Метро в городе было совершенно пустым, несмотря на утренний час пик, и это бросалось в глаза. Кроме Бена, зажавшего между коленями небольшой чемодан, в вагоне набралось всего четверо пассажиров. Неужели никто не собирался на работу?

Вероятно, это объяснялось чувством самосохранения. Всякий раз, когда на город обрушивалось нечто страшное и неожиданное, нервные ньюйоркцы избегали метро. Мало что может оказаться худшей ловушкой, чем вагон поезда под землей, лишенный воздуха.

Остальные пассажиры сидели тихо, далеко друг от друга и напряженно уставившись в экраны телефонов.

— Это просто маленькие коробочки, — сказал сидящий в углу мужчина. Бену показалось, что он чем-то обкурился. — Незачем сходить с ума!

Ближайший к нему человек отодвинулся.

Затем мужчина начал петь, размахивая руками, будто в бреду, дирижируя невидимым оркестром.

— Маленькие коробочки, маленькие коробочки, маленькие коробочки из тики-таки…

Только тогда, слушая хриплый голос незнакомца и жутковатую мелодию, Бен по-настоящему забеспокоился.

Внезапно встревожившись, он сошел на следующей станции «Центральный вокзал» и помчался вверх по ступенькам, радуясь, что снова оказался на улице, в привычной толпе. В огромном здании вокзала было гораздо больше народу, чем в метро: десятки людей садились на пригородные поезда. «Куда они все едут? — подумал Бен. — Неужели действительно верят, что за городом отыщется ответ на загадку ящиков с нитками?»

Возможно, они просто торопились к родным.

Бен замедлил шаг и остановился у входа на пустой перрон, пытаясь разобраться в нахлынувших мыслях. Примерно четверть из окружавших его пассажиров несли под мышкой коричневые коробки, и он догадался, что еще больше ящичков наверняка спрятано в рюкзаках и сумочках. Бен почувствовал удивительное облегчение, оттого что не был дома, когда пришла его коробка, не храпел беспечно в постели, отделенный от вторгшейся в его жизнь посылки лишь позорно тонкой стенкой. Он не был в то утро дома, и коробка, казалось, не так сильно на него повлияла.

В обычный день на станции можно было встретить толпы туристов, которые бродили кругами, слушая аудиогиды, и рассматривали знаменитый расписной потолок. Но сегодня никто не останавливался и не поднимал взгляд вверх.

Однажды в детстве мать Бена указала ему на росписи, на выцветшие золотые созвездия, по очереди рассказывая про каждый знак зодиака. Она ли объяснила ему, что звезды специально нарисованы задом наперед? Что на них нужно смотреть с точки зрения божественной, а не человеческой. Бен всегда считал, что это просто отговорка, красивая история, придуманная в оправдание чьей-то ошибки.

— Мера твоей жизни лежит внутри, — выкрикивал в микрофон заметно расстроенный мужчина. — Никто не знает, что это значит! Так откуда же знать об этом мне?

«Мера твоей жизни лежит внутри». Бен узнал достаточно от незнакомцев в аэропорту и из сообщений, прочитанных в метро, чтобы понимать: именно эти слова написаны на коробках. Загадке было всего несколько часов, но некоторые уже интерпретировали послание, утверждая, что нить внутри коробки предсказывала продолжительность вашей жизни.

«Но разве это в самом деле возможно?» — подумал Бен. Это означало бы, что мир перевернулся, как потолок над ним, и люди теперь видят жизнь с точки зрения Бога.

У Бена закружилась голова, и он прислонился к прохладной стене. Именно тогда он вспомнил о турбулентности в середине полета, которая заставила его проснуться: самолет тогда вздрогнул, и напиток на столике соседа чуть не расплескался. В тот момент что-то ненадолго всколыхнуло атмосферу планеты.

Позже Бен узнает, что коробки появились не одновременно на всем земном шаре, а в темное время суток, когда в том или ином месте наступала ночь. Но тогда, стоя на Центральном вокзале, когда подробности предыдущего вечера оставались туманными, Бен не мог не задаться вопросом: не ознаменовало ли это изменение в атмосфере момент появления коробок на земле?

Нина не хотела открывать коробку.

Она читала новости, как всегда. Просматривала «Твиттер» в поисках новых сообщений. И говорила себе, что просто работает, как обычно. Но она не просто искала сюжеты.

Она искала ответы.

В интернете строили теории, чтобы объяснить необъяснимое происхождение ниток: они варьировались от Божьего послания до тайного правительственного агентства и инопланетного вторжения. Некоторые из самых закоренелых скептиков обратились к духовным или сверхъестественным мотивам, стремясь оправдать появление этих крошечных коробочек — всего шесть дюймов шириной и три дюйма толщиной — на каждом пороге по всему миру. Даже те, кто был лишен жилья и устраивал свой ночлег на улицах, даже кочевники и путешествующие автостопом — все они проснулись в то утро, обнаружив ожидавшие их сундучки, возникшие там, где накануне вечером люди преклонили голову.

Но очень немногие поначалу согласились бы поверить в то, что нити и правда могут указывать на продолжительность жизни человека. Слишком страшно было представить себе существо, обладающее таким неестественным всеведением, и даже тем, кто исповедовал веру во всезнающего Бога, было трудно понять, почему Его поведение спустя тысячи лет вдруг так резко изменилось.

Но коробки продолжали приходить.

После того как первая волна посылок одарила всех людей двадцати двух лет и старше, каждый новый восход солнца приносил коробку и нить каждому, кому в этот день исполнялось двадцать два, знаменуя вступление во взрослую жизнь.

А потом, ближе к концу марта, начали распространяться новости. Они разносились всякий раз, когда предсказания нити сбывались, особенно когда получившие короткую нить неожиданно умирали. В ток-шоу рассказывали о скорбящих семьях совершенно здоровых молодых людей, которым не исполнилось и тридцати лет, получивших короткие нити и погибших в результате несчастных случаев; радиопередачи брали интервью у пациентов в больницах, которые потеряли всякую надежду на выздоровление, но потом получили длинные нити и внезапно обнаружили, что выбраны кандидатами на испытания новых лекарств и методов лечения.

И все же никто не нашел веских доказательств, что эти нити были чем-то большим, чем самые обычные нитки.

На следующее утро девять членов комитета собрались в Овальном кабинете, чтобы изложить свои мысли по поводу так называемой ситуации с коротконитными самому президенту.

По их мнению, раскрытие нитей должно было стать обязательным для государственных должностей высокого ранга. И рассматриваться так же, как проверка биографии или экзамен по физической подготовке. Если вы собираетесь занять важный пост во власти, необходимо доказать, что вы преданы делу физически и умственно в форме. Откровенно говоря, коротконитный, как они заявили, это лишние хлопоты. Никогда не знаешь, не сорвется ли он, как террорист и стрелки до него.

Агент Бреслин из ФБР была единственной женщиной в комнате, и большую часть встречи молчала, позволяя мужчинам размышлять вслух, пока она думала молча.

— Есть еще кое-что, чего мы пока не предусмотрели, — наконец вмешалась она. — Если мы сможем проверять нити каждого кандидата на должность участника боевых действий или в действующую армию и посылать в поле или в бой только тех, у кого нити длиннее, тогда мы сможем эффективно устранить любой риск смерти. Эти люди гарантированно выживут.

Агент Бреслин оглядела мужчин, которые кивали в знак согласия, и улыбнулась.

— Только вот выживание бывает разным, — напомнил пожилой сенатор. — Возможно, что нам придется отправлять наших мальчиков домой в коме или без рук и ног.

— Это лучше, чем в мешке для трупов, — возразила она.

— Ограничимся ли мы только военными и федеральными должностями? — спросил другой собеседник. — Полагаю, что полицейские департаменты и другие представители профессий с повышенным риском захотят последовать этому примеру.

Президент внимательно слушал, не произнося ни слова, но его рабочая группа, казалось, стремительно приближалась к консенсусу. Пришло время высказаться.

— Хорошо, — сказал президент, осторожно подняв руку. — Я согласен с тем, что вы говорите, но должны быть ограничения. Мы — Соединенные Штаты, а не Китай или Северная Корея. И мы легко не отделаемся, если потребуем, чтобы все открыли свои коробки и рассказали нам, что внутри. К тому же, если мы позволим этому распространиться на все отрасли, боюсь, что для коротконитных не останется рабочих мест.

— Что вы предлагаете, сэр?

— Компромисс, — сказал президент. — Мы требуем раскрытия нитей для военнослужащих, находящихся на действительной военной службе, полевых агентов ФБР и правительственных чиновников с наивысшими допусками. Но все остальное останется без изменений. По крайней мере, пока.

Через несколько дней Кэтрин вернулась к мужу в пригород Маклейн, где они приобрели относительно скромный дом с четырьмя спальнями после избрания Энтони в Конгресс.

— Я все еще не могу поверить, что тебя вызвал к себе сам президент, — задыхаясь, сказала Кэтрин. — Он, должно быть, думает, что ты победишь.

— Давай не будем забегать так далеко вперед, — ответил Энтони. — Нам предстоит пройти долгий путь. Президент просто признал правду, понял, что только я достаточно смел, чтобы публично сказать то, о чем многие думали молча.

В безопасности, в стенах гостиной, Энтони рассказал своей любопытной жене все, что мог, но без лишних подробностей.

— Будут некоторые изменения, — сообщил Энтони. — Но у таких, как мы, все будет в полном порядке.

— У нас все будет более чем хорошо, — усмехнулась Кэтрин.

И Энтони не мог с ней не согласиться.

Об изменениях было объявлено на телевизионной пресс-конференции в Белом доме в пятницу вечером в конце июня.

Мора и Нина ждали начала отложенной на два часа конференции, отвлекаясь на просмотр криминального сериала, известного тем, что его сценаристы выхватывали сюжетные линии из новостей. Сам сериал только что попал в заголовки газет, став первым проектом, который ввел нити в свою вымышленную вселенную, и Мора ошеломленно смотрела, как разворачивается эпизод, в котором полицейские выслеживают двух злобных коротконитных, совершающих преступление, что приводит к кульминационной перестрелке, в которой оба злоумышленника погибают. «Такие истории не принесут ничего хорошего коротконитным в реальном мире», — подумала она.

Нина, казалось, была тоже расстроена этой историей, ерзала на диване, прежде чем переключить канал, где президент Соединенных Штатов наконец появился на экране среди приглушенного кашля репортеров и нескольких вспышек видеокамер. Стоя на трибуне в окружении высокопоставленных военных и сотрудников ФБР, он объявил о своем самом масштабном на сегодня указе: Инициативе по обеспечению безопасности и прозрачности при назначении и найме на службу, или сокращенно Инициативе ОБПС. Аналогичный законопроект, вероятно, вскоре будет внесен в Конгресс, но нападение на Капитолий ясно показало, как утверждал президент, что необходимо принять немедленные меры.

— Они же понимают, что люди будут возмущены, — сказала Нина после окончания конференции. — Вот почему объявили об этом в пятницу вечером. Надеются, что в выходные дни будет меньше внимания со стороны СМИ и, возможно, все как-то успокоится. Как будто такое вообще может случиться.

Мора молчала, никак не реагируя на происходящее, а Нина озабоченно продолжала:

— Я слышала, что первичные дебаты изменили ход разговора в Конгрессе, но не могу поверить, что все зашло так далеко и так быстро.

Нина посмотрела на Мору.

— С тобой все в порядке? — мягко спросила она.

— В порядке? Сначала я должна смотреть эту клеветническую кампанию против коротконитных, маскирующуюся под телешоу, а теперь еще и это? Президент только что создал два класса граждан на основании нитей.

Нина явно не знала, что ответить.

— Я понимаю, что полицейский сериал не слишком хорош, но не думаю, что этот последний указ так уж плох, — ободряюще произнесла она.

Мора поднялась с дивана.

— Это все части одной проблемы! — воскликнула она.

— Ну, может быть, объявление кажется более резким, чем есть на самом деле, — предположила Нина.

— Мне только что объявили, что исключительно из-за моей нити я не могу быть ни солдатом, ни агентом ФБР, не могу заниматься всякими глупостями в АНБ. Как, черт возьми, они могут так поступать? — Мора начала расхаживать по комнате. — Как будто мы перемещаемся в прошлое. Что дальше? «Не спрашивай, не говори»[13] о своей нити?

— Честно говоря, я тоже не могу в это поверить, — сказала Нина. — Но технически это не значит, что ты не можешь служить в армии или ФБР, просто будут некоторые ограничения в том, что ты можешь делать на этих должностях.

— Нина, ты серьезно? Ты пытаешься их защитить?

— Нет. Конечно, нет, — быстро проговорила она. — Это ужасно.

— Все говорят, что то, что происходит в других странах, никогда не может произойти здесь. А теперь что?!

— Вероятно, это глупая реакция на теракты, — сказала Нина. — И они отменят указ, как только поймут, что ошиблись.

Но Мора вздохнула и покачала головой.

— Мне это видится иначе.

Небо уже начало темнеть, и на окраине кампуса Хави прошел мимо освещенного окна на первом этаже, где несколько десятков студентов собрались в общей комнате, чтобы посмотреть вечерние дебаты, которые только что подошли к концу. Хави остановился у открытого окна, когда на экране появился Уэс Джонсон, чтобы выступить с заключительным словом.

— Если бы я мог вернуться в март, возможно, я бы посоветовал всем не смотреть… — сказал Джонсон. — Но мы не можем вернуться. Мы должны принять, что эти нити — часть жизни. Но мы не должны мириться с тем, что происходит сейчас. Я слышу истории о том, как люди теряют работу, теряют медицинскую страховку, теряют кредиты, — и все это из-за нитей. И я не готов просто подчиняться требованиям правительства и молчать. Я вижу, что делают конгрессмен Роллинз и наша нынешняя администрация: заставляют представителей определенных профессий смотреть на свои нити, когда те решили этого не делать, ставят под сомнение способность людей служить своей стране и относятся к людям по-разному на основании случайности судьбы. Но я верю в свободу выбора. Я верю в равенство. Борцы за гражданские права, борцы за права женщин, борцы за права гомосексуалистов — все они ведут борьбу на протяжении многих поколений. И хотя те из нас, у кого короткие нити, возможно, не так многочисленны, как перечисленные сообщества, мы существуем. И мы тоже не прекратим борьбу.

Было девять вечера, и Мора была одна. Кандидаты в президенты закончили заключительные речи и махали руками, уходя со сцены, а Нина задержалась на работе, чтобы помочь с освещением дебатов. Мора потянулась к телефону.

«Хочешь выпить?» — написала она Бену.

К девяти тридцати они сидели за темной деревянной барной стойкой в тихом заведении.

Мора приехала на несколько минут позже, подкравшись к Бену, пока он рисовал свое видение бара на непрочной бумажной салфетке.

— Я и забыла, как хорошо ты рисуешь! — Мора улыбнулась, рассматривая его крошечный набросок, как будто он был выставлен в галерее. Затем она жестом попросила бармена принести ей пиво.

— Ты действительно думаешь, что у Роллинза есть племянник-коротконитный? — спросила Мора. — Не верю, что он мог бы выдумать нечто подобное.

— Возможно, в те времена, когда еще не было фактчекеров, он бы попытался, — засмеялся Бен. — Но не в наши дни.

— По крайней мере, АСЗГС[23] подал иск против дерьмовой Инициативы ОБПС, так что, возможно, случится что-то хорошее. Плюс Джонсон все еще участвует в гонке. Хотя я не могу поверить, что его так достали, что ему пришлось выйти и сказать о своей нити, как кандидату-гею, которого заставляют признаться в сексуальной ориентации, — сказала Мора. — Люди догадываются, что его нить заканчивается в возрасте пятидесяти лет, так что теперь он официально коротконитный.

Бен медленно кивнул.

— Это странно, потому что я бы точно никому не пожелал короткой нити, — сказал он, — но мне кажется… Может быть, в душе я надеялся, что слухи правдивы? Что кто-то на этой сцене может быть… одним из нас.

Мора засунула руки в передний карман своей потрепанной толстовки и с любопытством наклонила голову.

— Ты с кем-нибудь встречаешься?

Бен чуть не поперхнулся пивом.

— Вот это резкий поворот. К тому же я думал, что ты лесбиянка. — Он улыбнулся.

— То есть мне нельзя и поинтересоваться? — поддразнила его Мора. — Но дело в другом. Ты сам сказал, что Уэс Джонсон — «один из нас». Это же широчайшая тема для дискуссии, понимаешь? Должны ли люди вроде нас встречаться с теми, которые таковыми не являются?

— Ну, честно говоря, я встречался с одной девушкой, как раз когда появились нити. Но мы расстались.

— Что случилось?

Бен уставился на горлышко своей пивной бутылки, осторожно покручивая его двумя пальцами.

— Она открыла мою коробку, — сказал он, произнося слова уверенно и обдуманно. — До того как я решил, хочу ли открыть ее сам. А потом она порвала со мной, увидев мою короткую нить.

— Вот дерьмо, — Мора была потрясена. — Сочувствую.

— Спасибо, — тихо ответил Бен.

— Почему ты не поговорил об этом с группой? — спросила Мора.

— Наверное, я просто хотел жить дальше, — сказал Бен. — И я это пережил, правда. Я простил ее за то, что она порвала со мной. Понимаю, что не каждый смог бы выстоять в таких сложных обстоятельствах, поэтому я не могу злиться на нее за это. Но, наверное, теперь мне кажется, что следующая девушка и следующая за ней тоже не найдут меня подходящей кандидатурой. Возможно, именно поэтому я даже не пробовал ни с кем встречаться после разрыва.

Мора знала, что нить Бена длиннее, чем ее собственная, но ей все равно стало его жаль. Он всего лишь хотел, чтобы кто-нибудь сказал ему то, что сказала ей Нина: «Я никогда тебя не оставлю».

Мора откинулась на спинку табурета, приложив к щеке холодную стеклянную бутылку пива. На соседнем высоком табурете кто-то оставил газету, и она протянула ее Бену.

— Ты это видел? — спросила Мора, указывая на заголовок на первой странице. Это была вчерашняя передовица, в которой рассказывалось о распространении новых «сохраняющих разум» компаний, занимающихся закачкой данных. Ученые надеялись в скором времени найти способ сканирования человеческого мозга и перемещения данных в компьютер для вечного хранения. Все что угодно в попытке удовлетворить всплеск интереса среди коротконитных, желающих продлить свою жизнь в этом или следующем поколении.

Бен пробежал глазами страницу в руках Моры. «Никогда еще не было такой подходящей почвы для этих исследований, — говорил один из основателей новых компаний. — Раньше мало кто осознавал, что наше время ограничено, а теперь, конечно, все могут узнать конкретный отпущенный срок. Но если мы сможем найти технологическое решение, то, вероятно, значимость нитей упадет. Мы сможем предложить человечеству выход из временных рамок, которые в настоящее время диктуются физическим телом, вашей нитью».

В статье приводились интервью, взятые у двух жаждущих сохранить разум в компьютерной среде, каждый из которых подходил к концу своего пути: ученого, мечтающего увидеть далекое будущее, и пятидесятипятилетней матери, готовой оставить свою дочь сейчас в надежде однажды вернуться, чтобы встретиться со своими внуками.

«Наука развивается удивительно быстро, когда речь заходит о нитях, — заявил один из кандидатов. — Мы уже сузили наши прогнозы с нескольких лет до одного месяца. Кто сказал, что наука не может двигаться быстро в сфере компьютерного сканирования и сохранения мозга?»

— Исследования в этой области ведутся уже давно, — сказал Бен. — Некоторые компании предлагают заморозить ваше тело в криокамере. Я полагаю, эти люди хотят вообще убрать вопрос тела. — Он помолчал. — Наверное, это для меня.

— Я просто хотела убедиться, что ты не планируешь втайне оцифровать свой мозг и оставить меня одну в группе, — улыбнулась Мора.

— Слушай, это прекрасная мечта, — ответил Бен. — Но сейчас она нам ничем не поможет.

— Это просто безумие! В нашем распоряжении столько разных технологий, и еще больше появляется на свет. Множество блестящих умов нацелено на решение проблемы, если это решение вообще возможно найти. Но огромной части населения Земли все это недоступно, — сказала Мора. — Моя подруга, Нина, как раз работала над статьей о людях, живущих в местах, где нет интернета. Нет веб-сайтов для измерения нитей, нет возможности узнать, что происходит в других странах.

— Ты хочешь сказать, что есть целые сообщества, где никто не знает, что на самом деле означает длина их нити? — уточнил Бен.

— Они могут проводить простые сравнения, смотреть, чья нить самая длинная, — сказала Мора. — И очевидно, некоторые группы формируют собственные импровизированные наборы данных, например записывают возраст, в котором кто-то умирает, а затем используют нить этого человека в качестве эталона. Люди умеют приспосабливаться, верно? Но есть много тех, которые не делают даже этого. Они просто… продолжают жить, как раньше.

Бен кивнул и отпил пива.

— Как Нина пережила все это?

Мора молча вернулась мыслями к их жаркому спору о том, как Нина утопала в интернет-форумах, задумалась и об их безмолвном согласии не иметь детей. Перебрала в памяти все те случаи, когда Нина говорила «Я люблю тебя» — после появления нитей.

— Конечно, у нас было несколько трудных моментов, но… она ни разу не дрогнула, когда речь шла о нас, — сказала Мора. — Она даже спланировала нам поездку в следующем месяце. В Венецию.

— Ух ты, здорово, — улыбнулся Бен.

— Мне кажется, нам просто нужно поехать туда, где мы раньше не бывали. Выбраться из нашей квартиры и устроить себе небольшое приключение. Как сказал сегодня Уэс Джонсон, мы не можем вернуться. Но, по крайней мере, мы можем куда-нибудь поехать.

Энтони был весьма доволен сентябрьскими дебатами: избиратели положительно отнеслись к его рассказу о Джеке и крайне отрицательно — к признанию Джонсона.

Он усмехнулся, глядя на главный заголовок дня: «Поддержка Джонсона после заявления о короткой нити падает».

«Конечно, мне жаль сенатора Джонсона, — говорил анонимный избиратель, — но я не хотел бы избрать того, кто не может взять на себя обязательства на полный срок».

«Я действительно восхищаюсь талантами Джонсона, — сказал другой, — но я беспокоюсь, что если во главе нашей страны будет стоять коротконитный, то другие страны решат, что мы слабы. Особенно если президентом будет тот, кто даже не хочет сказать точно, сколько лет ему осталось».

Третий избиратель сформулировал позицию наиболее прямолинейно: «Сочувствие не принесет вам поддержки. Нужна сила. И мы видели это на примере конгрессмена Роллинза».

Даже сейчас стрельба на августовском митинге сказывалась на кампании Энтони только положительно, а его считали образцом стойкости. После инцидента поднялась огромная волна слухов, высказывались предложения о мотиве нападения, коротконитные и их защитники отчаянно искали объяснение, пытаясь не сваливать все на длину нити. Но большинство теорий быстро испарилось во многом из-за того, что женщина-стрелок не проронила ни слова.

Именно поэтому Энтони никак не ожидал экстренного совещания, созванного менеджером его избирательной кампании и главой отдела исследований общественного мнения.

— Мы кое-что обнаружили, — сказали они. — О стрелке.

Один из мужчин положил перед Энтони папку с документами: два свидетельства о рождении, одно свидетельство о смерти и копию отсканированной статьи из газеты колледжа, в котором учился Энтони. В статье говорилось о ночи, когда в студенческом братстве погиб парень.

— Но у них разные фамилии, — сказал Энтони. — Вы хотите сказать, что стрелявшая женщина и этот мальчик были родственниками?

— Очевидно, он был ее сводным братом.

Черт.

Энтони думал, что та ночь осталась позади. В конце концов, это было три десятилетия назад.

— Дайте подумать, — сказал Энтони, внимательно читая отсканированную статью. Конечно, Энтони помнил этого мальчика. Он был одним из немногих, кого набирали в братство Энтони просто ради забавы, втягивая в процесс посвящения без реальных перспектив стать членом братства. И все же, как вспоминал Энтони, новички всегда верили, что их приглашают искренне, без подвоха. И это было смешнее всего.

Энтони в то время был президентом братства, но он не выбирал новичков. Этим занимался «мастер». Энтони не мог точно вспомнить, почему в тот год привели именно того парня, хотя обычно кандидатов отбирали из бедных детей, получавших гранты Пелла или другую государственную помощь, мальчиков, которые никогда не могли позволить себе членские взносы, которые и мечтать не могли о том, чтобы сравняться с сыновьями промышленных магнатов.

Воспоминания Энтони о той ночи были скупыми, разрозненными и неровными, как осколки разбитого стекла. Он помнил, что кто-то пинал грязные кроссовки того мальчика, пытаясь разбудить его. Он помнил, что кто-то другой, осознав случившееся, наблевал себе на новенькие мокасины. Он вспомнил затылок мальчика, копну густых темных волос, к счастью повернутую к Энтони затылком, когда тот неподвижно лежал на полу. Он вспомнил острую, колющую панику, от которой у него закружилась голова и перехватило дыхание.

Но Энтони не помнил почти ничего из того, что произошло потом, когда отцы членов братства — в том числе и отец Энтони — посреди ночи примчалась в университетский кампус и просидели в кабинете президента колледжа почти два часа, прежде чем позвонить в местную полицию.

Было решено, что мальчик просто был гостем на вечеринке. Он выпил слишком много, по собственной воле. Причиной смерти стало алкогольное отравление, и смерть была признана несчастным случаем.

Как президент братства, Энтони был призван сделать публичное заявление с помощью адвоката своей семьи, оплакивая трагическую гибель и выражая соболезнования. Все говорили, что он выглядит как настоящий лидер, человек, который совершит великие дела.

И жизнь Энтони продолжилась, как раньше. Жизнь женщины-стрелка, очевидно, нет.

— Но она ничего не сказала? О своем… брате? — спросил Энтони.

— Она вообще ничего не сказал после ареста. Врачи полагают, что у нее может быть посттравматический синдром после убийства доктора.

— Тогда давайте оставим все как есть, — сказал Энтони. — Эту историю уже однажды похоронили.

После ухода коллег по избирательной кампании Энтони выпил два стакана виски, пытаясь успокоить нервы. Он решил не говорить Кэтрин. Она наверняка отреагирует слишком бурно.

«Тот парень мог уйти в любой момент», — напомнил себе Энтони. Так говорили тогда члены братства. Возможно, они требовали, чтобы он пил, даже кричали на него, и, может быть, даже несколько самых настойчивых членов братства вливали спиртное в открытые рты новичков и, возможно, бросали в них какие-то тупые предметы (скорее всего, футбольные или баскетбольные мячи). Но дверь никогда не запирали. Выход всегда был открыт.

А теперь Энтони понял: было что-то еще. То, чего они не знали в то время. Новичок был коротконитным до того, как появилось такое понятие. И в ту ночь в братстве его нить подошла к концу. Если бы его не убил алкоголь, значит, убило бы что-то другое, верно?

Раз нить новичка была короткой — а она наверняка была короткой, — Энтони не был виноват. Он не мог думать об этом иначе. Он не мог допустить мысли о том, что существует какая-то особая причина, по которой у того парня оказалась короткая нить. Энтони, конечно, верил в Бога, но он не мог позволить себе поверить, что Бог предвидел будущее, предвидел, что Энтони и члены его братства заманивали мальчика в свою среду, притворялись, что у него есть шанс, издевались над ним, пока он не напивался до такой степени, что едва мог стоять на ногах.

И Энтони позволил себе забыть о погибшем — скотч просачивался в его кровь, его внимание рассеивалось, мозг перестал работать четко. Он налил себе последний бокал — на ночь.

Утром его жизнь пойдет своим чередом.

Двадцать минут спустя Джек сидел на стуле за кулисами под охраной двух членов команды безопасности Энтони, как наказанный ребенок.

На мониторе под потолком Джек видел, как Энтони извинился за прерванное выступление, закончил свою речь и ушел со сцены вместе с женой, сказав зрителям «спасибо».

Откинувшись в кресле набок, Джек заметил, как его тетя и дядя появились за кулисами, прежде чем они смогли увидеть его. Отец Джека шел позади них.

Менеджер избирательной кампании Энтони встретил их натянутой улыбкой.

— Вы оба выглядели великолепно. Речь прозвучала прекрасно. Вы справились с ситуацией как профессионалы.

Но как только Энтони отошел от камер, его лицо исказилось в яростной гримасе.

— Где он, черт подери?

— Мы оставили его за кулисами, — сказал менеджер.

Энтони резко повернулся к Кэтрин и своему шурину:

— Кто-нибудь из вас знал об этом?

— Нет. Конечно, нет! — запротестовала Кэтрин. Отец Джека энергично покачал головой.

— Он что, совсем спятил? — крикнул Энтони.

— Я не… я не знаю, — заикаясь, проговорила Кэтрин. — Может быть, он просто хотел сказать, что это способ идентифицировать себя с другими коротконитными.

Глаза Энтони сузились, и он направился к Джеку, а Кэтрин, отец Джека и менеджер избирательной кампании заторопились следом.

Увидев приближающегося дядю, Джек встал со стула, золотая булавка на его пиджаке сверкнула под светом кулис.

Энтони подбежал к Джеку, схватил его за лацкан и сильно встряхнул.

— Да что с тобой такое? — закричал он, брызгая слюной Джеку в лицо.

Какофония испуганных криков вырвалась у Кэтрин, отца Джека и менеджера одновременно.

— Энтони!

— Оставь его в покое!

— Пожалуйста, успокойтесь, сэр.

Только Джек молчал, глядя в яростные глаза дяди, его сердце гулко стучало в барабанных перепонках. Он думал, что Энтони может даже ударить его, пока отец и тетя Джека не оттащили его, пытаясь успокоить.

Отец Джека выпрямил спину, став на дюйм выше Энтони.

— Это мой сын, — прорычал он.

— Да? Его чертова речь может стоить мне Белого дома! — бушевал Энтони.

— И мне не нужно напоминать тебе о той роли, которую мы, Хантеры, сыграли в попытке доставить тебя туда, — сказал отец Джека. — Так что попрошу тебя держать руки подальше от любого члена нашей семьи.

Энтони посмотрел на отца Джека, не желая чувствовать себя приниженным.

— Кроме того, возможно, мы все слишком остро реагируем, — добавил отец Джека. — Зрители знают, что у Джека короткая нить и стресс от этого может свести с ума любого. Я уверен, что они поймут.

Кэтрин положила руку на грудь мужа и обиженно взглянула на племянника.

— Почему ты сказал такие ужасные вещи, Джек?

Джек знал, что в этот момент его тетя выбрала свою сторону, но он почувствовал прилив уверенности.

— Я думал, ты хочешь, чтобы весь мир знал, что у меня короткая нить, — вызывающе глядя на Энтони, произнес Джек.

Менеджер избирательной кампании ловко вмешался, прежде чем Энтони успел ответить.

— Сэр, нам пора, больше ждать нельзя. У нас запланировано три интервью, и мы уже опаздываем.

— Ладно. — Энтони практически выплюнул это слово, прежде чем в последний раз бросить мрачный взгляд на племянника. — Но я хочу, чтобы он убрался отсюда. Немедленно.

Эми никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Она никогда так ужасно не ссорилась с Ниной, и никогда они так подолгу не сторонились друг друга. С той ночи на кухне прошел месяц, свадьба Нины приближалась, и Эми мечтала поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, чтобы объяснить свой взгляд на события. Но ей было слишком стыдно разглашать подробности, особенно перед родителями, которые могли посмотреть на трагедию сквозь пальцы и увидеть огромный дар: их старший ребенок встретил свою любовь и был сильно любим в ответ. К счастью, Нина, похоже, тоже никому не рассказала об их споре, поскольку никто из членов семьи не спросил Эми, почему ее не пригласили на свадьбу. (В том году Нина провела День благодарения с родителями Моры, оставив Эми наедине с кузенами.)

Сидя за учительским столом в школе, Эми постоянно слышала слова сестры. В те часы, когда она не вела уроки, класс казался ей давящим и душным, и она не могла ничего есть без того, чтобы желудок не взбунтовался. Казалось, что-то грызет ее изнутри, и ей хотелось, чтобы это были просто остатки гнева после ссоры, но она знала, что это нечто большее.

Это было чувство вины.

Даже после всех оскорблений, которые они бросали друг другу, Нина оставалась ее единственной сестрой, старшей подругой, самым большим доверенным лицом и советчиком. А теперь она выходила замуж. И Эми не будет на церемонии.

Как она могла жить в мире с собой, зная, что пропускает один из самых важных дней в жизни Нины? Зная, что своими словами она все испортила?

Она вспомнила тот день, когда Нина пришла домой в слезах из школы и закрылась в спальне с матерью, а Эми сидела на ковре за закрытой дверью, прислонившись спиной к стене, и ждала, когда сестра выйдет. Она зажмурила глаза, молясь о том, чтобы Нина не страдала, и представляя, как будет мстить всем девочкам, которые причинили ей боль.

Когда Нина окончательно успокоилась в тот вечер, Эми сказала ей, что она не должна ничего объяснять.

— Важно только то, что ты моя сестра и я люблю тебя, — говорила Эми. — Это ничего не меняет между нами. Мне просто жаль, что тебе пришлось пройти через это одной и что это может усложнить твою жизнь. Я думаю, это уже произошло.

Кожа Нины была красной и воспаленной, но ее лицо выглядело спокойным и решительным.

— Может быть, это будет труднее, — сказала она. — Но, по крайней мере, это будет правильно.

Эми было так легко поддержать Нину тогда, встать на ее сторону без малейших сомнений. Почему она не могла сделать это сейчас?

Возможно, обвинения Нины были верны и дело было не в ней.

Возможно, чувство вины, которое захватило Эми, было больше связано с Беном.

Она уже несколько недель не отвечала на его последнее письмо. Бен, должно быть, ненавидит ее, подумала она. Ей отчаянно хотелось написать ему, но она не знала, что сказать, и боялась поспешить с ответом, окончательно испортить ту связь, которая между ними возникла.

Эми попыталась вспомнить все вопросы, ответы на которые она требовала от Нины: «Ты уверена в этом? Ты подумала о боли? Стоит ли она того?»

Возможно, была причина, по которой вопросы так быстро слетали с ее языка.

Прочитав признание Бена, она уже задала их себе, и не раз.

Но Эми не могла разобраться в своих чувствах к Бену, пока ее ссора с Ниной так сильно, так болезненно жила в ее сознании.

К весне Эми и Бен уже планировали жить вместе, и, когда Бен попросил Эми встретиться с ним однажды днем в Центральном парке, она поняла, какой вопрос он собирался задать.

Именно поэтому она надела одно из своих любимых платьев и отправилась в парк пешком, надеясь успокоиться по дороге.

Эми было странно думать, что в следующий раз, когда она пройдет по знакомым улицам, все будет по-другому. Она будет привязана к мужчине, которого любила, к человеку, которому доверяла еще до того, как узнала его имя.

Эми чувствовала себя по-настоящему счастливой. Из-за этого она была поражена, когда вдруг обнаружила, что стоит перед коваными воротами дома Ван Вулси. «Неужели я бессознательно все время шла именно сюда?» — подумала она.

Она остановилась перед домом, как часто делала прежде, и запрокинула голову, чтобы рассмотреть огромное здание: фасад в стиле ренессанса, ряды окон, распахнутых, чтобы уловить дуновение ветерка, широкую арку, сквозь которую виднелся внутренний двор.

И глядя на Ван Вулси, Эми поняла, что никогда не будет там жить.

С самого начала Эми знала, что Бен хотел поселиться с семьей в небольшом домике в пригороде, похожем на дом его детства, с задним двором, где будет горка, чтобы кататься на санках, когда выпадет снег. Эми казалось, что это великолепный план. Но она также знала, что, если она выйдет замуж за Бена и у них появятся дети, однажды она станет матерью-одиночкой, которой придется растить детей на зарплату школьного учителя. И кто знает, где они тогда будут жить? Может быть, когда дети вырастут, поступят в колледж и разъедутся, Эми переберется обратно в Манхэттен. Тогда она устроит свое опустевшее гнездышко в гораздо более дешевом здании, чем Ван Вулси.

Охранника на посту не оказалось, поэтому Эми подошла к воротам и заглянула внутрь, в ухоженный сад. Сейчас он был пуст, и Эми вдруг поняла, что, когда бы она ни проходила мимо, сад всегда пустовал. Она не могла припомнить ни одного человека, сидящего у фонтана или попивающего кофе на одной из изогнутых белых скамеек, не говоря уже о паре влюбленных или семье, наслаждавшихся этим райским уголком.

Наверняка сотни жильцов вели за этими воротами счастливую жизнь, и все же здание вдруг показалось на удивление безжизненным, особенно по сравнению с шумными тротуарами Бродвея у нее за спиной, где они с Беном так часто гуляли рука об руку.

— Простите, мэм. Могу я вам чем-то помочь?

Охранник появился из-за угла, подозрительно глядя на Эми.

— О, простите, я просто остановилась посмотреть, — ответила она.

— Вы собираетесь снять здесь квартиру? — спросил он.

Эми оглянулась на пустой двор, на фантазии, которые она лелеяла последние восемь лет своей жизни в Нью-Йорке, и ответила:

— Нет. — И уверенно повторила: — Нет.

Охранник слегка кивнул ей, и она отвернулась от здания, от мечты, которую ей не суждено было воплотить в жизнь, и ее воображение наполнилось новыми грезами. Наверное, она прокрутила в голове десять различных вариантов предстоящего предложения: стоя на Боу Бридж, прогуливаясь на лодке по озеру, сидя на скамейке в Шекспировском саду. Но, зная Бена, она могла с уверенностью предположить, что ни в одном из популярных для прогулок мест это не случится. Он поведет ее в какой-то тайный уголок, историю которого знал только он.

И, шагая по улице, предвкушая встречу с Беном, Эми отчетливо услышала мелодию, зазвучавшую в ее голове песню, которая привела их друг к другу. Что будет, то будет. «Есть вещи, которые нам неподвластны», — подумала она.

Но как быть со всем остальным?

А как же выбор, который мы делаем каждый день? Кем мы выбираем стать и как мы выбираем любить? Что делать с нитями — смотреть или не смотреть?

Выбор, который Эми сделала на свадьбе своей сестры, чтобы вернуться к Бену.

Выбор, который ей предстояло сделать сейчас, ответ, который она ему даст.

И жизнь, которую они решили построить вместе. Мечты, к которым они будут стремиться.

Однажды в воскресенье Бен вышел из своей квартиры в первый солнечный день весны. Деревья просыпались, ветерок разносил ароматы травы и тележек с горячими закусками. В тот день его группа поддержки собралась раньше, чем обычно, чтобы посетить новую выставку в Нью-Йоркской публичной библиотеке, организованную несколькими видными членами движения #СплетенныеВместе в честь первой годовщины появления нитей в марте прошлого года. Центральным экспонатом временной выставки стала скульптура, созданная из пятисот настоящих нитей, полученных по всему миру.

Это было одно из первых начинаний #СплетенныхВместе в мире искусства и первая большая выставка, посвященная нитям, — ретроспектива явления, которое вошло в жизнь. «Возможно, в последующие годы будут еще выставки», — подумал Бен. Поскольку нити и их коробки нельзя было уничтожить, музеи по всему миру взяли на себя обязанность собирать и хранить эти артефакты, эти реликвии жизни, они принимали их от всех желающих. Те нити, которые не были завещаны музеям, обычно находили пристанище среди семейных реликвий, на каминах и в сундучках с приданым, которые до сих пор собирали некоторые девушки. Многие коробки стали урнами для праха бывших владельцев. Другие были похоронены рядом со своими владельцами, открыты или навсегда остались заброшенными в неизвестность.

Добираясь на метро в библиотеку, Бен думал о своей группе поддержки, уменьшившейся теперь, после смерти Хэнка. Челси вступила в организацию обмена жильем «Короткая нить» и переехала в пляжный домик в Мексику, а Террелл перебрался в Сан-Франциско. Однажды утром он проснулся с желанием начать все с чистого листа и уже через неделю пересек всю страну, вдохновив артистов своего мюзикла на гастроли.

Бен взглянул на рекламные объявления, наклеенные над окнами вагона: средства для похудения, таблетки от эректильной дисфункции и весь в розах плакат двойной премьеры — «Холостяк: длиннонитные» и «Холостяк: коротконитные». (Заявка Челси на участие в кастинге, к сожалению, осталась без ответа.)

— Жду не дождусь новых сезонов, — восторгалась девочка-подросток рядом с Беном.

— Я тоже. Буду смотреть оба выпуска шоу, — согласилась ее подруга. — Боюсь, что версия коротконитных окажется слишком грустной, но, если честно, и более драматичной.

Разговор, который девять месяцев назад привел бы Бена в ужас, или заставил почувствовать себя одиноким, или разозлил, теперь прозвучал безобидно, слова девочек пропали в шуме метро.

Бен не то чтобы перестал остро чувствовать тревоги коротконитных. Ему по-прежнему было очень больно оттого, что большинство экспертов предсказывали победу Энтони Роллинза на партийных выборах в июле, а в ноябре — победу в Белом доме. Его кампании, несомненно, помогло то, что незадолго до первых праймериз в штате женщина, застрелившая Хэнка, почти убийца Энтони, была приговорена к пожизненному заключению. Она была единственной из коротконитных-террористов, выжившей в нападении и представшей перед судом. Возможно, ее наказание послужило символическим правосудием для всех, кто совершил нападения до нее. (А кампания Роллинза не пожалела средств, постоянно называя обвиняемую террористкой-коротконитной, чтобы держать стрельбу в информационном поле, а избирателей — в напряжении.)

Энтони мог с уверенностью заявить о своей победе — пока мог. Бен был разочарован, но не отчаивался. Настоящие и долгосрочные перемены потребуют времени — он это понимал, — и для них необходимо больше, чем просто яркие вспышки противостояния. Но шаги #СплетенныхВместе становились увереннее с каждым днем, они извлекали уроки из предшествующих движений. После международного митинга в январе люди продолжали делиться вкладом коротконитных в их жизнь под хештегом #СплетенныеВместе. Были и выступления на открытых дискуссионных площадках, и сбор средств, и обращения к широкой аудитории в TED Talks. Во многих журналах были опубликованы фотографии коротконитных и активистов #СплетенныхВместе. Персонажи-коротконитные даже начали появляться на телевидении и в художественных фильмах. Той весной южноафриканской девушке из вирусного видео исполнилось двадцать два года, но она решила не открывать свою коробку. Ожидалось, что многие последуют ее примеру.

К тому же будущее самого Бена неожиданно обрело новый смысл. Через несколько месяцев он перережет ленточку в сверкающем новизной научном центре на севере штата, и это станет достойным итогом его почти двухлетней работы. Он сделал предложение женщине, которая его вдохновляла, и — о чудо! — она ответила согласием. Его родители были в восторге. Возможно, он действительно нашел в жизни нечто хорошее, даже с короткой нитью, как обещала ему когда-то листовка группы поддержки.

Стоя у выхода из метро, Бен вдруг подумал о том, что со дня появления коробок прошел целый год. Триста шестьдесят пять дней. Многое в его мире стало другим; многих людей, которые были ему особенно дороги, он встретил за этот оборот планеты вокруг Солнца.

Рейнольдс увидел группу через просвет в деревьях. Их было всего пятеро.

— Где мой второй пилот? — крикнул он, пока спасатели поднимали раненых в заднюю часть вертолета.

— Скоро придет, — сказал младший спасатель.

Все забрались внутрь, и Рейнольдс подготовил машину к полету.

Но Хави еще не вернулся.

Прошла одна напряженная минута, за ней другая. И они услышали рев двигателей.

— Черт.

Рейнольдс встревоженно вздрогнул, но все же решил подождать.

Грохот становился все громче. Раненый врач застонал. Спасенный пилот учащенно дышал, а бортинженер нервно постукивал пальцами по колену. Сидевший прямо за ним старший спасатель подался вперед.

— Помните, что с нами двое гражданских, Рейнольдс.

Но он все равно ждал.

— Я не оставлю Гарсию.

Звук мотора теперь слышался еще ближе.

Младший спасатель прошептал, чтобы не встревожить врачей:

— Мы для них мишень, как на стрельбище, Рейнольдс.

— Дайте ему шанс! — крикнул он в ответ.

Но потом Рейнольдс вспомнил, что однажды сказал ему его командир: «При всех неприятностях, которые они принесли, нити подарили нам нечто особенное: каждый солдат знает, когда он умрет, и сам выбирает свой путь. Ни одному солдату никогда не придется умирать в одиночку».

Если он уйдет сейчас, рассуждал Рейнольдс, бросив Хави на вражеской территории, по крайней мере, у Хави будет длинная нить. По крайней мере, он выживет.

Тишину разорвал громкий треск выстрелов.

— Черт бы тебя побрал, Рейнольдс! — крикнул кто-то.

Он не мог больше ждать.

— Мы вернемся за ним, — сказал Рейнольдс, больше для себя, чем для кого-то другого.

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023