиной уходящего Рейнара. От радости не осталось и следа. Герцог что-то недоговаривал – как и Дэйн, и Морра, продолжавшая притворяться плаксой после той ночи на Изнанке, и Шарка, которая, едва проснувшись, убежала помогать Добрутке с ранеными. Все вокруг него лгали и умалчивали.

Хроуст все еще был слаб. В зале совещаний пахло травяными отварами, которыми пичкали его лекари. В последние дни гетман редко появлялся на людях, чтобы не множить слухи о том, что битва за Хасгут может стать для него последней. Кому тогда перейдет корона? Хотя в присутствии Латерфольта все эти шепотки стихали, он читал в глазах своих людей вопрос: раз он сам присягнул Рейнару, значит, так и останется принцем при новом короле, который совсем недавно убивал его же людей?

На столе перед Хроустом была разложена карта Центральной Бракадии с расставленными по ней фигурками – войсками Сироток и их противниками. Гетман даже не поднял головы и заговорил, перебив приветствие:

– Редрих не даст нам осадить Хасгут. Столица неприступна, но в окружении долго не протянет. Без провизии в Нижнем Городе вспыхнет бунт, и Верхний подавить его не сможет. Биться будем у Лучин – они не дадут нам подойти ближе.

– Разобьем их, как у Унберка, а потом жители Хасгута сами откроют ворота…

– Если бы у нас был кьенгар, ждать этого не пришлось бы! Мы бы сами их вышибли. Увидев Свортека на нашей стороне, остатки верных королю людей поняли бы, что даже Дар поднялся против Редриха.

«Свортека», – повторил про себя Латерфольт. Среди фигурок Сироток он вдруг рассмотрел грубо вырезанного из черного дерева кьенгара с выброшенной вперед рукой, окруженного не то языками пламени, не то демонами. Набрав побольше воздуха в грудь, где сердце уже колотилось как безумное, он решительно подошел к столу:

– Только дурак стал бы с тобой спорить. Но ты же обещал, Ян, что попросишь Шарку помочь нам только с Козьим Градом. В итоге она едва не погибла в Унберке, да теперь лечит раненых в тылу… Она моя будущая жена. Разве ты отправил бы в битву Катаржину?

– Довольно! – Хроуст раздраженно потер переносицу. – Не надо пересказывать мне то, что я и так знаю! Ты сделал ей наследника?

– Сделал все, что надо. Время покажет.

– Когда она только появилась, ты пел мне другие песни, Вилем.

Капризный тон старика отозвался мгновенным раздражением. Да, песни тогда были другие. Тогда все было по-другому для всех…

Латерфольт схватил фигурку крылатого пса и поставил ее перед войском Сироток:

– С Митровицами Редриху конец. Он даже не подозревает, что они ему больше не верны. Крылатые гусары ударят с тыла…

Хроуст неожиданно рассмеялся. Смех вышел скрипучим и противным, и от него хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи.

– Еще совсем недавно я думал, что буду делать, если ты прибьешь Рейнара. А теперь… Ты готов поставить все на его честное слово. Ты едва не погиб сам, бросившись спасать его от Борбаса.

– Не его. Шарку.

– Я одноглазый, но не слепой.

– Ах, Ян! Я не понимаю тебя! Я ненавидел его и по-прежнему ненавижу. Но ты велел мне смириться, и я первым на виду у всех присягнул подонку, который убил моих людей, хотел убить Шарку и почти прикончил меня самого. Теперь я, как и было велено, ращу из него короля Сироток и Свободной Бракадии. Так хотел Свортек. Но ты все еще недоволен…

Хроуст впервые за весь разговор с любопытством посмотрел на него – и Латерфольт прикусил язык, мгновенно поняв, что сболтнул лишнего.

– Так ты выяснил, чего хотел Свортек на самом деле?

Латерфольт замялся. Хроуст обогнул стол, приближаясь к нему:

– Конечно, ты выяснил… А еще мне донесли, что Шарка вышла из забытья и вы с ней, Рейнаром и Моррой всю ночь пропадали непонятно где. И ты до сих пор молчишь?

– Не о чем рассказывать. Они просто помогли. Шарка вернулась, и все. Я понятия не имею, чего хотел Свортек. Да и какая разница?

От взгляда Хроуста, как прежде от его смеха, хотелось убежать хоть на край земли. Латерфольт крепко сцепил челюсти, не давая зубам биться друг о друга. Даже падая в руки демонов, даже на Изнанке среди призраков он не ощущал такого ужаса, как перед этим умирающим одноглазым стариком.

– Ты все забыл, сын мой, – неожиданно мягко произнес гетман, укладывая руку ему на плечо, словно хотел вдавить в пол. – Как тогда, с тем домиком на дереве. Ты забыл о своих людях, забыл, зачем тебе Шарка, забыл, что я никогда не видел на троне Рейнара. Ты забыл, что Свортек – наш враг, а не покровитель. Забыл, что я веду по этому пути не их, а тебя.

Латерфольт сглотнул ком в горле, пока Хроуст отходил от него обратно к столу. Хоть рука гетмана соскользнула с его плеча, егермейстер по-прежнему не мог пошевельнуть и пальцем. Затем старик встал на одно колено, достал из-под стола короткий штандарт со свернутым знаменем и протянул сыну:

– Раз Дар не разделить, времени у меня совсем немного. Но пока я жив, я буду напоминать тебе, кто здесь истинный король.

Дрожащими руками Латерфольт развернул знамя, зеленое, как весенняя листва, с бледно-золотой бархатной окантовкой. В центре знамени красовался белый… Нет, не лев, как он сначала подумал, сбитый с толку длинной гривой. На флаге был вышит степной лис со стрелой в одной лапе и нитью в другой. Его голову венчала корона из оленьих рогов, а грудь обвивали лилии, такие же, как на доспехе Шарки.

Латерфольт пялился на воинственно оскаленную морду, не в силах выдавить ни слова. Герб самого Хроуста с рогатым жуком и в подметки не годился этому знамени.

– Я знаю, у Лютобора был другой герб, – подал голос Хроуст. – Я оставил цвета твоего рода, но все остальное – это твоя история, которую скоро, очень скоро будет знать каждая собака в Бракадии.

– Но… Ян, я не могу… – Слова путались, перебивая друг друга даже у него в голове. – Я же просто отребье, полукровка! Бракадийцы никогда не…

– Ты – истинная Бракадия, которую мы освободим. Ты жертвуешь ради нее всем, что у тебя есть, всем, что ты любишь. Твоя семья сгорела в огне войны, как и Тартин Хойя. Ты символ того, что с Бракадией сделали такие, как Редрих, Свортек и Рейнар…

Хроуст покачнулся, успев лишь прикрыть рукой глаз в приступе боли. Латерфольт бросил штандарт на стол и подхватил гетмана. Усадил его в кресло, принес воды и ждал, крепко сжимая мозолистую руку, пока губы Хроуста неразборчиво шептали:

– Я не дам тебе забыть…

Перед закатом хинны вышли из города в поле. Ветер приносил в город рык их варганов, бой барабанов и тонкие переборы морихуров, к которым затем присоединилось и пение. Несчастные бракадийцы, до которых сквозь шум долетали напевы, похожие на волчьи стоны, переходящие то в горловой рык, то в орлиный свист, содрогались в ужасе. В них просыпалась глубинная память предков о тех временах, когда полчища диких всадников проносились по стране, как мор, и короли, рыцари и даже кьенгары были бессильны перед их жаждой разрушения.

Латерфольт, сидя у костра в окружении полусотни хиннов, изо всех сил надеялся, что музыка материнской половины его сердца летит дальше, к самым стенам Хасгута, и проникает сквозь доспехи в черные сердца… Пусть сам он не понимал ни слова этого языка, но вокруг собрались те, кто знал речь хиннов. Они обращали свои песни к нему одному. «Принц Сироток», «Лесной Пан», «егермейстер» – этих слов они не произносили. «Латерф-Гессер» – вот какой давно забытый Бракадией титул ласкал его слух.

Пусть в Лучинах празднуют по-бракадийски: Хроуст распорядился, чтобы перед великой битвой его войско без стыда воспело саму жизнь. По бракадийским традициям нарушить празднование внезапным нападением считалось тяжелым грехом, на который вряд ли пошла бы даже такая свинья, как Редрих. Правда, истории известны были случаи, когда вражеская армия праздновала семь лет подряд, и запрет на атаку наложили только на один день празднования. Поэтому эта ночь была громче, чем даже день возвращения Хроуста.

Латерфольт оставил Шарку веселиться с женщинами, а Дэйна – с Сиротками. Потом он тоже придет к ним выпить бракадийского пива, но сначала изопьет из рога айраг. Пиво, впрочем, нравилось ему больше. Айраг, замешанный на конском молоке с травами и грибным настоем, был немилосерден и уже сейчас превращал танцующие перед ним фигуры в размытые тени, похожие на демонов Шарки. «Интересно, – подумал Латерфольт, – как выглядели бы мои демоны? Уживутся ли с надменными бракадийцами хинны – бывшие рабы, которых он освободит под зеленым флагом с белым лисом?»

Один из празднующих присел на землю рядом с ним, и Латерфольт сквозь хмель ощутил знакомый пряный запах.

– Латерф? – вопросительно воскликнул Нанья, и егермейстер рассмеялся, увидев, как странно выглядит на фоне черноволосых, приземистых и смуглых хиннов высокий и бледный бракадиец благородной крови. Тот в ответ ухмыльнулся и погрузился в облако сизого дыма. Лишь тогда до Латерфольта запоздало дошло, что это Рейнар явился к презираемым варварам со своей мадеммой.

Некоторые хинны прекратили петь и танцевать; на их лицах застыли стыд и тревога, как всегда перед высокими бракадийцами. Но Латерфольт не стал гнать Рейнара. Он взял у шамана рог с айрагом и молча протянул Истинному Королю под перешептывания на хиннском. Рейнар пристально смотрел на него поверх рога, не спеша принимать напиток. «Однажды я убью тебя», – все повторял про себя Латерфольт, пока рог дрожал в протянутой руке.

Наконец Рейнар взял рог и под устремленными на него взглядами сделал большой глоток, не поморщившись. Затем он повернулся к Латерфольту и положил ладонь ему на затылок. Песни смолкли.

– Ты брат мне, Латерфольт! – громко произнес Рейнар, глядя ему прямо в глаза. Латерфольт застыл, борясь с изумлением и желанием вырвать из тела эту изуродованную руку, которая когда-то едва не отправила его к праотцам.

Но хинны молчали. Хинны видели это иначе. Для них Бракадия наконец протянула Хинн-Гессеру руку как равному. Поэтому Латерфольт, превозмогая себя, повторил движение за Рейнаром. Правда, до затылка он бы не дотянулся, поэтому коснулся плеча, совсем близко к крепкой шее. «Одно движение, – подумалось ему, – и его кадык в моих пальцах, и Рейнар будет задыхаться, пока я не вырву ему гортань…»

– Здар, Истинный Король! – нерешительно выкрикнул кто-то из хиннов, и Латерфольт гневно обернулся, пытаясь увидеть, кто это сказал. Но пока он рыскал взглядом, Нанья подхватил:

– Здар, Латерф-Гессер!

– Здар, Латерф-Гессер, – эхом повторил Рейнар, сделал еще один глоток из рога и протянул его Латерфольту, склонив голову к самой груди. Латерфольт мешкал, но затянувшееся молчание, смолкшая музыка и нетерпеливые взгляды, обращенные к двум королям, белому и черному, подтолкнули его: он взял рог из рук Рейнара и отпил.

А затем айраг взял свое, погрузив его, Рейнара и всех остальных в свои чары. Это опьянение было отличным от пивного: движение превращало любые фигуры в размытые пятна, за которыми тянулся красивый радужный шлейф. Пение, стоны варганов и бой барабанов стали тягучими, тяжелыми, но эта тяжесть несла в пляс. Вынырнув на пару мгновений из опьянения, Латерфольт вдруг обнаружил, что танцует вместе с хиннами, а пьяный Рейнар, хохоча, неуклюже пытается повторять их движения.

Латерфольт и сам скорее скакал, чем танцевал: он никогда не пытался выучить хиннские пляски, как и хиннский язык. Все, что ему досталось от матери, – это внешность, и то размешанная в жидкой крови Лютобора, бракадийца до мозга костей, да своевольная ярость, которую он всю жизнь прятал за шутками. Вот и сейчас он танцевал перед заклятым врагом, безоружным, ничем не защищенным, вместо того чтобы при своих людях дать себе волю и избавиться от Рейнара навсегда… Он все пытался воззвать к своим фантазиям: представлял, как выбрасывает руку с кинжалом в сторону этой бычьей шеи, выкрикивая имена павших товарищей. Но раз за разом искренние попытки Рейнара повторить движения хиннского танца смешили его до слез, и образы растворялись в радужной мути.

Хинны запели песнь об одиноком соколе, искавшем наставника, чтобы тот помог ему стать драконом – властителем бескрайних равнин. Раз за разом повторявшийся припев завершали резкие крики, обозначавшие соколиный клекот. После черт знает какого по счету припева Рейнар вдруг замахал на хиннов руками:

– Дайте мне!

– Пусть, – отозвался Латерфольт на вопросительные взгляды своих людей, сам не поняв, о чем просил Рейнар. А герцог, набрав в грудь побольше воздуха, разразился неистовым высоким воплем, который перекрыл все и эхом повис над полем. От такого крика связки любого другого человека порвались бы, но Рейнар вопил снова и снова, пока у слушателей не зазвенело в ушах. Закончив, он перевел дыхание и с гордостью оглядел пораженные лица.

– Грифоний крик! – воскликнул Нанья. – Не зря тебя кличут грифоном Редриха!

«Псом Редриха», – поправил про себя Латерфольт, чувствуя, как действие айрага слабеет, а ему на смену приходит ревнивое раздражение. Но Рейнар подался вперед и схватил его за плечи:

– Хочу быть хинном! – Его дыхание было насквозь пьяным. – Ты, кретин, не понимаешь даже, какая судьба тебе досталась! Свобода! Простор! Никаких правил, никаких ублюдочных придворных, шепчущихся за спиной!

Латерфольт толкнул его, и Рейнар, не устояв на ногах, хохоча, как безумец, растянулся в траве, протягивая руку за очередным рогом. Таким Латерфольт его не то чтобы не видел, но даже не сумел бы вообразить. И это – будущий король Бракадии? Человек, пытавшийся его убить? Пленник, которого придется казнить, как только он исполнит то, что от него требуется?

Мысли мешались. Латерфольт сообразил, что безвольное тело Рейнара мешает танцевать его людям. Но возбужденные хинны уже забыли о королях. Рога с айрагом ходили по рукам, мужчины жадно целовали своих, а может, и чьих угодно женщин: у хиннов с брачными узами было попроще, чем у бракадийцев. Музыка почти потеряла знаменитый ритм, сотрясавший в былые времена пустоши, и превратилась в сплошной вязкий рык.

Латерфольт подхватил Рейнара за руку, стараясь не задевать шрамы, но тут же выругался себе под нос, заметив внезапную заботу к врагу, и с излишней грубостью дернул его на себя. Даже трезвый Рейнар был для него тяжеловат, а сейчас казалось, что он тащит дохлую лошадь. Но Принц Сироток все же отвел Истинного Короля в сгущающиеся сумерки, подальше от костра.

– Ну ты и свинья, – пробормотал он, шлепая Рейнара по щекам, чтобы хоть немного привести в чувство. Рука герцога вдруг вцепилась в ворот его плаща – совсем как Латерфольт схватил его утром.

– Послушай меня, – прошептал Рейнар, с трудом пытаясь остановить взгляд на лице хинна. Он больше не смеялся. – Хроуст догадался, что мы добрались до воспоминаний Свортека.

– Я знаю, – буркнул Латерфольт, пытаясь отцепить от себя пальцы Рейнара, но тот лишь усилил хватку.

– Он спрашивал меня об этом. Загнал в угол. Ничего не оставалось, врать было глупо… Но я ничего не сказал про Изнанку или план Свортека. Сказал лишь, что Дар может передать мужчина через свое семя. Спросил, не хочет ли Хроуст себе Щит, ха-ха…

– До чего ты мерзкий! Все вы, королевские слуги, – чертовы извращенцы!

– Слушай! – Снова он с силой рванул Латерфольта на себя, едва не столкнувшись с ним лбами. – Хроуст спросил, готов ли я стать кьенгаром-вором.

Латерфольт замер. Волна айрага захлестнула его, превратив посуровевшее лицо Рейнара в размытое желтое пятно.

– Забрать Трофей, – нетерпеливо продолжал тот, чувствуя, что до Латерфольта не доходит. – У Шарки. Ты понимаешь, что это значит?

«Давай же, усмехнись своей мерзкой ухмылочкой…»

Но Рейнар сохранял серьезность, несмотря на опьянение. Пауза затягивалась; Латерфольт так и не смог подобрать слов.

– Что ты ответил? – выдавил он наконец.

– Что я слаб и Трофей меня убьет. В этом случае Хроуст потеряет и Шарку, и своего долбаного короля с Митровицами. Я сказал, что его самого Трофей тоже убьет. О тебе он не спрашивал.

– Нет. Ян не может так поступить. Ты бредишь.

Латерфольт с трудом поднялся на ноги. Опьянение от айрага уступило место тошноте, которую он все никак не мог подавить. Рейнар тоже встал, шатаясь, и, кажется, боролся с той же проблемой. Найдя точку опоры, он взмахнул рукой, снова пытаясь поймать Латерфольта, но отпрянул, когда прямо перед его носом блеснул клинок.

– Осторожнее, Рейн! – Латерфольт поудобнее перехватил кинжал. – Если хочешь что-то сказать, выбирай слова мудро!

– Я уже все сказал. А ты…

– Думаешь, я поверил этим твоим заигрываниям с моими людьми? Этому твоему «Латерф-Гессер»? Да ты даже не знаешь, что это значит! – Он сжимал кинжал так крепко, что рукоять, казалось, срослась с его плотью. – Думаешь, я поверил, что ты на нашей стороне, а не ждешь, когда мы разделим Дар, чтобы свалить к своему королю? А теперь ты настраиваешь меня против названого отца!

– Латерф! – взвыл Рейнар и сделал шаг вперед.

Кинжал взлетел перед его носом. Всего лишь пядь… Рейнар зажмурился, но клинок лишь срезал веревочку с мешочком, болтавшимся у него на груди. Мешочек упал в траву. Герцог, изменившись в лице, кинулся к нему, но Латерфольт оказался быстрее.

– Что это?

– Причина, по которой я тебя предал. И предам снова, и снова, и снова, раз жизнь безумного старика тебе важнее!

Запнувшись, он смотрел, как Латерфольт высыпает себе на ладонь два крошечных белых камушка и с недоумением пытается рассмотреть их в тусклом свете.

– Это молочные зубы моей пятилетней дочери Эфолы, которую Редрих держит в заложниках точно так же, как Хроуст держит Шарку с ее братом. Он убьет ее, когда будет нужно, и даже тебя не спросит.

Латерфольт бережно ссыпал зубы обратно в мешочек и отдал Рейнару. Затем поднял кинжал и стал наступать, дождавшись, пока герцог спрячет свое сокровище за пазуху. Пусть умрет с чем-то, что ему дорого… Рейнар был крупнее и сильнее, но сейчас Латерфольт не был оглушен смертью Тальды, как тогда в Козьем Граде. Хмель окончательно выветрился, пока он всматривался в ненавистное лицо – правильное, словно выточенное из мрамора по скульптурам прекрасной древности, чистое, без единой оспины, и такое непохожее на его собственное лицо варвара и раба. Но Рейнар не дрогнул. Напротив, он бросился вперед, прямо на выставленный кинжал, схватил его и сжал клинок в ладони.

– Плевать на них! – прорычал он, выставляя окровавленную руку. – На королей, на гетманов, на Сироток и грифонов! Я только хочу спасти своих детей. Я думал, ты хочешь того же для тех, кого вроде как любишь…

– Ох, как благородно с твоей стороны! Ты, сукин сын, пытался убить ее! А теперь прикатился ко мне как воин добра и света! Мне на хрен не сдались твои подачки! Почему ты просто не…

– Потому что я тебе должен.

Окровавленная ладонь все еще была обращена к нему. Рейнар смотрел в лицо Латерфольта, игнорируя злобный оскал.

– Раз не хочешь моей головы, я поклянусь тебе на крови. Хроуст собирается убить Шарку. Это правда. Я могу лишь предупредить тебя об этом.

Где-то он уже слышал такую клятву, видел красную руку… «Без крови твои слова и этот свиток не стоят ничего!» – раздалось в голове Латерфольта карканье, которое он так явно слышал прошлой ночью на Изнанке. Его сердце сжали ледяные когти, пока он завороженно смотрел, как в ладони Рейнара собирается кровь. Совсем как на руках Свортека в том лесу или на его ладони, которую Шарка облизывала перед тем, как приступить к члену.

Латерфольт выронил кинжал и умчался обратно в город.

Весь праздник Морра просидела с мятежными баронами. Прозрачные глаза Кирша посылали ей то похотливые призывы, то немые угрозы. Хроуст снова к ней остыл, занятый Хасгутом, да и остальные Сиротки не выказывали к ней особого расположения. А вот для восставших дворян она была своей. Так и узнала, что на ее поместье в Хварне покушается барон Габржила, не добившийся ее руки пару лет назад и затаивший обиду. Узнала, что другой барон, Плаван, который сейчас рассказывал скучающему Хроусту какую-то историю про Гильдию Пряностей, не прочь добиться ее расположения.

Плавана-то она и ждала: он должен был сопроводить ее до дороги, ведущей на север Бракадии, в обход войск, чтобы она вернулась в Хварн и навела там порядок. К черту Сироток! Над ней наконец смилостивилась судьба в лице Рейнара, который утром потребовал, чтобы Хроуст отослал Морру на все четыре стороны. Она подозревала, что не по доброте душевной: просто после увиденного на Изнанке Рейнар решил воспользоваться своей властью и отослать Морру подальше и навсегда.

Он даже не сам принес ей новость – с той ночи она не видела ни его, ни Шарку, ни Латерфольта. Вместо этого днем ее вызвал к себе Хроуст и долго рассматривал с явным неудовольствием, оторвавшись от карты Бракадии, на которую заблаговременно набросил какую-то зеленую тряпку. Старик был плох и то и дело морщился от приступов боли, но вряд ли от него укрылось, что глаза у Морры опухли и покраснели от слез. Должно быть, он уже знал об их ночной выходке, но, расскажи ему об этом Латерфольт или Рейнар, не стал бы ходить вокруг да около.

Хроуст ждал, пока Морра заговорит сама, но ей было все равно. Если раньше ее внутренний взор затмевал только Свортек, то теперь к нему присоединилась Бликса, то, что они вместе делали, и то, о чем кьенгар так упрямо допытывался у ведьмы. Никакие Сиротки не могли отвлечь ее от этих мрачных мыслей.

– Баронесса, – заговорил наконец Хроуст, устав играть в гляделки, – король потребовал, чтобы я дал тебе свободу. Я бы предложил тебе как свободной дворянке встать под мой стяг…

– Благодарю, мой гетман, – перебила Морра, ни на мгновение не удивившись, – но я предпочла бы вернуться домой. Боевых навыков у меня нет, я ничем не помогу тебе на этой войне. Я присягну Истинному Королю, Принцу или тебе, коль вы одержите победу, но для грядущей бойни мне предложить нечего.

– Ты могла бы помогать Шарке. Ты уже несколько раз вытаскивала ее…

– Она сама себя вытаскивала. У меня нет никакой силы, а у нее – никаких чувств ко мне. То, что произошло в Козьем Граде, было случайностью.

– Я попрошу тебя не как гетман, – заговорил он после короткого раздумья, – но как человек, который хочет закончить войну, сохранив как можно больше жизней. Как человек, который обращался с тобой мягко, даже зная, как близка ты была к Редриху и сколько раз пыталась нас обмануть. Как человек, который прислушивался к твоим советам. Прошу, Морра: если тебе есть что еще рассказать мне о Даре, сделай это сейчас и будь свободна.

«Старый хрыч, – подумала она, с трудом сдержав презрительную усмешку, – разворошивший это осиное гнездо ненависти на тридцать три года! Один из тех, кто превратил Свортека в чудовище, человек, который приказал стрелять по людям, бегущим из пекла Унберка, жонглирующий жизнями всех вокруг, будь то девчонка-подавальщица или твой приемный сын… Что ты надеешься от меня услышать?»

Она вдруг осознала, что, кроме нее и Хроуста, в зале нет больше никого. Стража осталась за дверью. Что ей стоило перерезать горло полуслепому старику, который едва держится на ногах? Что мешало ей все эти встречи и ужины?

Но гнев отступил так же быстро, как и нахлынул. Хватит, к черту их всех! Она решительно посмотрела на него:

– Гетман, я уже рассказала все, что могла. Я думала, что знаю о Дарах не меньше Свортека, а оказалось, что не знаю ничего. Лучше спрашивай у Шарки. Она не такая глупая, как вы все думаете.

– Ты могла бы помочь Рейнару.

Она не выдержала и визгливо рассмеялась.

– Помочь закончить начатое? – Морра потрясла кулаком над левым предплечьем, словно резала его невидимым ножом. – Благодарю за предложение! А теперь отпусти меня. Милостью богов следующая наша встреча случится под стягом Рейнара, в твоей свободной Бракадии.

Он кивнул и отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но когда Морра уже была в дверях, до нее донесся тихий вопрос, словно Хроуст сам себя одергивал:

– Что нам готовят звезды?

Гетман так и не обернулся, доверчиво подставляя ей спину, не защищенную ни кольчугой, ни латами. В последнее время он был слишком слаб и занят, чтобы интересоваться ее прогнозами. Впрочем, с каждым совместным ужином Морре становилось все яснее: его не беспокоили звезды. Хроусту нужны были знания о Дарах, о Свортеке и о том, как разделить наследие кьенгара. Вот зачем он держал ее при себе – но этими сведениями она больше делиться не собиралась.

Морра вдруг поняла: то, что она приняла за зеленую тряпку, было знаменем, на котором красовался степной лис с короной из оленьих рогов. «Под стягом Рейнара», – горько повторила она про себя, и новый коготь тревоги впился в ее сердце, которое уже терзало множество других.

– Смерть, мой гетман, – соврала она и ушла.

Теперь, одетая в походный мужской костюм без знаков отличия, она ждала, пока Плаван наговорится. Ее умом по-прежнему владела Изнанка. Время от времени сквозь образы Свортека и Бликсы пробивались сомнения в том, что ей дадут так просто уйти. Вдруг Хроуст обвел ее вокруг пальца и собирается снова бросить в темницу, а может, и казнить? И Рейнар не понимает, в какой он опасности и что Латерфольт братается с ним отнюдь не по любви. Да и Шарке она еще понадобится… Но затем она вспомнила, как раз за разом и Рейнар, и Шарка давали ей понять, что в их судьбах ей больше нет места. Подняв голову, она смотрела, как солнце издевательски медленно клонится к горизонту и словно оттягивает сумерки, не давая ей убежать.

…Разве он не хотел ее? Раз за разом она прокручивала у себя в голове эти воспоминания, живые и четкие, словно это было вчера. Вот Свортек почти вплотную подходит к ней, погружает руки в ее волосы, иссиня-черные, как у него самого… Ну и что? Это просто совпадение. У Латерфольта тоже черные волосы, и это не делает его ее родственником! Вот Свортек играет с ее волосами, а она сгорает от желания, плавится в его руках, но терпеливо ждет, когда он начнет первым. Он прикасается к ней, дрожа и изнывая, не как к Бликсе, когда с трудом сдерживал отвращение. Но с Моррой Свортек в последний момент одергивает себя, делая вид, будто ничего не произошло…

Кроме того единственного раза, когда их губы наконец встретились. А в следующий миг он отскочил от нее, окруженный крылатыми тварями, тянувшими его за плащ. Но тогда она перед ним уже не робела, и перебитое предвкушение превратилось в обиду и злость. Бросившись к нему прямо через стену демонов – конечно, они не тронули ее, – она схватила его за руку и закричала:

– Почему? Почему ты всякий раз отталкиваешь меня?

– Заткнись, дура! – ядовито прошипел Свортек, пятясь к двери. – Забудь. Этого никогда не случится!

И он ушел, чтобы штурмовать с Редрихом осажденный аллурийцами Отарак. Тогда она еще не знала, что за «артефакт» он там скрывает. Но его грубые слова заставили ее с плачем опуститься на пол, в животе проснулась чудовищная боль, а спустя день она уже лежала в лазарете, истекая кровью…

Сиротки и бароны разразились приветственными воплями, которые на мгновение вывели ее из раздумий: появился Латерфольт. Морра равнодушно наблюдала, как десятки рук протягиваются к нему, хлопают по плечам, как даже Хроуст поднимается, опираясь на палку, чтобы заключить сынка в объятия. Она попыталась представить себе лохматого, фамильярного, шумного хинна в короне Редриха, в тронном зале Хасгута, среди чистеньких вельмож и советников. Представляла себе их лица при виде короля-полукровки, который всю жизнь провел среди разбойников и отребья… Но образ не складывался, его все время перебивал другой.

В тот раз Свортек вернулся на второй день после битвы, бросив армию. Прилетел на грифоне, едва слуга Виги ему донес, что случилось с Моррой. Она не помнила, как он появился в палате, где она была совсем одна: ее состояние держали в строжайшем секрете. Раскрыла глаза и не сразу узнала его: Свортек словно постарел на несколько лет.

– Он выжил? – только и сумела выдавить Морра. В те минуты ей было плевать на Бракадию и Аллурию, на войну и то, чем она закончится. Все потеряло смысл, кроме крови на ее руках и ногах, кроме обеспокоенного лица повитухи, кроме крошечного, как котенок, уродливого красно-синего тельца в ее руках и оглушительной, непрекращающейся боли…

Свортек ничего не ответил, но боль вдруг прекратилась. Все шесть лет с того дня Морра ломала голову, как ей удалось выжить, потеряв столько крови, и как вышло, что на теле не осталось ни единого напоминания о том несчастном случае. Теперь-то она знала: это Свортек спас ее Даром, ради чего пришлось погибнуть ее бабке. Вот только скорбь Дар не исцелял. Морра разрыдалась. Свортек гладил ее по голове и успокаивал как мог – неуклюже и раздраженно.

– Ты же знаешь, – бормотал он, – так лучше для всех.

– Ты скажешь ему?

– Римрил и Лотто погибли. Если он узнает, что ты потеряла ребенка, о котором он даже не подозревал, это добьет его…

Больше Морра ничего не смогла сказать и только плакала, плакала многие часы, а Свортек качал ее на руках, бормоча какие-то глупости с нежностью, которую она в нем даже не могла представить. Может, это все привиделось ей в бреду: она то и дело проваливалась в сон, и отличить кошмары от реальности становилось все сложнее.

С того дня Свортек больше никогда не прикасался к ее волосам. Не горели больше желанием его глаза, а когда она сама пыталась проявить к нему ласку, он решительно и строго отстранялся. При дворе, правда, все по-прежнему думали, что Морра перелезла с Рейнара на Свортека, и Свортек не пытался их переубеждать. Так было проще: под крылом кьенгара она стала баронессой и вторым магистром в Гильдии, получила теплое место у трона, а Рейнар окончательно перестал ее преследовать, даже когда король развел его с Кришаной. Но Морра ревновала, прекрасно зная, где, как и с кем Свортек удовлетворяет свою похоть, и не могла поверить, что недостаточно хороша для него, что он скорее предпочтет шлюх и смазливых юнцов, чем ее.

Неужели именно тогда, заполучив воспоминания Бликсы, он нашел ответ на свой вопрос? Выяснил, что мать Морры действительно была той, с кем он когда-то встретился на одну-единственную ночь? Неужели старая ведьма обронила имя своей дочери, чтобы посадить его на еще один поводок?

Стало вдруг мало воздуха, и Морра поднялась на ноги, чтобы размяться и не давать воли истерзанному сердцу. Эти люди не должны видеть ее слабость! Хроуст уже поймал ее на этом и может воспользоваться. Чертово солнце, отчего ты медлишь… Она вдруг заметила, что около бочек с пивом топчется пьяный Латерфольт, пытаясь спрятаться от толпы, и подскочила к нему.

– Что ж, Принц всех несчастных и обездоленных, – нарочито весело сказала она, – вот наши с тобой пути и расходятся. Смотри только, будь поласковей к Шарке и изменяй ей аккуратно, чтобы она не расстраивалась. Иначе я вернусь и буду бесить тебя, пока ты не сдохнешь от злости!

К ее удивлению, Латерфольт не ответил на колкость – лишь рассеянно фыркнул, следя за Хроустом. Тот нет-нет да и возвращался взглядом к нему и Морре.

– Что-то случилось? – Морра сбросила притворную веселость, сообразив, что Латерфольт взволнован, а не пьян. – Он узнал?

– Немного, не все. Догадался, что Дар нельзя передать.

– Ты же не пустишь Шарку в битву, правда? – ответа не последовало, и Морра встала перед ним, загородив Хроуста: – Латерф! Ты же не…

– Конечно, нет! – сердито отозвался он. – Мы сами справимся. Я не допущу этого.

– Где Рейнар?

– Нажрался и спит. – Латерфольт попытался заглянуть ей за спину, но Морра стояла как вкопанная. – Отойди! Ты вроде куда-то собиралась?

Она повела взглядом в сторону, намекая ему, что надо поговорить наедине. Но Латерфольт отодвинул ее с дороги, подбежал к Хроусту, отсалютовал и, перебив барона, который что-то вещал, объявил:

– Здар, Ян Хроуст, Отец Сироток! Друзья, я, пожалуй, вас покину. Моя невеста ждет меня.

Волнуется, равнодушен к ее колкостям, а теперь пытается смыться с праздника у своего обожаемого гетмана… Морра навострила уши и подошла поближе, так, чтобы ей были видны лица Хроуста и Латерфольта. Может, мужчины ни о чем не догадались, но она-то подметила, что за улыбкой Латерфольт прятал спешку. И спешил он к Шарке вовсе не как пьяный, не в предвкушении близости… Хроуст же сохранял бесстрастный вид, но, кажется, и он заметил, что названый сын ведет себя странновато. Старик встал, широко улыбнулся и раскинул руки, привлекая всеобщее внимание:

– Братья! А знаете ли вы, какой сегодня день?

– День перед нашей великой победой! – подал голос кто-то из баронов.

Сиротки глумливо захихикали.

– Страстной четверг Святого Бракаша, – предположил брат Огнивец.

Сиротки закатили глаза.

– И это тоже, но… Двадцать семь лет назад родился мальчик, который думал, что ему уготовано всю жизнь провести бастардом и изгоем. Но вместо этого он сделался освободителем для таких же гонимых и презираемых. Стал героем! – Хроуст взял Латерфольта за локоть и с силой развернул к людям. – А в будущем станет…

Неужели он при всех назовет сынка «королем»? Но старик оказался хитрее:

– …Станет горящим сердцем новой, свободной Бракадии!

В воздух взлетели приветствия. Хроуст первым проревел, а затем к нему присоединились остальные:

– Здар, Латерфольт!

Латерфольту сунули в руки пиво. Приветствия, поздравления, восхваления и новая волна объятий и дружеских похлопываний пригвоздили его к месту. Кто-то затянул Сироткину Песнь, празднующие подхватывали ее один за другим, и Латерфольту ничего не оставалось, как присоединить к ней и свой голос. Вряд ли кто-то, кроме Морры, заметил, как Хроуст спрятал в усах довольную усмешку или как на мгновение Латерфольт сморщился, словно едва сдерживался, чтобы не разбить пивную кружку о чью-нибудь голову.

Барон Плаван тем временем весь ушел в празднование и, кажется, совсем забыл о Морре, стремясь услужить теперь уже Принцу-имениннику. Чувствуя, как разгоняется в груди сердце, она ускользнула с площади. Если раньше ее одолевали сомнения, то теперь тревога Латерфольта убедила ее окончательно: нельзя уходить, не поговорив с Шаркой.

Но среди празднующих она Шарку не нашла. С тех пор как Шарка «застряла» на Изнанке, другие женщины, которые раньше вились вокруг нее преданной стаей, охладели к ней, стали держаться от нее подальше и ядовито перешептывались, стоило завидеть Хранительницу. Именно от них, подозревала Морра, и пошли все эти слушки и пересуды, будто Свортек захватил Шарку целиком и оболванил Принца.

Что говорили о ней самой, Морра не желала даже представлять. С самого Тавора она ловила на себе презрительные взгляды, и даже покровительство Хроуста не останавливало сплетниц. После того как Морру освободили из темницы, она и вовсе стала их любимой мишенью. «Лысая извращенка», «кьенгарова сука», «тощая змея», «грифонья шалава» – вот лишь самые мягкие из прозвищ, которыми ее наградили. Ну и черт с ними! Даже при дворе Морре не было уютно в женском обществе, что уж говорить о деревенских курицах…

А может, дело было не в них. У мужчин она встречала ничуть не более теплый прием. Во всем Сироткином воинстве лишь одна живая душа была ей искренне рада – щенок Кнедлик. Но кто знает, каким прозвищем он бы ее наградил, умей он говорить?

Шарку она нашла в ее совместных с Латерфольтом покоях. Хранительницу Дара никто не охранял. Шарка не выказала сопротивления или недовольства, когда Морра возникла в дверях без всяких оправданий и приветствий. Казалось, она ждала – не Морру, так Латерфольта, Рейнара, Хроуста, кого угодно из тех, кто не прочь завладеть Даром. От этой мысли Морре снова стало душно, но она взяла себя в руки, вошла и заперла дверь на ключ.

Шарка не произнесла ни слова. Она сидела у окна, глядя на закат. События последних дней истощили ее: лицо посерело и осунулось, под глазами набухли мешки. Бедная девочка! Новый коготок впился в сердце, хотя Морра думала, что там живого места уже не осталось.

Скоро все закончится, и она никогда больше не будет терзать Шарку… Но сейчас ей нужно было кое-что узнать.

– Ты еще злишься на меня? – спросила она шепотом, словно боясь спугнуть птицу.

Шарка подняла голову и посмотрела на нее – без страха, без робости, без любых эмоций, пустым взглядом зверя в клетке.

– Почему ты так говоришь? – безразлично спросила она. – Ты меня не обижала.

– Тогда, в Таворе, я кричала на тебя и кинула в лицо песок. Я так и не извинилась за тот случай. Прости меня, Шарка.

Та махнула рукой, и слабая улыбка тронула сухие губы.

– С тех пор столько всего произошло… Я уже забыла.

– Я сегодня уезжаю в свое поместье. Рейнар уговорил Хроуста меня отпустить, потому что я больше ничего не могу здесь сделать.

Зря она это сказала. Шарка не придумала ничего лучше, чем ответить:

– Он все еще любит тебя.

– Ну-ну! А Латерф – тебя! И вот мы здесь, их стараниями. Помнишь, я говорила тебе тогда, на реке, о мужчинах и их любви…

Но Шарка ее уже не слушала – точнее, пыталась не слушать, снова отвернувшись к окну. Нельзя было допустить, чтобы она снова закрылась. Времени мало: хинн явно был настроен смыться с праздника при первой возможности… Поэтому Морра приблизилась вплотную, мягко взяла маленькую руку, потянула на себя, чтобы Шарка снова на нее посмотрела. Та упрямо пялилась на закат, но руки не отняла.

– Шарка! Я знаю, я просила тебя столько раз… о разном… Но сейчас, перед тем как я исчезну навсегда, мне надо знать. Это не о войне. Это для меня.

Рыжая голова не дрогнула, но Морра сжала руку Шарки чуть крепче, поднеся ее к самому сердцу, чтобы та почувствовала, как сильно, бешено оно бьется в желании правды. Ее голос дрожал искренне – она не пыталась сдержать трепет.

– Скажи, он был моим отцом?

Рука, прижатая к груди Морры, слабо дернулась:

– Я видела то же, что и ты. Я не знаю.

Но Морра заговорила снова, и ее было не остановить. Все, что кипело в ней, вырвалось наружу, не дожидаясь, пока она подберет правильные фразы:

– Все остальное для меня не имеет значения. Истинный Король, Хроуст, война… К черту их! Посмотри, что они сделали с королевством! Сколько людей уже погибло ради их мести… Свортек никогда не наслаждался всем этим. Пусть все думали иначе, но он вправду мечтал сохранить Дар! Думаешь, я не знала о его планах на Рейнара? Он желал нового мира, где Дар перестал бы быть проклятьем и принадлежал бы всем. Но я сломала Рейнара – случайно. Я не хотела, чтобы так вышло. Я сломала Рейнара из-за него, из-за Свортека, я не хотела…

Слезы стекали на руку Шарки, прижавшись к которой она теперь бормотала свои несвязные речи. «Морра, бесстрастная, холодная Морра, ты ли это? Кажется, даже Шарка никогда не плакала столько, сколько ты за последние пару месяцев… Но какая теперь разница?»

– Поэтому я хотела сохранить Дар, – торопливо говорила она. – Я понятия не имела, кому он принадлежал раньше и что Свортек ради него сделал. Я лишь хотела сохранить его мечту, готова была помогать… А оказалось, что он украл его у меня и даже перед смертью не потрудился рассказать правду! Я всегда была для него ничем: не женщиной, не ученицей, не другом… Он передал Дар первой встречной, хотя я, истинная наследница, всегда была рядом! Скажи мне правду!

Она подняла голову и обнаружила, что Шарка смотрит на нее, уже не пытаясь отвести взгляд, смотрит с жалостью, внимательно и пристально, без презрения или опаски, как никто не смотрел уже давным-давно. Морра приблизилась так, что почувствовала на лице дыхание Шарки – и та не отпрянула.

– Скажи мне, Свортек! Почему?

– Свортека больше нет, Морра. Я не Свортек. Он остался на Изнанке, я его больше не слышу.

Но она пропустила слова Шарки мимо ушей. Та уже не раз говорила, что Свортека в ней больше нет, и всякий раз ошибалась.

– Ты не можешь быть моим отцом! Потому что ты передал бы Дар мне! Потому что я бы почувствовала! Потому что я бы никогда не…

Она рванулась вперед и впилась в рот Шарки поцелуем, злым, соленым и болезненным, забыв, кто перед ней на самом деле. Перед ее внутренним взором стояло другое лицо, а под руками было другое тело. У того тела не было полной груди, которую она сжимала в руках, не было мягких ягодиц, под которые затем скользнули ее ладони, не было этого робкого девичьего запаха, который она с наслаждением втягивала в себя… Если Свортек – действительно ее отец, то он должен отозваться, отбросить ее демонами, разорвать на мелкие кусочки, воя и рыча от ярости при виде такого святотатства.

«Давай же, давай, покажись!»

Шарка не сопротивлялась – напротив, покорно отзывалась на каждое движение. Не как шлюха, которую научили поддаваться и обмякать в похотливых руках, а как тогда, в замке, когда Морра обняла ее сзади, чтобы Шарка поскорее уснула, и чувствовала, как она нервно ерзает, борясь с желанием развернуться. Сейчас девушка подставляла шею губам Морры, даже осмелилась скользнуть руками в вырез рубашки. Ее ноги раздвинулись, позволяя Морре улечься на нее, чтобы удобнее было целовать это белое лицо, самое желанное в Бракадии…

И не происходило ничего больше, кроме этой вспышки страсти, соленой от слез. Демоны не сгрудились вокруг нее. Глаза Шарки оставались серыми. Никакой голос не приказал Морре остановить безумие. Свортек молчал.

Но заговорила Шарка.

Морра не заметила, как задела ногой и уронила какой-то предмет, прислоненный к стене. Обернувшись, она увидела лук и колчан Латерфольта на полу; шум вернул Шарку в чувство. Девушка оттолкнула Морру, задыхаясь от ужаса, и отползла, натягивая стянутое с груди платье.

– Морра, – прохрипела она, – ты хочешь забрать Дар?

– Нет, глупышка! Я поняла, как он передается. Не так, – рассмеялась Морра. – Пусть эти два идиота думают, что он передается через семя и близость, как какая-нибудь болезнь. Не рассказывай им правду. Хотя хинн, кажется, догадался, но…

– Свортек не был твоим отцом.

Огонь, разлившийся по телу, превратился в пепел. Она вдруг осознала, что никакой ответ на этот вопрос не мог сделать ее счастливой.

– Тогда почему он не доверял мне?

– Он пообещал Бликсе. А та не хотела для тебя судьбы кьенгара.

Демонов по-прежнему не было, но Морра чувствовала, что Шарка балансирует на самом краю истерики, в то время как в ней самой расползается тупая пустота. Она встала на ноги и запахнула плащ поплотнее.

– Ты лжешь, чтобы я оставила тебя в покое, – сказала она. Шарка не ответила. – Ты никогда не умела врать. Скажи мне правду, и я исчезну. Я не хочу Дара, я просто…

– Дара уже нет. Я отдала его.

– Кому?

Шарка тряслась, пытаясь сдержать плач. Ее правая рука легла на живот, словно девушку пронзила боль, и Морра похолодела от очередной догадки. Но сейчас было не до этого. Хинн вел себя не как человек, который наконец получил, что хотел, но хотел ли он этого?

– Латерфу? Шарка, но ведь ты понимаешь, что он может с ним сделать!

Шарка замотала головой.

– Рейнару?

А вот Рейнара Морра с прошлой ночи не видела, и глупо было бы верить, что он напился до чертиков и мирно спит. Она судорожно соображала, что происходит, впервые заметив на руке Шарки длинный свежий порез. И никаких демонов… Значит, это правда…

Но Шарка снова помотала головой:

– Никому из них. И не гетману. Просто Дара больше нет. Оставьте меня в покое!

Снова перед мысленным взором возник берег реки: Шарка тогда точно так же дрожала, маленькая, беззащитная, никому не нужная, кроме своего жалкого немого братца. В тот раз Морра под своим истинным именем обещала, что не даст ее в обиду. А теперь Свортек, Хроуст, Редрих и все их «дети» терзают ее, как свора бродячих собак, ради своих великих планов… Шарка снова оказалась в ее объятиях.

– Давай убежим вместе, – прошептала Морра в спутанные космы. – Пусть разбираются сами с тем, что наворотили. Что тебя держит? Только не говори, что Латерф, ты же сама о нем все знаешь!

Точно так же Тлапка уговаривала ее на берегу. И так же Шарка кивнула – сначала несмело, затем еще раз, уже увереннее. Баронесса подхватила ее под локти, помогла встать, накинула ей на плечи плащ и вывела из комнаты, пока кровь пульсировала у нее в висках, пока разум безуспешно требовал, чтобы она одумалась.

Но как Морра ни старалась выбирать самые малолюдные коридоры, а затем улицы, им даже не удалось далеко отойти от дома: на их пути возник Хроуст. Он был один, но и этого было достаточно, чтобы решимость Шарки испарилась в одно мгновение. Она бросила руку Морры, едва гетман спросил:

– Куда ты собралась, Шарка?

Морра нахмурилась, рыская глазами по сторонам. Наверное, уже жалела, что потащила Шарку с собой и теперь может лишиться долгожданной свободы.

– Морра сказала, что уезжает, – нашлась Шарка. – Я хотела ее проводить и попрощаться.

Гетман усмехнулся, и обеим стало ясно, что он не поверил ни единому слову. Шарка сняла с плеч плащ Морры и протянула баронессе:

– Прощай, Морра.

Глупо было даже думать, что она так легко ускользнет. Морра снова вызвала в ней помешательство – чего стоит хотя бы то, что между ними случилось… Разве может Шарка уйти теперь, перед последней битвой, и бросить Дэйна, который уж точно не оставит Сироток?

Морра, кажется, подумала о том же.

– Прощай, Шарка, – прошептала она торопливо, забирая у Шарки свой плащ. – Будь осторожна.

В ее глазах вновь заблестели слезы, но она отвернулась прежде, чем они сорвались с длинных ресниц. Коротко кивнув гетману, Морра убежала прочь. Шарка молча смотрела ей вслед, не в силах поверить, что присутствие этой девушки в ее жизни, которое казалось чем-то незыблемым, вдруг закончилось. Морра приносила с собой смуту, врала и, как и все остальные, держалась рядом лишь ради собственной выгоды. Но сейчас Шарке казалось, что именно Морра удерживала всех этих монстров вокруг нее от чего-то непоправимого.

Хроуст взял ее под руку, как всегда нежно, по-отечески, и повел по городу. В воздухе пахло праздником; возбужденные голоса доносились с площадей, блуждали по улицам пьяные люди, тянуло едой и костром. Они шли куда глаза глядят. Казалось, это просто отец решил отдохнуть рядом с молчаливой дочерью от бесконечных вопросов, приказов и планов. Но наконец Хроуст заговорил:

– Я всегда уважал Морру. Большинство видит в ней ядовитую змею, и я знаю почему, но сам вижу намного больше: благородство, честь, милосердие. Но жизнь при дворе и под крылом у Свортека спрятала все это слишком глубоко…

Он подождал ответа Шарки, но та промолчала.

– Сколько раз она тебя обманывала? – как бы между прочим спросил Хроуст. – Хоть раз сказала тебе правду первой, не пытаясь получить что-то взамен? Я отпустил ее не потому, что Рейнар попросил. Присутствие Морры – это всегда риск, что вино, которое ты пьешь, отравлено. Это не изменится никогда, что бы она там ни говорила.

– Да, мой гетман, – отозвалась Шарка. Раздраженный голосок внутри нее капризно добавил: «Словно с вами всеми как-то иначе!»

– Тебе грустно. Ты вспоминаешь, как она была к тебе добра. Но подумай о том, что ожидает нас впереди! Морра плакала о своей судьбе громче всех, пока люди вокруг нее калечились и умирали в настоящих битвах. Война скоро закончится, и только боги знают, скольких из нас она унесет. Может, меня. Может, Вилема…

Шарка поежилась от порыва ветра.

– До Вилема у меня, конечно, были и другие молодые воеводы. Например, Дан Рогач – он был со мной с самого дня сожжения Хойи. Такой же горячий, так же несся в битву впереди всех… Однажды его схватили и привели к Редриху. Он велел казнить Рогача на главной площади Хасгута, и казнь длилась два дня. Палачи четвертовали его, медленно вырывая руки и ноги, поддерживая в нем жизнь зельями, чтобы он мучился как можно дольше. Два дня адской непрекращающейся боли, пока жители Хасгута унижали его, плевали в него, издевались над ним…

– Мой гетман, – перебила Шарка, и Хроуст послушно умолк, заметив, как она побледнела. Но молчание долго не продлилось.

– Я знаю, – сказал он, – Морра пыталась убедить тебя, что Латерфольт тебя не любит. Но я знаю его лучше всех. Он без раздумий отдаст жизнь за тебя и Дэйна, если это потребуется. Он наступил на горло своей гордости – а Латерф очень горд! – присягнув человеку, которого ненавидит больше всего на свете, и все для того, чтобы спасти тебя от войны…

Он вновь умолк – и Шарка, проследив за его взглядом, заметила в конце улицы Латерфольта. Наверное, вначале он увидел только ее: его лицо просветлело, и он бросился к ней. Но, рассмотрев Хроуста в тени, замедлил шаг, и улыбка погасла. Хроуст поманил его рукой.

– Шарка, – несмело произнес Латерфольт, – уже поздно, пойдем спать, милая…

– Пожалуй, Шарка сегодня поспит в моем шатре.

Латерфольт недоуменно уставился на гетмана. Тот пожал плечами:

– Я слабый больной старик, Латерф, мне нужен Дар.

– Я хотел бы побыть со своей невестой, – настаивал егермейстер, подавая Шарке едва заметные знаки. «Что ты пытаешься мне сказать?» – недоумевала Шарка, не понимая, к кому ей склоняться, и вдруг вспомнила слова Морры о том, что хинн тоже догадался о крови.

Тем временем Латерфольт начал терять терпение:

– Эй, Ян, сегодня же мой чертов день рождения! Я весь день ее не видел!

В конце улицы, откуда пришел егермейстер, показалась высокая фигура в желтом плаще. Ни Хроусту, ни Латерфольту ее не было видно, но Шарка успела поймать мрачный взгляд Рейнара, прежде чем он развернулся и быстро зашагал обратно. Тревога сжала ей горло: все, кто желал ее Дара, собрались вместе, и двое из них теперь знали, как его передать.

Она погладила Латерфольта по щеке:

– Гетман прав, Латерф. Я нужна ему, ведь скоро битва. Завтра, обещаю, я весь день буду с тобой!

«К гетману, – думала она, – Рейнар, да и Латерфольт точно не подберутся». Егермейстер кусал губы, ища возражений, но так и не осмелился оспорить слово Хроуста. Шарка ушла вслед за гетманом, чувствуя взгляд Латерфольта на своей спине.

В шатре Хроуст с ней больше не говорил. Перед сном она держала пустые руки над его головой. Старик провалился в сон быстро, не успев понять, что никакого Исцеления не получил.

В ту ночь Шарка несколько раз просыпалась от кошмаров, тоскливо и с сомнением глядя на дверь. Она думала, не вернуться ли ей к Латерфольту, не броситься ли вслед за Моррой, не взять ли Дэйна и бежать, бежать, бежать, пока не поздно… Но раскаты смеха, доносившиеся с улицы, и тени за окнами, похожие на бдительных стражей, подсказывали ей: Хроуст позаботился, чтобы Шарка без его ведома не сделала ни шага.

Оставалось дождаться утра, сказать Дэйну, чтобы убирался как можно скорее, а потом рассказать Латерфольту, что Дара больше нет… Пусть решает что угодно. Если он правда ее любит, как утверждает, не случится ничего плохого.

Но исход дела решила не Шарка и даже не Хроуст.

Редрих ударил утром.

Здар, Истинный Король!

– Здар, Латерф-Гессер!

Короли проезжали перед наскоро собранными рядами воинов, которые, надрывая похмельные глотки, выкрикивали приветствия. Баррикады, препятствия, ловушки, окопы и вагенбурги были приготовлены еще со дня взятия Лучин, и все же воинство Редриха, явившееся на горизонте, застало всех врасплох.

– Какой же уебок! – прошипел обычно сдержанный Петлич. – Он попрал законы богов! Только последняя свинья нападает на врага во время праздника!

– У этой войны больше нет правил, Иржи, – отозвался Хроуст. – Но он сам пожалеет о том, что их отменил. Он ответит за это нам, а не богам, так, как ему даже в кошмарах не снилось…

В нем бушевала ярость. Известие о приближении вражеской армии принесли рано утром, и Хроуст, проснувшись, обнаружил, что почти ослеп. О случившемся не сказали даже Латерфольту. Теперь Кирш – единственный посвященный в тайну, кроме Шарки, – безостановочно описывал Хроусту каждое движение армий, пока не прикрытый повязкой мутный глаз слепо вращался в глазнице.

Конечно, все утро, пока позволяла ситуация, Шарка держала руки над его лицом, но в ладонях больше не осталось синего пламени, а гетман этого не видел. «Что я наделала?» – думала она, всматриваясь в серую полосу на горизонте – огромное воинство, куда больше, чем тогда у Унберка. Как же они одолеют эту армию без Дара, без зрения Хроуста, с солдатами, которые еще ночью с трудом держались на ногах?

Рейнар и Латерфольт приблизились к Хроусту. Гетман еще мог различать силуэты, но Киршу приходилось подсказыватьт, кто именно перед ним. Глядя куда-то за спину Рейнара, Хроуст сказал:

– Пришло твое время, мой король. Призови своих людей и возьми то, что тебе причитается. До осени ты воссядешь на свой законный трон!

– Да, гетман. Мы послали гонцов Митровицам, – отозвался Рейнар. – Редриху сегодня придет конец.

Облаченный в доспех, невозмутимый, он держался в седле твердо и прямо. Латерфольт, напротив, выглядел угрюмым и тревожным. Сложно было понять по его лицу, о чем он думает, криво сидя в седле, словно пытаясь закрыться от блистающего в славе Рейнара. Когда тот ускакал прочь, Латерфольт подъехал к Шарке. Кирш усиленно что-то шептал Хроусту на ухо, внимательно наблюдая за каждым движением егермейстера, поэтому Латерфольт склонился к ней как можно ближе и прошептал:

– Умоляю, оставайся здесь, что бы ни случилось!

Она кивнула, ожидая, что он спросит о Даре, но Латерфольт молчал, прижавшись щекой к ее щеке. Неужели она просто выдумала, что он хотел забрать Дар себе? Этот страх в нее заронили слова Морры… Даже в минуту разлуки и печали Морра не изменила себе.

Не получив ответа, Латерфольт снова произнес:

– Обещай мне, любимая. Прошу. Обещаешь?

– Обещаю.

Получалось, что она снова, уже в который раз, оттолкнула своего защитника, купившись на чужую ложь… Мука перекосила лицо Шарки, и она отчаянно прижалась к Латерфольту, борясь с отзвуками вчерашних слов Хроуста. Все домыслы и страхи смешались в ее голове, постыдные и пугающие, словно в страшном сне. Правильно ли она поступила с Даром? Кого надо было все-таки слушать? Шарка то оглядывалась на Хроуста, командовавшего армией из-за слепой пелены, то прижимала руку к животу, то судорожно искала глазами Латерфольта, выстраивающего хиннов в боевой порядок. «Какая же ты дура! Сделала самую большую ошибку в своей жизни, которую теперь уже не исправить!» – ругала она себя, наблюдая, как приближаются серые полчища.

Битва началась словно бы случайно, совсем не как в Унберке, где войска пришли в движение с боем барабанов и Сироткиной Песней. А может, Шарка, погруженная в свои мысли, пропустила миг, когда хинны понеслись в обманный маневр, вопя что-то на своем языке. Барабаны грянули следом, не сразу попав в единый ритм; Сироткина Песнь раздалась откуда-то из резервных сил, но смолкла, когда со стороны противника донесся гром. Залп множества ружей и пушек разлетелся над полем, как рык неистового божества. Взвилась сизая пыль, и все снова утонуло в грязно-серых клубах дыма.

Скрипучий голос Кирша перебивали команды Хроуста, разъяренного слепотой и тем, что имена Латерфольта и Рейнара в рядах солдат звучали куда чаще, чем его собственное. Выхватив знаменитую палицу, морщась от боли, наезжая на пробегавших мимо воинов, но не видя этого, Хроуст и сам – дряхлый слепой старик – превратился на ее глазах в божество войны. Рядом с ним померк бы и Мадрош, тот из старых богов, что в былые времена носил рогатый шлем и принимал жертвы и воздаяния от мужчин. В гетмане не осталось ничего, кроме ярости, бросившей в пламя ненависти и жажды мести все, что у него когда-либо было.

Шарка не умела читать битву так же ясно, как Кирш, Петлич, Ройтер и остальные военачальники. Как она ни пыталась рассмотреть в дыму и пыли хоть что-то, кроме кричащих теней, как ни пыталась оценить, насколько близко подходят рыцари Редриха, встречая залпы Сироток, для нее все смешалось в бурлящей мгле. Раз за разом она ловила на себе недоуменные взгляды Сироток, ждавших, когда она вступит в бой и переломит ход битвы, как это происходило все эти месяцы.

Поймала она и нетерпеливый, сердитый взгляд Рейнара перед тем, как он бросился на поле. Хроуст что-то выкрикнул ему вслед, но король даже не повернул головы, лишь вскинул высоко над головой желтое знамя с крылатым псом. Шарка следила, как он пытается увязаться вслед за хиннами, пока и его не поглотила мгла. Судя по воплям Кирша, в планы Хроуста это не входило:

– Мерзавец понесся за Латерфом! Ян, если он там сдохнет, то Митровицы…

– Митровиц и так не видать, ты сам сказал! – взревел Хроуст, и до Шарки вдруг дошло, почему бой превратился в сумятицу.

Митровицы предали своего короля и не откликнулись на его зов.

Она заерзала в седле. Даже если она бросится туда, что она может без Дара? Пустая и слабая, она взывала к демонам и не чувствовала их. На месте Дара образовалась неприятная пустота, словно она пыталась пошевелить конечностью, которой давно лишилась.

– Может, к ним не добрались гонцы? Ян, что делать?! – срывал глотку Кирш. – Без Митровиц и кьенгара мы ничего не сможем!

– Выпускайте Хвала! – рыкнул Хроуст. – Пусть все видят, на что мы готовы! Мы никогда не отступим!

Он жестко ударил коня по бокам и поскакал вперед, чтобы его видели все.

– Вы не отступите! – ревел он, грозя небу шипом в железном кулаке. – Не вы! Не сейчас! НИКОГДА!

Из резерва выдвинулся конный отряд, перед которым расступилась пехота. Латники, не больше полусотни, несли знамена с жуком, псом и лисом. Шарка привстала на стременах, пытаясь рассмотреть, на что так полагался Хроуст и почему бросил этот отряд в бой в самый отчаянный момент. Эти конники ничем не отличались от всадников Редриха и вряд ли имели преимущество перед хиннами, которые пытались снова заманить врага в засаду. Конный отряд несся на край поля, туда, где горела сухая роща, подожженная пушечными залпами. Но зачем?

Она поняла это, едва последний всадник скрылся в облаке пыли из-под тяжелых копыт. Крошечный рыцарь, одетый в прекрасно подогнанные под его рост латы, едва не роняя на полном скаку штандарт с жуком, успел обернуться и бросить взгляд из-за опущенного забрала ей, именно ей, без сомнений… На мгновение Шарке показалось, что она падает из седла. Доспех сдавил ей грудь, перекрыв воздух. Она посмотрела на Хроуста, но поймала лишь нетерпеливый взгляд Кирша, устремленный на нее, как на последнюю надежду.

Вот кто и как на самом деле решил использовать ее!

Вот как он решил вытащить ее на поле битвы, не зная, что Дара уже нет!

Ветер бросился ей в лицо, пока Шарка гнала лошадь вслед за отрядом Хвала. Латерфольта и Тарры поблизости не было, и никто не стал ее останавливать. Она даже не подумала о том, что у нее нет ни шлема, ни меча, ничего, кроме неполного доспеха.

Все, о чем она могла думать, был скрывшийся в черном дыму Дэйн.

– Моя пани, я, конечно, прошу прощения, но…

Дрожащий голос барона Плавана утонул в очередном залпе пушек Волайны. Но Морра продолжала всматриваться в море дыма и пыли, в которое превратилось поле. Они наблюдали за ходом битвы с холма у левого фланга армии Сироток, недалеко от горящей рощи. Плаван не рассчитывал на такую близость к резне. С прошлого вечера он уговаривал Морру спокойно вернуться в Хварн, как они договорились, но баронесса решила по-своему, как всегда.

– Мы останемся здесь, пока битва не закончится, – сказала она. – От ее исхода зависит все остальное. Если хочешь, можешь убираться к чертям.

Плаван остался, время от времени пытаясь вразумить спутницу разумными доводами. Он заткнулся лишь тогда, когда армия Редриха, подкрепленная войсками Волайны, стала без предупреждения наступать на Сироток. Морра сама не понимала, чего она ждет, но отступать не собиралась. Она смотрела, как атакует и убегает Латерфольт со своими всадниками, как Рейнар бросается на поле боя. Неужели он и вправду собрался биться за Сироток своими искалеченными руками? Он уже давно не воин…

А Митровицы все не шли. Их крылатых гусар можно было бы узнать из тысячи. Но доспехов, украшенных железными крыльями, Морра не видела ни с одной, ни с другой стороны. Как Рейнар ни пытался дать о себе знать, ни единый крылатый всадник так и не появился на поле.

Но хотя бы Шарка не соврала, что Дара больше нет, судя по тому, что Хроуст так и не выпустил ее в бой. Вряд ли это была заслуга Латерфольта. Наверное, Шарка призналась гетману или он узнал об этом сам. Хоть бы безумному старику не пришло в голову наказать ее за своеволие…

Словно отвечая на все вопросы и сомнения, Шарка наконец сама явилась на поле боя. Даже с такого расстояния, даже в дыму Морра узнала бы этот сияющий белый доспех, эти огненные волосы, рассыпавшиеся из-под шлема на плечи. Одна, едва не вылетая из седла – так быстро она гнала лошадь, – Шарка выскочила из вального гуфа и понеслась за мелким отрядом рыцарей. Затем горящая роща закрыла ее от Морры, и баронесса тут же сама вскочила в седло.

– Морра! – проскулил Плаван. – Черт тебя дери! Что ты творишь?

– Можешь оставаться здесь, ты мне не нужен!

Пришпорив коня, она бросилась за Шаркой в самую гущу битвы.

Сомнений не было: Сиротки потеряли Лучины в первые же минуты боя. Хинны, чьей тактикой было выманивание врага к ловушкам, и раньше неслись вперед, не особо представляя, что происходит на других флангах. Но сегодня Латерфольту не нужно было оглядываться, чтобы понять: старый трюк больше не работает. Ничего не выходило ни у Петлича и его стрелков, ни у Хвала и его всадников, ни у Ройтера с вагенбургами, ни у Томиника с его пехотой. Ничего не мог поделать и Хроуст, который теперь даже не видел, куда посылал своих людей.

Раз за разом хинны приближались, осыпали обороняющихся градом стрел и вновь уносились прочь, как порывы смертоносного ветра. Но тяжелая пехота лишь поднимала крепкие щиты, не двигаясь с места, а за их спинами гремели пушки и ружья, укутывая солдат в густой дым, сбивая и до того неточные прицелы хиннов. Видимо, королевские военачальники не теряли время зря, пока Сиротки подходили к Хасгуту, и вспомнили, как в своем великом прошлом хинны умудрялись скорее хитростью, нежели грубой силой, одерживать победу над противником, превосходящим их числом в пять раз. Эту наживку Редрих больше заглатывать не собирался.

Выстрелы грохотали беспрерывно: пока один ряд перезаряжал ружья и пушки, второй, а за ним третий разражались громовым рыком, за которым неминуемо следовали чьи-то предсмертные крики. Латерфольт, проносясь вдоль вражеских рядов и каким-то чудом умудряясь не попадаться под пули, пытался оценить артиллерийскую мощь врага. Но залпы гнали его прочь, как рой рассерженных ос. А он ведь был желанной добычей, и ему бы держаться от передовой подальше, поближе к Хроусту и Шарке. Та, как и обещала, не отходила от гетмана. Вот только справятся ли Сиротки сами, без кьенгара, на этот раз?

Для хиннов битва превратилась в бесплодные атаки на неподвижного противника то у правого, то у центрального фланга. Видя, как его всадники падают в пыль, Латерфольт с трудом сдерживал отчаяние. То, что глазом Хроуста теперь был Кирш, которому Латерфольт не доверил бы командовать и телегой, усиливало предчувствие катастрофы. Где-то на правом фланге, уязвимом из-за огибающей поле рощи, бились пешие солдаты, но за сияющими шлемами, дымом и пылью ему не видно было, насколько плачевно их положение.

«Чертов Хроуст и его упрямство! – злился про себя Латерфольт. – Чертов Свортек и его загадки! Чертов Рейнар и его бесполезные Митровицы – единственная надежда Сироток, которая не спешит на помощь, хотя сейчас самое время!»

Но Шарку они туда не вытянут. Ни за что!

Рука пролетела над опустевшим колчаном. Он обернулся, чтобы бросить взгляд на возвышение, где по правую руку Хроуста должна была стоять Шарка. Пока старик слепо пялился вперед, Кирш что-то говорил ему на ухо. К ним бежал Петлич, метался в панике Тарра, но вот Шарки на ее белой лошади нигде не было видно. Ни с Хроустом, ни с Таррой, ни на поле боя, нигде…

Дыхание перехватило: его лошадь споткнулась, словно ей на полном скаку обрубили ноги, и завалилась грудью наземь. Латерфольт успел высвободить носки из стремян, чтобы выпрыгнуть из седла, но левая рука запуталась в поводьях. Запястье, привязанное к бьющемуся в агонии коню, хрустнуло, и весь мир на мгновение исчез в черной пустоте, рожденной не то болью, не то отчаянием: что делать лучнику без левой руки?

– Нанья! Гюрхан! – закричал он. Его скосили, пока остальные хинны отступали, снова не добившись результата. Впрочем, отчасти маневр сработал: пехотинцы, увидев Принца Сироток на земле, не выдержали и ринулись в атаку. Наконец им выпала наживка, от которой они не смогут отказаться – сам Латерфольт, сын Хроуста. Теперь-то эти ублюдки выползут на поле боя!

Егермейстер высвободил руку, и за вспышкой боли пришло онемение. Левая кисть ему больше не принадлежала, превратившись в кусок бесполезного мяса. Он снова попытался воззвать к своим, но те уже оставили его позади, и никто не оборачивался к нему, как и к остальным павшим. Как не оборачивался и он сам, пока верные люди падали за его спиной.

«Ничтожество…»

– Заткнись! – зарычал Латерфольт, пока зигзагами бежал следом за всадниками. – Ты тут не сдохнешь!

«Сдохнешь-сдохнешь! Если не падешь прямо здесь, то они поймают тебя и притащат Редриху, чтобы его беленькие чистенькие лизоблюды плевали в тебя, пока палач точит топор, громко, так, чтобы ты хорошо его слышал…»

Сабля выскользнула из ножен. Латерфольт замедлил шаг, чтобы хоть немного восстановить дыхание перед боем. Схватка будет короткой, судя по тому, как их много против него одного, лишенного левой руки. «Нет, Редрих, я не доставлю тебе такого удовольствия…»

Странно, как он ни пытался, не мог думать ни о ком и ни о чем. Раньше он не раз представлял себе момент смерти, планировал, как вспомнит шелест листвы в лесу, запах морской соли, вкус любимого пива и, конечно, лица тех, кого любил. Например, отца, хотя уже давно забыл лицо Лютобора. Или женщин, или друзей – но тех было слишком много. Или Хроуста – но сейчас лицо гетмана ничего, кроме приступа злости, в нем не вызвало. Или… Латерфольт тряхнул головой в ярости. Почему именно это лицо четче, чем все остальные, захватывает его внутренний взор в последние, позорные минуты его жизни?

Он развернулся, даже с каким-то наслаждением глядя на ряды наступавших на него пикинеров. Лучше уж это, чем назойливая морда, отогнавшая все, к чему он мечтал воззвать в конце.

– Так все и оставишь?

Латерфольт не ответил. Спины Хроуста и Шарки постепенно растворялись в ночи.

– Забери ее. Дай ему отпор в первый раз в жизни!

– Прошу тебя вежливо: завали свое хлебало.

Рейнар, как и сам Латерфольт, уже протрезвел от айрага – хиннское зелье отпускало так же быстро, как и захватывало. А может, помогло осознание, какие они оба тупицы, купившиеся на далеко не самую искусную уловку Свортека и потерявшие столько времени даром.

– Мы должны забрать у нее Дар, – продолжал Рейнар, невзирая на угрозу.

– «Мы»… Ха-ха! Даже как-то обидно, старина. Ты столько времени провел со мной бок о бок и по-прежнему считаешь, что я кретин. – Латерфольт говорил, удивляясь собственному голосу – чужому и сдавленному, потому что иначе не удавалось сдержать поток ругани. – Значит, мы разделим Дар, и у меня будет Меч, а у тебя – Меч, да еще и Щит… Какой ты мудрый!

Он зашагал прочь, но Рейнар как тень следовал за ним и твердил:

– Тогда ты забери, пока еще можешь. Потом Хроуст уже не даст тебе к ней подступиться. Если сделать это, то только сейчас.

– Еще раз…

– Что тебя останавливает? Или тебе нравится смотреть, как ее жизнь висит на волоске, как ее пытаются убить все кому не лень?

– Это ты мне говоришь? Дар – единственное, что ее защищает!

– С Даром ты защитишь ее, как никто другой! Стой, куда ты так несешься… Латерф! Стой! Посмотри на меня!

Он остановился, повернулся и уставился на Рейнара – скорее, чтобы тот перестал орать, нежели в ответ на его просьбу.

– Ты не кретин! Ты просто упрямый баран!

– Очень приятно, что ты обо мне такого высокого мнения, – шипел незнакомый голос ртом Латерфольта. – Но зат…

– Ты самый смелый человек из всех, кого я встречал. Я восхищаюсь тобой, пиздоглазый ты ублюдок! Поэтому услышь меня!

Латерфольт удивленно поднял брови. Он никак не ожидал таких слов из уст человека, которого много раз грозился казнить. Уже не впервые Рейнар умудрялся его обескуражить – и все равно упорно продолжал, рискуя головой:

– Ты сам прекрасно понимаешь, что будет дальше! Признайся в этом самому себе, как я признался и принял решение. Ты знаешь, что должен сделать. И сделаешь это, черт тебя дери!

Как они все-таки были похожи с Моррой, эти королевские прихвостни, только и умеющие, что врать и плести интриги! Как же он хотел, чтобы проклятый калека наконец заткнулся и перестал раз за разом тыкать его носом в то, что он изо всех сил день за днем пытался в себе придушить! Рейнар, это погребенное в унынии, слабости и грехах величество, боролся с ним так, словно от этого зависела его собственная жизнь… Ладно, не его собственная – ее-то он ни в грош не ставил. В какую игру он играл, если и впрямь готов был оставить Дар Латерфольту? Какая ему выгода?

– Я устал от твоей лжи, – тихо произнес егермейстер. – Убирайся, или порежу твое мерзкое лицо в лоскуты. Это мое последнее слово.

«А каким будет на самом деле мое последнее слово?» – думал он, пятясь. Попробовал пошевелить левой рукой – та дернулась, отозвавшись почти такой же яркой вспышкой боли, как в момент падения. По губам расползался то ли оскал, то ли улыбка, и егермейстер перестал двигаться, чтобы сберечь силы для последнего танца.

Пики целились ему в лицо уже с каких-то двадцати локтей. Он так и не нашел последнее слово…

Внезапно, когда между ним и остриями оставалось всего ничего, пехота Редриха дрогнула, замешкалась и подалась назад. Солдаты опустили пики, древки звонко перестукивались одно с другим. За забралами не было видно лиц, но Латерфольт откуда-то знал, что на них застыло замешательство. Он ощутил пятками, как содрогается земля; резкий порыв ветра ударил ему в спину.

– Шарка? – тупо прошептал Латерфольт, оборачиваясь как раз в тот момент, когда всадники длинными прыжками преодолели расстояние, разделявшее егермейстера и пикинеров.

Это были не хинны, не рыцари Редриха и не Сиротки, судя по оружию. Незнакомый отряд легкой кавалерии всего в четыре дюжины мечей бросился на пикинеров, пользуясь их замешательством, когда те не узнали в них ни своих, ни чужих. Латерфольт все еще стоял с саблей наперевес, пока мимо него проносились длинноногие лощеные кони в желтых попонах. Не было никакой уверенности, что это свои. Своих у него не осталось, кроме хиннов.

Его взгляд остановился на одном из всадников, который, резво проскочив между пиками, добрался до ряда солдат и принялся пронзать их мощными ударами меча. Латерфольт узнал его прежде, чем сумел рассмотреть желтый плащ, слившийся с попоной коня, – по шее, обнажившейся из-за спавшего кольчужного капюшона, и по плавным и быстрым движениям рук, которые, как всем было известно, для такого боя не годились.

Командиры пехотинцев криками посылали своих людей в контратаку, и теперь уже всадники стали отступать, оставив на земле почти треть своего отряда. Латерфольт отпрыгивал из стороны в сторону от мечущихся лошадей, пока его не схватили за наплечную пластину доспеха.

– Что ты тянешь? – крикнул Рейнар. В левой руке он сжимал поводья второй лошади, которые перекинул Латерфольту. – Забирайся, и валим!

Латерфольт вскочил в седло и пустился за Рейнаром, который стремительно отступал, подобно хинну в обманном маневре. Заметно поредевший отряд бежал следом. Пикинеры в латах и с тяжелым оружием быстро отстали, но из-за их спин уже взлетали в воздух стрелы и, описывая плавные дуги, опадали на убегающих.

Навстречу неслись под предводительством Наньи хинны, сообразившие, что потеряли главаря. При виде своих воинов, посылавших один за другим стрелы во врага, сердце Латерфольта наполнилось гордостью. Юнцы и бывшие рабы, тощие, изо всех сил вжимающие бедра в бока лошадей, пока их руки были заняты луками и стрелами, пошли за ним на смерть… Он звонко рассмеялся:

– Эй, Рейн! Ты совсем тронулся? Истинный Король кинулся в пекло, чтобы спасти какого-то хинна?

– Латерф, какого черта, – заорал Рейнар, – соберись!

– Откуда у тебя такие руки? Ты же калека! Или уже нет? Истинный убийца вернулся! – хохотал Латерфольт, не в силах унять бешеную радость от того, что ему удалось ускользнуть от смерти.

– Шарка случайно залечила мои шрамы, пока сращивала перелом.

Шарка!

Это имя заставило вспомнить, почему он так нелепо выпал из седла. Латерфольт подавился своим хохотом, вскинул голову к возвышению, нашарил взглядом фигуры Хроуста и Кирша – и по-прежнему пустое место, на котором должна была стоять она.

– Рейн! – Смеха в его голосе больше не было. Они остановились и спешились, не добравшись до резерва всего пару сотен локтей. Пехота уже давно оторвалась от них, а подоспевшие хинны отогнали самых рьяных. Рейнар, тяжело дыша, уставился на него. – Где Шарка?

Герцог проследил за его взглядом и крепко выругался.

Поле боя, затопленное дымом, пылью, воплями, грохотом орудий и скрежетом металла, по-прежнему представляло собой бурлящий хаос. С левого фланга стелился по земле мрак, но, вглядевшись, Латерфольт потерял вспыхнувшую было надежду. Не демоны Шарки, а дым от горящей рощи укутывал поле под Лучинами в черную вуаль.

Но где же тогда Шарка?

Он снова обернулся к своим спасителям. Вокруг герцога собирались всадники без знаков отличия, если не считать желтых попон на лошадях. Бракадийцы, не простолюдины, не отребье, хорошо вооруженные… За плечом Рейнара возникло до боли знакомое лицо. Поймав взгляд Латерфольта, герцог нетерпеливо махнул рукой на моложавого увальня, заставляя отъехать подальше, но егермейстер уже его узнал.

– Ты… Фубар… – Слишком много слов желало одновременно вырваться из горла Латерфольта, и слишком много в них было злости. – Хинны, ко мне!

Те возникли за его спиной. Вот бы они так быстро пришли ему на помощь на поле боя, опередив Рейнара! Но, кажется, все то время, что он был опьянен своим спасением, а затем ошарашен исчезновением Шарки, они с подозрением следили за незнакомцами и потому так быстро выстроились.

– Кто эти люди? – спросил он, и за его спиной хинны начали вкладывать в луки стрелы.

– Мои люди из Митровиц.

– И это все? Жалкие четыре дюжины?

Голос Рейнара дрогнул, превратившись в сухой скрип:

– Паны Митровиц не откликнулись на мой зов. Здесь все, кто пришел. Митровицы, впрочем, и на стороне Редриха решили не выступать. Я не знаю, что они там на самом деле…

Половину речи Рейнара Латерфольт пропустил мимо ушей, считая его людей и соотнося их с собственными силами. Хиннов за ним было больше раза в четыре, но то были бывшие рабы, мальчишки и девчонки; никто из них и полминуты не продержится против искушенных воинов. Взгляд Латерфольта то и дело метался к лицу Фубара, изуродованному при осаде Козьего Града, когда он в очередной раз провел егермейстера и самого гетмана. Фубар смотрел на него в ответ прямо и бесстрашно, совсем не так, как в лесу или в подземелье, где Якуб загонял ему под ногти иглы. Да и тогда, как оказалось, никакого страха в нем не было – одна лишь игра по заветам Рейнара и Морры.

– Окружить их! – процедил Латерфольт, и хиннские всадники начали медленно расходиться в стороны.

– Латерф, не дури! – раздраженно крикнул Рейнар, подходя ближе, и Латерфольт направил острие сабли ему в лицо. – Мы теряем время! Сейчас нужно…

– Ты все это время ждал битвы, чтобы твои люди тебя забрали! Ты не просил никакой помощи у Митровиц! Ты дал им понять, чтобы они не выступали на нашей стороне! Я слышал, как вы переговаривались на совете с Фубаром, но решил, что мне мерещится, доверился тебе как всегда!

– Зачем бы я тогда спасал тебя, кретин?

– Ты таскаешься за нами, ожидая, пока тебе перепадет Дар!

– ПРЕКРАТИ! – заорал Рейнар так громко, что зазвенело в ушах. Его лицо тоже перекосилось от злости, превратившись в бледную страшную маску. Он выхватил меч. – Пока ты упиваешься своей гордыней, Хроуст…

Латерфольт не дал ему договорить: свист рассеченного воздуха сменился оглушительным звоном железа. Сабля скользнула по клинку меча, напомнив тот бой в Козьем Граде, который Латерфольт так позорно проиграл.

– Не стреляйте в него! Он мой!

– Не трогайте хиннов! Латерф, успоко…

Но на сей раз он не был оглушен. Левая рука бессильно висела, зато у Рейнара были искалечены и левая, и правая. Хинны и рыцари из Митровиц растерянно следили за боем, не в силах возразить своим предводителям. Как и раньше, юркий Латерфольт не давал Рейнару опомниться, нанося быстрые удары с разных сторон, но всякий раз встречал блок. Рейнар почти не двигался с места, не наступал – лишь летал в его руках меч, отбивая атаки сабли.

«Рано или поздно раны на руках снова его предадут», – подумал Латерфольт, но тут Рейнар резко подался вперед, схватил его за сломанное запястье и швырнул на землю. Выбил из правой руки саблю, едва не сломав пальцы, и теперь уже в обеих руках запульсировала боль. Какая ирония!

– Не трогайте хиннов! – снова прогремел голос Рейнара. – Еще раз говорю, Латерф, прекрати, поверь мне, я…

«Никогда не болтай во время боя, тупица!»

Латерфольт мгновенно взвился с земли. Удар локтем в челюсть заставил Рейнара заткнуться и отступить. Он слепо взмахнул мечом, но егермейстер уже подобрал свою саблю. Воины Митровиц подались вперед, звеня мечами, хинны натянули луки. На лицах противников появилась первая кровь: капли собирались на рассеченной губе Рейнара и содранной при падении щеке Латерфольта. Отбив очередную атаку с мощью, которая едва вновь не свалила егермейстера на землю, Рейнар поймал его взгляд и сморщился. На его лице не было ни злости, ни ненависти, лишь мрачная досада.

Внезапно между Рейнаром и Латерфольтом выскочил Фубар. Быстрый, как вихрь, он отогнал рычащего от злости хинна.

«Снова ты встаешь у меня на пути!»

Латерфольт сжал рукоять сабли, примериваясь к новому противнику, куда более опасному, чем король-калека. Судя по выражению обезображенного лица, Фубар поддаваться не собирался.

– Латерф! – раздался знакомый голос. Он не обернулся, но услышал, как хинны расступились. Фубар посмотрел на говорившего с облегчением, меча не опустил, но немного расслабился. Вот он, удачный момент! Латерфольт напряг все силы и бросился вперед, но чья-то сильная рука схватила его за пояс и оттащила, как ребенка.

– Отпусти меня, кретин! – завопил Латерфольт. – Тарра? Что ты здесь делаешь? Ты должен быть с Хроустом! Какого хрена?!

– Послушай! – закричал Тарра и встряхнул его как пьяного. Люди Митровиц под прицелами хиннов стояли в полной готовности, но не спешили в атаку.

– Говори и отпусти меня!

– Хроуст послал Дэйна в бой с Хвалом, а Шарка поскакала за ним!

Рейнар, кажется, расслышал крики Тарры: его лицо помрачнело еще больше, и он что-то заговорил на ухо Фубару, указывая на левый фланг в дыму.

– Ты слышишь меня? Латерф!

Тут до него дошло. Рейнар с Фубаром мгновенно вылетели из головы, пока Латерфольт повторял про себя слова Тарры, словно услышал их на малознакомом языке.

– Послал в бой? Дэйна? Нашего Дэйна, мальчишку?

Тарра сердито закивал. Встревоженные взгляды хиннов оторвались от воинов Митровиц и стеклись к Латерфольту. Хвал командовал левым флангом всадников. Роща, огибавшая левую часть поля, все еще горела, и черный дым поднимался над ней, собираясь в уродливое тяжелое облако. На иссушенных кронах танцевали сквозь темную завесу языки пламени.

– Коня! – выдохнул Латерфольт.

– Коня Латерф-Гессеру! – закричал Гюрхан, мгновенно выдав его намерения Митровицам.

Но думать о них было уже некогда. Только горящая роща завладела его беспокойным умом. Боль от предательства растеклась в груди сильнее, чем в ранах, вот только не Рейнар теперь был ее причиной. Рейнар-то его почти не удивил, он всегда был к этому готов в глубине души. Он уже даже не был уверен, что Рейнар лжет или Митровицы и вправду его предали. Какая разница? Другой человек, куда более важный, нанес ему удар в спину.

Латерфольт взобрался в седло, собираясь кинуться к роще прямо через бушующее поле.

– Они же нас растопчут и перестреляют! – вскричал Нанья, преграждая ему дорогу и указывая на рыцарей, несущихся через поле к вагенбургам Сироток.

– Уходите в вальной гуф, – ответил он рассеянно – его умом владела лишь Шарка. – Я поеду один. Дождитесь меня там!

– А что с ними? – спросил Гюрхан.

Егермейстер обернулся: Рейнар и его воины, кажется, собирались двинуться за ним следом. Некоторые косились на рыцарей и пытались переубедить предводителя, но Рейнар был полон решимости и громко убеждал своих людей, что они успеют пересечь поле. Можно подумать, кто-то звал их с собой! Почему бы Рейнару просто не убраться с ними в свои долбаные Митровицы? Нужно было с самого начала от него избавиться и никого не слушать: ни Хроуста, ни его военачальников, ни Шарку. Все всегда считали себя умнее его. Латерфольт горяч, Латерфольт скор на расправу, Латерф то, Латерф се! Разве чутье его подвело?

– Увести их в вальной гуф? – нерешительно спросил Нанья, уже представляя, как пытается уговорить упрямого короля.

– Пусть делают что хотят! Уходите! – бросил Латерфольт и пришпорил лошадь.

Хинны замедлились, разворачивая лошадей. Рейнар и его всадники тоже замешкались, и прямо на поле перед врагом, несущимся в атаку, образовалась давка. Латерфольт напоследок обернулся, следя, как хинны один за другим спешно убегают за укрепления. За грохотом копыт коней королевских всадников он слышал проклятья и команды гетманов, пытавшихся в неразберихе перестроить отряды, но все это его больше не касалось. Он несся прямо сквозь вражеские и дружеские ряды, небрежно уворачиваясь от стрел, пуль и осколков, не отрывая взгляда от рощи, чувствуя, как на глазах набухают едкие слезы, и рассерженно смахивая их полуживой рукой.

Затрещали тетивы и зазвенели клинки. Первые ряды Сироток и рыцари сошлись в ожесточенной схватке у укреплений. Там, зажатые между двумя войсками, бились Рейнар и сорок его жалких вассалов из Митровиц – великая рать, обещанная Истинному Королю.

Больше Латерфольт не оборачивался, не отзывался на крики Сироток и не оценивал положение на поле боя. Он забыл о Хроусте и Рейнаре и думал лишь о том, как не выпасть снова из седла, пока его конь несся из последних сил. Левую руку терзало болью, когда он сжимал в онемевших пальцах поводья. Но и боль, и хрип несчастного животного, и скорость, пули и стрелы егермейстер встречал с радостью: они отвлекали. Он не хотел думать о том, что бросил своих юнцов, что Рейнар оказался прав и что с ним наконец покончено…

«Не думай о них. Думай о Шарке. Только о ней!»

Конь перемахнул через баррикады, отделявшие поле от рощи. Здесь пахло гарью, во влажные глаза бросился пепел. Сквозь пелену огненного мрака Латерфольт увидел в чаще слабое движение. Грифоны хотели пустить пехоту сквозь рощу, чтобы подобраться к Хроусту со слабого левого фланга. Гетман послал туда Хвала со своими всадниками… Неужели ни у кого не хватило смелости сказать ему, что это чистое самоубийство? Всадники – в рощу? Петлич справился бы куда лучше со своими стрелками!

Рейнар был прав: Хроуст намеренно отправил на верную смерть Хвала и его людей. Даже не их – Дэйна. Он хотел, чтобы все это увидела Шарка и вступила в бой. Так Хроуст не нарушил бы обещание, данное сыну, и одновременно заставил Хранительницу Дара переломить ход битвы. Как благородно, Ян! Ты сдержал слово, не пощадив ради этого мальчишку, который обожал тебя, ходил за тобой хвостом, называл отцом… Мыслить становилось все сложнее, и Латерфольт уже и сам не знал, о каком мальчишке думает – о Дэйне или маленьком Вилеме.

Он соскочил с седла и пошел в глубь рощи сквозь ненавистную вонь. По пути обходил мертвых лошадей и товарищей, ища среди них мальчишку или девушку. Кажется, этот бой закончился ничем: отряд Хвала был разбит, но и у врага осталась лишь горстка несчастных. Однако как Латерфольт ни вглядывался в трупы, которых с каждым шагом становилось все больше, знакомых рваных ран на телах он не видел. Может, Тарра ошибся и Шарка поскакала не сюда? Почему она ничего не сделала, чтобы спасти брата?

Сквозь залпы орудий и треск горящего дерева он услышал слабый стон и бросился вперед, глотая дым, к поляне, усеянной телами Сироток и солдат короны. На первый взгляд здесь не было выживших. Но плач усилился, и Латерфольт заорал:

– Шарка! Где ты?

Если в этой роще остались враги, сейчас он выдал себя с потрохами и стал отличной мишенью. Но это не имело значения.

– Дэйн, Дэйн, Дэйн! – донеслось до него. Латерфольт побежал на стон и наконец нашел ее.

Шарка умудрилась стянуть с себя доспех и осталась в одном белом платье. Даже испачканное в пепле, грязи и крови, оно все равно делало Шарку похожей на призрака на фоне укутанных мглой стволов, особенно теперь, когда она не ходила, а хромала меж телами, припадая к ним, поднимая забрала и снова отходя. Даже в Козьем Граде, даже перед Борбасом Шарка не выглядела так… Из-за уродливой гримасы скорби и отчаяния она походила на старуху Бликсу. Стонущий рот превратился в кривую черную дыру, руки в бессилии царапали грудь. Но глаза не светились белым, и демоны ее не окружали.

Латерфольт похолодел от смутной догадки. Пару дней назад он мечтал, чтобы этот белый огонь в глазницах потух… Теперь он не знал, что делать без него.

– Шарка!

Она отпрянула, не узнав его в дыму, выбросила вперед дрожащие руки и пробормотала слабую угрозу. Но Латерфольт, преодолев сопротивление, прижал ее к себе, словно надеялся, что его доспех разделится и охватит их обоих. Волосы Шарки больше не пахли травами и сладким девичьим потом; когда он по привычке зарылся в них лицом, в нос ударило гарью. Она спалила их, как он свои в Унберке. Локоны, превратившиеся в жженую солому, завершали ее сходство с ведьмой на костре.

– Моя бедная девочка! – бессильно застонал Латерфольт сквозь сомкнутые зубы, чувствуя, как ее тело обмякло в его руках. – Ненавижу их… Его…

– Он послал Дэйна за Хвалом, – Шарке наконец удалось найти слова. – Хроуст сам отдал приказ. Я слышала, я видела!

Латерфольт не ответил, пытаясь быстро осмотреть ее. Вроде не ранена, хотя руки и ноги покрыты ушибами, какие Дар обычно заживлял за мгновения, особенно после Унберка. Но, несмотря на отсутствие увечий, Шарка выглядела так, словно в любую секунду могла потерять сознание или умереть.

«Ты знаешь, что должен сделать. И сделаешь. Сделаешь, черт тебя дери!» – снова услышал он голос Рейнара. Нет, не Рейнар все это время заслуживал смерти!

– Ты отыскала Дэйна?

Шарка молча замотала головой.

– Значит, он жив. Мы найдем его!

– Никто из отряда не выжил. Я видела, как…

Ее слова утонули в плаче. Латерфольт потащил ее за собой, поддерживая, чтобы она не лишилась сознания прямо сейчас, когда вот-вот вернутся враги. Он пытался одновременно следить за происходящим вокруг и соображать, куда увести Шарку. Подальше от поля? Но там огонь! Где-то рядом должны были быть скалы. Может, спрятать Шарку в какой-нибудь пещере, а там… Рука метнулась к набедренной сумке и нащупала внутри свиток. Там он сможет обнести ее Нитью, и никто из этих ублюдков больше никогда ее не найдет. А сам он сделает то, что должен, и вернется.

Призрак надежды опьянял Латерфольта, и он ускорил шаг, уговаривая Шарку поторопиться. Но надежда угасла так же быстро, как появилась, когда его зоркие глаза поймали вдали движение: Редрих не стал медлить и ждать, пока роща догорит полностью. Новый отряд уже продирался сквозь пекло по тому же пути, где нашел свою смерть Хвал.

Латерфольт остановился, заведя Шарку за большой камень и заставив посмотреть на себя. Гримаса муки уже исчезла, но лицо превратилось в пустую маску мертвеца, как лица кьенгаров на Изнанке, как лицо Свортека – череп, обтянутый кожей… Шарка смотрела на него тупо, без обожания, надежды или даже опаски, какая часто бывала на ее лице в последнее время. Латерфольт боролся с собой, боясь, что вопрос снова столкнет ее в бездну отчаяния. Но что ему оставалось? Он коснулся ее щеки со всей нежностью, на какую был способен, самыми кончиками пальцев, оставив на ней капли крови: на его руках не было ни единого живого места.

– Милая, я должен знать. Где Дар?

Шарка раздражающе долго всматривалась в него, будто ища в нем ответ. Затем ее рот скривился в усмешке, которую Латерфольт столько раз видел на устах Рейнара и Морры, но даже представить себе не мог на этом кротком лице.

– Даже сейчас ты думаешь только о нем, да?

Она хрипло то ли закашлялась, то ли захихикала, не сводя с Латерфольта пустого взгляда.

– Нет! – Он с трудом поборол желание встряхнуть ее. – Мне плевать на Дар, я никогда его не хотел!

Наверное, легче было бы уговорить Хроуста заключить с Редрихом мир, чем заставить ее поверить после всего, что он сделал.

– Просто сейчас это наш единственный путь к спасению! Они снова нападут, и я должен вывести тебя отсюда. А у меня … – Он показал ей распухшее запястье и синеющие пальцы. – Я недолго продержусь. Помоги мне! Иначе мы сдохнем здесь, и я не…

– Дара больше нет. Я отдала его Дэйну.

К горлу подступила тошнота.

– Дар переходит с кровью. Ты же догадался, да? Морра точно догадалась. Сказала, что и ты понял. Я отдала Дэйну склянку со своей кровью и велела забрать Дар, если он будет в опасности.

– Он так и сделал? Он стал кьенгаром?

– Не знаю. Я не видела демонов и ран от них на солдатах… Но у меня его больше нет. Я отдала все Дары, что у меня были.

Латерфольт закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь хоть немного успокоить дыхание и сердце, каждый удар которого натыкался на шип ужаса. Потом он принялся лихорадочно осматриваться, надеясь, что вот теперь-то Дэйн возникнет из ниоткуда, уже кьенгар или с Даром. Сейчас или никогда…

– Прости меня! – Шарка снова оказалась в его объятиях – уже без усмешки, снова в слезах. – Я хотела защитить его. Я такая дура! Надо было сделать его кьенгаром сразу же, но я надеялась, что до этого не дойдет. Не хотела Дэйну такой судьбы, ты же сам видел! Даже Свортек…

– Милая, ты все сделала правильно. Я поступил бы так же, – соврал Латерфольт.

Он снова поднял ее на ноги, заглянул в лицо и заставил себя улыбнуться. Вряд ли улыбка вышла красивой, но Шарка перестала плакать, впервые за долгое время увидев прежнего Латерфольта, еще способного смеяться и воодушевлять. Того Латерфольта, в которого она целую вечность назад влюбилась в пустошах Галласа.

– Я найду Дэйна, – твердо сказал он. – Но сначала спрячу тебя.

Стоило им сойти с места, как грохот шагов, голосов и доспехов стал нарастать. Стрелки с арбалетами ступали меж трупами, вглядываясь в огненную мглу. Латерфольту, проведшему всю жизнь в лесах, скрыться от них не составило бы труда, но в доспехе, без лука и с полубезумной Шаркой любой неосторожный шаг мог стать последним. Они перебегали от камня к камню, прятались в дыму, который становился все плотнее, раздирая легкие и глотку. Вдалеке, за деревьями, уже виднелись скалы. Еще немного…

Перебегая к очередному валуну, Шарка споткнулась, упала на колени и не сдержала стона. Латерфольт скорее почувствовал, нежели увидел, как арбалетчики развернулись к ним. Он выскочил из-за камня, поднял Шарку и поволок за собой. Прямо над головами просвистели стрелы.

– Туда! – скомандовал голос, и пятеро мечников выступили вперед, пока стрелки перезаряжали арбалеты.

Рукоять сабли будто сама собой легла в его руку.

– Латерф, нет! – Шарка вцепилась в него. – Их больше, ты погибнешь!

– Беги. Я отвлеку их.

– Нет!

Но он уже выступил вперед – и тут же был вынужден уворачиваться от стрел в диковинном танце. Первого мечника он подпустил как можно ближе, чтобы спина врага прикрывала его от стрел. В этой схватке нужна была вся его ловкость. Ветер свистел в ушах, перекрывая шум и голоса противников. Он не успевал думать, что делает: руки и ноги двигались сами собой.

Перерубив колено первому мечнику, Латерфольт бросился ко второму, ударил в живот; кольчуга сдержала удар, но клинок все же сломал солдату несколько ребер, и тот заорал, брызжа слюной Латерфольту в лицо. Тот, едва не теряя сознание от боли, схватил его уцелевшими пальцами левой руки за воротник, накидывая на себя как щит, в который секундой позже впились стрелы. Отбросив уже ненужное тело, он отступил обратно за камень – и увидел Шарку на том же месте, где ее оставил.

– Я же сказал, беги!

– Я тебя не брошу!

Налетел третий мечник. Латерфольт успел блокировать удар, но на ногах не устоял и завалился на спину рядом с Шаркой. Солдат снова занес меч, но Латерфольт выбросил вперед ногу и нанес ему сокрушительный удар в пах. Пока тот выл, Латерфольт успел вскочить и рассечь ему лицо надвое.

– Я не смогу долго, Шарка! Беги же!

А мечники и арбалетчики все наступали. Их было не много, но достаточно, чтобы одолеть раненого хинна и безоружную девчонку. Левая кисть окончательно предала его. И снова никаких предсмертных картин – лишь боль и вкус крови…

Воздух разорвал пронзительный вопль. Латерфольту показалось, что кричит Шарка или кто-то из умирающих, но тут же он сообразил, что человек так кричать не способен. Вой, похожий одновременно на львиный рык и орлиный клекот, доносился от крон деревьев. Арбатетчики, забыв о своей мишени, подняли головы и тупо уставились вверх, откуда опускался вихрь, ломая сухие ветки.

– Дэйн? – прошептал Латерфольт, не решаясь поднять голову, чтобы не упустить из виду врага.

Что-то огромное и тяжелое, вдвое больше любой лошади, рухнуло прямо на арбалетчиков, сминая их тела. Нет, не Дар… Вопль перешел в рычание. Мощные крылья сбивали с ног тех, кто пытался убежать, бросая оружие. Загнутые когти рвали одетую в кольчуги плоть, будто тряпки. Совсем как на стене Козьего Града.

Грифону понадобилась всего пара минут, чтобы разделаться с авангардом и обратить в бегство остальных. Со спины его соскочил человек и бросился к Латерфольту, спотыкаясь о трупы. Егермейстер никогда не испытывал такого ужаса и злости, смешанных с неистовым облегчением, словно с сердца свалился тяжелый груз. Но в следующий миг, когда Рейнар встал перед ним, Латерфольт перехватил рукоять сабли, готовясь вступить в очередную схватку. Уже точно последнюю…

– Латерф, опусти саблю, – невнятно проговорил Рейнар. Сам он был безоружен и даже стянул с себя кольчугу, чтобы не отягощать грифона. Его камзол и руки были залиты кровью, но на ногах он держался твердо. – Я не буду с тобой драться!

– Почему, Рейн? – Латерфольт вдруг ощутил, что его душит безумный хохот. – Почему ты все никак не сдохнешь?

– Я пытаюсь тебя спасти!

– Видимо, судьба хочет, чтобы тебя прикончил я, и никто другой.

– Заткнись! Из-за тебя Фубар чуть не погиб! – закричал Рейнар и махнул рукой в сторону зверя. Латерфольт рассмотрел обмякшего в седле Фубара – тот был без сознания, и лишь ремни на ногах и пояснице удерживали его на спине грифона. Из его груди торчали обломанные древки стрел. – Из-за твоего упрямства мы все сдохнем! Я тебе не враг!

Латерфольт все еще смеялся: кровь кипела в жилах после боя, а появление Рейнара заставило его усомниться в собственном рассудке.

– Где Шарка? – спросил Рейнар, заглядывая ему за спину. Должно быть, она успела отползти дальше за камень, откуда ее не было видно.

– Тебе не все равно? Шарка тебе больше не нужна. Дара у нее нет.

– Что ты несешь? Это ты забрал его?

– А разве похоже? Нет, она отдала его Дэйну. А Хроуст послал Дэйна на смерть.

Он не сумел удержать новый приступ хохота и согнулся пополам, ловя ртом воздух.

– Ладно, – голос Рейнара звучал словно издалека. – Тогда я просто заберу ее. Где она?

– Рейн, я же сказал, Дар теперь не получишь ни ты, ни кто-либо другой! Ха-ха-ха! Боги, почему ты снова…

Его прервал удар. Рейнар схватил его, выбил саблю из рук, швырнул спиной на камень и крепко прижал, обездвижив, как щенка.

– Очнись! Скоро здесь будут войска Хроуста и Редриха. Ты один ее отсюда не вытащишь!

– А будь ты на моем месте, что бы ты сделал? Доверился бы человеку, который столько раз тебя предал?

– Я сделал бы что угодно, чтобы спасти тех, кого люблю.

Он отстранился, и Латерфольт осел на колени. Перед глазами мелькнуло грязно-белое пятно: это Шарка выбежала из-за камня и встала между ним и герцогом, нацелив ему в грудь отнятый у трупа меч.

– Не трогай его!

– Я и не собирался! – прорычал Рейнар. – Я лишь хочу спасти хоть кого-то из вас!

– Поклянись как кьенгар, – перебил Латерфольт. – Поклянись, что увезешь отсюда Шарку и не причинишь ей вреда. Ты сам видел, что ждет кьенгара, нарушившего обещание. Поклянись!

– Я клянусь тебе, Латерфольт, сын Хроуста, как кьенгар.

Карие и черные глаза смотрели друг на друга долго, пока черные не заслезились. Слова, какие стоило бы сказать, теснились на языке, их было слишком много, поэтому Латерфольт молчал. Друг, враг, убийца его людей и Тальды, товарищ, король, кто еще? Человек, обещавший ему свою голову. Человек, уже дважды спасший его, рискуя всем. Не похожий на него ни в чем, но идущий тем же путем, след в след…

«Пошел ты к черту, Рейнар!»

Словно почувствовав, тот отошел, и Латерфольт остался наедине с Шаркой. Но вынести ее взгляд – неожиданно нежный, словно не было вокруг ни врагов, ни пожара, словно, заставив себя забыть о брате, она обратила к нему всю свою любовь, – оказалось еще сложнее.

«Очаровать деревенскую шлюху, которая достойного мужа в глаза не видала? Да мне и дня на это многовато, братцы! Кто-нибудь хочет поспорить на тысячу золотых?»

«Это только для Сироток, ты же знаешь. Для нашей великой победы раз и навсегда! Или ты подумала, что я правда в нее влюблен? Какая ты глупышка!»

«Ян, дело в шляпе. Как ты мог сомневаться во мне? Шарка потащится за мной на край света…»

Слезы брызнули из глаз, из горла вырвался хриплый стон, когда Латерфольт схватил ее грязные руки. Шарка поддалась ему, как всегда поддавалась, позволила крепко прижать к себе, как всегда позволяла.

– Прости меня! – рыдал он. – Прости за все, что я сделал с тобой! Мне нет прощения! Ничтожество…

– Латерф, не говори так…

– Но я… Шарка… Это было правдой там! И теперь!

Он вспомнил, как выволок ее подальше от Хроуста в сад, который, как сейчас, вскоре заволокло дымом, как в тот день положил руку ей на живот – и снова сотрясся в рыданиях. Сквозь плач, за который не было стыдно, он пытался пробормотать, что не всегда обманывал, а с Унберка не врал совсем; но чем явственнее он чувствовал под рукой твердую округлость ее живота, тем сильнее его пронзала судорога. Шарка прильнула к нему губами, раскрыла его рот. Соленая от крови слюна и слезы смешались. Латерфольт жадно целовал ее, пока Шарка не отстранилась, шепча:

– Я не брошу тебя.

– Нет!

Он наконец пришел в себя, поднялся и отвел ее к Рейнару. Чувствовал, что, посмотри он на Шарку чуть дольше, решимость его покинет. Герцог усадил девушку в свободное седло перед Фубаром и принялся закреплять ремни, пока Шарка твердила:

– Латерф! Прошу, иди за нами!

– Я найду тебя, обещаю, – сказал он. Рейнар, справившись с ремнями, поднял на него глаза. – И Дэйна найду, и… сделаю то, что нужно.

Рейнар медленно кивнул, не сводя с него взгляда:

– Я тоже сделаю то, что нужно. Я поклялся тебе.

Для него самого места в седле уже не оставалось, и Рейнару пришлось сесть грифону на шею и вцепиться в гриву. Рыча от натуги, зверь взмахнул крыльями, набирая в них воздух. Лишь когда он тяжело оторвался от земли, Латерфольт заставил себя бросить последний взгляд на Шарку – единственную, кто никогда его не предавала и спасала от врагов и от себя. Даже поняв о нем все, она не отступила, но не потому, что была наивной дурочкой, как он считал, а потому, что рассмотрела за лихим егермейстером того, кого он сам ненавидел и боялся как огня, – Вилема. Рассмотрела, пожалела и полюбила, как никто его никогда не любил.

Грифон исчез за кронами.

Подмога от Хроуста не заставила себя ждать. На сей раз вместо бесполезных всадников он послал пехоту и стрелков, лишний раз подтвердив тем самым догадки егермейстера.

– Принц Сироток! – воодушевленно закричали они, рассмотрев Латерфольта в дыму.

– Мы думали, ты сдох! – Кирш выступил вперед: командовать отрядом доверили ему. Он скривился, словно его раздосадовало, что егермейстер еще жив. – Живо к Хроусту, он ищет тебя! Твои узкоглазые без тебя все просрали, Хроуст увел их в резерв, от них уже никакого толка! Где Рейнар? Какого хрена ты тут делал?

– Я преследовал Рейнара. Ты же понял, что случилось, да? Я говорил столько раз…

– Он был твоим дружком все это время. И ты ничего не заподозрил!

Из рощи донесся душераздирающий крик. Латерфольт и Кирш обернулись туда, на миг забыв друг о друге. Крик пробирал до самых костей. Видимо, битва за рощу уже началась. Вот только Латерфольт неожиданно уловил в вопле знакомую ноту и уставился на Кирша, пытаясь понять, расслышал ли он ее тоже. Нет, кажется, Кирш не узнал голос. Пользуясь случаем, Латерфольт толкнул его в плечо:

– Я сам отвечу за это перед гетманом, а ты – иди к своим людям!

– Не жди, что он простит тебя на этот раз! Битва полетела ко всем чертям из-за тебя и твоего голубка Рейнара. Ты ответишь за это головой!

Латерфольт с трудом сдержал желание наброситься на Кирша с саблей наголо, но тот уже поспешил за своими людьми. Егермейстер долго следил за его длинной спиной, растворяющейся во мгле. Значит, он не узнал. Значит…

Он повернул голову к заграждениям и баррикадам, под которыми бушевала битва. Так близко Редриху еще не удавалось подобраться: еще немного, и рыцари дойдут до самых вагенбургов… Долг звал Латерфольта туда, к людям, которые клялись в верности ему и его названному отцу. Но крик повторился, и сомнений уже не осталось. Латерфольт снова вбежал в проклятую рощу и двинулся в сторону скал, куда так и не довел Шарку.

У подножия валунов он уже видел мечущиеся спины: один мужчина раздевал сопротивлявшегося пленника, второй помогал, обрывая крики ударами. Это были Сиротки – новички, присоединившиеся к Хроусту совсем недавно, судя по убогой одежде и ветхому оружию, которое они скинули в траву неподалеку.

Латерфольту не нужны были обе руки, чтобы расправиться с ними, особенно сейчас, когда оба наслаждались маленькой победой. Егермейстер неслышно подобрался сзади; крик жертвы заглушал звяканье пластин на его доспехе. Сиротка, пытавшийся стянуть с пленника штаны, даже не успел понять, что произошло, когда сабля прошла сквозь его спину и выросла из живота. Второй обернулся, и недоумение так и застыло на его рыхлом озадаченном лице, в которое Латерфольт вонзил кинжал. Пленник, собрав последние силы, выполз из-под трупа и принялся стыдливо натягивать штаны обратно на бедра. Бледное лицо покрывали синяки и грязь, так что Латерфольт не сразу его узнал. Неужели он ошибся? Но, кое-как прикрыв срам, пленник поднял голову, и на егермейстера сверкнули сапфировые глаза.

Не ошибся!

– Что ты здесь делаешь? – крикнул он, пока Морра пыталась выпрямиться. Она покачнулась, он поймал ее в падении. Морра мелко дрожала, и ей потребовалось немало времени, чтобы ответить:

– Я следила за битвой. Увидела, что Шарка кинулась в бой, и помчалась за ней… Где она?

– Рейн забрал ее на грифоне.

Латерфольт усадил Морру на землю. Та в недоумении уставилась на него, на миг забыв о боли и унижении. Латерфольт сердито тряхнул головой:

– Я больше ничего не мог сделать!

– Потому что Дара у нее теперь нет, так?

Латерфольт промолчал.

– Не отвечай, я и без того знаю.

Морра говорила сквозь дрожь, и Латерфольт невольно восхитился ее стойкостью. Избитая и едва не изнасилованная, она умудрялась сохранять хладнокровие, словно переживала подобное не впервые. А может, так оно и было… Не всегда она была баронессой под крылом самого могущественного человека Бракадии. Рейнар рассказывал, что большую часть жизни Морра провела среди таких же, как те, чьи трупы остывали рядом.

– Поэтому я и кинулась за ней. Хотела защитить. Ты бы не защитил…

– Я защитил. Шарке больше ничего не грозит. Рейнар поклялся мне как кьенгар.

Взгляд Морры метнулся к скалам, затем к Латерфольту. Она взяла его за руку и прошептала:

– Латерф, я могу тебе верить? На чьей ты стороне?

Если бы он сам мог ответить себе на этот вопрос! Он сухо засмеялся:

– Почем я знаю? Хроуст – мой названый отец – кинул в пекло мою невесту и ее малого брата. Рейнар предал меня, я приказал казнить его людей, но он спас меня дважды. Ты хотела лишь свой проклятый Дар, но вернулась сюда, чтобы спасти Шарку. О каких сторонах ты говоришь?

Морра усмехнулась и нетвердо поднялась на ноги, увлекая его к расселине в скалах, скрытой за сухим кустарником. Латерфольт помедлил: когда это затеи Морры заканчивались для него чем-то хорошим? – но все же раздвинул колючие ветки. Тут же, ахнув, он бросился к маленькому неподвижному тельцу, лежавшему на земле.

– Дэйн!

Морра уже стащила с мальчишки латы и шлем. Латерфольт склонился к груди Дэйна и услышал слабое биение сердца. Снова удушающее облегчение, смешанное с ужасом и ненавистью, захватило его в тиски, когда он рассмотрел мальчика поближе. Лиловый синяк расползся по половине лица, опухший глаз превратился в щелку и уже, наверное, никогда не откроется. Должно быть, его ударили по голове мечом или булавой, и только шлем – подарок самого Латерфольта – спас от худшего.

«Подари мальчишке лучший доспех, какой могут выковать твои люди! – прогремел в голове голос Хроуста. – Пусть не только Шарка, но и он станет символом освобождения для тех, чьи жизни Редрих безжалостно бросал в пламя, – как случилось и с твоей семьей».

– Я искала Шарку, но нашла его, – говорила тем временем Морра. – Оттащила сюда, сняла доспехи, а потом явились те двое…

– Молодец.

Но, не сделай она этого, Шарка нашла бы Дэйна первой. Хотя бы узнала, что он жив… Если бы они чуть подождали, то нашли бы и Морру, и Дэйна, а потом появился бы и Рейнар. Они убежали бы отсюда вместе. Но, похоже, сегодня все принимали наихудшие решения.

– Он выкарабкается, он сильный, – пробормотал Латерфольт.

Длинные ресницы на уцелевшем глазу затрепетали, руки дернулись, словно голос егермейстера вдохнул в Дэйна жизнь. Притихшие Латерфольт и Морра с замиранием сердца наблюдали, как мальчик приходит в себя, немо морщась от боли. При виде Морры он вздрогнул и попытался отползти. Латерфольт придержал его:

– Тихо-тихо, ты среди своих!

Но Дэйн отползал и от него тоже, скалясь, как звереныш. Его рука судорожно ощупала нагрудный карман и сжала сквозь ткань какой-то маленький предмет. Действительно, на что надеялся Латерфольт, сын человека, который отправил Дэйна на смерть?

– Дэйн, братец! Мы больше не с ними. Шарка цела и невредима, я отослал ее с Рейнаром. Прошу…

Он мягко разжал пальцы Дэйна и выудил из кармана маленькую скляночку – его собственную, в которой он держал масло для тетивы. Сейчас она была заполнена кровью. Дэйн показал ему что-то руками.

– Я знаю, – ответил егермейстер, перекатывая в ладони то, за чем все они охотились эти долгие месяцы, то, что привело их сюда. Густая кровь оставляла на стенках рваные разводы, похожие на гривы демонов.

Он протянул Дар обратно Дэйну:

– Выпей сейчас же! Ты должен был сразу это сделать!

«Нет, ты!» – показал Дэйн, мотая головой. От каждого движения боль у него должна была становиться все сильнее, но мальчик держался стойко и все показывал: «Нет. Ты. Нет. Ты. Нет…»

– Латерф, он же десятилетний мальчишка! – вскричала Морра. – Они никогда не оставят его в покое. Просто представь себе, что…

– Оставят! Он сможет защитить себя!

– Это проклятье, а не защита! Ты же видел!

Он и сам это прекрасно понимал. Шарка не хотела Дэйну такой судьбы. Но что остается делать? «Нет, ты», – упрямо повторял Дэйн, а Морра тем временем приближалась к Латерфольту. Егермейстер прижал Дар к груди:

– Думаешь, я отдам его тебе лишь потому, что ты дочь Свортека и внучка Бликсы? Ошибаешься!

– Я не дочь Свортека. И нет, я не хочу Дар. Хотела бы – уже бы забрала.

– Что? Разве не он держал тебя здесь все это время?

– Забери себе и… исправь все это! Я не смогу. Свортек мне этого не доверил.

Он пялился на губы Морры, решив, что эти слова ему мерещатся. Но нет, она говорила всерьез, без издевки.

– Останови Хроуста, а потом и Редриха. Вместе с Рейнаром. Наши желания тут уже ни при чем.

Умолкнув, Морра свесила голову себе на грудь, словно боролась с желанием взять свои слова обратно, передумать, из последних сил накинуться на Латерфольта и отнять то, ради чего столько страдала среди врагов.

«Поскорее бы это все закончилось…»

– Я спрячу его и верну Шарке, а ты – возьми это. И убирайтесь отсюда!

Латерфольт уже и сам не понимал, что говорит. Он спрятал склянку в сумку, достал толстый свиток и протянул Морре. Та развернула его, пробежала взглядом по замысловатым глифам и удивленно уставилась на Латерфольта, не веря своим глазам. Но он уже оттер кинжал от чужой крови и полоснул себя по ладони бесполезной левой руки.

– Как это делается?

Морра молча открыла рот. Латерфольт сжал кулак и поднес к ее лицу. Капли крови сорвались на ее губы.

– Передаю тебе Нить Завесы, Морра, баронесса, как тебя там, – прошептал Латерфольт. – А теперь я найду вам лошадь и…

Он обернулся, чтобы указать на рощу, и встретился взглядом с сидящим на коне Киршем.

Латерфольт не успел понять, как сильно ранил Кирша, когда метнул в него кинжал с такого расстояния. Но сейчас тот, хоть и пошатывался в седле, все же был жив. Что он успел услышать? О чем донесет Хроусту? Латерфольт потерял драгоценные секунды, пока следил, как Морра и Дэйн, оба медлительные из-за своих ран, скрываются в скалах. А роща уже кишела Сиротками; он слышал срывающийся на визг голос Кирша:

– Схватить Латерфольта! Он предал нас! Отведите его к гетману!

Не было ни лука, чтобы отстреляться от собственных людей, ни сабли, которую он оставил в туше насильника; топот становился все громче, все ближе. За спиной были скалы, в которых он не мог спрятаться, чтобы не привести Сироток к Морре и Дэйну. Впереди – пустое поле… Латерфольт бросился в рощу, глотнул дыма, едва справился с тошнотой. Дым помогал ему, но надолго его завесы не хватит. Затем он увидел на краю рощи брошенную лошадь. Хоть немного удачи в этот черный день!

Егермейстер сам не понял, как добежал до лошади, как вскочил в седло, однорукий, почти лишившийся чувств. Он погнал ее к полю, а за ним гнались люди – его люди! Хотя кого теперь считать своими? Все целились в него из арбалетов и луков. Солдаты, которые еще утром кричали ему «Здар, Принц Сироток!», выбрасывая в воздух руки с воображаемым сердцем, теперь охотились за его головой.

Ему не удалось доскакать до поля: за очередным залпом грянуло оглушительное ржание лошади, которой стрелы пробили круп. Он спрыгнул с седла. Здоровая рука метнулась к сумке, бесконечно долго нашаривая в ней склянку, пока он пытался отбежать как можно дальше.

Они слишком близко, пусть их немного. Они знают, что далеко ему не убежать. Они могли бы уже его расстрелять, но не торопятся с этим. «Я нужен Хроусту живым», – понял Латерфольт, вынимая склянку и выдирая из нее пробку зубами.

«Забавно: я единственный не хотел Дара – но забираю его…»

Правая рука вдруг разжалась, выронив склянку в траву. Латерфольт удивленно уставился на стрелу, насквозь проткнувшую ладонь. Боль пришла с запозданием, когда вторая стрела уже пробила ему бедро, а третья – голень. Он рухнул в траву, но, падая, заметил у своих ног склянку, из которой не успел вылиться Дар. «Давай же! – уговаривал он себя. – Один маленький пинок, и с Даром покончено навсегда. Один лишь…»

Все утонуло в боли.

«Ничтожество!»

Тяжелый сапог опустился на его лодыжку. Кирш, сам бледный и дрожащий от раны в боку, поднял склянку, заткнул ее пальцем и прижал к груди, а затем наступил на ногу Латерфольта всем весом.

– Пиздоглазый уебок! – услышал Латерфольт сквозь собственный вой и хруст ломающихся костей.

Такеш набрал высоту, и горящее поле Лучин осталось далеко внизу. Рейнар из последних сил сжимал бедрами рычащего от натуги зверя, выворачивая шею, чтобы не терять из виду Шарку и Фубара, который раскачивался в седле, не подавая признаков жизни. Перед его глазами раз за разом повторялась одна и та же картина, словно он так и остался там, внизу, на поле проигранной битвы.

– …Нет, нет, ты здесь не умрешь, даже не думай, – шептал Рейнар, оттаскивая Фубара с поля. Слишком близко к Сироткам и к вагенбургам, за которыми отстреливался Петлич и его стрелки! Но утыканное стрелами тело в его руках снова зашлось кашлем, и Рейнар, плюнув на опасения, уложил его на землю за обломками телеги.

«Совсем скоро Хроуст бросится искать своего Истинного Короля, – думал он. – Скорее всего, хинны уже донесли ему, что произошло».

– Рейнар, – слабеющая рука вцепилась в кольчужный воротник и притянула герцога к себе. Дыхание Фубара отдавало смертельной горечью. – Спасайся. Я не…

– Заткнись! – прорычал Рейнар. – Я привел тебя сюда, я тебя и вытащу!

– Просто послушай, что я скажу. Хватит, Рейн, ты же и сам знаешь…

Слова умирающего сливались в поток бреда, пока Рейнар неуклюжими пальцами пытался стянуть с друга хауберк.

– Рейн, болван! Ему там не место, потому что это твое место… Я пойду за тобой хоть на край света, чтобы ты его занял…

– Пойдешь, если заткнешься! – Рейнар схватился за первую стрелу, торчавшую у самого горла, и обломил древко.

Фубар захрипел, но боль не согнала улыбки. Все, что у него было, даже лицо, которое он сам себе искалечил, он принес в жертву Рейнару. Так было всегда, с самого детства. Фубар прикрывал все его шалости; Фубар брал на себя его вину; Фубар единственный не стыдил его за Морру; Фубар выносил его бесчувственное тело из курилен, притом что сам никогда не курил…

– Фубар! – Рейнар шлепнул его по щеке кончиками пальцев, когда синие глаза начали закатываться под веки. – Фубар, мать твою! Будь со мной! Смотри на меня!

И тот снова послушался, из последних сил цепляясь взглядом за Рейнара:

– Я всегда тебя ждал, мой король.

Рука Фубара дрогнула, поднялась, но так и не добралась, как хотела, до щеки Рейнара. Он схватил ее сам и прижал к губам, а затем распрямился и закричал протяжно и страшно, срываясь на хрип. Он не хотел этого делать: у Сироток был слишком много стрелков, которые могли легко превратить Такеша в подушку для игл. Но выбора не было, и спустя целую вечность зверь опустился рядом, уже снаряженный, не кормленный блазнивкой, готовый исполнить любой приказ своего всадника. Со стороны Сироток послышались крики, и стрелки Петлича завертели головами, ожидая команд. Рейнар взвалил Фубара на седло, ломая цепляющиеся за сбрую стрелы. На ремни не было времени, и весь полет до рощи он держал Фубара разрывающейся от боли рукой, пока другой цеплялся за гриву Такеша.

– Фубар, смотри на меня! – кричал он, сжимая бока грифона изо всех сил. – Ты не умрешь здесь! Я приказываю тебе, смотри на меня!

…Рейнара подбросило, и он едва не сорвался с шеи грифона. Такеш начал снижаться: Лучины остались далеко позади, а у зверя, который нес девушку и двух мужчин, силы были на исходе.

– Еще немного! – крикнул Рейнар, но друг не откликнулся. – Еще немного, и мы…

«Что – мы? У Шарки больше нет Даров. Ты один, никто тебе не поможет. Все они погибнут из-за тебя: Шарка, Фубар, Латерфольт…»

Не успели лапы грифона коснуться земли, как Рейнар спрыгнул с него и кинулся к Фубару.

«Ты здесь не сдохнешь», – прошептал ему на ухо голос то ли Рейнара, то ли Шарки. Латерфольт поднял голову и открыл глаза.

Он не увидел ничего, кроме облаков, пронзенных оранжевыми лучами, как стрелами. Но затем голова свесилась на обессилевшей шее, и Латерфольту открылось то самое проклятое поле в низине, теперь уже тихое, черное от пепла и трупов, слабо шевелящееся, как потревоженное существо.

Должно быть, его опоили какой-то дрянью. Боль возвращалась, но притупленная, разлитая по всему телу, а не только по сломанным и пробитым стрелами ноге и рукам. Доспехи с него сняли, стрелы вытащили, даже перевязали раны, чтобы он не истек кровью, и привязали к стволу яблони стоя, так, что носки едва касались земли. Веревки больно сдавливали грудь и живот, норовя придушить, как только он начнет бороться.

Но он был хотя бы жив – непонятно, правда, зачем. Стрелок, который больше никогда не выстрелит из лука; всадник, которому не взобраться на лошадь; командир, подстреленный собственными людьми.

Жених, отдавший невесту врагу – хотя врагу ли?

Сын, предавший отца…

Ян Хроуст стоял неподалеку, глядя вперед, туда, где дожидалась его судьба – Хасгут. Латерфольту были видны правая половина лица и глаз, прикрытый повязкой; левый глаз, ослепший утром, был скрыт за острым носом гетмана. Но судя по тому, что Хроуст не обернулся на просыпающегося Латерфольта, он все еще не видел ни его, ни Хасгута, ни этого неба. Ничего, кроме призрака своей победы.

– Ян, – прохрипел Латерфольт, – мы проиграли?

Ус Хроуста дернулся в усмешке, но головы гетман не повернул.

– Нет, Вилем. Мы победили.

Латерфольт растерянно уставился на поле. Мутная пелена уже спала с глаз, и он рассмотрел, что разбросанные по полю трупы одеты в латы, каких у Сироток никогда не было, а между ними ходят люди Хроуста, подбирая оружие и добивая раненых.

– Я не потерпел ни одного поражения, – произнес Хроуст, – и даже сегодня боги пожелали в очередной раз показать, что они на моей стороне.

«Если он все еще не убил меня, значит, есть шанс…» Думать было сложно: дурман бродил в крови. Но егермейстер собрался и небрежно фыркнул:

– Боги и я, принесший тебе Дар, хе-хе!

Хроуст коротко рассмеялся, словно услышал удачную шутку.

– Да. Эта победа добыта и твоими руками тоже. Хотя ты изо всех сил пытался ее не допустить.

– Не понимаю тебя…

– Кирш пересказал мне твой разговор с Моррой. Он слышал все до последнего слова, в том числе твое обещание забрать Дар себе.

– Кирш, который предал тебя в Козьем Граде и всегда метил на мое место? Его слова не стоят и ломаного гроша! – Латерфольт напрягал последние силы, чтобы его голос не дрожал, как у мальчишки, готовящегося заплакать. – Конечно, я наговорил Морре чепухи, чтобы она от меня отстала. Иначе…

– Иначе – что? Ты, величайший воин Бракадии, не сумел бы справиться с женщиной и немым мальчишкой? Впрочем, ты и вправду не сумел, Вилем.

Гетман все еще не смотрел на пленника, словно разговаривал сам с собой, как это делают старые люди. Наверное, и хорошо, что не смотрел и не видел, как Латерфольт извивается в веревках, пытаясь нащупать в них слабое место. Его левая лодыжка распухла, ей было тесно в сапоге, и он чувствовал, как клинок второго метательного ножа царапает ему кожу.

«Сделаешь, черт тебя дери!»

Но даже если он дотянется до ножа и разрежет путы, Хроуст стоит слишком далеко, чтобы добраться до него со сломанной ногой…

– Ян, отпусти меня! – торопливо сказал Латерфольт, пропуская распухшую руку под веревками, чтобы достать до сапога. – Не знаю, что тебе там наговорил Кирш. Я сделал все, чтобы принести тебе Дар. У меня и в мыслях не было…

– Ты бросил своих людей ради девчонки. Поставил ее жизнь выше жизней тех, с кем шел бок о бок шестнадцать лет! Я подобрал щенка, но он вырос диким лисом.

– Я лишь следовал за Даром, чтобы принести его тебе, клянусь…

– Ты никогда не держал своих клятв, но в итоге сделал то, что от тебя требовалось. За это я тебя благодарю. Но за все остальное…

– Это какая-то глупость! – Рука, ползя к сапогу, сдирала кожу о кору, но нож был уже совсем близко. – Иди сюда! Отпусти меня, нас ждет Хасгут!

– Можешь быть спокоен. Твоя девчонка мне больше не нужна. Все случилось, как ты и хотел.

– Ян, просто послу…

Латерфольт умолк: земля под ногами Хроуста вдруг почернела под неплотным рваным дымом. Струйки мрака стекались к гетману, обвивались вокруг него и сбивались в комья мрака, вытягиваясь вверх к темнеющему небу. В воцарившейся тишине Латерфольт наблюдал, как тени поднимаются с четверенек, выпрямляясь и превращаясь в сумрачных великанов, чуть ли не вдвое выше самого Хроуста. Под слабым ветром у них проступили лица – нечеткие, но достаточно очерченные, чтобы Латерфольт их узнал. Тут были Дан Рогач в знаменитом рогатом шлеме, Катаржина, жена гетмана и воительница, Ярж и Валкор, сыновья Хроуста, Жовнер, Ройтер и Хвал, павшие сегодня. Кажется, даже сам Тартин Хойя… И еще один, стройный и тонкий…

– Я вижу тебя насквозь, Вилем.

– Ничего ты не видишь!

Крик, который Латерфольт так старательно удерживал в груди все это время, вырвался наружу, когда он рассмотрел последнюю фигуру. Он забился в веревках, чувствуя, как возвращается боль, ощущая каждый осколок кости в ноге. Врать после увиденного он уже не мог. К черту ложь! Хроуст оставил его в живых не ради извинений и клятв в верности, которые Латерфольт и сам не произнесет никогда.

– Ты не видишь, потому что ты слеп! Ты ослеплен своей ненавистью и местью, Ян Хроуст!

Гетман наконец обернулся. Его левый глаз, яркий, как прежде, больше не скрывала мутная пленка. Взгляд – точный, острый, совсем не как у слепого, – впился в Латерфольта. Демоны Хроуста вслед за хозяином повернули головы к его названному сыну.

Латерфольт изо всех сил старался не смотреть на демона по правую руку гетмана – при виде его перехватывало горло. «Смотри только на Хроуста, приближающегося, как ты и хотел, окруженного новым воинством, которое уже принесло ему победу…» В его единственном глазу мерцали знакомые белесые искры; со скрюченных пальцев срывались в траву огненные языки. Дар так и рвался из гетмана, как будто в этом теле ему было тесно; от слабого упрямого старика не осталось ничего, кроме смутно знакомых черт да знаменитой булавы в правой руке.

Латерфольт заговорил со всей силой, на какую был способен. Демон по правую руку его больше не пугал. Если не сейчас – то уже никогда!

– Ты говоришь, я оставил своих людей ради Шарки. Ты говоришь, Редрих бросает своих людей в пекло! А скольких своих детей бросил ты за эти тридцать лет? Разве тебя когда-нибудь останавливали их страдания? Ты потерял армию, но тебе плевать: теперь у тебя есть новое воинство, и ты не успокоишься, пока не превратишь страну в пепелище! Ты слепец! Убийца! Не за тем человеком я шел!

– Ты шел за тем, кого называл отцом и кому обязан был служить верой и правдой.

– Мой отец давно мертв!

Надо было послушать Свортека, которому он клялся, что не поведет Хроуста в войну. Или даже проклятого предателя Рейнара… Многое надо было. Но всего этого Латерфольт уже не произнес: Хроуст остановился перед ним, изучая, словно впервые; ни единое слово Латерфольта его не тронуло, не дрогнула в лице ни одна мышца.

– Ты прав. Я верил в тебя. Я любил тебя, как отца, – прошептал Латерфольт, пока тень – быстрая, длинноволосая, с гордой спиной – не повернулась к нему боком, держа в вытянутой руке сотканный из мрака лук. Остальные демоны последовали ее примеру, и стрелы задрожали на сумрачных тетивах.

– А я любил тебя, – ответил Хроуст, – но ты так и не стал мне сыном. Это был твой собственный выбор, Вилем.

Латерфольт рассмеялся – сначала сипло, едва слышно, но смех креп и усиливался, заставляя веревки глубже впиваться в тело. Он хохотал в лицо Хроусту, наслаждаясь его мрачным замешательством, наслаждаясь болью, сжимающей в острых когтях его плоть, наслаждаясь всем, что еще мог ощутить, увидеть и услышать. Он не мог насытиться смехом, некогда – целую жизнь назад – вселявшим надежду даже в самых отчаявшихся. Латерфольт смеялся искренне, как некогда в лесах, в разрушенном городе у моря, в военных лагерях и у костров варварского народа, частью которого он так и не стал, потому что пошел за своим бракадийским кумиром и больше ничего вокруг не видел.

Сейчас, когда времени совсем не осталось, он пытался насладиться миром вокруг, а не ненавистью. Вот красное облако над головой Хроуста, похожее не то на лиса, не то на дракона; яблоня – конечно, что же еще? – как в тот самый день. Слабый треск призрачных тетив – такой привычный, простой, любимый звук, – ветер, обдувающий его лицо, и стекающие по щекам слезы – все это вдруг наполнилось жизнью…

Смех оборвался, когда первая стрела ударила его в живот. Латерфольт поднял голову, пытаясь взглянуть на Хроуста, но вторая стрела вонзилась в грудь, заставив откинуть голову. Еще одна в живот. Странно: боли все еще не было; кажется, даже в ранах она исчезла.

Четвертая стрела попала в грудь. Тело обмякло на веревках.

Еще одна…

Все смолкло и исчезло. Боли не было – лишь обрывки мыслей, за которые Латерфольт цеплялся, проваливаясь все глубже во тьму с каждым новым ударом.

– Фубар, смотри на меня! Ты не умрешь здесь! Я приказываю тебе, смотри на меня!

Но Фубар не исполнил приказа: он умер еще в грифоньем седле, вскоре после того, как они подобрали Шарку. Когда Такеш приземлился в долине реки далеко от Хасгута, его тело уже остыло.

…Первое время Рейнар бешено огрызался на всякого, кто подходил к нему, предлагая помощь. В смерти Фубара были виновны не те, кто выпустил стрелы, а он, только он один. Значит, он сам и должен выкопать могилу, пусть даже это будет стоить ему рук, которые и так ныли весь день. Это меньшее, что он мог сделать, раз был единственной причиной, по которой Фубар теперь покоится здесь, вдали от дома, в никому не нужном краю.

Но чем глубже он копал, рыхля землю мечом и отгребая комья шлемом, тем быстрее разносилась по крови мадемма. Рейнар не крошил ее в пыль, как обычно: он поджигал целые кристаллы один за другим, как это делали заядлые торчки в курильнях Хасгута. Вскоре мадемма лишила его гордыни, и он все же позволил двум воинам помочь ему, рассудив сквозь бред и видения, что похоронить Фубара нужно до ночи. Он видел недовольство на лицах тех девятерых, кому удалось покинуть поле Лучин и найти его, и ссыпал себе в трубку все новые горсти, чтобы не видеть, не слышать и не думать; чтобы не разораться в отчаянии еще громче, чем Латерфольт, когда тот отпускал Шарку.

Просто соскользнуть в эту землю вслед за Фубаром…

Шарка сидела рядом, но не проронила ни слова. Сколько бы Рейнар на нее ни смотрел, ее лицо оставалось прежним, словно бред мадеммы сторонился маленькой ведьмы и не желал уродовать ее.

– Шарка, – пробормотал он. Девчонка повернулась к нему. Что он хотел ей сказать, дурень? Что понимает, каково ей, тоже потерявшей самого близкого человека? – Мы похороним Фубара и уберемся отсюда.

Его руки скользили по рукояти, содранные до мяса. Штир, первый алебардщик Митровиц, грубо выпихнул герцога из могилы и занял его место. Оранжевый свет заливал долину: должно быть, солнце уже готовилось укатиться за горизонт.

– Мы дождемся Латерфа и уедем все вместе. Я пообещал ему.

Шарка не мигая смотрела в небо, словно не было для нее ничего интереснее ярко-красного облака, которое походило на дракона, выбрасывавшего в атаке длинную шею. Очередная волна мадеммы ударила Рейнара в затылок, и он отошел от Шарки, как вдруг услышал ее шепот:

– Он не придет.

Такеш ткнулся клювом ему в грудь, урча, и Рейнар зарылся лицом в его гриву. Хватит…

– Герцог Рейнар!

Мадемма притупила слух: он даже не услышал голосов и топота копыт. Лишь когда всадник спешился, узнал Адлерберга, которого в последний раз видел уносящимся из-под стрел Петлича. Вокруг него собрались Шарка и воины Митровиц. Барону дали напиться из фляги, и слова полились из него невнятным потоком:

– Редрих разбит. Хроуст преследует его, добивая остатки армии. Демоны… Или не демоны, а великаны… Дар у Сироток!

Шарка подошла почти вплотную к Адлербергу, словно не могла расслышать его слов. Рейнар взял ее за руку и отвел подальше, хотя и сам не был уверен, что ему не померещилось и что это не злая шутка мадеммы. Только вот с самого появления Адлерберга дурман отпустил его, вернув ему зрение, слух и здравый рассудок.

– Ты уверен? Может, это просто…

– Я уверен, Рейнар. Я видел сам. Они движутся к Хасгуту. И ведет их… – Адлерберг на мгновение замялся, бросив тревожный взгляд Шарке, но все же продолжил: – Демон. Не просто демон. Латерфольт.

За недолгим молчанием последовали рыдания. Шарка, которую Рейнар все еще держал под локоть, согнулась, захлебываясь слезами и прижимая к животу ладони. Дорнат и Штир подхватили ее и увели подальше, безуспешно пытаясь успокоить, чтобы ее крики не сотрясали долину.

Рейнар стоял над могилой Фубара. Вместо могильного камня он воткнул в изголовье меч, на клинке которого вырезал имя. Пройдет совсем немного времени, и меч рассыпется в ржавую пыль, как и воспоминания о человеке, который, подобно многим другим, отдал за Рейнара жизнь. Чтобы он теперь стоял здесь, как истукан, не в силах ни пошевельнуться, ни заплакать, ни заговорить.

Воины Митровиц не сумели уговорить герцога двинуться дальше и разбили лагерь в долине. Никто не проронил ни слова, пока комья земли ссыпались в могилу, скрывая Фубара. Затем Штир, осматривавший Шарку, вернулся к Рейнару и нарушил молчание:

– Она не ранена, но… Ты знал, что она беременна?

– Догадывался.

– Месяц четвертый, не менее. Бедная девочка.

«Бедные все мы», – подумал Рейнар, но ничего не ответил, и Штир оставил его наедине с пустотой.

Рейнар вернулся к тлеющему костру, у которого сидела, обхватив себя руками, маленькая ведьма.

– Ут… – Голос сорвался, и ему потребовалось время, чтобы снова заговорить. – Утром мы увезем тебя в сторону Митровиц. Я дам тебе лошадь, деньги и слугу. Отправляйся на север, в горы.

– Я пойду с тобой.

Рейнар нахмурился:

– Зачем?

– Отомщу Хроусту за Дэйна и Латерфа.

– Латерф, может быть, еще…

Шарка сердито покачала головой и крепче обхватила руками живот, защищаясь от любых возражений, а может, от боли, принесенной его глупым утешением.

– Какая от тебя польза? Дара больше нет. А так ты хотя бы сохранишь ребенка. Хватит с тебя, Шарка…

Рейнар не заметил, как мешочек с мадеммой оказался в его пальцах. Хмыкнув, он бросил его в костер и смотрел, как пламя пожирает синий бархат с мелкими кристаллами внутри.

– Рейнар…

Шарка прижалась к нему, как он думал, от холода, но почему-то все норовила поймать его руки. Рейнар, поколебавшись, протянул ей левую, и девичьи пальцы пробежались по узлам шрамов, словно изучая причудливый барельеф.

– Что ты делаешь? – спросил он с тревогой: неужели маленькая ведьма лишилась рассудка после всего пережитого?

«А может, думает, что теперь она моя, а не Латерфа, добыча?»

Свет ударил по глазам – не яркий, но сильнее, чем от костра, холодный, с синеватой каймой по краям лучей. Рейнар потрясенно следил, как стягиваются грубо сшитые шрамы, как рубцы, которые были с ним последние шесть лет, рассасываются под призрачными иглами.

– Но как? Ты же отдала Дар! – прошептал он, вглядываясь в скорбное лицо. Серые глаза Шарки тронули знакомые белесые нити в радужках. – Морра сказала, что его можно отдать только целиком.

– Значит, Морра ошиблась. Дар вернулся и сохранил моего ребенка. Я кьенгар, кьенгаром и умру.

«Почему он вернулся именно сейчас? Почему так поздно? Мы могли бы спасти Фубара, Дэйна, Латерфольта! Будь ты проклят, Свортек!» – раздалось в голове Рейнара, но изо рта не вырвалось ни слова. Сил не осталось даже на злость. Он лишь немо и беспомощно наблюдал, как Шарка берет его правую руку и возлагает на нее светящиеся ладони.

– Рейнар, я иду с тобой.

Морра никогда не придавала особой ценности Дару Нити. Меч, Щит и Дары Бликсы владели ее мыслями куда чаще. Но сейчас, сидя с Дэйном в глубоком гроте, в полу которого она наскоро нацарапала глифы из свитка, Морра восхищалась его силой. Битва дотянулась и сюда: мимо проносились полчища короля, полчища гетмана, еще какие-то отряды, которые она не успевала рассмотреть и опознать. Морра слышала срывающиеся голоса солдат, видела, как они вертят головами в поисках укрытия, но окутанный Нитью грот превратился для них в слепое пятно.

К вечеру люди исчезли, а шум битвы затих. Под покровом ночи Морра выбралась из грота и подобрала у трупов пару мечей. У одного даже нашла огниво и горсть сухих листьев чихотки, которые притупляли боль. Как могла, обработала раны мальчишки и соорудила ему повязку из тряпок, хотя глаз уже было не спасти. Дэйн провалился в тревожный сон; Морра из последних сил вглядывалась во тьму, ожидая услышать звонкий голос, который когда-то отдал приказ бросить ее в темницу. Ничего желаннее этого голоса сейчас не существовало.

Борясь со сном, она вдруг вспомнила другую тревожную ночь в лесу, недалеко от полуразрушенного замка. Она пробиралась тогда сквозь заросли и тихо звала:

– Фубар! Ну где же ты?

Как же это было давно, словно в прошлой жизни… Без Хроуста и Сироток, без Рейнара в такой близости от нее; без правды о Свортеке, которого она оплакивала, как погибшего друга, а не ненавидела, как злейшего врага.

– Мы думаем, что Златопыт убил Свортека, – шептал Фубар ей на ухо. – Может, не сам. Не важно. Главное, что…

– Вам обоим пора завязывать с мадеммой, – фыркнула Морра, не желая признаваться ему, что пришла в своих рассуждениях к тому же и даже дальше.

– Неужели ты думаешь, будто Свортека убили Сиротки? Самого Свортека?

Она промолчала. Фубар не стал давить – он, кажется, и так все понял. Еще тогда она подивилась его тонкому умению почуять, когда надо заткнуться. Дальнейший путь бок о бок подтвердил это не раз.

– Если ты вправду в это веришь, убеди Рейнара не отдавать кольцо королю, – ответила она.

– Как это связано?

– Эх, как бы так помягче выразиться… У Златопыта и Свортека никогда не было никаких счетов друг к другу. Генерал его боялся, но уважал. Я бы знала, будь там что-то личное.

– Может, ты знаешь не все…

Морра, сидящая сейчас в гроте, горько отметила, насколько он был прав и в этом тоже.

– Ладно, не время сейчас об этом думать. Я пока скажу Рейнару, если сумею до него добраться, но вряд ли он послушает.

– Ах да, конечно! Как я могла забыть! Чтобы Рейнар ослушался своего господина? Стоит тому отпустить поводок, как Рейнар сам вложит его обратно в руку.

Фубар шумно вздохнул.

– Но к тебе он может прислушаться! – поспешно добавила Морра. – Скажи, чтобы отнес кольцо куда-нибудь подальше, а я придумаю, как его спрятать.

– Хорошо. Я буду неподалеку, если тебе понадобится помощь.

– Я справлюсь сама, мой пан, – высокомерно отозвалась она и отвернулась, собираясь возвращаться в замок к Шарке. Но его шепот догнал ее, едва слышный, как будто ей померещилось:

– Этого не я хочу. Так просил Рейнар, баронесса.

Морра подняла голову к небу. Плотные темные облака заволокли звезды, и даже появись в небе грифон, она вряд ли бы его увидела.

Пришел рассвет, но звонкий голос так у скал и не раздался.

Морру разбудили голоса и шум. Она осторожно высунула голову из грота, за вырезанные в земле глифы. Стук копыт, скрип телег и негромкие разговоры – вряд ли мимо шло большое воинство. На ее плечо легла маленькая рука: Дэйн тоже проснулся и теперь с тревогой смотрел на нее уцелевшим глазом.

– Я только погляжу, – сказала она. – Может, это он. Будь здесь!

Один меч Морра взяла себе, другой вложила в руку Дэйну и, пригнувшись, чтобы кустарник и трава хоть немного ее прикрыли, двинулась к отряду. Несколько всадников, не больше двух десятков, сопровождали пару телег и группу женщин и детей, которые негромко напевали что-то скорбное и тягучее. Но то была не Сироткина Песнь – с такой не пойдешь в бой, скорее проводишь в последний путь павших…

Люди приблизились, и Морра узнала хиннов. А с ними рассмотрела и Тарру: егерь тащился, положив руку на бортик телеги, и смотрел себе под ноги стеклянным взглядом.

«Остановись, дура!» – шипела она про себя, пока ноги против воли несли ее к печальному отряду. Хинны мигом подняли головы, не прерывая песни и не проявляя тревоги. Лишь Нанья во главе отряда вскинул лук, но опустил, когда Тарра без удивления произнес:

– Это Морра. Не надо.

Отряд остановился, дожидаясь Морры. Казалось, она шла вечность, словно что-то внутри нее сопротивлялось, не хотело смотреть. Но если смотреть не туда, то куда? Как Тарра, себе под ноги? Или на лица варваров, опухшие от слез?

Тарра откинул полотно – не просто тряпку, как она подумала, а зеленое знамя.

В Козьем Граде Морра уже видела Латерфольта таким бледным и неподвижным, но тогда ему удалось в очередной раз обхитрить смерть, подняться на ноги и почти сразу начать орать. В тот день у него в боку была единственная рана, нанесенная Рейнаром так, чтобы не повредить внутренностей, а рядом – Шарка-целительница. Теперь же рубаху на груди и животе покрывали пятна засохшей крови, числом не менее дюжины.

– Он был привязан к дереву. – Сиплый голос Тарры терялся в гуле песни, но каждое слово кололо Морру в самое сердце. – Уже… такой. Стрелы из него кто-то вытащил, мы не нашли ни одной. Даже не знаем кто…

Морра протянула к Латерфольту руку, приподняла рубашку и обнажила глубокие рваные раны, окаймленные ошметками подпаленной плоти.

– Это были не стрелы.

Никто не отозвался на ее слова – они и сами все понимали. Морра уговаривала себя отвести взгляд от непривычно спокойного лица, от глаз, над которыми столько раз издевалась, чувствуя коготь в груди, который она однажды уже отгоняла, крича про себя: «Допрыгался! Сдохни! Сдохни!» Сейчас в ней не кричало ничего, словно Латерфольт забрал с собой весь шум и то злорадное раздражение, которое они друг на друга выплескивали с первой встречи.

Морра взяла край своего плаща, нашла в нем торчащую нитку и вытянула ее всю. Затем повязала ее на изломанном, распухшем запястье егермейстера. Невеликий подарок, но хоть что-то.

– Заштопаешь себе плащ, – пробормотала она и отвернулась. – Куда вы идете?

– В Тавор. Без Латерфа Нити больше нет, и ничего его больше не охраняет.

Нанья громко хмыкнул – не то от слез, не то от злости:

– Куда угодно, только подальше от Хроуста!

– Ты не знаешь наверняка, был ли это он, – возразил Тарра.

Полукровка дернулся в седле, словно его самого проткнули стрелой:

– Как будто ты сам не видел его демонов! А Морра сказала, что раны от Дара!

– Нет, – повторял Тарра, сжимая руками виски. – Это бред!

– Хроуст убил собственного сына, – тихо сказала Морра. – Представь, что он сделает со всеми остальными, если не доберется до Редриха. Езжайте в Тавор.

«Зачем я тебе его отдала? И как ты умудрился его потерять, болван?»

Крик наконец проснулся в ней, но вырвать коготь из сердца ему не удалось. Морра вытащила из-за пояса кинжал. Нанья заерзал в седле, но она лишь оцарапала себе руку до крови, а затем протянула ладонь к Тарре:

– Забери Нить, вам нужнее. – Неуклюжий язык спотыкался о слова, но Морра упрямо продолжала: – Спрячьте таворцев. Передаю тебе Дар Нити, Тарра.

Тарра бросил взгляд на Латерфольта, словно ожидал по привычке, что тот его ободрит или одернет. Но егермейстер молчал, и под выжидающими взглядами хиннов Тарре ничего не оставалось, как принять Дар.

– Как это делается? – спросил он.

Морра объяснила. Руки Тарры дрожали, когда он коснулся ее окровавленной ладони кончиками пальцев и смущенно облизнул их.

– Писать ты умеешь. – Она отдала ему свиток и глубоко вздохнула. Обратного пути больше не было. – Только подождите меня здесь. Я приведу Дэйна.

– Он жив! – воскликнул Тарра. – Ты спасла мальца?

– Латерф его спас. И ты спасешь. Хватит с него…

Она накинула знамя с лисом на тело Латерфольта и поспешила к гроту, чтобы привести Дэйна.

«Я больше не допущу этой ошибки, – думала она по пути, сглатывая слезы. – Пусть Дар возвращается туда, где ему самое место. Можешь подавиться, Свортек! А Хасгут не так уж и далеко».

Когда Рейнар шел по столице, где провел свои самые лучшие и худшие годы, его не покидало ощущение, будто он только что вынырнул из мадеммного бреда,

По Нижнему городу его провели тайными ходами. Здесь было неспокойно с самого падения Козьего Града – первой победы Хроуста после «воскреcения». Тут и там вспыхивали мелкие восстания. Многие надеялись, что старый король уйдет, придет новый – и жизнь сама собой расцветет яркими красками и наполнится достатком и справедливостью.

– Я говорила тебе, мой герцог, но ты не слушал, – раздался в его голове голос пани Теризы, с которой он тайно встречался в одной из ее курилен днем ранее. – Сейчас они без разбору убивают тех, кого мы зовем отребьем и на ком, увы, держится все, что у нас есть. А потом придут и за нами.

– Они – это мы, – возразил Рейнар.

В Верхнем городе его уже не стали прятать – так велел сам Редрих, чтобы все посмотрели на великого предателя. Народ вывалил на улицы, пялился на него с крыш, стен, башен и балконов, но не решался подать голоса: Рейнара и его людей окружало плотное кольцо королевских гвардейцев, готовых заткнуть любую глотку. Лишь перестук копыт, скрежет металла, возбужденное дыхание людей… Рейнар заставлял себя смотреть только вперед. Старый недобрый Хасгут, неприступный холм печали! Оставит ли от тебя хотя бы камень тот, кто уже тридцать три года терпеливо точит на тебя зуб?

Но он и сам ненавидел этот прекрасный город с алыми крышами, подвесными мостами, статуями героев и храмами, полными костей. Этот город высосал из него силы, превратил в своих притонах в постаревшего тюфяка с мутным взглядом и змеиной усмешкой – потому что другие тут не выживают.

А может, не так уж Хроуст и неправ…

«Соберись, Рейн!» – одернул он себя. У этих мыслей всегда был особый привкус безумия, подаренный шестилетним употреблением дурмана. Нечто похожее он ощущал в Козьем Граде, когда почувствовал себя Ураганом, держащим в заложниках тощего мальчишку, и на поле под Унберком, когда, опьяненный погоней на хиннской лошади, завидовал Латерфольту, который так и не понял, какая свобода была у него в руках все это время… При мысли о Латерфольте по телу прошла судорога, и Рейнар крепко вцепился в поводья.

«Ты слишком много думаешь!»

На подходе к дворцу не осталось никого, кроме полчища стражи. Казалось, здесь собралась вся армия – точнее, то, что Хроуст от нее оставил, – вплоть до последнего калеки. За спинами гвардейцев мелькали знакомые лица: тут присутствовал и высший свет Хасгута и других крупных городов Бракадии. Взгляд Рейнара норовил зацепиться за кого-то, пока придворные перешептывались, тыкая в него пальцами. Стук копыт перебивал их, хотя нетрудно было догадаться, какие слова звучат чаще всего. Рейнар вдруг вспомнил, как каждое его появление в армии Сироток после Унберка оглашалось оглушительными криками: «Здар, Рейнар! Здар, Истинный Король!» Он представил эти крики здесь, но картинка вышла такой нелепой, что Рейнар с трудом удержал усмешку. Шепотки усилились, когда он подъехал к окруженному солдатами трону.

Но трон пустовал. Короля Редриха нигде не было видно. Гвардейцы его величества носили доспехи, похожие на латы крылатых гусар: богато украшенные, но при этом не громоздкие, чтобы сохранить быстроту движений. Такие носил Римрил, паладин его величества, пока не упал со стены Отарака со стрелами, торчащими из лица…

Рейнар в который раз встряхнул головой, словно отгоняя от лица назойливую муху. Отсутствие мадеммы в крови всегда ощущалось именно так: воспоминания стремились выдавить картинку реального мира. «Не время думать о Римриле», – уговаривал он себя – и тут же вспомнил, как в пламени плавился доспех Лотто.

– Подойди ближе, Рейнар, герцог Митровиц, – возвестил из-за трона старческий голос.

Гримвальд выступил вперед семенящими, опасливыми шажками. За то время, что они не виделись, он еще сильнее сгорбился и стал похож на побитую собаку. За его спиной выросли четыре фигуры в доспехах. Но то были не гвардейцы, как понял Рейнар, когда свет из окон отскочил бликом от черного металла. Подобные доспехи не носил в королевстве никто, кроме Последующих.

Следом за Гримвальдом к трону вышла Морра.

Она была одета в черное платье, простое, напоминавшее мантию Свортека, но покрытое на груди и плечах легкими латными пластинами. Лицо было свежим и румяным, но уж его-то не обмануть: под толстым слоем грима Морра скрывала синяки. Губы были крепко сжаты, но на них играла вымученная усмешка, как все те годы у подножия трона.

Пани Териза говорила, что Морра вернулась в Хасгут днем ранее, опередив его, и сразу заняла свое место при дворе. Известие поставило Рейнара в тупик. Он был уверен, что после всего случившегося Морра наконец сойдет со сцены. Она ведь столько раз кричала, что ей плевать на Редриха… Она много что кричала, но эти ее слова Рейнар не ставил под сомнение. Кажется, он слишком самоуверенно думал, будто знает ее, и не учел, что многое могло измениться. Теперь одни только боги знают, что Морра успела понарассказать Редриху, чтобы тот принял ее обратно под крыло.

– Мой герцог, – поторопил Гримвальд. Рейнар спешился. Его лошадь увели. Он подошел ближе, безоружный и уязвимый – грифоний доспех и оружие отобрали еще в Нижнем городе. Всадников Митровиц не пустили в тронный зал. Он остался совсем один среди людей, уверенных в его предательстве и уже не пытающихся скрыть усмешки и шепотки за спиной.

– Герцог Рейнар! – воззвал к нему голос, но уже не скрип Гримвальда. Как в тот день в костнице, он явился словно из ниоткуда, заставив присутствующих вздрогнуть. – Последний пан Митровиц, сын моего друга Хладра, брат моего паладина Римрила и храброго Лотто, погибших во имя Бракадии. Человек, за которого я выдал свою единственную любимую племянницу. Человек, который привел моего злейшего врага. Человек, который назвал себя Истинным Королем!

Редрих все не появлялся. Рейнар выпрямил спину и высоко поднял голову, возвысившись над присутствующими: мало кто мог сравниться с ним в росте.

– Мой король! – Он заставлял себя говорить как можно громче, почти кричать, перебивая шепот придворных. – Я сделал все, чтобы исполнить ваше задание! И я преуспел.

– Мое задание заключалось в том, чтобы ты привел ко мне восставшего из мертвых Хроуста, да еще с Даром? Чтобы я лишился шести городов за каких-то два месяца? Чтобы варвары снова жгли мои поля и леса? Рейнар, ты совсем рехнулся от своего дурмана?

Редрих говорил спокойно, но в его голосе то и дело проскальзывала дрожащая нота, готовая перейти в вопль. Рейнар поймал прямой взгляд голубых, как небо, глаз. Впервые в жизни он не сумел понять, что Морра хотела ему сказать, и произнес то, что собирался:

– Я привел к вам Хранительницу Дара. Она готова идти за мной. Она верит мне. А я теперь знаю, как разделить Дар.

Воцарилось молчание. Рейнар смотрел на пустующий трон, не позволяя себе оглядываться ни на что другое, хотя шум и движение вокруг то и дело норовили перехватить его внимание. Гвардейцы собрались вокруг него, кто-то уже обнажил оружие. Руки Последующих дрогнули, но Морра вдруг выступила вперед:

– Это правда, ваше величество! У Рейнара нет Дара, как я и говорила.

– Но ты видела его в последний раз три дня назад, и тогда он был с ведьмой! – Редрих сорвался на крик, и до Рейнара дошло, что все это время он скрывался в фальшивой стене за фреской, где обычно прятались его советники. – Ты не можешь знать, что они…

– Я клянусь единственным, что у меня осталось, мой король! – Рейнар снял с шеи мешочек с зубами Эфолы и поднял над головой так, чтобы Редриху было видно. – Вы знаете, что этой клятвы я никогда не нарушу!

– Я уже ничего не знаю, мой верный Рейн, – ядовито отозвался Редрих и рявкнул так, что зазвенело в ушах: – Все вон, кроме магистров и Последующих! Прочь!

Последующих… Значит, доспехи не просто для устрашения. Но как? Пока пестрый людской поток двигался к выходу, он пытался спросить об этом взглядом у Морры, но та снова отвернулась. Придворные мешкали до последнего, пока гвардейцы не начали их подгонять, и вскоре в зале остались только Рейнар, магистры Гильдии Чудес, несколько самых верных королю воинов и сам Редрих.

Рейнар не раз представлял себе, с каким выражением король встретит его, если удастся вернуться в Хасгут живым. Но увидеть лицо Редриха так и не удалось: король с ног до головы был закован в доспех. Металл сковывал его обычно быструю походку, янтарные глаза прятались за опущенным забралом, и все же не было никаких сомнений в том, что Редрих явился к своему верному псу собственной персоной. Он встал перед троном, но решил на него не садиться. Гримвальд, Морра и Последующие, будто маленькая стая, полукругом собрались за его спиной. Рядом с Рейнаром остались гвардейцы, вооруженные кто длинными алебардами, кто арбалетами, уже вскинутыми к плечам.

Любое неосторожное слово сейчас могло стоить ему жизни. Словно раньше было иначе…

– Где она? – Голос Редриха из-под забрала звенел металлом на высоких нотах.

– Где-то.

Гримвальд и Морра вздрогнули, словно его дерзость повлекла бы наказание для них самих.

– Но она рядом. Ее местонахождение знаю я один.

– Почему ты не привел ее сюда, раз так ей доверяешь?

– Мой король, вы получите Дар. Но я умоляю вас как защитника Бракадии: спрячьте народ в подземельях! Отдайте приказ.

Редрих не шелохнулся, но Рейнар готов был поклясться, что его рот перекосила издевательская усмешка.

– И отошлите моих детей на грифоне в Митровицы. Тогда я приведу ведьму.

Слова утонули в скрежете металла: Редрих откинул забрало и приблизился к Рейнару, увлекая за собой слуг. Его широко распахнутые глаза горели, как у безумца. Потрясение, гнев и ненависть гримасой исказили моложавое лицо короля. На миг Рейнар зажмурился: таким явственным было ощущение, что латная перчатка сейчас ударит его со всей силы. Но Редрих не поднял руки, а лишь склонился к лицу герцога.

Лучше бы ударил.

– Как же я был слеп! Мне говорили об этом с самой битвы при Отараке, но я не верил и даже спорил. Теперь я вижу: ты действительно безумен. Ты выдумал, будто Тернорт и Эфола – твои дети, и сам поверил в эту сказку, чтобы оправдать свою отвратительную ложь, потому что все эти годы грезил, как займешь трон!

– Мой ко…

– А до этого ты и твои братья выдумали эту дикую историю, будто мои предки отняли у твоих трон. Мне больно даже говорить об этом вслух!

Судя по тому, как вздулись вены на висках, Редрих не врал – ему и вправду было больно. На лице Рейнара оседали брызги королевской слюны.

– Ты убедил себя, что я готов убить своих внуков. Ты наслаждался прозвищем Истинный Король. О, поверь, мне все рассказали!

– Иначе я бы не подступился к Хроусту…

– Ты убил моего кьенгара!

– Не я, а хинн. Я видел, что битву у Унберка не выиграть, и лишь пытался оставаться у Дара как можно дольше, не вызывая подозрений.

– Ты столько раз мог прикончить Хроуста, но вместо этого притащил его ко мне кьенгаром!

– Нет, не мог. Его никогда не оставляли со мной наедине, и вы знаете, что я уже не тот воин, что прежде. Я ждал подходящего момента. Я заставил их поверить в предательство Митровиц. Я почти настроил против него Ла…

– Ты – моя самая большая ошибка! Никто не принес мне столько боли, как ты, слабый, лживый, лицемерный кусок дерьма! Ненавижу и проклинаю тебя, Рейнар из рода Митровиц!

Нет, король не кричал. Последние слова он прошипел, слабеющий, как угасающая свеча. Двое гвардейцев подхватили его под локти и помогли усесться на трон. Даже в сияющем доспехе он напомнил Рейнару того Редриха, что, прикрыв длинными пальцами веки, осел в кресле на похоронах Свортека, раздавленный, содрогающийся от рыданий.

Это воспоминание Рейнар гнать не стал: оно вдохнуло силы в его немеющие ноги и руки и едва не заставило ухмыльнуться.

– Отошлите Эфолу и Тернорта в Митровицы, и я сразу приведу Шарку. Она поможет уничтожить Хроуста. А дальше делайте со мной, что хотите.

– Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, – отозвался Редрих.

Рейнар промолчал, упрямо глядя в тень под забралом.

– А девчонка… Думаешь, я такой дурак, что подберу оружие Хроуста, которое тот выбросил, и подпущу ее к себе?

– Хроуст мучил ее все это время, кидал в пекло, убил ее брата и жениха, – подала голос Морра.

– Она хочет мести, – добавил Рейнар.

– Плевать! Принеси мне ее труп!

«О да, – подумал Рейнар, глядя на Последующих, – идея с Трофеями тебе понравилась». Для него по-прежнему оставалось загадкой, где Редрих взял Трофей для этих четверых несчастных, которые в своих доспехах раскачивались и дрожали, словно могли в любую секунду потерять сознание. Но тут Морра снова заговорила, и голос выдал ее волнение:

– Мой король, прошу, не убивайте Шарку! Пусть отдаст Дар добровольно. Я уговорю ее…

– Четыре месяца ты уговаривала деревенщину – и в итоге притащилась ни с чем, побитая, как шавка с помойки!

– Она сама попросила привести ее к вам после того, как Хроуст убил ее брата и забрал Дар, – заметил Рейнар.

– Кретины! Вы действительно думаете, что я допущу ее сюда после всего, что она сделала?! – взревел Редрих. – Она была подстилкой Сироток! Даже если все так, как вы говорите, она все равно тупая шлюха. А вы хотите, чтобы я доверил ей судьбу королевства? Заткнитесь! Я приказываю! – Его вопли эхом отдавались от каждого доспеха и витража. – Я хочу, чтобы ее тело превратили в Трофей, а голову насадили на пику и выставили на площади Теобальда Великодушного! А рядом, Рейнар, будет твоя голова!

– Она беременна, мой король! – закричала Морра, перебивая крики Редриха. Удивленный ее наглостью, тот замолчал, глядя, как она падает на колени у его ног. Гримвальд попытался поднять ее, но Морра оттолкнула старика. – Умоляю, пощадите ее! Боги не простят: убийство нерожденного ребенка – самый тяжкий из грехов!

– Ты просишь меня сохранить отродье ублюдка Латерфольта? Да я вырежу его из ее утробы, и пусть…

– Не Латерфольта, мой король! – Рейнар подошел ближе, не сводя глаз с Редриха, почти наступая на полы платья Морры. – Хинн хотел взять ее в жены, поэтому не обесчестил. Он кичился своим благородством и набожностью. А вы знаете, как фанатично хинны чтут свои дурацкие традиции.

– Это правда, мой король! – подхватила Морра. – Шарка сама рассказывала мне. Она хотела с ним близости, но он боялся своих варварских богов и ждал свадьбы. Как все хинны…

В глазах Редриха мелькнуло сомнение, но, кажется, он клюнул. Откуда ему было знать, что никаких таких традиций у свободолюбивых хиннов отродясь не было? Короля не интересовали обычаи такого отребья, как хинны, пусть даже они и были частью его королевства. И уж точно ему в голову не пришло разузнать, каким человеком был сам Латерфольт… Рейнар не сдержался, ухмылка тронула его рот, но Редрих ее не заметил, пока смотрел на Морру.

– Да, мой король! Это его ребенок! – ответила Морра на немой вопрос. – Я думаю, именно поэтому Дар остался у Шарки даже после того, как Хроуст заполучил часть его себе. Шарка носит ребенка Свортека.

– Еще лучше! Сын кьенгара, который…

– Это невинное дитя великой силы, которое вы воспитаете так, как вам нужно, мой король, – произнес Рейнар.

«Уж в этом-то ты знаешь толк!» – добавил он мысленно.

– Только вы можете спасти детей Бракадии. А дальше наши судьбы в ваших руках. Мы примем любое наказание за то, что натворили, пытаясь выполнить ваш приказ. А я убью Яна Хроуста для вас.

Он не смог удержать яда в голосе. Но Редрих был погружен в свои мысли и ничего не заметил. Он рассеянно глядел то на Последующих, то на Морру, которая стояла перед ним на коленях, то скользил презрительным взглядом по Рейнару и быстро его отводил, словно видел что-то глубоко отвратительное.

Рейнар запоздало сообразил, что среди присутствующих нет ни одного из троих советников. Видимо, они ушли вслед за шутом. Шобьяс Дох, один из самых смелых людей, кого Рейнар встречал в жизни, никогда не боялся королевского гнева и, видимо, дошутился. Теперь Редрих сам принимал решения, потому-то пауза так и затянулась. Сложенные в мольбе руки Морры опустились, а Гримвальд, кряхтя, пытался незаметно размять спину. Рейнар и сам был не прочь присесть, когда наконец прозвучало королевское слово:

– Приведи ее. Я хочу поговорить со Свортеком сам.

– А дети?

– Я увижу, врете вы мне или нет. И если…

– А дети? – надавил Рейнар, перебив короля. Он ощутил прилив наслаждения от своей наглости: никто никогда не смел перебивать его величество на полуслове.

Редрих сощурился, но отозвался ровно:

– Как прикажешь, герцог Митровиц. – Он повернулся к своим гвардейцам: – Вы отведете герцога Рейнара к моим внукам, когда он приведет ведьму. Пусть потешит свои фантазии, пока я защищаю королевство от человека, которому он присягнул. При живом короле, давшем ему все!

Не оборачиваясь, король пошел обратно к фальшь-стене. Рейнар успел обменяться взглядом с Моррой, но снова не понял, что именно пытались сообщить ему сапфировые глаза. А может, ничего? Может, там, среди врагов, в стане Сироток она искала его взгляд, потому что знала, что только он может защитить ее. Здесь, во дворце, как все последние шесть лет, у нее была защита получше. Та ли это Морра, что плакала о Мархедоре? Сейчас она стояла среди новых Последующих, бывших когда-то ее друзьями в Гильдии, и ее лицо было непроницаемо, как у статуи. Оставшись одна, она пошла к королю, не к Рейнару. После всего увиденного на Изнанке только боги знают, что она замышляла на сей раз.

Ухмыляться больше не хотелось. Рейнар плелся, окруженный гвардейцами, за ведьмой, бедной беременной дурочкой, в очередной раз ставшей охотничьим трофеем. Каждый шаг давался тяжело, словно на сапоги накинули железную цепь.

«Как низко ты пал, – подумал он, выходя из дворца наружу, где к нему снова устремились сотни взглядов, острых, точно стрелы. – И все падаешь… Есть ли конец у этого?»

Двери старого амбара, куда Рейнар пришел за Шаркой, напомнили ему о вчерашнем разговоре с пани Теризой. Герцог остановился перед порогом и застыл. Стражи и двое Последующих, которых послали с ним, напряглись и сжали покрепче рукояти мечей.

Тот разговор состоялся в курильне, где он вечность назад повстречал Морру.

– …Но вы же сами говорите, что они готовы были встать за меня. Простолюдины, солдаты, гильдии, даже кто-то из дворян!

– Мой наивный друг полагает, что перед лицом величайшей опасности они бросятся на защиту справедливости и чести?

Териза фыркнула. Вонь ее забористой дури щекотала Рейнару ноздри, искушала покалыванием тысяч мелких игл в пальцах. Но он держался – в буквальном смысле слова вцепился в столешницу, чувствуя, как скрипит под пальцами древесина. Рейнар уже забыл, как сильны были его руки до той роковой ночи. Как он, потешая солдат, сгибал клинки и латы в военных лагерях. Сейчас, когда руки «вернулись», Рейнар упивался их силой и не мог поверить, что с болью покончено.

– Даже если правда на стороне Истинного Короля, она не убережет город от чудовища, которое со своими великанами из мрака стучится в наши двери, – витиевато, как всегда, вещала глава Гильдии Пряностей из глубокого бархатного кресла.

Шарка сидела в другом кресле, зябко кутаясь в длинный плащ с капюшоном, и в разговоре не участвовала. С тех пор как она исцелила Рейнару руки, она едва ли произнесла и десяток слов, полностью отдавшись во власть его решений. Не то чтобы Рейнар желал ее совета. Но он уже видел ее такой после Унберка, и теперь ее молчание его тревожило.

– Если правда для них ничего не значит, то для набожного фанатика Хроуста – еще как! Редрих для него уже не человек, он – символ того, как низко пало королевство. Он успокоится, только когда с этим символом будет покончено. А меня Хроуст не тронет…

Тонкий птичий смех перебил его:

– Именно поэтому он соткал своему названному сыну королевское знамя? Чтобы посадить вас на трон после смерти Редриха? Как очаровательно! Кажется, вы слишком много времени провели с Сиротками, уж простите мою наглость, мой герцог.

Рейнар оторвался от столешницы и приблизился к креслу, утопающему в облаке дыма. Желание выхватить трубку из пальцев пани Теризы и засунуть себе в рот усиливалось с каждым шагом.

– Вы рассказывали, как людей казнили без суда и следствия прямо на площади Гарла Простака. Как женщин и детей за малейшее подозрение кидали в темницу, откуда они уже не выходили. Как он…

«Возьми же ее. Ничего страшного не случится – а твои зубы перестанут стучать. Просто чтобы соображать чуть получше, Рейн!»

– Как король отказался выслать из столицы Тернорта и Эфолу, когда сама Кришана об этом взмолилась! А теперь вы идете на попятную?

– Ах, мой герцог, – не дрогнув, отозвалась старуха, нахально выпуская клуб дыма прямо ему в лицо. Рейнар жадно втянул дым, делая вид, что глубоко дышит от ярости. – Вы, кажется, окончательно запутались. Так против кого нам бороться? Против короля или против Хроуста, который столько лет мечтал всем нам отомстить? Выбор неизбежен. Вы уже пытались служить обоим, но ничего не вышло. Теперь вы пытаетесь одолеть обоих. Тоже не выйдет. Смиритесь.

– Я смирялся достаточно! – рявкнул Рейнар.

– И все упустил! – Териза резко поднялась на ноги, звеня украшениями на шее и запястьях. Она едва доставала ему макушкой до груди, мелкая, словно болонка перед медведем. Очень злая болонка перед усталым, растерянным медведем, дрожащим от бессилия. – Сделай то, что должен был, и уйди с достоинством! Ты привел врага к нашему дому, какой бы плохой и рассыпающийся этот дом ни был. Тебе это и исправлять!

– Я убью Хроуста.

Териза удивленно заглянула Рейнару за спину. Тот тоже обернулся. Шарка так и не подняла головы, словно говорила сама с собой:

– Сделаю то, что Свортек не смог. А затем разбирайтесь с королем сами. Когда мой ребенок подрастет, он отдаст Дар, кому вы выберете. Я не хочу ему такой судьбы…

И вот он снова входит в ненавистный тронный зал, сжимая в руке маленькую, как у ребенка, потную ладошку. Глаза Шарки были крепко завязаны плотной тряпицей, руки скованы цепью, и целая армия тащилась за Рейнаром, наставив в спину девушки копья и алебарды, целясь из арбалетов и ружей. Ему все казалось, что он должен что-то ей сказать, но за весь путь Рейнар так и не понял, что крутилось у него на языке. Благодарность – но что Шарке с ней делать? Утешение? Тоже мне, Рейнар-утешитель! Ободрение – к чему оно той, кого снова будут использовать как оружие?

– Шарка, – выдохнул Рейнар, наклоняясь к ее голове, когда уже можно было рассмотреть Редриха на троне за спинами гвардейцев и Последующих. Она слепо подняла голову на голос. – Не пей и не ешь ничего из его рук.

Он проговорил это быстро, воровато и сам удивился своим словам. Кажется, он уже говорил об этом раньше, но не знал, поняла ли его охваченная скорбью Шарка. Хорошо, что она не видела людей вокруг. Редрих снова позволил дворянам присутствовать в зале, и все они брезгливо морщились при виде девчонки, превратившей их мир в хаос. Они скалились, как свора собак при виде котенка. И имя – не ее, Свортека! – шелестело по рядам.

Рейнар и Шарка остановились, когда глава гвардейцев остановил их вытянутой пикой. Король, подняв забрало, не спеша рассматривал Шарку с ног до головы, но не проронил ни слова. Вслед за его молчанием утихли и шепотки. Маленькая ладонь бессильно обмякла в руке Рейнара. Наконец Редрих кивнул куда-то в сторону, и к Шарке вышла Морра. Ведьма никак не могла ее видеть сквозь ткань, но Рейнар почувствовал, как ладонь выскользнула, чтобы лечь уже в руку Морры.

– Не бойся, Шарка, – услышал Рейнар шепот баронессы, – он не причинит тебе вреда. Он отпустит. Он пообещал мне, я все устроила…

– Свортек!

Король поднялся с трона, раскинув руки, словно готовясь принять гостью в объятия. Морра подхватила Шарку под локоть и повела ее к трону медленными шагами, чтобы не тревожить народ и гвардейцев. Впервые за день о Рейнаре забыли: все взгляды были прикованы к двум наследницам Свортека, черной и рыжей, той, которой ничего от него не досталось, и той, которая получила все, хотя никогда этого не хотела.

– Боги вернули тебя мне, Свортек! – возвестил Редрих со всей торжественностью, на какую был способен. Его правый кулак взлетел в воздух; все, кто не держал в руках оружия, последовали примеру короля, и Рейнар запоздало вскинул руку. – Я вижу тебя, брат мой, пусть ты в другом теле! Я знаю, что ты здесь, и ты вернулся, чтобы защитить Бракадию…

– Я Шарка, мой король, – произнесла вдруг девушка, опускаясь на колени, и Редрих потрясенно умолк. Впервые в жизни его перебила простолюдинка, на которую были направлены острия пик и взгляды четверых кьенгаров-воров. Появись здесь Хроуст прямо из воздуха, король удивился бы меньше.

Скулы Рейнара свело от смеха, и он, не сдержавшись, прыснул. Но никто этого не заметил: Шарка завладела всеобщим вниманием.

– Да, Шарка, – собрался Редрих, опуская руки. – Прости меня, девочка.

– Это вы простите меня, ваше величество.

Плечи Шарки вздрагивали, заставляя цепи на ее запястьях греметь: она говорила сквозь громкие сухие всхлипы. Слишком громкие: уж он-то знал, как она плачет по-настоящему.

– Я не знала, что творю. Я не хотела. Я лишь…

Морра склонилась к ней, закрывая широкими рукавами своего платья.

– Бедная девочка! – громко, чтобы все слышали, сказала она. – Что они сделали с тобой? Мы никогда не допустили бы такого. Вот она, скотская натура Хроуста и его Сироток! Они использовали невинную простую девушку, не жалели ее ни секунды, угрожали ее брату, которого в итоге убили! Я все это видела, мои пани и паны! Скажи, Шарка! – Она подняла ведьму на ноги и поставила перед королем. – Чего ты хочешь больше всего на свете?

– Смерти Яна Хроуста! – четко ответила Шарка, словно и не заходилась в рыданиях пару мгновений назад.

– Свортек солгал вам пять лет назад, мой король, когда заявил, что убил Хроуста. Это он привел нас к этому кошмару, – подал голос Рейнар. – Но Шарка – не Свортек! Она все исправит. Мы с ней принесем вам голову Хроуста.

Редрих раздумывал, но Рейнару было хорошо видно, как давят на него перешептывания дворян. Наконец король решился на что-то, подозвал двоих гвардейцев и тихо отдал им приказ. Один подошел к Морре и Шарке, второй – к Рейнару. Герцог с трудом поборол желание схватиться за рукоять меча, но король сказал:

– Боги благоволят нам. Тебе, Шарка, я дарую прощение. Ты получишь то, за чем пришла. Пойдем, я хочу услышать твою историю.

Он кивнул стражам и поднялся с трона. Гвардеец повел Морру и Шарку к королю. Рейнар пошел было за ними, но второй гвардеец остановил его древком алебарды.

– Я хочу присутствовать при разговоре, – сказал Рейнар. Неужели теперь ему придется оправдываться за каждый шаг? Впрочем, разве он на месте Редриха поступил бы иначе?

– Его величество распорядился, чтобы вас провели к его внукам, мой герцог, как вы и просили.

– Но…

– Сейчас или никогда.

Рейнар смотрел в удаляющуюся спину Редриха, и в нем закипала ярость, отравляя предвкушение встречи с детьми. Но здесь уже нечего было обсуждать. Путь по извилистым коридорам замка показался бесконечным: он то и дело оглядывался за спину, в любую минуту ожидая удара кинжала, а может, чего похуже, чем просто смерть…

Но Редрих сдержал свое слово.

В одной из дальних комнат, где проводились тайные собрания, его ждали Тернорт и Эфола. Ждали, видимо, так долго, что задремали на кушетке, прижавшись друг к другу. После солдат, закованных в металл, после Сироток в их лохмотьях спящие дети показались крошечными и хрупкими, не принадлежащими этому уродливому миру с его войнами, пожарами и болью.

Рейнар бросился к кушетке. Редрих, Шарка, Морра, Хроуст, ломка по мадемме и разговор с Теризой – все до единого мысли вылетели из головы, пока он тихо, чтобы не потревожить, опускался перед кушеткой на колени, не решаясь протянуть руку к своему сокровищу. Но он все еще чувствовал на себе чужой взгляд и, оторвавшись от маленьких лиц, рассмотрел в мраке комнаты двух других людей, тоже похожих друг на друга, словно брат и сестра.

Принц Зикмунд, сын Редриха, сидел на подоконнике, потягивая мелкими глотками зелье из золотого кубка. Со дня их последней встречи он еще больше отощал. На впалых щеках расцвели нездоровые бордовые пятна, а нечесаные волосы спускались уже до самой поясницы. Зикмунд поскреб макушку обгрызенными ногтями:

– Ну, здар, Рейн. Хорошенько тебя жизнь помотала!

– Отделала по полной, мой принц, – прошептал Рейнар. Ресницы Тернорта затрепетали, но мальчик не проснулся.

– Надеюсь, ты сделал все, как хотел, – продолжал Зикмунд. – Как оно там, за решетками? Как тебе свобода?

– Тебе бы не понравилось, Зик.

Принц беззвучно рассмеялся: видно, давно никто не говорил с ним в таком тоне. С тех пор как он рассмотрел в Рейнаре зачатки того же безумия, какое нес в себе, он позволял герцогу панибратство.

Кришана, племянница Редриха, сидела за столом, дергая себя за концы таких же длинных и спутанных, как у Зикмунда, волос. На появление бывшего мужа она не обратила внимания – по крайней мере, так казалось. Сам-то Рейнар прекрасно знал, что она его увидела и узнала и что не просто так она рвет на себе волосы, пытаясь чем-то занять руки. Ее присутствие не было случайностью. Невинные здоровые дети – в окружении трех безумцев, только и мечтающих о смерти! Последняя надежда короля – и три его самых больших разочарования… Нет, то была не вольность и не глупость: король так шутил. Шутки у него были не лучше, чем у Свортека.

Кришана так и не проронила ни слова, не подняла головы, не подвинулась к детям, а лишь выщипывала локон за локоном и сбрасывала волосы на пол.

– Ты столько раз рассказывал мне, как там, на той стороне, – снова заговорил Зикмунд. – Думаешь, я скоро сам ее увижу? Она… надвигается на нас, Рейн?

Рука Рейнара легла на крошечное плечо Эфолы. Его ладони больше не были неуклюжими и не дрожали в самый неподходящий момент. Девочка вдруг улыбнулась сквозь сон, показав беззубую десну.

– Рейн, Рейн, Рейн, – торопил Зикмунд, раскачиваясь всем корпусом, – ну скажи же! Ты принес конец света, как обещал? Ты закончишь это все?

«Да когда же вы все заткнетесь?»

– Ничего я не принес, Зик, прекрати! Все будет хорошо.

– Лейнал!

Медовые глаза Эфолы раскрылись, следом зашевелился и приподнялся на локте Тернорт. Рейнар, не в силах больше сдерживаться, сгреб сонных детей в объятия, прижал к себе, зарылся лицом в густые волосы дочери и ощутил, как по щекам заскользили соленые дорожки, теряясь в бороде.

– Лейнал…

В покоях Редриха Шарке развязали глаза. Она долго моргала, привыкая к свету и убранству: такой роскоши ей видеть еще не доводилось. Золото было везде. Оно сверкало в фресках, которыми были расписаны стены, на балках кровати с балдахином, на спинках кресел и стульев, на рамах зеркал, в которых отражались фигуры короля, Гримвальда, Последующих, Морры и ее самой. Если и было в этой комнате что-то грязное и уродливое, то только она, Шарка, в платье цвета болота, со своим рябым лицом простолюдинки…

Но королю до этого, казалось, не было дела. Он усадил ее в кресло, не боясь, что она его запачкает. Слуга помог ему снять шлем, и Шарка наконец рассмотрела его красивое, гордое лицо. Пусть в воспоминаниях Рейнара он был моложе, годы его не испортили. Лишь глаза, янтарные, как пламя, каких она ни у кого никогда не видела, словно запали. Редрих рассматривал ее с любопытством, без злости, но даже этот мягкий взгляд заставлял сжаться все до последней мышцы в теле Шарки.

– Я не желаю тебе зла, девочка, – произнес он и отвел взгляд, заметив, как ей неуютно. – Я знаю, что Сиротки тебя обманули, заставив служить им. Морра мне все рассказала. Я не виню тебя.

Шарка кинула Морре беспомощный взгляд. Баронесса его не поймала: она и Гримвальд были заняты чем-то у стола. Без Рейнара Шарка растерялась: некому было подсказать, как говорить с королем, чтобы не потерять его милости.

– Мы с тобой на одной стороне, – продолжал Редрих. – Ни ты, ни я – не убийцы, как Хроуст. Я всегда лишь хотел мира для королевства. И если мои решения были жесткими, то лишь потому, что иногда слов недостаточно. Нужны меч и щит.

Кажется, он на что-то намекал. Но откуда ей было знать, как правильно слушать слова высоких панов и тем более королей? Рейнар уверял, что о Щите Редрих не догадывается, иначе сразу бы отобрал у него такой ценный Дар. Но что тогда король пытается сказать?

– Ты сейчас недоумеваешь, что я имею в виду, – Редрих как будто прочел все на ее лице. – Будь спокойна. Я всегда говорю прямо. Я ненавижу загадки и шарады… Вот почему со Свортеком мне всегда было так тяжело.

Морра и Гримвальд застыли.

– Я напрасно обратился к тебе как к Свортеку. Прости мне это! Теперь я вижу, что ты, а не Свортек, моя надежда… Ты, наверное, как и все, думаешь, что он был моим преданным слугой. Но разве слуга спорит с господином? Разве делает все по-своему, считая себя мудрее? Это я был его слугой с первой минуты и до самой его смерти! Я оплакивал его как друга, но без него воспрял, словно лишился тюремщика. Хорошо, что его в тебе нет!

Морра обернулась. Она протянула Шарке кубок с вином, а Гримвальд поднес королю другой. «Не ешь и не пей ничего из его рук», – вспомнила она, но Рейнар ничего не говорил о Морре. На чьей она стороне?

– Ах, бедная, запуганная малютка! – Редрих взял у Шарки кубок и первым сделал большой глоток. – Хроуст и его отребье так долго терзали тебя, что ты уже никому не веришь. Я понимаю. Я тоже недоверчив. Свортек заставил и тебя, и меня утратить веру в людей… Так ведь?

– Простите меня, ваше величество.

– Да, и до появления Дара твоя жизнь была полна лишений. Но во что ее превратил Свортек? Он был одержим только одним. Он ни секунды не подумал, в какое пекло кидает тебя. Не понимал, что сделает тебя врагом всего мира, хотя ты – добрая девочка, совсем не убийца. И что ответит за это малыш Дэйн…

Тело откликнулось на слова короля болью, прошившей Шарку от живота до самого горла.

– И даже твой жених… Морра рассказала, что он действительно тебя любил, и не важно, какие мотивы у него были изначально. Но и его убил Дар, то есть Свортек. Пусть Латерфольт был моим врагом, но я не виню тебя. Над любовью мы не властны. Мне искренне жаль…

Голос короля звучал словно издалека – так сильно билась кровь в висках Шарки.

– И во что ты превратил этот хрупкий мир, Свортек? Ради чего обратил королевство в пепелище под копытами Хроуста? Морра утверждает, что вы так этого и не выяснили. Эта тайна умерла с ним. Но это все уже не имеет значения. С последствиями буду разбираться я.

– Это Дар моего ребенка, ваше величество, – прошептала Шарка. Она больше не видела ни короля, ни членов Гильдии, ни убранства королевских покоев: так низко свесилась голова на грудь. – Я не знаю, как его передать.

Руке стало тепло – это король взял ее грязные пальцы в свои и ласково погладил.

– Передай, как передала бы свой. Освободись от скверны, которая искалечила твою жизнь! Пусть Свортек калечит мою, как всегда калечил. Это моя война, не твоя.

«А не пойти бы тебе к дьяволу, Редрих?»

Голос проснулся так резко, что Шарка качнулась в кресле, заставив Последующих выступить вперед, а Редриха отпрянуть. Она уже давно отвыкла от присутствия кьенгара. Сейчас он был громче ее мыслей, гремел прямо в голове, и в нем бушевала ярость.

– Нет, – прошептала Шарка, и король прищурился, а Морра зажала руками рот.

«Нет?!»

«Нет, – повторила Шарка, на сей раз беззвучно, про себя, представляя собственный голос и заставляя его звучать громче Свортека. – Ты больше не будешь рассказывать мне, что делать».

«Шарка!»

От его вопля глаза заволокло мутной пеленой, но Шарка решительно закатала рукав и протянула Редриху предплечье. Тот догадался, с чем она борется и что ее «Нет» было адресовано не ему. Рука короля переползла выше, сжала ее локоть. Король приблизил свое чистое, без единого изъяна лицо к лицу маленькой шлюхи, пахнувшей Нижним городом.

«Нет, Шарка!»

– Передаю тебе Дар, король Редрих, – сказала она.

Морра склонилась над руками короля и Шарки, вынула кинжал и сделала небольшой аккуратный надрез. Кровь неохотно заполнила маленькую ранку, словно Дар из последних сил пытался удержаться в теле своей Хранительницы. Морра подставила кубок Редриха под порез, и алые капли растворились в вине. Король, охваченный волнением, медленно поднес кубок ко рту, осушил его до дна, откинулся на спинку стула, закрыл глаза и затих.

Целую вечность ничего не происходило. Шарка обмякла в кресле. Кажется, Морра обнимала ее за плечи, пока Гримвальд суетился вокруг молчаливого короля. Как в тот день в Лучинах, все смели тяжесть, разлившаяся по телу, и тупая пустота. Казалось, все существо Шарки было подчинено Дару, а без него лишилось смысла, как пустое дерево, изъеденное червями.

Морра помогла Шарке подняться. Сквозь усталость до нее долетал шепот:

– Все кончено. Теперь ты отсюда уедешь. Ты все сделала правильно, пусть дальше сами… Шарка, посмотри на меня! Ты свободна!

Баронесса взяла ее лицо в ладони, поворачивая к себе.

– Тебя больше никто не тронет. Ты можешь идти, куда захочешь.

– Какая разница? – Каждое слово давалось Шарке с трудом, отнимая последние крупицы силы. – Мне некуда идти.

Морра прильнула к ее уху:

– Мы с Латерфом спасли Дэйна. Он жив! Я отослала его в Тавор.

Земля ушла из-под ног. Хватаясь за руки Морры, как пьяная, Шарка заставила себя остановить взгляд на баронессе. В лице Морры не было ни намека на издевку или шутку, и ноги Шарки снова подкосились. Морра уже почти тащила девушку на себе прочь из покоев короля, как вдруг гвардейцы оттолкнули ее и сами подхватили Шарку под локти.

– Что вы делаете! – зашипела Морра. – Отпустите ее!

– Ты напрасно льстишь своей хитрости, Морра, – раздался голос Редриха. – Интересно, как ты сама не путаешься в своей лжи? Думаешь, Гримвальд не рассказал мне, как вы с Мархедором подали ему идиотскую идею с кольцом, после которой все пошло прахом? Думаешь, я поверю теперь хоть слову из твоих россказней? Думаешь, я не знаю, почему на самом деле Свортек держал тебя при себе?

Он наконец поднялся – темная тень на фоне яркого окна.

– Мой король, я не понимаю…

– Заткнись или отправишься следом за папашей! Твои догадки мне больше не нужны. Дар Шарки, Дар ребенка, ха! Речь всегда шла о том, чтобы разделить Дар, а не передавать его… Я проверю, как оно на самом деле работает. Я подожду. Пока Хроуст жив, Шарка останется со мной!

Кто-то из Последующих заломил Морре руки и оттащил в глубь комнаты, но и саму Шарку уже волокли прочь. Проваливаясь во тьму, она услышала громкий хриплый смех, но так и не поняла, кому он принадлежит.

К вечеру войско Хроуста появилось на горизонте. Все до единого ворота Хасгута запечатали, тайные ходы из города обрушили. Гетман Обездоленных явился во главе потрепанной армии: он не дал Сироткам оправиться после Лучин, бросил раненых, а многие его солдаты дезертировали, включая хиннов и большую часть таворцев. То, каким побитым предстал враг перед стенами неприступного Хасгута, вызвало при дворе волну облегчения: полоумный старик просто пришел на смерть, собрав самых фанатичных калек, которых те же крылатые гусары из Митровиц перебьют без особых потерь.

Но Хасгут торжествовал недолго.

Рассказывали, что, когда ряды оборванцев выстроились перед городом, Хроуст выехал вперед на своем огромном коне. Долго сидел он в седле, посылая городу молчаливый вызов, а затем земля вокруг него покрылась пятнами, словно чернила капали на нее с огромного пера. Мрак выполз из-под копыт коня и вырос во множество фигур, выше, чем конный всадник. Даже первые ряды Сироток дрогнули и отшатнулись при виде нового воинства, которому неведомы были боль и сомнения.

Великаны по правую руку Хроуста приняли вид пеших воинов, но не просто оборванцев, вооруженных вилами и ржавыми мечами. Старые генералы короля мигом узнали в них тех, кого многие годы назад замучили палачи на площади Гарла Простака. Тут были Дан Рогач, Желивский, Могуслав Проныра, егермейстер Жовнер и многие другие, чьи тела уже истлели, но имена еще не канули в безвестность.

А по левую руку одноглазого старика выросло дикое воинство всадников. Нет, Хроуст не остался без хиннов! Он даже подарил им сотканное из мрака знамя с лисом, напоминавшим теперь дракона. Казалось, что и сам лис был готов сойти со штандарта, чтобы присоединиться к остальным демонам. А перед Хроустом стояла единственная безоружная фигура, и черные языки, как пламя, лизали его ноги. Тартин Хойя, сгорающий на костре, святой, ни разу не запачкавший руки в чужой крови, устремил на Хасгут пустой взгляд.

Так Хроуст стоял перед своей мрачной ратью, потрясая железным кулаком. Затем он развернул коня вслед за Сиротками, которые уже отступали обратно в лагерь. Тени ушли последними, но не показали Хасгуту своих спин: они растворились в воздухе, как дым, развеянный ветром.

Смешки при дворе утихли, да и словам не нашлось места в притихшем городе. Что тут было сказать? Раньше крылатых демонов Свортека подданные Редриха видели лишь на своей стороне. Сейчас армия великанов под знаменем человека, который тридцать лет предавал королевство огню и мечу, уже сказала свое слово.

Из сумеречной мглы раздался стук барабанов. Он ускорялся и креп, пока не превратился в раскаты, которые больше не смолкали ни на миг, а в него вплеталась, повторяясь десятки раз, Сироткина Песнь.

Морра смотрела из покоев Свортека, как появляется новая армия Хроуста. Ее заперли после разговора с королем и Шаркой и больше никуда не выпускали. Но милость короля не знала границ: двери сторожили только снаружи. Морра снова стала пленницей, но хотя бы была предоставлена сама себе.

В этой комнате, где велось столько разговоров между ней и тем, кого она считала наставником, она не находила покоя. Покои сильно изменились: все вещи Свортека, его книги, свитки, оружие, даже одежду забрал Гримвальд в надежде найти что-то ценное. Перину, подушки и одеяла выпотрошили, со стен сорвали гобелены, с пола убрали ковры, даже разворошили пепел в камине. Ничто больше не напоминало здесь о своем владельце, но Морра против воли воображала его присутствие. Он часто разжигал камин Даром Огня, придавая пламени разные формы. А в том кресле любил курить, выдувая… Теперь Морра знала, кому принадлежали те маленькие дракончики, которые складывались из дыма, и от воспоминаний Изнанки ей хотелось увернуться, как от пощечины.

Армия Хроуста не напугала ее: Морра слишком много времени провела со Свортеком и Шаркой и привыкла к демонам. В ней бушевал не ужас, а злость, когда она вспоминала, как рассказывала Хроусту все, что знает о Дарах. Он расспрашивал ее, почему демоны Шарки похожи на псов, а демоны Свортека – на птиц, и как кьенгары придают им форму. Его интересовала связь Хранителя и Дара. Обходительный и мягкий, он звал ее ужинать наедине, просил сделать ему прогноз по звездам, а затем как бы невзначай что-то спрашивал о Даре, об Изнанке, о Мече кьенгара…

Редрих прав: напрасно она считала себя умной. Оба эти старика, к хитрости и коварству которых она относилась пренебрежительно, провели ее совсем как дурочку Шарку. Вот только Шарку они еще и боялись, а Морру выбросили, как мусор.

От грохота барабанов, похожего на несмолкающий гром, в голове ныло и звенело до слез.

Уж лучше б они казнили ее! Казнь не была бы так унизительна – это последний жест бессилия. Морру же просто спрятали подальше, чтобы не путалась под ногами. И Свортек, который, как она думала, оберегал ее, повел себя так же. Даже Бликса избавилась от внучки, чтобы под конец жизни предаться утехам с новым любовником.

– Морра!

Она вздрогнула всем телом: двери распахнулись и к ней размашисто зашагал Рейнар.

Она не успела отскочить, даже не успела вскрикнуть. Сильные, как прежде, руки схватили ее, оторвали от пола и уложили на разорванную перину на кровати, подняв ворох перьев и пыли. Морра попыталась оттолкнуть его, но Рейнар уперся ладонями в ее локти и навалился корпусом. Как голодный зверь, он бешено мотал головой и тяжело дышал, не откликаясь на ее изумленный взгляд.

Что с ним? Даже в худшие дни он не позволял себе такого! Неужели Рейнар под гнетом всего пережитого все же обезумел и теперь сорвет свою злость на ней? И нет больше Фубара – единственного, кто мог его образумить, или Свортека, против которого Рейнару хватало благоразумия не идти, или даже Латерфольта с его жалостью… Никого, кто мог бы ее защитить от мужчины, которого она сама превратила в зверя.

– Король обещал тебя мне! С самой первой миссии! – выкрикнул Рейнар, наваливаясь на нее сильнее. – Теперь ты моя!

– Рейнар! – взвизгнула Морра, пытаясь отпихнуть его коленом. Он развел ноги и сел сверху на ее бедра, прижимая ее к кровати, тяжелый, огромный…

Когда-то давно Морра сама его так седлала, и он задыхался от блаженства. А теперь настала ее очередь задыхаться от ужаса.

– Рейнар, опомнись!

– Ты теперь только моя! НАВСЕГДА! – проревел герцог так, что слышали, должно быть, все в замке.

На мгновение она поймала его взгляд, но Рейнар резко наклонился к ее шее. Морра замерла, вжимая голову в плечи, пытаясь уберечь горло от его зубов. Но Рейнар ее так и не поцеловал и не укусил. Лишь дыхание коснулось ее уха, когда он прошептал:

– Подыграй мне!

Страх отступил. Морра расслабила мышцы, чувствуя, как Рейнар упирается коленями в кровать, чтобы не наваливаться на нее всем весом. Свет из коридора рассеивал мрак комнаты: двери так и не закрылись, здесь явно был кто-то еще. Она принялась слабо бить его по спине, изображая борьбу.

– Ты моя! – Рейнар приподнялся на локтях и обернулся, нарочито тяжело дыша: – Так и будете пялиться? Пошли вон!

– Его величество приказал, чтобы…

Бормотание гвардейцев стихло, когда Рейнар спрыгнул с Морры и бросился на них, рыча, как медведь. Морре не было видно его лица, зато она успела увидеть, как гвардейцы в искреннем ужасе отскакивают к дверям.

– Пять лет я ждал, – наступал Рейнар, – чтобы теперь вы пялились? Пошли на хуй отсюда!

И они, кажется, поверили. Двери закрылись, а гвардейцы остались в коридоре, гремя оружием и доспехами у самой двери. Рейнар одним прыжком оказался снова на кровати и навис над Моррой на четвереньках.

– Зачем? – прошептала она.

– Они смотрят в замочную скважину.

Морра кивнула, развела ноги, позволяя ему улечься между ними, и снова застонала. Он вторил ей громким рыком, а потом накинул себе на спину пыльное покрывало и принялся раскачиваться корпусом взад-вперед. «Интересно, – думала Морра, – что он чувствует?» Лицо Рейнара, мгновение назад похожее на звериную морду, стало снова непроницаемым и серым. Их тела не соприкасались. Он отыгрывал свою безумную роль отрешенно. Но сама Морра вдруг с удивлением обнаружила, что, когда его шея оказывается близко, она пытается уловить запах, тот же, что и пять лет назад: неяркий, терпкий, чуть похожий на ее собственный…

– Что тебе нужно? – спросила она наконец.

– Откуда у него Последующие? Есть еще кьенгары?

– Нет. Он скормил им прах Борбаса и Дьорды.

Рейнар сморщился, словно его ударили. Морра и сама едва не закричала во всю глотку, когда Гримвальд ей это рассказал.

– А что с Шаркой? У нее остался Дар?

– Она отдала Дар своего ребенка Редриху.

– Значит, это ребенок Свортека и у него был Дар?

– Наверное. Я не знаю, чей это ребенок.

– Ты уверена, что это так работает? У нее могло что-то остаться?

– Я не знаю. Редрих оставил Шарку при себе. Он тоже думает, что Дар делится, а не передается, но я уже ничего не знаю.

Герцог помолчал, собираясь с мыслями.

– Послушай, – он уткнулся лбом в подушку, шепча Морре в шею. От его горячего дыхания по коже разбежались мурашки. – Король не собирается отсылать их. Мне больше некого просить. Спаси моих детей!

– Но он обещал…

– Тебе он тоже обещал, что отпустит Шарку. Прошу тебя. Умоляю! Ты единственная, кого я могу попросить.

Он запнулся. Морра осторожно положила руку на его затылок. Рейнар, забывший двигаться, снова принялся раскачиваться, но позволил руке остаться на месте.

– Я здесь пленница, Рейн. Что я могу?

– Зикмунд готов помочь, но он слаб. Он позовет тебя к себе. Спрячься с ним и детьми в костнице, пока я…

Морра перекатилась на бок, не в силах видеть Рейнара так близко. Она никогда бы не подумала, что ей будет так больно смотреть на его морщины, неопрятную бороду, мутные глаза, на то, что осталось от его золотых локонов. Больно – и сладко, словно стоит ей приблизиться, и красота вернется, смоет отчаянье и все исправит. Хотя бы ненадолго…

Рейнар тоже перекатился на бок, оставив между ее спиной и своим животом несколько пядей холодной пустоты.

– Что мы наделали, Рейн? – прохрипела Морра, хоть и понимала, что тратит бесценные секунды наедине. – Он никогда не отпустит Шарку, никогда не оставит в покое твоих детей. А Хроуст…

– Я убью Хроуста. Редрих не знает, что у меня Щит. Он просто посылает меня и воинов Митровиц на смерть, но с Щитом я убью гетмана. Без Шарки будет сложнее, и вряд ли мне удастся вернуться. Но Щит никому из них не достанется. Я…

Морра развернулась к Рейнару. Они больше не двигались и лишь лежали друг напротив друга, как многие ночи в прошлом. Тогда слова были не нужны; они проводили в молчании долгие часы, изучая и лаская друг друга.

Она протянула руку. Кончики пальцев коснулись колючей щеки. Рейнар прикрыл глаза.

– Я сделаю все, что в моих силах. Клянусь, Рейн.

Она обняла его и придвинулась, все явственнее ощущая его запах и дрожь. Веки Рейнара поднялись. Он смотрел на ее губы, поджимая свои, но не отстраняясь. Снова он в ее власти, снова дает решать ей одной…

Морра впилась пальцами в волосы Рейнара и подтянула его к себе:

– Я вправду любила тебя тогда.

Она закрыла глаза и, кажется, ощутила прикосновение к своим губам, короткое, почти невесомое. Был это он или дуновение ветра из окна? Она потянулась к нему в ответ, но губы встретили лишь пустоту.

– Рейн, не уходи!

Он накинул на Морру покрывало и выбежал из комнаты, не обернувшись.

На полу перед троном собирался мрак. Дар Редриха отличался от других. Поначалу Рейнару казалось, что это отсветы факелов, но чем дольше король играл с Даром, тем ярче разгорались в мути золотые языки. У Шарки и Свортека таких не было. Но Рейнар и не помнил, чтобы кто-то из них играл с Даром, как ребенок с новой игрушкой, подбирая ему подходящую форму, словно в мире не было ничего важнее, словно заклятый враг не начал свое наступление, словно не гремели его барабаны, а эхо Сироткиной Песни не носилось над стенами столицы.

Вновь и вновь король пробовал свои силы: люди, грифоны, какие-то жуткие твари, вороны, как у Свортека, псы, как у Шарки… Но ни в чем Редрих не находил удовлетворения. Взмахом руки он заставлял свое творение исчезнуть, затем снова собирал перед собой, лепил и прогонял, и так сотни раз, пока генералы терпеливо ждали вокруг. Рот Редриха кривился, словно он говорил сам с собой. Возможно, так оно и было. Когда очередной демон в виде мелкого дракона рассыпался в черно-золотую пыль, губы короля неслышно изогнулись в грязной ругани.

– Нет, не то! – бормотал Редрих. – Как ты это делал? Ну? А-а-а… А если так?

– Мой король, – подал голос генерал Олдрих, занявший место Златопыта, – каков будет твой приказ?

Храбрый Олдрих, нужно отдать ему должное – он сделал вид, будто не услышал короля в первый раз.

Редрих смотрел, как рассеиваются по полу тонкие струйки дыма. Наконец он опустил скрюченные кисти и откинулся на спинку трона, потревожив задремавшую Шарку. Редрих посадил ее на цепь, как собаку, а на голову велел водрузить шлем, какие использовались на пытках и допросах: легкий, сшитый из кожи, однако закреплявшийся на шее так, что его невозможно было снять быстро. Прорези у него были только на месте рта и носа, чтобы пленник не задохнулся, но прорезей для глаз не было. Редрих, уверенный, что Дар все еще остался в Шарке, не хотел держать ее при себе зрячей, но и на Трофей пока решил не пускать.

– Мой генерал, я уже говорил всем вам, что делать. Отгоните Хроуста от моих ворот. Наш маленький Свортек уже показал, как легко Дар расправляется с любыми воротами.

– Но с Даром он просто сметет наши войска…

Редрих подался корпусом вперед, и очередная фигура из мрака, человеческая, начала вырисовываться во мгле, словно камень под резцом скульптора.

– Есть одно войско, которое так и ждет недалеко от Хасгута, – ответил он рассеянно, пока вслед за движениями его пальцев на туманном лице появлялись грубые черты. – Которое так и не пришло ни ко мне, ни к Хроусту…

Хотя Рейнар ожидал этих слов, уже давно был облачен в доспех и вооружен с головы до ног, сердце его учащенно забилось. «Неужели ты ожидал, что он передумает? – прошипел язвительный голосок. – Старая курица права: ты наивен, как девчонка!»

– И есть человек, который поклялся мне убить Хроуста, – продолжал король, по-прежнему ни на кого не глядя. Но все прочие в этой комнате устремили свои взгляды к последнему пану Митровиц. – Без Хроуста Сиротки – кучка оборванцев, которую мы сотрем в порошок. Возьми своего грифона, Рейнар. Сделай то, что должен.

– Я уже не тот воин, что раньше, мой король. Не могу обещать вам, что…

– Ты уже пообещал, Рейнар. Или ты забыл? Или думаешь, что забыл я?

Янтарные глаза впились в Рейнара. Да, он пообещал. И не только ему, подумал он, споткнувшись взглядом о маленькую ведьму в ее шлеме, похожем на соколиный клобук. Но когда он обещал, то был уверен, что Шарка пойдет в бой со всеми ее демонами и жаждой мести. А теперь она ползает за Редрихом, как не ползала даже за Сиротками.

Король ему тоже пообещал, но прежде, чем стал кьенгаром. А значит, может нарушить свою клятву, как и делал все это время. Сам Рейнар уже нарушил великое множество клятв за все те годы, когда даже представить не мог, что в его жилах течет кровь кьенгара. Выдержит ли он еще одно проклятье? И в чем оно будет состоять? Не перекинется ли с него на Эфолу и Тернорта?

– Но ты так не отослал моих детей из Хасгута.

Генералы нахмурились. Конечно, все они знали правду о «внуках» короля, но впервые эти слова прозвучали в тронном зале открыто. Все ожидали королевского гнева, но король был занят: у него наконец получилось. Сотканный из мрака Свортек, такой, каким его помнили на вершине могущества, выпрямился перед хозяином. Редриху даже удалось придать демону знаменитый голодный взгляд, от которого у придворных подкашивались колени. Король встал напротив своего творения. Звякнули цепи, которые приковывали Шарку к поясу Редриха, и девушка подползла на четвереньках следом.

– Сначала сдержи свою клятву, Рейнар. А после я сдержу свою. Даю тебе королевское слово и слово кьенгара.

– Мой король, – снова вставил Олдрих, выступая вперед, – этот человек два месяца ходил под знаменем Хроуста. Сиротки присягнули ему как Истинному Королю. Разумно ли отправлять его к гетману? Что, если они снова…

– Рейнар делал то, что нужно было, чтобы защитить своих любимых, – перебил король и подтянул Шарку к своим ногам. Маленькая ведьма застонала, успев лишь прижать руки к животу. – И сделает снова. Так ведь, мой верный Рейн?

«Он не знает, что у меня Щит, а они не знают, что я снова могу держать в руках меч, – подумал вдруг Рейнар. – Даже Последующие ничего не смогут сделать, если я сейчас выхвачу меч из ножен и покончу с Редрихом. А затем я сорву шлем с головы Шарки, и она тоже вступит в бой. Вдруг Редрих прав, и Дар у нее все еще есть? Вдруг Морра в очередной раз ошиблась и Дар Меча, хотя бы часть его, еще живет в Шарке?»

Множество воспоминаний, перебивая друг друга, всколыхнулись в его сознании за одно мгновенье, пока взгляд короля ощупывал его, как солдат шлюху. Вот Редрих как бы невзначай вспоминает на каком-то пиру, что Лотто с детства боялся огня и даже зимой предпочитал спать без разожженного камина. Вот, собрав всех в тронном зале, он объявляет, что Рейнар бесплоден и не может подарить Кришане ребенка. Раздаются презрительные смешки, кто-то грязно шутит о нем и Фубаре, который стоит здесь же, красный от стыда. Почему-то вспомнился и Латерфольт в окружении хиннов, и тот вечер, когда Рейнар назвал его братом. Тогда егермейстер с остриженными волосами походил на себя молодого, что жадно слушал его историю и заражался его яростью, обещал, что даст Рейнару самому убить короля, даже плакал вместе с ним…

Наплывали воспоминания о воспоминаниях, сны о прошлом и кошмары, где не Сиротки, а Редрих толкал его в пучины отчаяния. «Это все ломка по мадемме, Рейн», – уговаривал он себя, пока пальцы не соскользнули с рукояти меча.

– Наследнику расскажут о твоем подвиге, – небрежно сказал король, который по-прежнему любовался своим демоном. – Твое имя не будет забыто. Король Тернорт позаботится об этом. Так ведь, Свортек? Я правильно говорю? Ты разве не этого хотел?

Внезапно король согнулся и сморщился, как от приступа боли. Генералы и Последующие бросились было к нему, но Редрих махнул на них рукой.

– Заткнись! – процедил он сквозь зубы. – Не хочу тебя слышать. Слушал достаточно… Заткнись!

Король поднял голову и, увидев недоумение на лицах своих людей, громко воскликнул:

– Идите, сыны Бракадии! Защитите свое королевство! А также… – Он посмотрел прямо в глаза Рейнару. – А также всех его детей!

Времени на разработку стратегии у Рейнара и Хельхицкого не было. Едва герцог на Такеше приземлился в военном лагере, ему донесли, что Хроуст перешел в наступление. У гетмана не осталось ни баллист, ни катапульт, ни даже тарана, но безумный старик решил целиком положиться на силу Дара.

Рейнар сам видел с крепостной стены его великанов. Хроуст был не то что дрожащая от ужаса Шарка, которая едва научилась держаться в седле и не знала, чем авангард отличается от арьергарда. А уж в решимости гетмана глупо было сомневаться: он даже не озаботился отогнать сначала войско Митровиц. Единственная цель маячила перед его единственным глазом. Каждая минута промедления могла стоить Рейнару всего…

– Ударим с тыла, – повторял в который раз Хельхицкий. – Авангард Хроуста окружают вагенбурги, и если мы прорвемся через них…

– Помогите мне пробраться к Хроусту! – перебил Рейнар. – Нам нужно покончить только с ним одним. Тогда войне конец.

Хельхицкий одарил его ненавидящим взглядом, таким же, как у остальных крылатых гусар. Они еще не забыли, как Рейнар на встрече с панами Митровиц заверял их в верности Хроусту. Для них тонкости его игры не имели никакого значения. Они видели перед собой человека, который совсем недавно уговаривал их встать под знамя врага, а теперь просил, чтобы они ценой своих жизней помогли снова до него добраться.

– Дурость! Почему бы тебе не наброситься на него с грифона? – сварливо спросил пан Дмитриш, глава левого фланга крылатых гусар.

– Грифон слишком заметен, они собьют его прежде, чем я успею спешиться. А среди всадников никто меня не узнает.

– А если и узнает, то что? Хроуст умрет при виде торчка-самоубийцы, который даже меча в руке не удер…

Дмитриш качнулся в седле: конец фразы утонул в скрежете металла у его уха. Голоса притихли. Взгляды метнулись от Рейнара к погнутому крылу доспеха, о который только что звякнул клинок. Никто не успел даже заметить, как Рейнар выхватил нож и метнул его в крыло, заставив Дмитриша заткнуться. Все движение заняло у него не более секунды. Он медленно опустил руку, отметив про себя, что ни единая мышца не отозвалась болью.

Довольно! Если он хочет вернуть их доверие, придется покончить с секретами.

– Свортек передал мне Дар Щита! – крикнул он, чтобы слышали все до единого. – Любые демоны против меня бессильны. Поэтому я единственный на свете, кто может одолеть Хроуста.

– Ты же… Ты… – бубнил Дмитриш, ошарашенный настолько, что забыл о погнутом крыле. – Твои руки…

– Дар Исцеления вернул мне руки. Давайте спрашивайте все что хотите – и пойдемте наконец в бой!

Им потребовалось время: слишком много скопилось вопросов к герцогу, которому они клялись в верности и который наделал столько ошибок.

– Сиротки называли тебя Истинным Королем, – Дмитриш опомнился первым. – Та история, что они рассказывали, – это правда?

– Я не знаю, меня там не было, – ответил Рейнар, ловя на себе недоуменные взгляды. – Но отец говорил, что да. А для меня это был единственный способ заставить Хроуста мне довериться.

– А внуки Редриха…

– Они ему не внуки. Тернорт и Эфола – не бастарды Зикмунда, а мои с Кришаной дети, которых король отнял у меня прежде, чем они родились.

– Ты правда сговорился тогда с Латерфольтом против короля?

– Да. Я готов был свергнуть Редриха после того, как он послал моих братьев на смерть.

– Это ты убил Златопыта?

– Да. Потому что он убил Свортека.

– Ты клянешься, что собираешься убить Хроуста?

– Да. Клянусь.

Гусары переглядывались, не зная, что делать с его прямыми ответами, на которые они, должно быть, не рассчитывали. Хельхицкий тоже мрачно молчал, а конь под ним беспокоился: барабаны Сироток гремели все ближе, всадников Митровиц от них отделял лишь пологий холм. Но недоумение оказалось сильнее страха и ярости. Интересно, что они ожидали услышать?

Рейнар ударил коня и отъехал от гусар, чтобы им было лучше его видно. Рванул поводья на себя, загарцевал и плавным движением, от которого сам пришел в восторг – последние шесть лет ему такое и не снилось, – вытянул из ножен меч. Клинок заблестел в свете тусклого утреннего солнца. Рейнар вскричал во всю мощь, так, что заслезились глаза:

– Перед вами два пути! Первый: вы возвращаетесь в Митровицы и ждете, кто победит. Вы присягнете королю, убившему ваших панов, или гетману, разрушившему королевство ради своей мести. Второй путь: вы идете со мной в бой и уничтожаете одного из них, а дальше сами решаете судьбу второго!

Он озвучил их собственные мысли, поэтому его речь не вызвала ни изумления, ни возражений.

– Я не прошу вас идти за мной только потому, что я ваш герцог. Я заслужил ваше презрение. Я согласен со всем, что вы обо мне думаете! От того, что я сделал, меня самого тошнит!

Тошноту, о которой он говорил, он уже чувствовал в горле. Но порыв ветра, ударивший в лицо, придал ему сил. Герцог привстал на стременах, вскинул меч и снова закричал, не щадя горла:

– Но все это пустая болтовня! Плевать, кто кому присягнул и кто кого предал! Плевать на прошлое! Впереди – только будущее, и сейчас оно в крови и огне! Неужели вы сложите оружие, воины Митровиц?

Рейнар опустил меч, но по-прежнему переводил взгляд с одного лица на другое. Затем, когда он уже готов был отъехать обратно к Хельхицкому, откуда-то с задних рядом донеслось одинокое:

– Здар, Истинный Король!

От благодарности он едва не застонал – но одернул себя и провыл:

– На хуй Истинного Короля! На хуй всех королей! Здар, Бракадия!

– Здар, Бракадия!

– Здар, Митровицы!

Войско разразилось нестройными криками, дикими и истошными, как завывания несущихся в бой хиннов. Гусары, словно сорвавшиеся с цепи псы, вопили каждый свое, вскинув в воздух обнаженное оружие, и опускали на лица забрала. Кони с бешеным ржанием переступали с ноги на ногу, а затем пустились по холму. Хельхицкий с проклятиями бросился во главу колонны – но Рейнар успел заметить, что и он кричит, заразившись кровожадным безумием, перекрывшим даже барабаны Сироток. Вслед за ним Рейнар жестко пришпорил коня, чтобы стать частью гневной толпы, сияющей на солнце крылатыми доспехами.

Хроуст был готов к их появлению: левый фланг и тыл его войска прикрывала дугообразная колонна вагенбургов. Про себя Рейнар отметил, что после Лучин от его знаменитых бронированных телег осталась в лучшем случае половина, если не треть. Но даже и так у гетмана было преимущество: холм, на который гусарам сначала предстояло взобраться, тратя силы своих коней и подставляясь прямо под дула артиллерии и стрелков Петлича. Хельхицкий и Рейнар повели плотно сбившихся колено к колену всадников вправо, ближе к тылу и в сторону от стен Хасгута. Только так, через слабо укрепленный тыл и правый фланг, они смогут добраться до Хроуста, который уже подходит к воротам. Вряд ли ему, как Шарке, нужно быть совсем близко, чтобы стереть их в пыль. Хроуст могуч, но и ему нужно беречь силы. В конце концов, он умирающий старик: Рейнар сам не раз видел, как слуга подхватывал его под локоть и как Шарка подолгу сидела над ним со светящимися ладонями, чтобы он держался на ногах.

Тут и там по правую и левую руку Рейнара всадники Митровиц падали, сраженные выстрелами из-за бронированных стен вагенбургов. Но стоило кому-то из них пасть или отстать, как тут же появлялся другой и поднимал над Рейнаром щит, пока тот несся на ряд телег, ища глазами в толпе Сироток фигуру на черном коне.

Когда первые ряды всадников добрались до противника, Рейнар наконец увидел его: Хроуст приближался к воротам Хасгута, посылая впереди себя густую стену мрака. На атаку Митровиц он даже внимания не обращал: его спину прикрывали стрелки Петлича и пехота, выряженная в потрепанные доспехи, снятые с погибших рыцарей.

Рейнару удалось проскочить между двумя вагенбургами и оказаться прямо в резерве Хроуста. При виде того, кого еще пару дней назад звали Истинным Королем, Сиротки приходили в ярость. Кому-то она придавала сил, кому-то, наоборот, стоила жизни. Рейнар, которого всадники Митровиц окружали со всех сторон, заметил, что Сироткина рать сильно поредела; сейчас числом она почти не отличалась от маленького войска Тавора, которое штурмовало Козий Град. Скорее всего, хитрый жук оставил основные силы позади, чтобы они выступили, когда падут ворота. Когда он расчистит им путь сам…

Спина Хроуста была уже совсем близко.

«Только не смотри по сторонам, Рейн! Там падают твои верные воины. Но сколько их падет, если ты сейчас кинешься им помогать и погибнешь сам?»

Последние несколько месяцев он только и делал, что смотрел, как вокруг умирают люди. Сначала в Унберке, когда Сиротки сметали войско его короля. Затем у Лучин, когда бросился спасать проклятого хинна – и к чему это в итоге привело? Теперь он здесь, а Фубар лежит в безымянной долине…

Поэтому он не смотрел по сторонам. Пусть падают.

– Гетман уже совсем близко! – прокричал ему Хельхицкий. – Их пехота нам нипочем, а стрелять по своим они не будут. Ты готов?

Рейнар лишь кивнул, не сводя глаз со спины Хроуста. Хельхицкий был прав: шедшие за гетманом солдаты разбегались перед тяжелой конницей, не в силах ничего ей противопоставить. За спиной Рейнара бушевал кровавый бой: крылатые гусары прорывались с тыла, сминая ряды лучников. С вагенбургов стрелять уже не могли, боясь попасть по своим же.

– Давай, Рейнар, прикончи этого старого ублюдка! – кричал Хельхицкий, и лихая улыбка расползлась на строгом лице. – Положи этому конец! Здар, Истинный Ко…

Его голова взлетела высоко в воздух, отсеченная от шеи одним ударом сумрачной сабли, появившейся из ниоткуда. Рейнар отвернулся, чувствуя, как на щеке оседает всплеск горячей, еще живой крови его генерала. Сотканный из мрака всадник пронесся прямо сквозь коня, который нес на себе обезглавленное тело, и конь рассыпался в кровавую пыль.

Окружавшие Рейнара гусары застыли как вкопанные. По обе стороны их атаковали конные тени – немного, всего около дюжины. Но все они были вдвое выше и крупнее гусар Митровиц, а кому-то Хроуст еще и даровал не одну пару рук и в каждую вложил по сабле. Даже обычные хинны из плоти и крови вызывали страх, а в исполнении Дара они казались исчадиями ада. В бессилии Рейнар смотрел, как сабли и стрелы превращают латы его гусар в груду металла, сминают тела в кашу, отрубают руки, обезглавливают лошадей – а Хроуст все не оборачивался, словно все эти смерти никак его не касались. Гетману даже не нужно было подавать приказы взглядом. Умел ли так сам Свортек?

– Хроуст! – завопил он. – Хватит!

Несколько Сироток попытались перегородить ему дорогу, выставив вперед пики. Рейнар размахнулся и метнул свой меч в одного из копейщиков; клинок пробил череп насквозь, конь Рейнара пролетел над трупом и поскакал за Хроустом. Герцог выдернул из ножен за спиной второй меч. Не зря он взял с собой два, как в старые времена, когда бился с двух рук…

Тень налетела на него сбоку. Огромная сабля взмахнула наискось сверху вниз, и Рейнар ощутил, как заваливается его конь. Его разрубило надвое, и не будь у Рейнара Щита, он разделил бы с ним ту же участь. Несчастное животное осело на землю, Рейнар выскочил из седла и побежал к Хроусту что было сил.

«Нет, не оборачивайся! Зачем ты оборачиваешься, если и сам уже все знаешь?»

Всадником, лишившим его коня, был Латерфольт. Но не тот Латерфольт, что взял с него клятву кьенгара спасти Шарку, не тот, кого он назвал братом, не тот, что бросился на Борбаса без всякого Щита с одним кинжалом. Этот был высок и могуч, каким никогда не был юркий егермейстер. В его глазницах горели продолговатые белые огни, как у псов маленькой ведьмы. Встретившись с Рейнаром взглядом, тень подалась вперед, снова подняла над головой саблю, но не опустила руки. Тень хинна ничего не могла против Рейнара и прекрасно это понимала. Чуть помешкав, она отплыла к другим всадникам Митровиц, без суеты, спешки и горячности, почти вальяжно – совсем не как Латерфольт.

Только теперь Рейнар ощутил прилив неистовой ненависти. Разъяренный, он даже не заметил, как на ходу расправился с тремя или четырьмя Сиротками, пока сумеречные хинны опускали перед ним оружие. Не обращая внимания на предсмертные вопли, он упрямо пробивался вперед, не чувствуя усталости, не чувствуя вообще ничего, кроме желания добраться до алого знамени.

– ХРОУСТ!

Черный конь остановился, но Хроуст не обернулся – он смотрел лишь на ворота Хасгута за плотной завесой. Рейнару до него оставался какой-то десяток локтей, когда он остановился, рыча:

– Хватит убегать! Выйди со мной один на один!

Вокруг них собрались тени – все та же дюжина хиннов с опущенным оружием, которая ничего против него не могла. Но раз они здесь, значит, за спиной Рейнара им делать больше нечего. Значит, всадники Митровиц разбежались… или мертвы.

– Ты трус! – надрывался Рейнар. – Ты всегда прятался за спинами своих людей. Даже сейчас, с Даром, ты боишься меня!

К теням присоединились Сиротки. Передние ряды наставили на него пики, словно загоняя зверя в ловушку, а к ним уже подтягивались лучники, готовые истыкать Рейнара стрелами.

– А ты спас своих детей, Рейнар? – неожиданно спросил Хроуст, даже не повысив голоса, и развернулся к нему. Ни злости, ни раздражения в его лице не было: гетман выглядел бы старым и измученным, не гори его глаз белым пламенем, совсем как у Шарки и Свортека.

Рейнар растерялся. Выхода из круга врагов, которых еще несколько дней назад он звал союзниками, он не видел, а Хроуст, вместо того чтобы атаковать, теперь решил побеседовать с ним как со старым приятелем.

– Нет, не спас, – Хроуст уже сам ответил на свой вопрос. – Они никогда не будут в безопасности, пока жив Редрих. Ты сам это знаешь, но почему-то решил понадеяться на чудо. А ведь я предлагал тебе от чистого сердца…

– Ах, неужели?

Ненависть снова вскипела в Рейнаре, и он сделал шаг вперед. Конь Хроуста угрожающе всхрапнул. В руках стрелков запели тетивы, копья опустились, целя ему в голову. Но Рейнар продолжал, вскинув руку к длинноволосой тени:

– Тебе ли говорить о детях, Хроуст? Ты убил своего названого сына! Человека, который отдал тебе все!

Хроуст взмахнул правой рукой, в которой держал булаву, и тень Латерфольта растворилась в воздухе. Слова Рейнара достигли цели: лицо старика уродливо перекосилось, но он ничего не ответил, жуя губы под пышными усами, словно сдерживал крик.

Рейнар сделал еще шаг вперед:

– Выйди со мной на бой! Если ты победишь, тебе достанется Щит. Хватит от меня прятаться!

– Ты мне не нужен, Рейнар. Убирайся.

Гетман дернул поводья, чтобы развернуться к воротам Хасгута. Но великанский конь громко заржал, взвился на дыбы, когда меч Рейнара вонзился в его круп, и принялся из последних сил лягаться, отгоняя врага. Но Рейнар двигался так быстро, что ни разъяренный конь, ни Сиротки не могли его остановить. Внезапно что-то ударило его в шею, отшвырнуло назад и завалило на спину. Придя в себя, он взвыл, задев щекой о древко, торчавшее из левого плеча. В толпе лучников он увидел бородатое лицо Петлича, опускающего руку. Он пробил доспех, но все же промазал: стрела предназначалась голове Рейнара.

Хроуст скатился со спины умирающего коня, взял в руки его голову, заглянул в глаза – кровь из рассеченного горла хлынула гетману на ноги. Конь бился несколько мгновений у ног хозяина, а затем затих. Хроуст приблизился к Рейнару, тоже пытавшемуся подняться. Левую ладонь он держал над головой, приказывая своим солдатам замереть. Десятки направленных на Рейнара стрел дрожали на тетивах.

– Убирайся обратно к своему королю. – Хроуст остановился в шаге от Рейнара и наступил на меч, который тот выронил, когда его подстрелил Петлич. Тени собрались вокруг, бесполезные против Щита, но чудовищнее и страшнее, чем дрожащие луки и пики. Снова появился Латерфольт. А рядом с ним тень, бывшая раньше Хвалом, вдруг выросла, лицо ее исказилось, разгладилось, увеличились глаза…

Старый хрыч сотворил из нее Фубара.

Рейнар не смог подавить дрожь. Всего один взмах кинжалом, если он доберется… Но дрожь сковала его руки, как прежде боль.

– Я не выйду ни к тебе, ни к кому другому, – продолжал Хроуст. – Мне нужен только Редрих, так ему и передай. И меня не остановят ни ваши стены, ни ваши солдаты, ни ваши дети. Никто мне больше не нужен. Убирайся!

Он отступил назад, к своим теням, и они окутали его, словно набросив на плечи плащ. Сиротки натянули тетивы. Закованный в латы Кирш подошел к Рейнару, подобрал с земли его меч и нацелил ему в грудь. Рейнар оглянулся. Крылатые гусары – то, что от них осталось, – разбегались прочь…

Набрав в грудь побольше воздуха, он издал оглушительный клекот, от которого Сиротки едва не побросали оружие, чтобы зажать уши. От усилия в раненом плече снова разгорелся жар, но он кричал, пока вокруг не взвилась пыль, поднимаемая взмахами огромных крыльев. Рейнар не дал Такешу приземлиться: едва грифон оказался у него над головой, как герцог изо всех сил подпрыгнул и схватился за лапы зверя. Хроуста уже не было видно: облако мрака расползалось по полю, и он мог быть где угодно. Сиротки прицелились в грифона, но стрел не спускали, позволив зверю и его всаднику подняться над войском и набрать высоту.

– Такеш, отнеси меня к Редриху, – прохрипел Рейнар.

Грифон издал протяжный рык и полетел в сторону Хасгута – но не к дворцу, а туда, где находились Небесные Конюшни. Страшное предчувствие сдавило Рейнару грудь. Он бросил последний взгляд на поле, где пали люди, оставшиеся верными ему, предателю и лжецу, до последнего вздоха. А далеко внизу прогремел голос Хроуста – и не сразу Рейнар сообразил, что он звучит на самом деле, а не лишь в его мыслях:

– Мне нужен только ты, Редрих, сын Теобальда! Выйди со мной на бой, или я не оставлю камня на камне от твоего города! Только ты! Редрих!

Торчащее из плеча древко и крыло Такеша мешали Рейнару смотреть на город, но он и так уже знал, что Хроуст добрался до ворот, над которыми поднимался столб дыма. Иллюзий не осталось: гетман будет стремиться к своей цели любой ценой. К воротам уже мчался резерв Сироток, который, как Рейнар и предполагал, Хроуст оставил дожидаться за холмом. Это была не такая огромная толпа, как раньше, но достаточная, чтобы сровнять Хасгут с землей. Особенно в компании сумрачных великанов, макушки которых Рейнар возвышались внешней крепостной стеной…

Боли от ранения Рейнар не чувствовал, зато вдруг ощутил, как лицо опаляет безжалостное солнце, отсвечивая от доспеха. Прятавшееся все утро за облаками, оно наконец вышло во всем своем великолепии, весело заливая светом стены Хасгута, играя бликами на доспехах солдат и на лицах горожан, метавшихся по улицам огромной ловушки, в которую они угодили.

Рейнар зажмурился, ловя тепло. Протянув руку, он, насколько мог, ободряюще погладил грифона между ушами. Такеш каркнул, возмущенный легкомысленностью всадника. По приказу Рейнара блазнивкой его не кормили, и теперь грива лоснилась глубоким черным, а из горла лился непрекращающийся низкий рык.

– Такеш, Такеш…

Вряд ли грифон сумел бы его услышать за шумом ветра, но Рейнар продолжал:

– Мы с тобой два старых торчка из угасающего великого рода, всю жизнь просидевшие у кого-то на поводке. Разве не смешно? Петух и псина!

«О чем ты только думаешь? – одернул он себя лениво, без охоты. – С другой стороны, о чем надо думать? О силе Хроуста? О том, что натворил Свортек? О том, что ты провалил очередное задание, как все в своей жизни? Пусть об этом думают другие, те, кто выживет сегодня. Нужно ведь им о чем-то слагать песни…»

– Опусти меня и улетай! Найди свое племя. Это мой приказ!

Грифон не ответил, но распрямил крылья, снижаясь над площадкой у Небесных Конюшен. Рейнар рассматривал, словно впервые, это массивное строение, где благородные звери – одни из последних тварей Изнанки – проводили дни в камерах с шипастыми решетками. Там их держали на цепи, прикармливая дурманами, превращая в покорных летающих лошадей.

В Митровицах в прежние времена было по-другому. Связи грифона и всадника было достаточно, чтобы довериться зверю, чтобы позвать его в любой момент, зная, что он непременно отзовется… Однако Редрих был не таков. Всех, кого не мог обуздать, он сажал на цепь: кого – на обычную, кого – на золотую, кого – на цепь, прикованную к близким.

Рейнар ощупал грудь и шумно выдохнул, сжав кожаный мешочек.

Такеш приземлился и сложил крылья. Рейнар спрыгнул с седла – он так и не озаботился прикрепить ремни к ногам – и вышел к толпе, собравшейся у башни. Сейчас его появление не вызвало даже перешептываний. Придворные, гвардейцы, главы Гильдий, Гримвальд, двое Последующих и четверо генералов едва держались на ногах от волнения, и лица их были белы как снег. Небесные Конюшни располагались вдали от главных ворот, но гром барабанов и грохот орудий долетали и сюда. Казалось, стоит немного напрячь слух, и станут слышны звон мечей, топот копыт, крики сражающихся и умирающих и Сироткина Песнь.

Никто из придворных не решался даже слово произнести. Чего они ждут? Думают, что из этих давно заброшенных камер вылетят грифоны и унесут их прочь? На площадке были лишь главы благородных родов. Рейнар не увидел среди них ни одной женщины или ребенка: значит, Редриху хватило ума все же спрятать их в подземельях. Вот только что они там будут делать, когда Хроуст захватит город?

Его собственных детей здесь тоже не было. Не было ни Кришаны, ни Зикмунда, ни Морры, ни самого короля…

– Рейнар, ты ранен!

Олдрих и его слуга попытались приблизиться к нему, но Такеш, раздувая горло, угрожающе рычал. Рейнар вдруг вспомнил о плече, и оно мгновенно отозвалось пронзительной болью. Онемение уже охватило левую руку. Нет, только не снова… Он сжал зубы и рывком выдернул стрелу, осел на землю и позволил Олдриху и слуге стащить с него доспех. Встретился взглядом с Гримвальдом, который сначала топтался рядом в окружении закованных в металл магистров, а потом несмело приблизился. Лицо у него, как и у Морры, было покрыто синяками, кое-как замазанными гримом.

– Гримвальд, – прошептал Рейнар, – помоги мне.

Магистр отпрянул, словно увидел у себя под ногами ядовитую змею, но Рейнар успел поймать его взгляд, скользнувший в сторону Небесных Конюшен. Там стояла Лукка, молодая белоснежная самка, – последняя надежда Бракадии на возрождение грифонов. Она уже была снаряжена, но двойное седло пока пустовало. Наездник держал ее под уздцы: при виде Такеша, с которым Лукку столько лет пытались безуспешно свести, она волновалась даже сквозь блазнивку. А рядом с наездником ковыляла Шарка, по-прежнему в дурацком соколином шлеме. Ее одели в костюм для полета, мужской, но явно предназначавшийся подростку. «Уж не мне ли он принадлежал? Точно такой же у меня был в детстве, с этой нашивкой на груди…»

– Гримвальд, пусть Шарка исцелит меня. Прошу…

Но Гримвальд молчал, воровато рыская взглядом по площади в поисках короля, который все не показывался. Рейнар про себя отметил, что его просьба не вызвала удивления. Если бы Дара у Шарки не было, стал бы он так отводить взгляд?

– Приведите ведьму, – приказал вдруг Олдрих. Рейнар ожидал, что Гримвальд примется спорить, но Магистр быстро кивнул Последующим, и те притащили Шарку. Олдрих на всякий случай вынул меч, гвардейцы собрались вокруг и последовали его примеру, стараясь держаться подальше от Такеша. Последующие встали по обе стороны от Шарки, готовые в любой момент остановить ее. Рейнару вдруг вспомнились неуклюжие попытки Мархедора овладеть Трофеем и неукротимая мощь, превратившая Борбаса в уродливую куклу. Должно быть, Последующие Последующих со своими Трофеями справлялись еще хуже. Они понимали: стоит им атаковать Шарку, и на этой площадке найдут смерть все.

Когда клобук сняли и свет ударил по глазам, Шарка лениво поморгала, словно все это время спала. Но при виде Рейнара она встрепенулась. Под глазами у нее залегли тяжелые тени, на белках были кровавые прожилки, а взгляд казался мутным, как у человека, безуспешно пытающегося собраться с мыслями. Человека, которого чем-то опоили, превратив в живой труп.

– Шарка, – прошептал Рейнар, касаясь ее щеки. Мечи вокруг них задрожали в воздухе. – Что он с тобой сделал? Я же говорил тебе не пить из его рук…

– А что я могла? – промычала Шарка и уложила ладони на его рану.

Знакомое щекотание в тканях означало, что Дар еще у нее. Рейнар оказался прав, хоть и представить себе не мог, чем это объяснить. Лишись Шарка Дара после того, как передала его Редриху, король не стал бы таскать ее за собой. Не стал бы снаряжать Лукку, чтобы забрать с собой ведьму, а не собственного сына.

Он дотянулся губами до ее уха.

– Не наглей, Рейнар! – Острие меча Олдриха оказалось совсем рядом с его горлом. – Она просто исцелит твою рану.

– Тебе еще есть ради чего жить, – прошептал Рейнар, но больше ничего сказать не смог: Олдрих силой оттащил Шарку от него. Она только успела заглянуть ему в глаза, как никогда не смотрела раньше. Забавно – он единственный, в отличие от Морры и Латерфольта, никогда не врал и не приказывал ей. Шарка сама решилась идти за ним, и вот куда он ее привел!

– Что происходит? Рейнар? Какого хрена вы делаете?!

Бледный как смерть Олдрих поволок Шарку обратно к Лукке. Гримвальд отступил, гвардейцы и Последующие отпрянули, оставив Рейнара и рычащего Такеша перед лицом Редриха. Король, облаченный в латный доспех, выступил вперед в клубах черного-золотого мрака.

– Он был ранен, ваше величество. Ведьма исцелила его рану.

– Ради чего? Вам больше некого спасать? Он снова облажался! – вопил Редрих, указывая пальцем на Рейнара. – Посмотрите на своего «Истинного Короля» – он ничтожество! Очередную клятву он не сдержал! Хроуст в Хасгуте! А вы решили его исцелить?!

Рейнар поднялся. Странно: он не чувствовал ни злости, ни отчаяния, хотя человек, который полжизни звал его сыном и своим «добрым, верным Рейном», был сейчас готов растерзать его на мелкие кусочки. Но отчего-то король медлил, и Рейнар понял: он все еще пытается сохранить лицо перед панами – последним столпом власти над королевством, которое с каждой секундой уходило из его рук.

Рядом с Луккой появился Грал – золотой грифон, принадлежавший Редриху, такой же крупный и старый, как Такеш, и тоже снаряженный для полета. Его, как и Лукку, держал под уздцы другой наездник. Значит, Редрих не собирался лететь на Лукке вместе с Шаркой. Конечно, ему нужны оба грифона, потому что без наездника он не продержится в воздухе и минуты.

– Куда направляется мой король? – спросил Рейнар, повысив голос, чтобы все слышали.

– Я вернусь с войском Волайны и исправлю все, что ты натворил. Раз мои собственные люди не способны справиться с полоумным стариком, я…

– И что получит Волайна в благодарность?

– Да как ты смеешь!

Дар лизнул его ноги, но Редрих, хоть и наступал на Рейнара, пока не распоряжался атаковать. Взгляды придворных метнулись к Шарке. Вот оно что: он пообещал Волайне, у которой никогда не было кьенгаров, свое лучшее оружие!

– Где Зикмунд и мои дети?

– Зикмунд и его дети в подземельях костницы, в самом защищенном месте королевства. Впрочем, раз ты не сдох со своим грифоном и знаешь, как лучше, то защити их сам. Я снова дарую тебе свою милость, Рейнар! Ты меня опять подвел, а я…

– Ты поклялся, что отошлешь моих детей на грифоне! А сам спасаешь лишь собственную шкуру!

Рейнар не отводил взгляда от лица, перед которым столько раз молил о прощении и которое столько раз представлял в крови. Дар тем временем подбирался к Рейнару, изучал жертву, примеривался к телу, искал, где будет больнее. Редрих, кажется, так глубоко был погружен в свою ненависть, что слова Рейнара, никем не перебитые, повисли в воздухе. Наконец он втянул щеки и громко харкнул в лицо герцогу.

– Я поклялся отослать их, когда ты убьешь Хроуста. Хроуста ты не убил. Ты ничего не сделал, как всегда. Поэтому…

– Хроусту нужен только ты, ты один, Редрих. Никто, кроме тебя! Встреть же его, мой король! Я принес тебе Дар, сделал тебя кьенгаром, сделал то, чего не сделал даже Свортек! А ты бежишь, бросив всех своих людей!

Мечи гвардейцев все еще были нацелены ему в грудь, но никто не пошевелился. Слова смели все обязательства и клятвы; Рейнар произнес вслух то, что воины и сами думали, но боялись сказать, чтобы не лишиться головы. Олдрих, сдвинув брови, наблюдал не за ним, а за королем. В толпе придворных Рейнар вдруг заметил леди Теризу: нарядная курица подавала ему какие-то знаки, но у него не было ни сил, ни желания их разбирать. Редрих молчал, пока его Дар распухал вокруг. Даже у него уже закончились оправдания и осталось лишь отчаяние.

Со стороны города раздался взрыв, затем второй, третий. Пусть в отдалении, но они заставили придворных упасть на колени, в панике зажимая уши. Грифоны разволновались, наездники изо всех сил вцепились в поводья. Шарка тоже вздрогнула, но взрывы вернули ее в чувство, и Рейнар снова поймал ее взгляд.

– Ты винишь Свортека, но разве не ты сам отобрал у Бракадии ее главный Меч и Щит? – крикнул он. – Скажи им, Редрих! Скажи, кто на самом деле убил Свортека! Кто отдал приказ Златопыту? Ты так боялся его, что готов был лишиться главного защитника Бракадии! Скажи им!

– Сдохни! – завопил Редрих, выбрасывая вперед обе руки – и черный вихрь поглотил Рейнара.

Пала тьма, как слепота, сквозь которую даже рев Такеша пробивался лишь вполсилы. Рейнар выхватил у Олдриха меч и слепо ринулся вперед, прочь из облака, которое проходило сквозь его тело, не причиняя вреда. Он вынырнул наконец наружу. Солнце ослепило его, шум ударил в голову. Гвардейцы и Гримвальд, стоявшие перед ним, оседали на землю, изуродованные, словно их пропустили через мясорубку, – Редрих отпустил Дар с поводка, не озаботившись отослать их прочь. Такеша Дар не тронул, и грифон с оглушительным клекотом бросился следом за Рейнаром. Зубастый клюв впился в гвардейца, который успел лишь замахнуться…

Рейнара снова поглотил мрак, но на сей раз дикий, мечущийся, как сердце бури: это Последующие вступили в бой, набрасывая на него всю мощь своих неуклюжих Трофеев. Серые пыльные плети проходили прямо сквозь него, раскидывали гвардейцев и, кажется, даже достигали визжащих дворян, пока Рейнар шел вперед. За забралами не было видно лиц, но Рейнар готов был поклясться, что они искажены шоком. У него самого скулы сводило от безумной ухмылки. Первый Последующий бросился было наутек, но клинок Рейнара ударил в рогатый шлем с такой силой, что сквозь рычание грифонов герцог услышал хруст шейных позвонков.

Второй Последующий нашел свою смерть под лапами Такеша: грифон обрушился на него всем своим весом. Трофеи рассыпались, оставив сноп повисших в воздухе искр. Но бой не прекратился – теперь все сражались против всех. В бурлящей, разбегающейся толпе одни гвардейцы боролись с другими, паны и гильдийцы пытались прорваться прочь, Териза отчаянно визжала, отдавая приказы своей страже.

Площадь, залитая солнцем, превратилась в хаос. Рейнар и сам не успевал понять, с кем бьется, – лишь летал из руки в руку его меч, залитый красной жижей, а черный грифон, оглушительно ревя, бросался на своего золотого брата, которого спустили с поводка. Толпа отхлынула прочь от зверей, поднимавших вокруг себя пыль и перья. Но Рейнар не мог остановить Грала: это был чужой грифон, которого с Митровицами ничто не связывало.

Впереди развернулась еще одна битва. Рейнару нужно было туда, только туда, где черно-золотое пламя легко расправлялось с тощими, слабыми сумрачными псами.

– Идиотка! Тупая деревенщина! В седло! – орал Редрих, надрывая глотку, сметая Дар все еще слабой Шарки. На это ему, похоже, действительно не требовалось никаких сил. Зато король, видимо, уже понял, что его новое оружие не причиняет герцогу никакого вреда и тот силен, как в дни своей славы.

Рейнар вскрикнул: пока он следил за королем и Шаркой, очередной гвардеец подобрался слишком близко и сделал резкий выпад. Он успел отскочить в сторону от клинка, который собирался вспороть ему живот, но лезвие скользнуло по ничем не защищенному боку, и герцог Митровиц согнулся, неловко отбив следующий удар.

Такеш все еще боролся с золотым грифоном. Редрих добрался до Шарки. Черно-золотое пламя взвилось, как дым над воротами Хасгута, и последние псы маленькой ведьмы рассыпались в воздухе. Лукка выдиралась из рук наездника, бешено крича. Рука короля, блеснув кольцом Свортека на солнце, ударила Шарку по лицу, и та рухнула на живот. Редрих подхватил ее за локоть, словно собираясь вырвать руку из тела, и потащил к грифонихе волоком, пока девушка цеплялась за брусчатку.

«Я клянусь тебе, Латерфольт, сын Хроуста, как кьенгар…»

О чем он только думает?

Но умоляющее лицо хинна, возникшее вдруг перед Рейнаром, заставило забыть о боли. Гвардеец сделал новый выпад, на сей раз целя в шею, но Рейнар блокировал удар, оттолкнул его ногой в живот и вонзил меч между шлемом и нагрудной пластиной – а затем, задыхаясь, боясь опоздать хоть на секунду, бросился к белой грифонихе, чувствуя, как рана в боку расползается все шире.

Редрих тем временем пытался затащить Шарку в седло. Она сопротивлялась как могла, и вокруг нее то и дело возникали кусками призрачные псы.

– Ты, мелкая, жалкая шлюха! – услышал Рейнар, когда Шарка в очередной раз соскользнула с седла. – Хватит брыкаться, мразь!

Король зашипел и выпустил Шарку из рук: ей удалось ударить его пламенем, опалив щеку. Шарка поползла в сторону, пользуясь его замешательством, и Редрих наконец решился:

– Тогда умри, Свортек!

Время замедлилось, как тогда, в Козьем Граде, когда Шарка послала на него всю мощь Дара, а Рейнар наблюдал сам за собой со стороны. Он видел, как закипает тьма в руке Редриха и превращается в клинок, направленный на Шарку, которая закрывала руками живот. Больше она ничего сделать не успела и лишь смотрела, как летит в нее Дар, который совсем недавно делал то же самое, подчиняясь ее собственной воле. В это мгновение Рейнар бросился между ней и Редрихом. Клинок ударил его в грудь; даже под Щитом он ощутил его мощь и согнулся, теряя драгоценные мгновения. Подняв голову, увидел, как король хватается за шею Лукки и орет наезднику, чтобы тот заставил грифониху взмыть в воздух.

Янтарные глаза встретились с грязно-карими: мимолетный, размазанный взгляд, но его было достаточно, чтобы вспомнить горящего в доспехе Лотто.

А еще – тот день, когда Редрих лишил его детей.

«Я же самый верный пес его величества!»

«Я вечный должник твоего рода…»

Тело с его болью, тело, которое так и не успело набрать в легкие воздуха, исчезло. Рейнар не понял, как оказался у грифонихи, не почувствовал, как поднялась и опустилась его рука, сжимающая меч, но ощутил, как клинок погрузился в плоть и застрял в ней. Рейнар выпустил рукоять, и его оглушил крик зверя. Белоснежная шерсть и перья Лукки окрасились алым: клинок не остановился на Редрихе и вонзился в плечо прекрасного создания. Лукка неуклюже взлетела, сбросив короля со своей спины.

Редрих громко кричал и катался по земле, еще живой, прижимая к груди обрубок руки, из которого фонтаном хлестала кровь. Неужели он промазал?

«Но разве не его ты сам называл отцом, когда умер Хладр, а он тебя – сыном? Разве не простил он тебе твое предательство, разве не был милостив?»

– Рейна-а-а-ар!

«О чем ты думаешь?»

Он подобрал с земли меч – медленно, нерешительно, совсем не так, как мгновение назад. Мир застыл и заглох. Рейнар, шатаясь, приблизился к Редриху, рыдавшему как дитя.

«Мой верный Рейн…»

Хватит!

Он размахнулся, на сей раз чувствуя тяжесть меча так, словно руки снова были пересечены шрамами.

– Рейн, нет!

Золотой вихрь, плотный, острый, совсем не похожий на невесомые Дары и Трофеи, проходившие сквозь него, как ветер, отбросил Рейнара от короля. Мелькнули огненные глаза. Грудь и живот обдало сначала жаром, затем холодом. Согнувшись, Рейнар с удивлением увидел, что его торс разорван от паха до груди. Лохмотья и ошметки плоти полетели в стороны вперемешку с разбитыми костями… Он прижал руки к ране, пытаясь свести края, запихнуть внутренности обратно. Золотой грифон с клювом, красным от его крови, нависал над вопящим королем.

– Нет!

Над ним склонился кто-то, едва не окуная в рану длинные волосы. Эфола? Как она выросла! Рейнара удивляло, что боли по-прежнему не было, но он все же пытался зажать рану, на которую не хватало даже его широких ладоней. Девушка пыталась помочь ему. Это не Эфола, догадался он, а Шарка, маленькая ведьма Шарка… Огромная тень накрыла их целиком, скрыв солнце. Но Рейнар уже не чувствовал ничего: ни удивления, ни боли, ни собственного тела, которое поднималось над Хасгутом в воздух, превращаясь в мутное пятно.

Шарка даже не успела испугаться, не могла ничего подумать – лишь из последних сил вцепилась в гриву зверя. Черный грифон летел над городом, сжимая в передних лапах Рейнара. Впереди появилась одинокая высокая башня, увенчанная стеклянным куполом. Такеш летел прямо к ней, и Шарка не сразу догадалась, что грифон собирается сделать, – а догадавшись, вжалась в шею, как только могла.

Грифон бил по куполу клювом, пока не пробил в нем дыру. Звон битого стекла оглушил Шарку, а осколки брызнули во все стороны, оцарапав лицо и руки. Такеш неуклюже опустился на задние лапы на полу комнаты под куполом, где не было ничего, кроме одинокого трона. Как мог бережно уложил на пол тело, протиснулся в комнату сам и дернул шеей, поторапливая Шарку…

Рейнар!

Имя окончательно разбудило ее. Шатаясь, она бросилась к нему, еще живому: руки все пытались зажать рваную рану, губы шевелились, что-то шепча. Шарка уложила руки в алое месиво на животе герцога. Ладони не сразу откликнулись: она все еще была слаба и Дар разгорался медленно, неохотно.

– Я промазал, – услышала она. Глаза герцога приоткрылись, мутные, как тогда, когда он лежал со вскрытыми венами перед Свортеком. – Я не смог…

– Все хорошо, он мертв, – зачем-то соврала Шарка, вжимая ладони в рану.

«Ну давай же, пожалуйста! Как тогда Бликса исцелила Свортека, сможешь и ты, жалкая шлюха!»

– Не двигайся, я…

– Я обещал Латерфу, что защищу Шарку…

Кажется, он ее уже не узнавал.

– Проклятое все! Не накуримся с Фубаром…

– Рейн, заткнись! – закричала Шарка. Такеш рядом рычал и норовил отогнать ее клювом. Рейнар заметил это и махнул ему рукой:

– Перестань! Слушайся ее. Это приказ! Мои дети… Шарка…

Значит, вспомнил, кто она.

– Забери Щит. Защити моих детей. Тернорт и Эфола.

– Сам защитишь! – Шарка упрямо погрузила ладони обратно в кровь. – Я исцелю тебя, и ты…

Руки Рейнара приподнялись, но тут же упали вдоль тела. Из последних сил он пытался задержать на ней взгляд; низкий голос превратился в едва слышный шепот:

– Нет. Оставь. Прошу тебя. Я не хочу.

Веки опустились, и он затих. Шарка отняла ладони и отстранилась, но Рейнар снова приоткрыл глаза и вдруг улыбнулся – не так, как обычно. Без издевки и яда. Без боли.

– Морра…

Шарка не знала, послышалось ей или он впрямь произнес это имя. Улыбка так и осталась на лице Рейнара, когда глаза закрылись навсегда.

Трактирщику Дивочаку и его скромному «Хмельному Кабанчику» еще не доводилось принимать такого высокого гостя. И, кажется, больше уж не доведется. Барон Росенберк, кривясь, словно ему под нос сунули половую тряпку, бросил в недоеденный суп несколько грошей и выскочил в сопровождении свиты. Некоторое время Дивочак смотрел ему в спину, а затем обернулся и заорал так, что гости трактира вжали головы в плечи:

– Что ты наделала?!

Его вопли никогда не пугали Анежку, не испугали и теперь. Шарке казалось, что еще немного – и мать усмехнется трактирщику прямо в лицо, а тогда не миновать большой беды. Раз Дивочак позволил себе орать на Анежку в присутствии гостей, значит, он очень, очень зол.

– Сам подставляй зад высоким панам! – крикнула Анежка в ответ. – Раз ты так хочешь им услужить, кто тебя останавливает? А я…

– А ты закрой свой рот! Я дал тебе кров и работу, чтобы теперь ты дерзила моим гостям, лишала меня денег и еще смела на меня орать?

– Я не стану раздвигать ноги перед твоими драгоценными гостями, как твои девки. Если так уж надо, попробуй сам…

Она не договорила: Дивочак схватил ее и встряхнул. Анежка тонко вскрикнула: против трактирщика, похожего на косматого кабана, она казалась крошечной и хрупкой. Но силы в этом теле оказалось достаточно, чтобы выдернуть руку и завалить Дивочака на спины пьянчуг.

Дэйн в руках Шарки заревел, и девочка прижала брата к себе, пытаясь успокоить. Дивочак ненавидел детский плач: это напоминало ему о собственных детях, из которых ни один не дожил и до пяти лет. Дэйн же, как назло, уродился громким, в Анежку. Ему было всего два года, но он сообразил, что матери угрожает опасность, и ни в какую не собирался затыкаться.

Дивочак поднялся. Плач Дэйна и смешки вокруг только подкрепили его ярость. Он схватил со стола недопитую кружку и, облив пивом гостей, швырнул ее под ноги Анежке:

– Выметайся, неблагодарная тварь! Я дал тебе все и ничего не просил взамен, кроме уважения! Бери своих ублюдков и вали на все четыре стороны!

Шарка поймала его взгляд, и ей показалось, что трактирщик начинает остывать. К ней Дивочак относился тепло: в отличие от матери и брата, она была тихой, как мышка, послушной и милой с гостями. Но нет, всего лишь показалось… Дивочак снова повернулся к Анежке, дожидаясь ее ответа. Та отвела взгляд. Медленно, почти величественно, чтобы выразить ему свое презрение, она прошла к детям:

– Пойдемте.

«Куда мы пойдем, мама?» – спросила Шарка одними глазами, но Анежка уже размашисто шагала в сторону их каморки.

Анежка принялась собирать вещи, изо всех сил старалась не показывать, как она встревожена. Но руки у нее дрожали, а взгляд слепо рыскал по комнате, не находя того, что лежало прямо под носом. Шарка все качала Дэйна. Тот уже не орал и лишь морщился, когда она не откликалась на его требовательное «мама».

– Никому не позволяй тобой командовать, – пробормотала мать. – И не давай обращаться с тобой как с вещью. Никто не смеет говорить тебе, что делать. Никто тобой не владеет. Ты поняла меня?

Она повернулась к дочери:

– Шарка, ты поняла меня?

– Но, мама, куда мы пойдем? – прошептала та. – У нас никого и ничего нет, а там зима… И люди Хроуста совсем рядом…

Сердитое фырканье было ей ответом. Дэйн выпутался из хватки Шарки, подошел к матери и потянул полы ее старого платья на себя. Анежка, стараясь не смотреть на сына, подхватила его на руки. Зарывшись лицом в ее огненные волосы, мальчик успокоенно затих. Шарка ждала ответа, но у Анежки его, кажется, не было.

– Никогда ни для кого мы не будем вещью…

Она села на старый сундук и стала укачивать Дэйна на коленях. Шарке была хорошо знакома эта глубокая упрямая складка между бровями матери. Анежка не собиралась отступать. Метель за окном, пустота в кармане, война вокруг – ничто не заставило бы ее принять поражение.

Шарка поднялась и выбежала из комнаты, чувствуя, как ресницы тяжелеют от слез. Для нее, восьмилетней девочки, все эти слова о гордости и достоинстве значили лишь одно: им снова придется многие дни идти в поисках пристанища, только теперь еще и с Дэйном на руках, сквозь снег, с пустыми животами, по дорогам, кишащим разбойниками.

Она сама не заметила, как оказалась в коридоре, ведущем на кухню. Оттуда доносились запахи еды, которой никогда не было вдоволь, но это было лучше, чем ничего. Вздрогнув, она увидела в проеме спину Дивочака и юркнула за угол, но успела поймать на себе его взгляд. Понять, насколько он зол, Шарке не удалось, но при виде трактирщика сердце застучало быстрее. Не от страха – что-то другое, похожее на страх, но с незнакомой примесью, заставило девочку сначала застыть, а потом на ватных ногах подойти к владельцу трактира.

– Пан Дивочак…

Он сделал вид, что не услышал ее за бульканьем похлебки в супе и болтовней кухарок, которые наверняка обсуждали очередную выходку Анежки. При виде Шарки женщины склонились друг к другу, не пряча глумливых улыбок. Шарка отшатнулась. Что на нее нашло? Что она ему скажет?

– Ты что-то хотела? – спросил наконец Дивочак, не глядя на девочку. Но голос прозвучал не так сердито и страшно, как она ожидала, хотя трактирщик все еще дышал с присвистом, будто не оправился от вспышки ярости.

Шарка подошла к нему и сложила трясущиеся ладони вместе.

– Пожалуйста, – взмолилась она тонким голоском, который развеселил кухарок еще больше, – не гоните нас. Дэйн еще маленький, он не сможет… У нас больше никого нет, кроме вас…

Взгляд Дивочака блуждал по кухне, не желая останавливаться на Шарке. Но то, что он не перебил ее и не стал кричать, вселяло надежду. Не успев подумать, что она творит, девочка взяла в руки его грубую лапищу и потянула на себя.

– Прошу вас, пан Дивочак! Мы никогда больше не доставим вам проблем. И Дэйн больше не станет кричать! А я буду помогать еще больше, я все сделаю, что скажете…

– Дело не в вас, – пробубнил Дивочак, вынимая руку из мокрых ладошек и пряча в карман. – Дело в… Она… Ой, да что я тебе тут объясняю!

Шарка упала перед ним на колени, схватилась за сапоги и закричала:

– Я поговорю с ней! Она так больше не будет!

– Будет! – Дивочак пыхтел, подпрыгивая на одной ноге, пока за вторую хватались руки обезумевшей девчонки. – Как будто сама не знаешь!

– Мы там умрем! Вы же не злой человек, пан Дивочак…

Смешки кухарок стихли. Дивочак топтался на месте, выворачиваясь из ее рук. Шарка поняла, что только злит его, не дает осмыслить свои слова, и снова сложила ладони в мольбе. Слезы все еще висели на ее ресницах, когда взгляд Дивочака остановился на них. Трактирщик тяжело вздохнул.

Анежка долго упиралась, когда Шарка прибежала к ней и сообщила о своей победе. Дэйн уже уснул: мать переложила его на разваливающуюся кровать, на которой спали все трое, и собирала вещи.

– Ты уговаривала его? – прошептала Анежка тихо. – Умоляла эту старую свинью?

Радость испарилась. Потупившись, Шарка смотрела, как мать упрямо поджимает губы, глядя на мешок, в котором уместились все их пожитки. Вьюга требовательно стучала в окно, словно подгоняя их. Девочка подошла к матери и обняла ее, но слов не нашла. Долго, целую вечность, Анежка стояла не шевелясь.

– Милая, нам нужно уйти. – Голос матери дрожал, но был мягок. – Я не хочу, чтобы вы росли в этом месте, с этими людьми. Добром это не кончится. Если я дам слабину, Дивочак и на вас наложит свои лапы. Так происходит всегда, когда сдаешься…

– Давай уйдем хотя бы весной, мама!

Анежка присела перед дочерью на корточки: она была тощая, как уличная кошка, словно только ярость поддерживала в ней жизненный огонь. Кончики пальцев погладили девочку по веснушчатой щеке.

– Хорошо, – сказала Анежка. – Пока что мы останемся. Но пообещай мне, что больше не будешь ни перед кем ползать на коленях. Не дашь никому решать за себя. Будешь всегда ставить свою жизнь выше. Поняла меня? Обещаешь?

Ком в горле не дал Шарке вымолвить в ответ ни слова. Наверное, к лучшему. Даже сейчас, едва не оказавшись с детьми на улице, Анежка упорствовала в своей правде. Но Шарка все же кивнула, хотя в ее голове бушевала обида на мать, которая так прохладно приняла ее подвиг и принялась снова настаивать на своем. Тогда Шарка не понимала, почему это было важно, – и сейчас, спустя девять лет, уже забыв даже лицо и голос матери, начала лишь догадываться.

Шарка не знала, сколько времени она провела в башне. Близился закат, а она все сидела, то проваливаясь в липкую дрему – видимо, от дурманов, которыми ее напичкали во дворце, – то погружаясь в воспоминания.

Сложилось бы все иначе, уйди они тогда из «Хмельного Кабанчика» в холодную ночь? Наверное, они просто замерзли бы, не успев даже покинуть Тхоршицу… Но ведь из прошлой деревни они ушли в такую же точно ночь, а Анежка еще и была на сносях. И выжили! Пришли в этот самый трактир, чтобы спустя пару лет Анежка нашла там свою погибель, а потом и Шарка – свою.

Неужели мать, упрямая и гордая, неизвестно где вообще выучившая слово «честь», которое стало для нее самым важным, знала все наперед? Как она могла догадаться, что именно в «Кабанчике» Шарка встретит Свортека, который превратит ее жизнь в ад?

«Да нет, – сказала себе Шарка, приподнимаясь, чтобы битое стекло не кололо ей ноги, – ничего она не знала». Они бы просто замерзли насмерть. Уснули все втроем в снегу и никогда не увидели занесенного над головой топора, кумира, посылающего девчонку на смерть, подругу, не сказавшую ни слова правды, любовника, дурачившего ее ради своего господина, короля, притащившего ее к своему хозяину…

«Ты вправду пытаешься выбрать, что лучше?»

Она взмахнула рукой, отгоняя насмешливый Голос как муху, и приблизилась к Такешу. Грифон ни на шаг не отходил от тела Рейнара. Крылья укрыли герцога, как черным одеялом, голову зверь подложил под его правую руку и так лежал, не шевеля даже хвостом или ушами. Шарка обернулась к городу. В отдалении гремела битва; над всем Хасгутом уже взвились в воздух ленты дыма, как знамена. Ей не было видно, что там происходит. Хотя она все это уже видела столько раз…

Зато, если Морра ей не врала, Дэйн был где-то там, далеко за стенами этого ада.

– Такеш, – позвала Шарка. Поначалу грифон не откликался, но затем все же раскрыл глаза и вопросительно уставился на нее, насторожив уши. Совсем как ее несчастные псы…

Кажется, он услышал последний приказ своего всадника и теперь готов был повиноваться ей. Дэйн там, а у Шарки есть грифон. Что ей стоит взобраться на него, пролететь над этим кошмаром, найти брата и, как они всегда мечтали, убежать в Лососевые Верховья?

«Решай уже! – торопил ее Голос, перекрывая стоны Хасгута и дыханье грифона. – Спаси Дар».

– Заткнись, – произнесла Шарка вслух. – Снова ты со своим Даром! Не людей, не свою дочь, или кто там она тебе, ты просишь спасти, а Дар, Дар, Дар, только его!

Свортек удивленно притих, пока Шарка ходила по битому стеклу, бормоча себе под нос, как старуха среди затопленных могил.

«Ты теряешь время, милая Шарка»…

Она вдруг вспомнила другой голос, звонкий и молодой, впервые произнесший это «милая Шарка» при всех. Интересно, играл ли он тогда? Наверняка играл, Латерфольт сам это признал… А потом? Она не успела этого понять, пока он говорил те последние слова, задыхаясь от слез, и теперь уже никогда не узнает.

Ладони Шарки легли на живот. Свортек снова воззвал к ней, но она опять не откликнулась.

Грифон послушно отодвинул крыло, давая ей место. Шарка сняла с шеи Рейнара веревку с кожаным мешочком. Ей всегда было любопытно, что герцог в нем носил и почему, когда нервничал, вскидывал руку к нему, а не к мечу и даже не к трубке. Она высыпала на ладонь два молочных зуба, вспомнив, что и сама хранила молочные зубы Дэйна в их комнате в трактире. Потом вернула сокровище Рейнара обратно в мешочек и вложила в бледные руки. Кровь герцога уже давно засохла на ее ладонях. Шарка коснулась холодной разорванной груди, заново окрашивая пальцы вязким и алым.

– Отнеси меня к Эфоле и Тернорту, – сказала она. Такеш вскинул голову, покорно сложил крылья, дождался, пока Шарка закрепит ремни на седле, и распрямил лапы.

«Дура. Ты так и не…»

Рев Такеша перебил Свортека на полуслове. В последний раз оплакав своего всадника, грифон выбрался из дыры в куполе и камнем ухнул вниз.

Морра смотрела на детей и гадала: это жизнь при дворе научила их такой невозмутимости или характером оба пошли в отца? Шум и взрывы то и дело заставляли лампы из костей вздрагивать с тошнотворным перестуком. Но Эфола и Тернорт хоть и сидели, прижавшись друг к другу под плотным плащом – в костнице было холодно, – но не плакали и не ныли. Девочка выглядела даже рассерженной, словно глупости взрослых оторвали ее от каких-то важных дел. Мальчик следил за взрослыми так, словно это они были под его защитой, а не наоборот.

В отличие от детей, их мать и «отец» спокойствием похвастаться не могли. Едва попав в костницу, куда Редрих обычно не пускал принца, боясь, что это пошатнет его хрупкий рассудок, Зикмунд бросился рассматривать скелеты, черепа и собранные из костей фигуры. Глаза его горели жадно, словно ничего прекраснее ему видеть в жизни не доводилось. «Его всегда тянуло к смерти, – подумала Морра, – его, который и меча-то в руках никогда не держал, потому что Редрих не без оснований опасался, что этим же мечом он себя и проткнет». Если Рейнар искал в смерти покоя, то Зикмунд был захвачен ею, как сейчас очарован пустотой в глазницах черепов. Стражи и Последующие, которые пришли вместе с королевской семьей, ежились, глядя, как пальцы принца касаются мертвецов – нежно, как никогда не касались живого тела.

Кришана, наоборот, дрожала, спрятав лицо в ладонях, чтобы не видеть ничего вокруг. Она то и дело тянулась к детям, словно искала у них поддержки: нервно поправляла на них одежду, гладила по волосам, делала какие-то неуместные замечания вроде того, что у Эфолы расплелись волосы, а Тернорт испачкал щеку в пыли… Насколько знала Морра, ее редко оставляли наедине с детьми, чтобы она ненароком не проболталась, что это она их мать, а Зикмунд им никакой не отец.

– Когда плидет дедушка? – шепеляво спросила Эфола. Ее голосок в костнице прозвучал странно: словно луч света упал сквозь пыльные витражи в непроглядную тьму. Никто не ответил. – Где Лейнал?

При звуке ненавистного имени Кришана вздрогнула и потянула руку к дочери, но Морра оказалась быстрее и опустилась перед Эфолой на колени. Гримаса ненависти перекосила лицо Кришаны. Если кто и ненавидел в этом мире Морру так же, как Хроуст ненавидел Редриха, то это была Кришана, считавшая, что баронесса отняла у нее мужа. Никто не решился объяснить, что Рейнар никогда не принадлежал ей – несчастной умалишенной, которая, говорят, в приступах ела собственные волосы и билась головой об стену.

Зикмунд слева от Морры громко расхохотался шутке, прозвучавшей в его голове. В своем безумии ни он, ни Кришана не были виноваты. Пусть Редрих не был раньше кьенгаром, но, должно быть, и его настигло проклятье за все нарушенные клятвы – безумие, преследовавшее его род.

– Они оба скоро придут, принцесса, – мягко сказала Морра. Эфола нахмурилась, совсем как Рейнар. При виде этого сходства тревога захлестнула Морру с головой. Девочка задала правильный вопрос. Где же Рейнар? С того момента, как он присоединился к Митровицам и понесся в атаку на Хроуста, прошло уже несколько часов. Судя по шуму битвы наверху, Сиротки добрались до Хасгута и проломили ворота. А это могло значить только одно…

Морра уткнулась лицом себе в плечо. «Соберись, дура! – твердила она мысленно. – Они не должны видеть твое отчаяние! Рейнар не затем уговорил Зикмунда взять тебя сюда втайне от Редриха, чтобы ты окончательно свела всех с ума…»

– Никто не придет, – сказала вдруг Кришана с вызовом. – Разве ты не слышишь? Все кончено! Ты можешь быть довольна!

– Кришана…

– А разве не такой у вас был план – привести демонов к нашему дому? А твой Свортек? Это он все начал! А ты все знала, и…

Морра поймала взгляд Зикмунда и кивнула ему на кузину. Принц в растерянности сделал большой глоток из кубка, как бы спрашивая: «А что я могу?» Кришана тем временем поднялась и встала между Моррой и детьми:

– Ты всегда хотела разрушить наше королевство. Куда бы ты ни попадала, везде сеяла хаос!

Морра и представить себе не могла, что тихая слабая Кришана способна на такую ярость.

– Свортек злоумышлял против Редриха, Рейнар устроил заговор, и с ними обоими спала ты. Какое совпадение!

Тернорт и Эфола с недоумением смотрели на Кришану. Вряд ли они понимали, что она говорит. Няньки и кормилицы встревоженно дернулись. Кришана снова открыла было рот, но тут наверху раздался новый взрыв, сотрясший костницу.

Гвардейцы и Последующие бросились к лестнице, ведущей к наглухо запертым дверям. Редрих не для удовольствия сына отправил свое семейство именно сюда: костница, располагавшаяся под землей за несколькими тяжелыми дверями, была самым защищенным местом в Хасгуте. Из ее нижних уровней открывался вход в глубокое подземелье, не соединенное ни с какими другими подземными коридорами. Оно вело далеко за пределы Хасгута, на Север, в глухие скалы Харрахи, где на многие мили вокруг не было поселений. Сейчас, когда все до единого тайные входы в Хасгут были завалены, костница Святого Бракаша осталась единственным способом покинуть умирающий город.

Но когда они сюда спускались, Редрих, должно быть, действительно рассчитывал на Рейнара. Он велел ждать его победы, понимая, что сын и племянница не осилят такого долгого и страшного пути, несмотря на все доводы разума и успокоительные зелья. А может, король просто не позволял себе отпустить самое дорогое сокровище: наследную кровь. Возможно, он все еще держал их при себе на случай, если Рейнар снова сговорится с Хроустом и решит пойти против него. Меч Сироток и Щит…

Морра вдруг подумала, что, объединись Рейнар с Хроустом по-настоящему, Редрих пал бы уже давно. Тогда не нужно было бы предавать столицу огню, и Дар не оказался бы в руках безумного тирана, и Шарка была бы свободна… Может, Рейнар так и поступил – в конце концов, даже ей не всегда был понятен ход его мыслей. Что, если именно это сейчас происходит наверху?

– Нам нужно обратно к королю. – Голос Кришаны вывел ее из размышлений. – Зикмунд, пойдем к его величеству.

– Мы останемся здесь, – твердо ответил он. – Так было велено.

– Не так нам было велено. Зачем ты притащил сюда эту суку? Это какой-то план, Зикмунд, с ней все опять пойдет прахом…

Но Зикмунд уже отвернулся и принялся ходить вдоль рядов, скалившихся на него белыми зубами. Вряд ли он думал о чем-то, кроме этих мертвецов. Он даже не выглядел испуганным или встревоженным. Принц привел ее сюда, как просил Рейнар, но вряд ли был озабочен чьим-либо спасением.

Раздался второй взрыв, уже ближе. Забрала на шлемах гвардейцев были еще подняты, и Морра читала на их лицах немой вопрос. Ради этого Рейнар и просил ее пойти сюда… Она решительно выступила в центр зала, раскинула руки, привлекая всеобщее внимание, и громко произнесла:

– Нам нужно уходить отсюда в подземелье как можно скорее! Битва длится уже слишком долго. Нам нужно спасти наследников, или…

Кришана одним прыжком оказалась перед ней. Пощечина вышла несильной – Морру совсем недавно били куда сильнее, – но от неожиданности баронесса упала. Кришана мигом подмяла ее под себя, пытаясь добраться до лица длинными ногтями:

– Не смей приказывать моим детям! – визжала она, поднимая в костях звон. – Не смей и шага больше сделать к моей семье! Тварь! Тварь! Ненавижу!

Гвардейцы несмело подхватили ее, чтобы оттащить. Кришана вырывалась изо всех сил, с отвратительным скрипом царапая металлические пластины лат. Но Морра, поднимаясь на ноги, видела по лицам солдат, что они согласны с ней. На сей раз она обратилась к ним и к Последующим. Она так и не успела понять, кто из магистров испил вина, размешанного с прахом кьенгаров, но в Гильдии не было человека, которого она бы не знала, а они доверяли ей как наследнице Свортека.

– Хроуст не дарует милости наследникам Истинного Короля! Бежим скорее, или мы все здесь погибнем! – Морра указала нянькам на детей: – Берите их и спускайтесь вниз. Ваэл, отправляйтесь с людьми вперед, а Последующие пусть замыкают. Берите факелы…

Вопль няньки перебил ее. Морра не сразу поняла, что случилось и почему женщина отскакивает от детей, размахивая окровавленной рукой. Оказалось, Кришана вырвалась и выхватила у кого-то кинжал. Им-то она и ударила няньку, когда та приблизилась к детям. Эфола не выдержала, и ее плач влился в вой няньки, рык Кришаны и безумный хохот Зикмунда, наблюдавшего за сценой. Голова Морры, казалось, готова была разлететься на куски…

Будь у Морры Нить, которую она отдала таворцам, столько раз бросавшим ее в клетку, она уже давно подхватила бы детей, вырезала на полу глифы и скрылась от этих безумцев, исполнив обещание, данное Рейнару. А не потащись она за Шаркой в Лучинах, была бы в Хварне еще несколько дней назад, целая и невредимая, без всяких обещаний. А знай она, чего Свортек на самом деле хотел, она бы еще тогда, вечность назад, выхватила Шарку из когтей Златопыта и исчезла с ней в каком-нибудь захолустье.

Со дня смерти Свортека Морра не приняла ни одного разумного решения. На каждом пути она спотыкалась и падала лицом в грязь. Совсем как Рейнар, не оправдавший ни единой возложенной на него надежды… Она старалась о нем не думать, но Рейнар был везде, в любой мысли, как раньше Свортек. И всякий раз, как перед ее глазами появлялось его лицо, она все яснее понимала: Рейнар не придет.

Никогда больше он не отведет от нее мрачного взгляда. Никогда больше не достанет своей трубки. Нигде не раздастся его низкий голос с хрипотцой, властно распоряжающийся, чтобы Морру отпустили – так, что сам Ян Хроуст не мог ему возразить…

Она кинулась обратно к Эфоле и Тернорту, и клинок Кришаны разрезал воздух у самой ее щеки. Морра проворно увернулась, подумав, что даже Латерфольт впечатлился бы ее скоростью, и ударила Кришану по лицу, а затем подхватила на руки Эфолу. Гвардейцы не решились нападать на женщину с внучкой короля в руках. Последующие выступили вперед, но пока тоже не стали выпускать свои Трофеи, зная, чем это может обернуться.

– Баронесса, – нерешительно сказал глава гвардейцев Ваэл, не получив от принца распоряжений. Зикмунд не спешил вмешиваться. – Отпусти принцессу немедленно.

– Нам нужно бежать! – повторила Морра. – Сейчас же!

Она перехватила Эфолу, нащупала руку Тернорта и решительно направилась к лестнице. Никто из гвардейцев ее не остановил.

– Морра! Стой! – закричали Последующие, и следом раздался скрежет их доспехов. Но она не сбавила шага, лишь подтянула Тернорта ближе к себе. Под ногами взвилась серая пыль. Не настоящая пыль подземелья, как сообразила она, похолодев, – она уже видела такую в Козьем Граде.

Только бы поскорее добраться до этой тьмы…

Двери содрогнулись. В них постучала чья-то огромная рука: ни у какого человека не хватило бы силы на такой мощный стук. Морра похолодела, вспомнив великанов, собравшихся вокруг Хроуста, и наконец обернулась. Последующие и гвардейцы тоже развернулись, оттолкнув Кришану и Зикмунда подальше от входа. Стучавший, кто бы он ни был, умудрился пройти сквозь остальные препятствия. Так вот что это были за взрывы…

– Морра! – раздался за воротами глухой крик, не похожий на Хроуста, а следом – низкое звериное рычание, переходящее в клекот. Костница молчала; лишь Морра, застывшая в недоумении, узнала голос. – Это я! С Такешем! Открой!

Сомнений не осталось.

– Откройте двери! Это Шарка! – крикнула Морра, но гвардейцы и Последующие растерянно отозвались:

– Но почему…

– Потому что это ее план! Ее и Свортека! Они хотят уничтожить наш род!

Кришана уже пришла в себя и снова с ненавистью смотрела на Морру, направив ей и Эфоле острие кинжала в лица.

– Морра! Откройте, у меня грифон, мы отошлем детей на нем в Митро…

– Разве вы не видите? Она хочет их украсть! – В бессилии Кришана обернулась к Зикмунду: – Что же ты стоишь? Пусть убьют ее!

Все произошло слишком быстро, как в тот день, когда Морра бросилась под стрелы перед Шаркой: она выпустила Эфолу из рук, кинулась к Последующим, успела схватить одного из них за плечо – и грянул взрыв, выбивший ворота из петель. Морру и кьенгара отшвырнуло. Поднялась пыль, захрустели разбитые кости, сметенные вихрем. Демоны Шарки заполнили весь зал, заставив Кришану, детей и Зикмунда завопить от ужаса. Но тут сама Шарка выступила вперед, держа пустые ладони над головой:

– Я пришла с миром! Услышьте меня!

Вихрь пыли взвился с пола, метя ей в лицо, но демоны-псы легко отбросили его. Черный Дар легко одолевал серый. Шарка пригвоздила одного Последующего к стене клубком тьмы с множеством когтистых рук. Второй поднялся на ноги, протягивая к ней руку, с которой уже готовилось сорваться огромное острие. От мощи Трофея закованные в латы руки магистра тряслись; Морра слышала из-под доспеха сдавленный стон, словно он боролся с собственной силой.

– Я не хочу убивать вас! – крикнула Шарка – и Трофей сорвался с руки Последующего в нее.

Сила его была так велика, что руку разорвало, и из-под лат на кости брызнула кровь. Пока Последующий оседал на пол, Трофей, длинный и острый, ударил в наскоро сотворенную Шаркой стену мрака. От него исходили длинные хвосты, которые, как плети, слепо хлестали по всему, до чего могли добраться. Морра ощутила на лице горячую влагу, провела пальцами по щеке и зашипела от боли, нащупав края рваной раны. Кришана и няньки оттащили детей подальше к подземелью, а гвардейцы, выставив вперед бесполезные мечи и копья, отделили их полукругом.

Шарки за стеной мглы не было видно. Первый Последующий вырвался из силков, которыми она прижала его к стене, но медлил: он понимал, во что могут превратить костницу два Трофея и Дар, выпущенные на свободу. Черепа мертвецов ухмылялись, глядя на битву живых равнодушно, словно делали ставки, кто же к ним в итоге присоединится.

Неистовый рев, громче, чем Трофеи, – и черная, как демон, но плотная тень набросилась на Последующего, который не решался выпустить Трофей, подмяла его и раздавила, навалившись всем весом. Второй магистр с оторванной рукой замешкался, встретившись взглядом с грифоном, и Шарка отбросила его в дальнюю стену.

Демоны рассеялись, и костница умолкла. Такеш держался Шарки, с вызовом глядя на гвардейцев и их готовое к бою оружие. Шарка снова подняла над головой руки, посмотрела на Кришану и детей, которых та прижимала к груди. А затем серые и голубые глаза встретились, и Морра судорожно вздохнула. Девчонка, которая не умела даже читать и писать, деревенщина, оружие, шлюха… Нет – та исчезла. Девушка, стоявшая в этом подземелье среди тысяч мертвецов, была уже другим человеком.

– Я пришла, чтобы исполнить последнюю просьбу Рейнара.

Никакая пощечина, никакая плеть не заставили бы Морру так взвыть от боли. Но крик был беззвучным. От рези в глазах она зажмурилась, зубы прокусили губу, ногти впились в ладони.

«Нет!»

– Я привела грифона, чтобы он отнес детей в Митровицы. Пожалуйста, мой принц!

– Кришана…

Голова казалась тяжелее пушечного ядра, но Морра все же подняла ее. Из-за мутных пятен перед глазами лица выглядели размытыми.

– Грифон не пошел бы за ней, если бы не…

Она запнулась об имя Рейнара и позволила дрожи поглотить ее целиком.

Голоса Кришаны, гвардейцев и Шарки говорили о чем-то, но Морра не поняла ни слова. Задыхаясь от беззвучных рыданий, она смотрела, как солдаты подходят к Такешу и сажают в седло Эфолу и Тернорта. Дети молчали, все еще придавленные ужасом от увиденного. После недолгого обсуждения Кришану решили посадить вместе с ними, и Шарка принялась что-то нашептывать на ухо волнующемуся Такешу.

Снова дрожь, снова боль; в голове, как барабаны Сироток, стучали кровь и единственное имя. Морра вздрогнула: на ее лицо осторожно положили руку, и в царапине защипало. Шарка сидела перед ней на корточках. Ее прямой взгляд, без подозрения и робости, был Морре незнаком.

– Скажи, – прошептала Морра, когда та отняла руку, – как он…

Шарка резко поднялась на ноги и отошла к грифону. Кришана сидела на заднем седле с Эфолой на руках, Тернорт впереди. Гвардейцы затянули все ремни и даже привязали ноги всадников дополнительными веревками. Такеш, получив от Шарки приказ, присел на лапы и откинул левое крыло, давая ей приблизиться. Кришана дернулась, готовая вновь впасть в истерику, но промолчала. Надо было отдать ей должное: она держалась достойно, и все – ради детей, которые до сегодняшнего дня даже не знали, что она их мать.

Шарка протянула к Эфоле руку, залитую бурой кровью. Девочка отвернулась, но Шарка твердо сказала:

– В этой крови Дар Щита.

Как больно…

Морра не стала смотреть, как Эфола и Тернорт слизывают с рук Шарки кровь своего отца с тем последним, что он мог им дать. Отвернувшись, она увидела Зикмунда в окружении другой части гвардейцев. Принц сидел у трупа Последующего, с которого уже сняли рогатый шлем. Теперь он с любопытством рассматривал уродливое лицо, покрытое сетью черных сосудов, с глазами, вылезшими из глазниц. Магистр Моттарк – именно он притащил ее на руках в лазарет, когда Морра потеряла ребенка…

В этой тьме не было ни единого просвета, кроме черного грифона с детьми на спине.

– Такеш знает, куда лететь, – шелестел, как во сне, голос Шарки. – Я прикрою вас, пока не подниметесь повыше.

– А Хроуст? – спросил Ваэл.

– Дар против грифона бессилен. А у детей есть Щит.

Шарка и Морра вышли первыми. Демоны бежали впереди, но коридоры были пусты, и наверху никого не оказалось: битва гремела в отдалении. Улицы Хасгута тонули в тумане войны: казалось, с пылью в воздухе повисли капли крови. Грифон в окружении гвардейцев вышел на свет. Зикмунда нигде не было видно.

– А принц? – спросила Морра у Ваэла, но тот растерянно пожал плечами:

– Он отказался выходить. Сказал, что останется наедине со смертью.

Вдали раздался грохот, словно в стену ударил огромный таран. Шарка вернулась к грифону, который уже расправлял крылья и примеривался к зданиям поблизости, чтобы сразу набрать высоту, прыгнув с возвышения. Она долго смотрела ему в глаза. Такеш наклонил голову, словно кивая.

– Куда мы летим? – закричала Эфола. Шок отступил, и девочка принялась бешено биться в руках матери: – Не хочу! Отпустите! Где Лейнал?!

– Лети, Такеш! – приказала Шарка. Грифон оттолкнулся от земли и в один прыжок оказался на крыше часовни. Демоны Шарки потянулись за ним, словно огромные заботливые руки прикрывали свечу от ветра. Такеш снова прыгнул и перелетел на крышу ближайшего дома. Туда Шарка уже не доставала, но нужды в этом не было: разогнавшись, грифон Митровиц рывками поднялся в воздух и стал отдаляться под крики своих всадников.

– Спи спокойно, Рейн, – прошептала Морра, глядя, как зверь превращается в темное пятно.

Кто-то отвел обеих девушек обратно к часовне и входу в костницу. Морра не смотрела и не слушала, хотя понимала, что промедление может стоить ей всего.

Всего? Разве у нее что-то осталось? Разве что-то вообще было?

Она обнаружила, что сидит, опираясь на надгробие. Шарка сидела рядом, тихая, как тогда у дерева, где Ураган собирался ее казнить, и прижимала светящиеся ладони к животу. «Отпустив грифона, она потеряла свой последний шанс на спасение, – подумала Морра. – И все, чтобы исполнить последнюю просьбу Рейнара. Как до этого отпустил ее Латерфольт и поплатился жизнью. Как я сама вернулась за Шаркой в горящий лес у Лучин…»

Она коснулась плеча Шарки. Белого огня Свортека в глазах пока не было, но и на себя прежнюю Шарка была совсем не похожа. Она выжидательно смотрела на губы Морры, которые вздрагивали, но так и не смогли произнести ни слова.

«Что ей сказать? Что она молодец? Что мне жаль? Опять спросить, был ли Свортек моим отцом, – но какая уже разница? Спросить, как умер Рейнар? От мысли об этом сводит внутренности. Подбодрить, сказав, что Латерф и вправду любил ее? Разве это как-то поможет?»

Их пальцы тесно переплелись, как тогда, когда они спали, прижавшись друг к другу в замке, полном чучел. Шарка молчала, но Морра готова была поклясться, что поймала слабую улыбку. Она прижалась к ней всем телом, и Шарка не оттолкнула ее.

– Я знаю этот город как свои пять пальцев, – прошептала Морра ей на ухо. – Я спрячу тебя, а потом мы убежим в Тавор. Ты согласна?

– Да.

Сколько раз она уже так соглашалась на предложения Морры? Вот только в этом «да» никакой радости или надежды не было. Так говорят умирающим в ответ на их просьбы, зная, что ответ уже не имеет никакого смысла. Морра отстранилась и заглянула Шарке в глаза, завораживая, как змея мышку:

– На этот раз мы точно сбежим!

– Сбежим, – глухо повторила Шарка. – Найдем Дэйна, и я отдам тебе Дар. Я не знаю, как это вышло, но кажется, он будет со мной до самой смерти. Но я могу разделять его с тобой, как Бликса со Свортеком…

– К черту Дар! Мы должны были сделать так с самого начала.

Она осмотрелась. На дальних улицах громыхало и звучали голоса. Пора было бежать отсюда. Ваэл рявкал на оставшихся четверых солдат: после всего произошедшего гвардейцы норовили разбежаться прочь. Интересно, как далеко Сиротки успели зайти в Нижний город? Костница Святого Бракаша располагалась совсем недалеко от площади Гарла Простака, а та выходила к мосту, соединявшему Нижний и Верхний Хасгут. В Нижнем городе она найдет курильню Теризы, и там они переждут…

Надежда высушила слезы:

– Пойдем.

Ваэл и гвардейцы, видя, как Шарка и Морра выскальзывают из-за могил, схватились за мечи, но возникшие под ногами демоны заставили их замереть. «Не надо», – одними глазами сказала им Шарка. Солдаты послушно отпрянули и разбежались. Всегда бы так…

Но едва Шарка и Морра вышли за ворота костницы, как улица, ведущая к ней, сотряслась от грохота копыт. За зданиями Морра не видела, что все это время к костнице подбирался отряд. Теперь рыцари и солдаты неслись на всех парах, сбившись вокруг огромного золотого коня. Морра оттащила Шарку обратно за ворота, и они сжались за надгробием.

Вблизи было видно, что это не конь. Золотой грифон хромал, левое крыло волочилось по земле, на золотой шерсти тут и там расползались алые пятна, и он жалобно стонал под весом латного всадника. Редрих раскачивался в седле, как пьяный, и рыцари то и дело оглядывались на своего короля. У ворот они остановились, спешились и помогли всаднику слезть с крутой спины. Без своей ноши грифон бессильно опустился на землю, высунув язык из клюва, как пес после долгой погони, и отполз, переломанный, притихший и бесполезный.

Редрих ступил на землю, изрыгая проклятья, как последний Сиротка. Левую руку он прижимал к груди, поддерживая правой. Когда король оказался ближе, Морра с изумлением поняла: его рука, обмотанная побагровевшим от крови плащом, обрублена почти до локтя. Но он держался не как тяжело раненный человек, и она вспомнила: он теперь тоже кьенгар. Исцеление – черт возьми, ее Дар по праву рождения! – не дало ему истечь кровью точно так же, как раньше вытащило из могилы Хроуста.

– Надеюсь, теперь ты доволен, – услышала Морра бормотание короля, когда он оказался ближе. Надгробие было невысоким, и, обернись Редрих, он увидел бы их макушки. Но король шел, низко опустив голову, а его рыцари и гвардейцы выстроились полукругом у ворот. – Ну, что ты молчишь? Я слышал тебя! «Я клянусь тебе, Редрих из рода герцогов Хасгута, как кьенгар…» Помнишь тот день?

Морре удалось рассмотреть грифона: его крыло было сломано, в нем недоставало половины перьев. Вот почему Редрих пришел сюда, в костницу! Такеш улетел, Гарл ранен и не смог даже взлететь, а что с третьим грифоном, она не знала. Но ясно было как день: костница осталась для короля единственным шансом на спасение, и ничто – ни хрипы зверя, ни шум битвы в отдалении, ни встревоженные голоса – его больше не волновало.

У самой лестницы Редрих остановился, прервав свое безумное бормотание, и поднял голову. Правая рука отпустила левую, и король задумчиво почесал бороду, глядя на разбитые двери, осколки камней и разрушенные статуи. Затем он наклонился и поднял что-то с земли.

– Свортек! – произнес он громко, не тем голосом, каким говорил сам с собой. – Покажись, друг мой! Я знаю, что ты здесь.

Рыцари и гвардейцы встрепенулись и бросились к королю, но тот с досадой замахал на них рукой, в которой сжимал маховое перо Такеша.

– Вряд ли ты улетел на грифоне, которого мы видели, подъезжая сюда. На нем были другие всадники. Я чувствую тебя. Ты здесь…

– Ваше величество, – подал голос кто-то из рыцарей, – пойдемте скорее!

Он хотел было схватить короля за левую руку – так велико было его отчаяние при виде того, как тот медлит, – но наткнулся на пустоту под локтем. Редрих рассеянно усмехнулся, бродя вдоль могил. Солнце клонилось к закату, тени уже потемнели, а Шарка прибавляла им густоты, укутывая себя и Морру во мрак. Морра вжималась в камень, словно пытаясь срастись с ним, и больше не видела Редриха, хотя слышала его шаги сквозь прочий шум. Все ближе, ближе…

– Ладно, – сказал наконец король, и шаги начали отдаляться. – Пойдемте. Мне показалось.

Морра осторожно выглянула из-за надгробия – и в тот же миг оно разлетелось на куски. Ее с Шаркой раскидало в разные стороны. Морра попыталась было встать, но обнаружила, что ее левая нога онемела: из бедра, прошив его насквозь, торчало острие пики из кладбищенской ограды.

Стало темно: демоны заполонили все пространство. Черные псы, как рой, сдерживали черно-золотые плети – видимо, Редрих так и не выбрал форму своему Дару. Шарка уже поднялась на ноги и, вытянув руки в сторону короля, сдерживала атаку. Его отряд застыл в ужасе и бессилии, и Морра вдруг осознала, что сил Шарки хватает, чтобы разрезать их латы, как масло. Не как в Таворе, когда она даже тонкую цепь не могла перерубить…

– У нее что, тоже Щит? – услышала она чей-то вопль, перешедший в предсмертный вой. В обрывках мрака Морре удалось на миг увидеть лицо Редриха, перекошенное от ужаса при мысли, что Рейнар успел передать Шарке Дар, о котором он все это время не догадывался.

– У меня Щит! – закричала Шарка, словно прочитав ее мысли.

– Бегите, ваше величество! – Верные люди короля сомкнули ряды, выставили вперед мечи и принялись наступать на Шарку. Золото-черные вихри ослабли, Морра увидела спину короля, несущегося ко входу в костницу. Он успевал лишь оглядываться, чтобы послать новую неуклюжую атаку и не дать Шарке опомниться.

– Он бежит, Шарка! – крикнула Морра, и крик разбудил адскую боль, разлившуюся в ее плоти. Шарка проследила за ее взглядом. Промедление стоило ей драгоценного времени, и Дар Редриха хлестнул ее по лицу, рассек щеку, но девушка не теряла короля из виду.

Демоны рассыпались – и грянул взрыв. Костница сотряслась, резной шпиль медленно, словно лениво, обрушился в облако пыли, поднятой взрывом, а затем все утонуло во мгле. Морра чувствовала, как Шарка поднимает ее. Затем пришла новая вспышка боли, затмившая собой крики и грохот осыпающихся камней. Интересно, Рейнару было так же больно?

Шарка тащила ее прочь от кладбища, где задыхались в пыли выжившие рыцари. Редриха Морра нигде не видела, перед ее глазами по-прежнему танцевали размытые кляксы. Она вообще ничего не видела четко, кроме длинного веснушчатого лица Шарки. Рана тянулась от края рта к глазу, и теперь казалось, что Шарка глумливо ухмыляется, как не ухмылялась никогда.

Морра вцепилась в рыжие волосы – она не хотела делать Шарке больно, но руки слушались плохо, – и прохрипела:

– Площадь там, откуда они выехали, за ней – мост. За мостом начинается Нижний город. После оборонной башни спустишься по правой лестнице и…

– Заткнись! – прорычала Шарка и подставила ей плечо. Она уже успела вытащить Морру с кладбища. Оглушенные воины Редриха не стали их преследовать – а может, Шарке удалось и их превратить в пыль вместе с королем? Чувствовалось, что она бредет из последних сил. Сделав усилие, Морра вырвалась из ее рук и упала на брусчатку.

– Я с тобой не смогу. – Она говорила спокойно, словно пыталась вразумить ребенка. – Беги, пока он не опомнился.

– Морра! – Визг Шарки резанул по ушам, в которых еще гремело эхо взрыва. Она снова схватила Морру за руку. Забавно, обычно это она тащила Шарку за собой, а теперь…

Небо было чистым, ярким, без единого облака. «Дурацкое небо, – подумала Морра, – почему ты веселое? Разве такое небо должно быть у этого уродливого, жестокого мира?»

– Ты должна выжить. Ты и твой ребенок! Из всех нас ты одна это заслужила.

– Морра, ты… совсем как Рейнар… Перестань!

Значит, он успел ей что-то сказать, умер не мгновенно. О, как ей хотелось спросить, что еще он говорил! Уж сейчас Шарка не станет юлить. Но мешала чудовищная усталость от боли, горечи – и от себя самой.

– Морра!

Крик утонул во тьме: Шарка успела создать лишь ком без конечностей и даже головы, когда в него врезался черно-золотой вихрь. Он отделил ее от Морры – под его натиском Шарке только и оставалось, что отбиваться, отступая все дальше. У Морры никакого оружия не было, и она лишь наблюдала, как Дар Редриха поднимается над ней, словно распрямляется человек. Из мрака протянулись длинные руки, показалась голова в обрамлении прямых волос, и вспыхнули жемчужные глаза, пустые и фальшивые, почти как у того, чей образ Редрих позаимствовал для демона.

Память у короля оказалась не хуже, чем у Хроуста. Редрих сумел повторить каждую морщину, изгиб острых скул и бровей. Свортек присел напротив Морры; казалось, в любое мгновение его губы разомкнутся, чтобы сказать… Что? «Моя девочка», – последнее, что она от него услышала на Изнанке, когда он поцеловал ее в лоб, чтобы затем показать, как обманывал ее всю жизнь. Редрих этого знать не мог, да и голоса у демонов не было. Но этой издевки было достаточно

– Кончай это! – взревела Морра. Короля она не видела, но знала, что он рядом, наслаждается своим спектаклем, жертвуя драгоценным временем. – Зачем ты это делаешь?

Шарка пыталась пробиться ближе, но новый вихрь Редриха удерживал ее на месте, не давая приблизиться.

– Ты превращал своих слуг в чудовищ! – Лицо Мархедора вспыхнуло перед ней, но Морра упрямо продолжала: – Ты просрал королевство, твои люди разбежались… Что ты делаешь, Редрих?!

Рука с длинными пальцами потянулась к ее шее.

– Это не я, – приглушенно отозвался король позади демона. – Это – дело рук твоего отца. Вот куда он нас привел, вот чего хотел! Я желаю, чтобы ты смотрела на это…

– Он не этого хотел!

«Ты ведь не этого хотел, правда? Ты ведь сам ненавидел себя за безумный смех, который накрывал тебя после каждого кровопролития. Ты почти не спал от кошмаров. Ты умел любить, потому так старательно удерживал единственное, что было тебе дорого, от Дара».

Морра смотрела в лицо, сотканное из струек дыма, словно ожидая, что он кивнет, согласится, но потом вспомнила, что это не Свортек. Это Редрих, и его призрачная рука уже смыкается на ее горле. Она услышала сквозь пелену визг Шарки, а затем звуки начали стихать.

Нет, он не этого хотел…

Темнота поглотила все, затмила даже глупое счастливое небо.

«Это не твои глаза цвета неба, – шептал ей молодой сияющий Рейнар. – Это небо цвета твоих глаз». И она, морщась от удовольствия, кричала, что никогда не слышала ничего глупее.

Белые глаза Свортека потухли последними.

Огонь, стелющий по волнам дым. Ему еще никогда не доводилось такого видеть. Обугленные остовы кораблей были похожи на грудные клетки, качающиеся на волнах. Внизу, в городе, люди, как мелкие мошки, носились по улицам, не зная, что предпринять. Если он впервые видел горящее море, то они впервые видели дракона. Пусть не из плоти и крови, но они дракону были не нужны, чтобы уничтожить знаменитую армаду меньше чем за полчаса.

Дракон обернулся. Поле уже пересекала другая армия, с сияющим королем во главе: Редрих не стал ждать, пока аллурийцы разбегутся сами. Но Свортек не торопился к ним присоединяться. Подвешенный спиной к своему демону, он дрожал, но не от усталости. Новые Дары клокотали в нем, заставляя слабое человеческое тело, не рассчитанное на такую мощь, биться в судорогах. Во рту он ощущал чужую кровь и гниль, и ее вкус волновал его как голодного пса – запах жареного мяса.

Спрыгнуть прямо на них. Смести всадников крыльями. Сжечь пехоту. Вернуться на стену и сделать то же самое с аллурийцами. Кьенгаров у них больше нет и не будет, никто его не остановит. Как никто не остановил Бликсу перед тем, как она наслала мор…

Найти среди трупов Редриха. Подхватить его корону, небрежно нацепить на локоть, подобрать железку – волнистый клинок. Изорвать знамя. Может, принести корону не на мече, а на голове Редриха?

Затем вернуться в Хасгут. Никто не встанет у него на пути, а те, кто будет сопротивляться… Поделом им.

Расплавить корону с мечом. А если кто вздумает спорить… Никто не вздумает.

Как же он их всех ненавидел!

От этой мысли Свортек застонал. Он ничего больше не чувствовал, кроме жажды мести непонятно кому, неизвестно за что. Точнее, он прекрасно знал за что. Он думал об этом всю свою жизнь, раскладывал ненависть на элементы, как алхимик, рассматривал их и собирал обратно. Хранил в себе, усмирял, увещевал… Сейчас, паря над разрушенным городом, смакуя гнилостный вкус крови наставницы, он уже не помнил, как ее сдержать.

Уничтожить.

Уничтожить.

Уничтожить их всех!

Дракон расправил крылья. От рывка воздух ударил в лицо. Свортек вернулся в тело, ощутил под ногами землю и вдруг увидел сжавшегося в траве Рейнара, которого Златопыт выволок из крепости. «Вот он и будет первым», – решил Свортек и скинул с себя дракона, как плащ. В человеческом теле оказалось неуютно, тесно. Он чувствовал досаду Дара. «Ничего, потерпи – мы сделаем дракона еще больше…»

Рейнар плакал как ребенок, и Свортек вспомнил, почему он плачет.

А затем пришли те самые слова, которыми он уговаривал себя с того самого дня, когда получил Дар – тогда еще маленький, всего-то Меч, но уже достаточно тяжелый для напуганного мальчишки.

«Уничтожить?» – растерянно спросил он себя. Но Дар умолк и улегся в нем, словно привык к новому телу. Свортек отвел взгляд от последнего герцога Митровиц и уставился на приближающегося Редриха, с трудом сдерживая злобный, отчаянный хохот.

Тень Свортека рассыпалась в воздухе, как и другие демоны Редриха. Король стоял над неподвижной баронессой, и взгляд его был направлен только на Шарку. Он видел перед собой не простолюдинку – он видел Свортека, настоящего, а не того, которым убил Морру.

«Убей его», – мягко прошептал Голос. Шарка послушно подняла руки, как вдруг Голос добавил: «Убей их всех».

Хроуст иногда смотрел так же – сквозь нее, как будто видел в ней только путь в Хасгут и не ошибся в своих надеждах.

«Всех».

– Кем еще ты пожертвуешь? – выкрикнул Редрих. Крик вышел сдавленным, слабым, и Шарка поняла, почему он медлит, не атакует ее прямо сейчас: он держался на ногах из последних сил, как и она сама. – Отступись, Свортек!

– Я не Свортек, – отозвалась она. Как он не понимает? – Я Шарка.

– Кого еще мне нужно одолеть, чтобы ты наконец исчез? Я знал, что рано или поздно это произойдет. Я был готов пожертвовать Даром, последним Даром в мире, чтобы ты сгинул навсегда! Скажи, разве я был не прав?

– Так это по твоему приказу генерал убил Свортека? – спросила Шарка. Изумление на миг стерло все: она никогда не задумывалась о том, зачем было Златопыту уничтожать кьенгара.

– Я убил тебя, Свортек, – ответил Редрих и шумно выдохнул, словно сбросил с плеч груз. – Думал, что убил…

Его рука начала подниматься, но Шарка не дала королю атаковать первым. Дар Воздуха уронил Редриха на пол. Со стороны моста раздался очередной взрыв, а со стороны разрушенной костницы – бегущие шаги. Должно быть, рыцари наконец пришли в себя.

Шарка подошла к королю. Он смотрел на нее прямо и без страха, вытягивая шею, словно готовясь подставить ее под клинок. Но Шарка лишь произнесла:

– У меня Щит. Забери его, если хочешь.

Редрих нахмурился. Сомнение одолело его на несколько мгновений, а затем он резко выбросил вперед руку, пытаясь схватить Шарку за волосы – так, видимо, звучало его «да». Но Шарка отпрыгнула, погрузившись в облако призрачных псов, и понеслась по улице к площади и мосту.

Если вокруг и были люди, то приблизиться к ней, окруженной мрачной Сворой, не решился никто. Площадь раскрылась перед ней внезапно, даже быстрее, чем Шарка ожидала: Морра не соврала, от костницы туда оказалось рукой подать. Наверное, в любой другой день Шарка застыла бы среди этого величия как вкопанная. Длинная площадь, огромная, как вся Тхоршица, раскинулась от недостроенного храма до широкого моста. У храма находился круглый бассейн, увенчанный фонтаном с золотыми скульптурами грифонов в окружении воинов и дев, напоминавших божества из легенд. Тот самый бассейн, куда в своих снах раз за разом спускался Свортек, пока вокруг дожидались высокие мужи с кубками в руках.

Площадь молчала: простого люда здесь не было, но Шарка различала в окнах зданий вокруг и во тьме храма лица жителей, не успевших сбежать из города или спрятаться в подземельях. Солдаты и рыцари сгрудились у дальнего конца площади, переходящего в мост; все их внимание было обращено к оборонной башне на другом конце моста. Шарка проследила за их взглядами и поняла, почему на ее появление никто не обратил внимания.

Город уже совсем скрылся за пеленой тьмы. Хроуст не стал высекать из нее своих великанов, и казалось, что мост Теобальда Великодушного утопает в черном мареве. Самого гетмана и его людей пока не было видно, но тьма упрямо ползла на Верхний город, и ничто – ни залпы ружей, ни град стрел, посылаемых воинами короны, – не могло ее остановить.

Редрих, уже в окружении своих рыцарей, послушно шел за ней все это время, но теперь застыл в каком-то десятке локтей от нее, глядя на воинство Хроуста немигающим взглядом. Шарка не знала, был ли Редрих когда-нибудь в такой близости от своего заклятого врага – с армией, от которой осталось всего ничего после Лучин, битвы в Нижнем городе и известия о том, что король хотел сбежать на грифоне… Знай она Редриха лучше, как знали Морра и Рейнар, она прочитала бы, что именно написано на его лице. Отчаяние? Ненависть? Готовность сдаться?

– Шарка, – рассеянно сказал он, по-прежнему глядя на утопающий во мраке мост. Оборонной башни уже не было видно, скрылись даже ее высокие шпили. Но из облака время от времени летели стрелы в сторону воинов короля. Стрелки Хроуста уже захватили башню, а значит, воинство Сироток тоже следовало за своим гетманом по пятам. – Шарка, отдай мне Дар Щита.

Редрих наконец посмотрел на нее, протянул руку и поманил ее, поторапливая. Шарка сгустила облако – она кожей чувствовала на себе прицелы стрелков короля – и ответила:

– У меня нет Дара Щита. Я соврала тебе.

– Что же тогда у тебя есть?

– Все то, что и у тебя. И у него.

– Но… это же был Дар твоего ублюдка… как?

«Я никогда тебя не оставлю!» – взревел Голос, заставив Шарку согнуться надвое. Редрих резко спрятал лицо в сгибе локтя, словно ему бросили в глаза пригоршню песка, и Шарка догадалась, что Голос звучит и в его голове тоже: «Кретины… вы, с вашими нелепыми догадками… Кьенгар умрет кьенгаром – со всеми своими Дарами! Вы можете делить их, как хотите, но никогда, никогда не избавитесь от них навсегда!»

Значит, она все это время, с самого начала могла разделить Дар с кем угодно и убраться восвояси, оставив их наедине с их ненавистью и злобой… Губы Шарки расползлись в усмешке, тревожа свежую рану. Проклятый Свортек, вот почему ты ничего никому не объяснил! Ты хотел смести это королевство ко всем чертям!

– Замолчи! – стонал Редрих, тщетно борясь с Голосом. – Ты и твои глупые загадки…

– Мой король! – пытались воззвать рыцари к своему монарху. – Хроуст уже…

– Король Редрих! – громко позвала Шарка. Он поднял голову. – Хватит бежать. Защити своих людей!

Король кинулся вперед, выбросив в нее острые золотые клинки своего Дара. Шарка не успела защититься, и его пальцы впились в ее волосы. Он потащил ее куда-то, рыча:

– Вот ты и защити, Свортек!

– Редрих! – раздался голос, тяжелый, как гром.

Все замерли, даже король. Шарка, раскрыв глаза, обнаружила, что они стоят у моста. Из-за баррикад, которыми завалили ворота оборонной башни, рокотал голос гетмана, словно тот был прямо перед ними:

– Тебе больше некуда бежать! Выйди ко мне. Будь достойным сыном своего отца!

Шарка попыталась вырваться из хватки Редриха, но обезумевший король все еще был сильнее: его Дар легко обездвижил ее, сомкнувшись на руках и ногах. Редрих крикнул что-то солдатам, Шарка его слов не разобрала, но несколько человек бросились к королю, его пленнице и баррикадам.

– Люди Хасгута! – снова воззвал Хроуст. – Полюбуйтесь на своего короля. Даже загнанный в угол, он посылает вас на смерть вместо того, чтобы принять свою судьбу!

Редрих все тащил ее, а затем вытолкнул вперед, за баррикады. Теперь Шарка стояла на мосту, а на нее медленно надвигалась тьма, в которой начали вырисовываться фигуры великанов.

– Это все твоя вина, Свортек, – донесся до Шарки голос Редриха. – Ты и исправляй.

Забавно, подумала она. До сегодняшнего дня ей не приходилось стоять на месте тех, на кого она посылала Дар. Казалось, на нее надвигается само воплощенное разрушение. Но она была так истощена, что даже скорбь и отчаяние отступили. Вместо этого Шарка рассматривала призрачное воинство Хроуста с любопытством. Вот Ройтер и Хвал, вот Обр, кутильер Хроуста, угощавший ее кнедликами с голубикой, вот Петлич и Кирш – но эти живые, из плоти и крови. Они медленно подъезжали к ней по обе стороны моста: Кирш в латах, с поднятым забралом, из-за которого скалилось рябое, совсем не рыцарское лицо, а Петлич – с натянутым луком, стрела которого была готова сорваться в Шарку. С этими людьми она провела несколько самых счастливых месяцев в жизни. Они совсем недавно неслись исполнять любое ее желание, играли с ее братом, ждали ее свадьбу, клялись ей в верности, выкрикивали ее имя, становились перед ней на одно колено…

Других великанов Шарка не узнавала – должно быть, то были герои прошлого. Не сказать, чтобы их было много: на настоящую армию у Хроуста не хватило бы сил. Но и этих двух дюжин хватило, чтобы скрыть половину моста. Сам гетман пока не появлялся, зато явился кое-кто другой. Она ожидала его и знала, что без него не обойдется, как ничто никогда не обходилось, но отчего-то надеялась, что Хроуст смилостивится.

Латерфольт отделился от остальных и выехал на коне на середину моста, остановившись перед ней. В исполнении Хроуста он был высок и крепок, не ерзал в седле и не суетился, а сидел со спокойствием мертвеца. Волосы его не сжег пожар Унберка, над головой вилось призрачное знамя, а лицо, хоть и нечеткое, не имело с Латерфольтом ничего общего, кроме узкого разреза светящихся белых глаз. Это было надменное, жесткое лицо, совсем не то, что она полюбила в пустошах Галласа. Вот каким Хроуст мечтал видеть Латерфольта… И наказал со всей жестокостью, когда тот не пожелал таким становиться.

«Убей их всех!»

Латерфольт медлил. Ни лука, ни сабли не появилось в его руках, конь тоже застыл. Тень словно дожидалась, пока подойдут остальные, – или раздумывала? Но это все были домыслы Шарки: своей воли у демона не было. Это Хроуст издевался над ней, как Редрих над Моррой.

– Ты убийца, – прошептала Шарка, не рассчитывая, что он услышит, но Хроуст неожиданно отозвался:

– Мы все убийцы. Рейнар передал королю Щит?

Шарка помотала головой.

– Значит, отдал его тебе?

– Проверь.

Демон вытащил длинную изогнутую саблю из ножен. Свора Шарки, тощая и слабая, оскалила на него зубы. Латерфольт погиб, защищая ее, а теперь его уродливая тень оборвет ее жизнь, прихватив своего еще не рожденного ребенка…

Но демон так и застыл с саблей в вытянутой руке.

– Ха! – услышала Шарка удивленное фырканье Хроуста, и егермейстер растворился в воздухе. – Даже сейчас ты мне перечишь!

Гетман выступил из мрака.

Нет, Шарка не забыла его. Но все же ей потребовалось время, чтобы узнать во всаднике того самого старика, которого она вечер за вечером ставила на ноги, который называл ее «дочкой», как отец, которого у нее никогда не было, который сделал ее для своих людей божеством во плоти. Сейчас лицо Хроуста пересекали ломаные черные линии, совсем как у Мархедора и Борбаса. Левый глаз светился, и даже из-под повязки на правом выбивалось свечение. Он был, как прежде, облачен в старый доспех, но одежда истлела, будто на мертвеце, а прикрепленные к наплечным пластинам рога растрескались. Вид Хроуста даже Шарку, давно привыкшую к ужасам Дара, заставил содрогнуться, а голос, ставший еще сильнее, чем раньше, едва не уронил на колени:

– Теперь и ты видишь, Свортек! Ни ты, ни они, ни даже я сам – боги вели меня в Хасгут, чтобы исполнить клятву! Они не дадут мне покоя, пока я не возьму то, что мне принадлежит!

– Ты пожертвовал всем, – отозвалась Шарка, когда голос Хроуста отгремел. – Всеми, кто за тобой шел…

Кирш ударил лошадь по бокам и несмело приблизился к ней. Петлич остался на месте; Шарке показалось, что тетива его лука ослабла.

– Да, – не стал спорить гетман. – Потому что так пожелали боги, которых оскорбили короли и их слуги, убив Тартина Хойю. Думаешь, я сам этого хотел, Свортек?

– Я не Свортек!

Хроуст дрогнул, оглушенный ее воплем, и Свора налетела на него, неуловимая и резкая, как порыв ветра. Шарка развернулась и побежала обратно по мосту к баррикадам, гадая, куда ее ударит стрела Петлича или призрачный меч хроустовых демонов. Но пока лишь перестук копыт нагонял ее; она обернулась быстро, как могла, чтобы увидеть Кирша с занесенным мечом.

Лошадь и ее всадник словно напоролись на невидимую преграду. Шарка лишь успела увидеть, как лицо Кирша исказилось в недоумении, и в следующий миг советник Хроуста вместе с лошадью распался в кровавую пыль. Она отскочила к каменным перилам моста, и конный демон Хроуста, который прошел прямо сквозь Кирша, пронесся мимо нее вперед к баррикадам. Шарка его не интересовала. Он даже не попытался развернуться к ней или замедлить бег. Повернувшись к баррикаде, Шарка поняла почему.

Оттуда, со стороны площади, на Хроуста мчалось другое воинство. Редрих все же выбрал ему форму – и оказалось, что Шарка еще способна испытывать ужас.

Конный всадник Хроуста развеялся как дым, когда прямо сквозь него пролетел сотканный из черно-золотого Дара грифон. Он слабо напоминал себя настоящего: морда вытянулась, клюв покрыли ряды острых клыков, а меж длинных рваных крыльев восседал всадник. Именно таким она видела его в воспоминаниях – молодым, сильным, выше и крепче любого мужчины, кого ей довелось встречать. Редрих придал Рейнару резкости и жесткости, как Хроуст Латерфольту. Лицо заострилось, понурые плечи гордо расправились. Глаза, сверкнувшие на Шарку из-за крыла грифона, не имели ничего общего с усталыми глазами Рейнара цвета болота.

Грифон остановился рядом с Шаркой, но Рейнар не повернул к ней головы. Взгляд демона был обращен к Хроусту, который снова скрылся в облаке тьмы. Перед ним проступал из пустоты Латерфольт. Грифон и конь топтались на месте, примериваясь друг к другу, пока в руках всадников возникали сабли и мечи – держаться за седла им не было нужды, и хозяева вооружали их всем, что только могли себе представить. Названые братья, расставшиеся врагами. Герцог и герой, которым прочили одну и ту же корону. Сыновья, убитые назваными отцами…

Вокруг Редриха собирались и другие тени. Не отставая от Хроуста, он призывал героев прошлого. Златопыт, Римрил и Лотто, тоже на грифонах, даже сам король Теобальд, Свортек и многие другие, кого Шарка не могла знать, бросали призрачным Сироткам и хиннам молчаливый вызов.

Рейнар первым бросился вперед, и Латерфольт погнал коня на него.

В мечущемся мраке Шарка следила за взлетающими и опускающимися клинками, пока не поняла, что этот бой может длиться вечно. Стоило одному отсечь другому руку, как на ее месте мгновенно возникала новая. Латерфольт наискось ударил грифона саблей; будь тот настоящим, его голова отлетела бы в реку вместе с ногой Рейнара. Но клинок лишь разрезал мрак, и тот мигом собрался воедино. Рейнар выбросил вперед руку, пронзил шею коня и грудь Латерфольта. Демону хватило пары мгновений, чтобы оправиться от удара и снова наброситься на врага с обеих сабель.

Редрих и Хроуст равны по силе, поняла Шарка, и Голос в ее голове оглушительно рассмеялся, затмив собой все остальное. Она вдруг обнаружила, что и сама смеется, когда меч Рейнара в очередной раз снес призрачную голову егермейстера, а тот, растворившись и появившись снова на том же месте, рассек герцога от плеча до бедра, не причинив тени никакого вреда.

От смеха уже болели ребра и скулы, но Шарка не могла остановиться. Великаны Хроуста оттеснили Рейнара от Латерфольта, но встретили сопротивление уже от грифонов и рыцарей Редриха. Шарка вжималась в камень, пока прямо перед ней мир превращался в одно рваное уродливое пятно.

Хохот не смолкал – и Шарка распробовала в нем искреннее, восторженное удовольствие.

Свортек был доволен: двое тиранов наконец встретились. В мире не осталось ничего, кроме них двоих с ненавистью и болью, причиненной за годы войны, об истоках которой никто уже толком не помнил. Даже теперь они никак не могли выйти из этого круга.

– Довольно!

Тени на мосту послушно рассеялись все до единой. Редрих и Хроуст, дрожащие от усталости, пялились друг на друга в окружении горстки своих людей. «Жалкие», – процедил Голос.

– Петлич! – крикнул Хроуст и взмахнул рукой. Но Петлич не тронулся с места; лук в его руках дрожал. Гетман обернулся: Сиротки толпились позади, но, как и Петлич, не спешили на зов. Шарка не могла разобрать их лиц, но чувствовала: увиденное лишило их чего-то, что все эти годы вело их за гетманом.

Тем временем Редрих отступил к площади. Призрачные грифоны просвечивали и тряслись на ветру: король поддерживал своих демонов из последних сил. Видя, что враг отходит, Хроуст выехал вперед сам, перехватывая в руке знаменитую булаву. Взгляд его без интереса скользнул по Шарке и вернулся к баррикадам.

– Значит, будет так, – пробормотал гетман – и со всей силы ударил коня по бокам, отправляя галопом по мосту.

Солдаты Редриха успели лишь спрыгнуть с моста в воду, когда посланные вперед Сиротки-демоны разнесли укрепления в несколько ударов. Грифоны бросились на них. Римрил, Рейнар и Лотто без усилий кромсали побледневших демонов Хроуста – последние силы гетман вложил в удар по баррикадам. Но его уже было не остановить: дорогу ему расчищал блеклый Латерфольт, а сам Хроуст не отрывал взгляда от ненавистного короля Бракадии. Тому успели вложить в единственную руку меч с волнистым клинком. Онемев, Редрих смотрел, как конь Хроуста падает, сраженный мечом Теобальда, но сам Хроуст успевает соскочить с седла.

Булава и волнистый клинок взлетели в воздух и встретились с оглушительным скрежетом. Шарка поднялась на ноги и бросилась к площади. Никто ее не останавливал: Сиротки остались у оборонной башни во главе с Петличем, а рыцари Редриха – то, что от них осталось, – тоже не спешили на помощь своему королю. Демоны рассеялись, и лишь осколки Даров, как искры от наковальни, разлетались вокруг неуклюжей битвы одноглазого старика и однорукого короля.

«Вот и все», – прошептал Свортек, и раздался негромкий, удивленный крик.

Железный кулак с шипом утонул в груди Редриха. Янтарные глаза широко раскрылись. Схватившись за руку Хроуста, король пытался вырвать оружие из своей груди, но Хроуст оттолкнул его. Великий Редрих, воинственный и прямой, превращенный войной и предательством в труса, упал и затих у ног гетмана, сжимая в руке булаву. Он свернулся в клубок, совсем как ребенок, и на миг Шарка ощутила странный укол печали. Но возникшая перед ней последняя улыбка Рейнара и косой шрам, перечеркнувший прекрасное лицо Морры, избавили ее от жалости.

«Редрих, брат мой…» Никогда она еще не слышала Свортека таким мягким, словно он пытался дозваться до друга.

Хроуст стоял над телом Редриха, наблюдая, как из врага вытекает жизнь, а затем опустился на землю и уронил голову в ладони. Шарка приблизилась, осторожно взяла старика за плечо. От ее прикосновения Хроуст медленно, из последних сил оглянулся. Белый глаз потух и помутнел, как в тот день, когда он ослеп. Гетман тепло улыбался, словно не Шарка, а кто-то из близких стоял перед ним.

– Прости, что так долго, – услышала она его шепот, – прости, что тебе пришлось через это пройти…

– Кому ты говоришь это? – спросила Шарка. – Мне?

Хроуст помотал головой.

– Вилему?

«Хотя бы в последнюю минуту вспомни его, – думала она. – Хотя бы имя!»

– Нет. Тебе… Тартин…

Шарка отпрянула.

Тень вышла небольшой, похожей скорее на лиса, чем на пса. Хватило всего одного слабого удара. Хроуст не попытался отбиться, даже не вскрикнул. Тело его завалилось на спину, из разорванного горла хлынула кровь, но он все еще усмехался в пышные усы, а скрюченные пальцы держали воображаемое сердце.

Шарка долго не могла заставить себя отойти от тела Хроуста, словно ее удерживало что-то, о чем она забыла. Вокруг собирались люди: уцелевшие солдаты, рыцари, даже Сиротки, прошедшие по мосту вслед за своим гетманом. Распахнулись ворота храма. Простой люд вываливал на улицы, толпился на площади, но никто не решался подойти к ведьме, стоявшей между королем и гетманом, чья тридцатитрехлетняя война наконец закончилась.

«Шарка», – позвал Голос. У нее не осталось сил сопротивляться ему. Как сказал сам Свортек, кьенгар умрет кьенгаром. Теперь до последних мгновений ее жизни это змеиное шипение будет шелестеть у нее в ушах, приказывать, бросать в очередное пекло…

А люди все прибывали. Шарка не знала и не хотела знать, что они собираются с ней делать, не рассматривала оружие в их руках, не гадала, почему они позволили Сироткам пройти на площадь. В голове не осталось ни единой мысли: все онемело, словно она превратилась в призрак без ужаса, без боли, без воли…

Что сказала бы Анежка? Как хорошо, что она не узнает этой истории!

«Возьми булаву», – приказал Голос, и Шарка послушно подошла к телу Редриха. Булава на удивление легко выскользнула из груди мертвеца. Чуть подумав, Шарка сняла с пальца короля кольцо Свортека и надела на свой.

«Возьми меч».

Волнистый клинок Бракадии она нашла недалеко от тела Хроуста. Так, с мечом и булавой, она осталась стоять меж двух мертвецов, пожираемая взглядами сотен, а может, уже и тысяч глаз.

Мрак взвился по обе стороны от Шарки. Она не помнила, чтобы взывала к псам, но они окружили ее, беспокойно скалясь на горожан и Сироток. Не только псы – рваные вороны с длинными клювами хлопали крыльями, предостерегая людей не делать и шага в сторону последнего кьенгара. За воронами прилетели драконы, которых она мельком видела в воспоминаниях Свортека. Небольшие, с длинными, как у змей, шеями, они все же походили на того, в кого обратился Свортек в величайшей своей битве.

Хозяйка драконов тоже не заставила себя ждать. Шарка ее раньше не слышала, но узнала с первых же слов.

«До чего могучая девчушка, – прошептала Бликса сквозь скрипучий смех, от которого засвербело в ушах. – Кто бы мог подумать, птенец!»

«Эпохе людей настал конец, – отозвался Свортек. – Шарка начнет новую».

«А ты ей поможешь. И вы будете совсем как мы с тобой, слыхал, Мей? Ха-ха-ха-ха!»

«Покажи им новую королеву Бракадии, Шарка! Не бойся. Тебя больше никто никогда не тронет».

– Я же просто шлюха, – прошептала она, обводя из-за стены своих демонов обращенные к ней лица людей. – Мусор. Никто.

Свортек и Бликса рассмеялись. Слившись воедино, их безумный каркающий смех клевал Шарку прямо в мозг.

«После всего, что ты натворила, – никто?» – спросила Бликса почти ласково.

Ноги сами понесли Шарку к храму и бассейну из снов Свортека. Идти было легко, усталость испарилась, рукояти меча и булавы лежали в ее руках как влитые. Ей уже не приходилось тащить их по земле – она даже сумела поднять оружие над головой. Булава Сироток в левой руке, меч Бракадии в правой, а вокруг – сила, с которой не сравнится никакое оружие.

Вместе с усталостью и болью в ней затухал и разум. Все сомнения исчезли, изгнанные голосами Свортека и Бликсы. Это они заставили ее идти вперед, вдавливая каждый шаг в брусчатку с силой, которая должна была показать бракадийцам: вот – поступь вашей королевы. Вот чья нога раздавит любого, кто вздумает ей перечить! Вот она, запомните ее лицо, ухмыляющееся свежей раной! Запомните эти руки, покрытые кровью короля Редриха, Яна Хроуста и множества несчастных, решивших, что они хитрее, сильнее, могущественнее…

Наступает новая эпоха, и принадлежать она будет потомку богов – последнему кьенгару. Только Шарка решит, с кем разделить Дар – свое благословение и проклятье, – только она будет направлять этот мир. Если жестокость, низость и страх снова потянут его в ад, то теперь Дар, а не жалкие людишки, будет следить за падением и решать, подхватить ли страну в последний миг над пропастью или дать ей упасть раз и навсегда.

Она подошла к краю бассейна и поднялась на каменный парапет. Псы, вороны и драконы расселись полукругом на головах и плечах статуй. Шарка обвела взглядом толпу, собиравшуюся вокруг: они начали догадываться, что сейчас произойдет, и опасливо замерли.

Нет, такого ей видеть еще не доводилось. Раньше Сиротки преклонялись перед ней, а люди короля изрыгали проклятья и, не будь вокруг гвардейцев, бросали бы в нее мусор. Но сейчас эта толпа от страха забыла дышать. Не только простой народ, но и бывалые воины, и дворяне, задиравшие нос, – никто не был в силах сдержать трепета.

Тишина повисла над городом, который еще совсем недавно сотрясался от грома орудий и битвы на мосту.

«Ты добился своего, Свортек, – думала она. – Ты не проиграл, хотя уверял, что забросил свой план, когда Рейнар и Латерфольт тебя подвели. Даже Морра, единственная родственная душа, тебя не поняла… Но все же ты здесь – руками маленькой шлюхи сжимаешь меч Бракадии и железный кулак Яна Хроуста, пока все королевство падает перед тобой на колени. Если не это победа, то что? Ради чего они все погибли?»

Рейнар, Латерфольт, Морра… Их имена словно вырвали Шарку из дремы, заставив растерянно опустить оружие.

«Я не Свортек! Я Шарка!» – кричала она обоим королям, но те ее так и не услышали. Неужели теперь не услышит и она сама?

«Что ты делаешь!» – раздраженно вскинулся Голос, но Шарка уже сбросила меч и булаву на брусчатку. Звон металла заставил толпу вздрогнуть; кто-то подался вперед. Вороны и драконы исчезли. Осталась только Шарка и ее Свора, точно такая же, как в родном захолустье: тощие, грустные дворняги.

Последний луч солнца блеснул на черной поверхности воды в бассейне.

– Я сделаю так, как ты хочешь, – прошептала она. – Но по-своему.

…Вода оказалась затхлой и теплой и доходила Шарке до груди. Девушка опустила обе руки в воду. Из длинных порезов на предплечьях под закатанными рукавами лениво потекли красные ленты крови. Они не спешили смешиваться с неподвижной тяжелой водой, и Шарка поводила руками. Вода порозовела. Люди уже собрались вокруг бассейна. Демонов она разогнала, и ничто больше не отделяло от нее эту толпу, с которой опаску и трепет смахнуло, как сон.

«Что ты делаешь! Шарка!»

Голос бесился: в нем слились визг Бликсы и карканье Свортека, заставляя Шарку дрожать, словно Дару стало тесно в теле.

– Передаю вам Дар, – негромко сказала Шарка, но ее услышали все.

«Тупая шлюха! Нет! НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!»

Хватит, Свортек. Довольно твоих планов.

Первые ряды людей уже склонились к воде, зачерпывая ее ладонями и жадно слизывая с рук. Шарка взобралась обратно на парапет и опустила рукава, глядя, как средние ряды приходят в движение. Одни оттаскивали других за плечи, пытаясь добраться к воде. Должно быть, они думали, что чем больше выпьют, тем сильнее будет их Дар. Задним рядам ничего не было видно, кроме Шарки, возвышающейся над бассейном, и откуда-то издали раздался одинокий крик:

– Защитница Бракадии! Шарка!

– Шарка! – нестройно подхватили в другой стороне, пока в бассейне уже разгоралась драка. Кто-то упал в воду и захлебывался, пытаясь проглотить как можно больше. Солдаты, простолюдины, вельможи – все спрыгивали в воду, пили, отталкивали друг друга. В ход пошли кулаки.

– Защитница Бракадии! – кричали издалека, но донеслись вдруг и другие крики.

– Ведьма!

– Убийца!

– Проклятые кьенгары!

– Подстилка Сироток!

– Это все ее рук дело!

Шарка отвернулась от бассейна, в котором воды уже не было видно за дракой, и обнаружила, что со стороны площади к ней тянутся тысячи рук. Но если одни простирались в мольбе и обожании, то другие, со скрюченными пальцами, держали камни, ножи и все, до чего успели добраться.

– Пустите! – крикнула она, выпуская вперед псов. Толпа расступилась перед демонами, но немедленно тут и там прямо среди людей стали возникать рваные всполохи черного дыма: это был Дар, успевший перейти к своим новым хозяевам.

– Я же отдала вам Дар! Пустите!

Кто-то расступался, пока она бежала обратно к мосту, кого-то приходилось разгонять демонами. Шарка неслась из последних сил, чувствуя, как ее хватают за пластины кожаного доспеха, как клоки ее волос остаются в чужих пальцах. Обернувшись, она увидела, как какая-то женщина с ребенком на руках засовывает вырванный рыжий локон себе в рот и пытается пережевать.

– Ведьма!

«Убей их всех!»

– Убийца!

«Убей! Убей!»

– Защитница Бракадии!

– Свортек!

«Шарка!»

Голос смолк: Шарка упала. Тело Хроуста, о которое она споткнулась, впилось в нее мертвым взглядом – и Шарка ощутила, как множество рук хватаются за ее ноги и руки. Все потемнело под телами ее демонов и новых Даров, налетающих на ее свору. Вопли, в которых больше нельзя было разобрать человеческой речи, затопили уши, и в них вплелся ее собственный крик, когда жадные руки рвали ее волосы, раздирали тело, растаскивали все, до чего могли добраться. Кровавые Трофеи исчезали во ртах, ходили по рукам, рассовывались по карманам, пока над площадью, как последнее проклятье, звенело эхо последнего отчаянного крика маленькой ведьмы.

«Шарка…»

Солнце потухло. Площадь превратилась в серую пустоту. Свортек стоял перед ней без демонов за спиной, без трона, такой же, каким она встретила его в «Хмельном Кабанчике». Но теперь в его взгляде не было усталого высокомерия, с которым он встретил ее, наряженную в нелепое платье. Хоть он и возвышался над ней, но смотрел на Шарку как на равную.

– Интересно, – произнес он, не раскрывая рта, – они всегда такими были или такими сделали их кумиры? Те, за кем они шли?

– Мне неинтересно, – отозвалась Шарка.

Они медленно двинулись вперед бок о бок. Свортек поддерживал ее под руку, хотя прикосновения Шарка не ощущала – ее тело осталось на площади. Ее молодое тело, заключавшее в себе еще одно… Изнанка дрогнула, но Шарка не ощутила ни сожаления, ни боли, ни тоски.

– Ты доволен? – спросила она. – Дар теперь везде, а кьенгары правят миром, как ты и хотел. Ты рад?

Она не услышала, что Свортек ответил. Сумрак сгустился, размыв фигуру кьенгара, необъятное серое небо и недосягаемый горизонт.

«Никогда бы не подумала, что мне достанется такая судьба», – мелькнуло в ее мыслях.

Больше не было ничего.

Шарка открыла глаза. Не Изнанка – Хасгут возник перед ее глазами, а она все еще стояла на краю бассейна, живая и невредимая, и онемевший народ Бракадии замер, не решаясь обронить ни слова. Что это было? Сон? Бред? Безумие? Или Изнанка позволила ей заглянуть в будущее, отговаривая от глупой затеи, зная, что ничего, кроме ужаса, она не принесет…

В нетронутой поверхности воды Шарка увидела свое отражение. Растрепанные волосы золотились в отблесках заката, и солнечные лучи путались в них, словно над головой Шарки повисла причудливая круглая корона. Маленькая шлюха из Тхоршицы – теперь ее желали все в королевстве…

Нет, не ее – оружия, которого она сама никогда не просила.

Откуда-то из задних рядов толпы донеслось одинокое:

– Защитница Бракадии!

– Шарка! – подхватили несколько голосов.

Но затем с другого конца раздалось:

– Ведьма!

– Убийца!

– Проклятый кьенгар!

– Подстилка Сироток!

Шарка устало прикрыла глаза. Она знала, что будет дальше.

В порезе на руке, который она сама себе нанесла, уже собиралась кровь, готовясь сорваться в бассейн. Все взгляды были прикованы к этой набухающей капле. Свортек и Бликса молчали.

– Нет, – сказала Шарка, прижав к порезу светящуюся ладонь.

По толпе пронесся удивленный и гневный вздох. Снова раздались нестройные вопли, но защитницей ее больше не звали.

– Ведьма!

– Свортек!

– Сжечь!

Шарка резко отвернулась от бассейна и выбросила руки вперед. Народ бросился врассыпную: псы отгоняли от нее людей. Шарка успевала лишь придать им еще больше голов, еще больше пастей, когтей, лап и хвостов, пока сама шла к мосту.

Прочь из города.

Там, далеко на юге, ее ждет Дэйн. И не только он…

Кто-то пытался прорваться сквозь ее демонов. Крики ужаса и боли догоняли ее, но Шарка не оборачивалась.

Свортек и Бликса молчали.

Довольно.

Первый по-весеннему теплый день она встретила на любимом пляже. Скинув башмаки, Шарка позволяла соленым волнам лизать ее ноги. Море здесь было изумрудным – должно быть, течение со стороны Аллурии приносило холодные воды. Солнце, набравшее силу, играло с беспокойной поверхностью, блики норовили ослепить, но Шарка не отводила взгляда. Светом ее не напугать. Тьмой, впрочем, тоже.

Она откупорила флягу и сделала большой глоток. Водочная настойка на бруснике приятно обожгла горло, и море стало еще ярче, а соленые волны потеплели.

Хорошо. Где там трубка? Тогда можно будет считать, что день удался…

Лохматая низенькая собака с разбегу бросилась в волны, подняв тучу брызг.

– Тлапка, – делано-сердито проворчала Шарка, протягивая руку к пятнистой морде. Но собака не собиралась ластиться. Она встала напротив хозяйки, изо всех сил стараясь не отвлекаться, чтобы не забыть, зачем пришла. Шарка снова приложилась к фляге и, проглотив огненную жидкость, простонала: – Что, уже?

Тлапка завиляла хвостом, и Шарка вернулась на берег. Она пробормотала морю «до скорого», подхватила свои башмаки и, босая, принялась взбираться по скалам.

Собака гавкнула ей вслед и растворилась в воздухе. Дрожащий хвост исчез последним.

Шарка шла через лес медленно и лениво, временами делая глоток из фляги и позволяя себе насладиться приятной теплотой в груди. Этот лес у залива, на границе Бракадии и Галласа, дикостью напоминал северные чащи, но в нем не было их мрачной, плотной глубины. Весело трещали над головой птицы, разбегались пугливые животные, а кусты уже начали покрываться почками. Даже зимой здесь все было пропитано жизнью.

Шарка рассеянно рассматривала признаки пробуждения жизни, то и дело останавливаясь, словно бродила здесь впервые. «Давай, ты не можешь прятаться вечно, – ворчала она себе под нос. – Представь, что он им там рассказывает, пока тебя нет!»

После этого убедительного довода она ускорила шаг.

Всадник дожидался ее у самого края Нити, которая проходила у кромки леса, охватывая его, скалы и пляж. Он уже давно был вхож за Нить, но ждал хозяйку, при виде которой соскочил с седла и встал на одно колено, склонив косматую голову. Шарка вздохнула:

– Нанья, сколько можно? Я же просила!

Хинн поднялся. На его широком лице светилась улыбка, как всегда при виде Шарки. Даже спустя столько лет он робел в ее присутствии. Шарка нетерпеливо взяла под уздцы нагруженного тюками коня.

– Ты один?

– Нет. Он уже здесь.

Они молча шли по лесу. Тропы под их ногами не было: Шарка каждый день следила, чтобы травы вырастали на вытоптанной земле. Немало времени ей пришлось потратить, чтобы разбудить этот Дар, который Свортеку был неинтересен и почти умер в нем. Пришлось спускаться на Изнанку, искать, спрашивать… Шарка не любила ходить туда. Пару раз ей довелось встретить тех, кого она изо всех сил пыталась забыть. Но Дар Земли, как она его назвала, того стоил.

Нанья жевал губы. Наверняка ему было что рассказать, но хмурое лицо Шарки его останавливало. Она пока не хотела слушать, хотя знала, что придется.

– Сегодня вечером? – спросила она наконец.

– Да. Очень важный человек. Тарра распорядился, чтобы…

Шарка махнула рукой, и темник хиннов послушно умолк. Они вышли к скалам и теперь петляли по каменному лабиринту, которому, казалось, не было конца. Путь вывел их к небольшому дому, окруженному скалами. Двор утопал в зелени: Шарка очень гордилась тем, что сумела вырастить здесь кустарники, цветы и даже пару кривых сосен.

Она не стала дожидаться, пока Нанья привяжет лошадь к коновязи рядом с ее четырьмя лихоти и знакомым серым конем, а вместо этого быстро пошла к столу под соснами. Яркий глаз человека, сидевшего на лавке, сверкнул на нее из-под медных кудрей, и юноша встал, чтобы принять объятия. Каждую их встречу Шарка удивлялась: неужели этот красавец когда-то был тощим заморышем с землистым, злобным, как у волчонка, лицом? Сейчас сильные руки прижали ее к груди, под камзолом звякнули звенья кольчуги, в бок Шарке неуклюже ткнулась хиннская сабля. Отстранившись, она уставилась в лицо, перечеркнутое кожаной повязкой на левом глазу.

– Что с тобой, Шарка? – спросил он растерянно. – Ты мне не рада?

– Болван, – откликнулась она.

Дэйн с облегчением вздохнул и повернулся обратно к столу и тому, с кем до этого разговаривал. Но Нанья оказался быстрее. Хинн снова опустился на колено, не сдерживая улыбки, полной обожания.

– Шагрон-Гессер! – вскричал он, протягивая руки, и Шарка зашипела:

– Я же говорила, не называй ее так!

Но Нанья не успел отозваться: Шагрон соскочила с лавки прямо в его объятия и вцепилась в густую гриву. Темник подхватил ее на плечи, вызвав новую бурю восторга. Дэйн кинулся к ним, делая вид, что пытается отнять у Наньи девочку, пока тот с деланым ужасом отскакивал в стороны.

Шарка выругалась себе под нос. Но некоторые вещи в мире оставались неподвластными ей, в том числе эта. Никакой Дар не заставит Нанью – да и всех остальных – прекратить видеть в Шагрон отца. Тонкая, вертлявая и шумная, она не унаследовала от матери ничего, кроме цвета радужки. Серые узкие глаза делали ее совершенно не похожей как на бракадийских, так и на хиннских детей. Одно время Шарка пыталась Даром Иллюзии хотя бы поменять ей цвет волос, но Шагрон, обладавшая Дарами с самого рождения, возвращала все как было, обижалась, а то и орала как резаная.

Как сейчас.

– Милая, пожалуйста…

– Шагрон-Гессе-е-е-ер! В бой, мой верный конь! – кричала дочь, уже успевшая перебраться с плеч Наньи на Дэйна.

– О боги, Шагрон, замолчи хоть на минуту, – раздался угрюмый ломающийся голос, и Шарка благодарно кивнула Тернорту. На миг подросток скрылся в облаке из маленьких зеленых дракончиков, которые прошли сквозь него и растворились в воздухе за его спиной. Тернорт закатил глаза. Эфола, которая расставляла тарелки, рассмеялась, но, столкнувшись взглядом с Дэйном, раскраснелась и отвернулась обратно к столу.

– Не приказывай мне, герцог! Перед тобой будущая королева Бракадии, хе-хе!

Паны Митровиц нашли Шарку спустя два года после падения Хасгута. Точнее, они связались с Таррой, а тот рассказал Шарке, что Кришана умерла. Опасно было оставлять наследников в Митровицах, которые, как и вся остальная Бракадия, погрузились в хаос при безумном короле Зикмунде и его регентах. Тарра долго, не меньше полугода, уговаривал Шарку забрать принца и принцессу под свое крыло. Не дождавшись ответа, он привез их к себе в Тавор, и Шарка наконец согласилась.

Еще ни разу она не пожалела об этом. Сначала боялась, что рожденные при дворе внуки Редриха не свыкнутся с постоянными переездами и вечным ожиданием опасности. Но проведенные в изгнании годы научили Тернорта и Эфолу стойкости – или это говорила в них кровь отца? Она ни разу не услышала от них ни единой жалобы, хотя догадывалась, что они просто терпеливо ждут своего часа. Не зря Тернорт проводил все свое время, упражняясь с мечом и луком, а Эфола оттачивала ум, поглощая книгу за книгой, которые посылал ей Тарра из Тавора. Шарка знала, что рано или поздно их время придет. А ей оставалось только оберегать от этого пути собственную дочь, которую проклятый Нанья только распалял дурацким титулом и хиннскими бреднями…

Наконец они собрались за столом, и на какие-то десять минут воцарилась тишина. Шарка наслаждалась ею изо всех сил. Но едва дети встали из-за стола и принялись разбирать подарки из Тавора, Дэйн придвинулся к сестре и тихо произнес:

– Иржи выступает через месяц. Я еду с ним.

Глупо было надеяться, что Дэйн будет отсиживаться в Таворе под крылом у Тарры, пока на Западе кипит новая война. Он, чье прозвище уже обросло слухами и легендами, Тихий Лис, на чьем клинке нашло свою смерть не одно громкое имя, уже очень далеко ушел от маленького немого болвана с кухонным ножом в шкафу.

– Дэйн. – Шарка крепко сжала руку брата. – Я знаю, что ты меня не услышишь, но…

Визги Шагрон перебили ее, но она вдруг поняла, что не знает, что ему сказать. Дэйн вздохнул:

– Это нужно закончить, Шарка. Не для Иржи, не для Тарры. Для него.

Он кивнул, указывая на кого-то за спиной Шарки. Шарка обернулась и поймала взгляд глаз болотного цвета. Тернорт хмурился точно так же, как его отец. За восемь лет Шарка так и не привыкла к тому, как он похож на Рейнара.

– И для нее, – добавил Дэйн, махнув рукой в сторону Эфолы. Принцесса, сидя в облаке из бабочек, сотворенном скучающей Шагрон, дотошно выспрашивала у Наньи о хиннских обрядах.

– Что ж, прекрасно! И вы опять будете возить сюда всех кого ни попадя? Тарра опять начнет умолять меня прийти «в последний раз»?

– Справимся сами, Шарка.

– Вы никогда это не закончите!

Ее крик повис над двором. Нанья и дети испуганно обернулись. Шарка вырвала пробку зубами из фляги и приложилась к водке. Мир качнулся, но ярость отхлынула, как морская волна.

– Пойдем, – сказал Дэйн, поднимаясь. Шарке потребовалось время, чтобы опаленный водкой мир перестал уходить из-под ног. Наконец она встала, прижалась к брату и пошла вслед за ним, заметив, что закат уже облил скалы багрянцем.

Дэйн и Шарка оседлали лихоти, которые резво заскакали меж деревьев. Брат и сестра молчали. Дорогу оба знали хорошо, говорить не хотелось, хотя Дэйн то и дело кидал ей виноватый, но упрямый взгляд, словно ждал, что она снова начнет спорить, и готовился обороняться.

Но Шарка молчала.

«…Никогда не закончится, – глумливо шипел Голос, – как бы ты ни старалась».

«Заткнись, – мысленно рычала она. – Ничего бы не вышло, даже будь все по-твоему».

Они выехали к поляне, на которой стояла одинокая ветхая хижина. Никто не пытался отстроить ее заново. Надобности в этом не было: Шарке всегда хватало пары минут, чтобы сделать то, что от нее требовалось. По собственному почину она сюда никогда не приходила.

Дэйн взял под уздцы ее лихоти. Уже когда сестра оказалась у двери, он окликнул ее:

– Шарка. Только… Не пугайся.

Шарка приподняла брови. Дэйн долго не мог подобрать слов, но наконец пробормотал:

– Так надо. Я объясню.

Она долго рассматривала брата, ожидая продолжения. Но Дэйн выдержал взгляд, высоко задрав голову, как человек, уверенный в том, что делает. Так он вел себя все эти годы с тех пор, как сбежал от Шарки в Тавор, чтобы занять место павшего Принца и начать новую главу в истории Сироток.

Она толкнула дверь и вошла в хижину. Внутри не было ничего, кроме стола, на котором лежал человек, покрытый плащом. Голова его была крепко перевязана полотном, чтобы ему ничего не было видно и он не запомнил место. Так к Шарке, как раньше к Бликсе, возили раненых и больных со всей Бракадии, а иногда и из других королевств.

– Что у тебя? – проскрипела она чужим голосом, ни капли не похожим на ее собственный.

Человек молча вытащил из-за одеяла маленькую белую руку. Женщина… Шарка склонилась над ладонью, пытаясь найти рану, и пальцы гостьи вцепились в ее руку.

Жемчужные глаза демонов вспыхнули во мраке, словно звезды на небосводе. Шарка попыталась вырвать руку из хватки, но пальцы впились глубже. Сердце пустилось галопом, но не от страха – от смутной догадки, которая родилась в ней, кажется, еще в лесу без всяких причин.

– Шарка.

Она не ошиблась.

Даже спустя столько лет она не перепутала бы этот голос ни с чьим другим.

Женщина сорвала с головы полотно, и черные локоны, тронутые сединой, упали ей на плечи. Белое лицо, пересеченное косым шрамом, вспыхнуло во тьме, которой не удалось скрыть синеву глаз.

– Здравствуй, Шарка, – прошептала Морра.

Свортек оглушительно расхохотался.

Конец

Этой книги не было бы без глупой пошлой шутки, которую придумал однажды мой муж Марек. И без поддержки, которую он смело и терпеливо оказывал мне все девять месяцев, пока я писала, не имея даже возможности прочитать черновик. Спасибо.

Этой книги не было бы без моих бета-читателей Дмитрия, Ангелины, Дениса и Иры, которые прожили эту историю вместе со мной. Конечно, ее не было бы без Александра, который первым увидел начальные главы и убедил меня, что нужно продолжать. Он поддерживал меня в минуты сомнения и слабости и верил в эту историю всей душой, часто – даже больше, чем я сама. Спасибо.

Этой книги не было бы без моего литагента Уны Харт, благодаря которой первая часть увидела свет. Уна стала моим другом и учителем, подарившим мне веру в себя как писателя. Спасибо.

Этой книги не было бы без моего редактора Киры, моего литредактора Ярославы, а также всей команды «Эксмо», работавшей над дилогией. Спасибо.

Этой книги не было бы без моих родных и друзей, которые не понимали, что со мной происходит, но следили за моим одиноким боем и прощали мне отшельничество и прочие причуды. Спасибо.

И конечно, спасибо тебе, читатель. Без тебя книга могла бы существовать, но особого смысла в этом не было бы. Я надеюсь, что «Сиротки» и «Отцеубийцы» помогли тебе увидеть во мраке проблеск надежды, разогнать своих и чужих демонов и вспомнить, что никто и никогда не отнимет у тебя твой голос.

Пусть проблеск света пока неярок, демоны сильны, а голос едва слышен. Это дело времени. Зажгутся огни. Ослабнут демоны. Окрепнет голос. И мы еще споем свою песню о справедливости и правде.