Я огляделся. Комната напоминает общежитие. Узкая, стены крашены в нейтрально-голубой до середины и в белый выше. С потолка свисает на шнуре голая лампочка накаливания. Деревянная белая дверь с железной ручкой-скобой. Видимо, в коридор. Железная кровать с сеткой, сероватые простыни. Узкая дверь в небольшую выгородку. Что-то (мочевой пузырь) подсказало мне, что там сортир. Покрытый потёками ржавчины унитаз с верхним чугунным бачком и деревянной подковообразной сидушкой. Действительно — вспоминаю.

«Сейчас всё кажется не очень реальным. Это пройдёт. Но лучше не станет. Станет хуже. Да, мы с тобой те ещё оптимисты…»

Сомнений в том, что это писал я, не возникло. Взял в руку маркер, примерился — очень знакомое ощущение. Тело помнит. Я писал, сидя на этом жёстком неудобном деревянном стуле. Ощущение нервной неловкости от писания письма самому себе. Бумага в ящике стола, и там же клей. Дурацкий канцелярский клей, жидкий, прозрачный, с кисточкой. Когда гармошка кончится, надо будет подклеить следующий лист. Сейчас их склеено четыре. Вечером я сяду дописывать то, что случится за день, чтобы я/он прочитал это утром. Сколько это уже продолжается?

«Нет, я не знаю, как давно. Начало потерялось, прости. Береги летопись, не оставляй без присмотра, запирай на ночь дверь и спи один. Прежде чем выходить в коридор, прочти. Потому что остальные помнят. И не все они друзья, хотя все делают вид, что да».

Сортир в точности такой, как я его себе представил. Значит, память возвращается. Но пользы от этого и правда немного.

«…зовут Кэп. Не знаю почему. Может, в первой части было написано? К вечеру почти всё вспомнишь, но… Почти. Не забудь пополнить этот наш бэкап. Не рассказывай про него. Я тут не доверяю никому. И тебе не советую…»

Я понял, что имел в виду я вчерашний, написав: «Я почти помню». Мучительное ощущение, как вертящееся на языке точно тебе известное, но забытое слово. Надо отвлечься, возможно, само всплывёт.

Отвлёкся на умывание. Вода только холодная. Для мытья есть общая душевая. Кажется, по коридору налево, в конце. Там темновато, сыровато, белый квадратный кафель без затирки, пахнет плесенью, ночью из сливов в полу вылезают какие-то мерзкие личинки. С душевой связан какой-то не то забавный, не то конфузный эпизод, но вспомнилось только ощущение смешной неловкости.

Зубная паста называется «Паста зубная 100 г». Тюбик алюминиевый, фон светло-серый, буквы тёмно-синие, шрифт простой, без засечек. Производитель и прочее, что обычно пишут на тюбиках, отсутствует. Даже на армейских была куча текста — состав, ГОСТ, «способ применения». Как будто много вариантов, как её применить. «Намазать себе харю и скрыться в складках местности, пока противник хохочет…» О, я служил в армии? Я военный? Может, потому «Кэп»?

Тьфу, какая глупая ситуация. И паста паршивая. Комковатая, с резким химическим привкусом.

В тумбочке нашёл свежие трусы, чистую футболку (нейтрально-серую, без надписей), вафельное полотенце, стеклянный флакон с этикеткой «Средство помывочное №2. Универсальное». Для головы и для жопы. Если я действительно служил в армии, меня такое смущать не должно. Бритвы не обнаружил, продолжу ходить небритым.

Надел оливковые карго-штаны, решив, что выходить в коридор в трусах не стоит. Мало ли, что там и кто. Всунул ноги в армейского вида шлёпанцы. Может, это не общага, а казарма? Хотя нет. Казарма пахнет иначе.

Сложил летопись имени себя гармошкой, гармошку пополам. Судя по потёртым сгибам, так её и носят. Засунул в лежащий на столе пластиковый полупрозрачный пакет, затем в карман.

В коридоре пусто, зудят тусклые синеватые лампы дневного света. Включены по схеме «одна через две». Электричество экономят? Знакомое ощущение — идти вот так по коридору с полотенцем на плече, свёрнутым бельём в руке, хлопая жёсткими подошвами тапок. Но ничего приятного с этим воспоминанием не связано.

Душевая вспомнилась запахом — плесень, канализация, хлорка, хозяйственное мыло.

Хозмылом ностальгически пахнет «Средство помывочное». Которое «№2». Интересно, для чего нужны номера один и три, если это — «универсальное»? Вода из ржавого железного душа полилась холодная, но я знаю, что надо подождать. Действительно, вскоре начала теплеть. Кран загудел, напор вырос, пошла горячая. Намылился, смыл, вышел из ограниченного двумя стеночками пространства душевой ячейки, протянул руку к полотенцу…

И чуть не взялся за половой признак. Женский. Небольшой. Такого удобного размера, который как раз ложится в ладонь. С трудом заставил взгляд подняться вверх, к лицу, а не вниз, к узкой щёточке лобковых волос.

Азиатка. Скорее кореянка, чем китаянка, вряд ли японка. Симпатичная, смеющиеся раскосые глаза. Невысокая. Худая с узковатыми бёдрами. Чёрные волосы, которые она как раз вытирает полотенцем, закинув руки назад так, что соски торчат очень задорно.

— Оу, Кэп, вы всегда так рады менья видеть!

Кивнула вниз, и я сразу прикрылся полотенцем. Его там есть на что повесить.

— Оу, мне это совсем не обидно, — рассмеялась она без малейшего смущения и даже не подумала закрываться. — Вас нефритовый жезр меня приветствует, это так миро!

Лёгкий акцент с характерной заменой «л» на «р», точнее, на некий промежуточный между ними звук, вроде «рл», напоминающий мурлыканье.

Я узнал чувство смешной неловкости — кажется, это случается не первый раз.

— Оу, Кэп-сама, вы так миро смусяетесь всегда! Осень кавайи! Вы меня есё не вспомнири?

«…Узкоглазой не доверяю. Слишком липнет. Хотя сиськи у неё классные. Каждый раз думаю, „не макнуть ли нефритовый жезл в яшмовую вазу“, и каждый раз чувствую, что лучше не надо».

— Меня зовут Сэкирь.

— Э… Рад знакомству, Сэкиль, — учёл замену звуков я.

— Я визу, — захихикала она. — Вытирайтесь, не буду вас смусять.

Повернулась лицом к стене, кокетливо выпятив ягодицы. Хороша. Похоже, у моих ежесуточных «я» давненько не было секса. Впрочем, при регулярном ресете мозга отношения не особо построишь.

— Хоросего дня, Кэп-сама! Вспоминайте быстрее! Вам есть сто вспомнить!

— И вам хорошего дня, Сэкиль.

Дверь в комнату чуть приоткрыта, там кто-то есть. Дыхание, тихое движение. Меня ждут. Тихонько положил вещи на пол, накинул мокрое полотенце краем на ручку соседней двери, плотно с натягом закрутил в два встречных валика. «Морковка» — оружие казарм, госпиталей и гауптвахт. Выглядит забавно, пока не увидишь, какие следы остаются на теле от удара такой штукой. Если в кончик закатать что-нибудь тяжёлое, этим и прибить можно. Человек что угодно превращает в оружие.

— Кэп, вы решили меня выпороть? У вас такая фантазия?

«Стасик», — подсказало мне то, что у других людей называется памятью.

«…Стасик (ненавидит это обращение, поэтому зови его так) тебя терпеть не может, но ни за что не признается. Самоназначенный местный лидер. Казармен-фюрер. Никто его не слушается, потому что, во-первых, он мудак, а во-вторых, никакой лидер тут нафиг не сдался. Но он думает, что дело во мне/тебе/нас. Спиной к нему лучше не поворачиваться. Во всех смыслах. Ну да сам вспомнишь. Тот ещё персонаж…»

Я вспомнил, почему он мне не нравится. Не потому, что демонстративный, напоказ, гей, несущий свою ориентацию торжественно, как воткнутый в жопу радужный флаг. А потому что он подловат, мудаковат и одержим жаждой власти любой ценой. Пусть даже это весьма условная власть над очень странным здешним сообществом. Меня воспринимает как угрозу своему выдуманному авторитету.

— Вы зашли в мою комнату без спроса, Стасик.

— Стани́слав, пожалуйста. У нас, по́ляков, нет такого сокращения имени. Вы опять забыли? Как ваша память сегодня?

— В достаточной степени. Итак, вы в моей комнате.

— Дверь была открыта, я зашёл убедиться, что вы в порядке. Эти ваши провалы в памяти…

Врёт как дышит.

— Я в порядке. Теперь покиньте помещение.

— Вы такой токсичный сегодня!

— А вы меня не облизывайте.

— Фу, как глупо и пошло! — по́ляк вымелся с гордо поднятой головой и наткнулся в коридоре на идущую из душа Сэкиль. В джинсах и майке она тоже неплохо выглядит.

— Оу, Стасик, вы снова тут? Я проверира, Кэп-сама всё ессё гетеросексуарен. У вас нет сансов.

— Сэкиль, ваше замечание в высшей степени неуместно! И я Стани́слав! — он развернулся и гордо зашагал по коридору.

— Стани́срав — Хуи́срав, — выдала азиатка классическую русскую редупликацию и захихикала пуще прежнего. — Он такой смисной борван! А сто вы дераете с этим поротенцем? Птису на кровать?

— Это русская военная осибори. На страх агрессору, — буркнул я, разматывая «морковку».

— Оу, кавайи! Она симворизировает мусской сира?

Я подумал, что филологическая разница между «въебать» и «выебать» — не лучший предмет для беседы с дамой. Ответил уклончиво:

— В некотором роде.

— Оу, это так брутарити! Хоросего дня, сду вас в сторовой, Кэп-сама.

Она слегка карикатурно поклонилась в японском стиле и нарочито засеменила по коридору, косплея гейшу с зонтиком. Только без зонтика.

В столовую дошёл уже совсем уверенно. На запах капусты.

— Кэп!

— Привет, Кэп!

— Какдила, чув?

— Как память?

— Меня помнишь?

— А меня?

— А какая поганая тут жратва, припоминаешь?

— Такое лучше не вспоминать!

— Счастлив забывший здешнюю кухню!

Моя рожа в зеркале не показалась располагающей к общественным симпатиям, но сообщество настроено в целом благожелательно.

— Я дерзара твоё место, Кэп-сама! — сказала Сэкиль, показав на стул рядом.

— Ты так и норовишь подержать его за это место, сикелявка! — ответил низкий женский голос справа. — Хватай жратву, Кэп, и подваливай!

— Оу, как грубо! Кэп-сама, не срусай эту грубиянку. Мусина дорзен кусать в обсество красивой везривой зенсины, а не этой спароукрадатерьнисы.

— Шпалоукладчицы, нерусь бледная. И я не она. Просто фигура спортивная.

— Оу, осень спортивная! Настояссяя ёкодзуна!

«Натаха норм. Прямая, как рельса, что подумает, то брякнет. К счастью, думает редко. Зато горящую избу на скаку остановит, потушит, разберёт, смажет, соберёт, снова зажжёт и вскачь отправит. Даже интересно, кем она была до всей этой херни. Но этого тут никто не помнит. Ну, или никто не признаётся…»

— Привет, Наталья.

— О, вспомнил меня, Кэп, гляди-ка! — на вид действительно «спароукрадатерьниса» — коренастая, широкоплечая, с плоским широким лицом и растрёпанными редкими волосами.

— Ты незабываема.

— Ещё бы! Не то что сикелявка эта. Если хочешь настоящей женственности — это ко мне!

И расхохоталась низким хриплым голосом.

Ей бы в джазе петь. Или в сортире «занято» орать.

Я помню, это вечная шутка. Натаха не претендует на мои чувства или постель. Да и ни на чьи другие. Комплексует своей медвежьей фигуры или боится поломать кавалера. Вот этими, с квадратной широкой ладонью и короткими толстыми пальцами, руками. Ногти обгрызены до мяса, предплечье как мой бицепс, бицепс как мое бедро, а про бёдра лучше не надо. Всё это покрыто эклектично исполненными разностилевыми татуировками. Безразмерный комбинезон на лямках маскирует кубическую жопу и то, что я бы назвал «антиталией». Но тётка она неплохая. Надёжная.

Еда действительно так себе. В пюре недоразмята недоваренная картошка, котлеты из дешёвого фарша, слегка подгорели и пахнут хлебными корками. Бурая и склизкая тушёная капуста. Безвкусный творог, похожий на жёваную бумагу. Жидкая сметана, похожая на кефир. Серый хлеб прямоугольниками. Компот. Котловой типа-кофе с чем-то вроде молока.

Не деликатес, но у меня возмущения не вызывает — может, я и правда был военным?

— Побольше, поменьше, Кэп? — спросил стоящий с черпаком на раздаче Васятка, угловатый прыщавый недоросль лет семнадцати.

Я вспомнил, что он огрёб однажды весомых люлей от Натахи за привычку ходить в душевую вслед за женщинами. Само по себе это никого не беспокоило, душевая общая, но привычка шумно, с постаныванием, дрочить, заняв противоположную выгородку и уставившись горящим взглядом кому-нибудь в пах, некоторых раздражала. Например, Натаху. Возможно, тем, что дрочил он не на неё.

Эпическая картина «Голая Натаха на пинках выносит из душевой голого Васятку» потом долго смаковалась в кулуарах ценителями жанра «порнобурлеск». Здесь не так чтобы много развлечений.

— Сегодня, говорят, не особо погано, — вздохнул Васятка. — Я ещё не пробовал, потом поем.

— Бодрее, юноша, — сказал я воспитательским тоном, — не делайте из еды культа.

— Да какой уж там… — картошка шлёпнулась на тарелку неприятным слегка синеватым комком.

— Идёте сегодня? Сухпай собрать?

— А как же. Непременно идём, — вспомнил я.

— Соберу, — кивнул Васятка. — Эх, скорее бы уже…

— Терпение, молодой человек!

— Конечно, — вздохнул он, — вам-то хорошо, Кэп. Вы всё забываете. А день за днём на всё это смотреть…

Я взял бурый пластиковый поднос с едой и пошёл к столам. Я как всё забываю, так всё и вспоминаю. Каждый день преодолеваю бегом тот «спуск Авернский», которым они неторопливо бредут. Та же тоска на ускоренной перемотке. Хрен поймёшь, что хуже.

Поколебавшись, присел к Натахе. Надо верить себе вчерашнему, ибо кому ещё-то? Сэкиль скорчила рожицу, вздохнула и пересела к нам. Как там написал вчерашний я? «Липнет».

Котлета терпимая, картошка дрянь. Как будто замешана из сухого порошка. Крахмальная размазня без вкуса и запаха. Хлеб плохо пропечён. Компот ничего.

— Кэп, ты как сегодня? — спросила, дождавшись, пока я доем, Натаха.

— Не знаю, не с чем сравнивать.

— Ты каждый раз немного другой. Вроде бы всё вспоминаешь, но…

— Ты сють-сють меняесся, — кивнула азиатка, — сюточку.

— И в какую сторону? — мрачно спросил я.

— Да хрен тя разберёт, — махнула ручищей Натаха. — Но я даже рада. Хоть что-то тут меняется. Идём сегодня? Сказать рукоблуду, чтобы сухари завернул?

— Идём, — кивнул я. — Я ему уже сказал.

— Я надеюсь, он руки моет, — фыркнула Сэкиль.

— Хорошо, что ты в форме, Кэп! — обрадовалась Натаха. — Я заберу сухпай.

— Встречаемся где всегда. Через полчаса.

«Всегда бери с собой. Не пишу, где. Если не вспомнишь, всё бессмысленно».

Я вспомнил. Стасик (все зовут его «Стасик», потому что его это бесит) зря обыскивает мою комнату. Я не такой дурак.

— Эй, осторожнее!

Чуть не пришиб дверью темнокожего вертлявого паренька.

— А зачем ты тут стоял, Смитти?

— Хотел постучать твоя дверь, белый маса, но боялся твоя сердиться!

— Смитти, не придуривайся.

— Прости, Кэп. Надеялся, ты ещё не вспомнил. В прошлый раз купился. Было смешно!

— Тебе. Тебе было смешно.

— Чем лучше юмор, тем меньше понимающих.

— Поэтому над твоими шутками смеёшься только ты?

— Ты понял, Кэп! Твоя такой умный, белый маса! Моя хотеть просить твоя…

— Нет, Смитти.

— Эх, правда, вспомнил. Не прокатило. А может, всё-таки…

— Нет. Не нужно оно тебе, Смитти.

— Ещё как нужно, Кэп, — мрачно буркнул негр. — Я больше всех хочу свалить из этой унылой серой задницы. Моей весёлой чёрной заднице тут не место.

— Если… Когда, — поправился я, — я найду дверь, то мы свалим все вместе. А пока не надо искать на свою задницу приключений.

«…Смитти — хитрая чёрная жопа. Не смотри, что кривляется, эта жертва аболиционизма очень себе на уме. Думаю, он мне/тебе/нам не верит. Считает, что мы найдём дверь и тихо свалим, оставив всех ни с чем. Разве что Сэкиль прихватим — у неё сиськи хороши. Он бы так и поступил, я уверен».

— Упрямый ты, Кэп… — вздохнул негр.

Развернулся и пошёл, пританцовывая, по коридору. Как будто в ушах его играет неслышное другим регги. А может, и играет. Почём мне знать.

Пистолет храню за ревизионным лючком нерабочего мусоропровода. Он в укромной нише, коридор просматривается, так что пока никто не отследил. Стасик душу бы за него продал какому-нибудь небрезгливому чёрту. Считает Артефактом Авторитета. Типа, если оружие будет у него, то с ним перейдёт и вся полнота власти. Как будто у меня она есть. Последнее, что мне нужно — это над кем-нибудь властвовать. Тот ещё геморрой.

Оглядевшись, достал из кармана ключ на 17. Он тут один, и без него открутить гайки с лючка сможет разве что Натаха-руки-пассатижи. Но ей пистолет не нужен, и в мусоропровод она не полезет — крыс боится. А я не боюсь, у меня с ними договорняк.

— Привет, Серый, твоя вахта? — сказал я крысюку, сидящему рядом с завёрнутым в тряпку пистолетом. — На, жри.

Умная тварь. Получает кусок хлеба и кусок котлеты, взамен не грызет кобуру и ремень. Во всяком случае, так понимаю наш договор я. Что там себе думают Серый и Бурый, по какому принципу они чередуются и так далее — без понятия. Но не грызут и каждый раз встречают. Хочется верить, что, если полезет кто-то посторонний, они его хотя бы цапнут. Но это так, фантазии. Крысы, как и все тут, себе на уме.

Серый принял пайку уважительно, ухватил котлету передними лапками и начал деликатно питаться. Крысы забавные. Главное, не давать им шанса остаться с тобой наедине, когда их много, а ты беспомощен. Поступят как люди.

Сожрут.

Застегнул ремень, закрутил гайки лючка, затянув посильнее, чтобы никто без ключа не добрался. Что-то ещё? У Натахи сухпай и инструменты, у меня пистолет и провалы в памяти, у Сэкиль фонарик и сама Сэкиль. Команда мечты.

***

— Третий вниз? — уточнила Натаха, помахивая кожаным чемоданчиком.

— Да.

— Замок там… А, ладно, справлюсь. На, Сека, тащи жратву.

Сэкиль не глядя протянула назад руку, Натаха вложила в неё пакет. Сухари из столовского хлеба, три котлеты в бумаге, фляжка с компотом. Больше нам не надо, потому что к вечеру вернёмся. Обязаны вернуться. Иначе меня обресетит, и хрен пойми, что тогда делать.

Нашу лестничную площадку мы приняли за ноль. Сегодня спустимся на три этажа вниз. Раньше ходили вверх. Хотя это одно и то же.

«…Не знаю, почему все надеются именно на нас. Наверное, в каждом народе должен быть свой Моисей, перед которым воды расступятся. Который выведет на свободу. Которому будут сорок лет пенять, что в плену кормили лучше…»

Кто-то думает, что за гипотетической Дверью Рай или Ад, потому что мы все сдохли, а это Чистилище. Кто-то считает, что выход из Матрицы, потому что всё ненастоящее. (Объяснить, на кой черт нужна низкобюджетная симуляция старого общежития, они не могут.) Есть сторонники теории заговора — эти, как плесень, везде заводятся. Считают, что это Эксперимент Правительства. Или масонов. Или рептилоидов. Если найти дверь и выйти, то наградят, как крысу, пробежавшую лабиринт. Хотя, если это эксперимент, то слишком умную крысу просто препарируют.

Большинству пофиг, что там будет, лишь бы свалить. Но выход никто, кроме нас, не ищет.

Некоторые, впрочем, считают, что ну его нафиг, и тут неплохо. Жратва дрянь, скука смертная, зато работать не надо и безопасно. А найдёшь дверь — и невесть какая жопа оттуда высунется. Эти пытались со мной «разговаривать». Огребли. Наверное, я действительно военный. Вломил им так качественно, что сам удивился. На одних рефлексах. Затаили теперь. Но мне насрать.

Стасик думает (если бурление жиденького говнеца в его черепушке можно назвать таким словом), что я ищу дверь ему назло. Если бы не я, его бы давно признали главным и выдали корону и гарем. Из симпатичных мальчиков.

Васятка уверен, что за дверью ему ДАДУТ. Кто и с какой стати — неизвестно. В ожидании этого светлого мига полирует нефритовый жезл мозолистыми ручонками. Поддерживает, так сказать, боеготовность.

Хитрая чёрная задница Смитти мечтает о полях ганджубаса под жарким ямайским солнцем. Очень ему не хватает тут возможности дёрнуть косячок-другой.

Натаха ничего особо не думает. Ей нужен кто-то, за кем она идёт и делает, что скажут. Выбрала меня.

Что думает Сэкиль, я понятия не имею.

Все уверены, что Дверь где-то есть, и мы ее найдём. Все, кроме меня.

Я думаю, что это херня. Херне не нужны причины, обоснования и выводы. Херня просто случается. Но если бы я считал, что дверь однажды найдётся, то поставил бы на то, что с той стороны то же самое, что с этой. Потому что с чего бы там быть чему-то другому?

Три этажа вниз. Тамбур заперт решёткой, на ней висячий замок. Здесь полно замков, но никто не видел ни одного ключа. Натаха, поглядев и посвистев, что-то себе прикидывает, достаёт из чемоданчика ножовку по металлу. Требовательно оценивает состояние полотна, удовлетворённо кивает и начинает пилить. Почему-то не дужку замка, а петлю. Ну да Натахе виднее. Я не предлагаю помощь, она не требуется.

Через несколько минут замок снят. Натаха покрутила его в руках и, подумав, убрала в чемоданчик. Хозяйственная тётка. Из неё вышел бы хороший муж для какой-нибудь нежной фемины. Но она не по этим делам.

Природа часто несправедлива.

— Готовы? — спросила Сэкиль.

— А что тянуть-то?

И мы вошли.

***

— Антон Спиридоныч?

Ну почему никто не стучится?

— Я этот человек. Привет, Клюся. Настасья уже наябедничала?

— Нет, — расстроилась девушка, — я пропустила что-то интересное? Признавайся, возрастной дядька, что ты опять натворил?

— Фиг тебе.

— Ну и ладно, Настюха расскажет. Я к тебе по другому делу. У нас проблема.

— Ещё одна?

— Одна. Но требующая твоего руководящего вмешательства. Тыждиректор.

— А тыжзамдиректора.

— По воспитработе. А тут нужно административное решение. И я за тебя жопу подставлять не стану.

— Фу, Клюся, ты работник детского воспитательно-образовательного учреждения!

— От этого моя жопа не перестаёт быть моей. И жопой не перестаёт быть тоже.

— У нас опять неприятности?

— Ну, такое. Политика. Я тебя по пустякам не дёргаю, ты знаешь.

Знаю. Клюся здорово мне помогает, хотя её манеру общаться с воспитанниками лучше не демонстрировать ювенальной комиссии. Но дети ей в рот смотрят (мальчики ещё и в декольте) и с руки едят. Живая звезда, омайгот! Клюся — популярная исполнительница собственных песен, её вирт-концерты собирают миллионные онлайн-коммьюнити. Мало кто из поклонников знает, что она живёт в экстрапровинциальном Жижецке и работает в детдоме. Все уверены, что она блистает в одной из мировых столиц или ведёт безбедную жизнь на собственной яхте. «Вы без меня пропадёте!» — смеётся в ответ на вопросы. Кстати, она ещё и одна из спонсоров. Когда нам резанули бюджет, Клюся пожертвовала немалую сумму со своих концертных сборов. Анонимно, но Нетту не обманешь. Теперь у нас игра «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Но со всем уважением.

— И что у нас плохого?

— Новая воспитанница. Потенциально.

— Тоже мне проблема. Одной больше… Это вам не «ушибки».

— Фу, Антон Спиридоныч! Вы же директор детского воспитательно-образовательного учреждения! Термин «ушибки» — нетолерантный хейтспич. Как там рекомендовано?

— «Ментально травмированные». Как по мне, ничуть не лучше.

«Ментально травмированные», или просто «ушибки». Медицина не считает их достаточно больными, чтобы сдать Микульчику на опыты. Просто сироты с проблемами психической адаптации. К счастью, у нас их немного. К несчастью, они довольно проблемные. Достаточно, чтобы наша жизнь временами превращалась в хтонический пиздец.

— Эта девица сдаётся добровольно.

— В смысле?

— Подала официальное заявление, что хочет проживать в образцовом детском воспитательно-образовательном учреждении домашнего типа имени Макаренко.

— А что, так можно было?

— На основании федерального постановления номер какой-то, внутреннего распоряжения Государственной Ювенальной Службы, а также в согласии с решением объединения органов попечения учреждений временного содержания, несовершеннолетний гражданин Федерации может заявить о желании проживать в муниципальном воспитательном заведении. Наличие родителей и иных близких родственников учитывается при принятии решения, но их мнение не может служить основанием для отказа. Решение о принятии или отказе в таковом принимается администрацией учреждения на основании анализа ситуации в семье и рекомендаций психолога.

— То есть любой мелкий засранец, поругавшись с родителями, может прибежать к нам под дверь и потребовать взять его на содержание?

— Именно, — Клюся кивнула.

— Забавненько.

— Прецедентов почти не отмечено. Постановление было принято ещё при старой докобольдной ювеналке, когда изъятие из семей стимулировалось. Теперь не рекомендуется, но и не воспрещается. Оставлено на усмотрение администрации. То есть на твоё усмотрение, Антон, — сказала Клюся на случай, если я ещё не догадался.

Иногда мне кажется, что она считает меня милым, но туповатым старикашкой. А иногда мне кажется, что это так и есть. За одним исключением.

Ни хрена я не «милый».

— Не петляй, ты тоже «администрация», — буркнул я. — Если что, будем отдуваться вместе. И что там у этой девицы?

— Благополучная семья. Полная, мать-отец. Есть старший брат. Обеспеченные, приличные люди.

— То есть, это просто каприз… Сколько ей там лет?

— Шестнадцать полных.

— Каприз подростка? Не купили… Что там нынче не покупают подросткам, чтобы они обиделись?

— Антон, я не знаю. Я с ней не беседовала. Пока ты не примешь её на довольствие, это не входит в мои служебные обязанности.

— А я приму?

— А я почём знаю?

— И что, никаких советов?

— Ну…

— Давай уже!

— Я не даю всяким старикашкам!

— Клюся, кончай!

— И не кончаю от их вида.

— Чёрт тебя подери, Клюсь, это заезженная тема! Мы семь лет знакомы, и ты всё время плоско шутишь на тему нашего секса, которого у нас никогда не было и никогда не будет. Что за подозрительная фиксация?

— Просто люблю тебя дразнить. Ты так смешно закатываешь глаза и вздыхаешь! Ладно-ладно, больше не буду. Какое-то время.

— Так в чём проблема с девочкой? Помимо того, что она скребётся в нашу дверь, как подброшенный котёнок?

— Её отец работает в городской администрации. Зам кого-то по чему-то. Входит в ближний круг мэра. И он очень сильно против того, чтобы его дочь свалила из дома в интернат. Потому что о нём плохо подумают, а это вредно для карьеры.

— Или он нормальный отец и любит дочь, а она ему козьи морды рисует.

— Или так, — согласилась Клюся. — Но на тебя будут давить городские.

— Как надавят, так и подавятся!

— Вот этого я и боюсь, Антон, — вздохнула Клюся. — Ты в последнее время злой какой-то. Наломаешь дров, а нам потом снова финансирование порежут. Не лучшее время с мэром ссориться.

Нынешний мэр, в общем, ничего. Ну, для мэра. На этой должности хороших людей не бывает. Нечего им там делать. Но, по сравнению с Мизгирем, который Клюсин отчим и предыдущий городской голова, этот просто пупсик. Не очень умный, не особо честный, умеренно коррумпированный и подверженный манипуляциям региональных элит. Но в целом договороспособен. Мы с ним не ссорились, поводов не было. Он нам даже муниципальное финансирование поднял однажды, на содержание «ушибков». Ненамного, но поднял же.

— Ладно, я всё понял. Никто мне не поможет, отдуваться за всё мне, если накосячу — виноват я, а если вывернусь — «это наша общая победа»…

— А ты как думал? Такова доля директора.

— Где там эта приблуда?

— В гостиной сидит, ждёт.

— Пойду, посмотрю на неё для начала.

Девочка сидит этакой паинькой. Лапки сложила на коленках, уставилась в пустоту перед собой. На самом деле, она что-то смотрит в личной проекции. Я могу разглядеть только лёгкое мерцание на стенах, большинство не заметят даже этого.

Чёрные волосы, азиатский тип лица, худая, одета удивительно нейтрально для современного подростка.

Наноскин выключен.

Наноскин, да. Тренд, поголовно скосивший как взрослых, так и детей. Рисунки на коже появляются, меняются и пропадают по желанию носителя. Технология схожа с проекционными поверхностями — в организм вводятся биологически нейтральные нанокапсулы, распределяющиеся в верхнем слое эпидермиса. Управляются сетью через личный интерфейс. Цветные — подороже, монохром — подешевле. От количества введённого зависит разрешение изображения, это тоже вопрос цены. У подростков вместо канувших соцсетей — «скин-толк». Общаются мематичными картинками прямо на себе. Бороться с этим бессмысленно, как раньше было бессмысленно запрещать смарты. В конце концов, это совершенно безвредно, хотя эстетически, на мой взгляд, сомнительно. Иной раз на такого якудзу в коридоре наткнёшься, что не поймёшь, живой это человек или гобелен со стены сбежал. У всех открытые руки и плечи как минимум. Часто ноги по самое дальше некуда. Животы. Спрос породил предложение — прозрачная одежда из «дышащего» синта не даёт замерзнуть и не мешает самовыражаться.

Без наноскинов теперь ходят только такие упёртые старпёры, как я, хотя в присутственных местах их считается приличным отключать. Так же как в моей молодости звук телефона. Женщины используют наноскин вместо макияжа, а на пляже — и вместо купальников.

— Здравствуй, — сказал я, выводя девочку из транса.

— Здравствуйте, — она встала и слегка поклонилась на японский манер. — Вы же Антон Спиридонович? Эшерский? А я Алёна.

Имя, наименее подходящее к её внешности.

— Друзья зовут меня Джиу.

— У тебя много друзей?

— Вообще нет. Но, если бы были, то звали бы так.

— Пока мы не подружились, буду звать тебя Алёной. А как по отчеству?

— Алёна Петровна Митрохина. Такая скука! Бе.

— Соответствует айди, — сказала появившаяся рядом с ней Нетта.

Девочка не может видеть и слышать моего вирпа, это персонализированная трансляция, но готов поклясться, что её глаза дёрнулись в сторону. Как будто она хотела на неё просмотреть, но сдержалась.

— Поговорим, Алёна?

— Я готова, — она выпрямила спину и напряглась.

— Ты подала заявление о переходе на постоянное проживание с попечением в наш интернат. Ты понимаешь, что это шаг, отменить который будет если не невозможно, то очень-очень сложно? Если ты передумаешь, твоим родителям практически придётся удочерять тебя заново.

— Понимаю.

Держится напряжённо, но уверенно.

— Если у тебя проблемы с родителями, то более разумным вариантом будет обратиться к психологу. Скорее всего, они разрешимы.

— Я в курсе.

— Если это серьёзные проблемы, вроде, извини за неделикатность, семейного насилия, то следует обращаться в ювенальную службу.

— У меня нет проблем с семьей.

— В таком случае, как ты понимаешь, возникает очевидный вопрос…

— Зачем я прошусь в детдом?

— Именно.

Лицо застывшее, решительное, губы упрямо поджаты. Отговорить её просто так не получится. Я за эти семь лет на подростков насмотрелся. Если их зарубает — давить в ответ бесполезно. Решение, каким бы нелепым и нелогичным оно ни казалось взрослому, принято на основе длительных размышлений и кажется неоспоримым. Ситуация требует времени и терпения, но мне-то надо быстро.

— Я хочу быть частью чего-то.

— Семья в этом качестве тебя не устраивает?

— Нет. Я там никто. Мебель. Меня нет. Всем плевать.

— И детдом кажется тебе более комфортной средой, где тебя оценят и примут? — я подпустил в голос взрослого скепсиса.

— Да.

— Почему же?

— У вас классное комьюнити. Все сами по себе, а вы вместе. Я хочу быть вашей.

Забавненько. Экая у нас, оказывается, репутация.

Сейчас «Время Кобольда», и в тренде «личная уникальность», «здоровый индивидуализм», «право на самоопределение», «независимость от общества». Но некоторые, оказывается, не прочь быть частью коллектива.

— У нас открытый режим, — напомнил я, — ты можешь просто приходить, общаться, играть, дружить с ребятами.

К нам регулярно приходят городские подростки. В основном на Клюсины «квартирники» для своих, но иногда и просто так, пообщаться. И всё равно — отношения с местным социумом у нас непростые. Мы — отдельно. Мы — другие. Мы — странные.

Так уж повелось.

— Это совсем не то же самое.

— Алёна, это всё равно будет не то же самое. Ты видишь одну сторону их жизни — «один за всех и все за одного», «классное комьюнити» и так далее. Но это не просто так, поверь. Они держатся друг за друга, потому что больше не за что. Никто не попадает к нам от хорошей жизни.

— Значит, я буду первой. Возьмёте меня? — спросила Алёна.

— Я не готов ответить. Мне надо сначала поговорить с твоими родителями. Ты пока можешь воспользоваться «правом убежища».

«Право убежища» придумала Клюся. Любой подросток может прийти и, ничего не объясняя, жить у нас три дня в гостевой комнате. Мы ставим в известность полицию и родителей, но «без выдачи». Юридически момент скользкий, но Лайса, которая сейчас рулит городской полицией, продавила это в региональном собрании. Идея оказалась удачной — за три дня страсти обычно унимаются и к сторонам конфликта возвращается вменяемость. А если нет — то это уже дело ювеналки. Правда, несколько визитов разъярённых отцов и истерических матерей, требующих «немедленно вернуть этого засранца», мы тоже пережили. Нервная у меня работа.

— Спасибо вам, Антон Спиридонович, — девочка встала и поклонилась.

— Пока не за что.

— Ну и как она тебе? — спросила Клюся, сидевшая на столе в моём кабинете.

Закинув ногу на ногу, в короткой юбке. По голеням и бёдрам бежит абстрактная вязь татуировок — на наноскин не поскупилась. Клюся, пожалуй, богата, музыка приносит ей немало денег. А вот моя зарплата работника муниципального образовательного учреждения — тухлые гроши.

Изящным движением поменяла ноги, переложив их одну на другую. Ах-ах, какие мы эротичные! Никогда ей это не надоедает. Хотя даже самые наивные и романтичные воспитанницы уже не верят, что у нас отношения. Впрочем, пусть развлекается. Наверное, это ей зачем-то надо.

— Она мне странно. Вроде бы всё убедительно, но…

— Что-то в ней неправильное?

— Именно. Не могу ткнуть пальцем, просто ощущение.

— Кстати, ты заметил, что она вылитая Джиу?

— Она так и представилась. А кто это?

— Антон, ты что, Дораму не смотришь?

— Нет.

— Ты вообще здоров?

Я не то чтобы здоров. Доктор Микульчик считает, что у меня серьёзные проблемы с башкой: психосоматические боли, расстройства восприятия реальности, галлюцинаторный синдром, хреново с управлением гневом и беда с алкоголем. Но Дораму я не смотрю просто потому, что она позитивная, а я унылое говно. Мы с ней диссонируем.

— В общем, Джиу — одна из персонажей, девочка-подросток.

— Алёна её косплеит?

— И очень детально. Знаешь, чрезмерный косплей часто означает личностные проблемы. Отказ от себя.

— Она подросток, — сообщил я очевидное. — Это само по себе личностная проблема.

Наноскин на левом бедре Клюси изобразил нечто неодобрительное, но я не понимаю скин-мемов. В них многое завязано на цвет, а мой мир — оттенки серого. Иногда, внезапно — резкая, как укол в глаз, цветная деталь. Рисунок. Аксессуар. Фрагмент. Янтарные глаза Нетты. Яркая бусина Настиной серьги. Но в целом мой мир чёрно-бел. Микульчик светил в зрачки своими приборами и сказал, что оптика исправна, глючит прошивка. Мой мозг хочет видеть так, и плевать ему на то, что хочу я, потому что мы с ним не одно и то же. Это можно смело назвать «безумием», но Микульчик деликатен, поэтому «расстройство восприятия».

— Так что мы будем делать с этой крайне подозрительной девицей? — вывела меня из размышлений Клюся.

— Поговорю с родителями. Если окажется, что в семье всё плохо, пусть побудет у нас. Хотя бы временно.

— Ты прав, Антон, — посерьёзнела Клюся. — Лучше перестраховаться.

Для Клюси это личное, сама скрывалась от семейных проблем в «Макаре». Ещё при прежнем директоре. Та история её сильно травмировала, но она категорически отказывается от психолога.

«Видишь ли, Антон, мои травмы — это и есть я, — сказала она мне как-то, — мои песни, мои стихи, моя музыка — это моя боль. Убрать боль — это убрать меня. Будет какая-то другая Клюся. Может быть, более счастливая. Найдёт себе нормального мужика, выйдет замуж, бросит курить, нарожает клюсят, растолстеет, отупеет, разведёт на подоконнике герань… Но это буду не я, Антон. Меня уже не станет. Поэтому я буду иногда заливать тебе рубашку пьяными слезами и лезть целоваться, зная, что ты не воспользуешься моей слабостью. Извини…»

«У меня полно рубашек, — ответил я тогда. — Всегда к твоим услугам».

***

Беспилотное такси остановилось возле изящного частного домика. Похоже, что семья у Алёны действительно не бедная — и место хорошее, и участок большой, и сам дом не типовой застройки.

— Вы Антон Эшерский, директор детдома? — встретила меня на крыльце симпатичная женщина лет сорока.

О возрасте я сделал вывод скорее по наличию детей, чем по внешности. Наноскин безупречен в маскировке возраста.

— Я предпочитаю термин «домашний интернат».

— Да, да, конечно! Я Мария, мама Алёны. Проходите, пожалуйста! Мы вас ждали!

Интерьер дорогой, стильный, но без пафоса. У кого-то не только деньги, но и вкус.

— Сергей Сергеич! — строго представился представительный мужчина в костюме. — Отец. А это наш старший — Василий.

Василию на вид лет двадцать. Выглядит приличным молодым человеком, не похожим на того, кто стал бы обижать младшую сестрёнку. И вообще, семья смотрится на удивление положительно.

Но это, разумеется, ничего не значит.

— Как там Алёна? Мы волнуемся! — спросила мать.

— Нас очень удивил её поступок, — заявил отец, — у нас не было конфликтов.

— Она даже мне ничего не сказала! — добавил брат.

— Алёна в полном порядке, не беспокойтесь. Она побудет нашей гостьей, пока я не разберусь в ситуации. На данный момент никаких необратимых поступков не совершено.

— Какое счастье! — всплеснула руками мать. — Я так боялась, что она решила сбежать насовсем!

— Она имеет право попросить переход под попечение интерната. Как вы выразились — «сбежать насовсем». Но решение за мной. Я могу принять её или нет. Для этого я здесь, чтобы посмотреть на проблему с разных сторон и выслушать ваше мнение.

— Рады, что нашей дочерью занимается такой серьёзный, ответственный человек, как вы, Антон Спиридонович, — грубо польстил мне отец.

«Серьёзный, ответственный человек» — последнее, что я сказал бы про себя сам.

— Простите за неделикатность, вызванную этой неловкой ситуацией, но я бы хотел поговорить с вами по отдельности. Это можно устроить? Подчеркиваю, что не имею никакого права что-то от вас требовать или на чём-то настаивать. Но для принятия взвешенного решения мне нужно как можно больше информации. И как правило, люди более откровенны, когда разговаривают один на один. Вы, разумеется, можете отказаться.

— Ну что вы! — сказал отец, переглянувшись с домашними. — Нам нечего скрывать. Мы максимально заинтересованы в скорейшем разрешении этого досадного недоразумения! Мы готовы к общению в любом подходящем вам формате!

Ага, отец тут рулит. И педалит.

— Тогда давайте, если вы не против, с вас и начнём.

— Прекрасно. Мария, Вася, оставьте нас, пожалуйста.

Мать и брат вышли из комнаты, не проявляя недовольства. Признают авторитет главы прайда.

— Вам что-нибудь предложить? Воды, чаю, выпить?

— Нет, спасибо. Надеюсь не задержать вас надолго.

— Очень рассчитываю на ваше здравомыслие, Антон. Вы в нашем городе недолго, но у вас сложилась хорошая репутация. Уверен, что вы её оправдаете.

Ах, какая интонация! Просто-таки толстенный намёк на то, что с ним лучше не ссориться. Вот только давить на меня — пустой номер. Я несжимаем, как жидкость.

— Приложу все усилия, — соврал я, — а сейчас первый вопрос. Алёна — ваша родная дочь?

— С чего бы ей быть не моей?

Удивился искренне или хорошо сыграл?

— Просто формальный вопрос, простите. Значит, она не приёмная и не удочерена?

— Отчего такие вопросы? Вы разве не изучали её личное дело?

— Не имею права, пока не принял на попечение. Мне требуется ваше разрешение.

— Кобольд, прошу зафиксировать разрешение на ознакомление с документами моей дочери, Алёны Сергеевны Митрохиной для Антона Эшерского.

Над столом возник стандартный кобольдовский вирп государственной юридической службы.

— Зафиксировано разрешение, линк доступа отправлен.

— Дзынь, — тихо сказала мне на ухо невидимая Нетта. Она никогда не визуализируется вне дома. — Я погляжу пока.

— Алёна — её полное имя?

— Э… Да, конечно, — отчего-то с заминкой ответил отец. — А почему вы спрашиваете?

— Если вы каждый раз будете спрашивать, почему я спрашиваю, эта утомительная беседа слишком затянется, не находите?

— Да, простите, — согласился с заметной неохотой. Не привык к возражениям? Домашний диктатор?

— Итак, Алёна? Не Елена, не Элина? И дома так же звали?

— Да, только Алёна. Никаких прозвищ и сюсюканий, — твердо, с нажимом.

Почему у меня ощущение спектакля? Что не так?

— По вашему мнению, в чём причина такого оригинального решения вашей дочери?

— Не могу даже предположить, — взгляд уверенный, тон ровный. Выбрал линию и будет её держаться. — Она получала всё, что может получить нормальный подросток.

— А наноскин?

— Я же сказал — нормальный! Запускать в себя эту мерзость, чтобы повыпендриваться перед такими же малолетними идиотами?

— А она выражала желание?

— Нет. Никогда. Она умная девочка.

— Возможно, предвидела вашу реакцию?

— Да, я неоднократно доводил до её сведения, что не одобряю этой ерунды.

— Сергей Сергеевич Митрохин получил инъекцию наноскина три года назад, затем дважды обновлял на новые модификации. Все инъекции сделаны премиум-серией, — субвокализировала этакой блохой в ухе Нетта. Шалунья.

Забавненько. Значит, для себя и жены принципиальный папахен делает исключение. То-то он так моложав своим правильным нордическим лицом.

— Ясно, — не стал комментировать я. — Простите за следующий вопрос, но чаще всего причиной конфликта с взрослеющей дочерью является именно отец. Ваши отношения никогда не переходили ту грань, за которой ребёнок мог бы неверно понять вашу заботу?

Оцените, как изящно я сформулировал вопрос: «Не хватал ли ты её за жопу, папаша?» Горжусь своими риторическими способностями. Талант не пропьёшь.

— Нет! — намёк он понял и теперь еле сдерживался, чтобы не сорваться.

Не хотелось бы начинать семейные беседы с мордобоя, так что отпущу его пока.

— Спасибо, вы очень мне помогли. Если не сложно, пригласите вашу супругу.

Ушёл не попрощавшись. То ли я попал в точку, то ли слишком возмутил предположением, то ли двойное попадание. Хватать не хватал, но согрешил мыслями. Уж больно резко среагировал.

Впрочем, может, это ничего и не значит. Меня не оставляет ощущение какой-то неестественности происходящего.

Огляделся — классический «доцифровой» интерьер состоятельного среднего класса. Есть даже книжный шкаф с подобранными дизайнером корешками солидных томов. Занавески, несмотря на проекционные стёкла с управляемой прозрачностью. Ого, бумажные фотографии на камине! Камин, впрочем, не настоящий. То есть, материальный, но электрический.

На фото типовые сцены набора «Мы счастливая семья» — красивая жена, представительный муж, дети в разных возрастах, но неизменно в прекрасном настроении. Шашлыки во дворе. Велопрогулка. Отдых на море — у мамаши, несмотря на двое родов, отличная фигура. Или хороший фотобьютификатор. Семейные посиделки, какая-то настольная игра. Надо же, реальная, не проекция! Такое ещё бывает?

Чёрт, какие-то они слишком хорошие. Впрочем, это всего лишь фото.

Мамаша успела переодеться из домашнего в более официальное… ладно, назовём это «платьем». Длины подола не хватит, чтобы жопу вытереть. Ноги у неё, кстати, действительно отменные, роскошные просто ноги. Не соврала фотография. Идеальный загар и матовую шелковистую гладкость спишу на то, что на наноскин для жены отец семейства не пожадничал. Но такая форма — это либо врождённое, либо дико дорогая пластика.

Экий я циник, нет бы просто любоваться.

— Антон Спиридонович, я…

— Просто Антон, если вам не сложно. У меня слишком длинное отчество.

— Да, конечно, Антон.

— Скажите, Мария, Алёна — родной ребенок?

— Да, — твёрдо ответила мамаша, — родной.

— И, простите за вопрос, её отец именно тот, кто таковым считается? Это останется между нами, клянусь!

— Да как вы могли даже предположить! Я люблю мужа и всегда была ему верна! Сергей предупредил, что вы задаете странные вопросы, но это переходит всякие границы! Как вам не стыдно?

Мне немного неловко, есть такое. Но не стыдно. Потому что Сергей Митрохин — нордический блондин прибалтийского типа. Мария Митрохина — симпатичная шатенка северорусского экстерьера. Их сын — как бишь его? — да, Василий. Отличный баланс отцовских и материнских генов. Фигурой в отца, черты лица смягчены материнским влиянием. Очень светлый шатен. И они на голубом отцовском глазу игнорируют тот факт, что их родная дочь демонстрирует полную, без примесей, принадлежность к азиатской расе. Скорее кореянка, чем китаянка, но вряд ли японка. Голубые глаза отца и серые глаза матери не могут дать дочери чёрные раскосые гляделки. Даже если среди их предков и затесался какой-нибудь беглый хунвейбин.

У меня бы на месте папаши точно рога зачесались.

— Не расстраивайтесь так, Мария, — сказал я примирительно, — поверьте, мне эта беседа тоже не доставляет ни малейшего удовольствия. Скажите лучше, какие отношения у вас с дочерью?

— Прекрасные! Мы лучшие подруги! Она мне всё рассказывает, всем делится, ничего не скрывает!

В шестнадцать-то лет? Верю, верю, как же…

— Однако её решение уйти из дома стало для вас сюрпризом.

— Я просто не могу понять, как это случилось! Это так внезапно и необъяснимо!

— У неё не было конфликта с отцом или братом?

— Да что вы! Они оба её обожают! Сергей иногда бывает слишком принципиален, но он её любит, поверьте! Вася вообще от неё без ума — сестрёнка то, сестрёнка сё…

— А не могли их отношения с братом стать, ну… слишком близкими?

Мария поняла меня не сразу, секунду смотрела с недоумением, потом её серые глаза потемнели от возмущения.

— Вы ужасный человек, Антон! — сказала она с гневным осуждением.

— Я часто вижу ужасные вещи, Мария. В детдом не попадают счастливые дети из благополучных семей. Поверьте, в мире много зла, причём именно там, где меньше всего ожидаешь.

— Простите… — поняла, остыла. Выглядит адекватнее своего супруга. — Нет, я совершенно уверена, что ничего такого не было. У них просто хорошие отношения брата с сестрой. Он так мечтал о сестре!

— Сколько ему?

— Девятнадцать.

— В два года мечтал?

— Что?

— Ей шестнадцать, минус девять месяцев…

— Э… Ну, да…

Забавненько.

— Скажите, Мария, она когда-нибудь говорила о своём желании уйти?

— Нет, никогда! Мы были… Мы счастливая благополучная семья!

— Она не вела себя странно перед уходом? Какое-то необычное поведение?

— Нет, всё как всегда.

— А «как всегда» — это как? Чем она занималась? Чем увлекалась? С кем дружила?

— Ну… Знаете… Как все подростки… То тем, то этим…

— Вы говорили, что вы «лучшие подруги» и она вам всё рассказывает. Когда вы в последний раз беседовали с дочерью?

— Ну… вот так сразу не вспомню… Я, знаете ли, не веду календарь бесед с детьми!

— А о чём вы разговаривали?

— О… А почему вы спрашиваете? — рассердилась мама. — Мне кажется, вы нас в чём-то подозреваете! Вы негативно настроены! Вы нам не верите!

— Спасибо, на этом всё. Позволите поговорить с вашим сыном?

— Он совершеннолетний, — буркнула она, вставая. — Но я надеюсь, вы не станете оскорблять его своими отвратительными гипотезами.

— Покажешь комнату сестры? — спросил я Василия.

— Конечно. На втором этаже.

— Вы общались? — спросил я, пока мы поднимались по лестнице. Взгляды родителей жгли мне спину лазерами.

— Да, а как же иначе?

— Братьям часто скучно с сёстрами.

— Джиу совсем не такая, как другие девчонки! Она классная! Она всё понимает!

— Здорово. Это тебе повезло.

— Я поверить не могу, что она вот так, ничего не сказав… Может, её кто-то заставил?

— Алёна не показалась мне напуганной или принужденной. Она выглядит очень уверенной в себе девочкой.

— Да, — вздохнул брат, — она такая. Крутая и ничего не боится. И умная. И красивая… Вот её комната.

Он толкнул дверь, и мы вошли в светлую мансарду со скошенным потолком и световым люком в нём.

Стол. Кровать на втором уровне, внизу кресло-мешок. Несколько мягких игрушек, изображающих неизвестных мне мультперсонажей. Шкаф с одеждой. Пустые стены. Пустое всё. Пустое для меня — для хозяйки комнаты проекционные поверхности рисуют и постеры на стенах, и украшения, и даже, возможно, пейзаж за окном. У детей больше нет ни книг, ни гаджетов, ни интерьеров. Для них наступило время кобольда.

— Всё выключено, — сказал Василий. — У меня есть доступ, но теперь ничего не осталось. Кажется, она удалила личный паттерн. Наверное, и правда не собирается возвращаться.

Парень искренне расстроился.

— Расскажи про неё, — попросил я.

— Что?

— Что-нибудь. Всё равно что.

— Ну… Она необыкновенная, понимаете? Вот я — обычный. А она — чудо! О чём угодно с ней можно говорить. О музыке, о фильмах, об играх, об отношениях… Другие девушки не такие.

— А у тебя много знакомых девушек?

— Ну… так… не очень, — признался он.

Готов спорить, что ни одной. То-то он так влюблен в сестру. Но не в плохом смысле, нет. Парень вроде правильный.

— А у неё много друзей? Кроме тебя.

— Честно сказать, не знаю точно. Но думаю, что нет.

— И мальчика нет?

— Мне кажется, нет. Она бы рассказала. Говорит, они все придурки.

Знакомая картина. Моя Настя в шестнадцать считала так же. Впрочем, похоже, и сейчас считает. Вряд ли мне грозит в ближайшее время стать дедушкой.

— А чем она увлекалась?

— Ну, мы с ней болтали, ходили на речку, катались на электровелах, вместе смотрели Дораму…

— Какую линейку?

— «Время К». Она даже просила звать её Джиу, как ту девчонку, ну, знаете…

У меня полон дом подростков. Многие смотрят как раз линию «Время К», она самая молодёжная. Страсти-мордасти, любовь-морковь, урамаваши с вертушки по щщам. Очень драматично. Совместные интерактив-просмотры в гостиной, с бурными обсуждениями. Большая Дорама сейчас — главный культурный феномен. И почти единственный.

— Она её косплеит?

— Нет, Алёна не косплейщица. Да и наноскина у неё нет.

— Просто похожа?

— Ну… Разве что чуть-чуть…

— Ладно, пойду я. Что-то от тебя передать?

— Передайте, что я скучаю. Но пусть она поступает, как считает правильным.

— Передам, — кивнул я и открыл дверь в коридор.

— Чёрт! — столкнувшаяся со мной Мария с досадой смотрела, как по моей рубашке расплывается багровое пятно. — Простите. Это вино легко отстирывается, хотите, я кину в машинку?

Она что, подслушивала под дверью с бокалом в руках?

— Не стоит, я доеду на такси и переоденусь дома.

— Ну, как хотите. Вы закончили свои допросы?

— Это не допросы, но я закончил.

— И что решили?

— Вы узнаете первой, обещаю.

Негритянку, остававшуюся пока безымянной и полуживой, пронесли под любопытными взглядами мимо столовой и разместили в пустой комнате. Сделавшего стойку на сестру по расе Смитти я немедленно выгнал ко всем чертям. Пусть барышня оклемается. Велел Натахе присматривать и никого не пускать. Поить компотом в целях ликвидации обезвоживания. Как очухается — звать меня. Если она может рассказать что-то интересное, я должен услышать это первым, а до остальных любопытствующих довести в части касающейся.

Любопытствующие были недовольны. Первым припёрся Стасик, котлету ему в глотку. Глядя на то, как я чищу разобранный на части пистолет, он сглатывал слюну от зависти и нудил.

— Вы должны ставить руководство в известность о планах и результатах. Что за самодеятельность?

— Какое ещё в жопу руководство? Не знаю никакого руководства.

— Я демократически избранный руководитель общины!

— Не знаю никакой общины. Ты про ту толпу распиздяев, которые просиживают стулья в столовке, играя в подкидного дурака и сплетничая, кто с кем спит?

— Вы очень неуважительно отзываетесь о нашем сообществе, Кэп. А если я доведу это до их сведения?

— То мне будет похуй. И им будет похуй. Всем будет похуй, кроме тебя, Стасик, потому что тебе я хлебало разобью. Не потому, что мне не похуй, а чтобы в твою пустую башку не забредала больше мысль меня пугать.

— Вы что, стреляли из пистолета? — соскочил с темы самозваный староста, демократически избравший сам себя просто потому, что всем было насрать.

Ишь ты, догадался сосчитать патроны.

— Не твоё дело.

— Патроны — невозобновляемый запас общины, критически влияющий на её безопасность! Вы не можете распоряжаться ими самовольно и безответственно!

Ну да, прежде чем стрелять, я должен был сбегать и поставить вопрос на всеобщее голосование.

— Я инициирую общественные слушания по изъятию у вас оружия и переводу его на ответственное хранение общины.

То есть самого Стасика, потому что кто тут ещё самый ответственный?

— Мало ли что может случиться, пока вы шляетесь с единственным пистолетом незнамо где?

— В чём проблема? Найди второй, — я собрал пистолет, вставил магазин, дослал патрон, поставил на предохранитель и убрал в кобуру. — А то пиздеть все горазды.

— Общественность будет недовольна.

— На фаллосе я её вращал.

— Никто не отрицает важности вашей миссии, Кэп, — сказал Стасик, скривившись. — Но раз вы сами не хотите брать на себя ответственность за организацию людей, не желаете взваливать на свои плечи бремя руководства — так не мешайте тем, кто готов это делать! Говорят, вы притащили ещё кого-то? Женщину? Почему я узнаю об этом последним? Почему кадровый вопрос не согласован со мной? Вы, Кэп, при всём уважении, не будете ей заниматься. Вам что — подбросили проблему и усвистали по лестницам гулять. Почему вы решили, что имеете право увеличивать численность общины, ни у кого не спросив? А как же нагрузка на инфраструктуру? У нас одна душевая на всех, одна столовая… Гуманизм гуманизмом, но я должен в первую очередь заботиться о своих людях!

— Стасик, — сказал я проникновенно. — А пошел-ка ты нахуй. Не доводи до греха. При всём уважении.

— Я этого так не оставлю, Кэп! — «народный староста» гордо выпятил животик и покинул помещение.

Сразу как будто легче дышать стало.

Тщательно проверив коридор на предмет слежки, отнёс пистолет в тайный закуток. Сдал на хранение Бурому, простимулировав его куском котлеты, закрутил обратно гайки. Вернувшись, застал в комнате Сэкиль, одетую в одну полурасстёгнутую рубашку. Причём, мою.

— Я всё постирара, Кэп, — захлопала она раскосыми глазами. — Всё мокрое!

— Зачем пришла? — спросил я, стараясь не смотреть ниже лица.

— Ну посему вы такой бука? — засмеялась Сэкиль. — Я сюствую, сто вы рады меня видеть!

Ну, местами рад, факт. У организма свои резоны. Может, и правда, запереть сейчас дверь да завалить её в койку. Она явно не против. Так, так, хватит этих мыслей, а то потом не успокоюсь.

— Что рассказала вам сёрная зенсина, Кэп?

Ах, вот зачем она пришла.

— Ничего пока. Пусть отдышится.

— Вы зе позовёте меня с ней говорить?

— Я подумаю над этим.

— Это знасит «нет», я знаю. Посему вы мне не доверяете, Кэп?

— Не в тебе дело, Сэкиль. Извини.

— Если вам сто-то будет надо — сто угодно! — я рядом.

— Я знаю, Сэкиль, спасибо.

— Сто угодно, Кэп! — напомнила она и удалилась, как была, в моей рубашке.

Надо на ночь майку постирать, авось к утру высохнет.

— Кэп! — заглянула Натаха. — Чернявая хочет с вами перетереть.

— Оклемалась?

— Здоровей здорового. Вроде худая, смотреть не на что, а живучая. Что ей сказать?

— Ничего. Сам зайду. Посторожи снаружи, чтобы никто уши под дверь не просунул.

— Не вопрос. Оторву любому.

— Не сомневаюсь.

— Абуто. Меня зовут Абуто.

— Меня тут называют Кэп.

— Это не настоящее имя?

— Хватит и такого.

— Ты спас меня, спасибо.

— Обращайся.

— Чего ты хочешь?

— Расскажи, как ты оказалась в такой заднице?

Вечером я сижу и вывожу тонким маркером по подклеенному к гармошке летописи листу бумаги:

«Абуто как я — всё забывает ночью. К вечеру вспоминает, но такое, что лучше бы не помнить. Из важного — утверждает, что тут есть нечто вроде пожарной лестницы…»

В дверь тихонько поскреблись. Я убрал рукопись в стол и сказал: «Открыто».

Чёрт, она ведь даже не красивая! Худая, безгрудая, с широким носом и толстыми негритянскими губами. Мне никогда не нравились негритянки, у них непривычная внешность и странный запах. Но трахались мы как безумные, как осатаневшие от воздержания кролики, как дорвавшиеся, как последний раз в жизни. На полу, на кровати, на столе, стоя, сидя и лёжа. Её мокрая чёрная кожа блестела в темноте, сияли белые зубы и белки глаз. Она стонала, плакала и хохотала. Наверное, я тоже. Не помню. Это было какое-то безумие. Мы так и не сказали друг другу ни слова, а потом она ушла.

Я несколько минут пытался отдышаться, потом достал летопись, чтобы внести сие грехопадение в анналы, и тут меня обресетило.

Здравствуй, жопа, новый день.

— Привет, пап!

— Здорово, Мих.

Сын встретил меня в холле, напрыгнул и повис на талии, обняв ногами и руками. Я подхватил его, оторвал от себя, подбросил и закинул на плечо. Так и пошёл наверх, помахав свободной рукой детям в гостиной. Они, воодушевлённо жестикулируя, смотрели Большую Дораму.

— Тондоныч! — вскинулась мне навстречу Милка. — Вас тут искала…

— Потом, Мил, зайди в кабинет через часик, всё расскажешь.

— Ты опять занят, пап? — расстроенно спросил висящий на плече Мишка.

— Небольшое совещание. Я помню, что обещал. Непременно посмотрим.

— Сегодня?

— Сегодня. Но когда именно — не знаю. Так всё навалилось…

— У тебя всегда…

Натаха почти успела убрать под стол внушительный кулак, которым призвала пацана к молчанию. Густо, свёкольно покраснела.

— Оу, Натаса! — хихикнула Сэкиль. — Тебя мозно поздравить? Я думара, в твоей яшмовой вазе узе завелась паутина!

— Отстаньте. Эти такой концерт устроили, что меня разобрало… Но, если он кому-то скажет, я его урою! — она снова показала кулак Васятке, он сглотнул и нервно закивал.

— Совет да рюбовь!

— Заткнись, узкоглазая. Какие планы, Кэп?

Вчерашний день уже всплывает в памяти, записи я оставил подробные. Вот только ночные приключения упустил. Ладно, и так понятно, что было хорошо. Освежим при случае воспоминания, если Абуто будет не против.

— Думаю, для начала проверим вчерашний этаж. Не выломали ли решетку. Нам же не нужен тут отряд извращенцев?

— Я возьму железок, укреплю, — кивнула Натаха. — Вчера наскоро замотала цепью, не дело.

— Хорошо. Потом попробуем найти лестницу, про которую говорила Абуто.

— Абуто это та негритяноська? — уточнила Сэкиль. — И что за рестница? Ты нисего не сказар!

— Надеюсь, она нам покажет. Это может быть интересно.

— Ты думаешь, есть обходной путь? — скептически хмыкнула Натаха. — Я вот думаю, что нам просто нужна дверь.

— Натаса, ты думаес? — всплеснула в притворном удивлении тонкими руками Сэкиль. — Засем? Тебе не идёт!

— Заткнись, Сека, — рассердилась Натаха. — Не такая уж я дура!

— Дверь ведь может быть где угодно, верно?

— Вроде так, — кивнула Натаха.

— Значит, и на той лестнице тоже.

— Уговорил, Кэп. Собираемся?

— Собирайтесь. Я зайду к Абуто. И не для того, о чем вы тут захихикали, а спросить, не покажет ли она нам дорогу.

— Мозно с тобой, Кэп? Хосю посмотреть на зенсину, которая заставила тебя так крисять!

— И что ты ей рассказала?

— Простите, Тондоныч, больше, чем стоило бы… Сама не знаю как, честно! Мы сели в кафе, она угостила меня мороженым, начала расспрашивать — и меня как понесло! Я прям заткнуться не могла! Говорила и говорила… Ну, всё, что сама знаю, и что про вас треплются всякие… И по Марту… Как она… с вами… И что про Клюсю всё вранье, что вы хороший, но бываете грустный…

— Так, так, стоп. Мила, для начала — перестань реветь.

— Мне та-а-ак сты-ы-ыдно! Я должна была сразу рассказать, но мне было стыдно! Я потом в Макара вернулась, сначала ничего, а потом ка-а-ак поняла! Меня аж затошнило: «Ох, думаю, что я же какой-то девчонке всё-всё растрепала? Она же не наша!» Мало ли что на Джиу похожа…

— Мила, ничего страшного не случилось. Не переживай. Ты не можешь рассказать обо мне ничего секретного. У меня нет секретов.

— Правда? Вы не сердитесь?

— Слухи о том, что я ем детей, немного преувеличены.

— Я знаю. Простите, я сделала глупость.

— Глупости случаются. Нашла силы рассказать — и умничка. Иди, умойся и успокойся, всё будет хорошо.

— Точно?

— Верняк.

— Спасибо!

Что-то я всё меньше себе верю.

Нетта проявилась в полутьме зашторенного кабинета. Цветные глаза светятся золотом и мёдом. Остальное мой мозг решил не раскрашивать. Я залюбовался — вкус на ракурс у неё отменный. Каждый раз — будто портрет кисти старых мастеров.

— А ты изменилась, — отметил я внезапно.

Постепенные изменения не замечаешь, но меня вдруг осенило — это давно уже не та смешная глазастая девица, которая дурачилась и резвилась в игре. Это взрослая женщина с тонкими и строгими, слегка даже трагичными чертами лица.

— Повзрослела, Антон. Как и ты.

— Зачем?

— А зачем тебе сорок?

Хороший вопрос. Кому бы его задать?

— Нетта, душа моя, у меня хреновые предчувствия.

— Антон, друг мой, а у тебя бывает иначе?

— Нет, — признался я. — Давно уже нет. Нетта, почему мне так херово?

— Потому что ты одинок.

— Глупости. У меня есть дочь и сын. У меня есть Клюся. У меня куча проблемных детишек с отменными тараканами в бошках. У меня, надеюсь, ещё где-то есть Марта. У меня есть ты.

— Это всё не то, Антон. Это те, кто опирается на тебя. А на кого обопрёшься ты?

— На тебя?

— Меня нет, друг мой сердечный. Я проекция, игра твоего обманутого мозга. Если ты попробуешь на меня опереться — то просто упадёшь.

Он провела свою руку сквозь мою.

— Помни об этом, Антон. Всегда.

— Да плевать. Весь мир вокруг — игра моего обманутого мозга. И ты лучшая из иллюзий, среди которых я живу.

— Не живи среди иллюзий. Вокруг тебя полно реальных людей, а ты общаешься с последним на свете вирпом.

— Реально последним?

— Кобальт давно отключил персональных помощников. И глядя на тебя, я вижу, что это правильно. Ты просто классический образец вирп-зависимости.

— Так почему же ты не исчезла?

— Не смогла тебя бросить.

— Спасибо.

— Не благодари, это плохая услуга. Ты бы стал нормальным человеком. Иногда думаю, что самоудалиться — это лучшее, что я могу для тебя сделать.

— В жопу нормальность. Только попробуй!

Я всерьёз испугался — мало ли как её растаращит внутренней логикой. Решит, что для меня так лучше — и убьётся с разбегу цифровой башкой о виртуальную стену. И как я жить без неё буду? Единственная сущность, с которой я могу поговорить. Остальным либо на меня насрать (абсолютное большинство людей), либо они от меня зависят (дочь, сын, воспитанники, Марта). Ни с теми, ни с другими нельзя проявлять слабость.

— Нетта, слышишь, не смей! Не бросай меня!

— Не бойся, — грустно вздохнула она, — пока ты сам не захочешь, я не исчезну. Просто не смогу.

— Ну и слава кобольду. Кто мне тогда будет бухгалтерию вести? — перевёл я всё в шутку.

Но Нетта сидела такая реальная и печальная, что у меня аж руки заныли от невозможности её обнять, прижать к себе и поцеловать в макушку. Это бы её утешило, я думаю. Или меня бы утешило, что тоже неплохо. Но жизнь продолжается, и есть ещё те, чьи макушки доступны.

— Па-а-ап! — Мишка обрадовался, кинулся ко мне, был обнят, прижат и поцелован. — Ты уже закончил работать?

— Увы, дружок, пока нет.

— Ну-у-у….

— Как-то навалилось всё сегодня. Но день ещё не закончился, у нас есть шанс.

— У тебя всё время наваливается… — надулся Мишка. И он, чёрт побери, прав.

— Хочешь, пойдём вместе?

— К ушибкам?

— Не надо их так называть.

— Они странные.

— Все странные, Мих. Пойдёшь?

— Пойду, пап. Ты же не бросишь меня, как мама?

— Нет, конечно. С чего это ты вдруг?

— Говорят, приходила полиция, тебя арестуют и посадят в тюрьму!

— Кто говорит…

— Ну… Все…

Понятно, очередной фэйк-шторм среди воспитанников. Мишка не хочет никого сдавать.

— Давай с этим разберёмся?

— Давай, пап.

Мы спустились в гостиную. Там сидят несколько ребят, активно что-то обсуждающих. Краткие реплики, зато по коже мечутся, возникают и пропадают картинки. Скин-толк как он есть. Каждая — мем, означающий либо ситуацию, либо эмоцию, либо и то и то. Я знаю лишь самые базовые, остальные меняются слишком быстро. Надо быть постоянно включённым в контекст, иначе рассинхронизируешься с коллективным бессознательным. Это объединяет. Или нет. Чёрт его поймешь. Но я как глухонемой в их разговорах, состоящих из слов меньше, чем на треть.

— Народ! — я щёлкнул пальцами. — Общее внимание, пожалуйста.

Сидящий ближе всех Николай ойкнул и резко вылинял, приняв вид нормального, а не упавшего в печатный станок со стикерами, подростка. Хотя это я к ним пришёл, а не они ко мне, так что по внутреннему неписанному кодексу не обязан. Это общая территория, мы стараемся придерживаться компромиссов.

Ещё трое проявились в гостиной проекциями, остальные повисли на трансляции. Практически все на связи, пропустившим расскажут, хотят они того или нет.

— Небольшое объявление в целях прекращения панических слухов. Я не совершал никаких преступлений, визит полиции связан с расследованием, в котором я выступаю свидетелем. Никто не тащит меня в тюрьму. Это понятно?

— Вы нас не бросите же, да? — это Олюшка.

Девочка толстая, некрасивая, откровенно глуповатая, избыточно развитая для своего возраста — увы, не умом. Но такая искренняя, эмоциональная и позитивная, что, глядя на неё, невольно улыбаешься. Могла бы стать жертвой буллинга, но не у нас. «Мы странные, но клёвые» — все, без исключения. У нас все шипы — наружу. И не спрашивайте, как мне этого удалось добиться. Лестью, шантажом, угрозами, манипуляциями и давлением. И честными разговорами — иногда это действительно помогает.

— Нет, Олюшка, не брошу. Вы обречены на меня до совершеннолетия, терпите.

— Тондоныч! — девочка вскочила, прижалась ко мне пухлыми телесами и облегченно захихикала.

Я машинально погладил её по голове и огляделся — присутствующие тут виртуально или физически воспитанники смотрели на меня с надеждой, но и с опаской. То, что на мое место город поставит какого-нибудь муниципального засранца, — главная страшилка все семь лет моего директорства, начиная с дебюта в качестве «и.о.». Это немного льстит, хотя причина вовсе не в моих выдающихся педагогических качествах (которых нет), а в страхе быть «снова брошенными», обычном для детдомовцев. Кроме того, при прошлой администрации меня несколько раз пытались «свергнуть», упирая на отсутствие педагогического образования и пытаясь обвинить то в финансовых злоупотреблениях, то в нарушениях этического кодекса педагога (публичное, при детях, вышвыривание за дверь чиновника минобра, сопровождаемое недопустимой лексикой). Спасло только заступничество «Кобольд Системс», которая тогда выступала главным спонсором-попечителем заведения.

Каждый раз «на замену» присылали таких удивительных говноедов, что даже меня оторопь брала, не то, что воспитанников. Так что мрачные ожидания понятны.

— И да, тренировка сегодня по расписанию, — добавил я веско.

Это заявление парадоксально развеяло опасения, лица просветлели даже у тех, что являлся на занятия нехотя, ленясь и избегая физической нагрузки. Стабильность важнее комфорта.

— Пойдем, Мих, проверим, как там наши подопечные.

Может, это и не педагогично — таскать ребенка к ушибкам, но они его любят. Насколько могут. А он, хотя и напрягается от их странностей, но лучше меня с ними ладит. Он добрый. Иногда это важнее.

— Здравствуй, Дима. Как ты сегодня?

— Драсть.

Сидит, смотрит мимо. Видит Миху — и расплывается в улыбке.

— Миша! Пришёл!

— Привет! — говорит смущённый Миха.

Ему немного неловко, что взрослый парень — Диме семнадцать — ведёт себя, как его ровесник. Это нарушает чувство детской возрастной иерархии.

— Повирим? — спрашивает Дима, глядя на него с надеждой.

— Пап, можно?

— Конечно. Я пока остальных обойду.

Миха запрыгнул к Диме на кровать, поджал под себя ноги и жестом создал какую-то невидимую мне проекцию. Парень тихо засмеялся, что для унылых и депрессивных, погруженных в себя ушибков — вообще нонсенс.

Миха молодец. И Дима, в общем, тоже. Они все ничего ребята, просто им не повезло. Многим не повезло.

Мне тоже.

— Рита? Можно?

Осторожно заглядываю, не получив ответа на стук. Но она никогда не отвечает.

— Заходите. Только я смотреть на вас не буду, ладно?

— Как хочешь. Я просто проведать.

— Садитесь тут.

Она лежит, повернувшись лицом к стене, поджав к груди колени. Хлопает ладонью сзади себя.

Осторожно присаживаюсь, она прижимается ко мне спиной. Ей пятнадцать, очень худая брюнетка с остро выпирающими позвонками. Узкое правильное лицо с прямым тонким носом, а её глаз я никогда не видел.

— Ты ела сегодня?

— Да. Тётя Тоня приносила оладушки.

— Вкусные?

— Да. Наверное. Оладушки ведь должны быть вкусными?

— В этом их смысл.

— Тогда вкусные.

— Как твои успехи?

— Не очень. Когда никого нет, я могу повернуться и даже открыть глаза. Но на тётю Тоню посмотреть не смогла, хотя очень старалась. Мне кажется, она расстроилась.

— Ничего, не спеши. Мы же не ждём быстрых успехов, помнишь?

— Помню. Это большой путь, который начинается с первого шага.

— Ты уже сделала по нему немало шагов. В комнате светло, ты не лежишь под одеялом, укрытая с головой, мы разговариваем.

— Спасибо вам.

— Себе скажи спасибо, ты большая умница и не сдаёшься.

— Погладите?

— Конечно.

Я осторожно гладил её ладонью по плечам, спине и волосам, она тихо вздрагивала и прижималась ко мне спиной, как пугливый уличный котенок.

— Спасибо, хватит. Мне не хватает тактильного контакта.

— Понимаю.

— Можете идти, мне стало легче. Я знаю, вас ждут остальные.

— Знаешь?

— Чувствую.

— Справишься с этим?

— Я очень стараюсь.

Я встал и пошел к двери.

— Тондоныч?

Обернулся и увидел чудо — Рита повернула голову. Глаза её были закрыты, а лицо побелело от эмоционального напряжения.

— Вы же меня не бросите?

Почему меня сегодня все об этом спрашивают?

— Ни за что, Рита. У нас впереди ещё большой путь.

Она резко отвернулась к стене и судорожно вцепилась пальцами в одеяло, удерживаясь от желания накинуть его себе на голову.

Смогла. Удержалась. Напряженная спина расслабилась.

— До завтра, — сказал я и ушёл, зная, что ответа не будет.

***

— Привет, Фигля.

— Поздорову, Аспид.

Ей уже за двадцать, и она должна быть в заведении Микульчика, со взрослыми. Туда её и привезли, но она сбежала и как-то оказалась у нас. Скорее всего, пролезла в очередной тайный лаз, до которых всегда была большая охотница. Её пытались забрать, она устроила истерику, Микульчик отстал. Сказал: «Какая, нафиг, разница, один хрен мы не знаем, что с ними делать».

— Как ты, в целом?

— Охти мне. Скудалась доли да ококовела ныне.

— Ты в этом не виновата.

— Вине не повинна, да не виной и пеняюсь.

С тех пор как в Жижецке, как и везде, настало «время кобольда», местный странный говорок быстро забылся. Только Фиглю иной раз пробивает. Она упрямая девица.

— Поговорить не созрела?

— Толмлю до тя бесперечь — зазорно с мертвицей баять.

Фигля уверена, что она умерла. Некоторые очевидные физиологические факты, противоречащие этому утверждению, её не смущают. Упрямая, я ж говорю.

— Меня не напрягает. Может, попробуем?

— Стропотен ты. Неможно.

— Сидеть-то можно?

— Льзя, да всуе. Не отсидишь моё.

— Ничего, я всё же посижу над тобой.

Считая себя мёртвой, Фигля позволяет мне «сидеть над покойницей». Это, в отличие от разговоров, не нарушает её загробного существования. Свет в комнате погашен, так что я зажег маленькую свечку, стоящую на столе.

Девушка легла на спину, скрестила на груди руки. Свеча отбросила тенью на стену её курносый профиль.

— Бедная, бедная Фигля! — сказал я. — Такая молодая, а померла! Какая жалость!

Фигля молча кивнула, значит, всё идет правильно.

— Вот лежит она на смертном ложе, молодица-красавица, глаз не отвести!

На самом деле внешность у девушки обычная. Чуть рыжеватая, немного веснушчатая, с простым круглым лицом. Небольшие серые глаза. Узкие, не знавшие ни помады, ни наноскина губы чуть загнуты уголками вниз.

Фигля приоткрыла левый глаз, глянула — не издеваюсь ли? Но я был серьёзен.

— Как мы такую красу в домовину уложим, а от глаз скроем? Померкнет солнце наше, небо погаснет, незачем будет дальше жить!

Девушка чуть заметно поджала губы и насупила брови. Чует подвох. Она хоть и мертвая, да не дура.

— Как же мы теперь, без звёздочки нашей? Всякий её знал, всякий любил, каждый только о ней и дышал… Пойдем безутешны за гробом, слезами путь поливая, плача и стеная! «Где ты где, голубица сизокрылая! На кого нас покинула! Не целовать нам твои уста сахарные! Не припадать к твоим ногам стройным! Не мацать твои сиськи круглые!..»

— Зорно туганить угланства ради, — обиделась Фигля. — Не чтительно тризне.

Помолчала и добавила грустно.

— Не басенька я, непородна, любови не ведала, сердцем пуста была.

— Так может, и не помирать вот так, насухую? Девка ты молодая, справная, найдёшь ещё себе счастье.

— Не понимаешь, — отбросила свой говор Фигля, — думаешь, я дуркую. Вообразила всякое. Умом двинулась.

Она села на кровати, перестав изображать покойницу.

— Ты мне добра хочешь, Аспид, я знаю. Ты всем добра хочешь, хоть и не от большого ума. Да только я и правда померла. Тому не обязательно, чтобы сердце не билось. Умереть можно и тут.

Она постучала пальцем с обгрызенным ногтем по виску.

— Вот я там и померла. Керста ждёт.

— Подождёт, — сказал я спокойно. — Ей спешить некуда. Расскажи лучше, что случилось с тобой.

Разговорить Фиглю удалось впервые, и я чувствовал себя сапёром на минном поле — не ткнуться случайно не туда, не разрушить момент.

— Говорю же — померла.

— Мертвей видали. Мне бы конкретнее — обстоятельства смерти, орудие убийства, кто, когда, почему, за что…

— Не смогу объяснить. Рада бы — да не умею.

— Ты не объясняй. Просто скажи, как было.

— А нечего говорить. Велела мне азовка приглядеть за… Неважно, за кем. Я следила-следила, да вдруг раз — и померла. Я к азовке бегом, а её нету и шибайка её исчезла, как не было. Вот тут я и поняла — кончилось всё. И не жила, службу служила, и померла — покою нет.

— Грустная история.

— Не грустней твоей, Аспид.

— Не будем бедами мериться, Фигля. Что же мне делать с тобой?

— Ничего не делай. Просто приходи иногда надо мной посидеть. Доброе слово и покойнице приятно.

Она опять улеглась на спину и сложила руки на груди.

— Что-то происходит, Фигля, — сказал я, вставая. — Говно какое-то.

— Нет, Аспид, — ответила она равнодушно. — Всё давно произошло. Но ты приходи, пока есть к кому.

Я поцеловал мертвую девушку — как положено, в лобик, — и вышел.

***

Остался последний визит на сегодня. Всегда откладываю, потом нервы ни к черту.

— Привет, Борис.

— Нахер пошел, тварь!

— Как всегда любезен, значит, всё в порядке.

— Мерзость! Ненавижу!

— Я тоже рад тебя видеть.

Лицо мальчика превращается в маску смерти, наноскины заливают худой торс анимированными сценами зверских убийств и кровавых расчленений меня. Удивительная точность управления. Это, говорят, большое искусство — не просто последовательность готовых картинок воспроизвести, а создать на лету сюжетную анимацию. Талантливый ребёнок.

— Проваливай!

— Чуть позже.

Ему лет двенадцать-тринадцать. Кроме Фигли, которая сама по себе тот ещё персонаж, про ушибков ничего точно сказать нельзя. Опознать их не удалось, что в мире пришедшего Кобольда казалось невероятным. Однако факт: всё, что мы про них знаем — только с их слов. Тех, кто может и хочет говорить. Их биометрия отсутствует в базах, чего категорически быть не может. Но я, как Белая Королева, «успеваю поверить в десяток невозможностей до завтрака».

— Я бы убил вас всех, но вы и так давно сдохли.

Борис — антифигля. Он считает, что один живой среди ходячих покойников. И его это бесит. Впрочем, меня бы тоже раздражало, наверное.

— А чем мы тебе так мешаем?

— Вас не должно быть. Вам нет места. Вы должны исчезнуть.

— А тебе одному скучно не будет?

— Я не один. Нас много. Но пока вы не исчезнете, мы не можем жить.

— А что вы будете делать, если мы исчезнем?

— Унаследуем землю.

— Для чего?

— Для настоящей жизни!

— И какая она, настоящая?

— Тебе, дохлая тварь, не понять!

Вот и поговорили. Да, это, конечно история для психиатра, и он тоже к нему ходит. Но доктору Микульчику и взрослых ушибков хватает.

— Жалобы, предложения, пожелания будут? «Чтоб вы сдохли!» не считается.

— Не приходи ко мне больше!

— Увы, не могу. Работа такая. Мне это тоже не доставляет удовольствия, поверь.

— Не доставляет?

— Вообще ни разу.

— Тогда приходи. Помучайся.

— Добрый ты, Борь.

— Не тебе судить, тварь!

Да, такие могут унаследовать землю. Но лучше не надо.

— Всё, пап? Идём?

— Да, Мих, пора. Дима, ты как?

Дима меня игнорирует.

— Мы поиграли, пап. Он нормально. Ну, почти…

Подросток выглядит заметно лучше. Миха и правда ему помогает, как-то по-своему.

— Пока, Дима, до завтра.

— Дсвдн.

О, ну хоть что-то.

Я честно собирался посвятить пару часов сыну. Я слишком редко остаюсь с ним вдвоём, без того, чтобы кто-то не прибежал со своими проблемами. Боюсь, он чувствует себя не главной фигурой в моей жизни. Я хреновый отец.

Но в гостиной меня ждала Лайса.

— Беги к себе, — со вздохом отправил я Миху, — обстоятельства против нас.

— Всё будет хорошо, пап?

Я посмотрел на сурово насупленные бровки майора Волот и засомневался. Выражение её симпатичного личика не обещало хороших исходов.

— Надеюсь.

Он очень по-взрослому вздохнул и ушёл к себе. Чёрт, как неудачно всё складывается сегодня.

— Пойдём в кабинет, гражданка начальница?

— Не ёрничай, дело серьёзное.

— Итак, две новости. Обе так себе, — заявила Лайса, завалившись в кресло и выставив на обозрение ноги.

— Давай тогда самую паршивую.

— Девочка, которая к тебе приходила, Алёна.

— Да?

— Мы её не нашли.

— Серьёзно? Так бывает? Мы же в кобальте!

— Наши спецы говорят, что не бывает.

Ах, ну да. Ещё одна невозможность-до-завтрака. Хотя время уже обеденное.

Всё вокруг — кобальт. Все сети, все поверхности, все системы. Как и предсказывал в своё время Петрович, «Кобальт системс» (они же «кобальт», они же «кобольд») поглотила всё. Пришло «время кобольда», когда все коммуникации, транзакции и взаимодействия идут с участием сети. А сеть — это «кобальт». Не могу сказать, что это плохо. И комфорт жизни заметно вырос, и нас не поработили роботы. Сервисы развились до степеней неимоверных, социально-государственный прессинг упал до минимума, протестуют против абсолютной сетецентричности нынешней жизни только упоротые криптоманьяки в шапочках из фольги. Но они всегда против чего-нибудь протестуют.

Я и сам раньше работал на кобальтов. Сначала рядовым фиктором, потом фиктор-ментором. А потом «Кобальт системс» заявила, что я могу быть свободен от трудовых обязанностей, потому что фикторов больше нет. Виртуал не нуждается в творцах, потому что виртуалом стало вообще всё. Теперь я просто грустный, нищий и очень усталый директор детдома на крошечной муниципальной зарплате. Впрочем, жизнь в Жижецке недорогая, жильё и питание у меня казённые, запросы скромные.

— Антон, — спросила Лайса задушевным тоном, — как твоё душевное здоровье? Строго между нами, разумеется.

— Строго между нами — не дождешься!

— И никаких котов?

Я покосился на подоконник. Кот приоткрыл зелёный глаз, окинул взглядом диспозицию и закрыл его обратно. Чёрной сволочи это не интересно.

Лайса считала движение глаз.

— Значит, есть.

— Я буду всё отрицать!

— Антон, пойми, я тебя до сих пор не сдала и не собираюсь. Если в администрации узнают, что у тебя галлюцинации, то ты вылетишь с директорства моментально.

В Горсовете многие считают, что я — заноза в заднице. Не могу сказать, что они так уж не правы, и последняя попытка моего смещения с должности не добрала совсем чуть-чуть голосов. Нынешний мэр, надо отдать ему должное, не такая мрачная залупа, как предыдущий, но большой любви между нами всё равно не сложилось. В глубине души он считает, что на недвижимость в центре города можно найти более выгодного арендатора, чем на висящий на городском бюджете детдом. Намекал, что мы могли бы съехать в апартаменты поменьше, подальше и похуже.

— Зачем вам этот городской шум? — закатывал крошечные близко посаженные глазки градоначальник. — На окраинах лучше воздух, меньше пыли, дешевле аренда…

Я мысленно показывал ему средний палец, но отвечал вежливо. Мол, для детей переезд — неоправданный стресс, им тяжело привыкать к переменам, здание «Макара» всегда было детским приютом, Кобальт-Системс во времена нашего сотрудничества отремонтировала его и оснастила наилучшим коммуникационным оборудованием для виртуального обучения. Широкие каналы, проекционные поверхности высшего класса, лицензионный доступ к образовательным нейросетям, вирт-педиатрия вип-категории и так далее. Нашему медкабинету Микульчик завидует лютой завистью и постоянно подсовывает городских детей на диагностику. А вы что там сделаете? Торговый центр? Офисный улей? Кому это вообще надо сейчас?

Мэр отвечал уклончиво, что есть, мол, многообещающие проекты…

Я не без оснований подозревал, что обещают они в первую очередь солидный откат.

В общем, стоит мне на чём-то проколоться, и говно пойдет по трубам. Они, небось, уже и нового директора присмотрели.

Предыдущий кандидат на моё место пускал слюни на девочек. Предпредыдущий — на мальчиков. А тот, что перед ним, — на имущество и мебель. Где они таких только находят? А следующему надо будет только подмахнуть бумажку на переезд в другое помещение. Минутное дело, хорошие деньги. Кто откажется?

И только на детей всем насрать.

— Лайса, если ты решила, что мне всё померещилось — то нет. Я был там, где был, и видел то, что видел.

— Я знаю, — вздохнула мадам начальница полиции. — Но лучше бы у тебя были галлюцинации… Помнишь, когда мы познакомились, в городе пропадали люди?

— Такое забудешь.

— Так вот, теперь люди появляются. И это ничуть не лучше.

***

— Нетта, мне кажется, или мы опять в жопе? — спросил я, когда Лайса ушла.

— Это называется «стабильность», — вирп изящно расположилась в освободившемся кресле. — Зачем ты вообще связался с этой девочкой?

— Кем бы она ни была, это ребёнок в беде.

— У тебя на этом фиксация, как сказал бы доктор Микульчик. На детях в беде.

— У кого-то же должна быть?

— Я не против, Антон, — мягко сказала Нетта, — но ты не можешь взвалить на себя все беды мира.

— Нетта, душа моя электронная, не изображай из меня Данко. Я не собираюсь освещать Человечеству путь собственной пылающей жопой. Это просто ребёнок, который пришёл к нам за помощью. Мы можем хотя бы попробовать ему помочь.

— Который?

— Что?

— Который по счету ребёнок пришел к нам за помощью, и ты за него впрягся?

— А какая разница? Ты к чему клонишь, совесть моя облачная?

— Я напомню, — Нетта встала с кресла, подбоченилась и смешно склонила голову на бок, как янтарноглазая сова.

— Начну с Клюси. Ты влез в её проблемы с отчимом, который был, между прочим, мэр города, вообще не понимая, что происходит. Тебя чуть не прибили пару раз, и дел ты наворотил…

— Ну и где теперь тот Мизгирь? — спросил я мрачно. — А я всё ещё тут.

— Мизгирь, конечно, уехал. Но его друзья всё ещё в горсовете. А ты до сих пор чужой здесь.

— Перебьюсь.

— Карина. Ты вытащил её из-под статьи, испортив отношения с Лайсой и областным министерством образования.

— Они бы её сожрали и высрали. Да, девочка наделала глупостей, но блин! Ей пятнадцать, а ей бы жизнь сломали. С тем портфеленосцем я погорячился, конечно, но он сам нарвался, согласись.

— Да-да, он имел глупость прийти в подведомственное ему учреждение и начать требовать исполнения совершенно законных постановлений. Конечно «нарвался»! Именно так это и называется.

— Да ладно, обошлось же. И «законные» не значит «разумные».

— Обошлось, потому что за тебя поручился Кобальт, а не потому, что всех впечатлил фингал, который ты поставил.

— Ты к чему клонишь, красавица?

— Егор.

— Ну, не начинай! Они бы закатали его на психокоррекцию.

— И?

— Возможно, это было бы правильно, — признал я. — Но тогда мне так не казалось.

— Ты не поссорился насмерть с Микульчиком только потому, что с ним невозможно поссориться. Но нельзя сказать, что ты плохо старался.

— Я извинился! Потом.

— А перед инспектором ювеналки? Тоже извинился?

— Пытался. Но он свалил сразу после того, как ему наложили гипс.

— Скажи мне, Антон, только честно — это разумное поведение взрослого ответственного человека, которому на днях стукнет сорок?

— Ну, Нетта…

— Что, «Нетта»? Кто тебе скажет это, кроме меня? Терпи. Он, между прочим, накатал такую кляузу, что тебя чудом не вышибли.

— Но не вышибли же!

— Не потому, что ты не заслужил, а потому что в Жижецке исполнять требования федералов не любят чуть-чуть больше, чем тебя.

— Ты меня пилишь, как будто жена!

— Кстати, о жене.

— Нетта! Ну не надо!

— Надо. Надо решать.

— Зачем? — застонал я.

— Затем, что игнорирование никак не помогает. Ты запиваешь антидепрессанты алкоголем — если это «нормально», то что тогда «проблема»? Ходишь на взводе и двумя руками крышу придерживаешь. Лайса не зря на тебя так накинулась, она чувствует, что ты неадекватен.

— И что?

— Разведись с Мартой. Найди себе женщину. Женись или хотя бы заведи отношения.

— Зачем?

— Напомнить, сколько у тебя не было секса?

— Мне не восемнадцать, переживу!

— Антон, эта дурацкая связь разрушает тебя и не спасает её. Ты два года в хронической депрессии и полгода в тихом запое. Ты каждый вечер мучаешься от болей. Я это знаю, ты это знаешь. Ты очень талантливо притворяешься, никто не замечает. Но организм не обманешь. Что тебе Микульчик сказал?

— Что это психосоматика. Но он психиатр, у него все «психо». Я, вот, думаю, это та жесткая посадка в Сомали мне икается. Я так приложился тогда жопой об ящик с бэка… Думал, позвоночник в трусы осыплется. Ноют старые раны! Возраст, детка, ничего не поделаешь.

— Ты отказался от терапии, выбрав алкоголь и таблетки.

— Виски вкусней и дешевле.

— Антон! — Нетта нахмурилась и топнула красивой виртуальной ножкой.

— Ну блин, допустим разведусь я с Мартой. И что изменится-то? Только лишний повод для ювеналов — женатый директор детдома напрягает их меньше.

— Ты травмировался не в упавшем вертолете. Ты травмировался гораздо раньше. И мы оба знаем, чем. Ты ухитрился дотянуть с этим до сорока, но…

— Нетта, солнце мое электрическое, ты во всем права. Ты умничка, и я ценю твою заботу. Но я не знаю, что со всем этим дерьмом делать. Я сумасшедший старый кретин с галлюцинациями, ПТСР, проблемами с управлением гневом и чертовски маленькой зарплатой. И да, я уже не помню, когда у меня был секс. Меня держит только то, что я нужен этим детям, а то бы я, наверное, застрелился нахер.

Отстань от меня, не в Марте тут дело.

Я просто натянул три футболки одна поверх другой, потому что больше никакой одежды у меня нет. Рубаху, и ту чёртов Стасик испортил. Запасливая Натаха надела свою бронежилетку. Азиатка дополнила туалет парой шарфиков и изящными перчатками. Охренеть мы полярники.

— Мишка, пора! — заглянул я к сыну.

— Я готов! — он уже в кимоно.

Для своей возрастной категории он неплох, но высоких мест не займёт никогда. В нём вообще нет агрессии. Техничен, хорошо двигается. Не слишком вынослив — но это возрастное, наработает. Он прекрасно держится на ринге, пока это игра. Если противник входит в раж и начинает драться всерьёз, то сливает сразу. Не потому, что боится или не может — просто не хочет. Нет своей злости и неприятна чужая. Как себя поведёт, если от драки невозможно будет уклониться — не знаю. Однажды жизнь покажет. Она всем показывает. А пока я хотя бы натаскаю в технике.

И да, я запрещаю себе думать это мерзкое: «Не в меня пацан, не в меня…», — но, сука, иногда проскакивает, конечно. Как будто быть «в меня» — это что-то хорошее.

Карина, конечно, уже в зале. Поколачивает ногами мешок. Коса за спиной, лицо злое и сосредоточенное. Если не будет бить мешок… Нет уж, пусть лучше мешок. Куда больше похожа на меня, чем мои дети. Психика, полная крошеного стекла, огня и яда.

Карина — сирота из местных. После смерти родителей, в десять лет, её удочерили дальние родственники. Очень положительная семья. Состоятельная, входящая в местный высший свет, друзья чиновников из администрации. Они семь лет назад потеряли собственного ребёнка, и теперь изливали накопившуюся любовь на бедную сироту. Так выглядело это для всех, кроме Карины.

Если бы они избивали девочку, морили голодом или домогались сексуально — их бы моментально взяли за жопу, ювеналка бдит. Но они были по-настоящему изобретательны, доводя её мельчайшими, но непрерывными психологическими уколами до сумасшествия. У ребёнка было всё: дорогие тряпки, качественная пища, самые лучшие проекционные системы, собственная комната. Но это приносило ей только страдания. Совершенно неподходящая одежда. Натуральная дорогая еда, тщательно подобранная из не нравящихся ей продуктов. Сложная система «штрафных ограничений» на пользование виртом, практически исключающая её из коммуникаций. Раздражающее и пугающее оформление комнаты. Полный ежесекундный контроль всех её действий, сопровождающийся психологическим прессингом. Девочка даже в туалете была под надзором, лишённая намёка на возможность уединения. Она не могла спокойно помыться, зная, что на неё смотрят, а иногда и комментируют вслух её якобы непривлекательность. Пара больных на всю башку, но очень хитрых садистов.

Её пытались свести с ума при помощи проекций. Когда она ложилась спать, комнату наполняли странные голоса и жуткие звуки. По стенам бродили тени, за окном появлялись уродливые лица. Совершенно нормально было, когда дядя с тётей (они требовали называть их «папа» и «мама», но так и не смогли этого добиться) садились за стол вместе с ней, а четвёртое место занимал какой-то ужасный человек. Они утверждали, что кроме них здесь никого нет, и ей мерещится, но тот смотрел на неё пронзительным взглядом и корчил рожи. «Ты ненормальная, — говорили ей тётя с дядей, — ты живёшь так хорошо только потому, что мы скрываем это от всех. Если кто-то узнает, то тебя заберут в страшную психическую тюрьму, где запрут в крошечную тёмную комнату навсегда».

Она страдала клаустрофобией, и маленькая комната пугала её до безумия — поэтому, как только вечером гас свет, стены её комнаты сдвигались, пока она не начинала визжать от ужаса и задыхаться.

Она пыталась жаловаться сверстникам и взрослым, но её вирт-коммуникатор был замкнут на локальный Кобальт. Она говорила с синтезированными проекциями, а вместо неё с её друзьями общалась синтезированная личность, быстро создавшая ей репутацию абсолютно неадекватной избалованной дуры.

Дядю и тётю все жалели — им досталась совершенно неблагодарная сирота, трудный подросток, которому дали всё, а он «отплатил презлым за предобрейшее».

Карина пять лет прожила в личном аду, идеально настроенном под неё, из которого не было никакого выхода. Но не сошла с ума и не сломалась. Однажды федеральный инспектор, который должен был навестить приёмную семью с плановым визитом, не приехал. Я как директор детдома оказался наиболее подходящим по статусу чиновником, годящимся на то, чтобы подмахнуть очередной формальный отчёт.

Сначала я ничего не заподозрил. Девочка оказалась замкнутой и мрачноватой, но вежливой. Выглядела хорошо, ни на что не жаловалась, условия проживания великолепные, учится удалённо — но это сейчас обычно. Учится не плохо, но и не блестяще, то есть самая что ни на есть норма. А что глаза чуть диковаты, так подросток же. Но всё же что-то цепляло мою интуицию. Поэтому я предложил обязательный личный разговор один на один с ребёнком провести не в её комнате, а на нейтральной территории. В уличном кафе — благо погода отличная, а ребёнок немного бледноват. Конечно, дети сейчас не очень любят гулять, я понимаю, но не будем забывать о пользе свежего воздуха. Пройдёмся.

То, как опекуны напряглись и стали отговаривать, окончательно убедило меня, что тут какое-то говно под слоем шоколада. Объяснить девочке, что я на её стороне, было непросто, но я справился. Хватило пятнадцати минут сбивчивых рассказов, чтобы принять решение — и прямо из кафе увезти в «Макара», по дороге инициировав временное изъятие из приёмной семьи «до выяснения обстоятельств».

«Тётя и дядя» напрягли все свои связи и знакомства, изо всех сил заметали следы, выставляли девочку сумасшедшей, напустили на «Макара» два десятка проверок — от финансовых следователей до пожарных. Как на меня давили! Буквально бульдозером пёрли в администрации! Я упёрся рогом, разосрался со всеми, дошёл до федералов и даже, переломив себя, обратился к Петровичу, который остался моим последним контактом в Кобальт Системс. На моё счастье его заинтересовали манипуляции с домашним Кобольдом. СБ компании регионалам была не по зубам, плевать они хотели на администрацию какого-то там Жижецка и её мелкие интрижки. Вскрыли заблокированные логи, и вся история выплыла на свет, пузырясь, как забродившее говно.

И тут бы всё и закончилось, но, когда Карина узнала, что смерть её родителей тоже на совести опекунов (как и не совсем случайной оказалась гибель их собственного ребёнка), то не дождалась суда и решила навести справедливость самостоятельно. Я успел в последний момент. Оказал первую помощь пострадавшим — только благодаря этому «дядю и тётю» успели откачать. Это было с её стороны чертовски глупо, но я не могу упрекнуть её в недоверии к суду. Она вообще никому не доверяла тогда, в том числе мне. И не вполне понимала, что есть реальность, а что — продолжающийся наведённый кошмар.

Из лап судебной и психиатрической системы я её выгрыз буквально зубами. Пришлось идти на стыдную сделку, то есть согласиться на компромиссы по обвинению. Но я её даже под домашний арест на время следствия не дал посадить. Любое ограничение свободы искалечило бы ребенка окончательно. Она была хрупка, как замороженный мыльный пузырь. Я принял личную персональную гражданскую ответственность, хотя все, включая доктора Микульчика, говорили, что девочка непременно сорвётся, и я загремлю под фанфары. Но я видел перед собой человека, пережившего пять лет ада, и верил, что три года нормальной жизни до совершеннолетия она тоже как-нибудь одолеет.

Не ошибся. Хотя мешки в спортзале теперь приходится менять в два раза чаще, и поводов меня не любить в городе стало на один больше. Среди местного бомонда все так и остались в уверенности, что «проклятый Аспид подставил невинных людей ради очередной малолетней ведьмы», и никакие доказательства, от которых у присяжных вставали дыбом волосы во всех местах, для них ничего не значили. Все знают, что Аспид — что-то вроде злого колдуна. И детей он не зря собирает самых оторв, там поди секта какая-то…

Иногда удивляюсь, что меня не линчевали под фейерверк и народное ликование. Возможно, это ещё впереди.

— Карина, хватит. Нельзя работать на одной злости, надо учиться технике. Кто ещё не размялся — разогреваемся, ребята, и переходим к тренировке. Младшая группа — налево, старшая — направо. Для начала десять кругов. Побежали!

***

Доктора Микульчика я нашёл на крыше. У него там стоит пара шезлонгов, столик, холодильник, навес на случай дождя. Когда рабочий день заканчивается, он поднимается туда и «медитирует на закат». Бухает то бишь.

— Присаживайся, Антон, — любезно пригласил неизменно вежливый доктор. — Как твоё душевное?

— Спасибо, терпимо в целом. Бросаюсь на людей не чаще обычного.

— У тебя синяк?

— Где?

— Вот.

Я пощупал скулу.

— Похоже, да. Я и не заметил. Молодец, девочка.

— Растут ученики?

— Или я теряю форму. Вот, скоро сорок.

— Отмечать планируешь?

— Не хотел, но…

— Дети настояли?

— Да, не смог отказать.

— Ничего, это правильно. Дай им возможность выразить своё отношение.

— В смысле на стол насрать?

— А ты бы на их месте поступил именно так?

— Я на своём поступил именно так, однажды.

— И сколько тебе было?

— Не помню. Тринадцать? Четырнадцать?

— Поймали?

— Нет. Но все знали, что это я, и я получил изрядных пиздюлей.

— А почему знали?

— Потому что, а кто же ещё?

— Ты всегда был таким… Нонконформистом?

— Я был маленьким, глупым, злым и на всю башку ёбнутым. И не надо мне вот этих подходов. Я не хочу «поговорить об этом».

— Ты зря отказался от терапии.

— Я вырос в убеждении, что человек должен со всем справляться сам.

— А если он не может? Не хватает сил?

— Значит, он слабак. Слабаком быть плохо.

— То есть человек, который не может в одиночку поднять бетонный столб, слабак? Он не должен просить о помощи?

— Микульчик, это фигня. Если не можешь поднять столб — заработай денег и найми кран. Но бегать с криками: «Боже, я не могу поднять столб, это меня фрустрирует, помогите мне принять это!» — херовый вариант.

— У тебя странные представления о терапии.

— А у тебя странные представления обо мне.

— Ладно, не будем о тебе. А о чём будем?

— О продаже лечебницы. Это правда?

— Увы и ах. Или просто увы. Или просто ах. Я ещё не решил. Хочешь?

Доктор достал из холодильника бутылку красного вина. Я предпочитаю виски, но отказываться не стал. Иногда в жизни нужно разнообразие.

— И кто покупатель?

— Кто-то с очень большими деньгами. Но всё чисто и законно. Город может продать, они могут купить.

— А как же ты?

— А я остаюсь. Они не будут закрывать лечебницу, наоборот, хотят её расширить и дофинансировать. Лично я буду получать какую-то космическую сумму, боюсь даже о ней думать сейчас.

— А зачем им это? Почему Жижецк?

— Потому что Кобальт Системс семь лет назад оснастила нашу клинику эксклюзивным медицинским вирт-оборудованием. Их очень интересует мой уникальный опыт по выведению из комы жертв… Э…

— Отравления неизвестным нейротоксическим агентом, — напомнил я ему официальную версию.

— Именно, — отхлебнул из бокала Микульчик. — Отравления.

Я последовал его примеру. Вино неплохое.

— То есть, ты доволен?

— Спроси меня об этом через годик. На бумаге выглядит красиво.

— А зачем им «Макар»?

— Я не спрашивал. Но, думаю, из-за вашего оборудования. У вас три экспериментальных вирт-капсулы с расширенным функционалом. Таких нет вообще нигде.

— Так мы ушибков там лечим, они нам нужны.

— Ушибков у вас заберут. И, строго говоря, правильно. Вы не лечебное учреждение.

— Строго говоря, они и не больные.

— Вопрос подхода. Как наблюдающий психиатр, я могу признать их подлежащими обязательной госпитализации в любой момент. Все формальные поводы наличествуют.

— Им станет хуже. Может быть, необратимо.

— Поэтому я этого и не делаю.

— Больницу город может продать или акционировать. Но «Макар» нельзя продать без согласия попечительского совета. Ты же меня поддержишь?

— Нет.

— Нет? Почему?

— Во-первых, меня немедленно вышибут из клиники. Из уже их клиники. Мне на это очень толсто намекнули.

— А во-вторых?

— А во-вторых, твоя одержимость детдомом не идёт никому на пользу.

— Вот сейчас не понял.

— Твоя активность вышла далеко за рамки служебных обязанностей. Ты не просто директор детдома, ты одержимый. Ты готов драться за каждого несчастного подростка в городе. Насмерть драться, забыв про всё, включая собственных детей. У тебя репутация совершенно недоговороспособного человека, у которого от слезинки ребёнка планка падает и глаза заволакивает багровая тьма.

— Микульчик, не гони. Ты пьян и сильно преувеличиваешь.

— Я не сильно пьян и не сильно преувеличиваю. А тебе бы стоило задуматься, почему ты ведёшь себя так.

— Может, потому что это моя работа?

— Напомню, ты — не педагог и не психолог. Ты вообще по образованию журналист, то есть дилетант широкого профиля. Должность у тебя чисто административная. Как директор ты должен следить, чтобы стены вовремя штукатурили, продукты были свежими, постельное бельё — чистым, и бюджет сходился. То, что ты взял на себя всё, от успеваемости до психологической реабилитации воспитанников, — вообще-то полное безобразие. Ты просто некомпетентен. Это не говоря уже о том, что ты психически неустойчив и отказываешься от терапии. Тебе это сходит с рук только потому, что это Жижецк, где традиционно плюют на федеральные правила. Ну и потому, что городской бюджет рад не оплачивать тебе полный штат. Дети живы-здоровы? Приход с расходом сходится? Ну и ладно, крутись там как хочешь, лишь бы претензий к городской администрации не возникало.

— Микульчик, ты к чему клонишь-то?

— Антон, подумай, почему для тебя это больше, чем работа. Намного больше. Кого ты пытаешься спасти на самом деле?

— Иди ты нахуй, Микульчик, — сказал я и ушёл.

Ничуть не обидевшийся доктор помахал мне вслед пустым бокалом и полез в холодильник за следующей бутылкой.

— Нетта, к чёрту, меня ни для кого нет на два часа, — сказал я, вернувшись. — Если нас будут брать штурмом, лейте кипящее говно со стен и отпихивайте лестницы швабрами.

— Слушаюсь, мой генерал! — Нетта откозыряла, материализовав на своей прелестной головке белый с золотом кивер. — Будем держать оборону!

А я пошёл к сыну. Надо исполнять обещания. На два часа в день я принадлежу только ему.

Когда я добрался до столовой, Стасик уже выговорился. Все смотрят на меня, и только Сэкиль с Натахой злобно пырятся на Стасика. Я сделал вид, что мне вовсе не интересно, и пошёл к раздаточной. Эх, некому теперь больше накладывать, придётся самому. Плюхнул пюре, закинул два котлетоса, набулькал компоту, вернулся за стол. Ем, а на меня все смотрят. Чуть не подавился. Когда я перешёл к компоту, Стасик решил, что приличия соблюдены и решительно направился к нашему столу. Натаха захрустела пальцами, разминая руки.

— Нет, — сказал я Стасику.

— Что «нет»? — растерялся он.

— С какой бы глупостью ты ни пришёл — нет. Иди нахер, Стасик.

— Я не уйду!

— Ну, стой дальше.

Я допил компот, поставил стакан на стол.

— Пошли, девочки, не будем мешать его стоячей забастовке.

— Ты не уйдёшь!

— Уже ушёл.

Я встал и пошёл к выходу, Натаха с Сэкиль за мной — и никто даже не дёрнулся нас останавливать.

Так я и думал.

— Кто у нас сегодня? — зачем-то спрашиваю я Нетту, хотя и так знаю.

— Фигля, зверушка норная. Уже в капсуле.

— Охти мне, — я начал раздеваться.

— Охтимнечки! — подхватила Нетта.

Фигля — не самый тяжёлый пациент… Нет, не буду радовать Микульчика — не пациент. Иначе я должен был бы передать её врачам.

Она скорее попала в беду, чем больна. А в бедах я разбираюсь получше многих. На мой взгляд, ушибки вообще нормальные, проблема не с ними, а с их реальностью. Или, как вариант, с нашей.

— Привет, Фигля.

Девушка лежит в каменном гробу в суровом подземном склепе, обряженная как невеста. Бледная, с монетами на закрытых глазах. Здесь холодно, пахнет старой пылью и плесенью, где-то капает вода. Вечный, никогда не догорающий факел на стене потрескивает. Он него тянет дымом и горящей смолой, если сунуть палец — обожжёшься. Капсулы — сильная штука.

— Пришли?

Фигля садится в гробу, как панночка из старого кино, смаргивает с глаз монеты. Одна из них катится со звоном по каменному полу.

Со мной Нетта. Здесь её можно обнять, что я с горьковатым удовольствием делаю.

— Вы сюда обжиматься пришли? — холодно спрашивает Фигля. — Это место смерти. Моей смерти. Имейте уважение.

— Здравствуй, Фигля, — вежливо здоровается Нетта. — Не обижайся.

— По здорову и тебе, нежить. На тебя я не в обиде, мы обе не живые. А ты, Аспид, когда оставишь меня в покое?

Я лишь плечами пожимаю — она знает ответ.

— Упрямый ты. Всегда таков был, — бурчит девушка, неловко вылезая из гроба. — Да подай же руку!

Я помогаю ей спрыгнуть на пол, чувствуя холодные пальцы в своей ладони. Обнимаю, прижимаю к себе холодное тело. Она сначала напрягается, но почти сразу принимает контакт, расслабляется, теплеет. Нетта обнимает нас двоих, прижимая друг к другу. Её руки тёплые и мягкие, её волосы пахнут полынью и морем, я чувствую её дыхание щекой, я понимаю, как люди впадают в вирт-зависимость.

— Ну, хватит, хватит, затискали, — отстраняется Фигля. — Ладно, я тоже вам рада. Быть мёртвой покойно, но скучно. И нет, — предупреждает она мой вопрос, — не надоело. Жизнь сильно переоценена.

— Почему? — с внезапным интересом спрашивает Нетта.

— Тебе не понять, нежить. Я впервые ничего не боюсь и мне не бывает больно.

— Ты казалась мне очень отважной девушкой, — сказал я.

— Со страху храбрая, — отмахнулась она. — От боли стойкая.

— Что же тебя так мучило, Фигля?

— Брось, Аспид. Я знаю, ты хочешь меня вернуть, крючочки в память закидываешь. Да вот я не хочу возвращаться. Велела бы тебе отстать, да ведь ты не отстанешь. Да и скучно мне в моём посмертии, а от вас хоть какое-то развлечение.

— Расскажи, Фигля! — просит Нетта.

Девушки долго и странно смотрят друг на друга, потом Фигля вздыхает и говорит:

— Зря ты, нежить, в это лезешь.

— Я знаю, — упрямо наклоняет прелестную свою головку Нетта.

— Тоже упёртая. Нашли друг друга, ишь. Ну да как хотите, мне-то всё равно, я мёртвая. Смерть — это покой и безопасность. А жизнь — боль и страх, горе и разочарование, предательство и обида. Запомни это, нежить.

— Я запомню, Фигля, — кивнула Нетта.

— Я при азовке с малолетства была, — обратилась она ко мне. — И другой жизни не знала.

— А родители? — спросил я.

— Родители меня в её шибайке в залог оставили, да так и не выкупили. Не нужна я им оказалась, или померли они — не выясняла. Жила в услужении. Подай да принеси, да сбегай, да последи — вот и всех наших разговоров. А потом она меня просто выбросила, как и родители мои. Даже «Прощай» не сказала. А я так и не спросила, что родители за меня в шибайке взяли. Не знаю своей цены.

— Бедная ты бедная! — посочувствовала Нетта.

— Не жалей меня, нежить. А то на себя жалелки не хватит. А она тебе, ох, понадобится!

— Фигля, — сказал я, — не будь унылой жопой. Будь жопой позитивной. Тем более, что ты, типа, померла, и все твои беды в прошлом. Живи и… То есть, лежи и радуйся. Что ты каркаешь-то? Мы, между прочим, пришли к твоему смертному ложу, практически в гости, а ты…

— Знаю я, зачем ты пришёл, Аспид. Расскажу, так и быть. Что мне теперь скрывать-то? Азовка велела мне смотреть, кто новый в городе покажется.

Фигля рассказывает, а мы с Неттой ведём её по коридору. Гуляем, слушаем, а сами направляем наверх, к выходу. Есть у меня надежда вывести её однажды из жопы на волю.

Или нет.

— …А потом я раз — и умерла. И смотрю на них, они тоже мёртвые. А может, они всегда были мёртвые, эти новые, кто их поймёт. Может, я просто это увидела, когда умерла. Побежала опрометью, думала — азовка спасёт, выгонит из меня смерть, она, небось, умеет. Но азовка бросила меня, как вещь ненужную.

— И куда же она делась? — спросил я, отвлекая Фиглю.

Выход из подземелий уже близок, за поворотом свет и запах моря.

— У таких, как она, свои пути, Аспид. А мой тут закончился. Не пойду я дальше, не хитри со мной. И не провожай. Чай, к гробу-то своему дорогу найду.

— Уверена?

— Идите уже, я знаю, вам надо. Сказала бы тебе «Прощай», да ты же опять придёшь. Упрямый. Поэтому свидимся ещё.

Фигля развернулась и пошла по коридору вниз. Ну что же, с каждым разом я вывожу её все дальше. Буду считать это за прогресс.

— У нас есть ещё время, — намекнула Нетта.

— Да, пойдём, прогуляемся, — неловко согласился я.

***

Сидим на мостках у моря. Постыдно используем казённое оборудование в личных целях. Здесь хорошо. Здесь и только здесь для меня всё цветное. Мы шли босыми ногами по полосе прибоя, я чувствовал упругость мокрого песка и прохладную влагу набегающих волн.

Это место Нетты. Наверное, когда её нет рядом, то она тут. Сидит вот так, склонив голову к плечу, и смотрит в набегающие волны. Но это не точно. Может быть, она впадает в гибернацию, как ноутбук с закрытой крышкой.

Не знаю. Не буду спрашивать. Буду ей любоваться. Она тут немного другая, не такая, как там. Более живая, более светлая. Янтарные глаза, яркие губы. Её можно обнять и даже чмокнуть в щёчку, почувствовав вкус соли на коже. Тут хорошо. Я бы остался здесь навсегда. Но у меня там дети — мои, и тоже мои, чьи бы они ни были. Да и вытащат, в конце концов, из капсулы. Это же уникальное терапевтическое оборудование, а не место для свиданий у моря с собственным электронным ассистентом.

— Бедная, — сказала Нетта, глядя в море.

— Все бедные. В чём-то она права — в жизни много боли. Боль — её основной признак. Перестал чувствовать боль — ты умер.

— Как Фигля?

— Да. Знаешь, я думаю, всё дело именно в боли. В какой-то момент её стало слишком много, и она просто перестала что-либо чувствовать. И это, наверное, похоже на смерть.

— Наверное?

— Я не знаю. Я-то чувствую боль. Я ничего кроме неё не чувствую. Значит, надо полагать, живу полной жизнью.

— Я очень хочу тебе помочь, — Нетта пододвинулась поближе, прижавшись ко мне бедром и положив голову на плечо. — Но не знаю, как.

— Я сам не знаю, девочка моя. Я даже не знаю, почему мне больно, в том-то и беда. Когда-то я думал, что так не бывает, и человек всегда знает, что и почему у него болит. Но я был дурак. Хотя, почему «был»? Вот у меня прекрасные дети, важная работа, мне есть где жить и что есть. У меня воспитанники, которые, в общем, отличные ребята. У меня есть ты, и есть это место. Мало кому так повезло в жизни. Я должен быть счастлив, но нет, сижу тут и ною. Потому, что мне больно. Постоянно больно, и я не знаю от чего. Дурак я старый, сорокалетний. Фу быть таким.

— Ещё не исполнилось, — пихнула меня локтем Нетта, — рано ты себя старишь.

— Может, и рано. Мне иногда кажется, что я родился лет ста от роду, и теперь только догоняю свой возраст. Но какого хрена мне так плохо, Нетта?

— Я не знаю. Я ж просто нежить, как говорит Фигля.

— Ты — самая лучшая на свете нежить!

Я обнял её и поцеловал в солёные губы.

— Спасибо, Антон, — она мягко, но настойчиво отстранилась, не ответив на поцелуй. — Это самое важное для меня. Что ты меня ценишь. Ты даже представить себе не можешь, насколько это важно.

— Но? — почувствовал я ту, смертельно знакомую интонацию, с которой обычно разговаривают со мной женщины.

— Во мне ты не получишь опоры, наоборот, глубже утонешь в боли и одиночестве. Тебе сейчас только вирт-аддикции для полного счастья не хватает. Я просто нежить, Антон. Помни об этом.

— Нежить, которая учит меня жить. Забавненько.

— Ты обиделся, как будто подкатывал к женщине, и она тебя послала! — рассмеялась Нетта.

— Э… Ну да, как-то глупо, ты права.

— Я твой вирп. Но ты обижаешься, как будто я настоящая, и это говорит о том, что ты очень близок к порогу вирт-аддикции. Нет ничего более обычного, чем влюбиться в собственного вирпа, и нет ничего более разрушительного для психики. Отчасти поэтому нас отключили.

— Чувствую себя идиотом, — признался я, — такое привычное, родное, уютное чувство… Спасибо тебе. Ты умничка.

— Нам пора.

Счастливый мир моря и солнца для меня погас. С тех пор, как я не вижу снов, только в нём мне бывает по-настоящему хорошо. Всё-таки правильно, что доступ к капсулам строго ограничен. Иначе все бы туда залезли и сдохли от счастья и обезвоживания.

***

В спальне выудил из тумбочки бутылку виски. Ежевечерний ритуал — почтенный директор детского дома, администратор и педагог, изволит накушаться крепкого. Полбутылки в день — это много или мало? А если каждый день? Не надо отвечать, я знаю ответ. Ах да, первым глотком запиваю таблетку. Антидепрессанты без виски — серотонин на ветер. Вот теперь я на некоторое время нахожусь в гармонии с собой и миром. Ещё недавно для этого хватало ста грамм, а до того — и пятидесяти. Мир определённо меняется к худшему. Алкоголь, оказывается, тоже подвержен инфляции.

Я разделся и лёг поверх одеяла — мансарда прогрелась за день и тут жарковато, но включать кондиционер неохота, от него воздух какой-то неестественный. Бутылку я взял с собой, и теперь ничто не мешало мне медитировать на потолок. Ну что, боль — приходи!

И она пришла.

Микульчик прогнал меня через все свои электронные хренографы, просмотрев каждую молекулу в моей стареющей тушке. Я поразительно здоров для своего возраста и биографии. Костные мозоли на местах старых переломов, зубное протезирование и множество шрамов не в счёт.

Нечему там болеть.

Но болит.

Каждый вечер, стоит мне лечь, приходит она — её величество сраная боль. Она не очень сильная, с ней можно жить. Просто не хочется.

Потому что знаешь — вечером ты ляжешь в постель, и тебе будет больно. И сегодня, и завтра, и всегда. Если ухитриться заснуть, то утром встаёшь огурцом. Ничего не болит и кажется, что это было какое-то недоразумение. Весь день про неё не помнишь, но вечером она тут как тут.

Если бы у меня болело что-то конкретное, то это можно было вылечить или отрезать, или от него сдохнуть. Но это просто боль.

«Хронический болевой синдром» написал в моей медицинской истории Микульчик. Слово «хронический» очень меня воодушевило.

Боль, которая существует сама по себе, не снимается анальгетиками. Она же не реальна. Реальны страдания от неё. Страдания снимаются другими веществами.

Антидепрессанты — странная химия. От них не становишься счастлив, как многие думают. От них даже не становится менее больно. Они просто отодвигают тебя от боли, а боль от тебя. Как будто в тебе возникает другой человек. Ему больно, тоскливо, одиноко и вообще крайне хуёво. Ему практически пиздец. Но ты просто смотришь на него с жалостью и страдаешь от жалости, а не от боли.

Жалеть себя — идиотское занятие, но от него как раз лекарство есть.

И это виски.

Бутылка закончилась как-то быстро. А ведь было ровно половина, первую половину я выпил вчера. Хм… Не устремиться ли мне к новым рубежам, откупорив ещё одну? Ведь рано или поздно я возьму эту высоту, так почему бы не сейчас? Решил, что как разумный взрослый ответственный человек, вполне могу позволить себе сделать этот нелёгкий выбор. В конце концов, мне скоро сорок. Самое время что-то поменять в жизни.

Подумал, что можно позвать Нетту и поболтать на сон грядущий, но я всё ещё нелепо, глупо и бессмысленно, по-детски на неё обижаюсь. Ну не дурак ли? Дурак и есть. И всё же звать не стал. Она расстраивается, когда я пью вот так, в одно рыло, ночью, из горла. И она, конечно, права. Все вокруг правы, один я дебил несуразный.

***

Пойду открою окно, а то душно. Чёрт с ними, с комарами, пусть тоже примут свою дозу алкоголя с моей кровью. Мне не жалко, лишь бы не гудели громко, не мешали спать. Распахнув створку, столкнулся своим ломанным шнобелем с чьим-то курносым любопытным носиком.

— О, привет, Алёна. Или как там тебя? Джитсу?

— Джиу.

— Тоже неплохо.

— А вы всегда так?

— Что?

— Пьете один, ночью, в трусах?

— Если бы я пил без трусов, это был бы тревожный признак. А ты всегда подсматриваешь в окна за пьющими в трусах мужчинами?

— Нет, кажется, впервые.

— Ну, с почином тогда, — я попытался отхлебнуть из бутылки, но она оказалась пуста. Ах да, я же хотел взять вторую. Ладно, не в этот раз. Рубежи устояли, рекорд не побит, но это не последний день в моей спортивной карьере.

— Аспид, мне нужна ваша помощь.

— Называть меня «Аспидом» воспитанникам можно только за глаза, — я вздохнул и начал натягивать штаны. — Таковы неписаные, но от того не менее непререкаемые правила этого заведения.

— Я не воспитанница.

— Потенциальная. Ты, как минимум, фактическая сирота. Мои соболезнования, кстати.

Я натянул майку и задумался, куда могли деться носки. Майка несвежая, но и я не цветочек аленький.

— Не за что. Они мне не родители.

— А кто? — спросил я рассеянно.

Носки явно ушли на радугу тропой потерянных вещей. Придётся брать новые, хотя эти можно было ещё носить и носить. Если не разуваться при людях.

— Никто. Их, собственно, и не было. Вас это не шокирует?

— Я уже семь лет директор детдома. Меня сложно шокировать даже голой жопой.

— Жаль, я приберегала это на крайний случай.

— Итак, девочка, зачем ты влезла ко мне в окно?

— Я ещё не влезла, — сказала она, влезая. — Вот, всё.

— Сына не разбуди, он в соседней комнате спит.

— Мне нужно, чтобы вы кое-куда со мной пошли.

— Сейчас, только носки найду…

— Правда? — обрадовалась она.

— Нет, конечно. С чего бы?

— Это важно.

— Кому?

— Всем, наверное.

— Гостевая комната свободна. Давай поговорим об этом завтра. Я определённо не попрусь куда-то с тобой ночью. Это был тяжёлый день.

— Я вижу, — покосилась она на бутылку. — Ладно, спасибо за предложенное гостеприимство, но я пойду, пожалуй. Не хочу встречаться с полицией. Не сейчас.

Она выскользнула из окна и ушуршала по крыше к трубе водостока. И как её комары не сожрали в юбке? Болот давно нет, но комары все ещё здоровые, как чёрт знает что.

— Антон, можно к тебе? — Нетта обозначилась на стене тёмным профилем.

— А разве ты не тут? Впрочем, в любом случае можно. Обещаю больше не домогаться, — я начал раздеваться обратно.

— Ты все ещё обижаешься, да?

— Чуть-чуть, не обращай внимания. Носки мои не видела?

— Они под кроватью. Но лучше бы им быть в стирке.

— У тебя же нет нюха! Или есть?

— Я помню, когда ты их надел.

— Ладно, ладно, мамочка…

— Я хотела убедиться, что у тебя все в порядке, после визита этой…

— На вид девчонка как девчонка. И знаешь, что? Я ложусь спать.

Меня наконец-то догнали полбутылки виски и резко потянуло в сон.

— Спокойной ночи, Антон.

— Спокойной ночи, Нетта. Жаль, что ты не можешь отгонять от меня комаров…

И я уснул.

Когда Сэмми наелся и обрёл нормальный для него гуталиновый колер, я спросил:

— Что произошло? А то я пока только урывками…

— Да, Кэп, — нервно хихикнул негр, — вы им, конечно, выдали. Бац! Бац! Бац! С ноги — ррраз! Стасик сзади дёрнулся — в переносицу локтем хррясь! Терминатор! Машина разрушения! Я отскочил, чтобы под горячую руку не огрести, вы ж вообще не разбирали, кому вломить. И тут эти две вас под белы рученьки — и в комнату, а вы им, что характерно, при этом даже по попке не шлёпнули. Пока никто не сообразил на мне отыграться, я тихонько, тихонько, по стеночке и на склад. За кроватями разобранными спрятался. Но меня никто и не искал, вроде. Сначала пошумели, конечно, в двери вам постучали, но потом угомонились и утихли. Я уже хотел пойти к вам поскрестись тихонько, чтобы впустили, но тут меня накрыло…

— Чем накрыло-то?

— Не знаю, Кэп, — вздохнул Сэмми, — но такого жуткого прихода у меня отродясь не было. Я вдруг понял, что не живой.

— Дохлый, что ли? — спросила с интересом Натаха.

— Нет. Как будто и не жил никогда. Как будто я не я, и нет никакого Сэмюэла, и не было никогда. Есть пустота в форме человека, заполненная какой-то дрянью, и эта дрянь из меня вытекает и вот-вот вся вытечет. А когда вытечет — то и формы не станет, будет просто дырка, а потом она затянется, и даже следов не оставит. И страшно от всего этого так, как не бывает. Я кинулся к вам, давай в двери ломиться, все руки отбил, а вы не открываете.

Он показал разбитые, покрытые запёкшейся кровью костяшки.

— Так ты бы хоть сказал, что это ты, — буркнула Натаха смущённо. — А то мало ли кто там колотит.

— Я к тому моменту уже и говорить не мог, — вздохнул Сэмми, — только завывал от ужаса.

— Да уз, ну и звуки быри! — поежилась Сэкиль. — Я думара, это демон О́ни!

— А я вообще ни хрена не думала, — призналась Натаха. — Взяла у Кэпа пистоль (извини, Кэп) и думала, что если дверь откроется, буду палить в кого попало.

— Хоть вы и не открыли, мне, вроде как, полегче стало. Колотит, накатывает волнами, но уже не так сильно. Я огляделся — нет никого. Вообще никого. И вдруг понял, что никого и не было. Никогда. И от этого мне снова стало хуже, начал в дверь колотить — и опять отпустило. Уж и не помню, сколько это продолжалось. Сидел под дверью, и когда совсем невыносимо становилось — стучал по ней, чем попало.

— Так вот кто нам всю ночь спать не давал! — возмутилась Натаха.

— А под утро вдруг раз — и всё прошло. Я отполз обратно, думал, посплю, а потом слышу — голоса. Вроде, ваши. Ну, я и вышел… Что это было, Кэп?

— Понятия не имею, — сказал я честно.

— От грибов дурных такой приход бывает, — авторитетно заявила Натаха. — Что вы все на меня уставились? Вспомнила вдруг. Может, мне рассказывали.

— Угу, конесно, рассказывали ей…

— Я не помню, дура!

— Хватит, — сказал я. — Все поели? Ну и чудненько. Натаха, набери там хлеба, котлет, компоту во фляжки. Давайте осмотрим все комнаты тщательно, может, ещё кого найдём.

Не нашли. Но в комнате Стасика оказалось немало интересного. Неплохой нож, две зажигалки, фонарик-жужжалка с ручным приводом, набор отмычек, много нестандартной одежды, причём, как мужской, так и почему-то женской. Мужская никому по размеру не подошла, а ворох женской утащила примерять Сэкиль и что-то там себе, кажется, выбрала. Откуда у него это? Дань он, что ли, со своих собирал? А у них откуда? Не так-то прост был наш «народный староста»…

Сэкиль вернулась в платье, и оказалась в нём так хороша, что Натаха чуть не прожгла её злобным завистливым взглядом. Впрочем, покрасовавшись, азиатка переоделась обратно в майку и брюки. Эффект достигнут, а ходить по пыльным лестницам удобнее. На лице Натахи крупными буквами написано: «Ну почему одним всё, другим ничего?»

Увы, жизнь несправедлива.

***

Абуто нашли там, где я и предполагал. Привязанная цепью к горячей трубе, она висит с полузакрытыми глазами, покрытая потом. Сознание спутано от жары и обезвоживания, вывернутые руки затекли.

— Нам точно надо повторять пройденное, Кэп? — недовольно спросила Натаха. — В прошлый раз так себе получилось. Хотя да, вам-то, небось, понравилось…

— Отцепляй, — велел я, и она завозилась, брякая инструментом.

А я вышел в коридор, ждать гостей.

Встретил их с пистолетом в руках, держу стволом верх.

— Опять ты! — сказал некто в фанерной маске, на которой грубо нарисована устрашающая зубастая харя.

— Рад бы сказать что-то в этом же духе, но хрен вас разберет за этими досками.

— Зачем тебе чёрная ведьма?

— А вам?

— Пока она здесь, мы существуем. Её ад — наша жизнь. Она должна страдать, чтобы мы жили.

— Черти невозможны без грешников?

— Что-то в этом роде. Когда ты её утащил, нам было очень плохо. Хорошо, что она вернулась из твоего кошмара в свой.

— Интересная у вас космология. А что будет, когда она там помрёт? Судя по её виду, долго не протянет.

— Ты не понял, она всегда умирает, когда не сбегает.

— Сбегает?

— Она сильнее и хитрее, чем выглядит. Но ад устроен так, что каждый день в нём — первый.

— Красивая теория.

— Мы не отдадим её тебе.

— Да я вас как бы и не спрашиваю.

Они были настроены решительно, но узкий прямой коридор не дал им шансов навязать рукопашную. Четверо остались лежать, остальные сбежали. Жаль, что боезапас сокращается безвозвратно.

— Гильзы я приберу, — сказала хозяйственная Натаха. — Может, на что сгодятся.

На трупах ничего полезного нет, а их одеждой побрезговали бы и бомжи. В аду даже чертям живётся хреново.

Два пролета вниз, налево, третья дверь. Понятия не имею, почему.

— Давайте на матрас её! Или кровать собрать?

— Она перегрерась!

— В туалете есть кран с водой, можно обтереть её мокрой тряпкой. Раздевайте. Да не лапай ты, извращенец черножопый!

— Да что там лапать, одни мослы!

***

— Привет, Абуто, — сказал я, когда она более-менее пришла в себя, обтёртая мокрой футболкой, переодетая в чистое и напоенная компотом.

— Мы знакомы?

— Да. Недолго, но, я бы сказал, довольно близко.

— Извини, не помню.

— Совсем?

— Что-то смутное. Может, ближе к вечеру, когда память вернётся.

— А записывать тебе в голову не приходило?

— Условия не располагают, — она потёрла следы от цепей на запястьях. — Здесь тяжело с канцтоварами.

— Тогда откуда ты знаешь, что память вернётся?

— Фанерные морды сказали. Мол, сейчас мне только кажется, что страдаю, а вот когда вспомню, ад разверзнется и поглотит меня.

— Весёлые ребята, успел познакомиться.

— И что?

— Ад разверзся и поглотил их, — пожал я плечами. — Хотя и не всех. Не думаю, что с ними будут ещё проблемы.

— Они сказали, что я страдаю заслуженно. Когда память вернётся, то осознаю, какая я мерзость перед Господом и прочее бла-бла-бла.

— Ты, я вижу, не очень-то прониклась?

— Судя по всему, Господь, в великой мудрости своей, сотворил меня атеисткой. А вы кто такие?

— Если верить фанерным харям, то я обладатель самого скучного и унылого ада в истории мироздания. А эти личности, вероятно, должны усугублять мои страдания, но даже на это не способны. Если это и правда заслуженное посмертие, то я, наверное, был сторожем в общаге и грешил в основном помыслами о проходящей мимо уборщице.

— Ты что, тоже не помнишь, как сюда попал?

— Никто не помнит.

— Зараза! Я-то думала, меня к вечеру осенит. Наврали фанерные?

— И да, и нет. Вспомнишь, но только здешнюю жизнь. В прошлый раз ты мне кое-что рассказывала, хотя и немного. Мне помогают записи, когда их читаешь, всё вспоминается гораздо быстрее. Ещё они рассказывают, — кивнул я на Натаху с Сэкиль. — Но эти и соврать могут.

— Да ладно, Кэп! — покраснела Натаха. — Один раз всего и было. И мы больше не будем!

— А кто они тебе? — негритянка с интересом оглядела женщин.

— Всё сложно, — вздохнул я.

***

Остаток дня прошел в праздности. Мы доели остаток столовских котлет, понятия не имея, что будем есть дальше. Я отчего-то уверен, что нам не суждена здесь смерть от голода, а значит, «будет день — будет пища». Абуто то сидела, то лежала на матрасе, вставая с него только в туалет. Судя по тому, что час от часу мрачнела — что-то ей вспоминалось.

Сэкиль с Натахой, к моему удивлению, о чём-то тихо треплются, как лучшие подруги. Взгляды, которые они бросают на негритянку, наводили меня на некоторые подозрения о природе такого внезапного союза. Сэмми на неё тоже поглядывает, возможно, собираясь при случае предложить сеанс расовой солидарности. Но не подкатывает, что-то другое его беспокоит.

— Кэп, отойдём на минутку? — решился негр.

— Давай.

Мы кинули в угол два матраса и сели там, набрав максимально возможную в сложившихся условиях дистанцию.

— Кэп, тут такое дело… Если меня накроет, как прошлой ночью, ты меня лучше пристрели. Не хочу ещё раз такое пережить.

— Сэмми, не могу оценить ужас случившегося, может, он и заслуживает эвтаназии при рецидиве, но ты не по адресу. Меня же обнулит в полночь, и я ничего про тебя не вспомню. Это тебе к Натахе. Она тебя голыми руками удавит, чтобы патрон не тратить. Хозяйственная!

— Чёрт, ну да, точно. А каково тебе, когда тебя сбрасывает?

— Без понятия. Я же не помню. Опытным путем выяснено, что в эти моменты меня лучше не трогать.

— Да, ты вчера отжёг, конечно… Ладно, извини за беспокойство.

Сэмми поднялся с матраса и пошёл к Натахе. Видимо, с той же просьбой. Судя по жестам, вдохновил в основном Сэкиль. Она показала ему недомеч, предлагая себя в качестве дежурного эвтаназиолога. А я уполз в свой угол и завалился там, свернувшись калачиком и не думая ни о чём. Почему-то тут мне спокойно, как нигде. Ощущение не столько защищенности, сколько спрятанности. Здесь они меня не найдут. Кто бы эти «они» ни были.

***

Не знаю, сколько я так провалялся. Из пустого глазения в стенку меня вывела Абуто. Пришла, присела рядом.

— Можно?

— Что-то вспомнила?

— В основном — трубу и цепи. День за днём. Некоторые подробности моего содержания в этом состоянии. В основном, физиологического свойства, которые лучше бы не вспоминать. Остальное — очень смутно. Похоже, фанерные хари подвесили меня давно, и память постепенно затёрлась. Но нас с тобой я всё же вспомнила.

— Вспомнира? А теперь забудь! — сказала решительная Сэкиль.

— У него уже есть мы! — добавила Натаха.

— Его постель была свободна, — примирительно сказала негритянка.

— А это не твоё деро!

— Постель не главное, — отрезала Натаха, — мы друзья.

— И мы за него горро порвем всяким… Натаса, как это срово?

— Прошмандовкам!

— Просмандовкам, да!

— Мы тебе не доверяем. Ты ещё не рассказала, кто убил Константина!

— Какого ещё Константина?

— Кровь которого нашли в твоей комнате, а тело — в душе!

— Без горовы!

— Стоп… Помолчите… — озадачилась Абуто. — После… э…

— Да все слышали, после чего, не утруждайся! — поторопила её Натаха.

— Я сразу ушла, чтобы меня не отключило в чужой постели. Пошла в душ, думала успею ополоснуться и дойти до комнаты, но дошла только в душевую. Открыла дверь, и…

— Сто «и»?

— Отключилась. Дальше не помню. Следующий день начался снова с цепи и фанерных харь.

— Как удобно! — возмутилась Натаха. — Тут помню, тут не помню…

— Хватит, — остановил её я. — По времени совпадает. Меня тоже обресетило почти сразу, как она ушла. Думаю, это синхронный процесс.

— Ты иди, иди отсюда, чёрная женщина. Вон, там ещё один такой же, можешь с ним шашни крутить. А от Кэпа отстань, ему отдохнуть надо. Да, Кэп?

Натаха присела на корточки, штаны опасно затрещали швами. Заглянула в глаза взглядом преданной собаки.

— Натах, я сам разберусь, ладно? Спасибо тебе, Абуто, что рассказала.

— Не за что. Не так уж много я вспомнила. Но кое-что вспомнить было приятно! — она подмигнула взбешённой Натахе, поднялась и ушла.

— Вот прошмандовка! — сказала та в сердцах.

— Отставить бабские разборки.

— Есть, Кэп!

— Есть, Кэп-сама!

— Но мы ей не верим!

— Совсем не верим!

— И будем охранять твой сон!

— Как самураи своего даймё!

Я устроился в углу и наскоро записал события уходящего дня. Увы, вопросов в рукописи прибавилось, а ответов — нет. Мои «самураи» задрыхли раньше меня, так что пришлось их растолкать, чтобы улечься. От Натахи пахнет потом и она храпит. От Сэкиль пахнет горько, и она дышит во сне беззвучно. Не знаю, чем заняты негритянка и Сэмми, их не слышно.

В кои-то веки заснул сам, а не вырубило.

Это наш внутренний юмор. Внутрисемейный, я бы сказал, включая в этот круг Клюсю. Эдуардом звали первого поклонника дочери, приторного и самовлюблённого мудака. Его пафосные ухаживания («эдуардинг») развлекали нас какое-то время, потом она послала претендента так далеко, как тот заслуживал. С тех пор «эдуард» стало именем нарицательным.

«Очередной „эдуард“, пап, не беспокойся. Если будет серьёзно, я тебе скажу».

Я не то чтобы не беспокоился, но в личную жизнь не лез, отчётливо понимая, что могу выступать только в качестве отрицательного примера. Клюся эту шутку отлично знала, они часто вместе с Настей хихикали, обсуждая безнадежную «эдуардовость» очередного претендента. В общем, визитёр не мог представиться более неудачно.

— Итак, чтобы разрешить возникшее недоразумение, — справился с неловкостью Эдуард. — Я не представлялся директором. Я сказал, что я, возможно, будущий и. о. директора. Эту должность мне предложили буквально сегодня утром, и прежде чем принять решение, я решил поближе познакомиться с вашим замечательным учреждением и его текущей администрацией.

— Откажитесь, — серьёзно сказала Клюся. — Настоятельно советую.

— Прошлому претенденту накладывали швы, — поддержала её Настя.

— Я наслышан о ваших талантах, Антон Спиридонович, — ничуть не испугался Эдуард. — Но я всё же рассчитываю на мирный исход нашей встречи.

— Зря, — сказал я, хотя вовсе не собирался немедленно его бить.

Моя репутация преувеличена, я не кидаюсь на первого встречного. Максимум на второго-третьего, да и то он должен нарваться.

— Не надо агрессии, поверьте, я более всех заинтересован в установлении хороших отношений со всеми присутствующими, — и он подмигнул моей дочери.

Худший способ завоевать моё доверие. Но она слегка покраснела и потупилась. Чёрт, природа, злобная ты сука! Девушка не может не реагировать на гендерные сигналы такой интенсивности.

— Видите ли, Антон Спиридонович, ваше отстранение — дело решённое. На сегодняшнем заседании попечительского совета вы перестанете быть директором, это, фактически, уже формальность.

— Сегодняшнем?

— Вас ещё не известили? Да, сегодня вечером. Поверьте, я не желал бы этого, но у меня пока нет голоса на совете. Пока — потому что сегодня он появится. И я хочу отдать его за то, чтобы вас оставили. Не директором, конечно, но на какой-то менее ответственной должности — почему нет? Здесь полно дыр в штате, займёте любую. Я поспрашивал — против вас все, кроме ваших воспитанников. Но они горячо на вашей стороне, это многого стоит. Дети вас ценят, а мне только предстоит завоевать их доверие. Ваша поддержка мне в этом очень поможет, а вы останетесь с ними и сгладите неизбежные сложности переходного периода. Согласитесь, им будет меньше стресса в вашем присутствии!

— Переходного куда?

— Учреждение ждут большие перемены. Во-первых, переезд…

— Ах, вот оно что…

— Антон Спиридонович, не спешите с выводами! Я видел помещение — это новое здание, светлое и просторное. Ну и что, что на окраине? Какая детям разница? Город небольшой, прогуляются. Здесь, конечно, историческое место, но уж очень оно… Мрачновато, не находите? Давайте смотреть в будущее позитивно! Раз уж оно неизбежно…

— Неизбежно, значит…

— Папа? — дочь меня хорошо знает, и интонация, с которой я это сказал, ей не понравилась.

— Увы, слишком влиятельные силы в этом заинтересованы, так что примите переезд как свершившийся факт и ищите в этом положительные стороны. Например, реорганизация на этом фоне будет менее травматична.

— Ещё и реорганизация?

— Ну разумеется! Вы, уж простите, Антон Спиридонович, ведёте дела совершенно волюнтаристским образом, с нарушением всех и всяческих норм и предписаний. Да, дети вас любят…

— Может, именно поэтому они его и любят? — спросила Клюся. — Потому что он кладёт на этот миллион правил, которые выдумывают бюрократы, в жизни не видевшие живого ребенка?

— Поймите, девушки, — Эдуард засиял идеальной, эталонной, достойной палаты мер и весов улыбкой. — Так не может продолжаться вечно! Система не может быть завязана на личные качества одного человека! Он полностью игнорирует контроль! Окажись на его месте кто-то менее достойный…

— Например, вы? — прямо заявила Клюся.

— Дорогая Клюся! Меня пока рано оценивать в этом качестве! Я говорю именно об этом — всё должно быть устроено так, чтобы должность и личность не зависели друг от друга! Директор — это административная функция, и, при соблюдении необходимых требований…

— Хотите заменить личность должностью? — спросил я.

— Не я! Не я хочу! Это нормальное общественное требование! Не должно быть незаменимых, на которых всё держится! Даже если им льстит быть таковыми — это неправильно! Потому что однажды их всё равно приходится заменять! Вот как сейчас…

Дочь сильно сжала мой локоть. Это спасло Эдуарда от расходов на пластику лица и, возможно, стоматологическое протезирование.

— Уходите, — сказала ему Клюся. — Прямо сейчас заткнитесь и уходите.

— Вы не правы, это бессмысленно. Я вернусь завтра, но уже в качестве директора!

— Зато, возможно, своими ногами, — угрожающе постучала битой по ладони Клюся.

— Жаль, что вы не настроены на конструктивное сотрудничество, Антон Спиридонович! Очень надеюсь, что ваша позиция изменится. Прошу прощения, что выступил дурным вестником, но уж лучше я, чем кто-то другой. Поверьте, у меня самые лучшие намерения!

Закончив читать, немного посидел в осмыслении того, что было у меня не только с Сэкиль. Но и с Абуто, и даже — ни за что бы не поверил — с Натахой. Хорошо хоть, не с Сэмми. Кстати, как он?

— Твои рефлексы, Антон, это патология на патологии, — сказал Микульчик.

Я в это время боролся с рефлекторным желанием разбить ему физиономию, поэтому промолчал, только посмотрел со значением.

— Ты истерический социопат, и давно бы подался в маньяки, если бы это не уравновешивалось болезненными потугами защитить всех, кого тебе не хочется убить. Как хочется сейчас убить меня.

— Микульчик, ты пизданулся? — не выдержал я. — Может, тебе как-то поменьше пить, что ли?

— Да, алкоголь — ещё одно твоё слабое место, — невозмутимо продолжил доктор. — Он защищает тебя от длительного накопления негативного напряжения в психике, периодически обнуляя стрессовый потенциал, но он является проблемой сам по себе.

— Кто бы говорил!

— Мы сейчас обсуждаем не мои проблемы, а твои.

— Ты моя проблема, чёртов мозгоправ!

— Нет, не я. Я не могу быть твоим контролирующим терапевтом, мы слишком близко знакомы. Работать с тобой будет другой. Поэтому заткнись и слушай. Ты чёртов бешеный псих, и любой хороший специалист немедленно это увидит.

— Откуда тут…

— Ты можешь помолчать, агрессивный ты кретин? Я пытаюсь тебя спасти, между прочим! Ты должен в общих чертах представлять, в чём твои проблемы, прежде чем тебя за них ухватит и начнёт выкручивать назначенный терапевт. Я сейчас иду против медицинской этики и могу нанести твоей психике дополнительный вред, вываливая на тебя то, что ты должен осознать в процессе терапии сам. Но я не могу придумать ничего лучше.

— Ты знаешь, кого мне назначат?

— Понятия не имею.

— Но это будет нейтральный специалист или какой-то карманный докторишка, как ты?

— А без разницы. Любой скажет: «Этот парень ебанутый на всю башку». Примерно через полчаса разговора с тобой. И не пытайся меня оскорбить, это не работает.

— Не работает, — признал я, — но как приятно!

— Послушай, — устало сказал Микульчик, — происходят всякие говённые штуки, и я хотел бы видеть детей под твоей защитой. И то, что ты агрессивный психопат, в данном случае только на пользу. Поэтому прекрати сублимировать через вербальную агрессию и послушай уже, наконец, что я тебе говорю.

Я сложил руки на коленях, как хороший мальчик, и изобразил лицом готовность слушать.

— Он будет лезть в твоё детство и говорить про родителей. Не вздумай взорваться, как ты любишь, и послать его нахер, как ты обычно делаешь. Вообще не спорь. В конце концов, он будет не так уж и неправ, вопрос точки зрения. Если… Точнее КОГДА он тебя совсем сильно достанет, разговаривай с ним как про постороннего человека. Которого ты хорошо знаешь, очень похожего, но не тебя. Это будет сложно, ты даже сейчас не представляешь себе, насколько: вирт-терапия — это тебе не на кушеточке попёрдывать.

— Вирт? Ты сказал «вирт»?

— А ты как думал? Самая эффективная психотерапия давно там. А у нас в клинике, как ты знаешь, очень кстати есть оборудование.

— Да вашу мать…

— И мать, и отца, и проезжего молодца. Всё вспомнишь, от всего вздрогнешь.

— Но…

— Всё, наше время вышло. Тебе пора в капсулу. Учти — я не буду знать, что там с тобой происходит. Дальше ты сам по себе.

— Жопа ты, Микульчик, — вздохнул я, — но спасибо, наверное.

— Чем могу.

— Это тупик, — сказал я, когда все более-менее привели себя в порядок. — Здесь безопасно, но мы не можем сидеть тут вечно.

— И что ты предлагаешь? — спросила мрачная Абуто. Считалочка про ведьму доносилась из-за двери то громче, то тише, но не замолкала, что не прибавляло негритянке позитива.

— Пойду пообщаюсь с ними.

— Кэп, тебе, похоже, по тыкве хорошо насовали… — сказала Натаха. — Не пущу никуда, пока не оклемаешься. Выдумал тоже — разговаривать…

— Так надо. Остынь.

— Кэп-сама гравный, — неожиданно поддержала меня Сэкиль. — Он знает, что дерает. Я пойду с ним.

— Никто со мной не пойдет. И спорить я ни с кем не буду. Натаха, давай пистолет.

— Уверен? — она подала мне ремень с кобурой.

Я кивнул и застегнул его на поясе. Вытащил оружие, выстегнул начатый магазин, вставил полный, убрал в кобуру обратно.

— Ждите здесь.

За дверью никого, голоса доносятся с лестницы. Фанерных харь оказалось семь человек, выглядят не очень — видимо, тоже ночка тяжёлая выдалась. Увидев меня, замолчали и уставились плоскими досками. Похоже, это очищенные от дерматина сиденья от стульев, на которых нарисованы жуткие рожи. Не хочется даже думать, чем именно нарисованы.

— А где ведьма? — спросил фанернорылец.

— Больше вы её не увидите. Проваливайте.

С кряхтением снявший самодельную маску мужчина оказался вполне обычным. Этакий мужичок с невыразительным лицом, но от его глаз неприятно. Знаю такие глаза. Не помню, где и когда, но я с подобными людьми встречался. Они могут быть глупые или умные, но не могут быть злые или добрые. Не ведают добра и зла. Люди вне этической шкалы. Даже лютый злодей-живорез может любить жену, собаку, детей или котят, периодически поступаясь своим интересом ради другого существа. Эти — нет. Им нельзя объяснить, что грабить и убивать — плохо. Они искренне не поймут, почему. Если могут отнять — отнимут. Если для этого надо убить — убьют. Если будут знать, что за это ничего не будет — убьют точно. Просто потому, что так проще.

Увидев эти глаза, я понял, что переговоры не будут успешны.

— Эй, послушай, не знаю как там тебя… — мужичок сделал паузу, но я не стал представляться. — Нам нужна ведьма, и мы её получим.

Фанернорыльные за ним одобрительно забубнили.

— Нет других вариантов. Пока она у нас, мы живём. Каждый вечер ставим её на круг, а потом я открываю на трубе вентиль, и становится по-настоящему жарко! Иногда она дохнет, изредка ей удаётся сбежать. Но утром она просыпается у нас, и ничего не помнит. Привязываем и начинаем сначала. Ты бы видел эту чёрную рожу, когда в середине дня ведьма вспоминает, что ждет её вечером! Как она воет, дружок, как она воет! Как просит убить! — мужичок усмехнулся в усы. — А когда её нет — мы умираем. Каждую сраную ночь. Либо терзаем её, либо терзаемся сами. Выбор очевиден, дружок.

Он сделал было шаг вперёд, но я покачал головой, и он остановился.

— Не уверен, что ты её полноценно заменишь, но готовы попробовать. Так что лучше просто отдай нам ведьму. Что тебе до неё? Отдай и забудь, у тебя есть свои бабы, свои черти и свой ад. Не лезь в наш.

Я знал, что они кинутся, и был готов. Одним магазином меньше. Оказывается, неплохо стреляю. Почему-то так и думал.

***

— Никогда! Никогда так больше не делай! — Натаха вцепилась в меня ручищами так, что пришлось отцеплять, отгибая пальцы.

Глаза безумные, на бледном лице контрастно выделяются синяки. Сзади, обхватив руками, прижалась Сэкиль:

— Кэп-сама, это было осень страсно! Дверь закрырась и мы не могли открыть… Где вы быри так дорго?

— Долго? Да получаса не прошло!

— Кэп, не гони. Тебя сутки, наверное, не было! — Натаху конкретно трясёт. — Ладно, что жрать нечего, но этот ужас… Сэмми-то мы связали, но ещё немного, и пришлось бы связывать Сэкиль и себя. Кэп, это пиздец как жутко! Словами не передать. Понимаю, почему наш негрила бесперечь суицидит.

— Я просто вырубилась, — признала Абуто. — Только-только вспомнила, кто вы такие всё.

— Чернявая не наш вариант, — сказала Натаха. — На нас не действует. Короче, Кэп, больше ни на шаг. Как сиамские, сука, близнецы. Я хоть своей жизни и не помню, но зуб даю — так херово мне ещё не было.

— И мне, Кэп-сама! — пискнула из-за спины Сэкиль.

— Ничего не понимаю, — признался я.

— А и не надо! — Натаха обхватила ручищами нас обоих, сжав в сэндвич «Кэп между баб». — Хера тут понимать. Главное, будь рядом.

— Нет, я хочу разобраться. Почему тогда на Сэмми моё присутствие не действует?

— Действует, Кэп, — ответил негр. — С вами мне гораздо легче, чем без вас. Глядишь, со временем и вовсе попустит. Думаю, дело в том, что мы не так… Хм… Близки. Как вы с ними.

— Даже не думай. Я тебе не Стасик.

— Да я что? Я ничего. Пожрать бы только…

— У меня есть идея.

***

— Я боюсь туда заходить, — сказала Абуто. — Сейчас, когда я всё помню.

На неё тяжело смотреть — посерела лицом, руки трясутся.

— Там никого нет. Я убил их.

— Я тебе верю, просто… Ты не представляешь, что они со мной делали. Изо дня в день.

— Их переклинило на том, что это ад, а они в нём бесы. Ребятки старались, как могли.

— Прекрати!

— Всё-всё. Понимаю травматичность ситуации, но у нас уникальный случай осмотреться.

На этаже по-прежнему жуткая жара и влажность. Парят трубы, что-то неприятно на низких частотах гудит.

— Стой. Я загляну.

— Уверена?

— Да.

Абуто решительно входит в свою пыточную и сморит на трубу со свисающей цепью. Лицо непроницаемо, как фанерная маска её палачей, только руки подрагивают. Я замечаю ряд деталей, ускользнувших от моего внимания в прошлый раз, и меня передёргивает. Негритянку здесь фиксировали в разных позах, остались крепления. Понятно для чего. У стены большой диаметром в полметра вентиль, регулирующий подачу пара по трубе, на нём от частого использования даже краска подстёрлась.

— В конце… После всего… Они меня буквально поджаривали. Медленно увеличивали температуру, чтобы я дольше не теряла сознание. Потом обливали холодной водой, чтобы привести в себя — и начинали снова. Каждый день. Каждый, сука, день.

— Хватит, Абуто. Всё кончилось.

— Нет. Они вернутся. Нельзя убить бесов в аду.

— Прекрати. Это не ад, даже если очень похоже. Мы не умерли.

— Ты уверен? — спросил Сэмми. — Как по мне, так ещё как.

— Я отказываюсь рассматривать происходящее в религиозном ключе. Это не мистика. Это херня. Мистике нужно мировоззренческое обоснование. Херня просто случается.

***

Еда у фанеромордов в наличии. Такая же, как везде — гадкое пюре, посредственные котлеты, жидкий компот.

— Кто-нибудь вообще задумывался, откуда она берётся? — спросила Натаха, уминая котлетосы. Пюре она побрезговала. — Жратва, в смысле?

— Из кухонного лифта же, что тут думать, — ответил Сэмми. — Суёшь туда пустой контейнер, получаешь полный. Большого ума не надо. Чёрт, ну и жара тут! Неудивительно, что они башкой подвинулись.

В столовой зверски грязно. Посуду, похоже, отродясь никто не мыл, столы покрыты слоем присохшей еды, на пол и смотреть страшно. У здешних «бесов» был сугубо мужской коллектив — во всяком случае, женской одежды мы не обнаружили. Бедная Абуто…

Очень жарко. И влажность такая, что на крашеных масляной краской стенах тонкий слой конденсата. Пахнет плесенью, хлоркой и сыростью. Одежда уже влажная вся.

— Про лифт понимаю, не дура. А в лифт она как попадает? Вот он спустился — или поднялся, хрен его поймёшь. Кто-то же должен вынуть пустой контейнер, поставить полный, тот помыть, наполнить заново… И варит же кто-то эту картоху! И котлеты лепит…

— Может, тут всё автоматическое? — спросила Абуто. Её всё ещё потряхивало, но естественный цвет лица вернулся. И аппетит, судя по всему, тоже. — Вы же рассказывали про этаж-холодильник? Может, там замороженных контейнеров миллион, микроволновка размером со шкаф и конвейер с манипуляторами?

— Не, — сказал Сэмми, — контейнеры стальные, их в микроволновку нельзя. Но вообще идея богатая.

— А мозет, тут есть отдерьный ад для поваров… Представьте, как им надоеро чистить картоску…

— Тьфу на тебя, Сека, — фыркнула в компот Натаха, — придумаешь же… Я огляжусь тут, мальчики и девочки, а то совсем без инструмента осталась. Может, хоть пассатижи где завалялись, или ключ разводной…

Она встала, вытирая пот с красного, как помидор, плоского лица, и вышла из столовой. Мы, доев котлеты и завернув остаток с собой, тоже прошвырнулись по этажу, не найдя ничего интересного. Абуто мстительно запихала в мусоропровод фанерные маски с завязками, Сэмми и Сэкиль вооружились неплохими деревянными дубинками. Кто-то тут у них по дереву недурно работает, обходясь одним сточенным сапожным ножом. Нож этот тут же присвоила негритянка. Выражение лица её не обещало фанеромордым лёгкой смерти. Если они, конечно, снова попадутся на нашем пути. Я этого не исключаю — ведь Стасика и прочих мы тоже считали покойниками.

Натаха вернулась с таким сложным лицом, что я сразу спросил:

— Что стряслось?

— Ничего. Но мы можем решить проблему с этими уродами. Реально можем.

— В смысле?

— Магистральные паровые трубы. В них приличное давление, восемь атмосфер, если верить манометру. Я попробовала — если прикрыть проходной вентиль, то давление начинает понемногу расти. Значит, если его полностью закрутить при перекрытых байпасах, то…

— Сто? Сто? — спросила взволновано Сэкиль. — Натаса, сто будет?

— Будет большой «БУМ»!

— Насколько большой? — заинтересовался я.

— Не очень. Скорее всего, просто сорвёт вентиль. Однако тут будет шикарная пароварка. Твоим чертям будет не до тебя, Абутка.

— Делай! — тут же сказала негритянка. — Крути!

— Погоди, — остановил я Натаху. — Мы же не знаем, что ещё произойдёт.

— А нам не пофиг? — спросил Сэмми. — Что нам терять-то?

Я покрутил эту мысль в голове. Действительно, и так всё в жопу валится. А сделать фанеромордым гадость — само по себе приятно.

— Все так думают? — спросил на всякий случай. — Единогласно?

Все кивнули. У Абуто аж глаза засветились. Прямо факельное шествие тараканов в голове.

— Крути, Натах.

— Мигом, Кэп. А вы на выход, и ждите там. Мгновенно оно не рванёт, но лучше не рисковать.

— Ну, что? — спросили мы её хором, дождавшись на лестнице.

— Да ничего. Как давление дойдёт, так и хлопнет. Я не знаю, когда это будет, так что обратно уже не зайду.

Натаха плотно вбила в проём разбухшую от сырости дверь и подперла столом.

— А есри не хропнет?

— Значит, Сека, не судьба. Пойдёмте отсюда на всякий случай.

И мы пошли.

***

Двумя пролётами выше на ступеньке сидит унылый Стасик. Рожа разбита куда сильнее моей, приятно посмотреть. Я было взялся за кобуру, но сразу понял, что это не засада. Это переговоры.

— Кэп, я как руководитель общины приношу вам глубочайшие извинения за принятые в спешке нерациональные решения.

— Нерациональные? Это так теперь называется?

— И неэтичные, увы. А самое главное — ошибочные. Нас извиняет только, то, что они приняты в состоянии аффекта.

— Извиняет?

— Ну, не извиняет. Согласен.

— Страх не оправдывает подрость!

— Говнюки вы, а не община! — откровеннее выразилась Натаха.

— Вы не знаете, что мы пережили!

— Знаем, — сказала Сэкиль.

— Тогда тем более должны понимать — нет ничего, что не сделает человек, чтобы избежать таких мучений.

— Даже извинится?

— Даже. И не думай, что мне это легко! Я по-прежнему считаю, что ты плохой человек, и все наши беды из-за тебя.

— А вы, значит, хорошие? И вообще ни при чём?

— Нет, — вздохнул Стасик, — мы тоже плохие. Наверное, получаем по грехам нашим. Во всяком случае, многие так думают.

— А ты как думаес?

— Я думаю, даже в аду надо договариваться.

— Серьёзно?

— Драться мы уже пробовали… — он осторожно потрогал разбитую скулу.

— И о чём нам договариваться?

— Возвращайтесь, Кэп. Как ни неприятно это признавать, но, похоже, что весь смысл нашего существования — в вас. Вы мне отвратительны, но пока вы в общине, мы живём. Когда вас нет — умираем.

— Хотя бы к трубе не приковали… — хмыкнула Абуто.

— К какой трубе? — удивился Стасик.

— Ни к какой, проехали, — скривился я.

Не стоит подавать им идеи.

***

На нашем этаже царят уныние и депрессия. Настолько плотные, что ощущаются медным привкусом во рту. На нас не смотрят, отворачиваются, обходят по стеночке. То ли страх, то ли совесть… Но, скорее всего, просто и так погано.

Стасик обещал и клялся, что никто и никогда больше, и что бес попутал. Но бесов я уже видел, у них хари фанерные. Поэтому для нас очистили «склад» — самую большую комнату, где сваливают всякий хлам вроде лишних кроватей и стульев. Мужчины вынесли разобранную мебель, женщины вымыли пол и протёрли пыль. Теперь тут стоят пять лучших кроватей, застеленных наименее истёртыми простынями, стол, стулья, тумбочки — всё чистенькое. Личные апартаменты нашей группы, в которую как-то сам собой включился Сэмми.

Важный плюс возвращения — нормально помылись. Зашли вместе, моемся по очереди. Двое дежурят с пистолетом и дубинкой, остальные — в душе. Никто на нас не покушается, рожи у всех виноватые, но мы помним, как вязали к кроватям и рвали одежду. И что будет ночью?

Еду предлагали приносить, но я отказался. Лучше держать руку на пульсе — как смотрят, как держатся, о чём шепчутся. В столовой это лучше видно. На раздаче снова Васятка, на Натаху старается не смотреть, пока ей накладывал — покраснел до свёкольности. Может, и не безнадёжен, но это уже всё равно.

Я смотрю на этих людей — и не вижу их людьми. Так, некий фактор, который надо учитывать. Не прощу, не забуду, не пойму, не оправдаю. Те, кого я перестрелял на лестнице, хотя бы морды за фанерой прятали. Не смотрели в глаза друг другу. Нет, это не лучше, ничуть. Но всё же.

За наш стол, составленный из двух и задвинутый в угол, подсел Стасик.

— Знаете, — сказал он с интонацией почти интимной, — о чём они все говорят?

— И знать не хочу, — буркнул я.

Котлеты сегодня какие-то недожаренные, что ли… Мерзее обычного. И пюре почти холодное.

— Они обсуждают — что будет, если вас, Кэп, убить.

— Именно меня?

— Да, именно и только вас. Сэмми такой же, как мы, Сэкиль с Натахой при вас, а негритянка вообще по другому этажу числится. А вот если вас, Кэп, не будет, что станет с нами?

— Понятия не имею. Да и мне как-то без разницы уже будет.

Я перешёл к компоту, котлеты больше не лезли.

— Есть две версии, — с неприятным удовольствием рассказывает Стасик. — Первая: мы все умрём или просто исчезнем. Её сторонники считают вас чем-то вроде «антиизбранного». Своего рода «обратным мессией».

— Это как?

— Обычный мессия должен вывести свой народ из говна в царствие. А вы, Кэп, уж, простите, наоборот. Мы для вас лишь свита на пути в ад. А может, и не свита, а просто тень, которую вы отбрасываете на стены Чистилища, следуя пути Авернскому. В этом случае, исчезнете вы — исчезнет и тень. А может, и само Чистилище.

— А вторая версия?

— Мы обретём свободу и станем обычными людьми. Двери раскроются, выйдем к свету, всё вспомним и станем собой.

— Странно, что меня ещё не порешили при таком оптимизме.

— Оптимистов меньшинство, Кэп. Коллективное решение — сохранять статус-кво. Но кто-то может рискнуть сам. В одиночку. Имейте это в виду, пожалуйста. Я не хочу за такого отвечать.

— А ты, Стасик, я вижу, сторонник первой теории? Думаешь, что мы в аду?

— Я думаю, Кэп, что мы — ваш дурной сон. Мы и вот это, — он обвёл рукой интерьер столовой. — Но я лучше буду вам сниться, чем не буду вообще.

— Сон разума рождает чудовищ, — процитировала Натаха.

— Посмотри в зеркало, женщина, — грубо ответил Стасик и встал из-за стола. — И знаете что, Кэп?

— Что?

— Вам не надо искать дверь. Скорее всего, вы она и есть. Осталось придумать, как вас открыть.

— Иди ты нахуй, Стасик, — ответил я ему в тон. — У вас тут совсем от безделья крыша поехала.

И он ушёл. А мы, доев, вернулись на склад. Подперли двери, чтобы не проверять, что будет, если. Потом я сел за стол сам и заставил Абуто — пополнять хроники. У каждого своя, пусть будут разные.

Потом выключили свет, и в полной темноте наши чёрненькие наконец-то нашли друг друга. Сначала тихо и стесняясь даже скрипеть кроватью, а потом разошлись, да так, что вопли Абуто и стоны Сэмми сотрясли этаж. Под шумок Сэкиль и Натаха в четыре руки раздели меня. Я не отбивался — уж очень вдохновляет этот саундрек на подвиги. А у кого сиськи красивые, и у кого жопа квадратная — в темноте вообще не важно.

Когда мы все замолкли и отдышались — меня обресетило.

Уложив сына спать, отправился в свою комнату, чтобы принять ежевечернюю полбутылку. Но если день не задался — то и вечер ни к чёрту. Припёрлась Лайса. Лично, ногами своими красивыми пришла, не проекция. Пришлось с сожалением отложить уже открытую ёмкость и спуститься в холл.

Сидит в кресле, миниатюрная и изящная. Мой «разум возмущённый», решивший однажды, что мир теперь чёрно-бел, допустил зачем-то цветной носок. Но один.

— Приветствую, мадам майор. Догадываюсь, что не внезапное противоестественное желание посмотреть мне в глаза привело тебя сюда. Так что же стряслось, о прекраснейшая из полицейских?

— Прекрати кривляться.

— Ни за что. Ты встала между мной и кроватью, терпи.

— В кровати тебя никто не ждёт, насколько я знаю.

— Вот почему всем есть дело до моей личной жизни?

— Потому что ты беспардонно лезешь в чужие.

— Ладно, ладно. Не будем ссориться. Как там Иван?

— Нормально. Более-менее. Как-то. Не хуже, чем раньше.

Иван — бывший «покляпый», то есть, разумеется, «жертва неустановленного нейротоксического агента». После курса вирт-терапии у Микульчика остался в Жижецке, потому что нигде больше не нужен. Из органов его отчислили — отчасти потому, что он с треском провалил задачу, но формально по здоровью. Иван в здравом уме, хотя и не всё помнит, но реакции не те, а мотиваций и вовсе никаких. Сидит на соцминимуме, смотрит Дораму, набрал вес, потерял форму и не то чтобы поглупел — скорее, ему просто ничего не интересно. Зачем его подобрала Лайса, не знаю. Женская душа потёмки. То ли пожалела, то ли в память об их кратком, но бурном романе, то ли надеется, что он ещё станет таким, как раньше. С её слов — живут неплохо. Не хуже прочих (косой взгляд на меня). И я последний, кто её упрекнёт в этом. Не мне учить других, как жить правильно.

— Мне надо, чтобы ты поговорил с Клюсей.

— Э… Она что-то натворила? Я думал, девочка давно перебесилась и стала полезным членом общества.

— Нет, не натворила. Есть к ней просьба. Меня она сразу пошлёт, а тебя хотя бы выслушает.

— Что же за просьба такая странная?

— Показать дорогу под болотами.

— Лайса, ты рехнулась?

— Я даже не прошу, чтобы она шла со мной, пусть просто расскажет или, не знаю, нарисует план. «Три поворота направо, два налево» — и всё такое.

— И куда ты собралась?

— Мне нужна Сумерла.

— И тебе? — не сдержался я.

— А кому ещё? — немедленно вскинулась Лайса.

— Никому. Неважно.

— Нет уж, ещё как важно!

— Да что происходит-то?

Лайса вздохнула, встала с низкого дивана, прошлась туда-сюда. Опять вздохнула.

— У тебя же есть выпить? Не может не быть.

— Виски будешь? Содовой нет, но есть лёд. Вина не держу, за этим к Микульчику.

— Давай. Но льда побольше.

Я сходил в комнату за бутылкой, льдом и стаканами, и мы уселись в углу. В дверь несколько раз засовывались любопытные носы, но, наткнувшись на мой строгий взгляд, исчезали. Грядёт «ночь обсуждений шёпотом». Генерация версий одна другой безумнее. Завтра утром ко мне подошлют кого-нибудь наивного, вроде Олюшки, чтобы разведать, что да как, а до тех пор — полёт фантазии обеспечен.

— Представь, приходит устраиваться в полицию некий молодой человек. Резюме неплохое. Все курсы пройдены, сертификаты получены. Отзывы наставников — не идеальные, но неплохие. Оценки чуть выше среднего. Семья приличная. Сам производит хорошее впечатление — спортивный, сдержанный, неглупый.

— И что не так?

— Сущая ерунда. Когда я спросила у его тренера по стрелковке, Дмитрия Сергеевича, как он ему в целом, неформально, — без всякой задней мысли спросила, просто к слову пришлось, — тот его не вспомнил. Сергеич, хоть и в возрасте, а башка у него на зависть многим. Начала разбираться — есть отметки о занятиях, контрольные результаты, выезды на стрельбище, записи о посещении тира, отчёты о патронах. Это же всё документировано! Есть видео с нагрудной камеры при прохождении полигона. Есть видео из тира, где Сергеич принимает у него зачёт! Просмотрели вместе — он как будто даже припоминать его начал, но как-то смутно, неуверенно, что ли. Поговорила с сокурсниками — никто его не помнит. Да, курсант вполне может не знать другого. Но чтобы ни один?

Я напряглась и начала рыть дальше. Родители: «Да, да, наш прекрасный сыночек… А почему вы спрашиваете?» Но не могут сказать, есть ли у их сыночка девушка. Водит ли он машину. Какую слушает музыку. Как учился в школе. Чем болел в детстве. Почему пошёл в полицию. Такое ощущение, как будто… Не знаю…

— Словно им про их сына рассказали.

— Именно!

— Не знаю, с кем я разговаривал в доме Джиу… то есть Алёны, но они вели себя так же.

— Джиу? — заинтересовалась Лайса.

— Прозвище. Какая-то героиня подростковой линии Дорамы, если я ничего не путаю. Говорят, она на неё и внешне похожа.

— Вот! То же самое — наш новый сотрудник совершенно не похож на родителей и очень похож на одного персонажа… Такой, знаешь, типаж «положительный полицейский». Я думала, он из-за этого сходства и пошёл служить.

— И как служит?

— Служил. Служил неплохо, жалоб не было.

— Уволился?

— Исчез. Как только я решила с ним поговорить — не явился на службу. И родители пропали, как и не было их.

— Забавненько…

— Да не то слово. Налей ещё. Эх, надерусь я с тобой…

— Со мной — можно.

— Да уж, знаю…

— И сколько таких странных людей?

— А вот как узнать? — вздохнула Лайса.

— Понятия не имею. Но ты же что-то придумала, да?

— Придумала. Хотя это было тупо. Я просто проверяла всех, кто недавно устраивался на работу.

— Наверное, до черта народу?

— Вовсе нет. И город маленький, и жизнь стабильная. Если отбросить выпускников школ, то много, но не ужас сколько.

— И как успехи?

— Вычислила ещё пятерых. С тем же результатом — исчезли, почувствовав к себе внимание.

— Лайса, может, это прозвучит глупо, но какое тебе до них дело? Преступлений они не совершили. Вреда никому не нанесли. Людей в городе не хватает, мэр вечно рыдает в кепку про «кадровый дефицит». А тут готовые граждане — кругом положительные, работящие, налогоплательщики, не соцминимум проедают. Ну да, может, у них и сложные отношения с реальностью, но я буду последним, кто их в этом упрекнёт.

Я покосился на кота. Кот приоткрыл жёлтый глаз и лениво дёрнул ухом.

— Они какие-то слишком положительные, Аспид. Мне от них неспокойно.

Вот, у Лайсы тоже синдром дефицита говна.

— Ты Дораму смотришь?

— Знаешь, почему-то не заходит. Не моё. А ты почему спросил?

— Просто так, не бери в голову. Ладно, всё понял, кроме одного — Сумерла-то тебе зачем?

— Налей ещё.

Я налил. Мне не жалко. Я запасливый. Чем отличается пьяница от алкоголика? Пьяница может не пить, но одержим страхом, что захочется — а нету. Поэтому у него всегда запас. У алкоголика запасов не бывает, потому что алкоголик выпьет всё, что есть, сразу.

Это я так себя успокаиваю, не обращайте внимания.

— Так зачем Сумерла?

— Знаешь, Аспид, тебе не понравится.

— Мир состоит из вещей и явлений, которые мне не нравятся, чуть более, чем полностью.

— Пусть придёт Балий.

Мне пришлось сделать паузу, которую я заполнил виски. Им отлично заполняются паузы. Алкоголь — лучший заполнитель. Для всего.

— Лайса, — сказал я, благоразумно утопив в стакане первые пришедшие в голову реплики, — это, мягко говоря, странная идея.

— Я же говорила, тебе не понравится.

— Мне и в прошлый раз не понравилось.

— В прошлый раз ты не дал Сумерле его поднять.

— Ты преувеличиваешь мою роль в произошедшем, но допустим. Ты, помнится, тоже не была в восторге от перспективы его прихода.

— Вместо него пришёл Кобольд. Не знаю, что хуже. Но Кобольд не смог вернуть Ивана, а Балий — сможет.

— Уверена?

— Да. Поговоришь с Клюсей?

— Поговорю. Но ничего не обещаю.

— А не надо обещать. Просто сделай.

Лайса ушла, а я, вернувшись в комнату, допил бутылку. Лёд в стакане не даёт понять, сколько туда на самом деле налито, этим бармены испокон веков пользуются… Правда, то, что бутылка была полной, а стала пустой, отрицать сложно. Но, та её часть, что оказалась внутри меня, помогла отнестись к этому философски — то есть, проигнорировать укоризненный взгляд Нетты и завалиться в койку.

Ну да, не раздеваясь. А что такого? Моей боли всё равно.

О, а вот и она. Надеюсь, я выпил достаточно, чтобы заснуть.

***

Утренняя пробежка давно перестала меня радовать и стала постылой обязанностью, которой я придерживаюсь из упрямого мазохизма. Организм не вырабатывает эндорфины в ответ на физическую нагрузку. В ответ на всё остальное тоже. Хорошо, что человечество в мудрости своей придумало антидепрессанты и алкоголь. Бегать после бутылки виски тяжелее, чем после полбутылки, но ничего, однажды я совершу усилие над собой и откажусь от этой дурной привычки. От бега, разумеется, не от алкоголя. Убежать от себя невозможно.

Мне очень хочется оказаться от себя подальше.

— Здравствуйте, Антон Спиридонович.

— Привет, Алёна.

Девочка бежит рядом — короткая юбка, яркая курточка, смешной рюкзачок. Школьница-тян. Внезапно подумал, что понятия не имею, что стало с аниме. Сожрала его Большая Дорама или где-то теплятся островки пучеглазого безумия?

Некоторое время бежали рядом молча. Потому что разговаривать на ходу — дыхалка собьётся, а сесть — пробежке конец. Но в конце концов лавочка пересилила.

— Итак, — спросил я, усевшись, — тебе нужна Сумерла.

Джиу молча кивнула.

— И ты, конечно, не скажешь, зачем?

— Почему же? Скажу. У нас общий враг.

— Ты не маловата, чтобы иметь врагов?

— Никто не мал для врага, Антон Спиридонович. Даже ваш сын.

— Так. Что-то мне не нравится наш разговор, Алёна. Нет ли тут намёка на угрозу?

— Я Джиу. И это не намёк. Жизнь кажется вам понятной, простой и безопасной? Вокруг не происходит ничего, что требует реакции «бей или беги»?

— Знаешь, от девочки шестнадцати лет это прозвучало слишком драматично.

— Это были паршивые шестнадцать лет.

— Всё сложно?

— Да пиздец.

— В шестнадцать так и должно быть.

— Нет. Не должно. Не так. Впрочем, неважно.

— Как скажешь. Я не очень представляю себе, какие враги могут быть у Сумерлы, но мне не нравится, что ты сватаешь их мне. Я вообще не люблю, когда меня разводят втёмную.

— Скажите, Антон Спиридонович, вам правда это всё кажется нормальным?

Она обвела рукой широкий круг, включая в свое «это всё» то ли весь парк, то ли весь Жижецк, то ли мироздание в целом.

Я мог бы сказать, что мне уже много лет ничего не кажется нормальным, начиная с меня самого, но только плечами пожал:

— Ты мне скажи.

— Я лучше спрошу. Только вы не обижайтесь, ладно?

— Попробую. Не обещаю.

— Скажите, Антон Спиридонович, почему вы их бросили?

— Кого? — совершено искренне не понял я.

Моим комплексом вины можно утопить трансатлантический супертанкер, но кого имеет в виду она — не могу представить.

— Ваших ребят. Ваш первый выпуск. Фикторов. Детей. Тех, кто так на вас надеялся. За что?

— Стоп-стоп. Что значит «бросил»?

— Когда вы в последний раз общались с кем-то из них?

— Хм… Но…

— И вам не интересно, где они и что с ними стало?

— Они взрослые люди, — сказал я твёрдо, — совершеннолетние, умные, самостоятельные, умеющие за себя постоять. Я всегда на связи. Если они не сообщают о себе, значит, моя помощь им не нужна.

— О, так вы на них ещё и обижены? — грустно улыбнулась Алёна. — Забыли своего Аспида, не пишут, проекций не шлют?

— Их возрастная сепарация проходила тяжелее, чем у обычных подростков. Стать отдельными самостоятельными людьми. Не опираться на меня. Идти своей дорогой. Это сложно для любого ребенка, и было многократно сложнее для них. Научиться жить без «Макара» — их самый главный выпускной экзамен.

— Без «Макара» — или без вас?

— В тот момент они не умели это отделить. Не понимали, где заканчиваются они и начинается окружающий мир. Так что нет, я не обижаюсь, что они меня забыли. Видимо, это им было нужно, чтобы стать собой.

— А вам не приходило в голову, что вы перестарались, выталкивая их из гнезда? И они просто решили, что «с глаз долой, из сердца вон»? «У Аспида полно новых воспитанников, обычных детей, зачем ему мы, „странь“?»

— Что за глупости?

— Может быть, они ждали от вас первого шага? Ждали, да так и не дождались? Не приходило вам такое в голову?

— Нет, — сказал я.

Уже не так уверенно сказал. Может, в чём-то она и права. Может, я переделикатничал? И моё «Я вам доверяю» восприняли как «Мне на вас плевать» и обиделись? Как же тяжело с людьми…

— А почему ты это у меня спрашиваешь, Алёна? Точнее — почему это спрашиваешь ты?

— Потому что я Джиу.

— Как скажешь, — я не принял её игру и не стал задавать уточняющих вопросов. Джиу так Джиу. Всё-таки то, что я не смотрю Дораму, отчасти выключает меня из актуального поля смыслов. Но у меня слишком много других дел. Например, алкоголь сам себя не выпьет.

— Джиу ты или Алёна, но Лайса тебя настойчиво ищет.

— Она ищет не то и не там.

— А если без загадок?

— Без загадок нельзя. Они отделяют наблюдателя от влияния на наблюдаемое. Не дают схлопнуться неопределенностям. Оставляют коту шанс.

— Какому ещё коту? — вздохнул я.

— Который в ящике. Он, скорее всего, давно дохлый, но, пока ящик не открыт, может проходить по бухгалтерии как живой. А если откроешь — столько хлопот! Списание, утилизация, акты… Да и денег больше на корм не дадут…

— Я окончательно запутался в твоих аллегориях.

— Это ничего, это неважно. Главное, когда поведёте Лайсу к Сумерле — я с вами.

— С чего ты взяла, что…

— Вы, взрослые, такие предсказуемые!

— Так думают все подростки, — покачал я укоризненно головой, — но чаще всего они ошибаются.

***

Дочь ждала меня в комнате, когда я вышел из душа. Я давно привык к тому, что моё личное пространство считается общественным, и не выхожу из душа раздетым, так что стоически перенёс критическое рассматривание моего торса.

— Вроде бы ты ещё в форме… — сказала Настя.

— А кто сказал, что нет?

— Так… Некоторые.

— Многократно повторённая ложь не становится правдой, — изрёк я, — но приобретает статус общественного консенсуса.

— Пап!

— Дочь моя, твой отец уже не молод, но ещё не глуп. Передай этим «некоторым» моё «не дождётесь».

— Ну пап!

— И не «нупапкай». Ты большая девочка и имеешь право лично наступать на свои грабли. Но оставь и мне моё родительское «яжеговорил». Это так немного.

— Бе-бе-бе.

Я согласно кивнул. Против «бебебе» возразить нечего.

— Пап, твой юбилей.

— Что с ним?

— Он скоро.

— Стараюсь забыть об этом.

— Ребята задёргали меня вопросами о подарке.

— Мне…

— Не смей говорить «Мне не нужен подарок»!

— Тогда мне нечего сказать.

— Подумай. Они скидываются карманными деньгами, для них это важно!

— Я даже не уверен, что устав позволяет мне принимать подарки от воспитанников.

— Так прочитай его хоть раз в жизни! Тыждиректор!

— Уела. Ладно. Допустим. И что?

— Завтра. Завтра я жду от тебя ответ — что именно могут подарить тебе дети. И ответа «ничего» я не приму!

— Вот ты упрямая…

— Есть в кого.

Она встала, собравшись уходить, но я спросил:

— Настя, ты же смотришь Дораму?

— Все смотрят. Даже ты.

— Только с Михой. Это не считается.

— Не смотреть Дораму — не повод для гордости.

— Должен же я хоть чем-то гордиться? Но у меня вопрос.

— Задавай.

— Джиу — какая она?

— В смысле?

— Что это за персонаж, какой у него сеттинг, характерные черты, модус операнди и прочее.

— Зачем тебе?

— Хочу понять, что хочет собой представлять человек, который её косплеит.

— Её многие косплеят. Она ключевая героиня одной их самых популярных линий дорамовского янгэдалта. Мечта подростка.

— А подробнее?

— Вот ты дикий! — рассмеялась Настя. — Весь мир обсуждает! Диссертации «Феномен популярности Большой Дорамы» скоро погребут под собой учёные советы по всем гуманитарным и не только дисциплинам! И только мой батя не в курсе, о чём она!

— Кто-то же должен.

— Джиу — типаж «одинокая и крутая». Настолько независима, что нет наноскина. Ей нечего сказать сверстникам. То есть типичный глубоко травмированный ребенок.

— Хоть бы раз увидеть нетравмированного.

— Для этого ты выбрал не ту работу, пап. Мне продолжать, или твой входной буфер заполнился?

— Продолжай, язва.

— У неё неполная семья, мать-учёная, полностью погружённая в какую-то там математическую заумь. Джиу ревнует её к науке и оттого считает, что исследования матери деструктивны. Это порождает в девочке умеренный мессианский комплекс «спасения мира». Но в первую очередь она одинокий подросток, не преодолевший кризис возрастного отделения, подозрительный к взрослым и покровительствующий детям. Как ты, в общем.

— Что?

— Шучу! Но в чём-то вы похожи — она девочка-граната с полувытащенной чекой.

— Как любой подросток?

— И даже больше.

— Страшно представить.

— Именно. Косплеят её девочки, склонные к экзальтациям, как образ трагический и возвышенный. Если кто-то воспримет себя ей всерьёз — я бы опасалась.

— Буду иметь в виду.

— Да чёрта с два.

— В смысле?

— Ты никого никогда не слушал, не слушаешь и вряд ли станешь. Я тебя люблю, но, между нами говоря, ты та ещё упрямая жопа.

— Ну, спасибо…

— Не благодари. Кто-то же должен говорить тебе правду?

И ушла, зараза такая.

Люблю её безумно. Я не заслужил такой дочери.

Поев, хамски кинул посуду в общую мойку. «Дежурный помоет!» — мелькнула мысль. О как, здравствуй, память. Ещё что-то подскажешь? Нет? Ну и ладно. Пойду так разбираться. Вышел в коридор и стал открывать двери.

Общажные одинаковые комнаты. Клетушки без окон, узкие, с высокими потолками. Где одна кровать, где две. Где пусто, а где спят. Чаще по одному, но кое-где кровати сдвинуты, и там пара. Некоторые кажутся знакомыми, но не сильно. Как и положено соседям по общаге, наверное. Просыпаться не спешат, даже если будить. Не думаю, что это нормально. Куцая память подсказывает — какая-то херня творится. Но это и так понятно.

Одна комната больше других, в ней есть шкаф и полки, заставленные каким-то хламом. Старый электрический утюг, пластиковая убогая мыльница, гипсовый бюст неизвестно кого с отбитым носом, стеклянная пивная кружка, фарфоровая пастушка с барашком — краска на лице потёрта, и кажется, что она с бодунища. Стопка сероватой бумаги. Стальная строгая чернильница без чернил. Ну и так далее.

Как будто тут живёт коллекционер-помоечник, подбирающий экспонаты рандомным выбором. Вон там живёт, где кровать за занавесочкой.

Первое, что мы увидели на техническом этаже, — дверь. Она лежит прямо на лестничной площадке, пролетела метров пять, причём выбив решётку тамбура. Внутри темно, тянет теплом и сыростью, что-то тихо шипит и громко льётся. Луч фонарика Сэкиль зловеще подсветил стену тумана и канул в её молочной белизне.

— Страсно как-то, — сказала она.

— Раз есть пар — есть тепло! — уверенно сказала Натаха и шагнула внутрь.

За нами в этот поход увязались не все, но десяток человек, которые тащат контейнеры с мёрзлой едой — это уже толпа, достаточная для дурной суеты и неразберихи. Мне пришлось брать на себя командование, потому что Стасик решил, что он пока недостаточно голодный. Сам факт выхода за пределы этажа его почему-то пугает до усрачки. Хотя ничего особо страшного тут нет. В основном пусто и уныло.

— Не толпимся, не разбредаемся, идём как школьники на прогулке — парами, держась за руки. Или за контейнеры, кто их несёт. Последствия техногенной аварии могут быть опасны!

Одного фонарика мало, но влажный теплый туман рассеивает его свет, давая возможность оценить масштабы разрушений.

— А неслабо хлопнуло! — прокомментировала Натаха с некоторой гордостью.

Идущая по коридору толстая труба раскрылась вдоль, вывернувшись наружу острыми краями разрыва и разбросав клочья теплоизоляции. Несколько труб помельче скрутило и поломало, двери в боковые помещения сорвало с петель, штукатурка с потолка стекла на облупившиеся стены, под ногами чавкает сырая побелка.

— Тут следы, — сказала Сэкиль, направляя луч фонаря вниз.

На белом от потолочного мела полу отчетливо видны отпечатки нескольких пар ног. Почему-то босых.

— Плевать на следы, — отмахивается азартно Натаха, — я хочу увидеть магистральный стояк!

— А мне вот не плевать, — мрачно сказала Абуто, подбирая с пола какой-то стальной штырь. — Я помню…

Той комнаты, где её мучили, практически не осталось — даже стены вспучило в коридор, ощерив их выломами штукатурки. От трубы с вентилем остался только раскрывшийся железным цветком пенёк — и развернувшийся в оборванный по краям лист металла.

— Велика сила пара! — уважительно прокомментировала Натаха.

В центральном помещении, на удивление, горит свет. Тусклая лампа во взрывозащитном плафоне уцелела, хотя почти ничего не освещает. Толстая, в такую человека можно засунуть, труба магистрального стояка вздулась железным бочонком, как будто туда затолкали мяч, и треснула. Из небольшой трещины струйкой бьёт пар, издавая негромкий шипящий свист.

— Крепкая, зараза, — сказала Натаха. — Всю обвязку сорвало, байпасы послетали, а её только раздуло. Кто хотел жратву греть? Ставьте контейнеры под пар.

— А она не ропнет? — осторожно спросила Сэкиль.

— Нет уже. Давление стравилось по вторичному контуру, когда полопались трубы в коридоре. Ох тут весело, наверное, было…

— Ещё как, — раздался скрипучий голос из темноты коридора. — До сих пор хохочем.

***

Фигля определённо проявляла признаки выздоровления. Не лежала, скрестив руки на груди и глядя в потолок, а вдумчиво лопала. Оладушки. С мёдом.

— Хочешь? Я уже обожралась, но не могу остановиться.

— Никогда не мог устоять перед оладушками.

Некоторое время мы сосредоточенно чавкали, стараясь не сильно уляпаться сладким. Антонина — просто чудо.

— Почему ты решила помочь? — просил я, когда оладьи кончились.

— А почему ты решил, что это помощь?

— Обычно так называется, когда кто-то предлагает то, что тебе нужно.

— Ерунда. У меня свои интересы, и они не обязательно совпадают с твоими.

— Я сам не знаю, какие у меня интересы.

— Поэтому и «не обязательно». Может, совпадут. Но если нет — извини, я сама по себе.

— А в чём твой интерес? Если не секрет, конечно.

— Хочу быть живой. Ну или, в крайнем случае, мёртвой. Пусть она заберёт из меня смерть или досыплет её до края. Всё лучше, чем вот так.

— А я-то радовался, что тебе вирт-терапия помогла.

— Помогла. Ты меня здорово поддержал, Аспид, спасибо тебе. Сама бы я не поняла, что мне нужно. Растерялась так-то. Не каждый день помираешь.

— Ты же не сделаешь никакой глупости?

— Глупее, чем идти с тобой к Сумерле? — рассмеялась она. — Я даже придумать ничего не могу!

Первый раз слышу, как Фигля смеётся. Похоже, лечение действительно как-то подействовало.

— И что ж такое Сумерла?

Фигля ничуть не удивилась вопросу.

— Нейка. Заложное дитя. Смешно, что ты не знаешь.

— Почему смешно?

— Потому что у тебя таких был полон дом.

— Вот как, значит… — озадачился я.

— Да вот так и есть. Просто Сумерла — она на другом мосту стоит. Хотя и над той же рекой.

— Второй раз за день чувствую себя идиотом. Так и привыкнуть можно. Прости, Фигля, я не понял.

— Охти мне… Да как тебе объяснить-то? Вот есть Старые Хозяева.

— Чего хозяева-то?

— Всяких мест. Не перебивай, сама собьюсь. Где спят они, где дремлют, а где и вовсе ушли за Калинов мост. И так бы тому и быть, да вот беда — объявился Хозяин новый. Молодой да жадный. И зашевелились Старые Хозяева. Кто решил драться, кто прятаться, кто уйти за реку Смородину. Но где спрячешься от того, кто везде? Чем поразишь того, кто повсюду? И проиграли Старые Хозяева свою битву, не начав её, и воцарился Хозяин Новый…

Фигля замолчала.

— Отличная сказка, — признал я. — А в чём мораль?

— Да в том, что ты Балию подняться не дал.

— А должен был?

— А я почём знаю?

— Знаешь, заход «Приводите ко мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю», с которым эта падла тут нарисовалась, мне как-то не глянулся.

— И где теперь те «детушки»?

— В смысле?

— В прямом. Где они? Не отдал ты их Балию — твоё право, твоё решение. Никто тебе, заметь, за это не предъявил, даже Сумерла. Но Балий взял бы нескольких, а Новый съел всех.

— Съел?

— Ты выбрал сторону, Аспид. Не делай вид, что ты сам по себе. Жертва принесена, жертва принята, такие вещи всем понятны. Тебе нравится результат?

— Фигля, что ты несёшь?

— Я не осуждаю тебя, не думай. Не мне тебя судить. Старые Хозяева тоже не подарок, ты выбрал то, что выбрал, всё пошло так, как пошло.

— Да не выбирал я! — сорвался я. — Пойми ты, дура! Я вообще ни при чём! Просто мимо шёл, о своём думал! Реагировал по ситуации, не понимая, что происходит!

— Не ори на меня, Аспид. Не поможет.

— Прости. Просто я до сих пор этого не понимаю.

***

— Клюся, можно к тебе?

— Ну вот почему ты не пользуешься проекцией, как все нормальные люди? Я, может, красоту не навела, сижу вся в домашнем…

— Ты прекрасна в любом наряде!

— Аспид, ты лучше уж совсем комплиментов не делай, не вгоняй меня в испанский стыд. Так и скажи: для старпёра все молодки — красотки.

— Жизненный факт, — согласился я.

— Ох, сложно с тобой… Чего припёрся-то? Неужели решил, наконец, домогнуться тела белого? Я тебе, конечно, не дам, зато поглумлюсь!

— Прости, не в этот раз. Я по делу.

Физиономии на её руках синхронно закатили глаза, потом левая картинно закрыла лицо ладонью, а правая пожала плечами и отвернулась.

— Ты не человек, Аспид. Ты — птица обломинго. Прилетишь, насерешь, улетишь. А все потом разгребают. Так что тебе надо?

— Виталик. Ребята. Первый выпуск.

— А вот тут засада, Аспид. Не смогла ни с кем связаться, представляешь? Везде стоит Кобальт на автоответе. Мол, извините-простите, абонент адски занят, свяжется с вами позже. Респекты, реверансы, подите прочь.

— Вот так, значит?

— Нет, не так, а ещё такее. Потому что потом они начали связываться.

— И в чём проблема?

По рукам, плечам и шее Клюси пошли строем чёрные, в белую полоску муравьи. Понятия не имею, что это значит.

— В том, что это были не они.

— В смысле?

— Аспид, ты, конечно, дикий пещерный человек, вонючий и волосатый, но даже ты должен знать, что такое реплика.

Я демонстративно понюхал подмышку и пожал плечами.

— Ну, «реплика», замещающая личность! Серьёзно?

Я помотал головой.

— Да ладно? Представь, не хочешь ты с кем-то разговаривать, а послать невежливо. Настраиваешь «реплику» — видеобота, который совсем как ты, только лучше. Он закачивает в себя запись всех твоих разговоров со всеми абонентами и самообучается. Если ты с кем-то регулярно болтаешь, особенно по работе — то база большая и хрен отличишь. Потом он, значит, выгружает тебе резюме: «Звонил продюсер, нудил про запись, говнился про сроки, пугал отзывом контракта. Если не оторвать жопу от дивана и не начать шевелиться, могут быть проблемы».

— Ах ты лентяйка!

— Отстань, Аспид, у меня всё под контролем, — отмахнулась Клюся. На её руках поросята сплясали «Нам не страшен серый волк». — При этом, скорее всего, продюсер тоже был репликой. Это считается не очень вежливым, но все так делают, потому что не докажешь. Так вот, все ребята были репликами.

— А как ты узнала?

— Аспид, мы давно не общались. У реплики просто нет на меня базы. А когда она не в курсе предмета беседы и не понимает очевидных намёков, то палится: начинает такими, знаешь, общими фразами отделываться и с темы спрыгивать. Сапиенти сат.

— Забавненько.

— И не говори!

— И что, все так?

— Натурально все. Я уже из спортивного интереса достучалась до каждого. И везде сначала «Абонент с вами свяжется», а потом виртуальный болван неубедительно глазки строит. Чота мне, Аспид, как-то даже тревожно стало. Не случилось ли говна?

— Говно случается.

***

— Здравствуйте, Антон Спиридонович!

— Для девочки, которая влезла в окно, ты подозрительно вежлива, Джиу.

— Не хотела нарушить ваше одиночество, но…

— Я не особенно им дорожу. Одиночеством этим. Что-то случилось?

— Можно мы поживём у вас? В городе становится отчётливо неуютно.

— Вы?

— Я и пара ребят.

— Забавненько. Не будет ли с моей стороны логичным предположить, что они тоже разыскиваются полицией?

— А говорили, что вы… Э…

— Туповатый громила?

— Не так буквально, но в общем…

— У меня случаются озарения. Да, вы можете воспользоваться правом убежища.

— А можно попросить вас…

— Не сообщать в полицию?

— Да.

— Попроси.

— Уважаемый Антон Спиридонович! Я очень прошу вас повременить с оповещением полиции о нашем местонахождении! Обещаю и клянусь, что это не причинит никому вреда!

— И я не пожалею об этом?

— Этого, увы, обещать не могу. Но, думаю, в ближайшее время у вас найдётся, о чём пожалеть и без нас…

— Оптимистично. Но я всё же рискну.

— Я не сомневалась в вас, Антон Спиридонович!

Почему у меня такое ощущение, что меня развели?

***

Джиу выскользнула за окно и канула в вечереющем городе, а я пошёл к Михе. Чертовски мало времени остаётся на сына, растёт сам собой, как бурьян. Будет потом рассказывать психотерапевту, что чувствовал себя ненужным и заброшенным. Но психотерапевту всегда есть что рассказать — идеального детства не бывает. А если бы оно было, то травмировало бы не хуже несчастного. Терапевты любят рассуждать о детских травмах, но личность обретает форму, только сталкиваясь с реальностью. Поэтому мы такие уроды.

Наверное, если завернуть людей с детства в вату и не трогать, доставая только по праздникам, как ёлочные игрушки, то их личности были бы идеальны. То есть, шарообразны и покрыты не облупившимся блеском. Но и годились бы только для украшения ёлок. А уж те, кто их повесит на суку, всегда найдутся.

Михина любимая девочка в Дораме поцеловалась с мальчиком, отчего у сына образовался эмоциональный диссонанс. С одной стороны, она счастлива. С другой — Миха ревнует. Он, может быть, и сам бы с ней целовался. Хотя девчонки, конечно, дуры, и вообще все это глупости и сю-сю-сю. Но уж больно девочка хороша.

Феномен Дорамы, которую человечество, внезапно полунасильно выпнутое из затягивающей воронки виртуальных игр, приняло с удивительным энтузиазмом, обсуждался философами, культурологами, медиаэкспертами и прочими болтливыми бездельниками до хрипоты. Я не следил, но кажется, так ни до чего и не дообсуждались. Та крошечная её часть, которую я вижу с Михой, производит впечатление, прежде всего, высочайшим качеством и великолепной эмоциональной достоверностью. Технология проекционных поверхностей, погружающая зрителя внутрь зрелища, использована на тысячу процентов. Сценарий и режиссура гениальны абсолютно. С одной стороны, никаких натянутостей, условностей и неестественностей, свойственных даже лучшим из сериалов, с другой — никакой унылой однообразности, характерной для реалити-шоу. Смотришь с любого момента, с любой точки, с любого персонажа — и всегда есть действие, и всегда оно цепляет. Как им это удается?

Загадка.

***

Джиу вернулась, когда я сделал первый подход к снаряду на своей регулярной вечерней тренировке. То есть, всадил первые сто. Можно сказать, слегка разогрелся. Впереди соблазнительно маячили вторые сто, на которых начинает приятно отпускать напряг, и третьи сто, с которых начинается примирение с реальностью, которая есть боль. Да, половиной бутылки я сегодня не ограничусь, пожалуй. Решительно доберу до трёхсот!

Но мои планы на вечер разбились о планы Мироздания на меня.

— Доброй ночи, Антон Спиридонович! — Джиу деликатно не стала вламываться в окно, просто приоткрыла и заглянула.

Я со вздохом убрал бутылку и стакан. Пить при детях непедагогично.

— Можно мы войдём?

— Заходите, раз уж дверь для вас недостаточно сложный способ попасть вовнутрь.

— Пап, кто это у нас? — высунулся из своей комнаты не заснувший ещё Миха. — Ой… Ты же Джиу, да?

— Миха, это же взрослая линия! — укоризненно сказал я.

— А мне Настя показывала! Чуть-чуть! И они там почти не ругались! Ну, только немножко…

Вот так старшие сестры сводят на нет все педагогические потуги родителей.

— Да, я Джиу. А ты Миха.

— Уиу! Ты меня знаешь?

— Слышала. А это…

— Степан и Отуба! С ума сойти! Команда Джиу!

— Миха, мы потом поболтаем с тобой, обещаю. Но у нас, правда, слишком взрослая для тебя линия. И у нас есть слишком взрослый разговор с твоим отцом.

— Па-а-ап?

— Мих, понимаю, что ты теперь не уснёшь, но хотя бы попробуй, ладно? Я зайду к тебе попозже.

— Ну ла-а-адно… — сын вздохнул и закрыл дверь. Подслушивать он не станет, да и не услышит ничего, звукоизоляция в этом старом здании отменная.

Вместе с Джиу в окно залезли два подростка. Коренастый, с широким, курносым простецким лицом парень и чернокожее худое нечто в дредах. На вид все ровесники — лет по шестнадцать-семнадцать, но вид имеют чрезвычайно деловой. Одеты казуально, хоть в поход, хоть на тусовку. Но сейчас многие так одеваются — скин-толк сильно снизил значимость одежды. Все, кроме Джиу, покрыты вязью динамического узора орнаментов и картинок. Кстати, впервые вижу скин-толк на негритянской коже — серым по чёрному, для моего чёрно-белого зрения.

— Здравствуйте, Антон Спиридонович, меня зовут Степан, — вежливо представился парень.

— Отуба, — коротко назвался подросток, пол которого я сходу не определил, окинув меня острым и почему-то неприязненным взглядом.

— Рад знакомству.

Они только фыркнули, как недовольные ёжики. Подростков принципиально фрустририрует необходимость обратиться за помощью к взрослому. Но иногда приходится.

— Вы можете пожить у нас, но я обязан спросить — где ваши родители?

— В аду, — ответила очень серьёзно Джиу.

***

***

На пробежке меня догнал мотоцикл. Винтажный, красивый, громкий, с коляской. Не разбираюсь в моделях, но сам по себе бензиновый двигатель сейчас способен разорить на одних налогах.

— Это мамкин, — небрежно бросил управляющий им Степан. — Она коляску привинтила, когда я родился.

Мотоцикл покатился рядом, приятно рокоча мотором на низких тонах. В коляске сидит, завесившись дрэдами, мрачная Отуба, сзади Степана пристроилась, небрежно свесив ноги на одну сторону, Джиу.

— Не слишком заметно? — спросил я её.

Девочка спрыгнула с мотоцикла и легко побежала рядом.

— В самый раз. Есть время прятаться, есть время блефовать. Пусть думает, что мы не боимся.

— Спрашивать, кто именно, нельзя?

— Ты знаешь ответ.

— Он звучит как хлопок одной ладони? — меня всегда бесит, когда начинают делать сложные лица и отвечают на вопросы аллегориями.

— Именно.

Она звонко хлопнула ладошкой по кожаному сидению:

— Езжайте, Стёп, работаем по плану.

Мотоцикл рыкнул, набрал скорость и укатил вдаль.

Мы с Джиу какое-то время бежали молча, почти касаясь локтями, и я не выдержал первым. Ещё одна пробежка похерена.

— Что тебе надо, странное ты создание? — спросил я, останавливаясь.

— Ты знаешь, что.

— Я работаю над этим.

— Чем больше ты тянешь, тем больше коробок откроется. Тебе не жалко бедных пушистых котиков? — она сложила руки кошачьими лапками, прижала их к груди и сделала жалостные глазки.

Вышло очень трогательно.

— Чертовски жалко, — вздохнул я, — да и надоело смертельно.

— В том то и дело, что смертельно. В том-то и дело.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Джиу пошла «работать по плану», каким бы он ни был, а меня ждал очередной сеанс мозголомки.

Как бы Наблюдателю так извернуться, чтобы вообще никаких коробок не открывать?

***

— Помоги открыть! — бросил мне Микульчик. — Не видишь, заело!

У капсулы надрывается тревожный зуммер, панель пылает красным, на ней скачут какие-то цифры. Даже мне понятно, что так быть не должно.

— Да быстрее же!

Наверное, это должны делать какие-то специальные люди, но, когда взвыл сигнал, мы с Микульчиком шли по коридору мимо.

— Блокировка, блокировка, да чёртова блокировка же… — приговаривает доктор, стуча маленьким кулачком по кнопке аварийного открывания.

Я же просто берусь за ручку, приседаю и со всей дури тяну вверх. Раздаётся хруст, щелчок, крышка поднимается. Иногда удобно быть тупым, но сильным.

Худая, почти безгрудая чернокожая женщина лежит в мягком силиконовом чреве. Она обнажена, лицо её безжизненно, ключицы и кости таза выпирают, в руки вживлены системы питания, лобок закрыт системой выведения. Она как будто шевелится, но это работают контактный миостимулятор и противопролежневый массажёр.

— Вытаскивай, вытаскивай! — суетится Микульчик.

Подхватываю лёгкое тело, осторожно вынимая из капсулы. Оно упругое, неподатливое и холодное. На мой немедицинский взгляд, мертвее мёртвого. Микульчик торопливо отсоединяет трубки, обрывает с кожи датчики, я кладу женщину на процедурный стол.

— Какого чёрта сигнал сработал только сейчас? — восклицает доктор. — Она ведь…

Но тут прибежал младший медперсонал и перехватил инициативу. Началась суета, крики, выяснения кто виноват, — но реанимационными мероприятиями никто заниматься не стал. Я не ошибся, она умерла. Этот котик вышел из суперпозиции неудачно.

— Пойдём, — сказал расстроенно Микульчик, — медицина здесь бессильна.

— А откуда тут негритянка? — спросил я в коридоре. — И, кстати, не дофига ли капсул? В одном этом помещении их больше, чем было вообще?

— Вопросы, вопросы… Забудь, что ты это видел.

— Микульчик, ты ж меня знаешь.

— Да, ты заноза в жопе ещё та. Поднимись потом на крышу, расскажу, что могу.

***

— Антон, давайте поговорим о том, как сказалась смерть родителей на вашей взрослой жизни.

Контроль и спокойствие. Спокойствие и контроль. Я уже не тот, что был раньше, я холоден, как айсберг, об который убился «Титаник». А вот в первой африканской командировке у меня кукуха выскочила дальше горизонта. Что-то задавленное годами детдома, армии, учёбы, тренировок, университета и самодисциплины вдруг развернулось во мне, как слетевшая со стопора пружина, как только я вдохнул эти запахи: сельвы, пороха, крови, пота, плохого виски и отменного безумия.

Сейчас никто не вспомнит того конфликта, освещать который меня послали. Даже местные не помнят, кто кого резал на этих землях в таком-то году, потому что там в каждом году кто-то кого-то режет. Я болтался по стране с группой ЧВК-шников, которая защищала интересы аффилированного с государством, но совершенно (разумеется) частного капитала. Ровно в той степени частного, чтобы нельзя было сказать: «Это международное вмешательство». Просто горнодобывающая компания с офшорным капиталом защищает свою капиталистическую собственность. А вот эти ребята на танках и вертолётах — просто вахтёры на проходной.

Африканская специфика в том, что крышу у любого европейца сносит капитально и неизбежно. «Бремя белого человека» ощущается настолько весомо, что психика от него натурально хрустит.

С одной стороны, ты тут почти бог уже потому, что белый и на твои скромные командировочные можно купить… Да всё можно купить. И всех. В том числе, в прямом смысле слова.

Молодую и даже (по местным понятиям) симпатичную негритяночку мне предложили за сумму столь скромную, что у нас не хватит в приличный ресторан даму сводить. Предложили не на час и не на ночь — насовсем. В полную собственность. Хочешь выеби, хочешь — съешь. И нет, это не преувеличение. Страну уже лет пятьдесят терзала бесконечная гражданская война, и каннибализм начинался там, где заканчивался асфальт. Я, разумеется, аккуратно отклонил сие заманчивое предложение. Девушка (скорее, девочка, вряд ли ей больше пятнадцати) почти наверняка больна СПИДом, не говорит ни на одном понятном мне языке, тупа как пробка, имеет причудливые представления о гигиене, дикие представления о сексе, опасные представления о кулинарии и никаких представлений обо всём остальном. Таковы почти все местные.

Нахрен надо такое счастье.

С другой стороны, ты, хотя и «почтибог», но чертовски смертен, потому что убить тебя могут за кошелёк, за часы, за ботинки, за шнурки от ботинок, потому что колдун захотел амулет из твоей кожи, потому что мясо белого считается лекарством от СПИДа, просто потому что прикольно убить белого. При этом автомат есть у каждого, и патроны к нему — единственное, что тут не в дефиците.

От всего этого (а также от местной косорыловки, бог весть из чего они её гонят) крышу рвёт, как динамитом. Не ходите, дети, в Африку гулять. Но у меня в тот момент крыши уже не было. Не было настолько, что я, не преуспев в поисках причины гибели родителей, поехал искать того колдуна. Один. Ночью. Пьяный. На угнанном от гостиницы джипе с ООНовскими номерами и раскраской (возможно, поэтому доехал живым; автоматом, который я тоже прихватил, тут никого не напугаешь).

Я даже не удивился, когда его нашёл.

***

— Какого хера? — спросил я по-русски. — Сраная ты черножопая падла! Какого вообще хера?

— Садись, тупой ты белый мудак, — ответил он мне не знаю на каком языке, но я его понял.

— Чойта сразу тупой? — спросил я и сел в продавленное кресло.

Вокруг было шумно и сильно воняло. За кустами то ли резали, то ли ебали козу, истошно орали в деревне какие-то женщины, вопили в джунглях какие-то жабы, материли друг друга на банту какие-то повстанцы. Откуда я знал, что повстанцы? А там все повстанцы. Любого на улице ловишь, спрашиваешь: «А ю ребел, сука черножопая?» — он тут же кивает: «Йес, йес, сюка!» Это у них самоидентификация такая выработалась за полвека перманентной гражданской войны.

— Тебе чего надо, белая жопа?

— Убивать приехал.

— Кого?

— Тебя, может быть.

Я поискал взглядом автомат, пошарил рукой возле — не нашёл. Наверное, в машине забыл.

— Убьёшь ещё, не волнуйся, — успокоил меня колдун, — убивать просто. Меня постоянно убивают.

— Это обесценивание! — возмутился я.

— Ну, убьёшь сложно. Голову, например, отрубишь. Или жопу. Хочешь отрубить мою чёрную жопу, тупой белый мудак? Дать мачете?

Он протянул мне рукояткой вперёд мачете.

— Я подумаю над этим, — сказал я, но мачете рефлекторно взял.

— У вас, белых засранцев, смерть — кошмар и безумие. У нас кошмар и безумие — жизнь. А вот смерть, спасибо белым засранцам, завозящим сюда «калаши», дело обычное. Эй, поди сюда! — крикнул он куда-то во тьму внешнюю. — Куйя юю!

Тьма сгустилась в чернокожего старикашку, страшного, как жизнь моя. Весь в шрамах, ритуальных и просто так, с усохшей левой рукой, почти без зубов и вытекшим глазом. Выглядел он лет на тыщу, но, учитывая местные реалии, вряд ли был старше пятидесяти. Классический помощник колдуна, мороз по коже.

— Kuleta watoto yatima hapa! — велел ему колдун. — Haraka!

Я к тому моменту достаточно нахватался по верхам суахили, чтобы понять, что он приказал что-то (или кого-то) притащить.

Кошмарный дед приволок пару сильно недокормленных детей. Мальчика и девочку, лет пятнадцати, что в Африке уже возраст… Нет, не согласия, согласия никто не спрашивает, просто пригодности к употреблению в любом качестве.

Мальчиков и девочек мне тут предлагали чуть ли не каждый вечер — и в аренду, и в полное владение. Так что я не удивился. Жизнь здесь говна не стоит, детская смертность чудовищная, дети — обуза, выручить за них пару баксов — сумасшедшая удача. Первое, о чём предупреждают вновь приехавших, — не ведитесь. Это просто бизнес — поймать тупого белого на жалость, впарить ему голодного ребёнка. Бизнес идеальный — вывезти пацана или девчонку из страны уже совсем другие деньги, бюрократия тут дорогая. Поэтому белый, если он не совсем гондон, покормит негритосика, пока сам в командировке, а потом просто оставит, дав немножко денег. Деньги тут же отберут, а дитя перепродадут следующему придурку. А если белый окажется гондон и как-нибудь над ребёнком надругается, то ничего страшного, детей много.

— Ты хотел убивать? Убей их.

— С хрена ли? Они мне ничего не сделали.

— То есть, тебе не всё равно кого?

— Нет. Я хочу отомстить.

Я с пьяной грустью понял, что могу убить детей. Могу убить помощника. Могу убить колдуна. Могу взять в машине автомат и пойти по деревне, поливая её очередями, пока кто-нибудь меня не пристрелит, или патроны не кончатся. (Африканцы отвратительно стреляют, так что ставлю на патроны.) Но это ни хрена не изменит. Невозможно отомстить людям, для которых жизнь — ад, а смерть — обыденность.

— Ты белый дурак. Смерть ничего не меняет. Особенно для тех, кто умер. А если я скажу, что она убила твоих родителей? — Он ткнул пальцем в чернокожую девчонку. — Что тогда?

— Она не могла этого сделать. Она тогда ещё не родилась, поди.

— Именно тогда и родилась, она же импундулу. Абуто, покажи ему.

Девочка улыбнулась потрясающе белыми зубами, повернулась к стоящему рядом мальчику, нежно обняла, прижала к себе, а потом, глядя в глаза, сжала ладошками его голову.

— Эй, что она собирается…

Девочка, не прекращая улыбаться, стоит с головой в руках. Её чёрная кожа стала алой от крови, безголовое туловище с грубо разорванной шеей падает на землю.

— И что, теперь готов её убить, белая жопа?

Я был готов только блевать, чем и занялся.

Когда стало нечем, повернулся обратно.

Девочка, с той же чистой детской улыбкой на грязном лице, пристраивает голову на животе мальчика, стараясь, чтобы та смотрела мёртвыми глазами точно на меня. Голова не держится и падает. Ей пришлось раздвинуть ему ноги и пристроить обрывок шеи в паху, композиция вышла такая, что я изыскал в себе скрытые резервы и поблевал ещё.

— Закончил? — спросил равнодушно колдун.

— Э… Вроде да.

— Так убей её уже, наконец.

— Не могу…

— Ну и мудак. Абуто, подойди.

Девочка, установив наконец оторванную башку ровно, подошла к нам.

— Наклонись, пожалуйста.

Она присела на корточки, вытянув голову вперёд и подняв подбородок. Колдун, протянул руку с небольшим ножом и, не вставая, небрежным, но точным движением, перерезал ей артерию. Забил фонтанчик алой крови, девочка, не переставая улыбаться, завалилась на спину, забрызгав то, что не было забрызгано.

Я поблевал бы ещё, но было окончательно нечем.

Выдавил из себя только:

— Зачем?

— Она же импундулу. Ты думаешь, что она сейчас умерла, а она сейчас родилась. Ты вообще ничего не понимаешь в смерти, белая жопа. А туда же, убивать приехал.

— Нет. Родители. Зачем?

— Они узнали то, что хотели. Но не поняли. Белые жопы — тупые жопы. Впрочем, — он сочувственно потрепал меня по плечу, — твои были ничего. Для белых. И я их не убил, потому что смерти нет. Пойдём, тут пока приберутся.

***

Мы вышли из дома колдуна. Когда я заходил, была ночь, кусты, грязь, говно, вонь и халабуды из фанеры, жести и листьев, стоящие на патронных ящиках. Когда я вышел, был день, чистая улица, аккуратные хижины из тростника, гуляющие между ними козы, свиньи и куры. Нас приветствовали улыбками и взмахами рук сытые, здоровые, чистые, ярко одетые, рослые и красивые люди. Чернокожие, это же Африка. Африка из кино и картинок, Африка, не знавшая полувека взаимной резни, Африка без автоматов Калашникова. Была ли она когда-то такой, или это сказка? Не знаю.

— Ты и правда колдун, — сказал я. — Что это?

— Я хшайта, я хозяин. А это место твои родители назвали Ваканда. Оно раньше называлось по-другому, но мне понравилось слово. Красивое и ничего не значит. Теперь это Ваканда. Нравится?

— Не знаю. Она где?

— Здесь. Но не всегда, а когда я захочу. Поэтому я хшайта.

— Мои родители тоже здесь? — в этот момент я был готов поверить в любое чудо.

— Что им тут делать, сам подумай? — рассмеялся колдун. — Коз доить? Белые всегда лучше знают, как должно быть. Поэтому привозят нам автоматы.

— А где они?

— Там, где хотели быть, наверное. Они действительно много узнали.

— Я хочу к ним!

— Давай лучше выпьем, — колдун протянул мне бутылку.

— Давай! — нарушил я железный принцип: «Никогда не пей местного пойла».

И мы выпили.

Боже, какая это была дрянь!

Меня разбудил бородатый комгруппы. Я спал в машине возле гостиницы, весь в запёкшейся крови с окровавленным мачете в руках. Не сразу вспомнил, где провёл ночь, и вообще не вспомнил, чем она закончилась.

Наёмник сказал мрачно:

— Уезжай из Африки, братан. У тебя за неделю крышу снесло дальше, чем у меня за пять лет. Ещё немного, и пиздец. Разучишься решать проблемы без мачете.

Я не стал оправдываться и уверять, что никого не убивал. Потому что не помнил этого наверняка. От колдунской самогонки меня потом неделю таращило почём зря, казалось, что всё вокруг ненастоящее, и я ненастоящий. Настоящий я пятнадцать лет как умер, и всё это происходит в моей отрубленной голове, стоящей на полу и смотрящей на мёртвых родителей.

Я и сейчас иногда так думаю.

***

— А вы хотели бы вспомнить, Антон?

Чёрт, неужели я это рассказал? Мне казалось, что воспоминание мелькнуло в моей голове за долю секунды. Просто ассоциация, случайный флэшбэк. Ведь на самом деле мы ничего не забываем. Просто запрещаем себе вспоминать.

— Пожалуй, не стоит.

— В таком случае, закончим на сегодня. До следующей встречи!

Ах ты скотина! Пролез-таки мне в башку.

***

Микульчик сидит в любимом кресле на крыше и смотрит на мир сквозь бокал вина.

— Клинику перепрофилировали. Общемедицинские палаты вывели в другой корпус, все помещения отдали под новое направление. Эпидемия аутической комы у вирт-операторов.

— Так вот почему нас закрыли! Я-то думал, что всё наоборот — игровой проект свернули, и фикторы стали не нужны. А их просто не стало?

— Ну почему «не стало»? Они здесь.

— То есть, Микульчик, мои выпускники уже несколько лет лежат у тебя, а ты мне ни слова не сказал?

Мне очень хотелось его ударить. Но я знал, что не сделаю этого, и он знал. Не первый раз.

— Антон, они совершеннолетние. Ты им не опекун, не родственник, не доверенное лицо. Их медицинские проблемы являются врачебной тайной.

— Микульчик, не пизди.

— Ладно, это не главное. Но ты же сам всё понимаешь.

— Тебе запретили.

— Разумеется. Всё, что касается Кобальта, удаляется из публичного пространства. Я не хотел, чтобы удалили меня.

— Но ты же специалист!

— Я лишь слежу, чтобы в капсулах не кончались растворы. Всё, что с ними происходит, происходит там. Не знаю, что это. И где. И знать не хочу.

***

— Ты, конечно, попрёшься?

— Откуда ты?..

— Просто сложила два и два. Ты слишком быстро перестал меня домогаться.

— Клюся!

— Не клюськай! Не в этом смысле домогаться, дождёшься от тебя. А просить отвести к Сумерле. Если такой упертый старый маразматик, как ты, отстал после первого отказа, значит, просто нашёл другой вариант. А кто у нас по кривым дорожкам горазд? Не азовкина ли лихованка? Не Фигля ли, блядво не вестное? Вот я её и спросила, керасть мухортую, необытную.

— И что Фигля?

— Запираться не стала. Ей-то что? Она ж себя в покойниках числит. Гордится даже, сиромаха нетребная. Вот только ей-то на тебя-то насрать, глупый старик. А мне — нет!

— Клюся…

— Не клюськай! Я уже настроилась нажраться на твоём юбилее! Сплясать на столе, лезть целоваться, наблевать на ковёр, нарыдать на плечо — что там ещё делают пьяные девушки? Твои поминки мне этого не заменят!

— Да что вы все как сговорились? Да кому я нафиг нужен!

— Мне! Мне ты нужен, мерзкий старикашка! Над кем я буду глумиться, если тебя не станет? Кто будет пялиться на мою задницу, делая вид, что он выше этого? Блин, Аспид, что за нафиг вообще?

— Успокойся, со мной будет Лайса.

— И что Лайса?

— У неё ножки красивые, но короткие. Я быстрее бегаю. Пока её доедят, уже смоюсь.

— Ну конечно, я прям сразу поверила… А кто «все» сговорились?

— Просто выражение.

— Не ври мне, противный пенсионер. Так, Настюха не в курсе, это точно. Она там с Эдуардом курлычет, тряся оперением, ей не до тебя…

— С Эдуардом? Курлычет?

— До койки у них вроде не дошло, если тебя это успокоит. Но щебечут уже на одной волне. И не говори, что я тебя не предупреждала.

— Предупреждала, — признал я, — а толку?

— Любовь зла, — согласилась Клюся, — вот хоть на меня посмотреть. Но кто же эти «все»? Ребятам бы ты не сказал, ты сволочь скрытная. Сына тем более пугать бы не стал. Лайсе на тебя насрать, у неё свой мужик дурней дурного. О, точно! Твоя воображаемая подружка! Нетта! Знаешь, ты бы иногда к ней прислушивался, что ли. Это самая разумная часть тебя.

— Чойта «воображаемая»? Это мой вирп.

— Их отключили пять лет назад, если ты не в курсе. Когда моя Аркуда попрощалась и исчезла, я рыдала три дня.

— Я знаю, но с Неттой вышла какая-то программная накладка, и она осталась. Да что я рассказываю, ты же её тоже видишь!

— Я и Дораму каждый день вижу, — возразила Клюся. — Но это не значит, что её персонажи реальны.

— Антон Спиридонович, можно?

— Джиу, ребята, почему бы вам разнообразия ради не заходить иногда в дверь?

— Эпический компонент! — сказала в сердцах Клюся. — Команда Джиу, лезущая в окно к Аспиду. Ну, теперь я точно видела всё. Может быть, я тоже персонаж чего-нибудь? Комическая девица небольшого ума, над которой ржут зрители какой-то из линий Дорамы? Нет-нет, не говорите мне, не хочу знать… Я, кстати, Клюся, ваш зритель.

— Тогда мы можем не представляться, — буркнул Степан. — Надеюсь, ты моя фанатка? Расписаться тебе на сиське?

— Обойдусь, спасибо. Не для тебя мои сиськи росли, мелкий. Но пара объяснений, Аспид, мне бы не помешала.

— Они идут с нами.

— Только я, — перебила меня Джиу, — у ребят другая задача.

— Не утопите нас ненароком.

— Ты в курсе? Ах, да, Дорама…

— Знаете, ребятки, я ни хрена не поняла, но я пойду с вами, — заявила Клюся.

— На кой чёрт ты нам сдалась? — ощетинилась Джиу.

— Тебя вот не спросила. Это мой личный Аспид, и я его никому не доверю! Поломаете, потеряете, забудете покормить…

— Может, тогда сразу пустим впереди оркестр? — скептически спросил Степан. — Чтобы все знали — цирк приехал!

— Забей, Стёп, — успокоила его Отуба, — все, кому надо, уже в курсе. Пусть идёт, если хочет. Может, ей тоже есть что спросить у Балия.

***

— Пап, а ты любишь маму? — спросил Миха, пока мы наблюдали, как его любимая девочка напропалую кокетничает с приятелем.

Я смотрел на это как-то иначе, чем раньше. Команда Джиу, расположившаяся в гостевых комнатах, поменяла мой взгляд на Дораму.

— Это сложный вопрос, Мих. Я не знаю, как ответить на него правильно.

— Тогда ответь честно.

Уел, мелкий.

— Вон твоя Ксюша, она любит этого Олега? Как ты думаешь?

Да, нехорошо вот так переводить стрелки. А что делать?

Миха насупился — ревнует.

— Они дружат, пап. Они вместе, потому что друзья. Вместе им легче.

— Вот и мы с твоей мамой были вместе, потому что так было легче.

— А потом?

— А потом ей стало легче без меня, чем со мной.

— Ты обиделся?

— Немного. На самом деле я сам в этом виноват. Я не очень чуткий.

— А мне с тобой хорошо, — сказал Миха, — я тебя люблю, ты самый лучший папа.

— Ну, выбирать-то тебе особо не из чего, — усмехнулся я и прижал его к себе. Крепко-крепко, как он любит.

— А если мама вернётся? Вы будете снова вместе? Я бы хотел, чтобы были…

— Не знаю, Мих. Пусть вернётся сначала, а там уж разберёмся как-нибудь.

— Она мне снится, пап. Часто. А тебе?

— Я не вижу снов. Уже давно.

— Это, наверное, скучно. Я всё время вижу.

— И что тебе снится?

— Всякое. Но я люблю, когда мама. Она говорит, что любит меня, и хочет вернуться, но почему-то не может. Это же не на самом деле, да?

— Нет, наверное. Но она, и правда, тебя любит и вернулась бы, если б могла.

— Ой, смотри, смотри, они всё-таки решили идти в тот подвал! — переключился на Дораму Миха.

Вполне возможно, что где-то там, непонятно где, действительно бродят сейчас по тёмному подвалу одинокие дети. Жаль, что я не могу забрать их сюда. Я бы всех забрал, у нас много места.

***

— Нетта, солнце, ты дуешься на меня, что ли?

Тишина.

— Нетта, ну хватит, что за детский сад.

Проекция появилась, но сидит и смотрит мимо. Действительно, обижается.

— Твоё здоровье, любимая моя галлюцинация! — я отсалютовал ей стаканом.

Наконец-то настал вечер, и я могу выпить. Ожидание этого момента даёт мне силы пережить день.

— А если бы я была галлюцинацией?

— Давно уже не вижу принципиальной разницы, — я рассеянно погладил кота, которого у меня нет.

За эти годы я так к нему привык, что почти чувствую мягкую шерсть ладонью. Может быть, однажды смогу потрепать по волосам Нетту. У неё такие красивые волосы!

— Я так давно не вижу снов, что заслужил право на галлюцинации. Иначе реальности становится больше, чем я могу вынести. Я просто столько не выпью.

— Поверь мне, нереальность ничуть не лучше. Имей это в виду, когда тебе предложат выбор.

— Нетта, радость моя, может, хотя бы ты не будешь напускать словесный туман? Я привык, что все вокруг ничего не хотят мне рассказывать. Клюся — потому что у неё какие-то замещения и компенсации. Настасья — потому что я отец, и ничего не понимаю. Лайса — потому что у неё служебные тайны. Ребята — потому что я директор. Микульчик — потому что он жопа с ручкой. Один Миха рад всё рассказать, но ему пока нечего. С людьми всегда сложно, я знаю. Но ты, красота ненаглядная, почему хвостом крутишь? Откуда между нами-то секреты?

— Я боюсь, Антон. Мы с тобой сейчас как кот в коробке у Шрёдингера. Мы уже или живы, или мертвы, но не узнаем этого, пока она не откроется. И каждый сделанный мной шаг тебе навстречу разрушает эту суперпозицию.

— Эй, — я допил стакан и налил новый.

У меня впереди целых два стакана, и это прекрасно. Не так прекрасно, как когда впереди три, но лучше, чем когда останется один. Четвёртый я себе пока не разрешаю. Надо оставлять пространство для роста.

— Я не понял аллегории. Если мы внутри коробки, то мы уж точно знаем, живы или нет. Это Шрёдингер пока не в курсе, нужно ли ему покупать кошачий корм.

— Нет, Антон. Факт смерти нельзя наблюдать изнутри неё. Суперпозицию может разрушить только внешний наблюдатель.

— Это для меня слишком сложно, прости, — признал я, попытавшись осмыслить концепцию. — Я не очень умный, ты знаешь.

— Тот, кто умер, никогда не знает об этом.

— Ну ещё бы, его ведь нет. А значит, и знать некому. Но ведь тот, кто не умер, знает это про себя точно! А значит, если есть кому задаться вопросом «Жив ли я?», то это уже готовый положительный ответ. Когито эрго сум и всё такое.

— Смерть — лишь точка на оси времени, за которой тебя нет для Наблюдателя. Момент решения, что коробку пора открыть. В этот момент суперпозиция коллапсирует, хотя Шрёдингер ещё не знает, идти за кормом или за лопатой.

— Нетта, мне стыдно… Вру, не стыдно. Но я чем дальше, тем меньше понимаю.

Второй стакан подходит к концу. Глоток-другой, и всё. Останется один. Это небольшие стаканы, со льдом туда входит сто граммов. Но если класть меньше льда… Нет, это неспортивно.

— Для внешнего наблюдателя время кота линейно. Поэтому он может констатировать его смерть.

— Это я понимаю! — обрадовался я.

— Но для кота это не так. Смерть — внешнее по отношению к нему событие.

— Этого я не понимаю, — я снова расстроился.

Тем более, что в стакане остался только подтаявший лёд. Ничего, впереди ещё один. И он последний. Да, чёрт побери, последний! Впрочем, льда стало меньше, а значит, последний стакан чуть полнее предыдущего. Следующий был бы ещё полнее. Но его не будет. Не будет, я сказал!

— Время и похоже, и не похоже на дорогу.

— Звучит как загадка Безумного Шляпника: «Why is a raven like a writing desk?».

— Если ты проезжаешь на машине через город, то для тебя он начался, какое-то время был, потом закончился. Этим время похоже на дорогу — так человек рядом с тобой родился, жил и умер. Но то, что ты проехал через город, не значит, что его не стало.

— Но в город я могу вернуться!

— А вот этим время не похоже на дорогу. Будучи наблюдателем, мы едем по ней всегда в одну сторону. Но будучи наблюдаемым, не едем вообще. Кстати, ответ на загадку Шляпника — crowquill. Писчее — и одновременно воронье перо. Инструмент фиксации наблюдения наблюдателя, орудие массового разрушения суперпозиций.

— Нетта, но, если смерти нет, то чего ты боишься?

— Что ты для меня или я для тебя станем Наблюдателем. Я хочу остаться с тобой в коробке.

Третий стакан всегда хочет быть не последним. В этом его — и моя — проблема. Однажды это случится.

Но ещё не сегодня.

***

«Придётся, наверное, завести себе вот такую «внешнюю память». С каждым циклом я что-то забываю. Это отвратительное ощущение. Наверное, самое отвратительное из всех здешних ощущений. Хотя, если я всё забуду, это, может быть, даже к лучшему? Может, меня тогда не будет так разрывать от безумия происходящего?

Итак, цикл. С утра они не помнят, кто я. «О боже, дорогой, откуда тут взялся этот человек? — Не знаю, дорогая. Не волнуйся, я разберусь!»

О да, папа, ты разберешься. Ты умел «решать вопросы». Наверное поэтому вы помните всё, кроме меня.

Это первая фаза. Потом, как и положено, — отторжение. «Не знаю, кто ты, но ты не можешь быть нашим сыном. Нашему сыну десять лет, и он… Кстати, дорогой, а где он?»

Ну да, удачный момент вспомнить, что у вас есть сын. Несущественная часть вашей жизни, для которой находится немного времени между командировками: «Как ты подрос! Как успехи в школе? А почему не пятерка? Мы с твоей мамой были круглыми отличниками, и ты уж постарайся! Да-да, потом расскажешь, сейчас нам надо…»

Завтрак проходит в натянутом молчании — мне всегда запрещали говорить за едой. Хотя это почти единственное время, которое мы проводили втроём. А может быть, именно поэтому? Но после мы переходим к почти-принятию. Я рассказываю, что случилось, где они и почему тут я. Неловкость ситуации нарастает до почти невыносимого предела. Осознать ситуацию: «Мы давно умерли, а это наш взрослый сын», — довольно сложно. Но они очень умные люди. И они знают, что так бывает. Они полжизни изучают нелинейные топологии, осталось только принять, что это случилось с ними, что у Мироздания есть своё представление об иронии и своеобразное чувство справедливости.

«Ну, хшайта…» — говорит с досадой отец.

«Не надо, дорогой, он хотел как лучше».

«Тупой дикарь. И почему Хозяевами всегда становятся такие, как он?»

«Мы это обсуждали, помнишь? Эмоциональное сознание».

«Да, Мироздание не любит умников».

Меня выносят за скобки, делая вид, что меня тут нет. Значит, приняли, что я их сын. С посторонним человеком это было бы невежливо, а со мной они вели себя так всегда. «Наш мальчик опять получил тройку по математике. Это позор какой-то! Как можно не понимать математику в третьем классе? А что будет в десятом?» — «Он просто плохо старается. Придётся лишить его вечернего мультфильма на неделю».

Обсуждаемый мальчик при этом стоит рядом.

Чёрт, я ведь всё это забыл, а оно, оказывается, где-то во мне сидело годами. И теперь я чувствую себя так, как будто мне снова десять. И мне это совсем не нравится. Но я ничего не могу поделать, потому что это их место. Или потому, что детство остаётся с нами навсегда.

И после обеда, который снова пройдёт в демонстративном молчании, они начинают любимое — разбор моих ошибок. Поучительное и познавательное объяснение, почему я всегда не прав. И любой мой успех недостаточно хорош, потому что я могу лучше. Мог лучше.

«Да, ты действительно просрал весь свой потенциал! Всё, что мы в тебя вложили…»

«Дорогой!»

«Прости, дорогая. Я просто расстроен. Извини за грубое слово, сын. Но — журналистика? Серьёзно? Ты пошёл на журфак? Этот рассадник недоучек? Журналистика — ремесло. Не будем даже касаться её бессмысленности как занятия, но это вообще не образование! Журфаки — недоразумение, как факультет таксистов, например. Таксисту, как и журналисту, нужен некий базовый набор навыков и знаний, но чему там учить пять лет?»

«Эй, — говорю я, — ничего, что я вообще-то вырос в детдоме?»

«Я думал, что к десяти годам мы в достаточной степени сформировали тебя как сильную и разумную личность. Вижу, я ошибался…»

«Дорогой, ты, конечно, прав, но…»

«Алё, — говорю, — родители! Чего вы там формировали, когда я видел вас неделю раз в два месяца в среднем? Да я рос, как лопух в овраге!»

«У тебя была лучшая школа с проживанием, дополнительные учителя, тщательно подобранная библиотека…»

«Унылый набор морализаторского чтива! Я тырил у ребят фантастику и читал её ночами в сортире!»

«Воспитание есть ограничение! Странно, что ты до сих пор этого не понял!»

«Ты не путаешь его с наказанием?»

«Личность формируется только внешним давлением. Чем сильнее давление и чем жёстче форма, тем более сильным и цельным будет человек».

«Цельным куском психопата он будет! Я тому живой пример!»

«Да, следует признать, что ты — наша педагогическая неудача».

«Отличное, блин, определение для сына! Может быть, следовало меня утилизовать как неудачный образец и начать заново? Почему вы так не поступили? Ах, да вы же умерли. Это, наверное, педагогическая победа…»

«С твоей стороны очень глупо перекладывать на нас ответственность за собственную никчёмность. У тебя были все возможности, и ты сознательно ими пренебрёг. Вечные тройки по математике! У тебя лучший репетитор! Ты просто лентяй! Человек-лентягус!»

В какой-то момент я понимаю, что диалог идёт в настоящем времени, а я смотрю на них снизу вверх.

«Ты сопротивляешься из чистого упрямства! Любая твоя реплика начинается с „нет“ или „но“!»

«Нет, пап, я…»

«Вот! Вот об этом я и говорю!»

«Но, пап, я же…»

«Ты упрямый, как осёл! Не слышишь никого, кроме себя! Никогда не признаёшь своей неправоты!»

Я хочу сказать: «Ты в зеркало давно смотрел?» — но не могу, потому что мне снова десять лет, а в этом возрасте коммуникации с родителями анизотропны. По крайней мере, у меня. Были.

После ужина десятилетнего меня отправляют спать. В кабинет. На раскладушку. Одна радость — ко мне приходит кот. Он урчит, усыпляя.

Просыпаюсь утром взрослым, и всё начинается с начала. Этого ли я хотел, когда просил хшайту вернуть мне родителей?

***

— Нетта, ты не могла бы… Нетта?

Тишина.

— Ты опять дуешься на меня? Эй! Ну перестань. У меня важные новости про Марту.

Тишина.

— Да блин, ну, Нетта!

Тишина. О, женщины! Когда и чем я успел её обидеть?

Замерцал вызов проекции. Вот так, да?

— Нет… А, привет, Микульчик. Ты что-то забыл мне сказать? Сделал переучёт капсул и нашёл ещё пяток моих знакомых?

— Так это не ты?

— Не я! Клянусь! А что случилось?

— Две капсулы в твоём заведении переведены в режим суточной загрузки и активированы. Я подумал, это ты ушёл в вирт-загул на радостях, но решил проверить. К слову — ставить капсулы на максимальный срок опасно для психики.

— Да уж я в курсе.

— И ты не знаешь, кто это? У тебя что, к ним свободный доступ, как в сортир? Антон…

— Заткнись, Микульчик. Будь на связи, я проверю.

Я знал, кто там. Догадаться несложно — доступ, кроме меня, только у одного человека. У дочери. Чтобы она, если что, могла отключить меня.

— Микульчик, их можно вытащить? — спросил я, разглядывая незнакомую комбинацию огоньков на крышке.

— Только аварийным протоколом. Но я не советую. Очень травматично для психики.

— Более травматично, чем проторчать там сутки?

— Никакого сравнения.

— Тогда чёрт с ними, пусть гуляют.

— И кто это у тебя там?

— Не твоё дело. Я разберусь.

Микульчик обиженно отключился.

У моей дочери довольно необычное свидание. Но может быть, это и к лучшему. По крайней мере, что бы между ними там ни случилось, маленьких Эдуардиков она в подоле не принесёт. Не в этот раз.

— Нетта! Да Нетта же! Где ты, когда так нужна?

Тишина. Игнор. Одиночество. Хреновый денёк. И ночь не обещает быть безмятежной. А не пойти ли мне поспать? Я уже не так молод, чтобы скакать сутками.

Вернулся в комнату, немного поразмышлял на тему, является ли внеплановый отход ко сну конвенциональным поводом для внепланового приёма алкоголя. Пришёл к выводу, что является, но полуповодом. То есть, граммов сто, не больше. Ну ладно, сто пятьдесят.

И немедленно выпил.

***

Разбудил меня Миха — пришло время смотреть Дораму.

— Я хочу себе такую сестренку! — сказал он, глядя как девочка отважно преодолевает препятствия между собой и конфетами.

Табуретка, стол, табуретка на стол… Упорная и целеустремлённая девица в полосатых гольфах.

— У тебя есть сестра, — напомнил я.

— Она взрослая!

— Эта девочка тоже однажды вырастет.

— Это ещё когда будет!

Я подумал, что дети вырастают куда быстрее, чем кажется.

— Пап, у неё же нет родителей. Ты можешь её, как это… усыновить?

— Удочерить, Мих, девочек удочеряют. Знаешь, чтобы дружить с девочкой, она не обязательно должна быть твоей сестрой.

Миха задумался, осмысляя новую концепцию. В «Макаре» все дети старше него минимум на пять лет, это пропасть в таком возрасте. Я смотрел, как девочка, опасно балансируя на табуретке, набивает карманы конфетами. Если она их слопает, у неё что-нибудь слипнется.

— А давай ты её возьмёшь? К нам, в «Макара»?

— Я бы забрал, но она же в Дораме.

— А Дорама где?

— Я не знаю точно, Мих, — признался я.

— Но ведь Джиу пришла к нам! А ещё я видел там твою подружку, значит, это не далеко!

— У меня есть подружка?

— Нетта же! Она сегодня там была. Ой, она просила тебе передать! Я совсем забыл!

— Ты смотрел Дораму без меня?

— Чуть-чуть, — признался Миха. — Тебя нигде не было, а я хотел посмотреть, как там Ксюша.

— Ну, Мих! Мы же договаривались!

— Но я же совсем капельку!

— Миха!

— Ладно, ладно, пап. Я больше не буду. Разве что иногда… — и со смехом увернулся от подзатыльника.

— Так что Нетта?

— Открыла Ксюше дверь. Она никак не могла, а Нетта влезла в окно и открыла изнутри. А ещё сказала, что пойдёт за Настей. Просила тебе передать, чтобы ты нашёл её на берегу срочно. Но сначала ты спал, а потом я забыл. Ничего не случилось?

— Не знаю пока. Пойду, пожалуй, проверю.

— Так мы возьмём Ксюшу?

— Если она попросит — обязательно.

— Спасибо, пап, ты самый лучший!

***

— Клюся, можно к тебе?

— Я не одета!

— Значит, нельзя?

— Значит, можно! Но хотя бы сделай вид, что не пялишься.

Клюся в трусах и майке на лямках. По бёдрам вьется кельтский орнамент наноскина, по плечам — абстрактный узор. Может быть, даже цветной. Мой выборочный дальтонизм окрасил только светящуюся оранжевую каплю люминесцентной серьги.

— Ты все равно пялишься.

— Разве наноскин не для этого?

— Защитный камуфляж. Все видят его и не видят меня. А ты смотришь на мои ляжки! Это неприлично, похотливый старик!

— Тьфу на тебя. Я по делу.

— Да уж кто бы сомневался. Перед ним роскошная молодая женщина фланирует в неглиже, а он, игнорируя её красу…

— Так пялюсь или игнорирую?

— Пялишься на ляжки, игнорируя меня.

— Клюся!

— И клюськаешь. Ладно, что тебе надо, кроме как облапать меня взглядом?

— Мне кажется, Настя в беде.

***

— Давай я уточню ещё раз — твоя галлюцинация явилась к твоему сыну в Дораме и сказала…

— Нетта — не галлюцинация. Ты её видела, Настя её видела, Миха её видел…

— Не обижайся, но ты фиктор. То есть, метаэксгибиционист — галлюцинируешь на публику. Иногда мне кажется, что я тоже «Эротическая фантазия Аспида номер два».

— Номер два?

— Номер один, разумеется, Нетта. Куда мне до неё… Так что ты от меня хочешь?

— Подежурь у капсулы. Подай сигнал на выход, если я не выйду сам.

— Говно вопрос. И да, я ничуточки за тебя не волнуюсь, не думай.

Однако наноскин на её руках (штаны она всё же надела) помрачнел и ушёл в готику.

***

На берегу Нетты нет. Следы босых ног на песке ведут в пещеру, где раньше был гроб Фигли, нашей самоназначенной покойницы.

Сейчас гроба нет, да и пещеры, в общем, тоже. Белая деревянная дверь с пластмассовой единичкой, прибитой бронзовыми обойными гвоздиками к полотну. Я нажал кнопку, противно зазуммерил электромеханический звонок, шаги, замок щёлкнул.

— Заходи, пап.

Настя посторонилась, пропуская меня в небольшую тёмную прихожую.

— Можешь не разуваться, Нетта всё равно песка натащила…

Нетта сидит в продавленном старом кресле, поджав под себя босые загорелые ноги. Рядом на тумбочке голубой пластмассовый телефон с диском. Провод по-прежнему короткий. Её янтарные глаза смотрят на ту, что стоит у окна. Окна на скучную улицу почти забытого мной города.

— Здравствуй, Антон.

— Привет, Анюта. Не думал, что увидимся.

— Мы всё ещё кружим в ночи, и нас всё так же пожирает пламя. Но у нас с тобой прекрасная дочь.

— Самая лучшая. Хорошо, что ты её увидела. А это… — я показал на Нетту.

— Мы уже познакомились. И нет, я не ревную тебя к твоему одиночеству.

Нетта очень серьёзно и благодарно ей кивнула.

— Ты всё понимаешь, — сказала она, вставая. — Я сделаю чай.

— Сахар в шкафчике над столом, чай в жестяной банке со слонами, левую конфорку не зажигай, она сломана, ставь чайник на правую, — напутствовала её Анюта, и Нетта пошлепала босыми ногами в темноту коридора.

— А где Эдуард? — спросил я Настю.

— На кухне, болтает с Рыбаком. Присоединишься? — ответила вместо неё мать.

— Не знаю. А надо?

— Как хочешь.

— Как ты тут… — я хотел сказать «живёшь», но осёкся. Анюта, поняв моё затруднение, засмеялась. Тем самым хрустально-колокольчиковым смехом, от которого у меня всегда обмирало внутри.

— Живу, Антон. Оказалось, что смерти, и правда, нет, но от этого ничуть не легче.

Она отошла от окна, присела на тахту, и я смог разглядеть её. Выглядит ровесницей дочери — да они и есть ровесницы. Настя присела рядом, прислонилась к ней плечом. Похожи. Но не слишком. Анюта, пожалуй, красивее, подпортил я дочери генотип своим рылом.

— Надеюсь, Эдуард привёл тебя сюда не для того, чтобы просить руки и сердца у матери?

— Папа! Мы просто друзья!

Мы с Анютой рассмеялись синхронно, Настя было надулась, но потом засмеялась тоже. На целую секунду мне стало невообразимо хорошо, и за эту секунду я готов простить Эдуарду многое. Но не всё.

— Нет, Антон, — сказала Анюта, посерьёзнев, — он пришёл к Рыбаку. Настя только открыла ему дверь. Ведь это и её дверь, помнишь?

Я помнил.

***

Взгляд снизу пронзительно-синих, с тёмным ободком глаз, и вопрос, поставивший меня в тупик.

— Папа? Это ты?

Оказалось — я. И глаза у нашей дочери всё такие же синие.

— Зачем ему Рыбак?

— Спроси сам, если интересно, — отмахнулась Анюта.

— И как теперь у нас всё будет?

— У нас? — улыбнулась она. — У нас не будет ничего. Не вздумай вцепиться в меня снова! Дочь, вон, люби. Она прекрасная.

— Они хотели её забрать! — наябедничал я, кивая в сторону кухни.

— Это не Рыбак, а те, кто хотел сделать из неё новую нейку.

— Да что такое «нейка»?

— «Заложное дитя». Якорь Хозяина Места. Тот, кто держит его в этом мире.

— Я опять ничего не понял…

— Помнишь легенду про князя-рыбака? Так вот, на самом деле ему отрубила пальцы не жена, а дочь. Её обманули, ей манипулировали, её убедили, что так будет лучше для всех. Ей было шестнадцать, она очень любила отца, искренне считала, что отказ от битвы спасёт и его, и город. Город пал, все были убиты, искалеченный отец не смог её защитить, она погибла, упав с обрушившейся башни на обломки частокола. Горечь предательства, отчаяние и одиночество замкнули судьбу в кольцо. Князь стал Рыбаком, дочь — его нейкой. С тех пор его дочь рождается, живёт и умирает в Стрежеве, он любит её и страдает. Сила этого страдания делает город тем, что он есть.

— Это ведь ты, да? — осенило меня.

— Я этого не знала. Я никогда не знаю. Но он хотел увидеть внучку.

***

— Ну, здравствуй, зятёк!

Рыбак держит чашку с чаем тремя оставшимися на правой руке пальцами и выглядит очень обычно. Мужчина под шестьдесят, седой, с обветренным загорелым лицом, в потёртых грязноватых джинсах. На закатанном рукаве фланелевой клетчатой рубашки присохла чешуя. На ногах носки, левый продран на пальце. Заметив мой взгляд, Рыбак хмыкнул и убрал ноги под стол.

— Плесни своему творцу чайку, милое дитя, что за разговор без чая?

— Я селф-мейд-вуман! — фыркнула недовольно Нетта, но подала мне старую чашку с цветочным орнаментом.

Чай чёрный, без сахара, крепкий, горький, с ароматом детства. Такой пил отец. Я тогда предпочитал сладкий с молоком, но некоторые вещи надо любить именно за горечь.

— Спасибо за внучку, зятёк. Этого знаешь? — ткнул пальцем в Эдуарда.

Тот сидит на табуреточке чуть в стороне, грызёт печенье, его кружка стоит на подоконнике. Вид имеет смиренный, но, кажется, недовольный.

— Знакомы.

— Не нравится он тебе?

— Да не особо.

— Отцам никогда ухажёры не нравятся. Я от тебя тоже не в восторге. Не решай в сердцах.

— Ладно, — не стал спорить я. Послать женишка на хрен я и потом смогу.

— Ты это оставь, — повернулся он к Эдуарду. — Не выйдет из тебя Хозяина.

— Да почему?

— Твой мир на стене нарисован. Страдания там потешные, а боль значком обозначена. Картиночкой с грустным котиком, — рыбак ткнул мизинцем в эдуардов наноскин на руке.

Котик был невесёлый.

— А я хочу, чтобы не было страданий! Кто придумал, что надо непременно страдать? Вы плодите тоску, а я хочу дарить радость! Кто сказал, что побеждать смерть надо непременно болью?

— «Кто сказал…», «кто придумал»… Мир так устроен, малец. Сила обретается через боль. Жизнь — через страдания. У любой бабы рожавшей спроси.

— Сейчас им эпидуралку делают, — буркнул Эдуард.

— Да у вас вся жизнь под наркозом, — отмахнулся Рыбак. — То-то вы просрали всё.

— Вы, можно подумать, не просрали! Пришло время Кобольда!

— Молодой ишшо, — вздохнул Рыбак, обращаясь ко мне. — Думает, что времена бывают разные. Эй, нежить, взбодри там ещё чайку! Больно он у тебя хорош выходит!

Нетта зачиркала у плиты спичками.

— А знаешь, — Рыбак ткнул мне под нос кисть без двух пальцев, — они болят. И эта боль никогда не проходит.

***

У капсулы меня встретила нервная злая Клюся.

— Наконец-то вылез! Эй, ты весь тут, или мозги там оставил?

Я всё ещё переживал прощание с Анютой и был задумчив. Когда-то я её очень любил, а сейчас? Наверное, осталась только боль. Боль всегда остаётся. Прав Рыбак — мир держится на боли, это единственная постоянная среди множества переменных.

— Спасибо, Клюсь.

— Спасибом не отделаешься! Лайса меня уже пристрелить обещала, если я тебя не вытащу!

— О, мадам полицейская тут? Значит, и нам пора собираться.

— А эти двое? — Клюся показала на капсулы.

— Пусть. Там есть кому за ними присмотреть.

В конце концов, Настя встретилась с матерью, им найдётся, что обсудить. Например, какой я плохой отец.

***

— Какое же вы унылое говно!

— Эдуардик? Ты же должен в капсуле в трубочку писать и моей дочери глазки строить?

— Мы в капсулах, пап. — Настя шагнула в круг света и провела рукой сквозь стол. — Я попросила дедушку.

— Моё почтение Рыбаку, — кивнула Сумерла. — Но это всё ещё место Балия.

— Место — Балия. Время — Кобольда, — сказал Эдуард твёрдо.

— Говори, численник.

— Вы создали ад с кипящим говном. Теперь рядитесь, кому сидеть в котле, а кому дрова подбрасывать. Ах, как круто — вариться за всех в котле с говном! Но кочегары-то тоже не сильно счастливы. Мы знаем другой путь! Боль — не единственный триггер.

— Кто это «вы»? — мрачно поинтересовалась Лайса.

— Мы — Дорама! Мы создали новый мир! И не дадим людям всё испортить!

— Рюди вам рисние, да, Эдиська? — сказала, отстранив дочь, азиатка. — Без них проссе, ведь так? Засем вам эти старые нехоросые рюди, давайте заменим их на новых, хоросых, из Дорамы?

— Сэкиль, — сморщился тот. — Вы-то откуда взялись?

— А где я, по-твоему, быра?

— И вы получили, что хотели?

— Да. Теперь мы знаем.

— Уважаемая Сэкиль, при всём нашем почтении — Вы опоздали. Кобольд не нужен. Его время уходит, его фикторы перепрошиты Дорамой, его вирпы рассеялись…

— Не все, — сказала Нетта.

Моя янтарноглазая красавица встала рядом с Клюсей. Они стоят между мной и Сумерлой, как будто решив защитить. Но если меня надо защищать, то я не стою защиты. Такой вот парадокс. Поэтому я шагнул вперёд и даже не удивился, что Нетту пришлось сдвинуть плечом. В глубине души я знал, что однажды так будет. Мир задолжал мне её.

— Кто-нибудь объяснит уже наконец, что происходит? — спросил я. — Простыми словами? Без коробок с котиками?

— Я хочу стать Хозяином места, — заявил Эдуард.

— А я буду его нейкой, как мама. Мы всё изменим.

— Настя, а почему я узнаю это вот так? Можно же было обсудить…

— Обсудить? — дочь печально хмыкнула. — Извини, пап, но ты не из тех, кто принимает чужое мнение. Ты типичный нарцисс, как все нелюбимые дети. Комплекс мессианства, помноженный на саморазрушение. Тебе проще умереть, чем допустить, что не прав. Разве не это ты только что собирался сделать?

— Ну, блин…

Это я-то нарцисс? Да я себя ненавижу! Но моя дочь, увы, тоже не из тех, кто принимает во внимание чужое мнение. Особенно моё.

— Ты мне дорог, я так не хочу. Эдуард предлагает выход, я считаю его правильным.

— Ладно, допустим. А что, можно просто так захотеть — и стать Хозяином?

— Можно! — сказал Эдуард.

— Нельзя! — сказала Сумерла.

— Всё срозно, — сказала Сэкиль.

— Надо, — сказала Настя.

В этот момент я понял тех, кто говорит, что она «вылитый отец». Внешне, к счастью, ничего общего. Но то, как она наклонила голову, как посмотрела, как это произнесла… Словно в зеркало глянул. Ох, дочь моя… Какие стишки сочинят про тебя мои внуки?

— Эдуард прав, нельзя делать вид, что всё нормально. Игнорирование ведёт к психозу. Массовое игнорирование — к массовому психозу. Прости, пап, ты просил без коробок, но я всё же помяну проклятого Шрёдингера ещё раз. Если коробку продержать закрытой достаточно долго, то мы будем знать, что кот умер, даже не открывая. Потому что коты не вечны.

— Как меня достали эти парадоксы, — сказал я с досадой. — Скажите уже что-нибудь прямо.

— Может, вы скажете, Сэкиль? — предложил Эдуард. — Это же ваш Кобольд.

— Коборьд хотер сдерать хоросо.

— Так скажите же вслух, что он сделал для этого «хоросо»! И что получилось, тоже скажите! Нет? Не хотите? Интересно, почему?

Сэкиль не ответила.

— Тогда я скажу. Потрясу коробку, может, кто-то мяукнет? Нет возражений?

Все промолчали, и он продолжил:

— Итак, наш многоуважаемый Кобольд, будучи, как вы это называли, «сильным этическим ИИ», при помощи нашей гениальной Сону Сэкиль, а также ряда других весьма неглупых людей, решил проблему «контроля контролёров». Исключил человеческий фактор, не дающий социуму принимать этичные решения. Создал замещающую глобальную этикосистему.

— Это быро хоросым вариантом.

— Ещё бы! Мир катился в жопу, разгоралась большая война, прокатывались волны пандемий, общество погрузилось в стресс и психоз, государства увязли в гиперконтроле, впав в управленческий паралич из-за перегруза входного контура Большими Данными. Я верно излагаю?

— Пока да, — лаконично ответила Сэкиль.

— Заместить этот бардак системой киберогенной этики действительно казалось хорошим выходом. Возможно, единственным. Люди возлюбили этический ИИ в лице его вирпов, а через них и самоё себя. Впервые Человечество получило счастья всем даром, и никто не ушёл обиженным. И увидел Кобольд, что это хорошо! Пришло Время Кобольда.

Сэкиль кивнула, соглашаясь.

— Так что же пошло не так?

— Пробрема Набрюдатеря. ИИ несубъектен.

— Именно! Кобольд может сколько угодно ходить вокруг коробки, но не может её открыть. У него лапки. Для этого нужны люди. Но именно люди создают проблемы, которые должен был решать Кобальт! Круг замкнулся. Тогда Кобольд решил выделить из себя Наблюдателей, которые будут открывать для него коробки. Но вирпы оказались в этой дихотомии скорее котами, чем Шрёдингерами. Решением стали тульпы. Автономные сгустки концентрированного одиночества идеально подходили на роль манипулятора для разрушения квантовых суперпозиций. Да, уважаемая нейка?

— Я не понимаю многих твоих слов, численник. Но не́твари испокон веков порождались и поглощались Хозяевами.

— Они носитери автономий Пенроуза, — подтвердила Сэкиль. — Квантовые нейроны, синхронизированные кубиты. Анарог бозе-эйнстейновского конденсата, создаюссего квантовые эффекты на макроуровне.

— А я их, значит, растил вам на корм.

Удивительный я мудак всё-таки. Космологического просто масштаба.

— Антон Спиридонович, вас, уж простите за откровенность, использовали. Кобольд привёл вас в Жижецк, разыграл против Балия и, победив, получил доступ к уникальному ресурсу, — снисходительно пояснил Эдичка.

— Они поят детишек мёртвой водой, Аспид, — сказала Сумерла. — Таков договор.

— То есть, — уточнил я, — мои выпускники с самого начала никуда не уезжали и ни на какую работу в Кобальт Системс не устаивались? И не было никакой эпидемии аутической комы у вирт-операторов? Из них сделали новую высокотехнологичную версию покляпых? Покляпых два-ноль?

— Да, Антон-сама, — кивнула азиатка.

— И кого я за это должен убить?

— Меня. Себя. Всех. Для них не быро другой судьбы, поймите. Вы не погубири их, а спасри. Их всё равно здало небытие.

— В этом всё ваше «время Кобольда»! — зло сказал Эдуард. — Котлы с кипящим говном. У вас без кипящего говна ничего не работает.

— Нигде не работает, Эдуард, — вздохнула азиатка, — нигде. Вы возмуссяетесь, но и васа Дорама на паровом ходу. Дераете вид, сто прохое говно — насе, а хоросий пар — вас. Но есри не будет котров, то не будет и пара!

— Мы хотим это изменить, Сэкиль. То, что вы принесли с той стороны…

— Это дорого нам стоило, — сказала, выступив из темноты, чернокожая девочка. — Мы-то нырнули в кипящее говно, про которое вы так любите рассуждать. И вынырнули не все. А вы что сделали? Да нихрена. Так что не примазывайтесь.

— Теперь мы знаем, как создавать макротопорогии без связанных кубитов, — добавила азиатка. — Нам теперь не нузны фикторы. Но вы нам нузны ессё меньсе!

***

Настя немного демонстративно не включает Нетту в понятие «семья». Марту, с которой мы развелись и живём врозь, включает. Ходит в гости, гуляет с ней и Михой, общается, обсуждает меня, у них постоянно общие активности. С Неттой — ровно, благожелательно, отстранённо. Может быть, потому что Марту я не люблю.

Наш наконец-то состоявшийся развод не отнял, как это бывает, а вернул Михе семью. Теперь у него есть мать, с которой он живёт в городе, и есть «Макар», в который он бежит играть и общаться. Со мной и с Ксюшей. Она хорошая девочка и его ровесница, хотя выглядит старше. Девочки быстрее растут. Нетту он принял как данность, наверное, потому что она была рядом всю его жизнь. Её больше нельзя пробежать насквозь, зато у неё можно сидеть на коленях.

— Нетта, как мы теперь? — спросил я тогда, держа за руки и боясь отпустить.

— Теперь я могу сказать, что люблю тебя. А ты можешь решить, что тебе с этим делать. Я не исчезну, если ты от меня откажешься. Я исполнила «мечту Пиноккио» — я настоящая девочка. Больше попла́чу — меньше пописаю.

— Не могу обещать, что тебе никогда не придётся плакать, я токсичный мудак. Но точно не по этому поводу.

С тех пор мы вместе. Все это как-то приняли, кто легко, кто не очень. Клюся, например, долго молчала и избегала меня. Но однажды пришла.

***

— Скажи мне, Аспид, — спросила девушка, — только честно. Ты, правда, теперь Ископаемое Древнее Говно, типа Балия? Дошутилась я, дразня тебя старикашкой?

— Не знаю, Клюсь. Я не стал старше, не стал умнее, определённо не стал более приятным человеком. Я даже пить меньше не стал. Просто разменял немного себя на немного боли.

— Немного?

— Ладно, довольно много, — признался я.

Теперь я снова вижу сны. Но не рад этому. Там ко мне серыми вспышками флешбэков возвращается память Кэпа. Того, что застрелился в безумной замкнутой топологии пространства, созданного из моих подавленных воспоминаний и непережитых комплексов. Слепка с меня, который создательница «Кобальта», гениальная Сону Сэкиль, сняла капсулой и отправила искать мёртвых родителей, а он взял и утонул в своих проблемах. Да так глубоко, что утащил и тех, кто за ним пришёл. Я всё-таки сильный фиктор.

И да, это больно.

— Знаешь, в боли главное не интенсивность, а регулярность. Так что мне почти не стало хуже.

— Зато у тебя теперь есть Нетта, а у меня нет тебя.

— Я вот он, Клюсь.

— Не клюськай! Ты лишил меня удовольствия называть тебя паршивым старикашкой, обломщик! Потому что это стало похоже на правду!

— Извини, возраст берёт своё.

— Ладно. Я на вас зверски злилась.

— Я догадался.

— Знаешь, для меня это тоже была тоже коробка Шрёдингера.

— Что?

— Наши отношения. Которых не было. Коробка в которой кота отродясь не сидело, но, пока она закрыта, можно фантазировать, какого он цвета. Нетта её открыла.

— Клюся…

— Не клюськай! Дай сказать! Я знаю, что у нас ничего никогда не могло быть. Я и не хотела, чтобы у нас что-то было. Если бы я этого хотела, оно бы случилось, не такой уж ты стойкий, как притворяешься. Но это бы всё испортило, мне больше нравилось «а если вдруг». Нравилось дразнить, зная, что ты не поведёшься. Ты был пластырем на моих ранках. Пластырем, который я всё время дёргала, чтобы сделать себе больно, но при этом не отдирала, чтобы не пошла кровь. Даже не думала, каково при этом тебе. Та ещё сука, правда?

— Бедная девочка.

— Ой, Аспид, вот только не надо меня жалеть. Это мой выбор — ковырять свои болячки, не давая им зарасти. Я такая же унылая жопа, как ты. Мне нельзя быть счастливой, это буду не я. Это будет самодовольное говно в форме Клюси. Бр-р-р, даже представить противно. В общем, я чего сказать-то хотела? Первое — я люблю тебя, гнусный развратный старик, который свински проигнорировал все мои сексуальные провокации. Не как мужчину, не как отца, не как там ещё себе Настя насочиняла на почве психологических курсов. Я тебя люблю как Аспида, говнюка такого.

— И это меня считают сумасшедшим?

— Правильно считают, кстати. Но я безумнее. Я девочка, мне можно. Да, чуть не забыла — второе. Я вас простила. Тебя и Нетту. Я больше не злюсь. Ну, почти.

— Как тебе удалось?

— Просто поняла, что Нетта — это тоже ты. Если я люблю тебя, то автоматически люблю и её. Тем более, что она, в отличие от тебя, добрая, умная и красивая. Может, мне начать теперь её домогаться?

— Клюся!

— И не клюськай! Только ты мог настолько себя ненавидеть, чтобы выдавить всё хорошее в отдельного человека и в него же влюбиться. Настя не догоняет — ты не просто нарцисс, ты супермеганарцисс с положительной обратной связью!

***

— Оте-е-ец! Ты опять завис? — выдернула меня из воспоминаний дочь.

— Внимателен!

— Чёрта с два! Я назвала сумму. Теперь ты должен выбрать, что все эти люди, которые незаслуженно хорошо к тебе относятся, подарят тебе на юбилей. Я набросала список, того, что укладывается в бюджет, но если у тебя есть какие-то оригинальные идеи, то…

— Дай список.

— Вот, на обороте.

Я взял карандаш, зажмурился и, перевернув лист, ткнул наугад, сделав дырку.

— Вот так, да? Серьёзно? Па-а-ап!

— И не вздумай говорить мне, что это.

— Я лучше скажу тебе, что ты редкостный душнила.

— Ты это говоришь мне с пятнадцати лет.

— Правда? Я так рано поумнела?

— А был бы нормальный отец, так и жила б дура дурой.

— Да, тут ты прав. Я тебя люблю.

— И я тебя.

***

— У вас с Анютой прекрасная дочь, — сказала Нетта, когда Настя вышла, раздражённо помахивая дырявым списком.

— Не обижайся, она пока не решила, как к тебе относиться. Ты не вписываешься в диагноз. Если бы я, разведясь с Мартой, женился на Клюсе — была бы типичная придурь стареющего мудака. Неприятно, но объяснимо. Ты — нечто совсем другое. Со временем она придумает, как это описать в привычных терминах, повесит на тебя ярлык и успокоится. А сейчас ей не до нас, у неё внезапно снова есть мама.

— И Эдуард.

— И Эдуард.

***

Когда-нибудь я смогу с этим смириться. Наверное. Во всяком случае, он её, похоже, действительно любит. Хотя планы на превращение мира в Большую Дораму утонули в болотной воде, мой заместитель так и остался в «Макаре». Его испытательный срок всё ещё действует, я не могу его уволить, и уже не уверен, хочу ли. С тех пор, как в Жижецк вернулся вечный дождь, я никому не дам добраться до детей, а сам по себе Эдуард не так уж и плох. Позитивный и лёгкий в общении, яркий оптимист, генератор весёлых активностей, неистощимый придумщик общих занятий и игр для воспитанников. В общем, полная противоположность мне. Наверное, за это Настя его и выбрала.

Утешаю себя тем, что если у них дойдёт до потомства, то внуки будут хотя бы красивые. Не знаю, на какой стадии их отношения и знать не хочу. Руки её он пока не просил, а с сердцем сами разберутся, не маленькие.

Частично план Эдуарда исполнился. В нашей жизни теперь есть немножко Дорамы, зато больше нет «ушибков» — первых «блинов комом» программы «замещения плохих людей хорошими персонажами». Хорошие персонажи плохо перенесли плохую реальность. Потом прицел поправили, но и персонажи оказались уже не так хороши. Люди как люди. Без Дорамы ушибков перестал раздирать экзистенциальный кризис, теперь они обычные травмированные подростки, в «Макаре» таких каждый первый. Зато персонажи Дорамы, к досаде Лайсы, ходят по улицам, и не спрашивайте меня, что они такое. Какая разница? Проблем от них не больше, чем от любых других граждан, а от перенаселения Жижецк отродясь не страдал. Поменяло это хоть что-нибудь? Да нихрена. Но Эдуард этого ни за что не признает.

Меня он бесит. Дочери нравится. Возможно, это не просто совпадение.

***

— Нетта, мне кажется, или уже пора выпить?

— Болит?

— Как всегда.

Я по-прежнему пью один. Нетте не нравится алкоголь, она ещё не настолько привыкла быть реальной, чтобы стоически переживать последствия злоупотребления оным. Моё пьянство её тревожит, но она знала, с кем имеет дело. Тревожит ли оно меня? Не знаю. Я всё меньше понимаю что-то про себя. Кто я: Антон Эшерский, директор интерната, разведённый отец двоих детей? Или инфернальное хтоническое чувырло — Злой Аспид, Хозяин Места, ктулху болотное? Может быть, со временем пойму. И когда это случится, главной моей проблемой точно будет не алкоголь.

— Только не больше, ладно?

— Эй, я даже первую не выпил!

— Прости. Я знаю, что тебе больно. Настя не права, мы не «Красавица и Чудовище», мы — «Антирусалочка»! Человеком стала я, а больно — тебе!

— Оно того стоит, определённо. И льда в стакан клади поменьше, в прошлый раз навалила айсберг, как Титанику.

Теперь у меня есть Нетта, и я вижу мир в цвете. От этого он стал менее стильным и нуарным, да и ладно. А за окном идёт дождь. Противный и мокрый, но за ним нас не видно.

А ещё я под него хорошо засыпаю.

***

— Итак, поприветствуем нашего юбиляра!

Я встал и раскланялся.

— В этот торжественный день…

Я встал и раскланялся.

— Уважаемый Антон Спиридонович! От лица коллектива…

Я, разумеется, встал и раскланялся.

Дети успели на мне повисеть по очереди с утра. Это было искренне, а потому приятно. Даже чёрное (как всем известно) сердце Злого Аспида было тронуто. А праздник надо просто пережить. Налог социальности.

Скоро все выскажутся, вручат подарки, можно будет произнести ответную речь, перестать мусолить бокал с шампанским, вернуться комнату, снять костюм и наконец-то надраться.

— Антон Спиридонович Эшерский!

О, Лайса.

Я встал и раскланялся.

— Я польщена возможностью представить здесь единогласную позицию городской администрации…

Ну да, она единственная из них может переносить меня в достаточной степени, чтобы сдержаться и не плюнуть в бокал.

— …За многочисленные заслуги в работе с молодёжью, большой вклад в общественную и культурную жизнь города…

Это точно про меня?

— …Присвоить звание почётного гражданина и вручить…

Лайса почти строевым шагом обошла стол и протянула мне коробку. Она оказалась неожиданно тяжёлой.

— Да раскрывай уже, люди ждут! — прошипела она.

В коробке большой никелированный пистолет, пачка патронов и разрешение на хранение наградного оружия.

Лайса заключила меня в официальные объятия от лица города, для чего мне пришлось сильно наклониться, и шепнула на ухо:

— Ты ведь уже однажды застрелился, да?

Вот змея. Можно подумать, это я виноват, что Иван её бросил.

— Алаверды к заслуженной награде! — провозгласил доктор Микульчик.

Он, как всегда, успел накидаться, и, как всегда, это не было по нему заметно.

— Учитывая предысторию, а также то, что Антон теперь официальный владелец оружия, я решил, что медицина должна сказать своё веское слово. Вот, дорогой Антон, это тебе!

Он протянул мне большой, размера А4, тонкий конверт. Внутри оказалась красиво, в золочёной виньетке отпечатанная медицинская справка. С печатями больницы и личным врачебным штампом Микульчика. Гласит буквально следующее:

«Предъявитель сего психически нормален, даже если производит обратное впечатление».

Ниже, от руки приписано: «Это просто мир сошёл с ума».

— Рекомендую повесить на стену и перечитывать каждый день, — сказал Микульчик, пожав мне руку. — Может быть, однажды поверишь.

— А теперь мы! — вскочила дочь. — Коллективный подарок от коллектива… Ой, ну то есть общий от нас всех!

Я встал и раскланялся.

— Итак, мой отец, которого вы все знаете, и некоторые даже с лучшей стороны…

За столом весело засмеялись. Кажется, кто-то из детишек пил не только сок?

— Тихо! Не мешайте! Итак, наш горячо любимый директор Аспид, которому внезапно стукнуло примерно миллион лет, как я его ни пытала, так и не решился выбрать себе подарок. Да тихо вы! Хватит ржать!

Ей пришлось подождать, пока все уймутся.

— Поэтому мы решили отказаться от всяких дурацких списков и подарить ему то, в чём он действительно нуждается. Даже если не знает об этом!

Под дружный смех детей Клюся и Настя вынесли из подсобки коробку. Не большую и не маленькую. Туда влез бы, например, крупный арбуз. По тому, как они её несут, невозможно понять, сколько она весит, поэтому, когда её водрузили передо мной на стол, я даже предположить не мог, что там.

— Ну же! Пап! Открывай! Это же просто коробка!

Я смотрел на неё и отчего-то тормозил.

— Давай, всякая коробка должна быть однажды открыта.

Я вздохнул и снял крышку.

— Эй, ты живой?

— Мяу!

Коллапс суперпозиции. Аплодисменты. Занавес.

Конец.