Реня

Октябрь 1924 года

В пятницу, 10 октября 1924 года[37], когда евреи города Енджеюв, готовясь к шабату[38], закрывали свои лавки, запирали кассы, варили, шинковали, жарили, Моше Кукелка спешил домой из своего магазина. Дом номер 16 по Кляшторной (Монастырской) улице, где жила его семья, был маленькой каменной постройкой у зеленой главной дороги, прямо за поворотом от величественного средневекового аббатства, известного своими бирюзовыми и позолоченными интерьерами. Сегодня в доме царила особая суета. По мере приближения заката оранжевый осенний свет растекался по пышным долинам и покатым холмам Келецкого воеводства; очаг в доме был разожжен, клацали ложки, шипела печь, и церковные колокола создавали обычный фон для семейной идише-польской болтовни[39]. И тут раздался новый звук: первый крик новорожденного.

Моше и Лия были людьми современными, но соблюдали обычаи, как и трое их старших детей. Они впитали в себя польскую культуру и при этом чтили еврейские традиции. Моше бывало спешил домой или в shtiebel (молельный дом) на субботнее застолье и молитву, быстрым шагом он проходил через открытые городские площади, окруженные рядами домов, покрашенных в пастельные цвета, мимо евреев-торговцев и сельчан-христиан, которые жили и трудились бок о бок. Но тем вечером, по-осеннему зябким, он шел даже быстрее обычного. По традиции в доме зажигали свечи и встречали шабат, словно невесту, но в тот день Моше предстояло приветствовать нового гостя. Еще более желанного.

Войдя в дом, он увидел ее: свою третью дочку, которая тут же стала сияющим светом его проницательных очей. На иврите имя Ривка имеет много значений, в том числе родственная, объединяющая и даже пленительная. В Библии Ривка – одна из четырех родоначальниц еврейского народа. Конечно же, в этой частично ассимилировавшейся семье новорожденная получила и польское имя: Реня. Фамилия Кукелка напоминает польскую фамилию Кукьело, которую носило семейство, на протяжении многих поколений владевшее местным похоронным домом[40]. Евреи часто прибавляли к польским фамилиям уменьшительные окончания, такие как «ка». Кукелка означает – куколка.

Шел 1924 год, всего за год до того новая Польша была наконец признана мировым сообществом, и после многих лет оккупации и разделов ее границы были установлены. (Есть старый еврейский анекдот: человек спрашивает, на чьей территории расположен сейчас его город – на польской или на советской. Ему отвечают: «В этом году на польской». «Слава богу! – восклицает человек. – Еще одной русской зимы я бы не вынес».) Экономика была на плаву, и хотя большинство евреев жили ниже уровня бедности, Моше преуспевал как мелкий бизнесмен – он владел галантерейной лавкой, где продавались пуговицы, швейные принадлежности и кое-какие ткани. Он содержал семью по стандартам среднего класса и приобщал к музыке и литературе. На их субботнем столе, который на той неделе готовили две старшие дочери и другие родственницы[41], поскольку у Лии были иные заботы, стояли все деликатесы[42], которые Моше мог себе позволить: сладкий ликер, имбирный пирог, рубленая печень с луком, чолнт (тушеные бобы с мясом), пудинг из картофеля и сладкой лапши, компот из слив и яблок, чай. Фаршированная рыба, которую Лия почти всегда готовила по пятницам, станет любимым блюдом Рени. Неудивительно, что на той неделе стол был сверхпраздничным.

Бывает, что черты характера обнаруживают себя почти безошибочно уже в первые часы жизни человека; душа несет на себе отпечаток психологических особенностей. Вероятно, впервые взяв на руки новорожденную и словно бы вливая в нее всю свою доброту, ум и проницательность, Моше знал, что его дух понесет ее вперед, по дорогам, какие человек в 1924 году едва ли мог себе вообразить. Быть может, он знал, что его маленькая Реня, с большими зелеными глазами, светло-коричневыми волосами и нежным личиком, его кроха, его очаровательная куколка рождена для особой роли.

Енджеюв[43] был местечком — так называли тогда маленький торговый городок со значительной частью еврейского населения. Рождение Рени прибавило еще одну единичку к четырем с половиной тысячам енджеювских евреев, составлявших 45 процентов всего городского населения. (Последовавшие за ней дети Кукелков Аарон, Эстер и Яков, или малыш Янкеле, как его называли в семье, вскоре увеличат его еще на три единицы[44].) Еврейская община, основанная в 1860-х годах, когда евреям наконец разрешили селиться в этом регионе, по большей части была бедной. Большинство мужчин занимались торговлей вразнос или имели свой мелкий бизнес в помещениях, располагавшихся вокруг шумной рыночной площади. Остальные были главным образом ремесленниками: сапожниками, пекарями, плотниками. Енджеюв не был таким же современным, как Бендзин, который располагался на границе с Германией и Западом, но даже в нем среди немногочисленной местной элиты были врачи, работники скорой медицинской помощи и учителя; один еврей был судьей. Около 10 процентов городских евреев были богаты, владели деревообрабатывающими заводами, мукомольнями и механическими мастерскими, а также недвижимостью на главной площади.

Еврейская культура, как и повсюду в Польше, процветала здесь в 1930-е годы, на которые пришлось детство Рени. В те времена только в Варшаве выходило 180 еврейских газет: 130 на идише, 25 на иврите и 25 на польском[45]. В почтовом отделении Енджеюва оформлялись десятки подписок на журналы. Еврейское население местечка росло. Были построены молельные дома для представителей разных течений иудаизма. Даже в таком маленьком городке открылось три еврейских книжных магазина, издательство и несколько библиотек; выступали театральные труппы, устраивались литературные чтения; бурно расцветали политические партии.

Отец Рени участвовал в просветительской и благотворительной деятельности, устройстве столовых для бедных, организации похорон с помощью службы ритуальных услуг «Хевра кадиша», с привлечением местного кантора. Голосовал он за сионистов. Религиозные сионисты почитали идеалы писателя XIX века Теодора Герцля. Они верили, что правильную и открытую жизнь евреи могут вести только на родине, в Палестине, где они являются гражданами первого сорта. Пусть Польша веками была их родным домом, но все равно это временное местопребывание. Моше мечтал в один прекрасный день переселиться с семьей в «землю обетованную».

Партии устраивали лекции и политические собрания. Нетрудно представить себе, как Реня сопровождает своего обожаемого бородатого отца на один из многолюдных, обретающих все большую популярность городских сионистских митингов, вроде того, что состоялся 18 мая 1937 года под лозунгом борьбы «За еврейскую Палестину»[46]. В своей польской школьной форме – бело-темно-синий «матросский» костюмчик с юбкой в складку, гольфы до колен[47], – всегда любившая прогулки[48] Реня, крепко держась за руку Моше, идет с ним мимо двух новых еврейских библиотек на оживленное сборище евреев, страстно спорящих о вопросе принадлежности. Так же, как поляки на стабилизировавшейся наконец родине, они обсуждали свою новую идентичность. Как они встроятся в эту новую страну, место, где они живут вот уже тысячу лет, но где их никогда не считали настоящими поляками? Кто они в первую очередь – поляки или евреи? Ставший животрепещущим вопрос самоидентификации диаспоры достиг крайней степени напряженности, особенно в свете быстро росшего антисемитизма.

Моше и Лия Кукелки ценили образование. В стране наблюдался массовый расцвет еврейских школ: открывались светские ивритские школы, идишские частные школы, религиозные школы с раздельным обучением девочек и мальчиков. Из четырехсот еврейских детей Енджеюва сто обучались в благотворительном религиозном заведении «Талмуд-Тора»[49] или в местном отделении «Дома Яакова»[50], ученицы которого носили платья с длинными рукавами и непременно чулки[51]. По причине близкого к дому расположения, а также потому, что религиозное обучение было дорогостоящим и часто резервировалось только для сыновей, Реня, как и многие еврейские девочки, ходила в польскую государственную школу[52].

Это не имело значения. Она была первой среди тридцати пяти своих одноклассников. Дружила в основном с детьми из католических семей и бегло говорила по-польски. Тогда она и не подозревала, что такое погружение в другую культуру, включая способность свободно шутить на местном языке без малейшего еврейского акцента, окажется таким полезным для подпольной деятельности. Однако несмотря на все свои академические успехи и культурную ассимиляцию, она не чувствовала себя в школе полностью своей. На торжественной церемонии, когда ее вызвали получать премию за достижения в учебе, кто-то из одноклассников швырнул в нее пенал, надолго оставив след на ее лбу и в памяти[53]. Так была ли она внутри или вне среды, в которой вращалась? Сама Реня всегда топталась в нерешительности перед этим многовековым барьером – вопросом «польско-еврейской идентичности».

С самого своего основания Польша постоянно менялась[54]. Из-за нескончаемого перенесения географических границ, по мере включения в нее новых общин, этнический состав ее населения тоже претерпевал изменения. В Средние века евреи ради собственной безопасности мигрировали в Польшу из Западной Европы, где подвергались преследованиям и гонениям. Они испытали облегчение, прибыв на эту толерантную землю, предоставлявшую возможность экономического развития. «Полин», название страны на иврите, включает два слова: «по» и «лин», что означает «здесь мы остаемся». Полин предлагала относительную свободу и безопасность. Будущее.

На монете, относящейся к 1200-м годам, выставленной в экспозиции варшавского Музея истории польских евреев «Полин», можно видеть ивритские буквы. Говорившие на идише евреи являлись тогда самым многочисленным меньшинством, включенным в польскую экономику, они были банкирами, пекарями и судебными приставами. На раннем этапе исторического развития Польша была республикой[55], ее конституция была принята примерно в то же время, что и американская. Королевская власть ограничивалась парламентом, избранным немногочисленным классом аристократии. Между еврейской общиной и дворянством существовали взаимные договоренности: шляхтичи защищали евреев, селившихся в их городах, и предоставляли им автономию и религиозную свободу; взамен евреи платили высокие налоги и занимались экономической деятельностью, запретной для поляков-христиан – ростовщичеством и предоставлением капиталов взаем под проценты.

Варшавская конфедерация[56] 1573 года приняла первый в Европе документ, узаконивавший религиозную терпимость. Но как бы ни были евреи официально интегрированы в польскую культуру, как бы ни разделяли они философские убеждения, фольклор, стиль одежды, еды и музыки поляков, они чувствовали себя другими, притом находящимися в угрожающем положении. Многие поляки были недовольны предоставлением евреям экономических свобод. Евреи получали в субаренду от дворян целые города, и зависимые крестьяне роптали, возмущаясь правлением своих еврейских хозяев-землевладельцев. Католическая церковь распространяла абсурдное измышление о том, что евреи якобы убивали христиан, особенно младенцев, чтобы использовать их кровь в своих религиозных ритуалах. Это приводило к нападениям на евреев, иногда превращавшимся в массовые погромы и убийства. В ответ еврейская община сплачивалась, черпая силу в своих обычаях. Между евреями и поляками сложились отношения «притяжения-отталкивания», при этом их культуры влияли друг на друга. Взять, к примеру, плетеную халу: мягкий, замешенный на большом количестве яиц хлеб, служащий у евреев символом шабата. Такой же хлеб у поляков называется халкой, а у украинцев калачом – и пойди теперь узнай, чей хлеб появился первым. Традиции развивались одновременно, общности переплетались, соединяясь под одной (горько-) сладкой глазурью.

В конце XVII века, однако, Польша развалилась. Ее правительство утратило устойчивость, и в страну одновременно вторглись Германия, Австрия и Россия, разделив ее на три части; в каждой из них завоеватели установили свои обычаи. Поляков объединяли националистические устремления, они оберегали свой язык и литературу. Польские евреи менялись под оккупацией: жившие на германской территории учили саксонский диалект немецкого языка и становились образованными представителями среднего класса, между тем как евреи, оказавшиеся на территории, управляемой австрийцами (в Галиции), страдали от чудовищной нищеты. Бо́льшая часть польских евреев оказалась под Российской империей, которая навязывала экономические и религиозные постановления населению, в большой степени состоявшему из рабочего класса. Границы продолжали меняться. Например, Енджеюв сначала относился к Галиции, потом перешел к России. Евреи чувствовали себя как на иголках, особенно в финансовом отношении, поскольку постоянно меняющиеся законы пагубно влияли на их уровень жизни.

Во время Первой мировой войны три страны, оккупировавшие Польшу, сражались каждая на своей территории. Несмотря на сотни тысяч потерянных жизней и разрушенную экономику, Польша вышла победительницей: была основана Вторая республика. Вновь объединившейся Польше предстояло заново не только отстраивать свои города, но и создавать свою идентичность. Политический ландшафт страны был весьма неоднородным. Оттачивавшиеся много лет националистические устремления находили противоречивые выражения. Одну позицию представляли ностальгирующие монархисты, призывавшие восстановить старую плюралистскую Польшу – Польшу как многонациональное государство. (Четверо из десяти граждан новой страны были представителями меньшинств.) Совершенно иную позицию занимали те, кто видел Польшу государством-нацией, моноэтничной страной. Националистическое движение, выступавшее за «чистокровную польскость», быстро росло. Платформа этой партии целиком основывалась на очернении польских евреев, которые якобы несли полную ответственность за нищету и политические проблемы страны. Польша так и не оправилась от Первой мировой войны и последовавших за ней конфликтов с соседями; евреев обвиняли в пособничестве врагу. Эта партия правого крыла пропагандировала новую польскую идентичность, своеобразно определяя ее как «нееврейскую»[57]. Проживание евреев в стране на протяжении многих поколений, не говоря уж о формально равных правах, в расчет не принималось. Следуя нацистской расовой теории, которую эта партия легкомысленно переняла, ее сторонники утверждали, что еврей не может быть поляком.

Центральное правительство приняло закон о едином дне отдыха – воскресенье, оно дискриминировало евреев при приеме на работу, однако его положение было ненадежным. Всего через несколько лет, в 1926 году, в результате государственного переворота власть в Польше захватил Юзеф Пилсудский, разделявший одновременно взгляды монархистов и социалистов. Бывший генерал и государственный деятель, он выступал за полиэтничность Польши, и хотя евреям он ничем особо не помог, они почувствовали себя под его полуавторитарным правлением безопаснее, чем под властью представительного правительства.

У Пилсудского, однако, было много противников, и когда он умер в 1935 году – Рене исполнилось тогда одиннадцать, – правые националисты с легкостью взяли власть. Правительство не приветствовало прямого насилия и погромов (хотя они все равно случались), но бойкот еврейского бизнеса поощрялся. Церковь осуждала нацистский расизм, однако стимулировала антиеврейские настроения. В университетах польские студенты отстаивали расовую идеологию Гитлера. Были введены этнические квоты, и студентов-евреев загнали в «скамеечные гетто» – на самые последние ряды аудитории. По иронии судьбы, евреи традиционно получали польское образование, многие из них говорили по-польски (некоторые безупречно) и еврейские газеты читали на польском языке. Даже в таких маленьких городках, как Енджеюв, рост антисемитизма в 1930-е годы был очевиден[58]: от расистской клеветы до бойкотирования еврейского бизнеса, битья витрин и провоцирования стычек. Много вечеров Реня проводила настороже у окна, опасаясь, что хулиганствующие антисемиты подожгут их дом или причинят зло ее родителям, за которых она всегда чувствовала себя ответственной.

Знаменитый комедийный дуэт «Джиган и Шумахер»[59], выступавший на идише и имевший свой театр-кабаре в Варшаве, начал поднимать тему антисемитизма на сцене. В своем зловеще-пророческом юмористическом скетче «Последний еврей в Польше»[60] артисты создали портрет страны, внезапно лишившейся всех своих евреев и впавшей в панику из-за последовавшего разрушения всей экономики и культуры. Несмотря на растущую нетерпимость к евреям или, вероятно, взбудораженные ощущением дискомфорта, но вдохновленные надеждой, евреи в то же время переживали свой золотой век в литературе, поэзии, театре, философии, социальной активности, религиозной науке и образовании – и всем этим наслаждалась семья Кукелков.

Община польских евреев отличалась многообразием политических взглядов; у представителей каждого течения имелся собственный ответ на этот ксенофобский всплеск. Сионисты, чувствуя себя гражданами второго сорта, потеряли терпение, и Реня не раз слышала, как ее отец говорил о необходимости переезжать на историческую родину, где евреи имеют возможность развиваться как народ, вне зависимости от классовой и религиозной принадлежности. Под водительством своих харизматичных интеллектуалов – поборников иврита сионисты фундаментально расходились со всеми прочими партиями. Религиозная партия, преданная Польше, выступала за смягчение дискриминации и за то, чтобы с евреями обращались так же, как со всеми другими гражданами. Довольно многочисленные коммунисты поддерживали ассимиляцию, как и многие представители высших классов. Со временем самой большой партией стал Бунд[61] – социалистическая рабочая организация, ратовавшая, в частности, за развитие еврейской культуры на идише. Бундовцы были самыми большими оптимистами, надеявшимися, что поляки опомнятся и поймут: антисемитизм не решит проблем страны. Бундовцы из диаспоры стояли на том, что Польша – дом евреев и им следует оставаться там, где они жили до сих пор, говорить на идише и требовать своих законных прав. Бунд организовывал отряды самозащиты с намерением утвердить свое право оставаться на месте. Один из их лозунгов: «Там, где мы живем, там наша страна». По-Лин.

Бороться или бежать? Вечный вопрос.

Вполне вероятно, что, повзрослев, Реня начала участвовать в деятельности молодежных групп вместе со своей старшей сестрой Сарой[62]. Родившаяся в 1915 году Сара была на девять лет старше Рени и являлась одной из ее героинь. Сара с ее проницательным взглядом и изящными губами, всегда чуть изогнутыми в намеке на улыбку, была образованной интеллектуалкой и здравомыслящей сторонницей добрых дел, и Реня интуитивно признавала ее авторитет. Легко представить себе, как сестры идут рядом быстрым шагом, исполненные энергии и чувства долга, обе одетые по последней моде: в беретах, сшитых по фигуре блейзерах, юбках в складку до щиколоток, с коротко остриженными волосами, аккуратно зачесанными назад. Реня, модница, вся ладная с головы до ног – такой она оставалась всю жизнь. Межвоенный стиль одежды в Польше, под воздействием женской эмансипации и парижской моды, сменил драгоценности, кружева и перья на удобство и простой крой. Макияж был смелым – темные тени вокруг глаз, ярко-красная помада, стрижки и юбки укорочены. («Можно видеть всю туфлю!»[63] – притворно возмущался некий сатирик.) На фотографии, сделанной в 1930-е годы, Сара[64] – в туфлях на толстой подошве и широком каблуке, позволявших ходить долго – в те времена это было необходимостью, потому что женщинам приходилось пешком преодолевать большие расстояния по дороге на работу или учебу. Можно не сомневаться, что, когда сестры входили в зал собрания, все поворачивали головы в их сторону.

В десятилетия между войнами растущий антисемитизм и бедность оказали угнетающее воздействие[65] на еврейскую молодежь в целом. Она чувствовала себя отчужденной от страны и по сравнению с предшествовавшими поколениями была далеко не так уверена в своем будущем. Евреям не разрешалось вступать в польские скаутские отряды, поэтому сто тысяч еврейских юношей и девушек объединялись в свои организации, примыкавшие к разным политическим партиям[66]. Эти организации открывали им путь в жизнь и давали надежду на будущее. Сохранились групповые фотографии[67]: на одной молодые евреи Енджеюва, в темных одеждах, со скрещенными на груди руками, являют собой образ серьезных интеллектуалов; на другой они – с накачанными мускулами и густым загаром – стоят перед домом на открытой площадке, с граблями в руках, полные жизни.

Как и ее отец, Сара принадлежала к сионистам, но, в отличие от Моше, состояла в «Свободе»[68] – организации нерелигиозных рабочих-сионистов, исповедовавших социализм. Объединявший главным образом представителей среднего класса, рабочий сионизм ставил своей целью обретение родины, где евреи смогут жить коллективами, говорить на иврите и воодушевляться общим чувством причастности. Поощряя чтение и дебаты, рабочие-сионисты в то же время высоко ставили физическое развитие, стремясь опровергнуть миф о ленивом еврее-интеллектуале и стимулировать личную инициативу. Физический труд и участие в пополнении ресурсов организации считались приоритетом. Они идеализировали работу на земле; сельскохозяйственное самообеспечение шло рука об руку с коллективной и личной независимостью.

Существовало несколько молодежных рабоче-сионистских групп: одни были более светскими и интеллектуальными, другие больше внимания уделяли благотворительности, правозащитной деятельности или пропаганде плюрализма, но все они разделяли традиционные польские ценности национализма, героизма и личной жертвенности, перенося их в еврейский контекст. «Свобода» сосредоточивалась на социальном действии и привлекала новых членов исключительно из среды рабочих, говоривших на идише. Она организовывала летние тренировочные лагеря (гахшара) и коллективные фермы (кибуцы) для подготовки к эмиграции, в них молодых людей приучали к тяжелому труду и коллективной жизни – нередко при неодобрении родителей. Моше сетовал на «Свободу» не только за то, что она была излишне либеральна и недостаточно элитарна, но и за то, что «товарищи» ставились в ней превыше семьи и к лидерам в ней относились как к образцам для подражания – едва ли не как к суррогатным родителям. В отличие от скаутов или спортивных организаций эти молодежные движения проникали во все сферы жизни своих членов; они были тренировочными площадками для физического, эмоционального и духовного развития. Молодые люди отличали друг друга по принадлежности к той или иной группе[69].

Сара стояла за социальное равенство и справедливость и особое внимание уделяла наставничеству среди детей. В Доме-музее борцов гетто есть несколько ее фотографий, сделанных в 1937 году в тренировочном лагере в Познани, в двухстах милях от Енджеюва. На одной она снята во весь рост перед какой-то статуей, на ней сшитый по фигуре костюм с высоким воротником, шляпка по тогдашней моде сдвинута набок; в руках книга, выражение лица серьезное и решительное, словно весь мир принадлежит ей – стоит лишь руку протянуть.

Польские женщины одновременно чтили традиции и были прогрессистками, они являли собой продукт позитивистской философии образования и Первой мировой войны, которая вынудила их работать. В новой республике начальное образование было обязательным, в том числе и для девочек. Девушки имели право поступать в университеты. А избирательное право польские женщины получили в 1918 году[70], раньше, чем женщины в большинстве западных стран.

В Западной Европе еврейки большей частью принадлежали к среднему классу и были ограничены рамками буржуазной морали, предписывавшей женщине держаться домашней сферы. Но на востоке большинство евреев были бедны, и женщины по необходимости работали вне дома – особенно это касалось религиозных кругов, где для мужчины не считалось зазорным учиться, а не трудиться. Еврейские женщины были вовлечены[71] в публичную жизнь: в 1931 году они составляли 44,5 процента евреев, получавших зарплату, хотя платили им меньше, чем мужчинам. Возраст их вступления в брак сдвинулся к концу второго десятка лет, даже к тридцати годам с лишним – во многом из-за бедности. Это привело к снижению рождаемости и, соответственно, увеличению количества работающих женщин. В сущности, до некоторой степени тогдашний баланс между работой и личной жизнью напоминал сегодняшние гендерные нормы.

За несколько веков до того еврейским женщинам было предоставлено «право знать». Изобретение печатного станка привело к распространению книг на идише и иврите, доступных читательницам; религиозные правила позволяли женщинам присутствовать на службах, архитектура новых синагог предусматривала женское крыло. Современные еврейки становились поэтами, романистами, журналистами, юристами, врачами, дантистами, вели торговлю. В университетах еврейки составляли значительный процент студенток, в основном их принимали на гуманитарные и естественно-научные факультеты.

Хотя сионистские партии, разумеется, не были «феминистскими»[72] – женщины, например, не занимали официальных должностей, – в молодежной социалистической среде женщины до некоторой степени пользовались равенством[73]. В одной из молодежных групп, в «Юном страже», к которому принадлежал старший брат Рени, Цви, родилась идея организации как «близкого круга» с двойным руководством. Каждое отделение возглавлялось мужчиной и женщиной. «Отец» был идейным руководителем, «мать» – отвечала за эмоциональную сферу. Они обладали равной властью и дополняли друг друга. В этой «семейной» модели члены организации, «их дети», чувствовали себя братьями и сестрами.

В этих группах изучали Карла Маркса и Зигмунда Фрейда, а равно женщин-революционерок, таких как Роза Люксембург и Эмма Гольдман, здесь приветствовались эмоциональные дискуссии и разборы межличностных отношений. Членами «Стража» были в основном молодые люди позднего подросткового возраста, в котором девушки обычно проявляют бо́льшую зрелость, чем юноши, и, соответственно, они становились организаторами. Женщины проводили занятия по самообороне, учили быть социально сознательными и сильными, уметь владеть собой. «Союз первопроходцев» (Гехалуц), зонтичная организация, включавшая в себя несколько сионистских молодежных групп и поощрявшая обучение сельскохозяйственным специальностям в свете предстоявшей «пионерской» жизни в Палестине, имел чрезвычайный план Б на случай призыва мужчин в польскую армию, в этом случае бразды правления организацией передавались женщинам. На бесчисленных фотографиях 1930-х годов женщины стоят вместе с мужчинами, все одеты в одинаковые темные подпоясанные куртки или рабочие робы и брюки; они держат косы, как трофеи, и сжимают серпы, как мечи, готовясь к суровому физическому труду.

Сара была беззаветно преданной сионисткой. Бэла, средняя между Сарой и Реней сестра, тоже вступила в «Свободу», Цви бегло говорил на иврите. Реня, которой возраст не позволял еще записаться в организацию, все свои ранние подростковые годы впитывала устремления своих сестер и брата, и ее можно было увидеть на собраниях, фестивалях и спортивных играх: маленькая сестренка, следующая за ними по пятам с широко открытыми глазами и все вбирающая в себя.

В 1938 году четырнадцатилетняя Реня заканчивала начальную школу. Небольшая группа еврейских учениц получила общее среднее образование в районной средней школе совместного обучения в Енджеюве, но в старшую школу Реня ходить не могла. По некоторым сведениям, она винила в этом антисемитизм, по другим – не смогла продолжить образование, потому что вынуждена была зарабатывать деньги[74]. В воспоминаниях многих женщин того времени говорится, что они стремились стать медсестрами, даже врачами[75], но, вероятно, для Енджеюва было более обычно – а возможно, дело было в острой финансовой нужде самой Рени – искать место секретарши. Она поступила на курсы стенографисток, чтобы впоследствии найти работу в офисе. Ей и в голову не приходило, что работа, которая предстояла ей в ближайшем будущем, окажется совсем иного свойства.

Все молодежные группы организовывали летние лагеря. В августе 1939 года молодые сионисты-социалисты тоже собрались в лагерях и на симпозиумах, где танцевали и пели, учились и читали, занимались спортом, спали на открытом воздухе и проводили бесконечные семинары. Они обсуждали британскую «Белую книгу»[76] об ограничении еврейской эмиграции в Палестину и искали иные возможности переселения, стремясь воплотить свои коллективные идеалы и спасти мир. Летняя программа закончилась, и 1 сентября члены организаций собирались возвращаться домой, преодолевая переход из выбранной ими семьи в родную, из лета в школу, из зелени в охру, от теплого ветерка в холод, из загорода в город.

Это был день, когда Гитлер вторгся в Польшу.

Реня

Сентябрь 1939 года

Слухи летали, как пули: нацисты жгут, грабят, выкалывают глаза, вырывают языки, убивают младенцев, отрезают женщинам груди. Реня не знала, что об этом думать, но, как и все жители города, не сомневалась, что немцы скоро придут в Енджеюв. И что они преследуют евреев. Во всех семьях царила паника. Никто не понимал, куда бежать. Все запирали дома. Паковали вещи. Толпами передвигались от города к городу, мирные жители с детьми шли рядом с колоннами отступающих польских солдат. Поезда не ходили.

Так же, как и многие их соседи, Кукелки решили двинуться на восток, к Хмельнику, такому же маленькому городку, расположенному на другом берегу реки Нида, где, как предполагалось, они окажутся вне досягаемости немцев и где, как они надеялись, польской армии удастся закрепиться. В Хмельнике у Кукелков были родственники. С собой они почти ничего не взяли и, влившись в толпу, отправились в путь пешком.

Дорога, растянувшаяся на двадцать одну милю, была усеяна трупами людей и скота – жертвами безжалостных воздушных бомбардировок нацистов[77]. Немецкие самолеты сбрасывали бомбы повсюду, без разбора. Задыхаясь от тошнотворного запаха, Реня часто оказывалась распластанной на земле, широко раскинув ноги и руки, на окраине какой-нибудь горящей деревни. Она быстро сообразила, что во время бомбежки безопаснее оставаться на месте; неподвижность служила какой-никакой защитой. Взрыв, еще взрыв, потом самолет пролетал на малой высоте, поливая землю пулеметными очередями. Она слышала только свист пуль – его и детский плач. Матери закрывали детей своими телами, но, убитые, обмякали, и выжившие под ними младенцы и малыши постарше пронзительно кричали, «взывая к небесам»[78], как она впоследствии писала. Чтобы добраться до Хмельника, пришлось провести день и ночь в аду.

Но Рене сразу стало ясно, что Хмельник – не безопасное пристанище. Город представлял собой груды руин, из-под которых вытаскивали обожженных полуживых людей. И это еще были те, кому повезло. Как выяснилось, отсюда люди бежали в Енджеюв в надежде укрыться там от опасности. «Все искали спасения, попадая из огня да в полымя»[79].

Хмельник гудел в предчувствии насилия. Новости, доходившие из дома, были кошмарными: нацисты захватили Енджеюв, паля беспорядочно во все стороны, согнали десять еврейских мужчин на городскую площадь – шумный центр их былой мирной жизни, с разноцветными домами – и расстреляли. Это было сделано в качестве акта устрашения всех местных евреев, чтобы показать, что случится с каждым, кто не будет им повиноваться. Хмельничане понимали, что очередь за ними.

В тот момент все еще думали, что, как и во всех предыдущих войнах, опасность грозит только мужчинам, но не женщинам и детям. Многие еврейские мужчины, в том числе и отец Рени Моше, покинули город, направившись к Бугу, навстречу наступающим советским войскам, надеясь найти защиту, укрывшись в сельской местности. Впоследствии Реня писала, что было просто невыносимо слышать крики женщин при расставании с их мужчинами. Можно лишь представить себе ужас, который испытывала она сама, прощаясь со своим обожаемым папой, который уходил неизвестно куда, навстречу неизвестно чему, на бог знает сколько времени. По слухам, состоятельные жители Хмельника нанимали лошадей и уезжали в Россию. Дома́ пустовали.

Неудивительно, но оттого не менее страшно, что настал и их черед. Однажды вечером Реня издали увидела немецкие танки. Она с гордостью отметила, что из всего городского населения только один юноша нашел в себе мужество оказать сопротивление, и этот юноша был евреем. Он выскочил на дорогу, стреляя из ружья, но нацистские пули разорвали его в клочья. Уже через десять минут фашисты расхаживали по городу, заходили в дома и рестораны, сгребали еду и прихватывали тряпки, чтобы мыть своих лошадей. Брали все, что хотели.

Реня наблюдала за ними сквозь щель с чердака, на котором пряталась вместе с семьей. Она видела, как улицы озаряли всполохи горевших домов. Люди, скучившись, сидели на чердаках и в подвалах за запертыми дверями и закрытыми окнами. Реня слышала нестихающий треск пулеметов, грохот рушащихся стен, стоны и крики. Она вытянула шею, чтобы увидеть что-нибудь еще: целый район города был охвачен пламенем.

А потом… Стук в ворота. Ворота были чугунными, запиравшимися на железный засов, но немецких солдат это не остановило. Они разбили окна. Реня слышала их шаги в доме. Семейство быстро, беззвучно втянуло лестницу на чердак[80]. Реня сидела, затаив дыхание, прислушиваясь к тому, как немцы внизу переворачивали дом вверх дном.

Потом наступила тишина. Немцы ушли.

В отличие от многих соседей, чьи дома были разграблены, а мужчин и мальчиков вывели из них, чтобы расстрелять во дворе, Кукелков опасность миновала. В отличие от наиболее зажиточных евреев, которых заперли в главной синагоге и сожгли, облив здание бензином, в отличие от местных жителей, которые выпрыгивали из горящих домов только для того, чтобы оказаться расстрелянными в воздухе, семью Рени не нашли. Во всяком случае, в тот раз.

На следующее утро, в девять часов, двери домов начали открываться. Реня осторожно вышла на улицу, чтобы оценить ущерб. Четверть всего населения Хмельника, которое на 80 процентов было еврейским[81], сожгли заживо или расстреляли.

То была ночь номер один[82].

В течение десяти дней, по мере того как Реня постепенно отходила от шока, картина новой жизни становилась четче. Изнемогавшим от жажды евреям не разрешалось выходить из домов, чтобы поискать воду. Дороги смердели от разлагающихся трупов. Но, сотворив все это, немцы пообещали больше никого не убивать, если люди будут им повиноваться. Жизнь и работа худо-бедно возобновлялись, но голод уже вошел в их дома. Хлеб – теперь он представлял собой серое непропеченное горькое месиво[83] – выдавали по нормам, и хотя большинство пекарей были евреями, нацисты отправляли евреев в конец очереди. Подумать только, что раньше Реня не любила это время года[84] из-за его торжественности. Больше предпочитая веселые весенние праздники Пасхи и Шавуота[85], она испытывала тоску от унылых важных осенних торжеств с их молитвами, исповедями, постами. Чего бы она не отдала теперь за еврейскую новогоднюю[86] халу.

Как только ее отец, слава богу, вернулся – вместе с другими мужчинами он добрался до соседнего города и обнаружил, что там так же опасно, как в Хмельнике, – клан Кукелков решил уехать обратно в Енджеюв. Как на прямом пути «мы видели польскую армию, бегущую от сражений, голодную и оборванную, так на обратном, занявшем целый день, мы наблюдали спесивую немецкую армию, преисполненную тщеславия».

Реня писала: «Много времени не понадобилось, чтобы узнать немцев». Фашистские оккупанты совершали рейды на автомобилях и убивали евреев-интеллигентов, расстреливали тех, кто обвинялся в хранении оружия. Они сами подкинули ружье в многоквартирный дом, где жили почти только евреи, и как бы в наказание за это «найденное» ружье забрали по одному мужчине из каждой квартиры. Всем до единого евреям было приказано собраться на казнь. Повешенные тела невинных людей оставили на весь день раскачиваться на деревьях вдоль Главной улицы, мирной городской артерии, «навсегда перечеркнутой отныне в нашей памяти».

Цивья и Фрумка

Декабрь 1939 года

В канун Нового года[87] Цивья находилась на северо-востоке Польши, неподалеку от Чижева, города, уже разрушенного войной. Морозный воздух сковал ей щеки. Шажок за шажком. В темноте она пробиралась по извилистым тропинкам, снег доходил ей чуть ли не до шеи, у нее совсем замерз подбородок. Каждый угол, каждый поворот мог оказаться последним. Цивья была единственной женщиной и единственной еврейкой в группе польских студентов, которые нелегально переходили советско-саксонскую границу. Они надеялись, что если их схватят, то это будут немцы, а не русские большевики, которых они ненавидели. Цивья же «дрожала от страха при мысли, что ее схватят нацисты»[88]. Ближе к рассвету они благополучно достигли территории, подконтрольной Германии. Цивья снова была в своей старой Польше.

Мечтой большинства евреев было сбежать от фашистской оккупации. Цивья, напротив, вернулась на оккупированную территорию.

В то время как Реня только начала испытывать на себе ужасы немецкой оккупации в Енджеюве, в других частях Польши образовывалось новое сообщество с авангардными идеями, которому предстояло решительно изменить ее жизнь. Несмотря на войну, еврейские молодежные движения продолжали существовать. Вернувшись в сентябре 1939 года из летних лагерей, их члены не только не самораспустились, но сплотились еще крепче, они постоянно перегруппировывались и корректировали свои задачи под руководством своих пламенных и отважных лидеров, многие из которых легко могли бежать, но не бежали. Они остались, некоторые даже вернулись и принялись организовывать остатки польского еврейства.

Одним из таких лидеров была Цивья, скромная и серьезная молодая женщина, родившаяся в 1914 году в религиозной семье, принадлежавшей к низшему слою среднего класса, в местечке Бытень, единственная улица которого освещалась керосиновыми фонарями. Родители Цивьи Любеткин хотели, чтобы она благополучно встроилась в польское общество, поэтому отправили ее в польскую государственную начальную школу; после уроков она также посещала занятия по ивриту, была звездой в группе и научилась свободно говорить на этом языке. Цивья была умной, обладала блестящей памятью, и на нее, из шести ее сестер и братьев, отец полагался больше всего, поэтому вместо того чтобы продолжить учебу в старшей школе, Цивья начала работать в его бакалейном магазине. Однако она была захвачена идеалистическими идеями «Свободы» и жила философией эгалитаризма и физического развития. Вскоре она уже носила мешковатую одежду и кожаную куртку (внешний признак принадлежности к социалистам), и родители с трудом узнавали ее, когда она возвращалась домой из кибуца, куда ездила вопреки их воле.

Благодаря своим твердым сионистским и социалистическим убеждениям, самоконтролю и трудовой этике Цивья (что на иврите означает «газель») быстро завоевала авторитет в движении и, несмотря на свою застенчивость и угловатость (в детстве, чтобы помочь дочке расслабиться, родители, принимая гостей, заставляли ее становиться на стул в кухне и что-нибудь декламировать, но она краснела и не могла вымолвить ни слова), была выдвинута на руководящие роли. В возрасте двадцати одного года ее послали возглавить хиревший кибуц в Кельце – общину, в значительной мере состоявшую из «ловкачей», которые хотели переселиться в Израиль, но не желали следовать принципам «Свободы». Успех дался ей тяжело, но был очевиден всем; там же она повстречала своего первого возлюбленного Шмуэля.

Суровая по отношению к себе и другим, Цивья никого не боялась обидеть и всегда говорила правду в глаза. Ее чувства, в том числе и неуверенность в себе, почти никогда не прорывались наружу через строгий «фасад». Она была известна тем, что умела улаживать чужие разногласия, и ее уважали даже те, кого коробила ее прямолинейность. Каждый вечер, покончив со своими административными обязанностями, она вместе с подругами занималась физическим трудом в прачечной или хлебопекарне, а также упорно пыталась осваивать мужскую работу, например, прокладку железнодорожных рельсов. Однажды она без посторонней помощи справилась с группой хулиганов, которые издевались над ее товарищами. Размахивая палкой, она грозила им, пока они не убежали. Цивья была «Старшей сестрой», отвечавшей за всю семью.

Назначенная всепольским координатором тренировочных программ «Первопроходцев», Цивья переехала в Варшаву вместе со Шмуэлем. Британская «Белая книга», строго ограничивавшая еврейскую иммиграцию в Палестину, еще больше стимулировала работу Цивьи. Вынужденная задержка молодежи в подготовительных кибуцах способствовала постепенному упадку боевого духа, но Цивье удавалось поддерживать образовательные программы и добывать дополнительные визы. В августе 1939 года она как один из руководителей организации отправилась в Швейцарию в качестве делегата Двадцать первого сионистского конгресса, куда съехались представители со всего света. Ей понравилась Женева, она с удовольствием ходила по элегантным улицам, любовалась ухоженными лужайками, витринами магазинов, красиво одетыми женщинами. «Если я, Цивья, когда-нибудь решу написать роман, – сказала она тогда, – я назову его “Из Бытеня в Женеву”»[89]. Однако, несмотря на весь блеск города, двадцатичетырехлетней Цивье не терпелось вернуться к своим подопечным, детям из бедных семей, чтобы поставить их на путь реализации своих персональных возможностей. Делегаты осознавали сложность предстоявшего политического будущего; многие из них воспользовались пребыванием в Швейцарии, чтобы сбежать из Европы. У Цивьи имелся особый сертификат, позволявший ей немедленно уехать в Палестину и избежать надвигавшейся войны.

Она им не воспользовалась.

Франция закрыла свои границы, дороги были заблокированы, поезда перенаправлялись другими маршрутами. Цивье было нелегко вернуться в Польшу, но она прибыла в Варшаву 30 августа, как раз к первому дню гитлеровского нападения. В начальный период военного хаоса Цивья ездила по стране, закрывая сельские хозяйства и места проведения семинаров. В действие вступил «первопроходческий» план Б, ставивший ее и ее соратниц во главе движения[90].

Однако в силу стремительного отступления польской армии этот план, как и множество других, менявшихся в зависимости от постоянных сдвигов политической реальности, был отменен. Вместо этого Цивью с товарищами послали на восток, через Буг, на русскую территорию, в том же направлении, куда бежала семья Рени. В течение нескольких месяцев отделения движения действовали в городах, находившихся под советским контролем, где молодежь располагала относительной свободой. За этот период группы сплотились в сильные, хорошо организованные подразделения. Цивья делала все, чтобы «Свобода» осталась верна своим принципам, научившись при этом работать в новой ситуации – например, при постоянно усиливавшихся со стороны советских властей запретах на религиозную и сионистскую деятельность. Обнаружилась ее новая способность: быстро менять modus operаndi[91] при неожиданно изменившихся обстоятельствах.

Уже в ноябре 1939 года десятки отделений «Свободы» вели активную работу на советской территории, продолжая пропагандировать сионизм, социализм и «первопроходческие» ценности. Из четырех основных руководителей движения двое были женщинами: Цивья отвечала за связь и разведку, а Шейндел Шварц координировала образовательную деятельность. У Шейндел был роман с третьим руководителем, Ицхаком Цукерманом, который впоследствии стал известен под псевдонимом Антек[92].

Базируясь в Ковеле, Цивья объезжала регион, осуществляя связь между отделениями. «Мы носились как сумасшедшие перед лицом постоянной смертельной опасности, стараясь наладить связь с потерянными или живущими в отдаленных местах членами движения»[93], – писала она впоследствии. Она помогала товарищам находить средства к существованию и жилье, но также уделяла большое внимание разведыванию вероятных маршрутов побега и помогала переправлять людей в Палестину через Румынию. Несмотря на то что ее вышестоящие руководители не позволяли ей основать подпольное движение для воплощения сионистско-социалистических задач, Цивья не оставляла своей деятельности. «Мы считали невозможным не создать свое подполье»[94].

Она послала своего друга Шмуэля опробовать один из маршрутов побега, который сама организовала, но Шмуэля схватили и бросили в тюрьму, после чего он сгинул. Раздавленная горем, Цивья никому не показывала своих чувств и с еще большей страстью отдавалась работе.

Цивья была востребована. Рассудительная Фрумка, которая уже вернулась в Варшаву, чтобы вести за собой тамошнюю молодежь, направила руководству «Свободы» просьбу, чтобы ее дорогую подругу Цивью тоже послали туда, обосновывая это тем, что она могла бы лучше всех решать проблемы с нацистской администрацией. Все старшие руководители покинули Варшаву, оставив этот жизненно важный город под ответственность командиров второго эшелона, которые не имели достаточной подготовки, чтобы иметь дело с германскими или польскими властями.

В свете растущей советской угрозы предполагалось, что Цивья, для ее безопасности, переедет в Вильно, город, снова находившийся под контролем Литвы. Она сопротивлялась подобной опеке, настаивала на том, чтобы вернуться в Варшаву[95] и помогать руководить движением: облегчать жизнь тем молодым людям, чьи жизни оказались поглощены хаосом, а также продолжать образовательную деятельность среди «первопроходцев» и работу по достижению главных целей рабоче-сионистского движения. Как всегда, она принимала решения сама и первой бросалась в огонь.

В 1939 году, в канун Нового года, «Свобода» собралась на всю ночь: отчасти это было празднованием, отчасти – первым официальным подпольным собранием. «Мы ели, пили и веселились, – писала впоследствии Цивья, – и в промежутках между тостами обсуждали курс движения на будущее»[96]. Во львовской квартире одного из членов организации Цивья угощалась шоколадом, сосисками и черным хлебом с маслом, слушая, как руководители вновь и вновь убежденно говорили о важности не дать погаснуть пламени сионизма и «поддерживать еврейское самосознание» в евреях, живших на советской территории и в оккупированной немцами Польше.

В ту ночь, несмотря на мольбы Антека[97], высокого светловолосого, красивого соруководителя движения, с которым в последнее время Цивья сближалась все больше, она выехала в направлении оккупированной нацистами Польши, со страхом думая о том, что ее там ждет, и не уверенная в том, что сможет выдержать жизнь под новым режимом. Ей было грустно расставаться с друзьями, с которыми она провела бурные месяцы опасной работы, которым привыкла доверять, которые радостно встречали ее после каждого трудного задания. Но Цивья приняла решение. «Я была все еще поглощена этими мрачными мыслями, – признавалась она позднее, – когда поезд с грохотом подкатил к перрону и люди стали протискиваться в вагоны»[98]. Она ощутила теплые объятия, увидела слезы на глазах провожавших ее, и вот она уже мчится в поезде, уносящем ее от товарищей.

Цивья нелегально возвращалась на оккупированную немцами территорию согласно плану Фрумки. Ей пришлось совершить долгую поездку, пересаживаясь с поезда на поезд, а потом, утопая в снегу, – ночной пеший переход с группой студентов-поляков, так же нелегально возвращавшихся домой. Как только группа достигла пограничного города, их вежливое отношение к Цивье изменилось. На советской территории товарищ-еврей был преимуществом, но на фашистской Цивья стала для них низшим существом. Во время остановки они наблюдали, как немец отхлестал группу евреев, заявив, что они не имеют права находиться в одном зале ожидания с поляками и арийцами. Спутники Цивьи теперь сочли, что ей тоже следует отделиться от них, но она не обратила на это никакого внимания. «Я стиснула зубы и не сдвинулась с места»[99]. Цивье пришлось развивать в себе новый вид внутренней силы – умение высоко держать голову в обстановке общего помрачения. В вагоне была почти кромешная тьма – никакого освещения, – и все старались спрятаться от немцев. Какой-то мужчина тяжело вздохнул, и Цивья увидела, как несколько поляков грубо набросились на него за то, что «от него несет еврейским духом». Они выкинули его из вагона.

Наступил 1940 год. Совершенно новый, другой. И вместе с ним пришел совершенно новый опыт: быть евреем в новой ситуации. Переход от гордости к унижению. И Варшава стала совершенно иной, думала Цивья, пока поезд подъезжал к Центральному вокзалу мимо роскошных бульваров и широких площадей, на которых мирно клевали что-то голуби.

Евреи появились в Варшаве сравнительно поздно. Антисемитские законы запрещали им селиться там, начиная со Средних веков до завоевания города французским императором Наполеоном I в начале XIX века. Евреи финансировали его войны, закладывая основы городской еврейской банковской культуры. В середине XIX века, уже под российской оккупацией, еврейское население увеличилось, и немногочисленный класс ассимилированных, «прогрессивных» евреев образовался в этой раскинувшейся на обоих берегах реки Вислы зеленой метрополии, кишевшей торговцами, весело звеневшей трамваями и увенчанной величественным средневековым за́мком.

После 1860 года, когда евреям из-за черты оседлости – с территорий, на которых разрешалось селиться евреям в Российской империи, – был открыт доступ в город, произошел демографический взрыв еврейского населения. К 1914 году евреи стали преобладающей силой в варшавской промышленности, и в конце концов им разрешили жить везде, где они хотели. Еврейская культура – театр, образование, газеты, издательства, политические партии – процветала; еврейская часть населения включала в себя как городскую бедноту, так и богатых космополитов. Символом процветающей общины служила Большая синагога[100], грандиозное здание, сооруженное в 1878 году. Эта самая большая на тот период синагога в мире была спроектирована самым известным варшавским архитектором с элементами русского имперского стиля. Паства этой не похожей на простой молельный дом синагоги была избранной, службы проводились на польском языке, звучали орга́н и хор. Величественное здание символизировало еврейское преуспеяние и аккультурацию, а равно – польскую толерантность.

Варшава, какой знала ее Цивья, была центром всей довоенной жизни евреев. К моменту вторжения фашистов 375 000 евреев всех социальных слоев[101], то есть треть населения города, считали ее своим домом. (Для сравнения: в 2020 году евреи составляют примерно 13 процентов населения Нью-Йорка[102].)

Цивья отсутствовала неполных четыре месяца, но вернулась в город, разделенный самым драматическим образом на нееврейскую Варшаву и еврейскую Варшаву, теперь это были две совершенно разные территории. Она сразу заметила, что на улицах много народа – но только поляков. Немедленно после начала оккупации были введены антисемитские законы, и дополнительные дискриминирующие распоряжения выходили едва ли не ежедневно. Евреям больше не разрешалось работать на фабриках вместе с христианами и ездить в поездах без особого разрешения. На улицах очень редко можно было встретить евреев – они обязаны были носить на рукавах белые повязки, свои «знаки позора», – да и те старались идти как можно быстрее, постоянно озираясь по сторонам: не следует ли кто-нибудь за ними. Увидев это, Цивья застыла в оцепенении. Сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к этому? Но потом ей пришло в голову: не носят ли евреи эти повязки с вызовом, с тайным презрением к своим угнетателям? Она не отпустила от себя эту мысль, которая приободряла ее.

По улицам разъезжали элегантные автомобили[103], экипажи, красные трамваи. Но Цивья предпочитала ходить пешком, а не ездить в трамвае. Она хотела поближе разглядеть тот динамичный город, который любила, город, который вспоминался ей террасами кафе, балконами, увитыми цветами, пышными парками, по аллеям которых разгуливали мамы и няни, толкавшие перед собой разукрашенные коляски. Она слышала, что в городе много разрушений, но сейчас, когда она делала по нему первые шаги, кроме нескольких разбомбленных зданий, все казалось таким, как было. Поляки, деловые как обычно, заполняли улицы. «В воздухе витало приятное ощущение, – вспоминала она, – будто ничего не случилось»[104]. Перемена обнаружилась с появлением в конце улицы немецкого конвоя, разгонявшего перепуганное население.

А потом она дошла до старого еврейского квартала и проследовала прямиком к штабу «Первопроходцев», но нашла лишь груду обломков. Вот тогда стало окончательно ясно, что времена изменились. Цивья входила в новый мир, где евреи прятались по темным углам, боясь открытых мест, ходили, прижимаясь к стенам, чтобы не наткнуться на немца и не испытать бог знает какие унижения.

В поисках евреев «другого темперамента»[105] Цивья направилась к штабу «Свободы», располагавшемуся в доме номер 34 на улице Дзельна, где до войны жили многие участники движения. Дзельна, с ее трехэтажными домами, располагавшимися вокруг внутренних двориков, всегда была оживленным местом, но даже Цивья была удивлена увиденной ею плотной толпой, состоявшей из сотен товарищей, съехавшихся в Варшаву из маленьких городов. Они, в свою очередь, были потрясены и испытали душевный подъем, увидев ее. Человек, ответственный за питание, устроил импровизированное застолье в ее честь, объявив этот день «официальным праздником» и подав по этому случаю на стол дополнительные порции хлеба и джема. Цивья и Фрумка горячо обнялись и стали обсуждать все, что произошло с момента нападения фашистов, что было сделано, а главное – что делать дальше.

Можно представить себе радость Фрумки при виде своей старой подруги и надежного товарища Цивьи, входящей в их штаб. В течение нескольких месяцев она была главной руководительницей «Свободы» в Варшаве и помогала снова сделать Дзельну местом семейного единения, душевного тепла, надежды и любви, несмотря на все новые ужасы.

Родившаяся в Пинске, интеллектуальном восточном городе с очень высоким процентом еврейского населения, Фрумка Плотницкая была ровесницей Цивьи, им обеим исполнилось по двадцать пять лет, и они неожиданно обнаружили, что представляют теперь старшее поколение участников движения. Фрумка, с ее резко выраженными чертами лица, высоким лбом и прямыми волосами, была средней из трех дочерей бедной хасидской семьи последователей рабби Карлинера, проповедовавшего такие ценности, как прямота, честность и стремление к совершенству. Отец Фрумки тоже учился на раввина, но по совету своего рабби стал торговцем, чтобы содержать семью. Их семейным бизнесом была торговля молодыми бычками. К сожалению, прирожденным торговцем их отец не был. Родители Фрумки не могли позволить себе дать ей образование, поэтому учила ее старшая сестра, Златка, очень смышленая девушка, первая ученица в своем классе гимназии (польской начальной школы). Златка была коммунисткой и, как их отец, обладала очень замкнутым характером.

Фрумка, напротив, походила на мать: трудолюбивая, преданная и скромная. Пламенная социалистка-сионистка, она вступила в «Свободу» семнадцати лет от роду и была ей безраздельно предана – дополнительная жертва со стороны бедной девочки, чья семья нуждалась в ее помощи. Отличаясь глубоко аналитическим умом, внешне она была угловатой и всегда выглядела серьезной, даже суровой. Ей трудно давалось общение с людьми, она не умела легко завязывать дружбу и в течение какого-то времени пребывала на обочине движения. Тем не менее Фрумка нашла применение своим бурным скрытым эмоциям и врожденной способности к состраданию в конкретной деятельности. Она заботилась о товарищах, настаивала на том, чтобы заболевшие оставались в тренировочном лагере, а не уезжали домой, устраивала убежища, организовывала все, от расписания занятий до питания, дисциплинировала молодежь, заставляя ленивцев работать, и отказывалась от бесплатной еды, которую предлагали местные фермеры. Она была лучом света в кризисные моменты: ее нравственный компас не колебался никогда.

«В рядовых ситуациях она пряталась в уголке, – писал о ней один из старших эмиссаров, – но в критические моменты выходила вперед. Неожиданно в ней обнаруживалось гораздо больше достоинств и добродетелей, чем в ком бы то ни было; ее нравственная сила, способность к глубокому анализу всегда вели к действию». Фрумка, продолжал он, обладала уникальным умением «объединять свою способность к анализу жизненного опыта с деликатностью, любовью и материнской заботой»[106]. Еще один друг отмечал: «Ее сердце никогда не билось в такт сиюминутным мелочам. Казалось, она постоянно пребывает в ожидании важных событий, которые потребуют всей любви, живущей внутри нее»[107].

Обычно Фрумка, закутавшись в свое шерстяное пальто, сидела в каком-нибудь темном углу и слушала. Слушала внимательно. Запоминала все детали. Иногда она вдруг обращалась ко всей аудитории на своем «чарующем диалекте» – смеси просторечного и литературного идиша. Один из товарищей вспоминал, что она как-то раз неожиданно произнесла речь «о страхах еврейской девушки, которая нашла свой путь, но не нашла пока мира в душе». Простота и искренность этой речи приковали к себе всеобщее внимание; «румянец на ее щеках разгорелся пожаром»[108]. Еще одна подруга описала в воспоминаниях[109], как они с Фрумкой когда-то оказались в белостокском городском саду и как Фрумка резвилась среди цветов, завороженная их красотой.

Округлый подбородок смягчал резкие черты Фрумки, выдавая ее доброту. Товарищи ценили ее выдержку и увлеченность, у нее постоянно спрашивали совета. Так же, как застенчивая Цивья, Фрумка была безропотной и замкнутой, и ее семью тоже удивляло то, что она заняла руководящую роль[110] в движении. Если преданная, деловая Цивья была для группы старшей сестрой, то чуткая, деликатная Фрумка стала для нее «Die Mameh» (на идише – мама).

После того как Фрумка начала медленно, шаг за шагом, подниматься все выше в иерархии руководства и путешествовать по всей стране, выступая на семинарах, она переехала в Варшаву, чтобы работать в штабе «Первопроходцев» вместе с Цивьей. Летом 1939 года работа шла полным ходом, но эмиссары из Палестины начали задерживать выдачу виз, и Фрумка как одна из руководительниц взяла на себя ответственность за эту работу. Переехать в Эрец-Исраэль (Землю Израиля), «землю, где никогда не заходит солнце», было ее мечтой. Она собиралась совершить алию (эмигрировать в Палестину) тем летом, но руководство попросило ее задержаться до осени. Она, повинуясь долгу, согласилась, хотя ее переполняло страстное желание уехать и она боялась, что никогда не сможет его исполнить. Предстоявшая осень и впрямь оказалась не лучшей.

Как только разразилась война, Фрумка, как ей было приказано, отправилась на восток. Но бежать от критической ситуации было не в ее характере, и она почти сразу же попросила руководство «Свободы» позволить ей покинуть места, где жила ее семья, и вернуться в оккупированную нацистами Варшаву[111]. Ее товарищи были ошеломлены. Фрумка вернулась первой.

Теперь вот и Цивья.

Подруги уединились в укромном уголке, и Фрумка рассказала Цивье все, чего ей удалось добиться в Дзельне за минувшие три месяца. Коммуна обеспечивала укрытие молодым людям, бежавшим из своих городов; большинство «насельников» составляли женщины. Фрумка приобщала их к своим инициативам по оказанию помощи; во времена голода и неразберихи, когда многие семьи оказались разбросанными, она стала известна в городе как человек, который может предоставить жилье и пищу, помочь устроиться на работу. Характер деятельности «Свободы» несколько изменился: она больше не была сосредоточена только на идеологических и «первопроходческих» задачах, но уделяла большое внимание помощи страдающим еврейским массам. Цивья, которая всегда была поборницей социального равенства, немедленно присоединилась к этой работе.

При поддержке «Джойнта»[112] (Американского еврейского объединенного распределительного комитета), основанного в 1914 году, чтобы помогать евреям по всему миру, Фрумка устроила общественную бесплатную столовую, в которой кормилось шесть сотен евреев. Она организовала учебные группы, возглавила взаимодействие с другими движениями и размещала людей, не принадлежавших ни к какому движению, во всех свободных помещениях. Прямо напротив печально известной своими жестокими порядками тюрьмы Павяк, в районе, кишевшем полицией и шпионами, где ничего не стоило схлопотать пулю, этот гудящий улей революционеров вдохновлял людей на новые мысли и действия. По словам куратора женской молодежной группы «Свободы», «“Первопроходцы” горели желанием жить, действовать, воплощать мечты… Никто не закрывал глаза на правду, но и не желал с нею смиряться… Работа забирала физические силы и подрывала дух, но по вечерам, когда все собирались в нашем доме на улице Дзельна, мы не испытывали гнева»[113]. Цивья ощущала теплоту товарищества и положительный духовный заряд, которые наполняли атмосферу благодаря Фрумке и окружавшим ее молодым женщинам.

Фрумка работала также и за пределами Дзельны, даже за пределами Варшавы, прозорливо сознавая необходимость налаживания дальних связей. Она одевалась не по-еврейски, пол-лица закрывала головным платком и ездила в Лодзь и Бендзин для сбора информации. Кибуц «Свободы» в Бендзине содержал прачечную и служил укрытием для местных беглецов. Лодзинская коммуна управлялась почти исключительно женщинами, отказавшимися бежать, среди них была и сестра Фрумки Ханце, а также Ривка Гланц и Лия Перлштейн. Женщины шили для немцев, которые нередко грозили, если что не так, конфисковать все их оборудование. И каждый раз отважная и ответственная Лия бесстрашно противостояла им. И всегда побеждала[114].

Собравшись в тот первый вечер вместе с другими активистами «Свободы», Цивья и Фрумка решили сосредоточиться на поисках путей переправки людей в Палестину – как во исполнение сионистских задач, так и в помощь еврейскому сообществу в целом. Для этого было необходимо сохранять идеалы движения и в то же время поддерживать местные кибуцы.

Не желая отставать от энергичной Фрумки, Цивья не давала себе ни минуты отдыха. Кроме множества обязанностей в доме на Дзельне, она налаживала связи и начала лоббистскую деятельность в юденрате.

Уже на ранней стадии нацисты задумали стравливать евреев с евреями. Они постановили, что гетто будут управляться и держаться в строгости самими евреями – не выборными кагалами, которые возглавляли еврейские общины веками, а подконтрольными нацистам советами – юденратами. Каждый юденрат регистрировал всех еврейских граждан, выдавал свидетельства о рождении и разрешения на коммерческую деятельность, собирал налоги, распределял продовольственные карточки, организовывал рабочую силу и социальные службы, а также осуществлял контроль над собственной еврейской полицией или милицией. В Варшаве эти милиционеры – которые носили фуражки и сапоги и размахивали резиновыми дубинками – были в основном выходцами из образованного среднего класса, зачастую молодыми юристами и выпускниками университетов[115]. Очень многие, в том числе Реня, считали, что в милицию шли «люди только самого худшего пошиба»[116], которые покорно исполняли приказы гестапо, искали, контролировали, держали евреев под надзором. Некоторые евреи утверждали, что под угрозой смерти были вынуждены стать членами юденрата, другие надеялись, что, изъявив добровольную готовность работать в них, помогут своим семьям (не помогли) или даже облегчат участь всей общины. Институт юденратов был призван подавлять евреев, но субъективные намерения отдельных членов разнились[117], и общий настрой под влиянием гетто был неодинаковым. Составы юденратов бывали разнородными[118], в них встречались как героические помощники, так и нацистские приспешники.

В отличие от тех, кто боялся членов юденрата, видя в них гестаповских марионеток[119], Цивья выклянчивала у них дополнительные разрешения на получение продуктовых пайков. Взъерошенная, с сигаретой, вечно торчавшей в зубах, словно «ее раздражение растворялось в кольцах дыма, которые она выпускала»[120], Цивья стала привычной фигурой в коридорах главного еврейского органа самоуправления. Целые дни проводила она и в здании с белыми мраморными колоннами и величественным просторным вестибюлем – доме номер 5 на Тломацкой улице, где располагалась Еврейская организация самопомощи. Примыкавшее к Большой синагоге, оно было построено в 1920 году, и в нем находились Варшавская иудаистская библиотека и первый в Европе еврейский научный центр, специализировавшийся как на теологических, так и на светских исследованиях. Во время войны он стал центром еврейской взаимопомощи.

Там Цивья целыми днями торговалась с представителями «Джойнта» и других благотворительных организаций, обменивалась информацией и подпольной литературой с лидерами молодежных групп и уговаривала богатых евреев жертвовать значительные суммы. Она была ответственной за деньги, которые поступали в Варшаву для молодежных сионистских групп, и получателем тайной корреспонденции от зарубежных подразделений. По вечерам Цивья с подругами трудилась в прачечной. Ела она так мало и стала такой худой, что это беспокоило окружавших. Она постоянно произносила ободряющие речи, выслушивала жалобы и, конечно же, встряхивала собеседников своими откровенными разговорами. Молодые товарищи обожали ее за полное отсутствие притворства, умение быстро принимать решения и честные советы.

В обстановке голода и унижения Цивья чувствовала себя ответственной за то, чтобы накормить и устроить на ночлег молодых людей, делала все, что могла, чтобы спасать их от поимки и отправки в трудовые лагеря. В Варшаве все евреи в возрасте от двенадцати до шестидесяти лет подлежали участию в принудительных работах, все жили в постоянном страхе перед этой жестокой и оскорбительной процедурой. Чтобы заполучить рабочую силу, немцы перекрывали улицы и хватали всех евреев, которым не посчастливилось оказаться там, – даже тех, которые бежали домой, чтобы отнести детям ломоть хлеба. Людей загоняли в грузовики и увозили на тяжелые работы, где их к тому же били и морили голодом. Было несколько случаев, когда Цивье удавалось вмешаться и вызволить схваченных товарищей, – все ее движения сопровождались тянувшейся за ней струйкой сигаретного дыма.

Главным ее проектом были переговоры о восстановлении и поддержке учебных ферм общины, которые нацисты пока пощадили. Во время войны хозяйства в Грохуве и Чернякове были очень важными объектами, потому что предоставляли работу на полях, молочных фермах и в цветниках молодым людям, которых иначе могли угнать на принудительные работы. Эти хозяйства также служили центрами образования и отдыха – после работы молодые люди пели и танцевали. Цивья много путешествовала, стараясь координировать учебную деятельность в разных регионах, но особенно любила посещать эти зеленые места, где по вечерам она могла избавиться от своей маскировки и наслаждаться относительной свободой, не скрывая своих семитских черт, где не приходилось испытывать голод, страдать от вшей и повальных варшавских эпидемий, не говоря уж о ежедневных издевательствах и вероятности поймать случайную пулю.

В более поздние военные годы Цивья бывало подкупала какого-нибудь еврея-милиционера, перелезала через стену гетто и уходила через кладбище. Потом злилась на себя за напрасную трату времени на отлучку. Таким же способом Цивья выводила из гетто эмигрантов или совала взятку в нужный момент, проходила через ворота и с уверенным видом шла по улице, держа в руке портфель, как школьница, направляющаяся на занятия.

Но это позже, а пока в Варшаве еще не существовало обнесенного стеной гетто. Несмотря на отчаяние, сумбур и даже случавшиеся отдельные эпизоды насилия, еще не существовало даже предчувствия арестов и убийств, которые уже были не за горами; худшим, чего боялись тогда люди, считались погромы, которые обрушат на них поляки, когда нацисты неизбежно потерпят поражение и уйдут. На тот момент молодые евреи из окружения Цивьи были просто деловыми общественными активистами, пропагандировавшими первопроходческие ценности путем обучения молодежи истории и социальной теории. На тот момент они были заняты укреплением ячеек своей организации, которым вскоре предстояло послужить иным, общим и святым целям.

Однажды весной 1940 года Цивья вернулась на Дзельну и нашла там обычный гул деловой активности. И еще Антека.

Он тоже вернулся на оккупированную нацистами территорию. Некоторые подозревали, что он последовал за Цивьей. Храня свои чувства в тайне, Цивья ничего не писала об их личных отношениях; Антек же, напротив, вспоминал о начале их общения. Однажды, еще в Ковеле, когда Цивья заболела, он, пробравшись по раскисшей грязной дороге, принес ей рыбу и пирожное. Вместо того чтобы тепло поблагодарить, она отругала его за неопрятный вид. «Я был потрясен ее наглостью, – писал он. – Она разговаривала со мной, как жена»[121]. Спустя несколько месяцев он присутствовал на ее лекции – говорила она страстно, энергично ударяя по столу кулаком, – и влюбился[122].

Антек присоединился к Цивье и Фрумке в руководстве организации, и вместе они создавали «Свободу» в Варшаве и в провинциях. Несмотря на свой «еврейский нос» и далеко не безупречный польский[123], Фрумка поддерживала связи между варшавским штабом и польскими городами, оказывая помощь местным ячейкам и привлекая новых членов. Она разъезжала все больше и больше, чтобы вести семинары и поддерживать связи между участниками движения, а также, как кое-кто догадывался, чтобы держаться подальше от Антека и Цивьи. Антек ей очень нравился, но чем дальше, тем яснее становилось, что его романтический интерес безраздельно обращен на ее лучшую подругу[124].

На Дзельне Цивья (и Фрумка, если находилась там в этот момент, и Антек) по вечерам поднимала себе настроение, рассказывая товарищам забавные истории, случившиеся за день, или они тихо напевали какую-нибудь песню, или даже разыгрывали маленькие сценки – всё за плотно закрытыми шторами. Все черпали мужество из рассказов о примерах доблести в еврейской истории. Они читали книги, учили иврит и устраивали бурные дискуссии. В мире террора и убийств, где каждый был сам за себя, они сохраняли веру в сострадание и социальное действие. Они надеялись воспитать сильных людей, которые переживут войну (по крайней мере, большинство из них, как они еще думали тогда), и готовили себя к будущему, в которое все еще верили. Среди членов организации царило светлое настроение – «дух свободы», как сказал однажды известный поэт Ицхак Каценельсон, несколько месяцев проживший на улице Дзельна и дававший там уроки.

Имя «Цивья» стало секретным кодовым названием всего движения в Польше[125].

Реня

Апрель 1940 года

Хоть это и правда, что кошмар Холокоста наступал постепенно, маленькими шагами, каждый последующий из которых являл собой умеренную эскалацию по сравнению с предыдущим, еще одну ступеньку в лестнице, приведшей к массовому геноциду, для Рени террор начального периода войны безвозвратно расколол жизнь на «до» и «после». Работа в качестве секретаря суда[126], которую она, к своей радости, нашла, оказалась теперь для нее недоступна, надежды на будущее растаяли. Жизнь Рени была вывернута наизнанку[127].

В 1940 году во всех городах Польши, включая маленький Бендзин, стали выходить один за другим распоряжения, направленные на то, чтобы обособлять, унижать и ослаблять евреев. А также идентифицировать их. Немцы не могли отличить поляков от евреев, поэтому Реня, как и все евреи старше десяти лет, была обязана носить белую нарукавную повязку с голубой звездой Давида. Если повязка оказывалась грязной или не соответствовала стандарту по ширине, человека могли расстрелять. Евреям вменялось снимать шляпу, проходя мимо фашиста, им запрещалось ходить по тротуарам. Реня с возмущением наблюдала, как имущество евреев отбиралось и передавалось фольксдойчам: полякам полунемецкого происхождения, которое они документально подтверждали, обретая повышенный статус. Она описывала, как последние бедняки вмиг становились миллионерами, а евреи – слугами в собственных домах, как их заставляли платить ренту и учить фольксдойчей управлять их бывшими хозяйствами. А потом, в одночасье, все еврейские семьи выселили, и они превратились в уличных попрошаек. Их мастерские были захвачены, имущество, особенно золото, меха, украшения и прочие ценности, которые не удалось закопать в саду или спрятать под напольными плитками в кухне, конфисковано. Лия отдала свою швейную машинку «Зингер» и изящные подсвечники на хранение соседке-польке[128]. Реня слышала, как поляки, идя по улице и разглядывая витрины, гадали, что может следующим перейти в их собственность.

В апреле были выделены особые «еврейские кварталы», многие евреи поначалу надеялись, что это их обезопасит[129]. Семье Рени – исключая Сару, которая уже жила в кибуце «Свободы», и Цви, который убежал в Россию, – было велено в двухдневный срок переселиться со всеми своими пожитками в район, находившийся в нескольких кварталах от главной площади: убогий, с маленькими приземистыми домами и узкими улочками, где раньше жил разный сброд. Им пришлось оставить не только мебель, но почти все, что не уместилось в небольшие сумки. Удалось взять лишь немного постельного белья. По воспоминаниям очевидцев, хозяйки не спали всю ночь[130], лихорадочно пытаясь упаковать как можно больше вещей, дети носились туда-сюда, стаскивая все, что можно было унести на спине или в корзинках: одежду, еду, кастрюли, домашних животных, мыло, верхнюю одежду, рожки́ для обуви, швейные принадлежности и прочие жизненно важные вещи. Сбереженные драгоценности привязали к телу под одеждой. Золотой браслет зашили в рукав свитера[131]. Деньги запекли в хлеб и булочки[132].

Теснота на новом месте была чудовищная. В каждую квартиру втискивали по несколько семей, приходилось спать на полу или на импровизированных двухъярусных койках – Реня спала на мешке с мукой[133]. В маленький дом могло набиться до пятидесяти человек[134]. На редких фотографиях геттовского жилья можно видеть многодетные семьи, обжившие святилище синагоги, людей, рядами спящих под скамьями и на биме[135]. Ни у кого нет возможности даже вытянуть руки. Никакого личного пространства не существовало. Лишь немногим выпадала удача поселиться вместе со знакомыми по прежней жизни, большинству же приходилось жить с совершенно чужими людьми, у которых были другие привычки. Вместе сводились евреи из разных окрестных деревень, разных слоев общества, что усиливало напряженность, нарушало обычный общественный порядок[136].

Даже если кому-то удавалось привезти свою мебель, ее некуда было ставить. Импровизированные кровати складывались в дневное время, чтобы освободить место для умывания и еды; вся одежда висела на единственном гвозде, вбитом в стену; маленькие тазики использовались и для мытья тела по частям, и для стирки белья, которое развешивалось для просушки на соседних крышах[137]. Столы и стулья выносились наружу, составленные друг на друга. По мере того как неделя тянулась за неделей, семья Рени использовала вещи, взятые из старой жизни, в качестве дров. Основы былой жизни сгорали в огне.

Всего немцы создали в Польше более четырехсот гетто[138] с целью сократить еврейское население посредством болезней и голода, а также концентрировать его в определенных местах, чтобы легче было собирать и отправлять на принудительные работы и в лагеря смерти. Это была массовая операция, и каждое гетто имело свои немного отличные от других правила и свойства в зависимости от местной еврейской культуры, местных нацистских установлений, ландшафта местности и внутреннего руководства. Тем не менее основные принципы организации гетто были стандартными по всей стране, от самых отдаленных городков до еще более отдаленных деревень, в первую очередь – лишение свободы.

Поначалу Кукелкам разрешалось выходить из гетто на работу и для покупки еды; равно полякам разрешалось входить в гетто через ворота и продавать хлеб в обмен на ценности. Но вскоре доступ во все гетто был закрыт. Евреи могли выходить из него, только имея особый пропуск, выданный юденратом. Начиная с 1941 года было запрещено всякое передвижение через границу гетто, как туда, так и обратно, и для евреев, и для поляков. Высокий забор закрывал доступ туда с одной стороны, река – с другой. В конце концов любой шаг за пределы гетто стал означать расстрел на месте.

Тем не менее…[139]

Реня надевала на себя одежду во много слоев: чулки, на них еще чулки, сверху платье из толстой ткани, какую ткали польские крестьянки. Эстер надевала два пальто и платок. В темноте, на ощупь, Бэла помогала сестрам застегивать и завязывать одежду, предварительно закрепив на животе несколько сложенных блузок, чтобы для маскировки имитировать беременность. Они рассовывали по карманам, повсюду подшитым внутри между слоями одежды, маленькие предметы – для продажи; всё носили на себе. Только так Реня могла помочь семье – матери и маленькому брату.

Иногда девочка уносилась в воображении далеко-далеко – а на самом деле всего на несколько миль расстояния и несколько месяцев времени – туда, где ее принадлежавшая к среднему классу семья еще не была разбросана. Она вспоминала, как ее мать, сильная натура, заботилась обо всем: готовила, убирала, зарабатывала деньги. Бывало, соседи-поляки недоверчиво спрашивали ее: «Как вам удается на свои заработки одевать семерых детей так, что они выглядят богачами?» Лия была той, кого на идише называют балабустой: виртуозной матерью семейства, чей дом полон образованными, хорошо воспитанными детьми и их друзьями и, тем не менее, чудесным образом остается аккуратно прибранным, и в нем царит идеальный порядок. Ответ у нее всегда был наготове: «Покупайте дорогие вещи, потому что они дольше носятся. А потом передавайте от старшего младшему. И купите каждому по паре хороших туфель ручной работы на размер больше. Чтобы было куда расти ноге».

Что носили, как носили? Теперь девочки носили все и как одежду, и как способ зарабатывать на жизнь. Около девяти часов вечера[140] наступала пора выходить. Они коротко махали рукой на прощание и покидали гетто. Реня никогда не описывала, как им удавалось улизнуть, – возможно, она подкупала охранника, протискивалась через щель под незакрепленной планкой в заборе или под отходивший прут в решетке, перелезала через стену, проползала сквозь лаз в подвале или пробиралась по крыше. Всеми этими способами пользовались контрабандисты – в основном женщины, – чтобы выходить за пределы еврейских гетто и возвращаться в них.

Поскольку евреев-мужчин часто похищали, они оставались дома. Женщины из разных семей – от самых бедных до принадлежавших к высшим слоям – становились добытчицами[141], они продавали сигареты, бюстгальтеры, предметы искусства, даже торговали собственными телами. Детям тоже легче было выскользнуть из гетто, чтобы найти какую-нибудь еду. Существование гетто породило перемену множества ролей[142].

Сестры Кукелки направлялись в деревню и принимались ходить взад-вперед по улицам. Быстро вышагивая туда-сюда, Реня вспоминала, как они с мамой каждую пятницу посещали пекарню и покупали печенья разных цветов и форм. А теперь были хлебные карточки: сто граммов в день, или четвертушка маленькой буханки. Продажа хлеба сверх дозволенного количества или по недозволенной цене означала казнь.

Реня приближалась к какому-нибудь дому. Каждый шаг был рискованным. Откуда было знать, кто там, внутри? Поляки? Немцы? Милиционеры? Любой открывший дверь мог донести на нее. Или просто застрелить. Или притвориться, будто хочет что-то купить, а потом просто не заплатить, пригрозив сдать ее в гестапо за вознаграждение. Но что ей было делать? Подумать только, что когда-то Реня работала в суде, имела дело с юристами, правосудием, законами, которые имели разумный смысл! Это осталось в прошлом. Теперь ночь за ночью многие женщины, в том числе матери, вот так выходили на опасный промысел, чтобы кормить семью.

Другие помогали своим родным, выполняя принудительные работы для муниципалитетов или частных предпринимателей[143]. Все евреи в возрасте от четырнадцати до семидесяти пяти лет были обязаны работать, но иногда девочки моложе четырнадцати надевали туфли на высоких каблуках, чтобы выглядеть старше[144], потому что они тоже хотели есть. Некоторых евреев заставляли работать портными, белошвейками или плотниками, других посылали разбирать развалины разбомбленных домов, чинить дороги, подметать улицы и разгружать составы с бомбами (порой бомба взрывалась, и всех, кто был поблизости, убивало). Несмотря на то что многие еврейские женщины проходили много миль до каменоломен, где им предстояло разбивать камни, по колено в снегу или ледяной слякоти, умирая от голода, в порванной одежде, их все равно избивали, стоило им заикнуться о коротком отдыхе. Люди скрывали свои раны и умирали от инфекций. Часто случались обморожения. От побоев – переломы.

«Никто не произносил ни слова, – так описывала одна молодая женщина марш в рабочей колонне в четыре часа утра к своему месту работы в сопровождении нацистских охранников. – Я старалась не наступать на пятки человеку, шедшему впереди меня, в темноте определяя длину его шага. Я проходила сквозь облако выдыхаемого им пара, сквозь зловоние немытых тел и окружавший их смрад битком набитых спящими людьми домов»[145]. Возвращались они поздно, покрытые синяками, замерзшие, расстроенные тем, что не удалось пронести хоть морковку для семьи, потому что на воротах всех обыскивали. Несмотря на вечный страх быть избитыми, люди на следующий день снова шли на работу, включая матерей, оставлявших детей самих заботиться о себе. А что еще они могли сделать?

Забота о детях в гетто, поддержание их жизней – как физическая, так и духовная подпитка следующего поколения – являлись для матерей формой сопротивления. Мужчины были насильно отторгнуты от семей или вынуждены бежать, но женщины оставались, чтобы смотреть за детьми, а зачастую и за престарелыми родителями. Многие женщины, как и Лия, умели рассчитывать бюджет и распределять еду, только теперь им приходилось делать это в условиях жесточайших лишений. Дневной рацион – состоявший из горького кукурузного хлеба, сделанного из перемолотых зерен, стеблей и листьев; горстки крупы; щепотки соли и пригоршни картофелин[146], – был недостаточен даже для одного только завтрака.

Бедные страдали больше всех, отмечала Реня, потому что не могли позволить себе ничего из того, что продавалось на черном рынке[147]. Любая мать была готова на все, лишь бы не видеть, как ее дети умирают от голода – «худшей формы смерти»[148], как писала впоследствии Реня. Не в состоянии удовлетворить их элементарные потребности, матери всеми правдами и неправдами старались раздобыть хоть какую-то еду, прятали своих детей от угрозы насилия, а позднее от депортаций (заставляя их молчать в укромных схронах, а иногда и придушивая кричащих младенцев) и как могли лечили, не имея никаких лекарств. Женщины гетто, всегда уязвимые для сексуального поругания, выходили на работу или на тайную добычу еды, рискуя быть пойманными и оставить детей одних в этом мире. Другие отдавали своих младенцев на попечение полякам, зачастую присовокупляя существенные суммы денег, и иногда издали наблюдали, как их детей обижают или распространяют о них всякие небылицы. В конце концов бесчисленное количество матерей, которые становились непригодными для работы, отправлялись в газовые камеры вместе с детьми; не желая бросать их умирать в одиночестве, они утешали и баюкали их до самой последней секунды.

Если мужья оставались дома, часто возникали семейные ссоры[149]. Мужчины, которые, вероятно, хуже переносят голод, порой съедали все, что могли найти. Женщинам приходилось прятать еду. Секс в битком набитых людьми квартирах, между обессилевшими от голода телами обычно был невозможен, и это тоже усиливало напряженность. По официальным документам Лодзинского гетто, многие супружеские пары подавали на развод, несмотря на то, что одинокие чаще всего становились кандидатами на депортацию и смерть. Можно сказать, то было первое поколение, которое предпочитало браки[150] по любви заранее организованным брачным союзам, но и романтические связи распадались под воздействием голода, жестоких испытаний и страха.

Женщины, с детства обученные искусству поведения в быту, очень заботились о том, чтобы не заводились вши, они постоянно мылись и прихорашивались, и это помогало им поддерживать себя физически и эмоционально. Многие говорили, что от отсутствия условий для соблюдения гигиены женщины страдали даже больше, чем от голода[151].

Но несмотря на все усилия, скудость питания, теснота, недостаток проточной воды и отсутствие канализации привели в енджеювском гетто к эпидемии тифа, распространявшегося вшами. Все зараженные дома были заколочены, а больные отправлены в специальный еврейский тифозный госпиталь. Большинство из них умирали там из-за отсутствия лечения. Тела и одежду дезинфицировали в специальных «банях», после чего вещи зачастую приходили в полную негодность. Реня слышала, будто нацисты запретили лечить заразившихся тифом и приказали травить их ядом. (Немцы славились своей гермофобией. В Кракове здоровые евреи прятались в инфекционных больницах, чтобы спасти себе жизнь[152].)

Голод, зараженность паразитами, смрад немытых тел, отсутствие работы и какого бы то ни было дневного распорядка[153], постоянный страх быть схваченным и отправленным на принудительные работы, побои – все это было повседневной реальностью. Дети на улицах играли в нацистов и евреев. Маленькая девочка кричала своей кошке, чтобы та не выходила из гетто без пропуска[154]. Не было денег на ханукальные свечи и субботние халы. Даже у богатых закончились деньги, которые они пронесли в гетто или получили от продажи вещей. Между тем как они продавали свои вещи полякам чуть ли не задаром, на черном рынке цены были заоблачными. Буханка хлеба в Варшавском гетто обходилась еврею в сумму, эквивалентную сегодняшним шестидесяти долларам[155].

Здесь, у чьей-то двери, был Ренин шанс; она отчаянно нуждалась в деньгах. Как и очень многие еврейские женщины по всей стране, Реня не считала, что участвует в политике. Она не входила ни в какую организацию, но действовала с риском для жизни. Сейчас она протянула руку и постучала; каждый стук был потенциально чреват пулей.

Вышла женщина, которая была готова торговаться. «Они покупают с радостью, – подумала Реня. – Им больше не на что тратить деньги». Женщина поспешно предложила немного угля. Реня попросила несколько монет, намного меньше, чем стоили кружевные салфетки – их семейная реликвия. Женщина согласилась, и Реня быстро, с бешено колотящимся сердцем пошла прочь, перебирая мелочь в кармане[156]. Ничтожные деньги, но, по крайней мере, она сделала хоть что-нибудь.

Однажды утром – страшный стук в дверь. Милиция. Приказ. Еврейской общине предписывалось отобрать 220 сильных здоровых мужчин для работы в трудовом лагере за городом. Младший брат Рени Аарон значился в списке.

Родные умоляли его не ходить, но он боялся быть обвиненным в неподчинении: в этом случае вся его семья была бы расстреляна. У Рени все сжалось внутри, когда она увидела, как ее высокий светловолосый брат исчез за дверью. Всю группу собрали в пожарном депо, где их осмотрели врачи, после чего гестаповцы стали, хохоча, издеваться над ними, заставляя петь еврейские песни, танцевать еврейские танцы и драться друг с другом до крови. Когда подали автобус, чтобы увезти их, гестаповцы – с автоматами и собаками – били замешкавшихся с такой силой, что те не могли сами идти, и другим приходилось нести их до автобуса.

Брат Рени рассказывал ей потом, что был уверен: их везут на расстрел, но к собственному удивлению оказался в трудовом лагере подо Львовом. Должно быть, это был Яновский концлагерь[157] – перевалочный лагерь, где имелась фабрика, на которой евреев заставляли бесплатно трудиться на плотницких и слесарных работах. Нацисты организовали более сорока тысяч лагерей[158], чтобы облегчить истребление «нежелательных рас», в том числе перевалочные, концентрационные, лагеря смерти, трудовые и комбинированные. Эсэсовцы сдавали некоторые трудовые лагеря внаем частным компаниям[159], которые платили им за каждого раба. Женщины стоили дешевле, поэтому компании предпочитали «арендовать» именно их и использовать на чудовищно тяжелых работах[160]. И в государственных, и в частных трудовых лагерях по всей Польше условия были ужасающими, люди умирали от голода, постоянных побоев, болезней, возникавших из-за антисанитарии, и истощения от непосильного труда. В первые годы войны узники трудовых лагерей были деморализованы необходимостью выполнять унизительную и зачастую бессмысленную работу – например, разбивать камни; но со временем увеличилась потребность в рабочей силе для нужд немецкой армии, и работа стала разнообразнее. Дневной рацион в таком лагере состоял из ломтика хлеба и миски супа, приготовленного из вики, выращивавшейся на корм скоту и имевшей вкус наперченного кипятка[161]. Перспектива попасть в рабство трудового лагеря приводила в ужас еврейскую молодежь.

Несмотря на полную разруху в стране, почтовая связь продолжала действовать, и однажды пришло письмо. Дрожащими руками Реня развернула его и узнала, что Аарон жив. Но ужас его жизни потряс ее: молодые люди спали в хлеву для скота на соломе, которую им никогда не меняли; работали от рассвета до заката, голодали и замерзали, питались дикими ягодами и сорняками, которые удавалось сорвать. Их ежедневно избивали – многих после этого товарищи несли «домой» на плечах, – а вечером заставляли заниматься гимнастикой, и тех, кто был не в состоянии делать упражнения, расстреливали. Вши въедались в плоть. Умывальников не было. Туалетов тоже. Вонь стояла чудовищная. А потом пришла дизентерия. Отдавая себе отчет в том, что дни их сочтены, некоторые парни бежали; в своей приметной одежде посреди зимней стужи они вынуждены были обходить города стороной и пробираться через поля и леса. Гестаповцы преследовали сбежавших и в назидание истязали оставшихся.

Реня немедленно послала брату посылку: одежду с зашитыми в подкладку деньгами, чтобы Аарон мог купить билет домой, если ему удастся сбежать. Каждый день она наблюдала за возвращавшимися домой беглецами. Смотреть на них было больно: кожа да кости, все тела покрыты язвами и сыпью, одежда кишела вшами, руки и ноги распухли. Юноши стали похожи на немощных стариков. Но где же Аарон?

Сколько евреев были угнаны в неизвестность! «У кого-то отец, у кого-то брат, сестра или мать, – писала Реня. – Каждая семья недосчитывалась одного из своих членов».

Но все познается в сравнении. Вскоре Реня узнала, что «недосчитаться одного члена семьи» – это еще хорошо. Удачей можно было считать, даже если от семьи оставался в живых только один человек.

Реня понимала, что свою удачу она должна ковать сама.

Однажды вечером, когда над хлипкими крышами гетто уже сгущались сумерки, пришло распоряжение. Каждое послание, каждая маленькая записочка таили в себе потенциальную угрозу того, что жизнь может измениться навсегда, что хилое подобие уюта, которое удалось создать, чтобы как-то выжить, будет сметено. На сей раз Кукелкам[162], вместе с 399 самыми богатыми семьями гетто, было велено покинуть город. К полуночи.

Реня и раньше видела, как богатые люди пытались откупиться от выполнения тех или иных распоряжений, давать взятки в юденрате, чтобы вместо них послали на принудительные работы других, или нанимать кого-нибудь, кто согласился бы занять их место. Люди пытались справляться с бедами как умели, играя по правилам, к которым привыкли, – только теперь игра шла безо всяких правил. Богатых уважали только другие евреи, немцам было на них наплевать. Самые богатые семьи пытались откупиться и от этой депортации, но юденратские сундуки уже были полны доверху прежними взятками, напротив, каждой богатой семье выдали по пятьдесят злотых на дорожные расходы.

Кукелки лихорадочно взвалили свои пожитки на сани, и отправились в ночь. В Водзиславе, где их выбросили, стоял мороз. Реня поняла, что это было частью немецкого плана: перебрасывать евреев из одного города в другой безо всякой причины – просто чтобы позорить и подавлять их дух. Дрожа, Реня поплотнее запахнула пальто (слава богу, что оно у нее еще было) и беспомощно наблюдала, как впавшие в истерику матери смотрят на своих синеющих от холода младенцев. Водзиславские евреи впускали матерей с полумертвыми детьми в свои овчарни, которые хоть немного защищали их от воющего ветра.

В конце концов всех евреев согнали в промерзшую синагогу с обледеневшими стенами и накормили супом из общественной столовой. Некогда самые богатые и влиятельные люди своей общины, теперь они смирились с тем, что в новых условиях есть только одна важная задача – выжить. «Немцы добились того, что сердца евреев ожесточились, – писала Реня, чувствуя, как твердеет стержень ее собственного характера. – Теперь каждый был только сам за себя и готов вырвать кусок изо рта собрата»[163]. Как заметил один наблюдатель по поводу очерствения душ, происходившего в Варшавском гетто: «Если кто-то видел мертвеца на улице, первым делом он снимал с него обувь»[164].

Как и во всех гетто, распоряжения становились все более варварскими.

«Немцы придумывали все новые способы умерщвлять евреев», – писала Реня. Можно ли было почувствовать себя еще более затерроризированными? Неким образом, несмотря на все, что уже было пережито, шок никогда не становился слабее. С каждым садистским нововведением Реня чувствовала себя все более загнанной, все глубже пронизывало ее ощущение безграничности зла, неисчислимости способов насилия, на которые способны убийцы. «Бывало, ночью приезжал автобус, набитый упившимися до чертиков гестаповцами». Они оглашали список из тридцати человек, выводили из домов поименованных в нем мужчин, женщин и детей, избивали и расстреливали их. Реня слышала душераздирающие крики и выстрелы, а утром видела тела, распростертые на улицах, сине-черные от порки. Невыносимые стенания родственников рвали Рене сердце. Она представляла себе, что в следующий раз это может оказаться кто-то из ее близких. После таких набегов общине требовалось много дней, чтобы успокоиться. Кто составлял эти списки? Кого из окружения следовало опасаться? Как не оказаться на плохой стороне? Люди боялись даже разговаривать.

Вот так евреи в гетто чувствовали себя в условиях тотальной оккупации. Их территория, их шкура, даже их мысли были под угрозой. Все, что они делали или говорили, – будь то малейшее телодвижение или намерение – могло закончиться расстрелом для них самих и для всей их семьи. Каждый шаг их физического и духовного существования находился под постоянным надзором. «Никто не мог вздохнуть, кашлянуть или заплакать без того, чтобы его не услышали»[165], – рассказывала молодая узница гетто. Кому можно доверять? Кто тебя подслушивает? Чтобы откровенно поговорить со старым другом, нужно было заранее найти место встречи, потом отправиться туда так, словно идешь по каким-то домашним делам. Польские евреи боялись, что даже во сне могут чем-то выдать себя.

Иногда гестаповцы являлись в гетто ночью и просто расстреливали людей. В одну такую ночь были расстреляны все члены юденрата со всеми их домочадцами. Другой памятной ночью прибыл автобус, набитый гестаповцами, они выгнали евреев на улицу в ночных рубашках и заставили бегать босиком вокруг заваленной снегом площади, погоняя их резиновыми дубинками. Они могли уложить всех на снег на полчаса, или заставить хлестать друг друга кнутами, или пустить по лежащим телам военную машину. Они поливали живых людей водой на морозе, приказывая стоять по стойке «смирно». «Ты никогда не знал, проснешься ли живым на следующее утро» – такова была новая жизненная реальность Рени.

Потом ужасы начали происходить и в дневное время. Из лесу доносились автоматные очереди. Нацисты заставляли евреев самих копать для себя общую могилу, а потом – петь и плясать, пока последний из них не падал замертво в выкопанный ров. Других евреев принуждали закапывать трупы, а иногда и живых людей. Старики тоже должны были петь и танцевать, а нацисты вырывали волосы из их бород и били по лицу, пока несчастные не выплевывали последние зубы.

Гетто представляло собой закрытое сообщество – иметь радиоприемники запрещалось, – но Реня тайно добывала информацию. Сотни женщин увозили в неизвестном направлении, и никто о них больше никогда ничего не слышал. Один простодушный солдат рассказал ей, что этих женщин отправляют на фронт в качестве проституток. Они заражались там передающимися половым путем болезнями, и их сжигали живьем или расстреливали. Реня с восхищением выслушала его рассказ о том, как однажды – он видел это собственными глазами – сотни таких молодых женщин подняли бунт. Они напали на нацистов, выхватывали у них ножи, ранили их, выкалывали им глаза, а потом убивали себя, крича, что никогда не станут проститутками. Тех, кто остались в живых, схватили и жестоко изнасиловали.

Что было делать пятнадцатилетней девочке? Реня внимательно наблюдала за всем вокруг, инстинктивно понимая, что должна выуживать информацию откуда только можно и узнавать правду. Она собирала слухи, просачивавшиеся из других городов. Там люди во множестве умирали от голода, как милостыню выпрашивали картофельные очистки и объедки. Евреи лишали себя жизни и забирали с собой детей, чтобы те не попали в руки фашистов. Огромные колонны – иногда насчитывавшие по десять тысяч евреев – гнали из гетто к железнодорожным вокзалам; никто не знал, куда их увозят. Людей сортировали и предположительно отправляли на разные работы. Иногда кто-то получал весточку от кого-нибудь из тех немногих, кого, как они догадывались, немцы специально оставляли в живых, чтобы распространять дезинформацию. Но большинство просто бесследно исчезали. «Как будто они падали в какую-то пропасть»[166], – писала Реня. Куда все они делись?

Коллективное наказание было одним из излюбленных нацистских приемов. Согласно указу СС, каждый поляк, оказавший помощь еврею, подлежал расстрелу. Евреи боялись бежать из гетто, потому что в качестве возмездия казни подлежала вся семья беглеца[167]. Оставаться и защищать свою общину? Или бежать? Борьба или бегство?

Резня уже никого не удивляла. Расстрельные комитеты, составленные из фольксдойче, «украинских дикарей»[168], как она их называла, и «молодых здоровых немцев, для которых человеческая жизнь ничего не значила», постоянно были «при деле». «Они всегда жаждали крови, – писала Реня о нацистах и их приспешниках[169]. – Это уже вошло в их естество. Как пристрастие к алкоголю или опиуму». Эти «черные псы» носили черные мундиры и головные уборы с кокардой, изображавшей череп и кости. Когда они появлялись, с каменными лицами, выпученными глазами и большими зубами – точь-в-точь дикие звери, готовые преследовать добычу, – все знали: сегодня будет казнена половина населения гетто. Люди бросались прятаться.

«Для них, – писала Реня, – убить человека было проще, чем выкурить сигарету»[170].

Ханце и Цивья

Октябрь 1940 года

На Йом-Киппур 1940 года столовая в доме номер 34 по улице Дзельна была заполнена товарищами, приехавшими в Варшаву из сельских районов на конференцию[171]. Тем не менее в помещении стояла полная тишина, все были захвачены лекцией, которую читала Фрумкина младшая сестра, Ханце[172], она говорила с характерным обаятельным акцентом[173]. Речь шла о еврейской гордости, о необходимости оставаться людьми.

Четырьмя годами младше Фрумки, Ханце во многих отношениях была прямой противоположностью сестры. Фрумка – брюнетка, Ханце – блондинка. Фрумка – сдержанная, Ханце – кипучая. Фрумка – серьезная и замкнутая, Ханце – общительная. Фрумка – рассудительная, склонная к анализу, Ханце – одаренная богатым воображением. «Мне никогда не доводилось встречать человека, более зажигательного и вдохновляющего[174], – написала впоследствии о Ханце известная израильская общественная деятельница Рахель Кацнельсон. – Было в ее смехе, в манере двигаться что-то завораживающее, а во внешности – нечто большее, чем просто красота: открытость, желание взять от жизни все, что та предлагала, и оптимизм. Это пленяло».

Чаровница с кипучим темпераментом, которой всё – от дружбы до изучения языков – давалось легко, Ханце с детства была предводительницей местной детворы, скакала и лазала по деревьям, всегда впереди всех и всегда со смехом. Любимица отца, Ханце рассеивала напряженность семейных политических споров, которые религиозный отец, коммунистка (а для Ханце – учительница) Златка и брат-сионист Элиягу затевали после субботнего обеда. Фрумка держала свои мысли при себе, а Ханце высказывалась шутливо. О сестрах обычно говорили, как об одной персоне: «Ханце и Фрумка», ставя Ханце на первое место. Так же они и появлялись вместе: энергичная младшая притягивала к себе всеобщее внимание.

Когда Ханце было всего четырнадцать лет, ее брат-сионист Элиягу обнаружил, что она настолько не по годам взрослая, что ввел ее в «Свободу» перед своим отъездом в Палестину. Несмотря на ребяческую веселость, девочка проявляла интеллектуальную зрелость и желание быть полезной; она удивляла товарищей своим изысканным эстетическим вкусом и любовью к поэзии[175]. Став активным членом организации, она – с помощью брата, присылавшего ей деньги, – участвовала в семинарах и мероприятиях, хотя и не всегда удачно. В письме, отправленном из тренировочного лагеря, Ханце жалуется на то, что чувствует себя одиноко, и с огорчением рассказывает, что говорят о ней девушки, когда думают, будто она спит («Чокнутая… но хорошенькая»). Она испытывала двойственное ощущение от того, что являлась объектом внимания со стороны молодых людей, и не была уверена в будущности своих романтических отношений с одним из них, Ицхаком. «Он обещал отредактировать мою книжку стихов, а я кромсаю его рассказы»[176]. Взаимоотношения между сестрами были полны как привязанности, так и противоборства. Они обожали друг друга, но Ханце иногда задыхалась от опеки Фрумки. Жить вместе им было трудно: Фрумка любила уединение, Ханце – «движение, многолюдье, кипучую жизнь»[177].

В первые военные недели «Свобода» послала Ханце на восток, во Львов, чтобы оживить деятельность тамошнего отделения. Она воодушевляла всех своей энергией, напоминала, как им повезло оказаться на советской стороне, и всячески поднимала их моральный дух. В Пинске она навестила родителей и сообщила им «радикальную» новость. Ее подруга писала: «Никогда не забуду момента, когда Ханце сказала родителям, что собирается вернуться в оккупированную нацистами часть Польши. В комнате повисла мертвая тишина. Словно мир взорвался и окаменел. Ни один мускул не дрогнул на лицах ее родителей, пока она делала свое ошеломляющее заявление. После нескольких секунд жуткой тишины ее отец пришел в состояние страшной тревоги, но сказал: “Ну, доченька, если ты чувствуешь, что должна ехать, поезжай с Божьей помощью”»[178]. Конечно, она хотела вернуться. Когда в первый раз ей не удалось перейти границу – Ханце застыла, лишь вступив в холодную реку, которую, как предполагалось, должна была переплыть, – она настояла на том, чтобы повторить попытку.

И вот теперь, в самый священный день года, когда в столовой варшавского штаба «Свободы», вдали от родного города, Ханце, со своими как всегда разлетающимися косами, в головном платочке и цветастой блузке с пышными короткими рукавами, произносила речь о достоинстве, в дверь ворвалась ее сестра Фрумка.

Фрумка принесла новость: еврейский квартал будет изолирован. Они утратят всякую связь с внешним миром, с другими группами, лишатся работы, еды – всего. Присутствовавшие были знакомы с порядками в провинциальных гетто, но не могли себе представить, что такое может случиться в Варшаве, в европейской столице. Цивья и Фрумка понимали, что движению предстоит перераспределить ресурсы, реорганизоваться и переучиваться. Еще один резкий поворот.

Когда ворота гетто захлопнулись, замкнув более четырехсот тысяч евреев[179] на крохотной территории, окруженной высокой толстой стеной с торчащими осколками стекла поверху, сосредоточенность «Свободы» на помощи, образовании и мероприятиях культуры не только не пошла на убыль, а стала более интенсивной. Цивья была уверена, что только так они смогут поддерживать дух в жителях гетто и помогать им выдержать немецкую оккупацию.

«Свобода» не была одинока. Многие организации вели культурную работу и оказывали помощь людям. Тысячи евреев – узников гетто рисковали жизнью, участвуя в представлениях, любительских и профессиональных, на идише и на польском, в репетициях спектаклей и конкурсах. Они показывали сатирические инсценировки в кофейнях и просветительские представления в театрах. Актеры, чтобы заработать дополнительно немного денег, играли в спектаклях, тайно устраивавшихся в подвалах. В Варшавском гетто существовал свой «Бродвей»: только на одной этой улице работало около тридцати сценических площадок[180]. Бунд проводил также концерты[181]. Были открыты семь бесплатных столовых и две чайные, организованы подпольная медицинская школа, отделение Социалистического Красного Креста, обширная школьная сеть, дневные лагеря, спортивные общества, устраивались литературные мероприятия. Учитывая то, что политические собрания были незаконны[182], общественные столовые служили местами нелегальных встреч.

Для «Свободы» приоритетом считалось просвещение[183]. Несмотря на противодействие юденрата, на улице Дзельна в 1940–1941 годах было проведено три больших семинара. На первом присутствовало пятьдесят представителей от двадцати трех отделений со всей Польши, а также знаменитости, в том числе поэт Ицхак Каценельсон, историк и общественный деятель Эммануэль Рингельблюм и педагоги-воспитатели Януш Корчак и Стефа Вильчинская – со всеми ними Цивья познакомилась в кулуарах юденрата. В течение полутора месяцев участники учились и размышляли о будущем. Постоянная образовательная программа Дзельны предлагала курс изучения Библии, литературные чтения, лекции ученых и выступления театральных коллективов.

Поскольку все еврейские школы были закрыты, Цивья опасалась, что дети в гетто разболтаются от безделья и начнут хулиганить. Чтобы этого не произошло, «Свобода» организовала подпольную начальную и полную среднюю школы, в которых училось 120 детей, включая Ханце, самую старшую из учеников. Тринадцать учителей работали безо всяких учебных пособий, постоянных помещений и гарантированной зарплаты, обучая детей как из религиозных, так и из нерелигиозных семей. Они скитались из одной квартиры в другую, теснились в крохотных комнатках, где были вынуждены жить целые семьи. Учителя голодали, от зимнего холода у них отекали ноги, тем не менее они проводили занятия по изучению Библии, биологии, математики, мировой литературы, польского языка и психологии. Они учили думать детей, дрожавших от стужи и пухших от голода. Поэт Каценельсон вдохновлял учеников любить свое культурное наследие; случалось, вся аудитория пела хором. Эта «летучая гимназия», в которой даже проводились экзамены, просуществовала два года и явилась своего рода рассадником будущих борцов-подпольщиков[184].

Дети дошкольного возраста тоже были приоритетом. На Дзельне проводился курс обучения уходу за ними; специалисты – бывшие работники яслей и детских садов – устроили дневной центр социального ухода. Сироты, которых прежде опекали польские власти, полностью обнищали, поэтому девушки из «Свободы» собирали одежду и письменные принадлежности, учили детей играм, песням, читали им и организовывали для них праздники. Многие дети в гетто жили на улице, что-то перепродавали или просто выпрашивали кусок хлеба. Цивья, Антек и люди из других групп устроили «детскую кухню», чтобы не только кормить, но и учить таких бездомных мальчиков и девочек читать и писать – на иврите и идише.

«Мы из кожи вон лезли, чтобы попытаться вернуть им хоть толику их радостного детства[185], подарить хоть немного смеха и шуток, – писала одна из участниц этой программы. – Когда приезжали немецкие инспекторы, ребята… только ели, и ничего больше. Одиннадцати-, двенадцатилетние дети научились прятаться, как взрослые, и вели себя отнюдь не соответственно своему возрасту». Детский хор и драматические коллективы привлекали тысячи евреев, искавших эмоциональной подпитки.

На всех еврейских улицах адрес «Дзельна, 34» был хорошо известен. «Свобода», руководившаяся преимущественно женщинами, объединяла более тысячи человек. Товарищи часами пели с детьми, водили их на прогулки и устраивали «игры на свежем воздухе» – то есть среди руин, оставшихся от разрушенных домов. Взрослые евреи часто останавливались, чтобы посмотреть на детские игры, это рождало в них искорку надежды.

Для учебного процесса требовались книги.

На раннем этапе Сопротивления литература являлась существенной частью работы. Оккупанты запретили и сожгли книги на идише и иврите, а также книги еврейских писателей и политических деятелей на любом языке. Излишне говорить, что антинацистские издания были под запретом, даже если человек просто нес такую книгу, ему грозили тюрьма или смерть. Такому же наказанию подлежали те, кто вел дневники[186] и «собирал свидетельства» против нацистов. Евреи, всегда считавшиеся «людьми книги», сопротивлялись тем, что писали – чтобы распространять информацию, документировать и просто для самовыражения. Вечные читатели, они воплощали свой бунт в запечатленных на бумаге историях.

Поскольку новые книги не выходили, а старые были недоступны, «Свобода» основала свое собственное печатное дело[187]. Первой книгой, сделанной на мимеографе, стала историческая литературная антология историй о страданиях и героизме евреев – чтобы показать молодым людям яркие примеры еврейского мужества. Несколько сот экземпляров были тайно отправлены в отделения по всей стране. Печатались также учебные пособия, была издана пьеса на библейский сюжет Каценельсона, «Иов», которую поставила местная драматическая труппа. Пока Антек печатал копии книг, дети участников движения пели как можно громче, чтобы заглушить лязг станка.

В условиях устроенной нацистами информационной блокады средства коммуникации приобретали жизненно важное значение. Евреи всех фракций нелегально печатали информационную литературу о положении в гетто и лагерях для распространения по всей стране. «Свобода» выпускала подпольную газету на польском и идише, в которой обсуждались актуальные темы дня; позднее у них стал выходить и еженедельник на идише[188] с новостями, которые его издатели черпали из передач подпольных радиостанций. По словам историка Эммануэля Рингельблюма: «Политические издания вырастали, словно грибы после дождя[189]. Если вы выпускаете свою газету раз в месяц, я буду выпускать свою два раза в месяц». В общей сложности тайно выходило[190] около 70 периодических изданий на польском, иврите и идише, содержащих политические дискуссии, литературные произведения и новости из-за пределов гетто. Они печатались на копировальных аппаратах фирмы «Гестетнер», на любой бумаге, какую только удавалось раздобыть. Тиражи были маленькие, но каждый экземпляр прочитывало множество людей.

Чтение являлось как формой временного ухода от действительности, так и источником критического знания; спасение книг – актом культурного и личного спасения. Библиотеки были под запретом, поэтому одна варшавянка предложила иную форму их существования: «Если нам не разрешают собирать книги в одном помещении, мы составим списки всех книг, имеющихся в каждом доме, чтобы они стали доступны для всех его жильцов»[191].

Во многих других городах Польши тоже возникли такие секретные «домашние библиотеки»[192]. Хенья Рейнхарц[193], молодая бундовка из Лодзинского гетто, рассказывала, что группа бундовцев спасла множество книг из городской еврейской библиотеки и разместила их в квартире ее семьи. Вместе с сестрой и несколькими друзьями она разобрала их и соорудила для них полки. «Таким образом наша кухня превратилась в библиотеку гетто, – писала она впоследствии. – Это была подпольная библиотека, которую следовало держать в тайне от администрации гетто и от немцев». Хенья передавала жителям гетто свою любовь к чтению. «Чтение означало возможность уйти в другой мир, – писала она, – прожить иную жизнь вместе с героями и героинями книг, разделить их радости и печали – радости и печали нормальной жизни в нормальном мире, не похожем на наш, который был наполнен страхами и голодом». Прячась от депортации, сама она читала «Унесенные ветром».

В условиях, когда многие не имели работы или возможности ходить в школу, когда люди были скучены на крохотных пространствах, страдали от голода и впадали в апатию, писание сделалось подходящим и широко распространенным времяпрепровождением. Евреи записывали свои личные истории, чтобы поддерживать в себе человечность и чувство, будто они еще распоряжаются своей жизнью. Эти автобиографические записи свидетельствуют о внутреннем развитии, способности к самоанализу, помогающему выявить характер личности и укрепить ощущение собственной индивидуальности[194]. Так же, как в знаменитом дневнике Анны Франк или менее известном дневнике Рутки Ласкер, девочки-подростка из Бендзина, еврейские женщины описывали и одновременно познавали свои меняющиеся представления, в том числе сексуальные, свои страхи и понятия об обществе, свои разочарования в поклонниках и матерях. Анна и Рутка, как многие другие женщины, были хорошо образованны и верили в либеральный гуманизм, оказавшийся попранным. Писательство давало им ощущение контроля над собственными судьбами, с его помощью они пытались отрицать чудовищное разложение общества и сохранять веру и порядок. В писательстве они искали[195] смысл посреди бессмысленной жестокости, способ исправить рухнувший мир.

В нескольких кварталах от Дзельны Эммануэль Рингельблюм каждую субботу встречался с группой «Онег Шабат»: собранием интеллектуалов, раввинов и общественных деятелей, которые, сознавая свою ответственность за судьбу еврейского народа, задались целью оставить письменные свидетельства очевидцев и хронику событий войны, запечатленную с позиции евреев. Нацисты без зазрения совести фотографировали и снимали на кинопленку польских евреев. «Онег Шабат» считал, что немецкая искаженная версия событий не должна остаться единственным историческим документальным свидетельством[196]. Члены организации накопили огромный архив материалов для будущих поколений, включавший подлинные предметы и описания жизни в Варшавском гетто, – все это они впоследствии спрятали в молочных бидонах. Среди сохранившихся артефактов – карандашный портрет дремлющей малышки, «Спящая девочка», нарисованный ее матерью, художницей Гилой Секштайн. Созданный с любовью образ темноволосой девчушки, бочком свернувшейся на руке у матери, – редкий миг покоя. «Мне не нужна похвала, – написала художница, – мне нужно только, чтобы меня и мою дочурку помнили. Эту талантливую маленькую девочку зовут Марголит Лихтенштайн»[197].

Условия жизни в Варшавском гетто стремительно ухудшались. «Чудовищная скученность, одиночество, мучительные заботы о том, как заработать на жизнь, – писала одна женщина. – Евреи вытаскивали все это на улицу. Они ходили группками туда-сюда, изливая душу друг другу»[198]. Большинство домов лабиринтами тянулись в глубине от улиц (семьи побогаче жили в передних квартирах, куда проникало больше света). Внутренние дворы служили местами собраний, в них находили приют даже некоторые коммунальные организации. Но, несмотря на громкий общественный гул, здесь превалировали голод, болезни и страх. Болезни свирепствовали, и трупы лежали вдоль улиц. Весь еврейский бизнес был закрыт, найти работу стало почти невозможно. Раздувшиеся животы и отчаянные мольбы хоть о какой-нибудь еде составляли постоянный фон здешней жизни. Крики детей, просящих хлеба, раздававшиеся всю ночь[199], терзали Цивью.

Они с Фрумкой еще больше усилий прилагали к тому, чтобы поднимать дух евреев, и продолжали содержать бесплатную столовую. Товарищи делили свою скудную порцию супа с каждым вновь пришедшим, выставляя длинный ряд тарелок с остатками своего обеда. Но вскоре голод уже мучил их самих так, что пришлось эту традицию отменить.

Бесчисленное количество еврейских женщин[200] в Варшаве брали на себя заботу об организации помощи варшавским евреям. Около двух тысяч «домовых комитетов» налаживали медицинскую помощь и устраивали культурные мероприятия – почти все комитеты состояли из женщин-добровольцев[201]. Член «Онег Шабат» Рахель Ауэрбах[202], выдающаяся журналистка, писательница, философ по образованию, руководила бесплатной кухней. Паула Альстер, которую – с ее «греческой внешностью и величественной осанкой»[203] – арестовывали за политическую деятельность еще в средней школе[204], начальствовала над кухней, которая стала центром подпольной работы. Бася Берман, страстная просветительница[205], из ничего создала детскую библиотеку. Бундовки Маня Вассер и Соня Новогродская устроили мастерскую, где из выброшенных тряпок шили одежду для бездомных детей, которых они также обеспечивали какой-никакой едой и посильным медицинским уходом[206]. Шейндл Хехткоп[207], с отличием окончившая юридический факультет Варшавского университета, активный член «Свободы», руководила Библиотекой Переца, общественной столовой и организовывала научные конференции. Когда нацисты схватили ее, движение устроило ее освобождение и предложило побег, но она отказалась оставить свою мать.

По мере того как обстановка в Варшаве ухудшалась, «Свобода» перенесла свою работу за город. Разные движения начали сотрудничать и выработали общую, действовавшую по всей стране программу для молодежи, жившей в страхе и бездействии. Цивья часто выезжала из Варшавы для координации работы учебных групп, встречалась с местными активистами прямо на вокзалах, чтобы не терять времени[208]. Она считала крайне важным создавать цепочки связей, которые действовали бы поверх стен гетто, – очень предусмотрительная стратегия, которая вскоре окупилась.

Для выполнения этой задачи Цивья посылала товарищей из Варшавы в другие города, и Фрумка тоже постоянно выполняла эту опасную работу. Эти посланницы – молодые женщины, обычно арийской наружности – связывались с определенными местными людьми и обучали их создавать «пятерки»[209]: звенья из пяти человек, которые должны были стать первопроходцами. Чана Гелбард была одной из первых курьеров[210]. Для выполнения первой миссии Цивья снабдила Чану фальшивыми польскими документами. Чана выдавала себя за женщину-коммивояжера, между тем как на самом деле распространяла издания движения. В те времена путешествовать на поездах было сложно даже для поляков, и Чана была суперосторожна, подозревая всех, даже своих соплеменников. Когда бы ни получала задание от центрального руководства, она предпринимала все меры, чтобы убедиться, что разговаривает с нужным человеком, что он не приведет ее в западню и, в свою очередь, не примет ее за «подсадную утку» гестапо. Прежде чем передать ему что бы то ни было, она досконально «допрашивала» его.

Девушкам всегда были рады, особенно если они привозили обнадеживающие вести о деятельности движения. Во время выполнения своего второго задания за пределами Варшавы Чана ехала с чемоданом, набитым подпольной литературой: главами-брошюрами из еврейской истории, литературой о рабочем движении и национальных праздниках. «Было опасно путешествовать[211] с такими “рассказами”», – признавалась она, но была решительно настроена распространить все материалы. Во время одной такой поездки собрались не одна, а сразу две «пятерки». Все сидели в каком-то деревянном доме в темноте, и она рассказывала десяти товарищам о деятельности «Свободы», упирая на то, что не все погибло и что они должны черпать силы из своей истории. Молодые люди слушали, затаив дыхание; потом разошлись по своим углам, вернулись к своим заботам, однако внутри каждого горел огонь возрожденного мужества. Золотые слова Чаны приносили знание и временное облегчение, помогая молодым евреям почувствовать себя «сильными перед лицом грозовых туч, принесенных ужасными временами».

Эти молодые женщины, которых называли «девочками Цивьи», исполняли роль[212], которой предстояло вскоре стать одной из – если не самой важной – в движении Сопротивления.

Тося, Цивья и Владка

Декабрь 1941 года

Вильно, 1941. Декабрьский снег, легкий и пушистый, кружил на ветру. За полгода до этого нацистская военная машина прогромыхала на восток и взяла под контроль этот регион. В городах, куда Цивья и другие молодые люди бежали в 1939 году и где они вели сионистскую и бундовскую деятельность под советской и литовской властью, больше не было безопасно. До 1941 года евреи здесь еще имели работу, пользовались относительной свободой передвижения и правом на образование. (Кстати, многие женщины с благодарностью отзывались о прекрасном образовании, которое они получили под русской властью.) С приходом немцев все это вмиг прекратилось. Евреев начали сгонять в гетто, истязать, вводить антиеврейские законы, жизнь евреев стала погружаться в темноту, рушиться в пропасть.

Нацистская оккупация, однако, не испугала Тосю Альтман[213]. Возможно, даже наоборот: теперь ее миссия стала особенно важной.

Двадцатитрехлетняя активистка «Юного стража» приехала в Вильно. Ее густые золотистые локоны, осыпаемые снежными хлопьями, подпрыгивали в такт пружинящим шагам. Чтобы добраться до маленького гетто, устроенного в старом еврейском квартале, ей пришлось пересечь реку Нерис, пройти через заваленные снегом парки, мимо средневековых зданий, выстроившихся вдоль мощеных улиц, мимо еврейских библиотек, синагог, ешив и архивов – всего того, что процветало в этом городе, многовековом польском центре еврейской поэзии, религиозной учености и интеллектуальной жизни. Тося тоже бежала в Вильно в начале войны, поэтому город знала хорошо. Бо́льшую часть двух последних лет она безостановочно путешествовала по оккупированной нацистами Польше, ее маршруты напоминали безумные каракули, сливающиеся на листе бумаги из-за своей многочисленности. Договариваться с виленскими немцами было для нее ежедневной работой.

Тося начала руководить «Юным стражем» задолго до войны и так же, как Цивья и Фрумка, являлась ключевой фигурой в плане Б. Родившаяся в состоятельной, образованной и любящей семье, она выросла во Влоцлавеке, небольшом городе центральной Польши, где учился в свое время астроном Николай Коперник и где несколько веков спустя ее отец владел часовым и ювелирным магазинами. Являясь сионистом, он был активно вовлечен в дела общины. Тося тоже стала энергично участвовать в движении и благодаря своей любознательности, общительности и стремлению находиться в самом сердце событий быстро поднималась в организационной иерархии. Ее собственный переезд в Палестину был отложен, когда ее назначили главой молодежной образовательной программы «Юного стража» в Варшаве. Она завидовала друзьям, пребывавшим теперь в Земле обетованной, где они наверняка вели деятельную и интересную жизнь, и находила своих польских коллег по руководству, которые были постарше нее, чересчур серьезными. Со временем, однако, она нашла с ними общий язык.

Тосю считали модницей на польский манер. Она была «шикарной девушкой»: хорошо образованной, владеющей литературной речью, предпочитавшей спортивный стиль в одежде и «беззастенчиво» встречавшейся со многими кавалерами[214]. Особенно ей нравился Юрек Хорн, интеллектуал, обладавший творческой натурой (ее отцу, напротив, не нравилась его холодность). Романтичная Тося была «книжным червем» – вечно сидела в углу, скрестив ноги и уткнувшись носом в какой-нибудь фолиант. Она боялась собак и темноты, поэтому заставила себя выйти из дому ночью во время погрома, чтобы побороть свои страхи. Тося постоянно что-то напевала и смеялась, обнажая крупные жемчужные зубы. Затейница, легко завязывавшая дружбу, она тщательно избегала споров и очень боялась всякого рода недоразумений.

Если Фрумка была самым первым членом «Свободы», вернувшимся в Варшаву, чтобы позаботиться об оставшихся там товарищах, то Тосю выбрали руководителем в «Юном страже». Она не была авторитетным идеологом, но ее любили за страстность, энергию и способность ладить с людьми разных возрастов, а также за ее сияющие голубые глаза и цветущий «нееврейский» вид. Она согласилась принять пост без колебаний, умом понимая, что деятельность движения выше личной жизни. Однако в душе она испытывала сильное эмоциональное волнение. Она жаловалась ближайшим друзьям на то, как ей грустно покидать Вильно и отказываться от своей мечты – переезда в Палестину. Несмотря на это, она энергично принялась за дело и, хотя ей понадобилось три попытки, чтобы пересечь границу, в конце концов добралась до Варшавы. Со своей внешностью очаровательной блондинки, беглым польским языком и, как выразился ее израильский биограф, «железной мягкостью»[215], она очень скоро стала главной связной «Юного стража» и постоянно путешествовала по стране, чтобы налаживать связи между разными отделениями организации, собирать информацию, устраивать семинары и стимулировать подпольную просветительскую деятельность, – ее широкая улыбка и копна курчавых волос радовали и взбадривали всех, кто ее принимал. Часто Тося одевалась как деревенская девушка, напяливая множество нижних юбок, чтобы в их складках прятать контрабанду. В ее работе случались неудачи, но дерзость молодой женщины, ее бравада и острая интуиция обеспечивали ей относительную безопасность. Однажды в Ченстохове ее схватил нацистский пограничник, но она вывернулась у него из рук и босиком пробежала пятнадцать миль до фермы близ города Жарки.

В многочисленных воспоминаниях товарищи рассказывают о том, как в какое-нибудь гетто «прибывала Тося». Ее появление было как лучик солнца, пробивший тьму их повседневной жизни, как «удар электрического тока»[216]. Люди не ощущали ее двойственного внутреннего состояния, они радовались, восклицали и крепко обнимали ее. Она приносила им тепло, «неиссякаемый оптимизм»[217], чувство единения, облегчения от того, что о них не забыли и что все, может, еще будет хорошо. Даже во время войны Тося преподавала товарищам урок «искусства жить»[218] и уметь веселиться, отвлекаясь на время от тягот.

Так же было и теперь, в продуваемом ветрами Вильно. Дорога сюда была особенно суровой: длинной, опасной, нашпигованной контрольными пунктами. Сколько бессонных ночей провела Тося в ледяной слякоти, сжимая пачку фальшивых документов. По прибытии ей понадобилось немного времени, чтобы отмерзнуть, но очень скоро она снова стала собой привычной – задорной и бодрой. «Тем, кто не был с нами, внутри стен гетто, просто не понять, что значил для нас этот “феномен” – девушка из-за пределов гетто, – писала Ружка Корчак, жившая в Вильно участница движения “Юный страж”. – Тося приехала! Как долгожданная весенняя радость, эта весть распространялась от человека к человеку: приехала Тося из Варшавы – и как будто исчезали вокруг нас и гетто, и немцы, и смерть, словно опасность больше не таилась за каждым углом… Тося здесь! Источник любви и света»[219].

Тося вошла в штаб «Юного стража», где ее товарищи спали на столах и снятых с петель дверях[220]. Полная необъяснимой радости и юношеской страсти, она рассказывала им о Варшаве – о терроре и голоде, но также и о том, как варшавские товарищи продолжают свою работу. «Она открывала перед нами новый, почти неправдоподобный мир[221], – вспоминала позднее Ружка. – Мы услышали исполненную мощной решимости новую песню, родившуюся во мраке Варшавского гетто». Даже через два года нацистской оккупации и нечеловеческих условий жизни они не были сломлены и по-прежнему верили в высшую цель.

Тося принесла новости, как приносила их во все гетто, которые посещала. Но той ночью в Вильно она должна была также проверить кое-какие сведения. Она была послана сюда одновременно с двумя курьерами «Свободы». В Варшаве ходили слухи о массовых казнях. Правдивы ли они? И что она может сделать, чтобы помочь? Она была готова способствовать переброске виленской группы в Варшаву, где, как считалось, было безопаснее.

На следующий вечер Абба Ковнер, руководитель местного отделения «Юного стража», созвал общее собрание, в котором участвовало 150 молодых людей, представлявших разные движения. Первое массовое собрание проводилось в сырой, освещенной свечами комнате юденрата под видом новогоднего праздника. Когда все собрались, Абба прочел листовку на идише, а потом указал рукой на Тосю и попросил ее сделать то же самое на иврите, чтобы показать, что представительница Варшавы придерживается радикальных убеждений. Она была обескуражена тем, что должна была пересказать.

Одну виленскую девушку, Сару, увезли в Понары[222], некогда популярное место отдыха. Теперь оно превратилось в место массовых расстрелов, где на протяжении следующих трех лет семьдесят пять тысяч евреев были раздеты догола и расстреляны[223] над рвом глубиной в двадцать футов[224], послужившим им общей могилой. Раненная, но не убитая, Сара очнулась среди заледеневших трупов, голая, и уперлась взглядом в мертвые глаза своей матери. Она дождалась темноты и выбралась изо рва, потом два дня пряталась в лесу, прежде чем добраться до Вильно; раздетая, в истерике, она поведала о бойне, свидетельницей которой оказалась. Глава юденрата не поверил ей или, во всяком случае, сделал вид, что не верит, и предупредил, чтобы она больше никому обо всем этом не рассказывала – во избежание паники.

Сару положили в больницу. Там ее навестил Абба Ковнер. Он ей поверил; у него нацистский план истребить всех евреев сомнений не вызывал. На том предновогоднем собрании Тося прочла его воззвание: «Не верьте тем, кто пытается ввести вас в заблуждение… Гитлер планирует истребить все еврейское население Европы»[225]. Заканчивалось оно тем, что скоро стало знаменитой мантрой Сопротивления: «Не дадим согнать нас на бойню, как овец!» Абба настаивал, что все евреи должны быть предупреждены и дать отпор. Единственным ответом на насилие может быть самозащита.

Тося, человек действия, никогда долго не сидела на одном месте. Теперь ей предстояло объехать все гетто, чтобы сообщить не утешительные сведения о деятельности движения, а ужасную и срочную новость: нацисты планируют убить всех евреев. Всех!

Настала пора оказать сопротивление.

Как вы реагируете на новость, что вас собираются убить? Пытаетесь сохранять оптимизм, обманывать себя, чтобы не сойти с ума? Или смотрите прямо в глаза тьмы, на пулю, летящую вам в лицо?

Когда Цивья узнала новость[226] от Тоси и связных «Свободы» – те же сведения доходили через религиозных евреев и польских активистов, – она не колебалась ни секунды. Вильно был лишь подтверждением. Евреи, которым удалось бежать[227] из лагерей смерти, таких как Хелмно, рассказывали чудовищные истории. Угрозы Гитлера, которые они – да и все вообще – воспринимали как «пустые декларации самонадеянного безумца», вдруг оказались душераздирающей правдой.

Ее накрыла волна ужасного чувства вины. Разумеется, это уже происходит. Как она могла не понять этого раньше? Почему не догадалась, что нацисты давно и последовательно воплощают отвратительный план уничтожения еврейского народа? Почему она трусливо уклонялась от руководства всей общиной, сосредоточившись только на молодежи, считая, что те, кто старше, справятся сами? Почему не сконцентрировала усилия на самообороне и добывании оружия? Почему не озаботилась этим раньше? Драгоценное время было потеряно.

Цивья пыталась оправдать эти упущения. Откуда кто-то мог знать, какое задумано злодеяние, тем более что нацисты старались держать это в секрете, чтобы избежать ответного удара и осуждения мировой общественности? Как может угнетаемое меньшинство бороться с армией, покоряющей целые страны? Как могут люди, страдающие от голода и болезней, составлять тактические планы военных действий? Если бы в первые годы они целенаправленно не сосредоточились на сохранении собственного достоинства, образовании и поддержании товарищества, возможно, они не сохранили бы свой дух, взаимное доверие и идеалы, которые придавали им сил бороться. И тем не менее ее глодало чувство вины.

Многочисленные девушки-связные, в том числе Фрумка[228], распространили ужасную весть о массовых расстрелах в Понарах и о том, что подразумевалось под «окончательным решением». Свидетели-беглецы подтверждали это перед собраниями руководителей общин. Но им зачастую по-прежнему не верили[229]. Во многих еврейских общинах отказывались признавать правдивость рассказанного ими на том основании, что такой чудовищный план, казалось, просто невозможно осуществить. Они гнали от себя мысль, что такие же зверства могут произойти в Западной Польше, где, несмотря на мучительные условия существования, не было и намека на массовые убийства. Их общины снабжали рейх столь необходимой ему рабской рабочей силой; с экономической точки зрения, нацистам не было никакого смысла уничтожать ее.

Многие евреи лелеяли иллюзию, что все еще возможно выжить. Они стремились верить в лучшее и отчаянно хотели жить. Никто не допускал мысли, что их матери, братья, сестры, дети будут насильно отправлены на бойню и что их предстоящая депортация почти неминуемо означает смерть. К тому же Варшава находится в самом центре Европы. Как можно депортировать целый столичный город? Польские евреи веками жили обособленно, они и представить себе не могли, что гитлеровские гетто являются частью машины убийства. Психологически евреи были готовы к тому, что уже знали по опыту Первой мировой войны. К несчастью, нынешняя война была совсем другой.

В последнем письме Тоси в Палестину, датированном 7 апреля 1942 года, она писала о том, как невыносимо видеть гибель своего народа и не иметь возможности остановить ее: «Евреи умирают у меня на глазах, и я бессильна им помочь. Вы когда-нибудь пытались пробить лбом стену?»[230]

В воспоминаниях одной молодой еврейки рассказывается о посадке на поезд, отправлявшийся в Освенцим. Она вдруг увидела почтовую открытку, которую кто-то засунул в щель между досками вагона. На открытке было написано: «Этот поезд везет вас в худший из лагерей смерти… Не садитесь на этот поезд!»[231]

Но женщина проигнорировала предупреждение. Оно звучало слишком безумно, чтобы быть правдой.

Однако Цивья не сомневалась: «Это спланированное тотальное истребление»[232]. Несколько дней после возвращения связных из Вильно она ходила по шумному, взбудораженному гетто, представляя себе, что все эти люди уже мертвы.

Единственное, что удерживало ее от самоубийства, это мысль о том, что у нее есть цель: спасти если не жизни, то достоинство этих людей, не дать им уйти в покорном молчании. Отодвинув чувства в сторону, Цивья принялась действовать. Ее товарищи по «Свободе» тоже знали правду; движению пришлось сделать еще один разворот и на сей раз во главу угла поставить организацию самообороны. Однако создание батальона сопротивления для борьбы с гитлеровцами было запредельно дерзкой задачей как из-за отсутствия ресурсов и опыта, так и из-за внутренних конфликтов – с юденратом, с религиозными лидерами, между разными молодежными движениями и даже внутри самой «Свободы».

Как молодежная группа «Свобода» не имела контактов с растущим польским подпольем, да Цивья и опасалась, что оно не будет так уж участливо помогать евреям, а им нужна была помощь «взрослых» товарищей. Лидеры разных молодежных движений договорились собраться и обсудить проблему с главами общины в надежде, что те осознают опасность и примут руководство на себя. Но лица взрослых лидеров побелели от страха и гнева. «Они обвиняли нас в безответственности, в том, что мы сеем отчаяние и панику среди людей»[233], – писала впоследствии Цивья. Глава «Джойнта» предостерегал их: действовать надо с осторожностью. Хоть этот человек и понимал реальность уже вершившихся убийств, он предупреждал, что поспешные действия могут привести к губительным результатам, которых еврейский народ никогда им не простит. Руководители же варшавского юденрата, с другой стороны, либо не верили слухам, либо никак на них не реагировали, опасаясь, что любые действия только спровоцируют нацистов на еще большее насилие. Они надеялись, что, не привлекая к себе внимания и играя по правилам, сумеют уберечь еврейскую общину – а может, и самих себя. Люди средних лет, обремененные семьями, детьми, они не желали подвергать опасности все еврейское население из-за идеалистической идеи партизанской войны, которую вбили себе в головы какие-то юнцы, не имевшие для этого никакой подготовки.

По мере того как тянулись подобные собрания, члены «Свободы» приходили в отчаяние. Испытывая «разочарование и бессильный гнев»[234], Цивья и ее товарищи убеждались, что полагаться придется только на собственные силы. Прежде всего им требовалась поддержка масс. Они должны будут сами открыть всю предстоящую страшную действительность своим соплеменникам. «Наш долг – видеть все в реальном свете[235], – считала Цивья. – Наш самый опасный враг – ложная надежда»[236]. Люди никогда не начнут сопротивляться и даже прятаться, пока не осознают тот факт, что смерть близка.

Участники «Свободы» знали, как печатать подпольную литературу, чтобы распространять информацию, но они не имели ни малейшего представления о том, как формировать боевые отряды. Как заметила Цивья: «Никто не знал, что делать, при том, что немцы вооружены и сильны, а у нас есть только два револьвера»[237]. До войны Бунд и сионисты-ревизионисты – правое крыло, которое выступало за индивидуальные действия и еврейские военные соединения, – создали отряды самозащиты. Однако молодежь крыла трудового, или социалистического, сионизма обучали преимущественно ведению дебатов по социальной теории. Они изучали вопросы самозащиты, но не были организованы для борьбы[238]. «Свободе» требовались союзники со связями или военное обучение.

Цивья не сдавалась. Опираясь на многолетний опыт искусного ведения переговоров, научивший ее гибкости, она продолжала работать с руководителями общины, но снова и снова наталкивалась на узкопартийный подход. В марте 1942 года она инициировала встречу представителей разных еврейских партий под эгидой Бунда. Выступавший от имени «Свободы» Антек умолял присутствовавших проникнуться срочной необходимостью подготовки ответного удара и предложил программу создания коллективного еврейского движения самозащиты. Собрание не дало никаких практических результатов. Сионисты хотели работать с Бундом, имевшим связи с польскими партиями, но Бунд не доверял буржуазным сионистским группам, одержимым идеей эмиграции в Палестину, и предпочитал бороться вместе с польским подпольем, располагавшим кое-каким оружием[239]. Лидеры основных партий обвинили молодежные движения в наивности, поспешности и алармизме при полном отсутствии воинского опыта. Соглашение же с хорошо вооруженным молодежным движением «Бетар»[240] было невозможно.

От полной безысходности сионистская молодежь попыталась установить прямой контакт с польским Сопротивлением. Потом приняла участие в Антифашистском блоке, инициированном еврейскими коммунистами. Коммунисты хотели сотрудничать с Советской армией за пределами гетто, но Цивья, которая входила в руководство[241], настаивала на важности внутренней обороны. Прежде чем удалось достичь соглашения относительно дальнейших действий, руководителей-коммунистов арестовали, союз распался. И у членов «Свободы» не осталось больше никаких идей – где достать оружие. Даже Цивья вынуждена была признать, что они зашли в тупик.

И ее пронзила мысль: мы опоздали.

Сказать, что время уходило, значило ничего не сказать. Летом 1942 года «акция» – нацистский эвфемизм массовой депортации и убийства евреев – добралась до Варшавского гетто. Она началась в апреле «кровавым шабатом»[242]: подразделения СС ворвались в гетто ночью и в соответствии с заранее составленными списками собрали и расстреляли всю интеллигенцию. С этого момента гетто превратилось в полигон для убийств, где господствовал террор. В июне приехала Фрумка с сообщением о существовании Собибора[243], еще одного лагеря смерти в ста пятидесяти милях к востоку.

Владка Мид (урожденная Фейгеле Пельтель), двадцатиоднолетняя бундовка, помогавшая издавать подпольную газету Бунда и руководившая нелегальными молодежными группами, впоследствии написала об обстановке, царившей в гетто в июле 1942 года[244]. Слухи о неминуемой смерти, ожидание облав, постоянная стрельба. Мальчик, занимавшийся контрабандой, рассказывал, что по ту сторону стены стоит цепь из немецких и украинских солдат. Страх. Неразбериха.

А потом появился плакат.

Евреи столпились на обычно безлюдных улицах, чтобы прочесть его: все, кто не работает на немцев, подлежат депортации. Владка целыми днями отчаянно металась по всему гетто в поисках документов, подтверждающих трудоустройство и, следовательно, дающих «право на жизнь», для себя и своих родных. В невыносимой жаре сотни измученных евреев торчали перед воротами фабрик и мастерскими, отчаянно надеясь хоть на какую-нибудь работу, чтобы получить заветный документ. Некоторые счастливчики прижимали к груди собственные швейные машинки, рассчитывая, что так их скорее наймут. Спекулянты продавали фальшивые рабочие карточки, взяточничество приобрело невероятные масштабы, за официальную справку о работе люди отдавали последние семейные реликвии. Матери бродили в оцепенении, не зная, что делать с детьми. Те, у кого работа была – и кто временно обезопасил таким образом свою жизнь, – всячески избегали разговоров, испытывая невольное чувство вины. По улицам проезжали грузовые фургоны, набитые отнятыми у родителей рыдающими детьми.

«Страх того, что ждет нас там, – писала впоследствии Владка, – лишал нас способности думать о чем бы то ни было, кроме спасения жизни»[245].

Понимавшая бессмысленность ожидания в бесконечных очередях Владка воспрянула духом, когда получила сообщение от друга-подпольщика. Ей надлежало явиться, имея при себе фотографии, свою и всех членов семьи, за получением учетных рабочих карточек. Она помчалась по указанному адресу. В помещении, наполненном густым сигаретным дымом, было столпотворение. Владка заметила нескольких руководителей Бунда и историка Рингельблюма, из обрывков разговоров поняла, что они изготовляли фальшивые рабочие карточки и пытались открыть новую мастерскую, чтобы спасать молодых людей. Однако они по-прежнему считали, что лучший выход – прятаться, даже несмотря на то, что спрятавшимся, если бы их нашли нацисты, грозила верная смерть. «Что поделаешь?» – бормотали они.

А потом началась паника: здание оказалось окружено. Владка, схватив фальшивые документы, сумела пристать к группе, подкупившей еврея-милиционера, – это становилось обычным делом по мере того, как все больше евреев хватали, а те пытались спастись, хотя и безуспешно, рассказывала Владка в своих записках. Женщины физически дрались с полицейскими, заталкивавшими их в грузовики, спрыгивали с поездов на ходу[246] – все это обычно оказывалось напрасным.

Депортации происходили регулярно, облавы устраивали немцы и украинцы, к ним присоединялась и еврейская милиция. У последней была квота: столько-то человек она должна задерживать ежедневно. Если норма не выполнялась, забирали самих милиционеров с семьями[247]. После того как похватали детей и стариков, неработающих и тех, кто значился в списках, охота на подлежавших депортации переместилась на улицы. Люди с ужасом видели, что перекрывают их улицу, и пытались спрятаться: заползали на крыши или запирались в подвалах и на чердаках. Фальшивые документы Владки больше не действовали. У нее не было надежного укрытия. Евреев призывали добровольно выходить на umschlagplatz – площадь, являвшуюся сборным пунктом, откуда евреев увозили в лагеря смерти, – для получения трех килограммов хлеба и килограмма джема. И люди снова надеялись и верили в лучшее. Многие умирающие от голода, одинокие, мечтающие прилепиться хоть к кому-нибудь, шли туда – и их увозили. «Так цена жизни еврея свелась к краюхе хлеба»[248], – написал один подпольщик.

И вот очередь дошла до ее улицы. Владка спряталась в убежище, но когда солдаты стали колотить в дверь, женщина, скрывавшаяся вместе с ней, зачем-то открыла ее. Смирившуюся с судьбой, взглядом выискивавшую в толпе своих родных, прятавшихся несколькими домами дальше по улице, Владку пригнали на сортировочный пункт, где она предъявила рабочую карту, накорябанную рукой ее друга. По неведомой причине «документ» был признан. Владку послали направо, жить. Ее семью – налево.

В каком-то оцепенении она ходила на работу в одну из остававшихся открытыми мастерских – истощенная до предела, терзаемая постоянной тревогой, опухшая от голода, избиваемая и вечно ждущая. Количество рабочих мест было ограниченно, и каждый боялся потерять работу; проводились проверки, облавы, каждого, кто был застигнут бездельничающим или прячущимся, кто показался слишком старым или слишком молодым, ждала смерть. Люди падали от усталости за своими швейными машинками. Выборка за выборкой. Когда Владка пыталась получить официальное удостоверение личности, здание было окружено. Она несколько часов пряталась в чулане.

Гетто постепенно пустело, иссякая день за днем.

Перекрытия улиц и ликвидации стали повседневными явлениями. Януша Корчака и Стефу Вильчинскую увезли и убили вместе с их воспитанниками-сиротами; Владка видела из окна своего убежища, как их выводили во время ночного налета на дом руководителя Бунда. Улицы были пустыми, если не считать разломанной мебели, старой кухонной утвари, пухового «снега», «выпотрошенного из внутренностей еврейских перин и подушек»[249], и… мертвых евреев. Контрабанда была больше невозможна. Начался массовый голод. Воздух оглашался пронзительными криками детей, которых силой отрывали от матерей, имевших рабочие карточки. У Владки сердце разрывалось на части, когда она слышала, как восьмилетки уговаривали своих мам оставаться тут без них и бодро заверяли их, что найдут способ спрятаться. «Не волнуйся, – звучало рефреном. – Не волнуйся, мама»[250].

Пятьдесят две тысячи евреев было увезено из Варшавского гетто в ходе первой «акции».

На следующий день члены «Свободы» собрались с руководителями общины, чтобы обсудить ответные действия. Они предложили напасть на еврейскую милицию – которая не была вооружена – с дубинками. А также организовать массовые демонстрации. И снова руководители общины предупреждали их, что не следует торопиться и раздражать немцев, что вина за гибель новых тысяч евреев падет на головы молодых товарищей.

Теперь, перед лицом массовых убийств, участников молодежных движений возмущала такая перестраховка. Что из того, что они раскачают лодку? Все равно они уже терпят кораблекрушение и быстро идут ко дну.

Двадцать восьмого июля Цивья и ее товарищи по молодежной группе собрались на улице Дзельна.

Никаких дискуссий больше не было.

Без взрослых и без польского Сопротивления они учредили свою собственную боевую силу: Еврейскую боевую организацию[251]: на идише – Yiddishe Kampf Organizatsye (YKO), на иврите – EYAL. По-польски – Żydowska Organizacja Bojowa, или ŻOB. ŻOB не была сильной группировкой. У нее не было денег, не было оружия кроме двух пистолетов и – что касается отряда «Свободы» – не было даже тайного убежища. (140 членов группы прятались на ферме.) Несмотря на это, у них была мечта: продемонстрировать еврейский протест. Они были евреями, боровшимися как евреи и за евреев. Они намеревались провести операцию по всей стране, используя связи, тщательно налаженные ранее Цивьей. Теперь она пошлет своих девушек-связных на смертельно опасное задание: не распространять просветительские материалы и информацию, а организовывать подготовку к обороне. (Хотя у Цивьи имелось фальшивое удостоверение личности на имя «Селины», ей пришлось приостановить свои разъезды из-за ярко выраженной еврейской внешности.) Создание боевой группировки немного притупило чувство вины и тревоги – Цивья ощутила, что наконец они двигаются вперед по правильному пути. Однако из-за отсутствия оружия и военной подготовки возникало множество разногласий по поводу того, как двигаться; по мере того как все больше евреев увозили на бойню, напряжение росло.

Цивья была единственной женщиной, избранной в руководство ŻOB’а. Она вошла в боевую группу. Научилась обращаться с огнестрельным оружием. Нести караульную службу. Она также готовила, стирала, а еще отвечала за поддержание оптимизма и боевого духа среди молодежи. Другие женщины, входившие в руководство, – Тося, Фрумка, Лия – отправились на арийскую сторону налаживать связи и добывать оружие.

В ожидании вооружения ŻOB решил маркировать свою территорию. Однажды ночью его члены тремя группами отправились на первое задание – от штаба напротив тюрьмы Павяк в притихшее гетто. Одной группе предстояло информировать жителей гетто о создании новой силы, которая будет сражаться за них. Они должны были расклеить на рекламных щитах и зданиях плакаты, в которых разъяснялось то, что они узнали от курьеров, проследивших маршрут поездов: Треблинка означает верную смерть, евреи должны прятаться, а молодые люди – защищаться. «Лучше быть застреленным в гетто, чем умереть в Треблинке»[252] – таков был девиз.

Вторая группа должна была поджечь брошенные дома и склады награбленных вещей. У нацистов имелись специалисты, которые оценивали имущество депортированных евреев, после чего немцы заставляли оставшихся в живых отбирать и складывать ценные вещи.

Третья группа шла убивать. Один из двойных агентов, молодой человек по имени Исраэль Канал, участник Сопротивления, одновременно служивший для прикрытия в еврейской милиции, должен был застрелить начальника еврейской милиции. ŻOB рассматривал это как акт мести, но не только: следовало посеять страх среди милиционеров, которые проводили в жизнь нацистские указы.

Цивья шла во второй группе. В темноте ее сердце бешено колотилось. Хватаясь вспотевшими ладонями за перекладины лестницы, обдирая бок, она карабкалась на кирпичную стену. Еще несколько ступенек – и она будет наверху, в пункте назначения.

Они с товарищами заложили воспламеняющиеся материалы. Но что-то пошло не так. Дом не хотел загораться. Тогда они быстро приняли другое решение: сложить в кучу весь свой огнеопасный груз и поджечь его. «Успех! – написала она впоследствии. – Пламя взметнулось огромными языками, с громким треском плясавшими в воздухе. Мы испытывали радость мести, горевшей у нас в груди, этот костер был символом еврейского боевого сопротивления, о котором мы так долго мечтали»[253].

Несколько часов спустя все снова собрались на Дзельне, в доме номер 34, все три задания были выполнены; даже еврейские полицаи побоялись схватить Канала после того, как он стрелял в их начальника, которого ранил, но не убил[254]. А позднее той ночью русские первый раз бомбили Варшаву. Для Цивьи она стала ночью торжества.

А потом – чудо! В конце лета 1942 года один из руководителей группы протащил пять винтовок и восемь гранат с арийской территории в гетто[255]. На деньги ŻOB’а Тося покупала ручные гранаты и винтовки, которые перевозили в ящиках с гвоздями. Говорят, что Фрумка первой раздобыла оружие; она затесалась в группу рабочих, возвращавшихся в гетто после окончания рабочего дня, с огромной сумкой, набитой картошкой, под которой лежали пистолеты. Владка, к которой товарищ из Бунда обратился с предложением поработать на арийской территории, стала главным поставщиком оружия, а впоследствии она приносила даже динамит для импровизированной оружейной мастерской. Контрабандисты либо сами перелезали через стену гетто, либо платили польскому часовому, чтобы он шепнул пароль боевику, находившемуся на внутренней стороне, либо взбирались на стену и перехватывали груз. Передавали они оружие и через окна домов, ограничивавших в некоторых местах территорию гетто. Любое пополнение арсенала вызывало у боевиков ликование. Потом они стали устраивать засады на немцев: прятались в подъездах домов, забрасывали нацистов гранатами и в поднявшейся суматохе крали у них оружие.

Радость от успехов, однако, омрачилась серией неудач. Вместо того чтобы присоединиться к акциям ŻOB’а, варшавское еврейство боялось их. Страх и паранойя были столь сильны, что многие воспринимали акты протеста как уловки немцев, они боялись попасться на удочку и подвергнуться наказанию. Евреи радовались тому, что кто-то пытался убить начальника еврейской милиции, но считали, что это была акция польского Сопротивления, они не верили, что таким же евреям, как они сами, хватило силы и смелости совершить ее. Цивья с ужасом наблюдала, как взволнованные евреи срывают плакаты ŻOB’а и избивают ее товарищей, которые снова их расклеивают.

Многих бойцов посылали из гетто в лесные партизанские отряды, где они могли лучше вооружиться, но большинство из них были убиты по дороге. Потом одного из руководителей «Юного стража», Иосифа Каплана, схватили вблизи оружейного склада и расстреляли. Другой всеми обожаемый лидер группы бросился ему на помощь, но тоже был пойман и убит. Удрученная, группа решила перенести свой тайник на Дзельну. Регина Шнейдерман, молодая участница организации, спрятала все их оружие в корзину и двинулась в путь, но была остановлена немецким патрулем, который нашел его. (Как впоследствии вспоминал Антек: «Можете себе представить “обилие” нашего вооружения, если одна девушка могла унести его в корзине»[256].) Эта тройная трагедия, по словам Цивьи, явилась для них «сокрушительным ударом»[257]. Группа потеряла командиров, утратила моральный дух, ее планы рухнули.

В ŻOB’е возобновились дебаты: следует ли вступать в борьбу немедленно или сначала тщательно разработать стратегию? Разговорам не было конца. Тем временем в ходе трех «акций», осуществленных фашистами в течение трех месяцев, триста тысяч евреев были увезены из Варшавы в газовые камеры лагеря смерти Треблинка, и 99 процентов детей из Варшавского гетто убиты. Казалось, что евреи лишаются будущего. Оставшиеся в стенах гетто шестьдесят тысяч человек[258] не могли смотреть друг другу в глаза, стыдясь того, что остались живы, писала Цивья.

Тринадцатого сентября, в последнюю ночь «акции», несколько десятков товарищей собрались в доме номер 63 на улице Мила. Горячих голов, жаждавших немедленно нанести ответный удар, отослали в другую комнату. Более взрослые товарищи, которым было лет по двадцать пять или около того, остались обсуждать, что делать дальше. Все пребывали в подавленном настроении. Цивья описывала ту встречу так: «Мы собрались, расселись, от скорби сердца обливались кровью». Сошлись во мнении, что все границы перейдены, и уже слишком поздно; все чересчур измучены. Группе пришло время совершить последнюю, самоубийственную акцию. Они возьмут бензин, керосин и единственное оставшееся у них ружье, подожгут немецкие склады, застрелят несколько фашистов и будут убиты сами, но умрут с честью.

Цивья, будучи пессимисткой, выразилась без обиняков: пора умереть.

Против коллег и против любимой высказался Антек. Сначала шепотом, потом громко: «Я не согласен с этим предложением… Момент критический, и позор велик. Но то, что было предложено, это акт отчаяния. Он не будет иметь никакого резонанса… Он был бы хорош для каждого из нас в отдельности, потому что в подобной ситуации смерть может стать спасением. Но сила, которая держала нас до сих пор и мотивировала наши действия, – неужели она была дана нам лишь для того, чтобы мы могли выбрать красивую смерть? И своей борьбой, и своей смертью мы желали спасти честь еврейского народа… В прошлом нас постигли бесчисленные неудачи, мы потерпели множество поражений. Теперь мы должны начать все сначала»[259].

Его слова шли вразрез с настроением остальных и вызвали невероятное возмущение: он лишает их единственного шанса сохранить достоинство. Но в конце концов и те, кто жаждал совершить финальный героический поступок, не могли не признать логику Антека; план коллективного самоубийства был отвергнут. Они должны привести себя в полную готовность бороться с оружием в руках. Их движение прежде всего верило в превосходство коллективного над индивидуальным. Отныне и навсегда сопротивление станет их raison d’être[260]. Даже если оно их убьет.

Цивья принялась за работу. Разваливавшееся движение следовало склеить вновь для следующего этапа борьбы: ополчения.

Реня

Август 1942 года

Тем жарким августовским утром 1942 года, когда в Варшавском гетто совершались массовые убийства, в Водзиславе светило ослепительно-оранжевое солнце, и воздух был свежим. Семнадцатилетняя Реня очнулась от ночного кошмара: ей снился какой-то хаос, среди которого она «сражалась, а потом упала, как прибитая муха», совершенно обессиленная. Но восхитительное утро успокоило ее и снова придало сил. «У меня прямо голову снесло, я хотела пить жизнь большими глотками… лицо у меня сияло. Я жива! Я непобедима!»[261]

Но одного взгляда на родителей хватило, чтобы ее настроение переменилось. Они сидели, закрыв лица руками, и казались обезумевшими. В ближайшем городе Кельце в ту ночь была проведена депортация. Тех, кто пытался сбежать, застрелили или, поймав, похоронили заживо, невзирая на возраст и пол. После того как Англия потребовала прекратить бесчинства над евреями, нацисты обещали, что депортаций больше не будет и всех ранее депортированных вернут.

Все оказалось ложью.

«Мы с твоим отцом еще молоды, но мы уже познали радость жизни, – сказала мать Рени. – Но бедные дети, чем они провинились? Я бы с радостью умерла прямо сейчас, здесь, на месте, если бы это могло спасти жизнь детям»[262]. Сорокапятилетняя Лия была одержима стремлением спрятать своих младших, чтобы уберечь их от смерти.

Последние недели изобиловали слухами о творившихся злодеяниях. Люди, которым удалось бежать из соседних деревень, которых не застрелили немцы и не вернули домой поляки, искали пристанища в Водзиславе, где якобы евреи еще продолжали жить. Они едва держались на ногах, у них с собой не было ничего, кроме жалких потрепанных котомок и душераздирающих рассказов – многие касались детей. Один мужчина рассказал, как его жена вытолкнула двух своих малышей из очереди тех, кого угоняли в лагерь. Немец, с пеной на губах, бросился к ней и у нее на глазах до смерти забил детей шипованными мысами своих сапог. Матери было приказано смотреть на это, а потом самой выкопать своим детям могилы. Потом он проломил ей череп прикладом ружья. Еще долго, рассказывал мужчина, его жена билась в конвульсиях, пока наконец не умерла.

На следующий день Реня увидела группу женщин – полубезумных, оборванных, бледных, с синими губами, дрожащих как осиновый лист. Сквозь истерические рыдания эти оголодавшие женщины рассказали ей, что их город был окружен. Стрельба началась сразу отовсюду. Их дети играли на улице и побежали домой. Но фашист поймал их и забил до смерти, одного за другим. Женщины, полураздетые, в одних ночных рубашках, босые, убежали через поле в лес и бессмысленно скитались, перебиваясь тем, что подавали им некоторые сердобольные крестьянские жены.

Потом объявилось еще 17 человек. Только они остались в живых из 180 бежавших вместе с ними. На них напали поляки, отобрали все, что у них было при себе, и пригрозили, что выдадут немцам. На мужчинах было только исподнее, иные прикрывались носовыми платками, дети были совсем голыми. Они умирали от жажды, поскольку не пили и не ели уже много дней, все они выглядели полуживыми. И тем не менее, были счастливы – им удалось избежать смерти. Другие погибли или взрезали себе вены, чтобы не попасть в руки фашистов, или просто исчезли. У молодых в одну ночь поседели волосы.

Потрясенная их видом, Реня вынесла им одежду и еду. Она чувствовала, что должна что-то сделать, как-то помочь.

Одним из самых тяжелых потрясений, пережитых Реней, была встреча с пятью детьми, которые рассказали, что, когда немцы окружили евреев, мама спрятала их – кого в шкафу, кого под кроватью, кого завернула с головой в одеяло. Несколько минут спустя они услышали грохот немецких сапог и замерли. Какой-то фашист с винтовкой вошел в их комнату и стал ее обыскивать. Он нашел их всех.

Но вместо того чтобы убить, молча дал каждому по куску хлеба, сказал: «Прячьтесь, пока не стемнеет» – и пообещал, что их мать вернется за ними. Дети стали бурно благодарить его, фашист рассмеялся, а потом заплакал и стал гладить их по головам, приговаривая, что он тоже отец и сердце не позволяет ему убивать детей. Ночью в городе наступила мертвая тишина, малыши вылезли из своих укрытий и обнаружили, что их двухмесячная сестренка задохнулась в одеяле, куда ее спрятала мама, тельце было уже холодным. Старшая, одиннадцатилетняя девочка, взяла маленькую Розу на руки, мертвая, она казалась тяжелой, и отвела братьев и сестер в подвал из страха, что на улице их схватят. Она одела их, и они стали ждать маму. Неужели мама про них забыла?

Их мать так и не вернулась. На рассвете старшая взяла младших за руки и вывела из дома через окно, оглядываясь в поисках соседей и все время чувствуя, будто мама идет за ними. Она увела младших братьев и сестер из города, по дороге они просили хлеба у крестьян, спали на голой земле, убегали от мальчишек с ферм, которые забрасывали их камнями. Девочка говорила крестьянам только то, что их мама умерла, больше ничего. Они слышали, будто в Водзиславе еще остались живые евреи, поэтому направились туда; ступни были у них изрезаны дорожными камнями, лица и тела распухли, одежда порвалась и испачкалась. Они боялись разговаривать с кем бы то ни было, чтобы не нарваться на переодетого немца. «Мама наверняка ищет нас и плачет. Что будет, если мы ее не найдем? Бедные малыши ревели не переставая: “Где мама? Где мама?”»[263] Этих детей приютили богатые семьи, но Реня все гадала: что будет дальше? Все, кому удалось избежать руки палача, обречены вот так же – голыми и босыми, обезумевшими от горя – скитаться, выпрашивая корку хлеба.

Паника, ее охватила настоящая паника. Реня чувствовала, что ситуация ухудшается с каждой минутой. Каждый момент их жизни становился критическим. Каждый новый прожитый день воспринимался как чистое везение. Никто не спал по ночам, что, наверное, было к лучшему, потому что нацисты обычно орудовали именно по ночам. «Мудрецы враз утратили всю свою мудрость. Ребе не знали, что советовать людям. Они сбрили усы и бороды, но все равно в них безошибочно угадывались евреи, – позднее писала Реня. – Куда им было идти?»[264]

Все старались уехать. Но куда? Где было безопасно? Как могли они спрятаться? В любое время дня люди собирались группами на улицах, одержимо задавая друг другу одни и те же вопросы. Хоть в каком-нибудь городе еще остались евреи? Что будет, если мы попадем в руки к немцам? У них не было оружия, вообще ничего не было. Мебель меняли на хлеб. Несмотря на привычную тесноту, царившую в гетто, Реня вдруг осознала, что их дом странным образом опустел. Все было распродано полякам за гроши, и она опасалась, что немногое оставшееся вскоре может быть украдено.

Однажды ночью большая группа евреев сбежала в лес. Богатые евреи подкупали горожан, чтобы те прятали их на чердаках, в подвалах и сараях, но большинство уходили просто в никуда, не имея ни сопровождающего, ни конечной цели[265]. И большинство из них в конце концов погибали.

Реня знала: как ни опасно перебираться через стены гетто, оказаться за их пределами еще опаснее. Единственным шансом остаться в живых на арийской территории было найти убежище. Евреи, обладавшие ярко выраженной семитской внешностью, платили весьма внушительные суммы полякам, которые соглашались прятать и кормить их. Находились и такие поляки, которые делали это безвозмездно, рискуя собственными жизнями, чтобы помочь, но другие выжимали из евреев все, эксплуатируя их финансово (а иногда и сексуально) под угрозой выдать полиции[266]. Убежища часто находили, поэтому евреи-беженцы были готовы в любой момент сорваться с места и кануть в ночи в поисках нового.

Другой способ состоял в том, чтобы глубоко запрятать собственную душу и принять новую индивидуальность. Такие евреи притворялись неевреями, затушевывая свои отличия, – тем, кто ассимилировался ранее, это удавалось легче. Теперь евреям приходилось извлекать преимущество из своей внешности, маскируя «еврейские черты» и подчеркивая нееврейские, насколько это было возможно.

Реня обладала редчайшим достоянием – гораздо более ценным, нежели материальное, – у нее была чисто польская внешность. Те, кто не выглядели как евреи, имели возможность «умереть» и, так сказать, родиться заново христианами. Те, кто имел деньги и связи, покупали подложные проездные документы или очень дорогие оригинальные – если водили знакомство с польскими чиновниками. Они переезжали в другие города, где никто не мог их узнать. При везении они регистрировались под новыми именами, находили работу и начинали жизнь сначала, и никто не мог даже заподозрить их подлинные личности. Легче это удавалось девушкам, которые устраивались на работу в учреждения или магазины или становились актрисами или горничными. Образованные женщины, никогда не занимавшиеся физическим трудом, охотно соглашались работать по дому. Иные уходили в монастырь. Мужчинам приходилось труднее: если немцы подозревали в мужчине еврея, ему приказывали спустить штаны. Всю семью могли схватить из-за одного обрезанного младенца. Пластические хирурги научились делать операции по восстановлению крайней плоти[267] – по словам Рени, такая операция стоила 10 000 злотых (что равнялось примерно 33 000 сегодняшних долларов) и редко заканчивалась успешно; другие полагают, что результаты были неплохими. Детям кроме оперативного вмешательства требовался особый массаж. Некоторые мужчины доставали липовые медицинские свидетельства, в которых подтверждалось, что обрезание его владельцу сделано при рождении по медицинским показаниям. Очень малочисленная варшавская Ассоциация татар-мусульман также предоставила нескольким евреям фальшивые документы, объясняющие факт их обрезания[268].

Но и для «самозванцев», сумевших перебраться на арийскую сторону, жизнь была трудна. Так называемые «шмальцовники» (буквально «смазчики»), или шантажисты-вымогатели[269], подходили к маскировавшимся евреям на улице и угрожали сдать их, если они не заплатят. Поляки лучше различали евреев, чем немцы. Если еврейка ненадолго покидала пределы гетто, она должна была иметь при себе пачку денег, чтобы по дороге откупаться от шантажистов. Банды поляков вымогали деньги у евреев, крали у них, избивали и угрожали, посылали им анонимные записки с требованием оставлять деньги в назначенных местах. Иногда они вымогали деньги у одной и той же еврейки на протяжении долгого времени, живя за ее счет. Или брали деньги, но все равно сдавали ее гестапо, которое за каждого пойманного живого еврея сулило скудные вознаграждения в виде небольшой суммы денег, двух фунтов сахара или бутылки виски[270]. Некоторые вымогатели напрямую работали на гестаповцев, делясь с ними добычей.

Другие евреи бежали не в города, а в леса, выдавали себя за поляков, пытались присоединиться к партизанским отрядам или месяцами, а то и годами, просто скитались. Детей пристраивали в сиротские приюты – обычно за взятку. Дети работали на улицах арийской части городов, продавая газеты, сигареты и сапожную ваксу и прячась от польских детей, которые могли узнать их, избить, а потом сдать полиции.

Независимо от всех трудностей, у Рени не было выхода. Ходили слухи, что «акция» ожидается со дня на день. На сей раз ни одно имя не могло быть исключено из списка. Оставляли только тех, кто должен был демонтировать гетто и сортировать имущество угнанных евреев. Один мужчина, которому удалось спастись от депортации в лагерь неподалеку от Кельце, прибежал с предупреждением: он сам видел, как нацисты истязали молодых мужчин, заставляя их писать родственникам лживые письма, в которых сообщалось, что с ними якобы все хорошо и что депортация вовсе не означает смерть. Тех, кто отказывался подчиняться, расстреливали на месте. Этот человек не сомневался, что набитые людьми поезда, которые он сам видел, везли своих пассажиров на верную смерть.

Кукелкам не оставалось ничего другого, кроме как бежать. Они собрали все деньги от проданной мебели и разделили их поровну между детьми. Родители Рени с ее маленьким братом Янкелем должны были уйти в лес. Две сестры, притворившись арийками, – отправиться в Варшаву, к родственникам, потом они постарались бы забрать к себе Лию и Моше. «Что бы ни случилось, – сказал детям Моше, – обещайте мне, что вы всегда будете оставаться евреями»[271]. Рене предстояло уходить одной. Это была ее последняя ночь в кругу семьи.

Двадцать второе августа, суббота. С помощью своего брата Реня оказалась в находившемся под нацистским управлением еврейском трудовой лагере[272] на окраине Сендзишува[273]. Аарон сбежал из первого трудового лагеря, притворившись поляком, скитающимся по лесу[274], вернулся домой, а потом попал в Сендзишув строить железнодорожную ветку. Он пользовался расположением тамошних надзирателей и устроил так, чтобы Реню тоже взяли на работу. В лагере трудилось пятьсот талантливых еврейских юношей, которые заплатили по несколько тысяч злотых, чтобы получить здесь место. Они верили, что тут депортация им не грозит. Вместе с ними в лагере находилось двадцать еврейских женщин, выполнявших более легкую работу – например, они подсчитывали количество кирпичей. Прибыв в лагерь вместе с подругой Йохимович, Реня испытала облегчение, однако ей не давали покоя мысли о родителях, перед глазами стояла сцена их прощания. Моше и Лия были безутешны. Реня не могла забыть слезы отца, стенания матери и то, как они долго не отпускали друг друга не в силах разнять объятия, расцепить ладони, пальцы. А Янкеле, ее маленький братик, с глазами, полными слез, обхватил ее своими теплыми маленькими ручками. Нет, не может быть, чтобы тогда она видела их в последний раз, нет, нет, нет!

Вскоре после того как начала работать сама на строительстве железнодорожных мостов, Реня сумела уговорить своего начальника принять в лагерь ее отца и сестер.

Но было слишком поздно.

Спустя несколько дней, ясным солнечным утром Реня проснулась, готовая отправиться на работу, и в этот момент ее, словно удар молнии, сразила весть: всего несколькими часами ранее, в четыре утра, в Водзиславе началась «акция». Реня не могла больше связаться с родными. Успели ли они уйти?

Но и это было еще не все[275]. Нацист – начальник лагеря подошел к месту, где работали девушки, подозвал Реню и тихо сообщил ей, что в лагере больше не разрешают держать женщин. Гестапо распорядилось внести их в список тех, кого следует посадить на ожидавшийся вот-вот транспорт. «Беги, – шепотом посоветовал он Рене. – Беги куда можешь».

Бежать? Куда? Опять?

Нет, нет, нет! Отчаяние парализовало ее.

Но немец продолжал уговаривать: «Ты еще молодая, – говорил он, – беги, может, тебе удастся остаться в живых».

А как же Йохимович? Реня отказывалась бежать без нее.

Если бы это зависело от него, честно признался немец, он бы предпочел, чтобы они остались. Если бы опасность не была так велика, он бы сам их всех спрятал. Но… «Удачи вам, – сказал он тихо, по-доброму. – Уходите».

Двадцать седьмого августа 1942 года – первый день следующего этапа жизни Рени, дней скитаний. Теперь она стала одной из тех евреев, которые блуждали, не ведая, куда и зачем идут. Аарон и его друг Герман помогли Рене и Йохимович: принесли воды, чтобы девушки умылись, пакет с едой, которую передал тот самый немец, и проводили девушек до ближайшего леса.

Теперь Реня и ее подруга остались одни. Куда идти?

Вдруг отовсюду послышались крики, стрельба, собачий лай.

А потом – команда собаке по-немецки: «Взять проклятых евреек, Рекс! Фас!»

Девушки бросились бежать, пытаясь спастись. Несколько минут их преследовали двое полицаев с собаками, а поймав, опознали Йохимович как еврейку. Девушек препроводили к избе, отведенной для кондукторов поездов, где уже находились другие пойманные евреи. Еще с улицы Реня услышала крики, доносившиеся из подвала.

Она твердо решила, что ни за что туда не пойдет.

– У вас есть дети? – спросила она полицая.

– Да, четверо.

– Я – тоже дочь, у меня есть мать и отец. А еще сестры и братья, – умоляла его Реня, между тем как немецкий офицер торопил его отвести девушек в подвал. – Неужели вы действительно думаете, что я – еврейка?

– Нет, – ответил полицай, терзаясь сомнениями. – Ты выглядишь и разговариваешь, как полька. Ты – из наших. Уходи, быстро! И подружку свою забери.

Девушки попытались было уйти, но идея оказалась неудачной. Вид у Йохимович был неподходящий. Обузой или опорой была для Рени подруга? Следовало ли Рене оставить ее?

Порой вопросы отвечают на себя сами.

Реня услышала выстрелы. Обернулась.

Посмотрела на землю перед собой.

Йохимович была мертва.

В 1942 году восемнадцатилетние девушки в Нью-Йорке осваивали взрослую жизнь, пялясь влюбленными глазами на Хамфри Богарта или подпевая Бингу Кросби, исполнявшему «Белое Рождество», и одновременно потягивая молочные коктейли в какой-нибудь угловой аптеке-закусочной. В Лондоне ровесницы Рени танцевали под джазовую музыку на отполированных полах танцзалов, вошедших в моду. Даже в арийской части Варшавы молодые люди отвлекались от войны, прогуливаясь по паркам, катаясь на музыкальных каруселях и флиртуя друг с другом. Реня за несколько недель до своего восемнадцатого дня рождения, в лесу, встречала совершеннолетие совсем по-другому.

«Отныне и впредь, – написала она позднее, – я могла полагаться только на себя самое»[276].

Реня

Октябрь 1942 года[288]

Сара все устроила[289].

Стоял солнечный осенний день, Реня возвращалась из церкви, как добропорядочная девушка-католичка. В доме Холландеров ее поджидала сестра милиционера, которая, отведя ее в сторону, шепнула:

– Здесь провожатая из Бендзина.

– Уже? – Сердце у Рени подскочило к горлу. Вот и все.

Сара наняла женщину помочь Рене перейти границу между Генерал-губернаторством и территорией, аннексированной Третьим рейхом. Им предстояло проехать через Мехув, город, где временно содержались евреи – в том числе и недавно схваченная семья Рени. Сердце у нее сжималось от тоски по ним, и она твердо решила задержаться там по пути. Сегодня она наконец увидит своих родителей и милого братика-красавца Янкеле.

Обед Холландерам Реня подавала в состоянии приятного возбуждения, носилась как на крыльях, щеки разрумянились, сердце учащенно стучало. Миссис Холландер заметила ее радость – это было так необычно для Рени.

В тот вечер, обговорив все с семьей милиционера, Реня подошла к хозяйке.

– У меня заболела тетя, – объявила она. – Мне нужно срочно уехать на несколько дней, чтобы ухаживать за ней.

Миссис Холландер, разумеется, все поняла. Но почему бы не поверить своей лучшей работнице?

Солнце заволокли тучи, пошел дождь, затем опустилась ночная тьма. Все тихо. Реня, под именем Ванда, указанным в найденных документах, ждала на перроне. Сердце бешено колотилось. Даже когда она вместе с другими пассажирами уже мчалась в поезде, каждый миг казался часом. Снова и снова она мысленно проигрывала предстоявшую радостную встречу: как засияют лица ее родителей, когда они ее увидят.

Но почему от зловещих предчувствий у нее сжималось все внутри?

Поезд прибыл на маленькую станцию.

– Это Мехув? – тихо спросила Реня свою провожатую, нееврейку.

– Еще нет. Но уже скоро, скоро.

И вот оно, это «скоро».

– Мехув?

– Да, но мы не можем здесь сойти.

– Что? Почему? – Реня похолодела.

– Это слишком затруднит ваш путь, – прошептала провожатая. Реня хотела было запротестовать, но женщина добавила: – У меня нет времени вас сопровождать.

Реня умоляла. Она не желала принимать отказ.

– Обещаю, – сказала провожатая, чтобы успокоить ее, – как только доставлю вас в Бендзин, я вернусь в Мехув, заберу ваших родителей и брата и привезу их к вам в Бендзин.

– Нет! – твердо заявила Реня. – Я должна увидеть их сейчас.

– Послушайте, – сказала провожатая, наклонившись к ней, – Сара предупредила, что вы ни за что не должны сходить в Мехуве. Я не могу вас туда повести.

Пока паровоз пыхтел мимо полей и лесов, мысли вихрем проносились в голове Рени. Времени на принятие решения было мало. Может, оставить тут свою провожатую, соскочить с поезда, задержаться здесь, а потом, позднее, постараться как-то перейти границу? Но Сара старше, умнее, лучше разбирается в ситуации. И, конечно, есть смысл в том, чтобы Реня пересекла границу быстро, проскочить наиболее опасный участок пути нужно без задержки.

Пока они выезжали из Мехува, Реня сидела на месте, как приклеенная, на душе лежала свинцовая тяжесть, голова была как в тумане.

Несколько дней она провела в доме своей провожатой в Ченстохове – ела, спала, тосковала, резко просыпалась от безумных мыслей. Уже несколько лет она не видела сестру – целую вечность. Как выглядит сейчас Сара? Узнают ли они друг друга? Сможет ли она перейти границу? Реня чувствовала себя странно уютно в этой части Польши, где была посторонней. Ее чужеродность здешним местам казалась преимуществом: никто не мог ее тут узнать. Здесь ее еврейство было похоронено еще глубже.

Переход границы прошел без эксцессов, и, оказавшись в Бендзине, Реня пошла по улицам, поднимавшимся к за́мку, мимо свидетельствовавших о довоенном великолепии[290] разноцветных декоративных фасадов с закругленными балконами в стиле ар-деко, искусно выполненными гаргульями и балюстрадами – к кибуцу «Свободы»! Оптимистично настроенная восемнадцатилетняя девушка взлетела по лестнице и распахнула дверь. Перед ней открылась прихожая, сверкающая в солнечном свете, и комната, в которой находились юноши и девушки, чисто одетые, сидевшие за столами и читавшие. Это выглядело совершенно нормально.

Но где Сара? Почему она не встречает сестру?

Из-за стола встал и представился ей молодой человек – Барух. Он, как и все тут, знал, кто она. Реня сделала глубокий вдох. Какое же удовольствие – быть самой собой.

Барух произвел на Реню впечатление доброго, инициативного и жизнерадостного человека. Он проводил ее на два лестничных пролета вверх, к спальням. В комнате было тихо и темно. Реня осторожно вошла и в следующий миг издала приглушенный стон.

На кровати лежала Сара. Сара!

Барух взял Реню за руку и подвел поближе.

– Сара, – тихо позвал он, – можно Рене войти?

Сара выпрыгнула из постели и закричала:

– Реня! Ты – единственное, что осталось у меня в этой жизни. Я так о тебе беспокоилась.

Реня почувствовала теплоту объятий и поцелуев Сары. На матрас закапали слезы. Несмотря на слабость, Сара первым делом повела сестру на кухню – кормить. Там, при ярком свете, Реня увидела, каким истощенным стало лицо сестры – кожа да кости. Она старалась не думать о том, что несколько лет назад Сара получила документы для эмиграции в Палестину. Хозяин обувного магазина, где она работала, даже предложил ей финансовую помощь для переезда, но их отец был слишком горд, чтобы попросить своих родственников добавить недостающее. Поэтому Сара осталась. Как она постарела, с тревогой отметила про себя Реня. На вид Саре никак нельзя было дать ее двадцать семь лет. Но глядя, с каким энтузиазмом и любовью сестра выставляет для нее еду, Реня подумала: Зато душой она все еще молода.

Сестрам нужен был план спасения родителей, и они целыми днями проворачивали в голове разные идеи, но не могли придумать ничего путного. Как выяснилось, обещание провожатой Рени привезти Лию и Моше из Мехува было ложью. Об этом предательстве Реня даже думать себе не позволяла, чтобы не дать гневу пожрать ее. Перед Сарой и Реней встало множество проблем. Для начала в кибуце не было лишней комнаты для сестер Кукелков. А кроме того плата за перевод родителей через границу была запредельной. Неподъемной для них.

Потом от родителей пришло письмо, содержание которого повергло сестер в ужас.

Последние дни Лия и Моше жили на маленькой грязной окраине Сандомира, городка к востоку от Мехува, жили, как скот. Евреи теснились там в крохотных комнатенках с покрытыми плесенью стенами, спали прямо на полу, в лучшем случае на жиденьких сенных матрасах. У них не было ни еды, ни топлива, чтобы обогреть помещение. Страх постоянно одолевал их: депортация, ликвидация, казнь, просто поджог всего гетто… Любое из этих злодеяний могло совершиться в любой момент.

Янкеле написал отдельное письмо, он умолял сестер помочь им, забрать в Бендзин, хотя бы на время. Он хотел одного: быть с сестрами – единственными людьми, на которых он мог рассчитывать. Несмотря на царивший вокруг нечеловеческий ужас, он цеплялся за жизнь.

«Наши родители могут пойти на то, о чем даже подумать страшно: совершить самоубийство, – писал он. – Но пока я с ними, они не теряют рассудка». Каждый день он тайком убегал из гетто, чтобы заработать хоть немного денег. Каждый грош, который ему удавалось раздобыть, шел в счет ста двадцати злотых – платы за разрешение переночевать на дощатом настиле под открытым небом, где люди лежали в тесноте, словно сельди в бочке. Мать, отец и сын согревали друг друга собственным теплом. «А черви едят нашу плоть», – описывал Янкеле. Они месяцами не имели возможности сменить белье и одежду. У них не было ни мыла, ни проточной воды.

Водя глазами по строчкам этого письма, Реня чувствовала, как ей становится плохо. Что она может предпринять? Ночами она лежала без сна, объятая ужасом, что приходит конец им всем.

А потом – последнее письмо, последнее прости[291]: «Если мы не выживем, – писали родители, – пожалуйста, боритесь за свои жизни. Чтобы вы смогли стать свидетелями. Рассказать о том, как дорогие вам люди, ваш народ, были убиты абсолютным злом. Спаси вас Бог. Мы хотим, умирая, знать, что вы останетесь жить. Наша самая горькая боль – судьба Янкеле, нашего младшенького. На вас мы не сердимся. Мы знаем: вы сделали все возможное, чтобы спасти нас. Но такова уж наша судьба. Если это Божья воля, мы должны принять ее».

И словно этого было недостаточно, в письме сообщалось о судьбе Эстер и Бэлы. По дороге в Варшаву они остановились в Водзиславе и, почуяв облаву на евреев, спрятались в уборной у кого-то во дворе. Семнадцатилетний сын хозяйки зашел туда по своей надобности, увидел их и предупредил гестаповцев.

Сестер отправили в Треблинку.

Потеряно. Все потеряно.

Но Реня не плакала. «Мое сердце, – написала она впоследствии, – обратилось в камень».

Это были страшные дни для Рени. «Я сирота», – мысленно повторяла она, пытаясь осознать чудовищную реальность. Она чувствовала себя сбитой с толку, словно утратила вдруг память, не понимала, где находится и кто она. Ей нужно было как-то перестроить свою жизнь, внушить себе, что теперь она существует ради сестры, ради своих товарищей. Это была ее новая семья. Если они не помогут ей прибиться к их берегу, обрести чувство реальности и осознать себя, она сойдет с ума.

Потом сестры потеряли связь с Аароном. По слухам, его перевели на военный завод в Скаржиско-Каменна, где евреев заставляли выполнять тяжелейшие работы в бесчеловечных условиях: босиком, в разорванной одежде, за ломоть хлеба и холодную воду. Более двадцати пяти тысяч еврейских мужчин и женщин[292] было свезено в этот рабочий лагерь; подавляющее большинство из них не выжили из-за антисанитарии и воздействия токсинов, окрашивавших их волосы в зеленый, а кожу в красный цвет. Реня слышала, что Аарон подхватил тиф. Надзиратели относились к нему благосклонно и спасли его от немедленной казни, но здоровье его было вконец подорвано. Как «неэффективного» работника его почти не кормили.

Тем не менее.

Реня и Сара были живы. Они превратились в тени самих себя, пустые, но все еще живые тени. Как случилось с огромным количеством молодых евреев, потерявших родителей, новообретенная свобода, несмотря на горе и чувство вины, придавала им энергии[293]. Нити, привязывавшие их к нормальной жизни, были оборваны; они больше не отвечали за других. Чтобы жить и сохранять в себе остатки человеческого духа, им нужно было действовать, заглушить чудовищную боль, погрузившись в трудную и опасную работу, которая могла бы умерить невыносимые воспоминания.

«Если мне суждено погибнуть, – решила Реня, по-своему повторяя лозунг Сопротивления, сформулированный Аббой Ковнером, – я не умру, как беспомощная овца, посланная на бойню».

Ее рвение раздуло огонь, который уже горел в среде бендзинской молодежи.

Хайка и Реня

Октябрь 1942 года

Хайка Клингер носилась по улицам и проулкам Бендзина. Это было ее первое задание. В сумке – спрятанные листовки. Курчавые коротко остриженные каштановые волосы[294] заправлены за уши, глаза внимательно наблюдают, сердце колотится. Каждый шаг таит опасность, но в то же время исполнен сдержанной радости. Ей поручено распространить новости о партизанском движении, о депортациях и политических событиях. Правдивые новости. Дрожащими руками она приклеила одну листовку к двери, другую вручила пешеходу. Рискнула выйти даже за пределы еврейского района.

Наконец-то она что-то делает!

Бендзин, в котором очутилась Реня, уже был пронизан духом сопротивления. И одной из его самых энергичных поборниц была Хайка Клингер[295].

Родившаяся в 1917 году в Бендзине, в бедной хасидской семье, Хайка была умной, пылкой, сообразительной и страстной. Ее семья едва сводила концы с концами, живя на то, что давала продуктовая лавка матери; отец все дни напролет изучал Тору и Талмуд. Хайка получила одну из немногих стипендий для учебы в светской еврейской гимназии Фюрстенберга – первоклассной начальной школе, где она научилась бегло говорить на нескольких языках, мечтая заниматься умственным трудом. Бендзин, со своим многочисленным еврейским населением, принадлежавшим в значительной мере к среднему классу, издавна пестовал у себя многие сионистские движения[296]. Относительно свободный от антисемитизма в 1930-е годы, город был центром для двенадцати пламенных молодежных групп. Школа, где училась Хайка, являясь своего рода маяком состоятельной либеральной общины Бендзина, поддерживала социалистический сионизм, за пределами же школы Хайка горячо увлеклась философией движения «Юный страж», приверженцами интеллектуальной строгости, что было необычным выбором для девушки ее возраста, если учесть жесткость порядков в движении.

«Юный страж», придумавший организационную модель «ближний круг», совмещал стремление к возвращению на еврейскую родину с марксизмом, высоким романтизмом, верой в исключительное положение молодежи в обществе и необходимостью жизни на природе для здоровья души и тела. Молодые люди поглощали огромное количество книг европейских революционеров, ратовали за культуру речи и самовыражение и ставили своей целью создание еврея нового типа. Преданная истине, группа имела свои десять заповедей, включавшие законы чистоты: курение, алкоголь и секс строго запрещались. Поощрялось психоаналитическое исследование сексуальности, но реальные отношения в этой сфере считались слишком отвлекающими от общего дела.

Хайка, в блузках с высоким воротником и очках в проволочной оправе, горячо восприняла эти радикальные взгляды, рассматривая «Юного стража» как передовое движение, которое в конце концов приведет еврейский народ к окончательной социальной и национальной революции. Взбунтовавшись против своего окружения, она, тем не менее, разделяла его мантру о конфликте поколений. Ее первый кавалер тоже был рьяным приверженцем движения. Хайка, чувствительная экстравертка, постоянно влюблялась.

Будучи преданным членом «Юного стража», она, тем не менее, критически относилась к своим соратникам, так же как и к себе, когда понимала, что недотягивает до высоких стандартов организации. Она быстро сделалась вожатой, потом редактором, а потом и региональным лидером движения.

Ее кавалера призвали в польскую армию. Пока он служил, она обратила внимание на высокого стройного Давида Козловского, своего товарища, у которого карманы всегда были набиты газетами и который страшно заикался. Они познакомились в библиотеке, когда Хайке отказали выдать какую-то книгу, потому что ее хотел взять Давид, а он у них был привилегированным читателем. Он улыбнулся ей, но она, обидевшись, сделала вид, что знать его не знает. (Он ей этого так и не простил.) Потом он принес стихотворение в газету, которую редактировала Хайка, и ее потрясли выраженные в нем лиризм и страстное желание. Она вдруг заметила, как бархатисты его карие глубоко посаженные глаза и сколько боли в «этих глазах мечтателя»[297].

В конце 1930-х годов пара приехала в кибуц готовиться к алие; это было нелегкое решение и для Давида, чьи принадлежавшие к верхушке общества родители были категорически против этого, и для Хайки, которая понимала, что отказывается от своих интеллектуальных амбиций ради аскетичной жизни в Земле обетованной. Чувствительный пообтрепавшийся Давид, оголтелый левак в теории, с трудом выдерживал «пролетаризацию». Он мог слагать стихи про китайскую династию Чэнь, про Советский Союз и Испанскую революцию, но не выдерживал монотонности сидения за швейной машинкой. Хайка, неисправимый романтик, считала своим долгом помогать этому «хрупкому спасителю», этому «цветку молодого деревца»[298], и она поддерживала его, пока он не сделался духовным лидером коллектива. Они должны были отправиться в Палестину 5 сентября 1939 года.

За четыре дня до этого, когда нацисты напали на Польшу, она попыталась бежать из страны, не с семьей, а с Давидом. Они шли пешком по забитым людьми дорогам, спрыгивали с подвергшихся бомбежке поездов, увертывались от пуль и осколков, от упавших деревьев, но так и не смогли выбраться из страны. Потом они собирались бежать на восток, но тут из штаба «Юного стража» пришло распоряжение: им предписывалось остаться в Бендзине и возродить движение. Если в Польше остается еврейская община, «Юный страж» тоже остается, чтобы «жить, расти и умереть вместе с ней»[299]. Лидеры местного отделения, Хайка и Давид, повиновались приказу. Однако они были потрясены жестокостью нацистов: ведь для Хайки Германия была страной просвещения и культуры, и она даже рассчитывала на прогрессивное правление.

Поскольку регион Заглембье был аннексирован Третьим рейхом, а не являлся частью Генерал-губернаторства, здешняя среда отличалась лучшей «проводимостью» для знаний. Евреев на этой территории заставляли работать на немецких заводах. Заглембье, что означает «из глубины», получило свое название благодаря залежам каменного угля и являлось богатым промышленным районом, здесь открыли десятки фабрик, производивших одежду, военное обмундирование и обувь. Работа на этих фабриках была тяжелой. «За окнами цветут яблони и сирень, – написала о своей тогдашней жизни девочка-подросток, – а ты должна сидеть в удушливой вонючей комнате и шить»[300]. Евреи работали за скудную плату и сущие объедки, но все же условия здесь были гораздо лучше, чем в трудовых лагерях, и владельцы фабрик оберегали свою дешевую рабочую силу от депортаций.

Показательный пример – Альфред Росснер[301], немецкий промышленник, никогда не бывший членом нацистской партии. Во время оккупации он переехал в Бендзин, чтобы принять в свое владение одну из еврейских фабрик, и нанял для работы на ней тысячи евреев. Предприятие Росснера, изготавливавшее нацистскую форму, считалось незаменимым. Каждый работник имел желтый зондер-пропуск (особый пропуск), который освобождал его или ее и двух их родственников от депортации. Так же, как ныне всем известный Оскар Шиндлер, Росснер защищал своих еврейских рабочих и был к ним добр; в последующие военные годы он предупреждал их о депортациях и спасал, уводя прямо из вагонов.

Хайка воссоздала и возглавила местное отделение «Юного стража» вместе со своим кавалером Давидом и несколькими женщинами – среди последних были две сестры, Лия и Идзия Пейсахсон, их отец-бундовец принимал участие в русской революции. Эта группа близких друзей тайно собиралась в частных домах. Поскольку алия стала невозможна, они поставили во главу угла обучение молодежи грамоте, языкам, основам культуры, этики и истории. Несмотря на разочарование, вызванное неудачным побегом, Хайка сразу окунулась в работу, сосредоточившись на детских садах, сиротских приютах и подростках от десяти до шестнадцати лет, которые, не имея опекунов, страдали от заброшенности и нищеты. Грязные, беспризорные, эти дети тайно проносили в гетто крендели, рогалики, сласти, шнурки для обуви, корсеты и продавали все это на улицах. У Хайки не было определенного плана (за что она себя особенно корила), зато рвения было в избытке, и она начала с самых бедных детей: собирала для них одежду и обувь, мыла, кормила. Она внесла предложение в юденрат устроить дневные центры по уходу за детьми в помощь работающим родителям. «Юный страж» разработал подробную программу, но юденрат приписал заслугу себе. Невзирая на это, Хайка была счастлива, что дети теперь под присмотром. Когда-нибудь, надеялась она, эти сироты и беженцы осуществят наши идеалы.

В первую зиму оккупации «Юный страж» организовал фестиваль по случаю Пурима. Традиционно Пурим – веселый праздник, во время которого евреи одеваются в маскарадные костюмы, разыгрывают сатирические скетчи (Purim shpiels), читают праздничный свиток и крутят специальные трещотки, чтобы заглушить любое упоминание об Амане – злобном персидском царедворце, намеревавшемся истребить всех евреев в своем краю. Евреи прославляют свою спасительницу царицу Эстер, еврейку, притворявшуюся нееврейкой; пустив в ход свои незаурядные ум и хитрость, она уговорила мужа, царя Ахашвероша[302], отменить приказ Амана.

Бендзинский приют для сирот был битком набит смеющимися детьми, одетыми в лучшее платье. Хайка стояла сзади, у самого входа, переполненная восторгом, но строго, словно тюремная надзирательница, наблюдая за порядком. Ее темные глаза сияли гордостью, когда Ирка, младшая из трех сестер Пейсахсон, возглавила праздничное шествие. Дети вышагивали и громко пели. Они сами сочинили и поставили пьески об Израиле и о своей трудной жизни на улицах – чудо Пурима! Потом декорация полностью сменилась, и началось собрание 120 членов «Юного стража», на всех были серые или белые рубашки. Товарищи в унисон скандировали свой лозунг «Мы не отдадимся слепо на волю судьбы. Мы пойдем своим путем»[303]. Хайка не могла поверить, что так много народу пришло, несмотря на бушующую вокруг войну.

Бендзинский кибуц «Свободы», насчитывавший до войны шестьдесят членов, превратился теперь в общественный центр для всех движений. «Свобода» организовала хоровой кружок, курсы изучения иврита и библиотеку, а также детские программы. Сара, сестра Рени, самоотверженно трудилась на этом фронте, изливая на детей беззаветную любовь к семье, унаследованную ею от матери. Она усердно заботилась о детях и помогала управлять сиротским приютом кибуца, который назывался «Атид» – на иврите «будущее». Относительно «дырявые» границы Бендзина – в нем не было строго закрытого гетто, и связи его почтовой службы распространялись до Швейцарии и других стран – делали его центром образования и профессиональной подготовки. Фрумка, как и лидеры «Юного стража», часто приезжала сюда, проделав двухсотмильный путь из Варшавы, чтобы проводить семинары.

В свой самый плодотворный период эта подпольная деятельность объединяла две тысячи молодых евреев, многие из них работали на соседней ферме. Юденрат выделил сионистам тридцать садов, за которыми они ухаживали, и полей, которые они вспахивали и засевали, а также лошадей и коз. На фотографиях тех лет можно видеть молодых людей[304] из разных движений, в кепках и платочках – никаких желтых звезд: они собирают урожай, улыбаются, танцуют хору[305]. Сара Кукелка запечатлена[306] в кругу десятков своих товарищей, они сидят за покрытыми белоснежными скатертями длинными столами – отмечают день рождения покойного ивритского поэта Хаима Нахмана Бялика.

Молодежь устраивала памятные вечера прямо в поле, они пели о свободе, делились воспоминаниями и откровенно осуждали фашизм. «Сотни людей присоединялись к нам каждую неделю на шабат, – писала Хайка, – они искали у нас глоток свежего воздуха, лоскут зеленой травы»[307]. Ферма, где «кастрюли на стенах сверкали, как будто специально начищенные к празднику»[308], была местом их обновления, размышлений и возрождения.

К осени 1941 года деятельность бендзинского «Юного стража» была в самом разгаре, и Хайка являлась признанной «матерью этого семейства».

А потом, однажды ночью – облава[309]. Вечер накануне был ужасным. Никто не спал, в том числе и Хайка. Все ждали прихода военных, которые схватят и увезут их в трудовые лагеря с ужасными условиями жизни и повальными болезнями. Именно это и случилось той ночью. Она надеялась, что они минуют ее дом, но – увы! Они молотили в ворота, готовые разорвать коменданта на куски за то, что долго не открывает. Она надеялась, что они пропустят ее квартиру, но вот они уже внутри, обыскивают каждый уголок.

– Одевайся, – приказали Хайке. Ее мать рыдала, умоляя нацистов не забирать дочь.

– Молчи! – кричала ей Хайка. – Не смей просить их и унижаться перед ними! Я ухожу. Всего хорошего.

На улице стояла непроглядная тьма, Хайка с трудом различала колонну – только женщины. Послышался скрежет открывающихся ворот. Немцы построили их в две шеренги и препроводили в огромное здание муниципальной школы. Там уже было очень много девушек, тысячи две.

Хайка сразу же стала озираться в поисках подруг. Лия, Насия, Дора, Хеля – все были здесь. Поскольку их разместили на втором этаже, она соображала, не прыгнуть ли в окно, но, выглянув наружу, увидела, что двор оцеплен.

Утром должны были состояться сортировка и депортация. Но пока Хайка с подругами решили попробовать как-то справиться с творившимся вокруг хаосом. Гвалт стоял, как на базарной площади, и теснота такая, что девушки едва не соприкасались лицами. Море голов, рыдания, визги, истерический смех, приступы удушья от страха.

Лия Пейсахсон принялась за дело. Эта сильная, стройная коллега Хайки по «Юному стражу» всегда вставала первой, в пять утра, готовая сеять, пахать, водить трактор, – и подбадривала других: «Подъем, лодыри!» Теперь Лия побежала из комнаты в комнату. Она искала знакомых и попутно распахивала окна, чтобы девушки не задохнулись. Безудержно кричали дети. С помощью Насии она собрала их всех в один угол[310], расчесала им волосы и дала хлеба. «Не плачьте, – увещевала девочек Лия, – они не сто́ят ваших слез. Не унижайтесь! Никуда они вас не отправят, вы слишком маленькие». Насия была уверена, что нацисты проверят у всех год рождения и отпустят детей.

Утром началась сортировка. Каждая женщина предъявляла немецкому уполномоченному свой рабочий сертификат. Девушек, работавших на военных заводах, отпускали.

Хотя Лия была одной из первых, кого отпустили, она не ушла, ждала поблизости, у всех выходивших забирала рабочие удостоверения и отсылала их обратно в здание тем, у кого нужных документов не было. Она пробыла там до самого конца, «хлопоча», рассказывала Хайка, и дав возможность спастись большому количеству девушек.

Закончив сортировку, немцы увидели, что недобрали свою квоту, и стали прочесывать улицы, хватая всех женщин, попадавшихся им на глаза. Лия оказалась в их числе. Теперь у нее самой не было нужных документов. Ее отправили прямиком в автофургон!

Лию, первой из их группы, забрали в трудовой лагерь. «Нам ее ужасно недоставало, – рассказывала Хайка. – Мы были так тесно с ней связаны».

Лия писала из лагеря, рассказывала о голоде, побоях, которым подвергались даже женщины. «Я скучаю по вам, – признавалась она и заверяла: – Со мной все в порядке». Полдня она работала на кухне, полдня – в лазарете. Даже под бдительным оком нацистов она умудрялась проносить хлеб для узников, у которых были пепельно-серые лица умирающих. Она считала, что широкоплечие, сильные мужчины не пострадают от того, что их порция немного уменьшится, а тем бледным юношам, только что из ешивы, которые не могут есть некошерное мясо, помощь необходима. Где она берет еду? – недоумевала Хайка. Как она раздает ее так, чтобы немцы не увидели? «Это одному богу было известно», – писала она. Работать санитаркой было трудно, но Лия знала, что должна продолжать, потому что она нужна стольким людям, даже несмотря на то, что вполне могла сама в конце концов угодить в тюрьму.

На кухне было не легче. Женщины-кухарки брали взятки, принимали подарки, крали и выделяли бо́льшие порции своим. Лия пыталась взывать к их совести, увещевать, читать нравоучения: «Так дальше продолжаться не может».

«Лия, – писала ей Хайка, – ты не одна в своей борьбе. Такую же борьбу ведут Рахель в Гутан-Брике, Сара в Маркштадте и Гуте в Клатандорфе»[311]. Еврейки из Бендзина были везде, они проносили контрабанду, крали – спасали.

Несмотря на особый статус Заглембья, ситуация здесь ухудшалась катастрофически. Работа больше не была безоговорочным спасением[312]. Вслед за немногочисленной депортацией, проведенной в ходе «акции» в мае 1942 года, нацисты прислали крупные силы для проведения массовой «акции» в августе, это происходило одновременно с «акциями» в Варшаве. Бендзинским евреям было велено на следующий день явиться на футбольный стадион – для проверки документов. Молодежные движения были настороже и предупреждали евреев не являться; нацисты это знали, поэтому заранее разыграли липовую проверку документов в соседнем городе, чтобы убедить всех, что это якобы безобидно. В ŻOB’е состоялась дискуссия: что безопаснее – идти или не идти. В конце концов решили – идти. Хайка тоже была за это[313].

В пять тридцать утра тысячи людей потянулись к стадиону. Они расселись на скамьях, нарядно одетые, как призывал их юденрат, и даже пребывали в хорошем настроении, пока не заметили, что стадион окружен автоматчиками. Люди стали падать в обморок, завыли дети. Не было ни капли воды, чтобы утолить чудовищную жажду, пока не начался долгий дождь, промочивший всех насквозь. В три часа началась сортировка: кто-то возвращался домой, кто-то отправлялся в трудовой лагерь. Кто-то подлежал депортации и смерти[314]. Юденрат, не желая раздражать немцев, солгал своим братьям-евреям.

Когда люди начали сознавать, что́ означают три очереди, когда стали разлучать семьи, поднялся хаос. Многие пытались перейти из одной секции в другую. И тогда, по свидетельству Хайки, немцы стали «забавляться»: отрывать детей от родителей, одним – жить, другим – умирать, избивать людей прикладами винтовок, оттаскивать обезумевших от горя матерей за волосы.

На стадионе собралось двадцать тысяч евреев. Из них от восьми до десяти тысяч заперли в общественной столовой, сиротском приюте и прочих зданиях юденрата ждать отправления бог знает куда. Эсэсовская охрана не позволяла передать им ни еды, ни медицинских средств. Люди начали накладывать на себя руки.

Но, как всегда, лидеры бендзинской молодежи не собирались сидеть без дела. Той ночью молодежные движения объединились и решили действовать. Плана не было, они импровизировали. Члены «Свободы» собрали вместе детей, обреченных на депортацию, и велели, чтобы те, по их сигналу, бросились бежать все разом. Другие, раздобыв фуражки еврейских милиционеров, шли через толпу, выталкивая, кого удавалось, в «безопасные» секторы. Когда юденрат уговорил эсэсовцев разрешить накормить пленников, многие товарищи, надев самодельные милицейские фуражки, стали выносить людей в контейнерах, в которых доставляли хлеб, и гигантских кастрюлях из-под супа. Одновременно с этим другие товарищи пытались копать подземные ходы для побега.

Женщины из «Юного стража» понимали, что должны любой ценой проникнуть в запертые дома. Они убедили членов юденрата в необходимости организовать лазарет в здании приюта. Молодые еврейки в белых фартуках вошли и разбрелись по всем углам. Эти «медсестры» утешали и перевязывали больных, но их главной задачей было помочь бежать как можно большему числу женщин, согнанных в приют. Девушки снимали с себя сестринскую форму и отдавали кому-нибудь из пленниц, объясняя: «Переодевайся быстро, вот тебе удостоверение, не показывая и тени страха выходи прямо через главный вход. Никто тебя не остановит. Потом отправляй форму обратно».

Каждый раз, покидая здание, «медсестра» должна была внимательно следить, кто из жандармов стоит на воротах. Одному из них девушки обещали золотые часы за содействие. Но если у ворот стоял лейтенант, «медсестра» должна была напустить на себя невинный вид[315] и очаровательно улыбнуться.

Пока все это происходило, Ирка Пейсахсон нашла проход с чердака через квартал неохраняемых официальных зданий на безопасную улицу. Девушки поставили одну из своих наблюдать за входом на чердак и пробили дыру в стене, а потом, дрожа от страха, стали переправлять через нее людей одного за другим. По некоторым сведениям, так было освобождено около двух тысяч человек[316].

Вдруг в здание ворвались представители немецкой администрации и потребовали предъявить документы. У одной из спасательниц не оказалось униформы, у другой – документов. Их схватили. Как выразилась Хайка, «без жертв никогда не обходилось».

Бендзинские молодежные движения «Юный страж» и «Свобода» стали работать вместе. Причин для этого было много: жестокая депортация, рассказы о массовых расстрелах в Вильно и Хелмно, взбадривавшие визиты[317] Тоси, которая, в частности, побуждала девушек выполнять разные задания и вообще начинать действовать, а также духоподъемные истории о варшавском Сопротивлении и партизанских рейдах. Да они уже и по собственному опыту знали, что даже при минимальной организации можно спасать жизни.

Летом 1942 года Хайка принимала у себя Мордехая Анелевича, одного из руководителей «Юного стража», приехавшего из Варшавы. Она очень высоко ценила Анелевича с его «редкой, необычной способностью» совмещать в себе одновременно лидера-теоретика и практика, называла его «гордостью движения». «Мордехай был храбрым, – продолжала она, – не потому что хотел быть храбрым, а потому что на самом деле был храбр»[318].

В конце лета, когда началась ликвидация Варшавского гетто, лидеры разных сионистских групп собрались на кухне бендзинской молодежной фермы, чтобы выслушать двухчасовой основополагающий доклад Анелевича, озаглавленный «Прощай, жизнь». Высокий, в рубашке с расстегнутым воротником, он стоял перед ними и рассказывал то, что уже точно знал. Хайка присутствовала на докладе вместе с Давидом и сестрами Пейсахсон; у нее волосы встали дыбом, когда она услышала о газовых камерах и массовых удушениях в Треблинке. Но рассказал он им и о деятельности движения Сопротивления, которая велась в Вильно, Белостоке и Варшаве. Анелевич призывал действовать и погибнуть с честью – этот романтический посыл нашел горячий отклик у Хайки.

Тогда и был официально основан заглембский ŻOB, сателлит варшавской ячейки Сопротивления, объединивший двести членов из разных движений[319]. Бендзин уже установил тесный контакт с Варшавой, связные курсировали между городами, собирая информацию, перевозя оружие, согласовывая планы. Через почту Бендзин имел связь также с Женевой, где находился координационный комитет «Первопроходцев». Из Бендзина в Швейцарию отправлялись зашифрованные открытки, в которых сообщалось и о деятельности ŻOB’а в Варшаве.

Сохранившиеся открытки, написанные Фрумкой, Тосей и Цивьей евреям за пределами Польши, изобилуют тайными шифрами[320]. События иногда обозначались именами вымышленных людей. Например, чтобы сказать, что они проводят семинар, Тося писала: «Сейчас у нас гостит Семинарский… он пробудет здесь месяц». А Фрумка писала: «Я жду гостей: должны приехать Маханот и Аводах». «Маханот» и «аводах» на иврите означали, соответственно, «лагеря» и «работа», таким образом она зашифровывала нацистские трудовые лагеря. «Е. С. – в больнице в Лемберге» означало, что некто «Е. С.» арестован. «Прутницкий и Шитах живут у меня» заменяло ивритские слова «погром» и «разрушения». В душераздирающих письмах Цивья умоляла американских евреев прислать денег «на врачей, чтобы вылечить Е. Н.» – то есть на приобретение оружия для спасения еврейского народа.

Призыв Анелевича к самообороне решительно изменил Хайку. Она стала одной из самых яростных поборников ŻOB’а, более радикально настроенной, чем он сам. «Ни одно революционное движение, не говоря уж о [каком бы то ни было из] молодежных, никогда не сталкивалось с такой проблемой, какая стоит сейчас перед нами, – с простым голым фактом: угрозой смерти, полного уничтожения. Мы оказались с ней лицом к лицу и нашли ответ. Мы выбрали свой путь… хагана [защита]»[321]. «Юный страж» теперь пропагандировал философию не радикального оптимизма, а насильственных действий. Вооруженное сопротивление – сражаться как евреи, вместе с евреями, чтобы сохранить и оставить после себя еврейское наследие, – вот единственный возможный путь вперед. Хайка отвергла все планы побега или укрытия. «Авангард, – писала она позднее, – обязан умереть там, где умирает его народ»[322].

Так же, как Цивья, она считала необходимым доводить до людей правду и негодовала на тех лидеров, которые пытались ее скрывать. «Мы должны открыть [народу] глаза, воспрепятствовать тому, чтобы он погрузился в опиумный дурман, и показать ему голую реальность, – утверждала она. – Потому что мы хотим вызвать ответную реакцию». У себя в дневнике она написала: «Только мы, черные во́роны, говорим: если идет борьба, они больше не будут манипулировать нами в лайковых перчатках. Они прикончат нас всех раз и навсегда».

Но так же, как в Варшаве, здесь было трудно создать боевые отряды. В Бендзине точно так же не хватало оружия, не было условий для занятий боевой подготовкой, связи с польскими подпольщиками, поддержки со стороны юденрата и общины. Молодым борцам остро не хватало денег, и они злились на зарубежных евреев, не помогавших им. Когда в Варшаве убили лидеров «Юного стража» и организация лишилась оружия, Анелевичу пришлось вернуться, оставив бендзинский ŻOB в подвешенном состоянии, без лидера, причастного к высшему руководству, в ожидании денег и инструкций. Местные товарищи нуждались в указаниях из Варшавы или от польского Сопротивления, тревожились, чувствовали себя бесполезными. Многие мечтали уйти в партизаны, предпочитая умереть в лесу, нежели в лагере. Наконец в последних числах сентября Цви Брандес, лидер, которого Хайка хорошо знала по гахшаре и уважала за его «сильные жилистые мускулистые руки»[323], крепкое телосложение и уверенную поступь, приехал, чтобы помочь руководить подпольем – а также копать картошку, мужские рабочие руки в поле были тоже очень нужны.

Цви сдвинул фокус с неудачной попытки установления контактов с партизанами на защиту и пропаганду. Деятельность развернулась немедленно. Были организованы «пятерки»[324]: так же, как в давно освоенной ими образовательной модели, это были секретные боевые группы по пять человек, каждая со своим командиром. Бойцы планировали открытое неповиновение и нападение на юденрат. Стали издавать подпольные бюллетени, листовки и ежедневную газету. Те, кто работал на фабриках, шивших обмундирование, печатали листовки с призывом к немецким солдатам бросать оружие и запихивали их в обувь, отправлявшуюся на фронт.

Вот тогда-то Хайка и вышла на выполнение своего первого задания: мотаться по улицам и проулкам, распространяя подпольные листовки, рассказывая людям правду и призывая их бунтовать.

Как быстро новое становится нормальным для человека. Несмотря на принудительный труд и депортации в лагеря смерти, жизнь в Бендзине представлялась Рене «раем»[325]. Существование в коммуне казалось таким спокойным. Они варили суп из овощных очистков и пекли хлеб. В коммуне работало тридцать семь товарищей. У многих были зондер-пропуска, позволявшие им свободно передвигаться и защищавшие от принудительных работ и экзекуций. Из-за недостатка рабочих рук они трудились в поле целый день, после чего еще работали в прачечной кибуца или на вечерних сельскохозяйственных работах. Когда приехала Реня, самая молодая из них, ее послали в прачечную, являвшуюся собственностью юденрата; похоже, там даже платили какие-то мизерные суммы за стирку нацистских мундиров[326]. Истязаний, свидетельницей которых Реня была в Генерал-губернаторстве, здесь, в Заглембье, она не видела.

«Иногда я смотрю на здешних товарищей и не могу поверить своим глазам, – писала она позднее. – Неужели евреи действительно живут как люди, как мечтатели, которые видят для себя будущее?» Ее изумляла их сосредоточенность на Земле Израиля, то, что они разговаривают и поют как во сне, словно не имея понятия о неописуемых злодеяниях, творящихся вокруг них.

А потом приехала Ханце Плотницкая[327] и привнесла еще более позитивный дух в их среду. Ханце жила в Грохове, пригороде Варшавы. Тамошняя ферма стала центром сопротивления и перевалочным пунктом для курьеров, местом, где они могли спрятать нелегальные материалы и провести ночь, прежде чем на следующий день отправиться в гетто. Когда ферму закрыли, Ханце направили в Бендзин. Дорога была полна опасностей, но когда она все же приехала, Реня почувствовала, что для всей группы начинается новая жизнь. Реню потрясало то, как Ханце умела поднять настроение. Она знала всех членов кибуца и подмечала особые таланты каждого. Она отказывалась прекращать культурную деятельность: после тяжелого рабочего дня собирала всех на философские беседы, а когда рассказывала о палестинских кибуцах, ее лицо светилось. Она помогала товарищам в их подготовке к сопротивлению. Поддерживала связи с членами движения в окружающих районах и в Варшаве, особенно со своей сестрой Фрумкой.

Ханце рассказывала им об ужасных условиях жизни в Грохове, о голоде и преследованиях, о еде, которую готовили из кулинарного жира, гнилых капустных листьев и картофельных очистков. Со смехом описывала, как дурачила немцев на долгом пути до Варшавы, притворяясь нееврейкой. Когда бендзинцы жаловались на свои жизненные трудности, Ханце, по свидетельству Рени, поддразнивала их: «В Грохове у людей условия куда хуже, – говорила она с улыбкой, – но даже они все еще живы…»[328]

Однажды, повествует Реня, товарищи встретились с кондуктором поезда, поляком, который рассказал им то, что знал доподлинно, добавив достоверные подробности к тому, что до них уже смутно доходило. Он ехал кондуктором на поезде, направлявшемся в деревню Треблинка, к северо-востоку от Варшавы, куда стекались поезда со всей Европы. За несколько станций до Треблинки ему вдруг приказали сойти с поезда, и его сменил кондуктор-немец – все для того, чтобы сохранить в тайне место массовых убийств. Сошедших с поезда в Треблинке евреев избивали, заставляя двигаться быстрее, чтобы они не заметили, что происходило вокруг. Больных немцы поспешно уводили под навес и расстреливали.

Остальные вновь прибывшие считали, что их привезли на работу. Мужчин и женщин разделяли. Детям давали молоко и хлеб. Все должны были раздеться, одежду сваливали в постоянно растущую кучу. Потом немцы выдавали мыло и полотенца и велели людям поторапливаться, чтобы вода в бане не остыла. Но на сопровождавших их нацистах – противогазы. Люди начинали выть и молиться. Жандармы нажимали кнопку и пускали газ. Евреи закрывали глаза, мускулы у них были напряжены, как натянутые струны, они задыхались, валясь друг на друга и образуя гигантскую окаменевшую глыбу. Глыбу разрезали на части, которые сваливали с помощью подъемных кранов в железнодорожные вагоны, потом, отогнав подальше, вагоны разгружали в подготовленные рвы.

«Земля все принимает в себя, – написала тогда Реня, укрепляя свою внутреннюю решимость, – кроме тайны того, что случилось»[329]. Она была уверена, что правда все равно выйдет наружу.

Новые сведения привезла Фрумка. Как и ее сестра, она была послана из Варшавы в Бендзин, изначально чтобы разведать маршрут возможного перехода в Палестину через Словакию, граничившую с Польшей на юге; ей предстояло бежать туда, чтобы стать посланцем своего народа. В предыдущие месяцы, маскируясь под христианку и передвигаясь между Белостоком, Вильно, Львовом и Варшавой, Фрумка «прошла через ад». В Бендзин она прибыла усталая и подавленная – хотя Реня вспоминала день ее приезда как самый счастливый в жизни сестер: «Помню, как они целый час сидели рядышком и разговаривали обо всем, что пережили»[330]. «Обо всем» – значило именно «обо всем».

Вечерами Фрумка рассказывала кибуцникам о злодействах, творимых по всей стране, о расстрельных комитетах, состоящих из гестаповцев и сотен украинцев при поддержке еврейских милиционеров, которых впоследствии и самих казнили. На улицах виленского еврейского района стояли лужи крови. Убийцы шныряли повсюду с маниакальным блеском в глазах. Улицы, переулки, жилые дома были сплошь покрыты мертвыми телами. Люди кричали и выли, как дикие животные. «И ниоткуда никакой помощи! – воскликнула Фрумка. – Мир нас бросил»[331]. Ее рассказы были такими страшными и такими живыми, что Реня много дней не могла стереть их из памяти. Она посещала все часто устраивавшиеся встречи, во время которых Фрумка просила их лишь об одном: сопротивляйтесь! Реня, покоренная самоотверженностью Фрумки, наблюдала, как их «мать», неся на своих плечах груз кибуца, одновременно принимает на себя миссии, связанные со всей общиной. Так же, как в Варшаве, в Бендзине все знали и высоко ценили Фрумку. Она умела облегчить их страдания словами утешения и прочувствованными советами. Она не давала покоя юденрату. Ей удалось отменить некоторые распоряжения и вырвать не одну жизнь «из лап смерти». Она мало рассказывала о собственной деятельности, но все знали, что Фрумка помогала заключенным и пыталась устанавливать связи с евреями из других стран. Каждый раз, добившись цели, она радовалась как ребенок; ее энтузиазм никого не оставлял равнодушным.

Рассказы Фрумки, энергия Ханце, информация поездного кондуктора и все, что они услышали от Анелевича, стимулировали работу еще не оперившегося заглембского ŻOB’а. Хайка с гордостью наблюдала, как его члены приносили часы, одежду и пакеты с едой, полученной из других районов страны, даже обувь – все, что можно было продать, чтобы купить нужное снаряжение для вступления в партизанский отряд. Они мечтали купить оружие, просили о помощи богатых евреев, хотя Хайка твердо настаивала на том, чтобы не брать ни на грош больше, чем требуется, даже если «донор» был миллионером. В конце концов они собрали примерно две с половиной тысячи рейхсмарок – достаточно, чтобы «снарядить в партизаны» более десяти человек[332]. Потом оборудовали первую мастерскую, где изготавливали ножи и экспериментировали с самодельной взрывчаткой, надеясь научиться делать гранаты и бомбы.

Хайке Клингер не терпелось бросить первую.

Дух мятежа носился в воздухе. Той осенью 1942 года расположенный рядом город Люблинец стал местом спонтанного бунта. Однажды в полдень нацисты приказали всем евреям собраться на рыночной площади и раздеться. Мужчин, женщин, стариков и детей заставляли снимать с себя одежду, даже белье, под тем предлогом, что все это нужно немецкой армии. Нацисты окружили площадь, размахивая хлыстами и стеками, срывая одежду с женщин.

И вдруг дюжина голых евреек набросилась на офицеров, царапая их ногтями. Подбадриваемые стоявшими за оцеплением зрителями-неевреями, они кусались, хватали с земли камни и дрожащими руками швыряли их в немцев.

Нацисты были ошарашены и в панике бежали, бросив конфискованную одежду.

«Еврейское Сопротивление в Польше: женщины прогнали нацистских солдат» – под таким заголовком репортаж об этом событии распространило бюро Еврейского телеграфного агентства[333] в России, репортаж был напечатан в Нью-Йорке.

После этого многие люблинецкие евреи, в том числе женщины, решили уйти в партизаны. И примерно в то же время состоялось первое вооруженное восстание евреев – в само́й столице Генерал-губернаторства.

Густа

Клятва «Акивы»[334]

Торжественно обещаю участвовать в активном сопротивлении в рамках Еврейской боевой организации молодежного движения Халуц.

Клянусь всем, что мне дорого, а прежде всего памятью и честью умирающего польского еврейства, что буду сражаться всем доступным мне оружием до последней секунды своей жизни против немцев – национал-социалистов и их союзников, могущественных врагов еврейского народа и всего человечества.

Обещаю мстить за смерти миллионов невинных еврейских детей, матерей, отцов и стариков, сохранять свой еврейский дух, гордо держать знамя свободы. Обещаю не жалеть в борьбе своей крови, чтобы добиться светлого и независимого будущего для еврейского народа.

Обещаю бороться за справедливость, свободу и право всех людей жить достойно. Я буду сражаться бок о бок с теми, кто разделяет мое стремление к свободному и справедливому общественному устройству. Я буду верно служить идеям гуманизма, без колебаний полностью посвящу себя борьбе за равные для всех права человека, подчиняя личные желания и амбиции этому благородному делу.

Обещаю принять как брата любого, кто захочет присоединиться ко мне в этой борьбе против врага. Обещаю покарать смертью всякого, кто предаст наши общие идеалы. Обещаю стоять до конца, не отступить перед лицом любых бедствий и даже перед лицом смерти.

Октябрь 1942 года[335]

Густа Давидсон вернулась в Краков[336], столицу Генерал-губернаторства, измученной. Она провела в дороге много дней, вставала на рассвете, много миль проходила пешком, в постоянном нервном напряжении, под гнетом неослабевающей опасности. Она помогла своей семье, оказавшейся в ловушке окруженного полицией города. Потом, после бессонной ночи – обратный путь в Краков, с бесконечными дорожными трудностями: с пересадками, на лошадях и в телегах, на дрожках, на мотоцикле, плюс многочасовые ожидания на вокзалах.

И теперь Густа едва волочила распухшие ноги по своему городу; она направлялась в еврейский квартал, маленький район приземистых домов, расположившийся на южном берегу реки, вдали от величественного городского замка под красной крышей и живописного средневекового центра с извилистыми улицами. До войны в Кракове жило шестьдесят тысяч евреев, что составляло четверть населения города[337]; старинный район Казимеж насчитывал семь исторических синагог великолепной архитектуры, самая старая из которых была построена еще в 1407 году.

Густа приближалась к гетто, ее обычно блестящие губы и высокие скулы были неестественно бледны. Под глазами набрякли темные мешки. Она едва превозмогала усталость. Но стоило ей приблизиться к колючей проволоке и услышать гул оживленных улиц, «урчание и жужжание человеческого присутствия, доносившиеся из перенаселенных окружающих домов»[338], узнать знакомые лица и заметить незнакомые, как силы стали возвращаться к ней, и она уже была готова всех обнять. Гетто было создано более чем год назад, но люди в нем постоянно менялись. Одни евреи уезжали, вместо них приезжали другие, беженцы, словно здесь была безопасная гавань. Как Густа, все были в постоянном движении, переходили от одного захваченного города к другому, кругами, пока не кончались деньги или силы или внезапно их не накрывала «акция». Густа чувствовала себя здесь надежно, как дома, притом что была бездомна. Ей хотелось спросить каждого попадавшегося навстречу еврея: «Откуда вы вырвались?»

Было видно: даже в этот теплый воскресный день многие из них уже утратили волю к жизни, понимая, что близится ее конец. Тем не менее они надеялись, что смерть наступит внезапно, и отказывались сдаваться. Не хотели быть загнанными. Густа понимала, почему «старикам недоставало боевого духа» – годы деградации и травли повлияли на их «израненные отчаявшиеся души»[339]. У молодых же была такая жажда жизни, что, по иронии судьбы, именно она толкала их к сопротивлению и, увы, верной смерти.

В узких воротах – просвете в стене, окружавшей гетто, которая намеренно была сложена из плит, напоминавших могильные, – Густу встретили товарищи и помогли ей идти. Их голоса и лица, их тревога по поводу ее задержки – все слилось в одно расплывчатое теплое ощущение. Краков, с его одной из немногочисленных оставшихся еврейских общин, стал теперь центром движения Сопротивления, несмотря на то, что кишел высокопоставленными нацистскими чинами. Густа, выросшая в строгой религиозной семье, была одним из ведущих членов «Акивы», местной сионистской группы. Ее привел в организацию друг, и она увлеклась приверженностью ее членов идеализму и самопожертвованию. Работала в центральном комитете, писала и редактировала материалы для их изданий, а также вела летопись всей организации. В отличие от светских левых сионистских групп, «Акива» делала упор на еврейские традиции, соблюдала заповедь Онег Шабат[340].

Предыдущее лето группа провела на ферме, в ближней деревне Копалины, мирном оазисе посреди жестокости и насилия. «Покой, которым дышали густые леса, опускался с неба, и земля вдыхала его, – так описывала Густа это место. – На деревьях не шевелился ни один листок»[341]. Они жили коммуной среди фруктовых деревьев, горных кряжей и ложбин, под солнцем, «которое медленно катилось по лазурному небу»[342]. Но муж Густы Шимшон, один из лидеров «Акивы», знал, что движение обречено – что большинство из них умрут. Он созвал собрание. Война – не мгновенно пробежавшая дрожь, зверства будут продолжаться, причем более жестокие, чем можно себе вообразить; предстоят дьявольские массовые убийства. Густа и ее товарищи верили Шимшону, но были преданы идеям «Акивы»: «…вести молодежь в авангарде борьбы… противостоять расползающемуся цинизму», поддерживать благопристойность и гуманизм и «стараться выжить»[343].

Когда началась война, Шимшон сидел за свои антифашистские писания. Пара, поженившаяся в 1940 году, заключила между собой договор: если один будет схвачен, другой явится с повинной, поэтому Густа тоже отправилась в тюрьму. Освободились они за огромную взятку и продолжили работать, считая, что «нельзя поддерживать в товарищах боевую готовность, пряча их в укрытии»[344]. Однако в результате событий лета 1942 года они, так же, как их товарищи в Варшаве и Бендзине, осознали: движение должно измениться.

«Мы хотим остаться как поколение мстителей, – провозгласил Шимшон на собрании. – Поэтому, если нам удастся выжить, мы должны стать сплоченной группой с оружием в руках». Поднялся спор: не будет ли ответный удар нацистов смертоносным? Должны ли они спасать только самих себя? Но в конце концов все пришли к мнению: нужно драться. Даже Густа, чьей книжной натуре насилие претило, была решительно настроена на месть: убить врага, который убил ее отца и сестру. «Руки, пока заскорузлые от плодородного суглинка, – писала она, – скоро обагрятся кровью»[345]. Отныне созиданием для «Акивы» станет разрушение. К августу они объединились с «Юным стражем», «Свободой» и другими группами, образовав краковское движение «Сражающиеся первопроходцы».

Сейчас, едва пройдя через ворота, Густа услышала краем уха приглушенные разговоры товарищей о настроении Шимшона, о том, как он нервничал из-за ее затягивавшегося возвращения. Покраснев, она громко рассмеялась, чтобы скрыть смущение от того, что стала объектом сплетен. Ее муж даже оторвался от работы, чтобы встретить ее. Пока они стояли лицом к лицу, она чувствовала тяжесть его твердой узкой ладони на спине и смотрела в его синие со стальным отливом глаза. Густа вдруг поняла: теперь он полностью посвятил себя борьбе, борьба стала его «роковой женщиной»[346]. Обо всем остальном ей придется заботиться самой. Он видел теперь не ее – с пронзительными темными глазами и короткой стрижкой, как у кинозвезды, – он видел будущее.

– У меня есть всего одна свободная минутка[347], – прошептал он, и она поняла, что теперь так будет всегда. Ему нужно было идти на какую-то встречу. Густа присутствовала на многих тяжелейших совещаниях руководителей организации, но на эту ее не пригласили, и она почувствовала: они планируют свою собственную акцию.

Для нацистов Краков был стратегическим пунктом, они считали его саксонским городом с прусскими корнями. Сюда из Варшавы была перенесена столица Генерал-губернаторства, поэтому город плотно охранялся[348]. Еврейский квартал находился в непосредственной близости к местам проживания многих высокопоставленных офицеров СС, и молодежное движение Сопротивления работало в особо наэлектризованной обстановке.

Поэтому, когда несколько недель спустя Шимшон пропал на несколько дней, Густа себе места не находила. Катастрофа могла разразиться каждую секунду; стоило кому-нибудь просто узнать Шимшона – и ему конец. Но ее муж очень находчив, успокаивала она себя, если бы движение вкладывало столько же усилий в реальную борьбу с врагом, сколько оно вкладывало в декларации своей готовности сражаться, каких бы только побед оно уже не одержало к настоящему времени! Вернувшись наконец, Шимшон задержался дома всего на несколько минут и тут же ушел снова. Густу охватила печаль. Что лучше: физически быть в разлуке и представлять себе встречу или быть рядом, но эмоционально далеко друг от друга?

После возвращения Шимшона стало известно, что планируется судьбоносное сражение, одновременно внутри гетто и в лесу. Все желали участвовать в нем, несмотря на холодную осеннюю погоду. По известной подпольной схеме краковская организация делилась на пятерки, каждая представляла собой самостоятельную боевую единицу со своим командиром, специалистом по связи, администратором и снабженцем. У каждой группы было свое оружие, запас провианта, район и независимый план действия. Только члены ячейки знали, кто еще входит в их пятерку и каков ее план действий; и ни один из пятерых не знал, где находятся остальные четверо.

Эта военная секретность была проклятьем для молодежи, исповедовавшей культуру открытости и ненасилия. Но преданность товарищам по организации, каждый из которых потерял дом и семью, была потрясающей. Густа объясняла это так: «Группа стала последним прибежищем на их смертельном пути, последним каналом для выхода их самых сокровенных чувств»[349]. Хотя товарищам не разрешалось встречаться – их смех и дух солидарности могли показаться другим слишком подозрительными, – устоять они были не в силах. «Бурная радость встреч давала отчаянный выход их преждевременно травмированной психике, – догадывалась Густа. – Если кому-то пришло бы в голову спросить, не слишком ли они незрелы, чтобы стать эффективными бойцами движения, то что можно было бы сказать в ответ, если у них никогда не было возможности испытать, что такое юность, и никогда уже не будет?»[350] Лидеры разных групп, забыв о своих идеологических расхождениях, собирались в самом сердце гетто, несмотря на то, что эти встречи происходили у всех на глазах и были очень рискованными.

Шимшон, наборщик-любитель, поднаторевший в гравировании и изготовлении печатных клише, отвечал за «техническое бюро». То было время «документов, беспорядка, штемпелей, пропусков, удостоверений», – отмечала Густа, и Шимшон изготавливал фиктивные документы, чтобы обеспечивать бойцам свободу передвижения. Поначалу он носил весь свой «офис» «в карманах», лихорадочно выискивая помещение, где бы можно было разложить оборудование на каком-нибудь покрытом скатертью столе и соорудить документ. Но ему требовалось большее пространство, и он стал носить свои приспособления в портфеле, бродя по гетто от одной пустой комнаты к другой вместе со своим «передвижным цехом»[351]. Увы, одного портфеля скоро стало недостаточно, понадобилось два. Потом еще больше. Команда помощников дефилировала за ним, неся собрание его чемоданов, коробок, пакетов, пишущую машинку, – и это стало серьезно угрожать безопасности всей «бригады». Бюро нуждалось в постоянном помещении.

В Рабке, маленьком городке неподалеку от Кракова, Густа сняла квартиру в красивой вилле. Кроме большой комнаты с двумя окнами там были кухня и веранда; квартира была «скромно, но со вкусом обставлена и излучала домашний покой». Она поставила на стол вазу с цветами, повесила занавески на окна и картины на стены, чтобы создать обстановку домашнего «уютного гнездышка»[352], как она выразилась.

Густа «играла роль болезненной жены, проводящей золотую осень» в курортном городке. С ней был ее шестилетний племянник Витек; днями они играли в саду, совершали прогулки или арендовали лодку и катались по тихой реке. Шимшон каждое утро садился в автобус, дружелюбно приветствуя своих спутников, и уезжал в Краков. Он был загадочен, имел решительное выражение лица и «производил пугающее впечатление», писала Густа. Люди думали, что он чиновник на государственной службе, поэтому уступали ему место. Все считали, что семья у них состоятельная и что он приносит работу домой в портфеле, чтобы проводить больше времени вместе с молодой женой и маленьким сыном. Никто не подозревал, что на вилле разместилась фабрика, где выковывалось еврейское Сопротивление.

В дальнем от окон углу Густа полностью оборудовала рабочее место, там стояли стол, пишущая машинка и все оборудование. Если дни ее проходили в наслаждении домашним покоем, то ночи, после возвращения Шимшона, целиком посвящались работе. Когда в деревне гас свет, Густа занавешивала окна и запирала дверь на засов. До трех утра она варганила документы, писала и печатала подпольную газету. Выходивший каждую пятницу «Сражающийся первопроходец» состоял из десяти машинописных страниц, включавших список евреев-коллаборационистов. Густа и Шимшон выпускали 250 экземпляров, которые распространялись в Кракове подпольщиками[353], ходившими парами. Потом они урывали несколько часов сна, прежде чем Шимшон отправлялся на семичасовой автобус, чтобы ехать в город, причем выглядеть в автобусе он должен был свежим.

Ханка Блас, товарищ по «Акиве» и курьер Шимшона, жила в двадцати минутах ходьбы от них. Они с Густой, по ее словам, «любили друг друга, как сестры»[354], и хотя в целях безопасности им следовало бы прекратить все контакты, просто не могли расстаться, находя утешение в компании друг друга, потому что ни у той, ни у другой не было человека, который лучше бы знал ее истинную сущность и понимал ее отчаяние. Соседи считали, что Ханка – няня Витека. Ханка тайно переносила подпольную литературу и иногда по утрам, нагрузив корзинку яйцами, грибами, яблоками и печатной продукцией предыдущей ночи, повязывала голову платком и садилась в автобус – как будто направлялась на рынок. Иногда Ханка сидела в нем рядом с Шимшоном, притворяясь, будто не знакома с ним.

В один прекрасный день, писала Густа, в Краковское гетто вернулась из Варшавы Хеля Шюппер[355]. «Роскошная красавица»[356] с белой кожей и легким румянцем на округлых щеках, Хеля, используя свои чары, красноречие и редкую смекалку, стала главной связной «Акивы». Хеля выросла в хасидской семье, училась в польской муниципальной школе. Когда представители женской националистической организации пришли туда вербовать сторонниц, никто не вызвался, кроме Хели, которой стало стыдно за недостаток патриотизма у ее ровесниц. Участие в организации открыло девушке дорогу к культуре, спорту, обучению стрельбе из винтовки и пистолета, но в конце концов она покинула ее: Хелю оттолкнуло то, в чем она уловила антисемитский душок, вносившийся одним из аффилированных членов руководства. Шимшон уговорил ее вступить в «Акиву», заверив, что это не атеистическая группа. Это огорчило Шюпперов больше, чем участие дочери в польской организации. Хеля ушла из семьи, и ее семьей стало движение.

Обладая уверенностью в себе и безупречным самоконтролем, а также степенью в области коммерции, она минувшим летом представляла «Акиву» на варшавской конференции, где молодежные группы приняли решение сформировать единую боевую силу. Хеля передавала информацию и документы, разъезжая по городам. Но тем осенним утром 1942 года она привезла нечто новое: оружие. Две винтовки системы «Браунинг» висели у нее на плечах под свободным пальто спортивного покроя, а в ее модной сумке были спрятаны три пистолета и несколько обойм патронов.

«Никогда еще никого не встречали такими излияниями восторга, как Хелю в тот день, – вспоминала позднее Густа. – Невозможно описать, в какой экстаз привело всех это оружие»[357]. Люди заглядывали в комнату, где она отдыхала, только для того, чтобы увидеть сумку, висевшую на стене, а Шимшон, по ее воспоминаниям, «радовался, как дитя»[358]. Лидеры начали фантазировать: с этим оружием они смогут увеличивать свой арсенал в геометрической прогрессии. Это начало новой эры.

Однако у них не было никакой военной подготовки и даже элементарного боевого духа. Они чувствовали себя неловко, ведя членов своей организации к смерти – это еще мягко сказано, – и понимали, что им нужно сотрудничать с подпольем ПРП[359] – польскими коммунистами. Главным связующим звеном между ними была Гола Майр[360], темпераментная еврейская поэтесса, которую исключили из «Юного стража» за несколько лет до того за ее радикальные левые взгляды. Активная коммунистка, она была приговорена к двенадцати годам тюрьмы за организацию забастовок. (Ее речь в суде так тронула обвинителя, что он преподнес ей розы.) В хаосе, последовавшем за вторжением фашистов, Гола возглавила побег из женской тюрьмы и разыскала своего возлюбленного. Они поженились на советской территории, и он вступил в Красную армию. В конце концов, чтобы не угодить в нацистскую облаву, она стала скрываться и в полном одиночестве произвела на свет своего первого ребенка, собственной рукой перерезав пуповину.

Однако через несколько месяцев ей понадобилась помощь, и она пришла в гетто, где ребенок умер у нее на руках. Она работала на немецкой консервной фабрике, тайно протыкая дырки в жестяных банках, пока подобное вредительство не стало слишком опасным. Гола поддерживала связь с ПРП и, хотя партия была против сотрудничества с евреями, уговорила ее представителей помочь найти для них потайные убежища в лесу и проводников. В «Акиве» ее считали «свирепым бойцом с истинно женским сердцем»[361]. На ПРП, однако, не всегда можно было положиться. Однажды несколько ее членов должны были сопроводить еврейскую «пятерку» к повстанческой группировке, базировавшейся в лесу; вместо этого они обманули и выдали всю «пятерку». Бывали случаи, когда они обещали оружие и деньги, которых никто так никогда не увидел.

И еврейское Сопротивление решило стать самостоятельной силой. Молодые люди ели сухие корки, ходили в драных ботинках, спали в подвалах, но гордились своей деятельностью: они собирали деньги на оружие. «Техническое бюро» продавало фальшивые документы, похоже, кое-какие средства поступали от грабежей. Одна группа изыскивала способы добычи злотых, другая прочесывала леса в поисках мест для потенциальных баз. Хеля и еще две женщины разведывали, где есть безопасные дома вокруг леса. Других женщин отправили по близлежащим городам предупреждать людей о готовящихся «акциях». Густа находила места для укрытия, сопровождала группы в лес, консультировалась с руководителями и осуществляла связь между общинами. Она поддерживала контакт с Кельце, где товарищи спорили, на чем сосредоточиться: на спасении молодых еврейских художников или своих собственных семей. Группа разрабатывала разные планы и выискивала деньги, но Густа чувствовала, что они сами себя обманывают. Однако она не была тем человеком, который мог убедить руководство в чем бы то ни было.

Густу приводило в отчаяние то, что женщины не только были отстранены от участия в совещаниях высшего руководства Сопротивления, но и получали выговоры за то лишь, что «отвлекают мужчин». На первый взгляд, женщины были равноправны, в группе работало много активных женщин-лидеров[362] – и тем не менее, они оставались за пределами избранного круга тех, кто принимал решения. Ее тревожило то, что четверо их основных руководителей могут оказаться слишком горячими и упрямыми головами, но она утешала себя надеждой, что по крайней мере один из них будет помнить: каждая жизнь важна.

Стоял наполненный осенними ароматами октябрьский день, солнце еще хорошо пригревало, ничто не предвещало ничего необычного. Но то было утро массовой нацистской «акции» в Кракове. Она произошла на день раньше, чем ожидали участники движения, и застала их врасплох. Густа и ее товарищи не могли спасти своих родителей, едва сами вырвались из гетто живыми. Они спрятались на каком-то складе, потом перебегали из одного подвала в другой. Худшим, по мнению Густы, было то, что стояла абсолютная тишина. Если в других городах «акции» принимали гротескные, кровавые формы, когда целые семьи скашивали автоматными очередями, то здесь, в «столичном городе», все проходило без шума, при полном соблюдении порядка. Большинство евреев так ослабели от голода, что не могли даже кричать. Тишина, потеря близких, ужас – все это подстегнуло молодежь. Для того чтобы отвлечь нацистов и отомстить, они бросились на помощь.

В тот год выдалась на удивление красивая осень. «Листья сохраняли свою зеленую свежесть долго после окончания лета, – писала Густа. – Солнце превращало землю в золото и согревало ее своими благосклонными лучами»[363]. Но в движении знали: каждый день – это подарок. Когда пришли холод и дожди, ходить по лесам стало трудно. Поэтому они сменили тактику: решили проводить свои акции прямо в городе, избрав мишенями высокопоставленных нацистов, чтобы «даже маленькая атака была направлена в самое сердце власти и могла вывести из строя важный винтик в машине»[364], чтобы посеять смуту и возбудить тревогу у врагов. «Рассудительные голоса» убеждали молодежь повременить, не раздражать нацистов мелкими акциями, но бойцы просто опасались, что долго уже не проживут.

Это было невероятно напряженное время, все работали от рассвета до заката. Они устроили базы внутри и за пределами гетто, а также пункты связи и безопасные квартиры в близлежащих городах. Группами по два-три человека они наводили справки, работали связными, следили за тайной полицией, продолжали техническую работу, расклеивали листовки на людных улицах и противостояли врагам. Бойцы выскакивали из темных переулков, наносили удар, отнимали оружие и исчезали. Предателей и коллаборационистов предпочитали убивать. Из-за семитской внешности многим из них было трудно работать в арийской части города без маскировки; один из них надевал форму польского полицейского[365] и представлялся какому-нибудь нацисту[366].

Новые тесные связи установились между членами группы, и семейная жизнь иного типа помогала им преодолевать скорбь по той, что была утрачена. Для товарищей по всей стране движение сосредоточило в себе весь мир, только от их решений зависели жизнь и смерть, взаимное доверие стало делом первостепенной важности. Все участники движения находились в студенческом возрасте, это время, когда для самооценки и осознания себя личностью главными становятся личные отношения. Некоторые вступали в любовные связи, их чувства развивались стремительно, пары часто менялись. Сексуальные отношения зачастую возникали поспешно, были страстными и жизнеутверждающими[367]. Другие бойцы становились суррогатными родителями, братьями и сестрами друг другу.

В Краковском гетто опорный пункт движения располагался в доме номер 13 по Жозефинской улице, это была двухкомнатная квартира, к которой вел длинный узкий коридор и которая стала домом для участников группы, – вероятно, последним домом, как все они догадывались. Поскольку большинство молодых людей были единственными оставшимися в живых членами их семей, они принесли сюда все свои «пожитки» (белье, одежду, обувь), чтобы «в случае ликвидации»[368] перераспределить их между теми, кто будет в них нуждаться. Или продать, чтобы пополнить «общий котел». Они остро желали любить и быть любимыми и создали коммуну, где все было общим: от кассы до кухни. Эльза, девушка ревностная, но доброжелательная, приняла бразды «правления плитой» и «отдавала жизнь и душу руководству кухней»[369]. Кухонька была маленькой, кастрюли и сковородки штабелями громоздились на полу. Чтобы открыть дверь, приходилось отодвигать их. Квартира служила базой для всех операций, бойцы получали здесь задания и отсюда уходили их выполнять. За минуту до наступления комендантского часа все прибегали обратно, докладывали об успехе или провале и рассказывали о том, как уклонялись от пуль, – в буквальном смысле.

На Жозефинской ели все вместе. Каждый вечер становился особым, с разговорами и смехом. Анка, которая была такой сильной, что, когда ее арестовали, выглядело так, будто это она ведет полицейских[370], а не они ее; Мирка, очаровательная, искрометная; Тоска, Марта, Гиза, Това – семь девушек спали на кровати, остальные – на стульях или на полу. В квартире не было ни изысканно, ни даже особенно чисто, но это было их заветное жилище и последнее место, где они могли быть самими собой.

Все это время группа соблюдала традицию «Акивы» отмечать Онег Шабат. В ту пятницу, 20 ноября, они собрались, чтобы праздновать от заката до восхода. Два дня до этого они готовили еду, надели белые блузки и рубашки по случаю праздника, стол застелили белой скатертью. После момента тишины запели песни, которые всю жизнь пели гармоничным семейным хором. Но в тот вечер они приветствовали невесту-субботу[371] в последний раз. Кто-то воскликнул: «Это наш последний ужин!»[372] И все знали, что это правда. Восседавший во главе стола лидер группы долго рассуждал о том, что смерть близка и что пора «сразиться за три строчки в истории»[373].

Их активность еще возросла. Группе пришлось покинуть гетто из-за ухудшавшихся условий. Однажды вечером лидеры спрятались в парке и застрелили нацистского сержанта, проходившего мимо. Неспешно выйдя из-за кустов, они смешались с испуганной толпой и, петляя, вернулись на Жозефинскую; за ними даже не было погони. Но этот дерзкий акт переполнил чашу терпения властей. Нацисты, решительно настроенные покончить с этим унизительным для них мятежом, солгали публике о том, что случилось, усилили меры безопасности, перенесли начало комендантского часа на более раннее время, взяли заложников, составили список. Они охотились за лидерами движения, которые, в свою очередь, сами планировали развязку: открытый бой.

Проведя в городе еще несколько успешных убийств нацистов, движение решило нарастить активность и объединить силы с евреями – членами ПРП для финального крещендо. 22 декабря 1942 года, когда многие нацисты ходили по магазинам, покупая рождественские подарки, и собирались на праздничных вечеринках, на улицы Кракова вышло сорок евреев и евреек – бойцов Сопротивления. Женщины повсюду расклеивали антифашистские плакаты, а мужчины несли знамена польского партизанского движения и возлагали венки к памятнику польскому поэту – все для того, чтобы евреев не обвинили в том, что должно было последовать. Затем они напали на военные гаражи и включили сирены тревоги по всему городу, чтобы вызвать всеобщий переполох. В семь часов вечера они совершили налеты на три кафе, где немцы собрались на рождественские вечеринки, и забросали их гранатами. Они метнули несколько гранат в окна «Богемы», кафе, являвшегося излюбленным местом встреч немецкой военной верхушки в старом городе. В результате было убито по меньшей мере семь и ранено гораздо больше нацистов[374].

Хотя руководители Сопротивления были арестованы и впоследствии казнены, евреи продолжали бомбить цели за пределами города, включая главный вокзал Кракова, кафе в Кельце и кинотеатр в Радоме – все с помощью Голы Майр.

Через несколько недель после декабрьской акции Хеля ехала в поезде[375], охваченная паникой: где она будет спать, что есть, – и разговорилась с молодым поляком-преподавателем. Он заверил ее:

– Война скоро закончится.

– Откуда вы знаете?

Он объяснил: польские партизанские силы пришли в движение. Он очень гордился тем, что поляки-подпольщики взорвали кафе!

Хеля не смогла сдержаться. Что, если она – последняя оставшаяся в живых еврейка? Он должен узнать правду. Все равно не осталось никого из тех, кого она рисковала предать.

– Вам следует знать, дорогой пан, – сказала она, – что акция, о которой вы упомянули – взрывы в краковских кафе, – проведена молодыми бойцами-евреями. Если вы доживете до конца войны, пожалуйста, расскажите об этом миру. И, кстати, я тоже еврейка.

Мужчина был ошарашен. Поезд приближался к Кракову.

– Идите за мной, – повелительно сказал он, когда они приехали.

Наверное, это мой конец, подумала Хеля, но какое это имело значение?

Попутчик привел ее в теплую квартиру, где она смогла провести ночь в безопасности.

Цивья и Реня

Январь 1943 года

В шесть утра, через несколько недель после того как она вместе с товарищами инспирировала мятеж в Кракове, Цивью разбудили новостью[376]: нацисты наводнили Варшавское гетто. Неожиданная «акция».

В ŻOB’е считали, что нацистам не до них, те проводили широкомасштабные аресты тысяч поляков в арийской части города. Организация даже попросила всех своих связных вернуться в гетто: казалось, что в тот момент это было безопаснее. Даже поляки-подпольщики прятались в гетто.

Однако Гиммлер[377] спустил новые квоты.

Был поздний вечер, руководители собрались для обсуждения планов, но Цивья тут же оделась и бросилась на улицу – оценить обстановку. Улицы были окружены. Немецкий часовой стоял перед каждым домом. Не было никакой возможности выйти, связаться с другими ячейками. Все вчерашние планы оказались бесполезными, предпринять какие бы то ни было боевые действия стало невозможно. Немцы собираются одним махом уничтожить все гетто?

Цивья запаниковала. Как они могли оказаться настолько неподготовленными? За последние месяцы, несмотря на многочисленность жертв летних «акций», успехи ŻOB’а возродили надежду. Как и в Кракове, молодежные группы состояли из людей, которые уже убедились, что могут доверять друг другу, и горели желанием войти в тайные боевые ячейки. В дополнение к нескольким сотням еще остававшихся в живых товарищей в гетто ŻOB набрал новых членов, тщательно заботясь о том, чтобы в их число не затесались осведомители. Была сделана еще одна попытка объединиться с другими движениями. И снова не смогли договориться с ревизионистской группой «Бетар»[378], которая была лучше вооружена и организовала собственную милицию (Еврейский воинский союз). А вот Бунд в конце концов согласился на сотрудничество. Вместе со «взрослыми» сионистскими партиями он присоединился к ŻOB’у, был создан новый альянс[379].

Обретя больший авторитет, ŻOB смог наконец наладить связи с польским подпольем[380], состоявшим из двух соперничавших фракций. Отечественная армия (известная в Польше как Армия Крайова, АК) подчинялась принадлежавшему преимущественно к правому крылу правительству в изгнании, базировавшемуся в Лондоне. Несмотря на то что в ней состояло много либералов, помогавших евреям (Ян Жабинский, известный директор варшавского зоопарка, был членом АК), руководство АК было антисемитским. Народная армия (Армия Людова, АЛ), с другой стороны, была ассоциирована с коммунистической ПРП и в то время являлась более слабой из двух фракций. Руководство Армии Людовой сотрудничало с Советским Союзом и более охотно шло на контакты с еврейским гетто и лесными партизанами – а фактически со всеми, кто хотел свергнуть фашистов. Но им недоставало ресурсов.

Армия Крайова неохотно помогала ŻOB’у по разным причинам. Ее командиры подозревали, что евреи не смогут оказать должного сопротивления, более того, они боялись, что восстание из гетто распространится на другие части города, а у них не было достаточно оружия, чтобы поддержать общегородской мятеж. Они опасались, что преждевременное восстание окажется пагубным, и хотели, чтобы немцы и русские обескровили друг друга, прежде чем повстанцы вступят в дело. Представители Армии Крайовой отказывались вести серьезные переговоры с какими-то жалкими молодежными группами; тем не менее, они хотели встретиться с новым альянсом.

Встреча прошла успешно. Армия Крайова прислала десять дробовиков в очень хорошем состоянии, а также инструкции по изготовлению взрывчатки. Одна еврейка открыла способ производства зажигательных бомб: собираешь электрические лампочки из покинутых домов и наполняешь их серной кислотой[381].

ŻOB со всем энтузиазмом приступил к широкомасштабным действиям. Так же, как Фрумку направили в Бендзин, других членов организации разослали по всей Польше, чтобы возглавить группы Сопротивления и установить зарубежные связи. (Впоследствии Цивья иронизировала над собственной наивностью, поскольку думала, что они не получают помощи извне, потому что мир о них ничего не знает.) Ривка Гланц отправилась в Ченстохову. Лия Перлштейн и Тося искали оружие в арийской части Варшавы.

Бундовцы укрепляли свои боевые ячейки[382]. К Владке Мид обратился один из бундовских лидеров, Абраша Блюм, пригласив ее на собрание участников Сопротивления. Принимая во внимание ее прямые светло-каштановые волосы, маленький нос и серо-зеленые глаза, Владку попросили поработать в арийской части. От самой мысли о том, чтобы уйти из гетто, где большинство евреев трудились в непосильных условиях, словно рабы[383], она испытала подъем.

Однажды вечером в начале декабря 1942 года Владка получила сообщение о том, что должна на следующее утро выйти из гетто с рабочей бригадой и пронести обратно последний бундовский подпольный бюллетень с подробной картой Треблинки. Она спрятала его в туфли, потом нашла бригадира, который принял от нее 500 злотых в качестве взятки и впустил ее в группу своих рабочих, ожидавших проверки у входа в гетто на морозе. Все было хорошо, пока нацист, проводивший проверку, не решил, что ему не нравится лицо Владки. Или, возможно, слишком нравится. Ее вытащили из толпы и завели в маленькую комнату, стены которой были забрызганы кровью и обвешаны фотографиями полуголых женщин. Охранник обыскал ее и велел раздеться, она осталась только в туфлях.

– Туфли долой! – рявкнул он. Но как раз в этот момент в помещение ворвался какой-то нацист и сообщил ее мучителю, что один еврей сбежал. Оба бросились прочь. Владка быстро оделась и выскользнула из комнаты, сообщив часовому, стоявшему у двери снаружи, что проверку прошла. Она продолжала работать в арийской части и стала налаживать контакты с неевреями, находя для евреев места, где они могли бы прятаться, и доставая оружие.

Одной из главных задач для ŻOB’а было устранение коллаборационистов, которые сильно облегчали работу нацистам. По всему гетто они расклеили плакаты, сообщавшие, что организация отомстит за каждое преступление, совершенное против евреев, и сразу же подтвердили свое намерение, убив еврейского милиционера и члена совета. К изумлению Цивьи, убийства произвели впечатление на жителей гетто, которые прониклись уважением к ŻOB’у.

В гетто появилась новая власть.

До полномасштабного восстания боевой организации оставалось несколько недель. По словам одного из руководителей Бунда Марека Эдельмана, великая дата была определена: 22 января[384].

Когда 18 января началась нацистская «акция», Цивья испытала шок. У товарищей не было времени собраться и выработать согласованный ответ. Некоторые члены группы не знали точно, где должны находиться. Большинство ячеек не имело доступа к оружию, у них были лишь палки, ножи и железные прутья. Все оказались предоставлены сами себе, связи не существовало.

Но времени терять было нельзя. Две группы начали действовать экспромтом. Если уж на то пошло, отсутствие времени на «комитетские» дискуссии мобилизовало их[385].

Цивья тогда не знала этого, но Мордехай Анелевич моментально приказал группе мужчин и женщин из «Юного стража» выйти на улицы и позволить схватить себя, чтобы проникнуть в ряды евреев, которых поведут на umschlagplatz[386]. Подойдя к углу улиц Ниская и Заменхофа, он дал команду – бойцы выхватили спрятанное оружие и открыли огонь по немцам, шедшим в оцеплении. Бросая в них гранаты, товарищи Анелевича кричали людям, чтобы те бежали. Некоторые последовали призыву. По словам Владки Мид: «Депортируемые массово набросились на немецких полицейских, пустив в ход руки, ноги, ногти, зубы»[387].

Немцы были ошарашены. «Евреи в нас стреляют!» В этой суматохе молодые бойцы действительно продолжали пальбу.

Но нацисты быстро пришли в себя и нанесли ответный удар. Нечего и говорить, что несколько пистолетов горстки мятежников не шли ни в какое сравнение с огневой мощью немцев. Солдаты рейха погнались за бойцами ŻOB’а, которым удалось убежать. Увернувшись от пуль, Анелевич выхватил ружье у одного из немцев, укрылся в ближайшем доме и продолжал стрелять оттуда. Какой-то еврей, прятавшийся в подвале, втянул его к себе. Уцелели только Анелевич и одна девушка. Результат оказался трагическим, но резонанс от действий бойцов – оглушительным: евреи постреляли немцев!

Другой вступившей в действие была группа Цивьи. Эта группа под командованием Антека и еще двух молодых людей избрала другую тактику. Большинство оставшихся евреев попрятались, это означало, что немцы вынуждены были обыскивать дома. Вместо того чтобы вступать в открытый бой, который они, без сомнения, проиграли бы, товарищи Цивьи решили ждать, пока нацисты войдут, и стрелять по ним изнутри. Цивья сообразила, что, действуя из засады, они убьют больше немцев.

Она пребывала в боевой готовности на одном из опорных пунктов «Свободы», в жилом доме 56–58 по улице Заменхофа. Сорок мужчин и женщин заняли в нем свои позиции. У них имелось четыре гранаты и четыре ружья на всех. Большинство были вооружены всего лишь железными прутьями, палками и самодельными зажигательными бомбами, сделанными из лампочек, наполненных серной кислотой.

Цивья и ее товарищи знали, что это их последний бой, но с нетерпением ждали прихода нацистов, чтобы нанести им как можно больший урон и погибнуть с честью. Полгода немцы систематически истребляли варшавских евреев, и ни одного выстрела не было сделано в ответ.

Абсолютная тишина, если не считать время от времени раздававшихся пронзительных криков тех, кого тащили на umschlagplatz. В ожидании столкновения Цивья с волнением сжимала оружие, чувствуя сильнейшее возбуждение и в то же время испытывая глубокую печаль. Позднее, описывая тот момент, она определила свое тогдашнее смятение как «своего рода эмоциональную инвентаризацию собственной жизни перед последним ее моментом»[388]: друзья, которых она никогда больше не увидит, алия, которой никогда не совершит.

Ицхак Каценельсон, поэт, нарушил тишину короткой речью: «Наша вооруженная борьба вдохновит будущие поколения…[389] Наши деяния будут помнить всегда…»

А потом – грубый топот сапог на лестнице. Входная дверь распахнулась. В дом ворвалась группа немецких солдат.

Один товарищ притворился, будто читает книгу Шолом-Алейхема. Немцы бросились мимо него в комнату, где Цивья и остальные сидели с видом несчастных евреев, ждущих экзекуции. В этот момент юноша, якобы читавший книгу, вскочил и выстрелил двум немцам в спины. Остальные нацисты отступили к лестничной клетке. Все бойцы выскочили из шкафов и других укрытий и набросились на них с тем оружием, какое у них было. Несколько человек стали собирать винтовки, пистолеты и гранаты убитых.

Оставшиеся в живых немцы в спешке бежали.

Почти безоружные евреи победили фашистов!

К тому же теперь у них было много оружия.

Но после нескольких минут эйфории наступил шок. Они пришли в замешательство, были сбиты с толку. Цивья не могла поверить, что они убили фашистов и остались живы. Ошеломленные случившимся, бойцы, тем не менее, понимали, что не должны терять бдительность. Нацисты вернутся. Что дальше? «Мы были совершенно к этому не готовы, – писала впоследствии Цивья. – Мы не ожидали, что останемся живы»[390].

Нужно было срочно уходить. Подняв одного своего раненого товарища, они спрятали его, вылезли наружу через слуховые окна и цепочкой, держась друг за друга, на высоте пятого этажа поползли по скатам крыш, обледеневшим и припорошенным снегом. Наконец все забрались через окно на чердак какого-то неизвестного здания, потрясенные, надеясь хоть немного передохнуть, прежде чем перебраться в какое-нибудь другое место.

Но немцы вошли и в этот дом, шаги загромыхали по лестнице. Бойцы «Свободы» открыли огонь. Двое сбросили одного немца в лестничную шахту. Один швырнул гранату в проем входной двери, отрезая нацистам путь к отступлению. Волоча на себе убитых и раненых, немцы отступили и той ночью больше не возвращались.

На следующий день они атаковали и опустевшую квартиру, и эту, вторую «базу». И опять товарищи вышли из переделки живыми. Только одного ранило. Никого не убило.

Как только стемнело, отряд Цивьи направился на улицу Мила, в дом номер 34, где располагался еще один опорный пункт «Свободы», там они встретили товарищей, прибывших с фермы и потрясенных «тишиной смерти, наполнявшей воздух»[391]. Мебель была переломана. Пол устилали перья, выпущенные из подушек. Позднее Цивья выяснила, что всех отправили в Треблинку. Немногие, в том числе несколько храбрых женщин, спрыгнули с поезда на ходу.

Группа обосновалась в стратегически наиболее выгодных квартирах. Каждому подразделению определили задание и место дислокации. Были выставлены часовые, чтобы предупреждать о неожиданных нападениях. Первый раз им удалось выработать план отступления и наметить место нового сбора. И наконец они получили возможность поспать.

На рассвете в гетто не наблюдалось никакого движения. Цивья догадалась, что теперь нацисты шныряют по домам тихо. Первым делом они послали еврейских милиционеров обеспечить безопасный доступ в квартал. Дома обыскивались теперь не так тщательно. Немцы опасались «еврейской пули».

Цивья почувствовала новый прилив сил, у нее снова появилась причина жить.

«В то время как тысячи евреев прятались по углам, дрожа от звука упавшего с дерева листика, – писала Цивья, – мы, получившие крещение кровью и огнем битвы, обрели уверенность в себе, от былого страха не осталось и следа»[392]. Один юноша вышел во двор поискать спички и хворост, чтобы зажечь плиту. Вернулся он, где-то найдя даже водку. Они сидели у огня и пили, вспоминали свое сражение, шутили и поддразнивали своего товарища, который был настолько подавлен, что готов был убить себя и всех их, взорвав гранату, – командир вовремя остановил его.

Они продолжали шутить, когда прибежал часовой.

– Во дворе целый взвод эсэсовцев, – сообщил он.

Цивья выглянула в окно и увидела их, они кричали, требуя, чтобы евреи выходили из здания. Никто не сдвинулся с места.

И снова немцы вошли внутрь и были на миг обмануты бойцом, который притворился, будто сдается, после чего остальные открыли огонь. «Ливень пуль обрушился на них со всех сторон»[393]. Нацисты начали отступать, но снаружи их тоже ждали. Цивья видела несколько раненых и убитых нацистов, распростертых на лестнице.

И опять она и ее товарищи были потрясены тем, что остались живы. Не было даже раненых. Собрав оружие мертвых немцев, бойцы ушли по чердакам; в одном из них они наткнулись на замаскированное укрытие. Прятавшиеся в нем евреи горячо их приветствовали, а ребе осыпал похвалами – за их ратный труд. «Если у нас есть еще такие, как вы, – сказал он, – молодые евреи, сражающиеся мстители, то теперь нам будет легче умирать».

Цивья сморгнула слезу.

Немцы вернулись в здание, из которого были изгнаны. Но убивать там было уже некого: евреи ушли.

Январская «акция» длилась всего четыре дня. В конце концов у ŻOB’а не осталось боеприпасов, нацисты прочесали все их потайные места, многие товарищи пали. Тысячи евреев схватили на улицах. Даже Тосю поймали и отправили на umschlagplatz, но милиционер – двойной агент, помогавший «Юному стражу», – спас ее.

В целом, тем не менее, это был большой успех. Группа Цивьи и другие боевые группы сорвали намерение фашистов очистить все гетто. Один бундовец во время сортировки в помещении мастерских Шульца выстрелил в эсэсовского командира и убил его. В ходе такой же селекции на мебельной фабрике Хеллмана[394] бойцы ŻOB’а в масках облили кислотой нацистского офицера, под дулами пистолетов связали охранников и уничтожили списки подлежавших депортации[395]; один товарищ прыгнул на нациста, накинул ему на голову мешок и выбросил из окна. Другой вылил кипяток на головы немцев, стоявших внизу[396]. Операция, которую нацисты рассчитывали провести за два часа, длилась несколько дней[397]. Притом немцы набрали только половину квоты. У евреев почти не было еды, зато появилась надежда. Это маленькое восстание способствовало укреплению их единства, самоуважения и морального духа – а также подняло их статус. И в еврейской общине, и среди поляков было признано: то, что немцы отступили, – заслуга ŻOB’а.

Бойцы были воодушевлены своим успехом, но и глубоко опечалены. Почему им понадобилось столько времени, чтобы начать действовать, если это оказалось даже не так уж трудно? Так или иначе, у них не оставалось другого выбора: только продолжать борьбу и умереть с честью. С другой стороны, люди поверили, что можно выжить, прячась. Гетто превращалось в единый боевой пост. То был «золотой век» Варшавского гетто.

Если в Варшаве испытывали воодушевление и надежду, волны которых расходились по другим городам, то в Бендзине положение было «буквально катастрофическим», как писала Реня. После огромного внутреннего подъема, который она испытала от возвращения, зима стала для нее «пыткой» – физической, бытийной, эмоциональной. «Голод был постоянным гостем в нашем доме. Болезни множились, лекарств не было, и смерть копала свои могилы»[398]. Каждый день колонны евреев старше сорока лет, видимо, считавшихся непригодными для работы, куда-то уводили. Малейшая провинность становилась поводом для экзекуции: переход улицы по диагонали, хождение по неправильной стороне, нарушение комендантского часа, курение, торговля чем бы то ни было, даже приобретение яиц, лука, чеснока, мяса, выпечки или смальца. Полицейские входили в дома, проверяли, что стряпают евреи. Юденрат и еврейская милиция помогали им, строго исполняя все немецкие приказы. Они были безжалостны, в своих белых кепках, писала Реня, и если прознавали, что еврей что-то спрятал, требовали денег за молчание. Они штрафовали людей за самые ничтожные нарушения распорядка и складывали деньги в карман.

Ханце заболела. Днем и ночью ее мучили кошмары. Потрясенная ужасами, которые ей довелось видеть в Грохове и по дороге из Варшавы в Бендзин, она горела в лихорадке. Тем не менее, у нее не было иного выбора кроме как, стоя на подкашивающихся ногах, работать в прачечной. Продуктов в кибуце почти не осталось. На Рене тоже стали сказываться последствия голода: усталость, путающееся сознание, одержимость едой.

Плюс ко всему продолжались облавы, и Реня была одной из мишеней. Ей приходилось проявлять двойную осторожность, поскольку она была «некошерной»[399]. По ночам жандармы и еврейская милиция охотились за ней и другими беженцами из Генерал-губернаторства. Дать приют некошерному означало для хозяев немедленную депортацию. Реня, Ханце, Фрумка, Цви и еще один юноша ночевали в потайных местах, мучимые ночными ужасами. Не выспавшись, утром все они отправлялись на работу в прачечную, чтобы кошерные члены могли заняться общественными работами. «Но мы воспринимали все это с терпением и благодарностью, – позднее напишет Реня. – Наше желание жить было сильнее всех пыток».

Однажды утром, сидя в общей комнате, Реня услышала разговор группы кибуцников о том, как им нужна небольшая металлическая пластина для печки. Семнадцатилетний юноша, Пинхас, решил поискать ее у себя на работе. Увидев то, что нужно, «малыш Пинк» поднял этот валявшийся кусочек металла и стал рассматривать его. Этого оказалось достаточно. Немец-хозяин заметил, и парень был депортирован. Убит.

Помимо всего прочего это убийство резко убавило энтузиазма у членов общины, их целеустремленность начала ослабевать. Зачем читать, учиться, работать? Жить? Зачем дальше утруждаться?

Было кое-что и хуже. Поползли слухи: евреев «переселяют» в закрытое гетто в окрестностях Камёнки[400], по ту сторону железной дороги. Двадцать пять тысяч евреев будут размещены в жилых кварталах, рассчитанных на десять тысяч. Такие, как Реня, которым уже доводилось жить в гетто, слишком хорошо знали, какой кошмар их ожидает. Даже те, кто никогда в гетто не жил, испугались. «Летом будет совершенно невыносимо, – написала у себя в дневнике девочка-подросток, услышав эту новость, – сидеть в запертой серой клетке, не видя полей и цветов»[401]. Фрумка и ее товарищ по руководству «Свободой» Гершель Спрингер ходили, словно отравленные, – они были бледны, их постоянно мутило. Что делать? Переезжать в гетто или скрыться? Бороться или бежать?

Разгорелись жаркие дебаты. В конце концов сошлись на том, что борьба была бы напрасной и даже привела бы к нежелательным последствиям. Время борьбы еще не пришло.

Фрумка и Гершель дни напролет проводили в юденрате, пытаясь организовать жилье для членов кибуца «Свободы», а также для группы «Атида», которая теперь включала в себя еще девятнадцать подростков из закрывшегося сиротского приюта. Помещение юденрата кишело людьми. Постоянно раздавались крики, вой, стоны. Богатым было легче, писала Реня, потому что они могли давать взятки. «А без денег ты – все равно что солдат без ружья».

Евреев согнали в гетто. Хотя сегодня Камёнка – холмистое зеленое предместье, во время войны она представляла собой перенаселенный лагерь беженцев: нищета, заброшенность, антисанитария[402]. Повсюду топились маленькие печки, извергавшие ядовитый дым. Люди сидели на земле, ели то, что удавалось раздобыть. Мебель и тюки с вещами громоздились перед каждым домом. Рядом – дети. Те, кто не мог позволить себе квартиру, сооружали прямо посреди площади лачуги наподобие курятников для защиты от дождя. Конюшни, чердаки, хозяйственные постройки – все становилось жильем. Десять человек поселились в коровнике, и им еще повезло. Многие вообще не имели крыши над головой. Ни для какой мебели ни в каком жилье места не было – его едва хватало для кроватей и столов. Каждый день Реня видела, как люди вытаскивают матрасы на улицу, чтобы в дом можно было втиснуть еще несколько человек, и это вызывало у нее жуткие воспоминания о том, как жила в гетто ее собственная семья. Евреи двигались, как дергающиеся тени марионеток, писала Реня, как живые трупы. В то же время ей казалось, что многие поляки были рады, что можно грабить их жилища, выносить их пожитки, бессердечно приговаривая: «Жаль, что Гитлер не пришел раньше». Некоторые евреи рубили мебель на дрова и сжигали свои вещи только для того, чтобы не дать полякам забрать их.

Члены «Свободы» переехали в гетто, погрузив лишь насущно необходимое в одну машину. Фрумке и Гершелю удалось отвоевать целый двухэтажный дом: половину для кибуца «Свободы», половину – для сирот «Атида». Хотя это помещение было намного лучше, чем большинство здешних жилищ (Реня назвала дом «дворцом», радуясь тому, что он был чистым), все же оно было маленьким. Не хватало места даже для того, чтобы освободить проходы между кроватями. Шкафы и столы стояли во дворе, предназначенные на растопку.

Гетто было закрытым и охранялось милицией[403]. Евреев, работавших портными, сапожниками и слесарями в немецких мастерских, водили на работу и с работы под конвоем. Потом евреи отказались ходить на работу, заявив, что им нужен организованный присмотр за детьми. (Реня с гордостью отметила мятежный дух, проснувшийся в соплеменниках.) Юденрат создал что-то вроде общественных дневных стационаров, где детей кормили, пока родители были на работе. Позднее прямо перед мастерскими построили хибары, где младенцы могли спать по ночам. Каждая мастерская имела свою хибару; отчаявшиеся люди стали занимать их еще до окончания строительства. По воспоминаниям Рени, Камёнка имела «безобразный вид»[404].

Любое нарушение распорядка каралось смертью. По ночам было так тихо, что после восьми часов люди опасались выходить на улицу. Полное затемнение являлось обязательным. На каждом углу стоял милиционер, следивший за соблюдением комендантского часа, время от времени в затхлом воздухе вспыхивал его фонарик. И вдруг – выстрел. А утром – похороны. Человек просто попытался пройти в соседний дом.

Каждую неделю Реня видела, как группы людей отправляют в Освенцим на смерть: стариков, родителей, спрятавших своих детей, малышей, оторванных от материнской груди, молодых людей, обвиненных в политической деятельности, людей, пропустивших два дня работы. Их отвозили на вокзал, били и бросали в вагоны для скота. Человека, случайно прихватившего что-то с собой, пороли, душили, топтали и, если еще была необходимость, расстреливали. Но необходимости не бывало – человек и так был уже мертв.

Внезапно – душераздирающий крик. Немец вырвал младенца из рук матери и, держа за ноги, с размаху ударил головкой о кирпичную стену. Кровь забрызгала всю стену и тротуар. Немец швыряет детский трупик на землю. Эта сцена преследовала Реню всю оставшуюся жизнь[405].

Такая бесчеловечность вызывала у Рени не только ужас, но и чувство унижения. Дети, видя подобные злодейства, бились в истерике. В гетто становилось свободнее, по мере того как день за днем людей увозили, каждая семья кого-нибудь теряла. «У всех были разбиты сердца, – писала Реня. – Чудо, что люди еще оставались в своем уме».

В такой обстановке вся просветительская деятельность кибуца была свернута. Именно тогда пригодились фальшивые паспорта, и именно тогда состоялось собрание «Свободы», во время которого Гершель сидел на одном, а Фрумка – на другом конце стола. Именно тогда молодежным группам пришлось выбирать: бороться или бежать. Именно тогда Фрумка сказала: нет, она не побежит. Именно тогда они совместно решили присоединиться к вооруженной борьбе, которая уже началась в Кракове и Варшаве. Именно тогда они определили свои принципы: защита, месть, самоуважение.

И именно тогда пригодилась Реня, готовая действовать.

Реня и Хайка

Февраль 1943 года

Бендзин гудел[407]. С рассвета до восьми вечера, до комендантского часа, дом кибуца и его двор были полны товарищей. Соседи это заметили. «Мы завоевали репутацию людей действия, – писала Реня, гордясь обретенным уважением, – людей, взявших будущее в свои руки и знающих, что делать, когда придет время»[408].

Цви Брандес и Барух Гафтек – единственный среди них человек, имевший военный опыт, – инструктировали командиров пятерок, каждый день встречаясь с ними и разрабатывая планы действий на разные случаи. Всех обучали обращаться с огнестрельным оружием, а также с топорами, молотками, серпами, косами, гранатами и легковоспламеняющимися жидкостями, а еще – как орудовать кулаками, когда ничего другого нет. Их учили сражаться до конца и никогда не попадать в руки врага живым. Реня со своей командой собирала острые орудия, фонари, ножи – все, что можно использовать в сражении.

Когда из Варшавы прибыло первое оружие, на него чуть ли не молились. Хайка, возбужденная, не без колебаний осторожно взяла винтовку. Как большинство молодых людей, чьему воспитанию было чуждо какое бы то ни было оружие, она боялась, что оно горячее или может случайно выстрелить само собой. Со временем, однако, она обрела уверенность. Не расставаясь со своим пистолетом, она видела себя настоящей революционеркой, выполняющей общечеловеческую миссию, частью великого исторического события.

ПРП тайно поставляла оружие в гетто и размещала евреев за пределами Камёнки, чтобы они могли наносить удары извне. В ŻOB’е учили своих членов проносить контрабанду с арийской стороны, были люди, совершавшие по три вылазки в неделю. Ребята устроили собственные мастерские и изготавливали медные кастеты и кинжалы, изучали химию, делали бомбы и гранаты, используя трубы, угольный порошок и сахар, заготавливали бутылки с зажигательной смесью. По мере возрастания их мастерства, самодельные бомбы становились лучше тех, которые они покупали.

Оттрудившись целый день на принудительных работах, по ночам товарищи строили бункеры. В юденрате ничего не подозревали: молодые голодные евреи не получали никакой помощи извне и выглядели вконец изможденными. «Страшно было смотреть на их истощенные усталые лица», – сокрушалась Реня, замечая при этом, что эти же самые люди строили бункеры для евреев в частных квартирах совершенно бесплатно. Члены «Юного стража», включая Давида Козловского, чертили планы и обсуждали их, «как настоящие дипломированные инженеры»[409]. Где лучше всего строить? Как замаскировать входы и выходы?

Строительные чертежи доставляли связные из Варшавы, где бункеры были образцами инженерного искусства: подземные коридоры простирались на многие километры, охватывая все гетто и выходя на арийскую часть. Главные туннели вели к боковым, где имелись свет, вода, радиосвязь, запасы продовольствия, амуниции и взрывчатки; каждый знал пароль для входа в бункер своего отряда. «Потрясающая изобретательность», – отмечала Реня. В Бендзине входы в убежище были устроены через печи, стены, кладовки, дымоходы, чердаки, просто под диванами. Чтобы их замаскировать, возводили даже новые стены. И все это делалось голыми руками[410]. Укрытия оборудовали под лестницами, в конюшнях, дровяных сараях. Евреев учили, в каком состоянии нужно оставить комнату, чтобы казалось, что жильцы покинули ее в спешке[411]. Электрическое освещение, вода, радиосвязь, скамьи, небольшие печки, сухари для страдающих желудочными заболеваниями – все было заранее предусмотрено.

Когда наступит момент, единственное, что все должны будут сделать, – это перейти в хорошо обеспеченные всем необходимым уже готовые бункеры.

Эта энергичная деятельность не осталась не замеченной в других местах и привела к одному из эпизодов Сопротивления внутри бендзинской еврейской общины[412]. В феврале 1943 года еврейской милиции понадобились новобранцы. Реня понимала, что́ это означает: новые депортации неминуемы. Конвоировать своих соплеменников к поездам должна была еврейская милиция, поэтому ей потребовалось дополнительно шесть мужчин, выбор пал на членов «Свободы». Работа в камёнской прачечной, где они продолжали трудиться, была приостановлена. Юденрат направил в кибуц предписание, в котором говорилось, что эти шестеро обязаны явиться в участок за получением форменных белых фуражек. В противном случае их зондер-пропуска будут аннулированы, а самих их депортируют в некий лагерь в Германии.

Юденрат уже отправил в Германию несколько юношей из гетто, ни один из них не вернулся. Несмотря на это, товарищи категорически отказались становиться частью того, что они называли «еврейским гестапо». Они были готовы потерять свои рабочие пропуска, но никогда не стали бы помогать нацистам отправлять евреев в лагеря смерти. Когда юноши не объявились в назначенный час, в кибуц прибыл милиционер с подписанным президентом юденрата приказом отобрать у них зондер-пропуска. Они послушно сдали их, несмотря на то, что быть пойманным где-нибудь без такого пропуска означало немедленно отправиться на принудительные работы или на смерть. На следующий день еврейская милиция окружила дом кибуца, вооруженная дубинками и приказом отправить поименованных юношей в Германию. Заблокировав вход, милиционеры проверяли удостоверения личности.

В этот момент двое молодых людей выпрыгнули из окна. Милиционеры погнались за ними; парни сбили их с ног кулаками и помчались дальше. Оставшиеся стали выкрикивать проклятья и угрозы в адрес милиционеров: они никогда, мол, не позволят им схватить своих товарищей! Командир отряда милиции приказал своим людям избить всех, взять оставшихся юношей в заложники и держать до тех пор, пока беглецы не вернутся по доброй воле. Реня потрясенно смотрела на эту стычку[413].

Фрумка боялась, что кого-нибудь убьют в потасовке или, хуже того, явятся немцы и убьют всех. «Никаких заложников!» – заявила она и велела тем, кто значился в списке, ехать в участок. Молодые люди повиновались, и весь кибуц последовал за ними по людной улице до автобуса. Но тут один из юношей, «сильный, как бык», вырвался из рук милиционера и побежал. Последовала драка между орудовавшими дубинками милиционерами и действовавшими кулаками кибуцниками, одна из девушек, Ципора Бозиан, нанесла серьезные травмы двум милиционерам. Побитый командир скомандовал своим людям садиться в автобус. «Едем в жандармский участок, – приказал он. – Жандармы порвут этих людей на куски». Жители гетто, наблюдая за происходящим и видя, что не все евреи боятся милиции, разразились аплодисментами. Реня просияла от гордости.

Однако Фрумка испугалась, что им всем придет конец, как только об инциденте станет известно в немецкой жандармерии, и стала уговаривать милицейского командира и его людей не предавать его огласке. Те уважали ее и уступили, но при одном условии: взамен сбежавших они возьмут заложников. Обозначенные в списке поднялись в автобус вместе с тремя заложниками: Гершелем Спрингером, его братом Йоэлем и Фрумкой. Она вызвалась добровольно. Испуганная, но находившаяся под большим впечатлением Реня смотрела, как отъезжает автобус.

Высшее командование милиции прознало о случившейся потасовке и в ту же ночь приказало окружить дом, где жили члены кибуца, и всех его членов собрать во дворе. К счастью, Фрумка и Гершель вернулись, но сообщили, что в наказание за то, что унизили милиционеров и их командира, все мужчины будут отправлены в Германию. Ту ночь Реня с товарищами провели во дворе под звездами. Сочувствующие соседи приходили и звали их к себе, но Фрумка запретила уходить. Она хотела показать милиции, что они смогут провести ночь вне дома, несмотря на то, что после наступления комендантского часа это было опасно, несмотря на рыскавшие вокруг нацистские патрули. Всю ночь милиция находилась поблизости, но лишь удостоверялась время от времени, что пломбы на дверях дома не сорваны.

Следующий день вся группа тоже провела во дворе, замерзшая и голодная. Фрумка и Гершель отправились в юденрат хлопотать за своих товарищей. Вечером Реня вместе с остальными скудно поужинала стараниями приюта «Атида», после чего явилась милиция и отперла двери. Наказание закончилось. Но где были Фрумка и Гершель? Реня боялась даже думать об этом.

Они вернулись поздно ночью. Никого не отправили в Германию, не призвали в милицию и не назначили на принудительные работы. По всему гетто ходили слухи о храбрости членов «Свободы».

Люди начинали понимать, что сказать «нет» возможно.

Из Варшавы просачивались новости[414]: «акция» неизбежна. Цивья и Антек информировали бендзинцев, что они готовятся к обороне и что евреям отныне безразличны партийные и идеологические разногласия, они готовы к общей борьбе. Товарищи отказывались бежать в арийскую часть города, даже когда предоставлялась возможность, все были решительно настроены умереть, глядя в лицо врагу.

В феврале Цивья написала бендзинским подпольщикам письмо, в котором снова требовала, чтобы Фрумка уехала за границу. Она должна остаться в живых, чтобы рассказать внешнему миру о варварском истреблении евреев. Потом, в марте, еще одно письмо: Ханце должна приехать в Варшаву, откуда будет тайно вывезена из страны. «Никаких отговорок и объяснений», – таков был ее начальственный приказ.

Так же, как Фрумка, Ханце отказалась. Она тоже ничего не хотела слышать о том, чтобы спасать свою жизнь. Как бы она могла оставить сестру в такой неопределенности? «Эти сестры готовы были друг за друга пройти через ад и вернуться обратно», – написала Реня. Фрумка тоже не могла себе представить разлуку, но умоляла Ханце уехать. Отказать сестре та не могла; она не хотела, чтобы Фрумка умирала от тревоги за нее.

Проводнику сообщили, что он нужен как можно скорее.

Готовясь к отъезду, складывая в саквояж модные, «арийского вида» вещи, Ханце была подавлена. Увидит ли она когда-нибудь снова своих товарищей? Она умоляла Фрумку ехать с ней, но та отказалась. «Ханце, с ее семитской внешностью, выглядела комично в одежде польской крестьянки», – писала Реня, встревоженная тем, что подругу могут разоблачить.

Спустя два дня пришла телеграмма из Ченстоховы. Держа ее в дрожащих руках, Реня прочла: Ханце перешла границу, находится в Генерал-губернаторстве и скоро двинется дальше. Потом еще одна телеграмма: она прибыла в Варшаву! Через несколько дней она выедет из Польши. Все для этого подготовлено. Реня вздохнула с облегчением.

Она замечала, что одна полька, много раз рисковавшая жизнью, помогая ŻOB’у, упоминается почти в каждой корреспонденции. Реня называла ее А.И.Р., скрывая ее настоящее имя, но речь шла об Ирене Адамович[415], ставшей к тому времени добрым другом Цивьи, Фрумки и Тоси. Ревностная католичка из аристократической семьи, в тридцатые годы – участница харцерского[416] движения, Ирена была одной из главных связных между ŻOB’ом и польским Сопротивлением. Окончив Варшавский университет по специальности педагогика, она работала с «Юным стражем», посещая его кибуцы, сочувствуя еврейскому националистическому делу. Во время войны сблизилась с членами «Свободы» и «Юного стража» и даже выучила идиш.

Ирена занимала в варшавском муниципалитете должность инспектора детских домов и имела пропуск, позволявший ей посещать гетто «по делам службы». В 1942 году она ездила в Вильно, чтобы сообщить руководителям «Юного стража» о ликвидации Варшавского гетто; переодевшись немецкой монахиней, она побывала во многих гетто, передавая и собирая информацию, подбадривая людей. Она обращалась к своим друзьям из командования Армии Крайовой с просьбой помочь варшавским евреям. Перевозила письма и публикации между польским и еврейским подпольями. Прятала евреев у себя в квартире и помогала им переходить границу. Хотя Ирена скрывала свою деятельность от соседей по дому, в среде еврейской молодежи, даже в Бендзине, она слыла легендой. «Мы все были восхищены ее личностью, – писала Реня, – хотя понятия не имели, как она выглядит».

Однако в письмах из Варшавы часто говорилось и о трагических провалах, упоминались связные, попавшие в тюрьму Павяк или в Освенцим. В своих дневниках Хайка также приводит рассказы о бендзинских курьерах, которых схватили и убили. Ее соратница Идзия Пейсахсон[417] была воплощением твердости, суровости и непреклонности, тем человеком, за которым Хайка последовала бы, не задумываясь, в огонь и воду. «Сейчас нельзя поддаваться чувству любви, – говорила Идзия. – Прошло то время, когда сентиментальность была самой важной заботой»[418].

Идзия настаивала, что бендзинская группа должна сплотиться так же, как варшавская, и хотела любой ценой добраться до бывшей польской столицы. «Я должна собственными глазами увидеть, как они работают, – сказала она. – Потом я вернусь и посею семена восстания здесь. А еще я привезу подарок: первую партию оружия». Товарищи отговаривали ее – внешность у нее неподходящая, и близорука она, что, по мнению Хайки, было причиной ее постоянной нервозности, – но остановить не смогли. Идзия хотела вдохновить других девушек последовать ее примеру. В феврале 1943 года она уехала – и не вернулась. Добраться до Варшавы и рассказать там о желании бендзинцев бороться она сумела, удалось ей даже раздобыть три пистолета и гранаты, но на обратном пути, в Ченстохове, она попала в руки нацистов.

Выдвигались разные предположения относительно ее гибели[419]. Одни говорили, что Идзия привлекла внимание тайного агента, который следил за ней. Заметив слежку, девушка решила петлять по улицам, чтобы оторваться, но, не зная арийской части города, направилась в гетто. Агент, увидев это, последовал за ней. Она побежала – и из буханки хлеба, которую она несла, выпал спрятанный револьвер. Идзию застрелили на месте. По другой версии, поняв, что ее преследуют, она решила для отвода глаз пофлиртовать с преследователем. Он пригласил ее к себе домой, и ей не оставалось ничего другого, как пойти с ним. Ее ченстоховский связник заметил, с кем она идет, и покинул условленное место встречи. Когда тайный агент сделал попытку напасть на нее, она выхватила револьвер и выстрелила в него, но ему удалось убежать и привести полицию. Какими бы ни были обстоятельства смерти Идзии, всю группу глубоко опечалила ее гибель – не следовало им отпускать лучшую среди них.

Место Идзии заняла Астрид[420]. Известная также как А., Эстерит, Астрит и Зося Миллер, Астрид не была «типичной разведчицей», но имела много связей и знала все поезда, дороги и тропинки между Варшавой и провинциями. Каждый раз, выходя за пределы гетто, она принимала новый облик – деревенского мальчишки, например, или городской учительницы в широкополой шляпе. Она переносила оружие, деньги, письма, информацию, поддельные документы и подробные планы обороны, пряча все это под одеждой. Пистолеты она прятала в огромном плюшевом медведе (и выглядела очаровательно, прижимая к себе свою мягкую игрушку), в большой жестяной банке джема с потайными отделениями, в хлебных караваях или просто в карманах пальто; и даже жаловалась, что, все раздав, чувствует себя «пустой». Когда бы Астрид ни приехала в Бендзин, местные устраивали вечеринку с водкой, как «требовал варшавский обычай»[421]. Переводила она и людей через границу.

Хайка отмечала, что Астрид, с ее стройной фигурой, была очень привлекательна, однако немного легкомысленна и тщеславна, любила хорошо одеваться и покупала новые наряды для каждой своей вылазки, поскольку, как она объясняла, в арийской части города очень важно выглядеть опрятной и модной. Красивая арийская внешность сочеталась в ней с отчаянной храбростью. По словам Хайки, она была настоящей «сорвиголовой» и без страха, глядя прямо в глаза тайным агентам с дерзостью и озорной улыбкой, спрашивала, не желают ли они проверить ее документы. Очень долго ей везло, но, как большинство девушек-связных, в конце концов Астрид оказалась в тюрьме. А там – пытки, смерть. Трагедия.

А потом – шквал сообщений. Письмо о Ханце: ее отъезд из страны откладывается, пока она остается в Варшаве. Еще одно письмо. Ситуация ужасная. Всеобщая депортация может начаться в любой момент. «Если от нас больше не будет никаких сведений, значит, “акция” началась, – писал один из членов ŻOB’а. – Но на сей раз им будет намного труднее. Немцы не готовы к тому, что мы для них припасли». В Бендзин прибыла связная, сообщившая, что гетто охвачено страхом, но товарищи в боевой готовности. Она тут же бросилась обратно в Варшаву, чтобы убедиться, что сможет держать связь с гетто со своей базы в арийской части города.

Через несколько недель связная вернулась[422]. Единственное, что она могла сообщить на сей раз, это что в Варшаве случилась кровавая бойня. Сражение было яростным, погибло очень много людей. Из арийской зоны пришла телеграмма: «Цивья и Тося мертвы».

Потом – глухое молчание из Варшавы. Ничего. Ни телеграмм, ни писем, ни посланцев. Никакой информации. Никаких новостей. Неужели погибли все? Неужели их всех убили?

Кто-то должен поехать в Варшаву, чтобы это выяснить. Но столько женщин уже убито в дороге. Группе нужен курьер, который не был бы похож на еврея и мог добыть достоверную информацию в столь неопределенной, особо тяжелой ситуации. Фрумка и остальные члены руководства решили: Реня.

Маленькая Реня, подросток из Енджеюва.

Она не думала о без вести пропавших девушках, об исчезновениях и бесконечных смертях. К тому времени она была женщиной действия, имеющей ясную цель, решительной. В ней кипели гнев, ярость, жажда справедливости.

– Разумеется, – ответила она. – Я еду.

Реня

Май 1943 года

Новый мир Рени, мир связных, был миром маскировки, где ценность человека определялась его внешностью[423]. Жить на арийской стороне для еврея означало постоянно кого-то изображать; подобная игра в жизнь или смерть требовала беспрерывно очень тщательно подсчитывать ходы, менять решения в зависимости от обстановки, а также иметь звериное чутье на опасность и на тех, кому можно доверять. Как хорошо знала Реня, перебраться через стену гетто было трудно, но гораздо труднее было находиться на другой стороне, работать и общаться с людьми, не выдавая своих замыслов, и заниматься контрабандой en plein air[424].

В тот же день[425] руководители бендзинского ŻOB’а связались с проводником из Ченстоховы, который к тому времени нашел самый эффективный способ выбираться из гетто. Спустя несколько часов он прибыл в дом кибуца и направился прямиком к Рене, готовый вывести девушку наружу для выполнения ее первого официального задания.

Реня отправилась в путь как обычно, день ничем не отличался от всех прочих дней в изолированном гетто, если не считать того, что на этот раз при ней были деньги. Она зашила несколько сот злотых в пояс для чулок; группа сочла, что деньги могут пригодиться варшавским бойцам. До Стшебиня она доехала на поезде с тем самым удостоверением, которое чудесным образом нашла за несколько месяцев до того на улице. Они с проводником высадились на приграничной с Генерал-губернаторством станции.

Перед ними было еще семь с половиной миль пешего пути через поля и леса до маленького пограничного пункта, где у проводника был знакомый часовой. Идти надо было быстро, стараясь избегать встреч с полицейскими. Сердце у Рени замерло, когда они почти сразу же наткнулись на солдата. Проводник вручил ему бутылку виски. «Он позволил нам пройти, не сказав ни слова, – писала впоследствии Реня. – Даже показал дорогу».

«Бесшумно и осторожно мы прокладывали себе путь между деревьями и кочками», – вспоминала она. Ее пугал любой звук, шорох листвы, мелькание света, пробивающегося сквозь кроны деревьев.

Вдруг – какой-то скрип. Что-то или кто-то – некий силуэт, причем близко. Реня с проводником бросились на землю и, проползя под ближайшими невысокими деревьями, затаились под кустом. Они слышали приближающиеся осторожные шаги. С бешено колотившимся сердцем, покрывшись испариной, Реня выглянула из своего лежбища.

К ним подходил дрожавший от страха человек. Он шел с другой стороны границы и был уверен, что Реня с проводником – жандармы, залегшие в засаде и готовые броситься на него.

В польских лесах существовал альтернативный мир.

– Отсюда дальше все спокойно, – ободрил Реню проводник, как только сам смог снова свободно дышать.

Через несколько минут она вышла из лесу там, где теперь была другая страна.

Варшава. Реня шла целеустремленно, хотя цель была не совсем ясна. Поезд доставил ее прямо в центр города, и она помедлила немного, чтобы освоиться в новой обстановке: серые и кремовые дома, пологие купола, покатые крыши. Не так представляла она себе первую поездку в большой город, потому что сейчас Варшава маскировалась так же, как она сама, даже сильнее. Ранневесеннее солнце, простирающиеся на мили ряды малоэтажных домов, большие площади и суетящиеся уличные торговцы смутно вырисовывались за миазмами дыма и пепла. Шум городского транспорта перекрывали взрывы и крики, которые, по ее словам, звучали «как вой шакалов». Улицы были пропитаны смертью, густым запахом горящих домов и волос. Пьяные немцы бешено носились на машинах по городу. Почти на каждом перекрестке стояли полицейские контрольные пункты, где у всех проверяли вещи.

Реня шагу не могла ступить без того, чтобы какой-нибудь постовой не прошерстил ее сумку. Она заучила в мельчайших подробностях свой новый документ, накануне полученный от проводника, и мысленно без конца репетировала свою новую личность, стараясь, как всегда, перевоплотиться в человека, указанного в удостоверении, оживить смутный портрет. Это удостоверение не было одной из тех специально изготовленных карточек, в которых по-польски обозначалось ее еврейское имя и место рождения, соответствующее особенностям ее произношения. Оно было получено по случайности – принадлежало сестре проводника. Нынешний документ был надежнее того, которое Реня нашла на улице, но все же в нем не было ни фотографии, ни отпечатка пальца.

Окинув улицу взглядом и отметив нацистские контрольные пункты, Реня испугалась: возможно, для провинции ее документ и был приемлем, но сработает ли он в большом городе? Она провела рукой по поясу и нащупала толстую пачку денег. Пока та была на месте.

– Документы! – рявкнул очередной полицейский.

Реня протянула свое удостоверение, глядя полицейскому прямо в глаза. Он обшарил ее сумку и позволил пройти и сесть в трамвай.

Доехав до своей остановки, Реня еще немного прошла вперед. Полицейские останавливали каждого прохожего; даже маленькие улочки кишели жандармами и тайными агентами, одетыми в штатское и высматривавшими еврейских беглецов из гетто. Любого подозрительного расстреливали на месте. «У меня кружилась голова, – признавалась впоследствии Реня, – когда я воображала себе эту жуткую картину».

Однако, взяв себя в руки, она быстро направилась к своей цели и наконец нашла нужный адрес.

– Я пришла повидаться с Зосей, – сообщила она толстой даме, смотревшей на нее через щель в приоткрытой двери. Это был подпольный псевдоним Ирены Адамович.

– Ее нет.

– Я подожду.

– Вам придется уйти. Мы не принимаем чужих. Нас могут расстрелять, если мы впустим постороннего.

У Рени замерло сердце. Куда податься? Она никого здесь, в Варшаве, не знала, ни единого человека.

Пока ей удавалось пройти через все контрольные пункты, но это не значит, что в следующий раз ее не схватят.

– А кроме того, – прошипела дама, – я думаю, что Зося, вероятно, еврейка. – Она помолчала и прошептала: – Соседи что-то подозревают.

– О нет, я так не думаю, – ответила Реня по-детски беспечным голосом, но при этом пот градом катился у нее по спине. – Я познакомилась с ней как-то в поезде, и она пригласила меня зайти, если я когда-нибудь окажусь в городе. Она выглядит как типичная католичка, ничего похожего на еврейку. – Не заметит ли часом эта домохозяйка сквозь сборки ее юбки секрет, зашитый в ткань? Реню послали на это задание-расследование из-за ее польской внешности, но достаточно ли этого? Никакой особой маскировки на ней не было. – Если бы она была еврейкой, – продолжила Реня с оскорбленным видом, не совсем понимая, в какую игру они играют, – мы бы это сразу почуяли.

Женщину удовлетворил ответ Рени. Она громко кашлянула и отступила. Реня развернулась.

Позади нее стояла Зося.

Реня вдруг поняла: она была не просто маскирующейся еврейкой, но боевиком подполья, посвященным в тайны и шифры, тесты и трюки, одной из братства связных, или кашариот; это ивритское слово – соединительное звено – более многозначное, оно лучше определяет суть ее работы[426]. Кашариотами обычно были незамужние женщины от пятнадцати до двадцати с небольшим лет, входившие в руководство или просто беззаветно преданные своему молодежному движению. Они были энергичны, ловки, смелы и готовы снова и снова рисковать жизнью.

У кашариотов было много ролей, и по ходу войны они менялись; Реня присоединилась к ним на более поздней стадии. Курьерская деятельность возникла с началом войны, первыми курьерами были Фрумка, Тося и Хана Гелбард, они курсировали между разными гетто, поддерживали связи с товарищами в провинциях, вели семинары, перевозили литературу, обучали местных лидеров и способствовали духовному развитию молодежи. Эти женщины создали сеть и использовали ее для контрабандной перевозки продуктов и медикаментов. Чтобы предотвратить распространение информации и получение помощи евреями, немецкие оккупанты строго следили за полной изолированностью гетто, стараясь превратить их в «отрезанные от мира царства»[427], по выражению Цивьи. Радио и газеты были запрещены, почту часто конфисковывали. Путешествовать было нелегко: поезда ходили не по расписанию, женщинам приходилось часами ждать их на вокзалах, а все выглядевшие потерянными в чужом городе казались немцам подозрительными. «Спрашивать, как пройти в гетто, было опасно»[428], – рассказывала в своих записках Хася Бельская из Белостока. Когда в гетто приезжала связная с новостями о чьих-то близких или о политике, это было знаком того, что о них не забыли, что там, за пределами их замкнутой темницы, продолжается жизнь, что не все охвачены апатией. Эти женщины являли собой спасательный трос, «живые радиопередатчики»[429], надежный контакт, канал снабжения и источник воодушевления. Благодаря им новости «летали, как метеоры»[430] через всю страну. И всех этих посланниц, как Тосю, часто встречали объятиями и поцелуями.

Но со временем наряду с надеждой кашариоты стали вынуждены приносить и страшные вести – о массовых истреблениях и «окончательном решении». Они своими глазами видели депортации и убийства, и им приходилось по возможности деликатно, без надрыва рассказывать о своих наблюдениях и наблюдениях других людей, доводя до евреев правду и убеждая их сопротивляться.

По мере того как убийства становились все более массовыми и молодежные движения переформировывались в боевые отряды, пути и методы работы курьеров, знания, которые они приобрели к тому времени (например, о рутинном распорядке караульной службы, о местах, где легче и надежнее всего можно выбраться из гетто, и какие легенды прикрытия самые эффективные), и способы перехитрять нацистов были адаптированы для новых нужд. Теперь они начали контрабандой проносить фальшивые документы, деньги, подпольную литературу и проводить самих евреев из гетто и обратно. Они находили безопасные места для встреч; становились посредниками для мужчин – руководителей Сопротивления, которые работали под прикрытием: используя свое знание улиц, помогали им передвигаться по городам, планировать задания, добывать рабочие пропуска. Они изображали их официальные «эскорты», прогуливаясь с ними под ручку, словно милая пара на променаде, или даже обнимаясь ночь напролет на вокзалах в ожидании утра[431], когда можно будет войти в гетто. Поскольку эти девушки по-польски говорили лучше, чем их товарищи-мужчины, они покупали им железнодорожные билеты в кассах и снимали для них квартиры. Девушка-курьер должна была узнать, куда увезли ее товарища, если его схватили. Эта работа требовала нечеловеческого самообладания и выдержки. Была ли наделена этими качествами Реня?

В большинстве случаев связными становились женщины[432]. В отличие от мужчин, у женщин нет очевидных физических признаков принадлежности к еврейству, поэтому они могли не бояться «теста на спускание штанов». Кроме того, в дневные часы направляющаяся куда-то женщина вызывала меньше подозрений. В то время как польским мужчинам положено было находиться на работе, женщины могли разгуливать – встречаться с кем-нибудь за ланчем или ходить по магазинам – без того чтобы немедленно быть остановленными и отправленными на принудительные работы. Нацистская культура была классически сексистской: не предполагалось, что женщина способна заниматься нелегальной подрывной деятельностью; никому бы и в голову не пришло, что у этой милой крестьянской девушки в юбке зашиты оперативные сводки или в плюшевом медведе – пистолет. Плюс к тому игривая улыбка никогда не помешает. Зачастую нацистов привлекала женская элегантность девушек-связных или ложная наивность их «детского» вида, некоторые из них даже просили немцев помочь им поднести сумки – те самые, что были набиты контрабандой. Для женщины естественно иметь при себе на улице дамскую сумку, ридикюль или корзинку; между тем эти модные аксессуары становились тайными вместилищами оружия. Польские женщины в те времена тоже занимались контрабандой и уличной торговлей всевозможными нелегально ввезенными в страну товарами. Некоторые связные, такие как Тося и Владка, проникали в гетто и лагеря под видом контрабандисток-неевреек. Однажды Тося явилась в некое гетто в спортивном костюме[433], притворившись полькой, задешево скупающей еврейское добро.

Обычно на задания посылали только тех женщин, у которых была несемитская внешность. Так же, как Реня, эти женщины имели светлые волосы и голубые, зеленые или серые глаза[434] и выглядели «правильно». Важны были румяные щеки, поскольку они свидетельствовали о хорошем здоровье. Женщины красили волосы и накручивали их на бумажные папильотки, чтобы придать себе «польский стиль»[435]. Женщины (и мужчины) прилагали усилия, чтобы одеваться в польскую одежду, особенно ценилась мода среднего и высшего классов. (Тогда ходила шутка[436]: если вы видите красиво одетого польского господина, то, вероятнее всего, это еврей.) Фрумка и Ханце носили головные платки, чтобы частично скрывать лица, и (хотя Фрумку для этого приходилось долго уговаривать) накладывали макияж, чтобы выглядеть «более арийски».

Девушкам также было необходимо усваивать типично польскую жестикуляцию и манеру поведения. Порой что-нибудь простое – вроде муфты – помогало справляться с чисто еврейской привычкой размахивать руками[437] во время разговора. У Рени были польская внешность и манера держать себя, уверенная походка и мгновенная реакция, и по-польски она говорила совершенно свободно. У польских евреек было больше опыта общения на этом языке, чем у мужчин. По финансовым соображениям сыновей обычно отдавали в еврейские школы, а дочерей – в государственные. Девочки, такие как Цивья и Реня, выучивались говорить на польском, как на родном, без характерного еврейского акцента. Они изучали польскую литературу, проводили целые дни с польскими сверстниками, перенимая их манеры и особенности поведения.

Польские еврейки, как ни парадоксально, оказались в более выгодном положении «благодаря» своей бедности. До войны им приходилось работать, и на работе они обзаводились знакомствами среди неевреев, общались с ними, дружили. Женщины знали своих польских соседей, знали их кухню, видели, как они воспитывают детей, им были знакомы польские обычаи, как религиозные, так и мирские. Например, они знали: если евреи чистят зубы каждый день и многие из них носят очки, то поляки не делают ни того ни другого[438].

Варшавские специалисты, например из салона «Институт красоты»[439], помогали евреям менять внешность. Они проводили операции по коррекции формы носа (и по восстановлению крайней плоти), давали консультации по макияжу, обесцвечиванию и укладке волос. Челки, вьющиеся волосы, кудряшки вызывали подозрение, поэтому они рекомендовали, чтобы волосы были гладко зачесаны со лба назад на арийский манер. Но кроме этого они давали уроки хороших манер, обучали еврейских женщин готовить свинину и пить самогон, меньше жестикулировать и больше молиться Богу. Приезжая в Бендзин[440], Тося призывала своих товарок учиться читать католические молитвы – на случай, если их остановят и решат проверить.

Евреи изучали катехизис и праздновали дни святых покровителей[441] – своих друзей и свои. Чисто еврейские выражения (например, «Ты с какой улицы?») следовало заменять их польскими аналогами («Из какого ты района?»). Нюансов было бесконечное множество.

Может, потому, что они чувствовали себя уютнее, чем мужчины, в польской среде, или потому, что женщин с детства учили сопереживать, подстраиваться, улавливать невербальные сигналы, у евреек была сильно развита интуиция[442]. Эти женские качества наряду с хорошей памятью помогали им угадывать побуждения других людей. Этот человек надежный контакт или нацистский коллаборационист? Не может ли этот поляк меня выдать? Неизбежен ли обыск? Можно ли подкупить этого часового? Не слишком ли внимательно она на меня смотрит?

Благодаря обучению, которое они прошли в своих молодежных движениях, женщины были отлично подготовлены к такой работе. Они усвоили основные принципы: самоанализ, независимость, коллективное сознание и преодоление искушений[443]. Они умели быть несгибаемыми и не поддаваться импульсам, естественным для юношеского возраста. Однажды в поезде[444] Тося, изображавшая деревенскую девушку, заметила привлекательного мужчину, и ей вдруг захотелось, чтобы он обратил на нее внимание. Она стала флиртовать с ним, и он пригласил ее к себе домой, в свой особняк. Тосе так захотелось рискнуть всем ради хотя бы одного дня нормальной жизни и удовольствия, что ей пришлось собрать все силы, чтобы отказаться.

У кашариотов были фальшивые документы, фальшивые биографии, фальшивые цели, фальшивые волосы, фальшивые имена и – что так же важно – фальшивые улыбки. Нельзя было расхаживать с печальным лицом – мгновенно вычислят. Девушек-курьеров учили смеяться, смеяться громко, смеяться много. Они должны были смотреть прямо, впитывать в себя окружающее, притворяться легкомысленными, будто их родителей, братьев и сестер вовсе не замучили до смерти, будто они не умирают от голода и не несут в банке джема мешочек пуль. Им даже приходилось радостно участвовать в антисемитских разговорах попутчиков в поездах. Было нелегко, писала Густа Давидсон, «изображать беззаботность, утопая в горестных мыслях… это выматывало до предела»[445]. Хася Бельская описывала, как приходилось подавлять естественные проявления чувств: «Мы не могли плакать по-настоящему, испытывать боль по-настоящему или выказывать подлинные чувства. Мы были актерами в спектакле, не имевшем антрактов, даже минутных – беспрерывное представление на сцене без подмостков. Актрисы без передышки»[446].

Поскольку кашариоты постоянно выходили из гетто и возвращались, они были первоочередными мишенями для шмальцовников[447]. Они даже носили с собой деньги, специально предназначенные для вымогателей. Однажды, выходя из Варшавского гетто со спрятанными документами и деньгами, Хайка Гроссман заметила, что за ней следит такой шмальцовник, и начала громко кричать, ругаться и грозить, что сдаст его в гестапо. Владка Мид тоже пользовалась наступательной стратегией[448]: она отзывала шантажиста в сторону (чтобы не устраивать сцену на виду у всех), предупреждала, что собирается донести на него, и спокойно направлялась в сторону нацистского постового, пока шантажист не убегал в испуге.

Для Густы каждая минута пребывания за пределами гетто была сплошным кошмаром, «каждый шаг по ту сторону колючей проволоки ощущался так, словно идешь через простреливаемое пулями пространство… каждая улица была непроходимыми джунглями, которые нужно было расчищать с помощью мачете»[449].

Тем не менее, много девушек-связных прошло через эти джунгли до нее.

Настала и очередь Рени.

Бэля

Май 1943 года

Реня знала, что одной из самых успешных и дерзких связных была девушка из «Свободы» Бэля Хазан[450], раньше работавшая на востоке. Бэля и ее сообразительные, ловкие, сугубо «арийского» вида «коллеги» были легендой, им поручали самые трудные задания.

В соответствии с именем, Бэля была красавицей блондинкой. В соответствии с фамилией, ее отец был хазаном[451] в маленьком, почти сплошь еврейском городе на юго-востоке Польши; семья жила в темной комнате полуподвального этажа синагоги. Отец умер, когда Бэле было шесть лет, и мать в одиночку растила шестерых детей, она учила их не рассчитывать на подаяние или жалость, а полагаться только на себя и не ронять гордости. Мать Бэли была уважаемым в общине человеком; не имея образования, но отличаясь житейской мудростью и опытом, она сделала все, чтобы ее дети получили то, чего не смогла получить сама, и отправила их в еврейскую школу, отказавшись от финансовой помощи и посещая все школьные мероприятия, даже если для этого ей приходилось закрывать свой магазин. Она каждый вечер стирала их одежду, чтобы наутро они выглядели такими же опрятными, как богатые дети. Когда Бэля окончила школу, она нашла для нее место частной учительницы и всячески поддерживала ее посылками с едой и письмами, исполненными «материнской любви и нежности».

Мать Бэли была религиозной сионисткой и посещала мероприятия, устраивавшиеся движением, – если они не происходили по субботам. В 1939 году местное отделение направило Бэлю на специальные курсы самозащиты в порядке подготовки к жизни в Палестине. Бэля научилась пользоваться разными видами оружия, а также отбиваться палками и камнями, слушала лекции и была особенно воодушевлена теми, которые читали Цивья и Фрумка. Ее, сдавшую экзамены на отлично, назначили инструктором по самообороне в кибуц «Свободы» в Бендзине, куда она прямиком и направилась, опасаясь, что мать не позволит ей туда поехать, если она сначала заглянет домой. Мать и впрямь рассердилась, три месяца не отвечала на ее письма, но в конце концов попросила прощения у Бэли. К тому времени, в конце лета, она пыталась собрать нужные документы для совершения алии всей семьей.

Когда в Польшу вторгся Гитлер, Бэля преподавала самооборону. Они с товарищами, сидя на кухне, слушали радио и ожидали, что нацисты появятся в их пограничном городе с минуты на минуту. Руководство решило перевести членов своего отделения в глубь Польши – всех, кроме нескольких мужчин и Бэли, которая должна была остаться, чтобы присматривать за бендзинским кибуцем. Немецкие бомбардировки, однако, оказались настолько массированными, что, спасая свои жизни, Бэля и ее товарищи вынуждены были бежать. Дороги, как и платформы товарных поездов, были забиты пребывавшими в панике, отталкивавшими друг друга людьми. Вокруг беспрестанно рвались бомбы. После многих дней изнурительного бегства Бэля вернулась в Бендзин, где у нее, по крайней мере, была крыша над головой. Увидев знакомые вещи, она заплакала – это был ее дом.

Но вскоре после этого «Свобода» срочно отправила ее в Вильно, откуда еще можно было уехать в Палестину. В этом сумбурном путешествии ей пришлось ночью переплывать реку на лодке и три недели провести в русской тюрьме, где ее заставляли день и ночь стоять на ногах, не давая присесть ни на минуту. После многодневных ходатайств ее отпустили, и она отправилась домой к начальнику тюремной охраны; рыдая, она умолила его отпустить и ее товарищей. Продолжая свой путь в Вильно, она заехала навестить мать, которая уже считала ее погибшей. Однако радостная встреча продлилась всего два часа: Бэле нужно было отправляться дальше на восток, на попутках и пешком, в надежде добраться в конце концов до Палестины. Она пообещала, что, как только доберется, вытащит к себе всю семью. Это была их последняя встреча.

В Вильно Бэля влилась в продолжавшее свою работу, хоть и голодавшее, молодежное движение, там сельскохозяйственная и культурная деятельность не прекращалась даже под русскими (хотя и немного притихла). Нападение немцев в 1941 году повергло Бэлю в ужас. С первых дней оккупации у нее перед глазами стояла одна картина: еврей с отрезанным пенисом, прибитый к дереву. Очень скоро после вторжения все обычные антиеврейские законы были введены в действие и здесь: обязательное ношение звезды Давида, расстрелы, гетто.

Но Бэля не пряталась. С самого начала она выходила из гетто – с группой рабочих или через какой-нибудь узкий проход в ограждении, или через дома, стоявшие на границе гетто, – срывала свою шестиконечную звезду (которую не пришивала, а прикалывала, что считалось уголовным преступлением), шла на рынок и покупала еду и лекарства для своих друзей. Она была блондинкой, к тому же чужой в Вильно, поэтому не боялась, что ее по внешнему виду примут за еврейку, но по-польски говорила с еврейским акцентом, поэтому старалась как можно меньше говорить вообще. В гетто она жила в трехкомнатной квартире вместе с тринадцатью семьями – там всегда охотно давали приют евреям-беженцам. Спала на столе для пинг-понга. Не имея медицинской подготовки, все же нашла работу в больнице в качестве «медсестры» операционного блока: промокала кровь тампонами, а однажды ей даже пришлось подавать инструменты хирургу, оперировавшему при свете свечей.

Узнав о массовых расстрелах в Понарах, в лесу неподалеку от Вильно, товарищи начали готовиться к сопротивлению. Абба Ковнер из «Юного стража» создал повстанческую группировку. Руководители «Свободы» набирали девушек нееврейской внешности для работы связными между разными гетто. У Бэли уже был опыт выходов в город под видом нееврейки, и она добровольно вызвалась войти в группу. Однако чтобы передвигаться свободно, ей нужны были документы. Она обратилась к знакомой по больнице нееврейке, которая была всего на несколько лет старше нее, и сказала, что хочет поехать повидать семью. Коллега не стала задавать вопросов и дала Бэле свой паспорт, но предупредила, чтобы та никогда не появлялась у нее дома, поскольку ее муж ненавидит евреев. Так в возрасте девятнадцати лет Бэля Хазан стала Брониславой – Броней – Лимановской. В «Свободе» заменили фотографию и печать на паспорте; явная подделка прослужила ей несколько лет.

В задачу Бэли входило поддержание связи между Вильно, Гродно и Белостоком, доставка информационных сводок, денег и оружия. Ей поручили найти надежный дом для связных в Гродно и устроить там базу. Она покинула гетто утром в толпе рабочих и за десять золотых монет купила нательный крестик и христианский молитвенник. Потом, с диким ветром, свистевшим в ушах, понеслась вперед, пользуясь военным транспортом, попутными повозками и поездами, на ночь останавливаясь в разрушенных домах, пока не добралась до живописного средневекового Гродно с его крутыми островерхими крышами и мощеными улицами. Постучав в дом престарелой польки, стиравшей в кухне при свете масляной лампы, сказала, что ее дом разбомбили, вся ее семья убита и ей нужно какое-то пристанище, – при этом она все время боялась, что какое-нибудь еврейское слово случайно сорвется у нее с языка или она воскликнет: «О Боже!» вместо «Езус Мария!» Старушка успокоила ее и пустила переночевать. Но Бэля не спала всю ночь, опасаясь во сне пробормотать что-нибудь по-еврейски.

Бэле требовалось найти работу в Гродно, и она отправилась в бюро по найму.

– По-немецки говорить можете? – спросил ее сотрудник службы.

– Конечно. – В конце концов, идиш очень похож на немецкий.

Сотрудник проэкзаменовал ее. Она старательно произносила vas вместо vus.

– Вы говорите очень хорошо, – похвалил он. Ее плохой идиш обернулся хорошим немецким. – У меня есть для вас работа, – предложил он. – Вы можете стать переводчицей в канцелярии гестапо.

Работать в гестапо? Безумный риск, Бэля это понимала, но ведь это и положение, которое невероятно поможет ей.

На следующий день она начала работать в административном корпусе гродненского гестапо. Начальнику она сразу понравилась, как и большинству сотрудников, в основном немцев. В ее обязанности входило переводить с польского, русского и украинского на немецкий. «Внезапно, – вспоминала она, – я стала полиглотом!» Она также делала уборку и подавала чай.

В поисках квартиры Бэля избегала соседства образованных людей, которые могли бы распознать ее акцент. Она сняла комнату на окраине города у вдовы-белоруски, которая, как надеялась Бэля, не заметит ее лингвистических ошибок, и постаралась обжиться в крохотной комнате, стены которой были увешаны иконами. Но когда она возвращалась домой после десятичасовой смены, лики Христа вселяли в нее страх, как и воскресные посещения церкви – их она боялась больше, чем нацистского окружения на работе. Бэля всегда старалась ходить в церковь с кем-нибудь из коллег и становилась у нее за спиной, чтобы иметь возможность копировать все ее действия.

Через неделю после начала работы Бэля попросила начальника дать ей справку, подтверждающую, что она работает в гестапо. Он тут же выполнил ее просьбу. С этой справкой она пошла в мэрию, объяснила, что все ее документы пропали, и попросила выдать полный комплект новых. Чиновник так боялся связываться с сотрудницей гестапо, что сделал все вне очереди. Ей оформили удостоверение личности на фиктивную фамилию. Бэля выиграла в этой лотерее свободу передвижения.

С новыми документами она могла не соблюдать комендантский час, даже вблизи гетто, куда ходила помогать. Сообщив обо всем в Вильно, Бэля предложила товарищам свои документы в качестве образца для изготовления подделок. Но получить разрешение на поездку по железной дороге было почти нереально – поезда резервировались исключительно для военных. Тогда однажды утром Бэля явилась на работу в слезах и сообщила, что в Вильно у нее умер брат и она должна его похоронить; по польскому обычаю, объяснила она, покойника нужно предать земле не позже, чем через три дня. Потом ей нужно будет уладить кое-какие его дела – все это займет неделю. Ее гестаповский начальник выразил ей сочувствие и лично сопроводил за получением пропуска для поездки на поезде.

Вне себя от радости, Бэля прибыла в Вильно, одетая как христианка, выбрала подходящий момент, чтобы войти в гетто, и приколола звезду, которую загодя спрятала в сумке. У ворот гетто к ней обратилась женщина с длинными светлыми косами.

– Мы с вами случайно не знакомы?

У Бэли бешено заколотилось сердце. Кто это?

– Как вас зовут?

– Кристина Козловская.

Женщина достала из сумочки фотографию, на которой была запечатлена группа товарищей и среди них Бэля!

– Мое настоящее имя, – прошептала она, – Лонка Козибродская.

Лонка. Бэля много о ней слышала: связная высшего класса, с безупречным польским и очаровательной отнюдь не еврейской внешностью, Лонка обладала мудростью и обаянием «священнослужителя, с ее длинными светлыми косами, нимбом уложенными вокруг головы»[452]. Товарищи порой задавались вопросом, уж не подослана ли она гестапо. Лет двадцати восьми, происходившая из культурной семьи, жившей в ближнем пригороде Варшавы, высокая и стройная, Лонка училась в университете и свободно владела восемью языками. Если Бэля, почти на десять лет младше нее, была сообразительной девушкой из рабочего класса, плотной и шустрой, изворотливой простолюдинкой, то Лонка обладала уверенностью образованной светской дамы. Она не пользовалась своим дерзким видом, чтобы заставлять товарищей робеть перед нею, зато охотно пользовалась им, чтобы производить впечатление на нацистов. «Не раз, – писала о ней одна из соратниц, – какой-нибудь гестаповец помогал ей нести чемодан с запрещенными материалами, поскольку принимал ее за девушку-христианку». Лонка, быстро завоевавшая высокий авторитет в «Свободе» благодаря своему веселому, но твердому нраву, разъезжала по стране, перевозя оружие и документы, а однажды провезла целый архив. Сейчас она находилась в Гродно с заданием из Варшавы. Вдвоем, смешавшись с группой рабочих, они вошли в гетто – это был первый, но далеко не последний случай их сотрудничества.

Бэля радостно встретилась с товарищами (которых тревожила ее в высшей степени рискованная служба) и отдала им свои документы, которые они копировали всю ночь в «мастерской по изготовлению фальшивок». Через несколько дней Бэля вернулась в Гродно, получив задание информировать юденрат о событиях в Понарах и передать просьбу о финансовой помощи для эвакуации евреев из Вильно. Ей надлежало также встретиться с товарищами из «Свободы» и поделиться с ними планами подготовки к восстанию.

Перед выездом из Вильно Бэля заменила еврейскую нарукавную повязку на черную траурную. В поезде она не сдерживала слез, на самом деле оплакивая убитых евреев. Попутчики утешали ее, думая, что она скорбит по брату. На этот раз никто не обвинял евреев во всех бедах страны. По ее возвращении квартирная хозяйка и соседи тоже утешали ее. А на работе ждала открытка с соболезнованиями от сослуживцев-нацистов, в которой говорилось, как они сострадают ее утрате. И это, наконец, заставило ее рассмеяться.

Бэля подала прошение о выдаче специального пропуска для посещения гетто. Она объяснила это необходимостью проконсультироваться у очень хорошего еврейского дантиста. Ей выписали пропуск на две недели. В юденрате она передала информацию из Вильно и просьбу тамошних товарищей: не могут ли они выделить какие-то деньги для самых бедных виленских евреев? Примут ли беженцев? Но члены юденрата, с которыми она беседовала, ей не поверили. А кроме того, сказали они, где они разместят прибывших людей? Что касается денег, то они вообще не имеют права давать их кому бы то ни было. В вестибюле Бэля расплакалась. Один из членов юденрата подошел к ней и тихо предложил помощь для беженцев, вручив ей деньги и поддельные документы. В цокольном этаже, в библиотеке, она встретилась с местным отделением «Свободы». Их было восемьдесят человек – многих она знала лично, – и они собрались на лекцию и занятия ивритом. Она рассказала им о Понарах и призвала молодежь готовиться к восстанию.

Накануне Рождества 1941 года Бэля впервые в жизни поставила елку и сообщила квартирной хозяйке, что на праздник к ней придет в гости подруга. Тэма Шнейдерман[453] приехала в Гродно в элегантной, но повседневной одежде и модных черных зимних ботинках. Она всегда – даже когда посещала гетто – привозила подарки: цветы, собранные по дороге, контрабандные лимоны или какой-нибудь предмет собственной одежды.

Уроженка Варшавы (известная также под именем Ванда Маевская), она была высокой, сдержанной, не похожей на еврейку связной; ее лицо, на котором всегда играла легкая улыбка, венчали две темно-рыжие косы. Тэма рано потеряла мать и была независимой и практичной; дома у нее говорили по-польски, и она посещала государственную школу, прежде чем стать медсестрой. К «Свободе» присоединилась благодаря своему жениху Мордехаю Тененбауму и выучила идиш. В начале войны они изготавливали поддельные документы для эмиграции и отправляли людей в Палестину. Для собственного фальшивого удостоверения личности Мордехай взял ее фамилию; он обожал Тэму, но посылал ее на самые опасные задания. Ее доклады печатались в подпольных бюллетенях, и она написала эссе для польской подпольной газеты, предназначенной для немцев, в котором рассказала об ужасах войны. Тэма работала в тех краях как курьер и проводник для беженцев.

Бэля привела Тэму к себе на работу, открытка с соболезнованиями все еще висела на доске объявлений. Тэма тоже от души посмеялась.

Коллега, влюбленный в Бэлю, пригласил ее на рождественский вечер, устраивавшийся у них на службе. Она не могла отказаться. В тот вечер Тэма и Лонка ночевали у нее, поэтому она взяла их с собой. Все трое разоделись и явились на гестаповскую вечеринку, там их сфотографировали, и этот снимок стал символическим изображением женщин-связных[454]. Каждой дали по фотографии.

Вскоре после этого подполье послало Бэлю в Вильно. Она сказала начальнику, что должна на две недели лечь там в больницу, и села в поезд. Пассажирский вагон был набит нацистскими солдатами, с которыми она непринужденно болтала, притом что в бюстгальтере у нее были спрятаны деньги, а в кармане пальто лежала звезда Давида. В Виленское гетто она вошла, смешавшись с группой женщин-работниц, – предложила одной из них помочь нести сумки с картошкой. Несколько кварталов пути показались ей многими милями.

Потом Бэля оказалась в Белостокском гетто. Там они с Лонкой вместе пронесли спрятанного в тюке ребенка, родившегося в Гродно. Бэля была так счастлива находиться среди друзей и не скрывать своего еврейства, что решила остаться. В это время в Белосток прибыла Фрумка для проведения трехнедельного семинара, после которого, как предполагалось, местные товарищи продолжат самостоятельно учиться и думать. Лонка и Бэля целыми днями прочесывали обширный район, отыскивали евреев и привозили их на семинар тайком, замаскированных, на машинах, на поездах, пешком. Участие в семинаре позволяло этим людям на время почувствовать себя так, словно они живут нормальной жизнью.

Вильно, Белосток, Волынь, Ковель… Следующие месяцы Бэля путешествовала безостановочно, успешно избегая ликвидаций – однажды пряталась даже среди цементных блоков, – и в конце концов, добравшись до дома, обнаружила, что в нем живут теперь украинцы и в комнате ее матери висят иконы. Бэля выдала несколько антисемитских реплик, а потом поинтересовалась, что случилось с жившими здесь евреями.

– Их больше нет.

Бэля убежала и, только оказавшись на расстоянии, откуда ее уже не могли услышать, завыла от горя. Девушка поняла: если она хочет жить дальше, то выбор у нее один – жить ради мести.

Весной Лонку отправили на задание в Варшаву – отвезти четыре револьвера.

Она пропала.

В белостокском руководстве решили, что кто-то должен ее найти. Вызвалась Бэля. «Иди, только возвращайся целой и невредимой», – сказали ей, все нервничали.

Ханох, кавалер Бэли, проводил ее на вокзал. Сильный, мускулистый мужчина, отбиравший оружие у нацистов, он вселял в нее мужество. Они собирались пожениться после войны и переехать в Палестину.

Он дал ей два пистолета, которые Бэля спрятала в своих бездонных карманах. Подпольную сводку новостей, отпечатанную на тонкой бумаге, она вплела в косы. На пути до Варшавы она чувствовала себя уверенно и прошла все проверки со своими фальшивыми документами.

И все было хорошо, пока поезд не остановился в деревне Малкиня-Гурна.

В вагон поднялся офицер и подошел к ней.

– Да?

– Следуйте за мной, – сказал он. – Мы давно вас ждем.

Не говоря ни слова, Бэля встала и вышла вслед за ним.

Поезд ушел.

Офицер отвел ее в маленькую комнату на вокзале, обыскал ее чемодан и устроил личный досмотр, нашел оружие. Она ничего не могла сделать. Глядя на офицера, державшего ее оружие, она понимала: ее расстреляют, и решила вести себя так, словно не происходило ничего необычного. Пришли конвоиры, которые повели ее в лес, они стали орать, чтобы она бежала, и бить прикладами в спину. Но она не желала быть застреленной в спину. Чтобы успокоиться, стала мурлыкать какую-то мелодию.

Потом ее привели в маленькую тюрьму в каком-то богом забытом месте. Бэля запаниковала: как быть с материалами на идише, спрятанными в волосах? Они считают, что она контрабандой проносит оружие, но не могут – не должны – знать, что она еврейка. Она попросилась в туалет. Ее отвели в кабинку без дверей с дыркой посередине. Каким-то невероятным образом ей удалось вытащить из волос сводки и бросить их в эту дырку.

В маленькой комнате ей приказали раздеться. Это был конец. И никто даже не узнает, что с ней случилось. Бэля принялась голосить. Офицер рявкнул:

– Заткнись, или я убью тебя!

Начался допрос. Она лгала напропалую, говорила только по-польски, отчаянно рискуя обнаружить свой акцент.

– Да, мой отец был двоюродным братом известного польского политика Лимановского… Проездные документы я купила у какого-то мужчины в поезде за двадцать марок… Оружие – мое.

Били ее безжалостно. Потом стали спрашивать о польских офицерах, и она догадалась, что они думают, будто она – из Армии Крайовой.

Внезапно один из них сказал:

– Ты знаешь Кристину Козловскую?

Лонка!

– Нет.

– Говори правду, или я убью тебя.

Мужчина достал фотографию и ткнул ее Бэле под нос – это был снимок, на котором Лонка, Тэма и Бэля были запечатлены на рождественской вечеринке в гестапо. Наверное, Лонка была так уверена в себе, что носила фотографию с собой, даже отправляясь на задание. И они нашли ее.

– Узнаешь себя?

Она ответила, что встречалась с Лонкой всего один раз, на той самой вечеринке. Они не поверили и снова начали избивать ее, выбили зуб.

После шести часов допроса, когда у Бэли не осталось никаких сил, ее оставили лежать на холодном грязном полу. Всю ночь в комнату пытались зайти охранники. Она отпугивала их, начиная истошно кричать. В пять часов утра на нее надели наручники и под конвоем посадили в поезд. Прохожие бросали на нее жалостливые взгляды, но Бэля высоко держала голову.

Ее привезли в штаб-квартиру гестапо в Варшаве на аллее Шуха. «Шух», как называли этот главный нацистский офис, располагался в монументальном здании, где раньше находилось одно из польских министерств. Глядя на роскошные окрестности с простирающимися вдаль бульварами и престижные жилые дома в стиле ар-деко – в том числе первый в Польше жилой дом, оборудованный лифтом, – никто представить себе не мог, что в подвале здания с белыми колоннами устроены пыточные камеры. Арестованные ждали допроса в темных «трамвайных» камерах, где сиденья были действительно расположены, как в трамваях, тесно друг к другу, и развернуты в одну сторону. Радио громыхало музыкой, чтобы заглушить вой и крики, удары дубинками и битами. Бетонные стены были исцарапаны отчаянными надписями[455].

В крохотной комнатке, куда поместили Бэлю, на стене красовался лозунг на немецком: «Смотри только вперед, назад дороги нет». Три часа она слушала приглушенные крики и стоны. Потом ее повели на третий этаж. На этот раз допрос вел офицер с бегающими глазами; она снова врала напропалую.

– Если ты немедленно не скажешь, где взяла оружие, мы заставим тебя сказать.

Пинками в спину ее снова погнали в подвал, долго и жестоко избивали. Офицер-гестаповец заставил ее раздеться и лечь на дощатый настил посреди камеры, после чего взял дубинку и стал избивать, не пропуская ни одного места на ее теле. Он затыкал ей рот кляпом, пока она не потеряла сознание. Очнулась она вся в крови. Не в состоянии пошевелиться, с почерневшим распухшим телом, она пролежала три дня. Потом офицер вернулся, велел ей одеться, и ее повезли в Павяк, тюрьму для политических заключенных, располагавшуюся внутри гетто, прямо напротив улицы Дзельна. Специальная машина перевозила заключенных между двумя местами пыток по нескольку раз в день; находившиеся снаружи наблюдали за их проездом с ужасом.

Все знали, что Павяк – это ад, но Бэля была счастлива.

Она выяснила, что Лонка – там.

– Когда Лонку арестовали, она выбросила записку из окна тюрьмы[456], – объясняла Рене Ирена Адамович, пока они целеустремленно шли по варшавским улицам. – Товарищи нашли ее и таким образом узнали о местонахождении Лонки.

Несмотря на подстерегавшие на каждом углу опасности, Ирена и Реня вышли в город. Преданно связанная с женщинами – участницами Сопротивления, Ирена приняла Реню с распростертыми объятиями. Ирена была высокой, стройной, с тонкими чертами лица. Ее светлые волосы, испещренные сединой, были собраны в узел на затылке. На ней были длинная темная юбка, белая блузка и тяжелые ботинки[457]. По дороге Реня умоляла ее помочь ответить на те отчаянные вопросы, которые мучили их в Бендзине.

– Правда ли, что Цивью убили?

Ирена, уверенная и сдержанная, много лет занималась тем, что передавала адреса, поддерживала связи, организовывала молодежные акции по всему арийскому сектору Варшавы, но теперь наступили особо трудные времена. Уже несколько дней у нее не было никаких контактов с гетто. Однако, объяснила она, насколько ей известно, до Бендзина дошли ложные слухи.

– Цивья жива. В настоящее время она продолжает борьбу в гетто.

Реня выдохнула с облегчением и решила, что должна увидеть это собственными глазами.

Цивья

Апрель 1943 года

Несколькими неделями ранее, в ночь накануне Песаха, 18 апреля 1943 года, Цивья с товарищами собрались[458] на kumsitz (идишское слово, означающее буквально «приходи, посидим», или «посиделки» – так в движении называли свои собрания). Было уже два часа утра, но они все продолжали обсуждать планы на будущее. Вот тогда-то и пришел товарищ, который с очень серьезным видом сообщил: «Нам позвонили из арийской зоны[459]. – Все замерли. – Гетто окружено. Немцы начнут операцию в шесть часов[460]». Они не знали, что 20 апреля – день рождения Гитлера, и Гиммлер хотел сделать ему маленький подарок[461] в виде уничтожения гетто.

Сначала Цивья задрожала от радости, но радость тут же сменилась ужасом. Они готовились к этому много месяцев, молились, чтобы этот час настал, и, тем не менее, страшно было оказаться лицом к лицу с началом конца. Но она быстро справилась с чувствами и потянулась к револьверу. Пора.

С самого января, с момента «мини-восстания», Варшавское гетто готовилось к большому восстанию. Евреи увидели, что могут убивать немцев, способны остановить «акцию» и остаться в живых, и Цивья чувствовала, что психологически гетто изменилось[462]. Не осталось иллюзий насчет того, что работа может спасти; все понимали теперь, что депортация и смерть неизбежны. Евреи, имевшие деньги, купили себе нееврейские документы и попытались бежать. Другие из материалов, найденных в развалинах, соорудили изощренные, хорошо замаскированные укрытия и натаскали туда еды. Они заготовили наборы первой медицинской помощи, провели электричество, оборудовали систему вентиляции, подсоединились к городской системе канализации и выкопали тоннели, ведущие в арийскую зону[463]. Владка тоже заметила изменение в настроении: во время своего весеннего визита в гетто она видела ŻOB’овские плакаты, развешенные на стенах и призывавшие не повиноваться немецким приказам, а сопротивляться. Евреи внимательно читали их. Один знакомый спросил у нее, где раздобыть пистолет. Люди покупали оружие на свои деньги[464]. ŻOB больше не воспринимался ими как кучка детей с самодельными бомбами, теперь его уважали как организацию, ведущую народную борьбу[465].

Армия Крайова, на которую январский мятеж тоже произвел впечатление, наконец решила оказать более значительную помощь. Они прислали в гетто пятьдесят пистолетов, пятьдесят ручных гранат и несколько килограммов взрывчатки[466]. Надев костюм, который был ему лишь чуточку тесен[467], и выдав себя за поляка, Антек отправился в арийскую часть города вести подготовительную работу и устанавливать связи. Члены ŻOB’а покупали оружие у поляков, у евреев из гетто, у немецких солдат, крали у польской и немецкой полиции. Их арсенал, однако, представлял собой такую мешанину, что патроны, сделанные в разных рабочих лагерях, не всегда подходили к их вооружениям.

Штаб Сопротивления увеличился, были созданы мастерские и лаборатория. Владка описывала темную «фабрику боеприпасов»[468], с длинными столами и едким запахом, похожую на некое тихое святилище. Тишина и сосредоточенность требовались по вполне определенной причине: малейшая ошибка в расчетах – и все здание могло взлететь на воздух. Бомбы делали из труб крупного диаметра, которые выламывали в опустевших домах. Распиливали их на куски длиной в фут, запаивали с одного конца и набивали мелкими обрезками тонких металлических труб, стружкой и гвоздями, смешанными со взрывчаткой. Газ, короткие фитили – многое представляло опасность в процессе изготовления.

Один инженер из Бунда научился у своих друзей из ПРП делать коктейли Молотова. Молодые люди собирали бутылки из тонкого стекла (толстое не подходило), добывали бензин и керосин у одного еврея, семья которого владела складом для хранения топлива, а также из огромной цистерны, которая каждый день привозила топливо в юденрат: они договорились с водителем, он останавливал машину, не доезжая до юденрата, и позволял им сцедить некоторое количество. Цианистый калий и сахар тайком приносили из арийской части. Бутылки с «коктейлями» заворачивали в плотную коричневую бумагу, которую следовало поджигать перед метанием. Ребята научились целиться в танки и солдатские каски. Делали они также электрические мины[469], которые закладывали на пропускных пунктах гетто под железобетонные блоки и балки[470].

ŻOB теперь принял на себя руководство гетто вместо юденрата и, как писала Цивья, стал эффективным «правительством». Она со смехом вспоминала, как однажды они получили от одного еврея ходатайство о разрешении открыть в гетто… казино[471]. Чем могли помогали пекари[472]. Сапожники предложили сделать кобуры, чтобы заменить ими веревки, которыми бойцы подвязывали пистолеты[473]. Организация очищала гетто от коллаборационистов и осведомителей, собирала деньги. Как отмечала Цивья, чтобы вооружить сотни бойцов, нужны были миллионы злотых. Несмотря на более ранние предупреждения действовать благоразумно, «Джойнт» внес существенный финансовый вклад[474]. В дополнение к обязанности вербовать новых рекрутов Цивья была назначена соруководителем Финансового комитета[475], основанного для сбора пожертвований. Когда этих средств оказалось недостаточно, они ввели налоги, сначала для юденрата, потом для банка гетто, который охранялся польской полицией. «В один прекрасный день, – писала она, – мы вошли туда с пистолетами и забрали все деньги, имевшиеся в наличии»[476]. ŻOB обложил налогом богатых евреев, особенно тех, которые поддерживали связь с немцами. Они писали записки с требованием денег, вели переговоры, похищали членов семей в целях получения выкупа и посылали вооруженных бойцов (замаскированных под поляков, поскольку поляки вызывали больше страха, чем соплеменники) обыскивать их дома[477], но не было ничего эффективнее, чем завести собственные тюрьмы. В них они держали богатых евреев, чьи деньги имели коррупционные источники, пока те (или обычно члены их семей) не соглашались платить.

Тем не менее члены ŻOB’а никогда не убивали других евреев ради денег. Для Цивьи было очень важно поддерживать высокие нравственные принципы в разгар «повальной деморализации» и алчности, которые их окружали. При том что собирали миллионы[478], сами бойцы питались лишь скудными порциями сушеного хлеба. Цивья всегда твердила, что деньги ни при каких обстоятельствах не могут быть потрачены на себя.

Цивья входила в главное командование ŻOB’а вместе с энергичной руководительницей варшавского отделения «Юного стража» Мириам Хейнсдорф[479], романтично влюбленной в Иосифа Каплана, одного из руководителей, который был схвачен на складе оружия. Однако похоже, что обе женщины официально занимали более низкое положение в расширенной зонтичной организации, куда входили Бунд и «взрослые» партии[480]. Там ни одна женщина не имела высших полномочий, но Цивья все же принимала участие во всех ежедневных собраниях ŻOB’а, и ее мнение было весомо[481]. Тося тоже участвовала в дискуссиях на высшем уровне.

По воспоминаниям Цивьи[482], они использовали свое время очень разумно для людей, бывших воспитателями с нулевым армейским опытом, – разрабатывали стратегию борьбы и способы боевых действий в условиях ведения войны лицом к лицу, ночных партизанских атак и бункерных боев. Члены ŻOB’а изучали лабиринты улиц гетто, осмысляли уроки январских боев и были готовы к неожиданностям. Они придерживались менее драматичной и более методичной тактики ведения боевых столкновений, принятой в январе группой Цивьи: наносить удары из укрытий, которые можно было использовать для отхода по чердакам и крышам, и ошарашивать нацистов внезапными действиями[483]. Стратегические точки, откуда просматривались все уличные пересечения, выбирались очень тщательно. Двадцать две боевые группы, насчитывавшие в общей сложности пятьсот бойцов (в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет[484]), были организованы в соответствии со структурой молодежного движения[485]. Треть бойцов составляли девушки[486]. Каждую группу возглавлял командир, и за каждой был закреплен свой участок, все досконально знали свою территорию и имели план действий на случай, если прервется связь с головным командованием. Все бойцы прошли курс оказания первой медицинской помощи[487]. Каждый вечер допоздна они тренировались на патрулировавшихся узких улицах, не пользуясь пулями, но помечая картонные мишени[488]. Учились они также разбирать и собирать свое оружие в считаные секунды[489].

Цивья, уверенная в том, что бойцы Варшавского гетто не выживут, сосредоточилась на поисках людей, которые могли бы рассказать миру, как сопротивлялись евреи. Для себя она даже не рассматривала возможность покинуть Польшу, но выбрала в качестве эмиссаров Фрумку и Ханце и написала им в Бендзин письмо, в котором настаивала на их отъезде. Никто из ŻOB’овцев не разрабатывал планов спасения, никто не готовил пути отступления, не рассчитывал отсидеться в бункерах. Они оборудовали только один, «медицинский бункер», чтобы оказывать помощь раненым – это, как они понимали, потребуется неизбежно.

Цивья

Май 1943 года

Вспышка ослепила Цивью[516]. Глубокой ночью стало так же светло, как среди бела дня. Ревущее пламя со всех сторон.

После первого столкновения нацисты изменили стратегию. Вместо того чтобы входить во дворы, из которых больше не появлялись евреи, они тихо проникали в гетто маленькими группами и направлялись в дома, где, по их предположениям, те прятались. ŻOB’овцы атаковали их внутри. Потом, чтобы избежать изматывающих перестрелок, немцы снова сменили тактику. В начале мая немецкое командование приказало систематически разрушать деревянно-каркасные дома огнем.

Много часов подряд, писала Цивья, гетто пылало. Нацисты уничтожали дом за домом, расстреливая евреев, пытавшихся спастись из своих задымленных убежищ. В облицованных металлом бункерах люди умирали от жара и удушающего дыма. Целые семьи, сбившиеся в группы не знакомые друг с другом люди, дети исступленно носились по улицам среди обваливающихся домов в поисках какого-нибудь укрытия, способного защитить от огня. Цивья наблюдала за этим в ужасе. «Варшавское гетто сгорало заживо, – вспоминала она. – Повсюду поднимались столбы пламени, в воздухе стоял треск от разлетающихся искр. Небо озарялось жутким красным светом… Жалкие остатки крупнейшей в Европе еврейской общины метались в предсмертной агонии»[517]. Этот кошмар, писала она, происходил в то время, как за стенами гетто поляки катались на каруселях, наслаждаясь весенним днем.

Бойцы ŻOB’а больше не могли ни воевать изнутри зданий, ни перебегать от дома к дому по крышам: все чердаки и переходы были обрушены. Они обматывали головы мокрой одеждой, ноги – мокрыми тряпками, чтобы защититься от жара, и переходили к бункерным боям, используя бункеры, оборудованные гражданскими лицами, поскольку своих не приготовили. Многие евреи с радостью пускали их к себе и повиновались их приказу не выходить наружу, чтобы не привлекать внимания немцев. Но в конце концов пожары одолели и самых стойких. Дым, жар, целые улицы были объяты пламенем. Цивья продолжала каждую ночь обходить гетто «среди бушующего огня, грохота обрушивающихся домов, звона лопающихся стекол, поднимавшихся до неба столбов дыма, – писала она. – Мы сгорали заживо»[518].

Люди группами выбегали из огня на открытое пространство, и пламя опаляло им лица, выжигало глаза. Сотни бойцов и тысячи гражданских лиц собрались в оставшемся еще дворе на улице Мила, взывая к ŻOB’оцам, чтобы те указали им путь: «Tayerinke, wohin?» — «Милые, куда нам идти?» Цивья чувствовала свою ответственность, но у нее не было ответа на вопрос – что теперь? Планы ŻOB’а сорвались; последний бой лицом к лицу, о котором они мечтали, стал невозможен. Они готовы были выжидать, проливать нацистскую кровь, раз за разом нападая из засады, но они просто не могли себе представить, что будут уничтожены вот так – с большого расстояния, безопасного для их убийц. Как позднее подчеркивала Цивья: «Нам приходилось сражаться не с немцами, а с огнем»[519].

Цивья перебралась в дом номер 18 по улице Мила. За несколько недель до того Мордехай Анелевич перевел штаб ŻOB’а в огромный подземный бункер, еще раньше оборудованный воровским сообществом еврейского преступного мира. Занимавший пространство под тремя разрушенными домами, этот бункер имел длинный коридор с выходящими в него спальнями, кухней, гостиной и даже «салоном» с парикмахерским креслом посередине и своим парикмахером, который помогал людям приготовиться к выходу на арийскую сторону[520]. Каждая комната носила название одного из концентрационных лагерей. (В израильском музее кибуца Яд-Мордехай посетители могут осмотреть копию бункера. В помещении с кирпичными стенами много деревянных двухъярусных кроватей, на длинных веревках развешена одежда, в кухне – кастрюли и сковороды, есть радио, столы, стулья, шерстяные одеяла, телефон, туалет и ванны.)

Поначалу в бункере были колодец и водопроводные краны, выпекался свежий хлеб, имелась водка, контрабандой пронесенная туда ворами. Грузный главарь банды, уважавший Анелевича, отвечал за размещение и распределение – и выполнял свои обязанности честно. Он посылал своих людей на помощь бойцам, они показывали им немецкие позиции, более-менее безопасные темные переулки и боковые улочки, даже когда бо́льшая часть территории была уже разрушена. «Мы умеем обращаться с замками»[521], – говорил он Цивье. Здесь жили командование организации, 120 бойцов, которых огонь выгнал из их укрытий, а также гражданские лица. Предназначенное для нескольких десятков преступников, помещение по адресу Мила, 18 к моменту прибытия Цивьи насчитывало более 300 насельников, теснившихся во всех закоулках. «Безбилетные пассажиры» начали действительно страдать от перенаселенности, нехватки кислорода и сокращающегося рациона питания. В письме к Антеку Анелевич писал, что из-за недостатка воздуха невозможно зажечь свечу[522].

В дневное время бункер на Мила, 18 был переполнен, бойцы маялись от тоски, ворочались во сне, изможденные, голодные. (Днем готовить еду запрещалось, чтобы дым не пробился наружу.) Цивья лежала рядом с Хелей Шюппер, курила самокрутку. Однако по ночам, когда у нацистов заканчивался рабочий день… пробуждалась жизнь. Приходили курьеры из других бункеров; совершались вылазки для поисков оружия и контактов, раздавались звонки все еще работавшего телефона. (До пожара Тося каждую ночь связывалась с соратниками в разных концах; не один месяц бойцы пользовались бункерными телефонами, чтобы получать информацию от товарищей с арийской стороны.) Другие обшаривали опустевшие бункеры в поисках чего-нибудь полезного – хоть бы окурков сигарет. Более сотни бойцов отчаянно нуждались в оружии; все знали, что немцам известно их местоположение, и тем не менее по вечерам они говорили о своей мечте – о Палестине. Люди с риском для жизни поднимались из бункера, чтобы размять затекшие мышцы, ходили свободно, дышали глубоко, «пусть это был всего лишь воздух гетто, пронизанный треском искр и шипением догорающих в темноте углей»[523], – писала Цивья. Евреи, днем прятавшиеся в канализационных сетях, с наступлением темноты тоже вылезали на поверхность. Гетто становилось по-ночному оживленным, «даже посреди опустошения и пепелища»[524].

Цивья продолжает: «А потом, после восхода солнца, немецкие патрули выходили на улицы, принюхиваясь, как голодные псы в поисках добычи: где эти проклятые евреи, эти последние евреи?»[525] Передышки были короткими, и это еще мягко сказано.

Дней через десять после начала восстания ŻOB принял решение уходить на арийскую сторону через немногочисленные туннели и канализационные коллекторы. Кое-кто из бойцов уже пытался это сделать, но безуспешно: они либо были убиты, либо потерялись в подземелье и погибли от жажды и отчаяния. Но теперь другого выхода не оставалось. Гетто было едва ли не полностью разрушено, улицы перекрыты огромными бетонными блоками, и почти невозможно было дышать от дыма, не говоря уж о запахе обугленных тел. Выходя на поверхность, Цивья боялась где-нибудь споткнуться о трупы, иногда принадлежавшие целым семьям.

Стремясь зачистить все бункеры, нацисты устраивали настоящую охоту, прятались, подслушивали разговоры евреев и даже брали в заложники измученных, умирающих от голода людей. Каждую ночь все меньше народу выходило подышать воздухом. В организации обсуждался вопрос: спасать гражданских или спасаться самим? Они посылали гонцов, в том числе семнадцатилетнего юношу по имени Казик[526], проверить тоннели ЕВС – Еврейского воинского союза[527]: не сохранилось ли в них свободных проходов на арийскую сторону. (ЕВС вел ожесточенную борьбу внутри гетто под собственным флагом и использовал свои заранее подготовленные пути отхода за пределы гетто, где его участники намеревались присоединиться к партизанам. Большинство из них были убиты[528].) Несмотря на множество секретных переговоров, которые Антек вел в арийской части города, дело почти не продвигалось – убежищ, где могли бы спрятаться бойцы ŻOB’а, найдено не было.

Во время сражений в гетто Анелевич испытал вкус мести, однако теперь пребывал в удрученном состоянии. Что дальше? Он провел совещание с Цивьей, Тосей, своей подругой Мирой Фюхрер (еще одной отважной активисткой ŻOB’а, которая должна была спастись вместе с Ханце) и другими командирами, чтобы обсудить ситуацию. Из-за пределов гетто помощи не поступало, связь с ПРП была ненадежной. Их кампания закончилась.

«Не осталось почти ничего, чем можно было бы сражаться, и никого, против кого вести войну»[529], – написала Цивья. Они ощущали удовлетворение от выполненного долга, но голодали и не ждали ничего, кроме медленной смерти. Никто из них и представить себе не мог, что они выживут в боях, будут еще держать в руках оружие и ждать неизвестно чего. Товарищи обращались к Цивье за ободрением, утешением и указаниями. При всем своем пессимизме, она умела отрешиться от своего настроения и предложить хоть какое-то действие. Теперь единственное, что она могла предложить, была разветвленная система варшавской канализации[530].

Цивья сопровождала первую группу – бойцов арийской внешности, в том числе Хелю, – отправившуюся в бункер «сборщиков мусора», который был соединен с подземными коммуникациями. Она намеревалась уговорить главу этого бункера дать проводника, который, руководствуясь имевшимся у них планом, вывел бы евреев на поверхность.

Сначала нужно было пересечь гетто. Участники группы были внешне спокойны, шутили, но сжимали пистолеты и, прощаясь, понимали, что, скорее всего, прощаются навсегда. Они выползли по-пластунски, как змеи, из-под дома номер 18 по улице Мила в кромешной тьме – увидят ли они еще когда-нибудь солнечный свет? Ребята вдыхали прокопченный дымный воздух, прислушивались, чтобы избежать столкновений с патрулями, ноги у них были обернуты тряпками, чтобы заглушать звук шагов, они шли по боковым улицам, не спуская пальцев с курка, среди «скелетов выжженных домов»[531], в полной тишине, если не считать хлопавшего на ветру окна. Они наступали на битое стекло и обуглившиеся трупы, ноги вязли в расплавившемся от жара гудроне. Наконец Цивья привела их в нужный бункер, где договорилась с главой и проводником, который знал минимум четырнадцать маршрутов по коллекторам.

Прибывшим дали самую малость еды, кусок сахара и снабдили инструкциями. В ту же ночь они двинулись в путь. Цивья прилагала все силы, чтобы контролировать свои эмоции; она слышала плеск воды под ногами каждого прыгавшего в нее, потом – затихающие шаги. Спустя два часа проводник вернулся и сообщил, что вся группа выбралась на арийскую сторону через люк на одной из улиц. Согласно инструкции, они спрятались в ближних развалинах, пока Хеля и еще несколько «правильного вида» товарищей отправились искать связную. (Только позднее Цивья узнала, что на них напали немцы. Проводник вывел их не через тот люк; Хеля, успевшая привести в относительный порядок одежду и умыть лицо, убежала. Она оказалась единственной выжившей[532].)

Перед самым рассветом Цивья, обессилевшая, была готова проделать обратный путь на улицу Мила, 18, чтобы сообщить хорошую новость Анелевичу. Но товарищи, особенно тот, кого Анелевич назначил ответственным за безопасность Цивьи, не позволили ей идти в дневное время. Всегда активная Цивья не хотела, чтобы ее сочли трусихой, но после долгих споров с бундовским командиром Мареком Эдельманом сдалась.

Ночью Цивья, ее телохранитель и Марек отправились на улицу Мила. Вопреки правилам, Марек зажег свечу, но она тут же потухла. Они натыкались в темноте на дома и трупы. Внезапно Цивья провалилась в дыру, образовавшуюся между двумя зданиями из-за обрушившейся крыши. Она не могла позвать на помощь ни единым звуком. Проверила, не потерялся ли пистолет. Каким-то образом спутники нашли ее и вытащили. «Хромая, вся в ссадинах, я побрела дальше»[533], – вспоминала она. Воодушевленная успехом своего спасательного плана, взволнованная предвкушением встречи с товарищами на улице Мила, она даже подумывала, как бы разыграть их. Поэтому, когда они подошли к дому номер 18 и увидели, что замаскированные двери распахнуты и нигде не видно охраны, она решила, что они просто ошиблись адресом. Потом ей пришло в голову, что, должно быть, это новая, усиленная маскировка. Она проверила все шесть входов. У каждого произносила пароль. Ком стоял у нее в горле.

Никакого ответа.

А потом…

«Тося и Цивья, руководители польского подполья организации “Первопроходцев”, погибли в Варшаве, защищая честь еврейского народа», – написала «Давар»[534].

Новость достигла арийской стороны. Фрумка получила телеграмму в Бендзине и направила зашифрованное послание в Палестину: «Цивья всегда рядом с Маветской [смертью] Тося с Цивьей»[535]. Их смерть стала главной новостью во всей ивритской прессе.

Все молодежные движения, вся страна скорбели. Цивья и Тося стали легендарными символами евреек – борцов Сопротивления, «Жаннами д’Арк подполья»[536]. Их соратниц называли «товарищами Тоси». Наставников движения – «Цивья А» и «Цивья В». Имя Цивьи было известно всем в Польше, Палестине, Соединенном Королевстве и Ираке[537]. Цивья была для Польши всем, и вся страна рухнула с ее смертью. «Их имена, – говорилось в некрологе, – сформируют новое поколение… Их борьба, их товарищество, родившиеся в жертвенном огне, обладают силой, способной разбивать скалы и сворачивать горы».

Некрологи, однако, как оказалось, не соответствовали действительности.

Той ночью, ничего и никого не обнаружив, Цивья заметила нескольких товарищей в соседнем дворе. Приняв их за обычный ночной дозор, она с облегчением подбежала к ним, но тут же отпрянула, увидев бойцов, залитых кровью, покрытых какими-то ошметками, корчившихся от боли, дрожащих, теряющих сознание, жадно глотающих воздух – это были «человеческие останки» той бойни, которая произошла в бункере. Тося была среди них, тяжело раненная в ногу и голову.

Цивье стало плохо, когда она выслушала их рассказ. Когда нацисты подошли к дому номер 18 по улице Мила, бойцы не могли решить, что им делать: то ли ускользнуть через задний выход и атаковать врага, то ли оставаться на месте в надежде, что немцы побоятся войти внутрь. Они знали, что фашисты используют газ, но слышали, что достаточно обмотать рот и нос мокрой тканью, чтобы минимизировать риск отравления. Это оказалось не так. Нацисты пускали газ медленно, удушая их постепенно. Один из бойцов призвал товарищей совершить коллективное самоубийство, кое-кто последовал его призыву. Остальные просто задохнулись. В общей сложности погибло 120 бойцов, лишь ничтожная горстка людей спаслась, воспользовавшись дальним потайным выходом.

Цивья была потрясена, раздавлена. «Мы, как сумасшедшие, бросились голыми руками, ломая ногти, растаскивать каменный завал, чтобы проникнуть в бункер, добраться до тел наших товарищей, забрать их оружие»[538], – напишет она впоследствии.

Но времени не было ни для сумасшествия, ни для скорби даже по самым близким друзьям. Выжившим членам ŻOB’а нужно было оказать помощь раненым, найти убежище и решить, что делать дальше. Цивья, Тося и Марек приняли командование на себя. «Словно процессия безжизненных тел, двигающихся среди теней, как призраки»[539], они направились к бункеру, где, по их соображениям, должна была еще сохраняться какая-то активность, и Цивья объявила, что адрес их штаба меняется. Она никогда не прекращала действовать, всегда двигалась вперед, ни при каких обстоятельствах не впадала в пассивность, что означало бы дать волю отчаянию. «Ответственность за других заставляет снова подняться, встать на ноги, несмотря ни на что»[540], – писала она.

Они добрались до новой штаб-квартиры, неся раненых на себе, но увидели, что немцам и это место было известно. Несмотря на опасность, Цивья решила остаться здесь – состояние раненых не позволяло передвигать их дальше. Все, обессиленные и больные, были готовы умереть вместе. Но Цивья настаивала, что нельзя опускать руки. Она послала небольшую группу обследовать возможность выхода через канализацию. Остальных заняла уходом за ранеными, чтобы не позволять им впасть в истерику, – она и сама ночью была близка к ней, но сумела взять себя в руки. Я должна была быть с ними… Уже тогда, посреди сожженного гетто, когда ее собственная жизнь висела на волоске, она чувствовала, как ее пожирает ощущение «вины выжившего».

Тем не менее времени на переживания не было. Группа, которую она послала искать выход в канализационных коллекторах, вернулась и сообщила, что они чудом наткнулись в туннеле на Казика с проводником-поляком.

Казик, отправленный на разведку тоннелей ЕВС, выбрался на арийскую сторону и пытался организовать помощь. Армия Крайова отказалась предоставить ŻOB’у карту подземных коммуникаций или проводника, но удалось заручиться помощью ПРП, а также главаря шмальцовников – за существенную мзду, естественно, – и найти еще кое-каких союзников. После этого Казик вернулся в систему тоннелей, уговорив одного проводника сопровождать его под предлогом того, что они якобы идут спасать поляков и золото. Но проводник все время останавливался; Казику приходилось задабривать его, обещать спиртное и в конце концов заставлять идти под дулом пистолета. Наконец, проползя на животах через самые узкие отверстия, воняя, как скунсы, они в два часа ночи добрались до гетто. Но Казик пришел в ужас, найдя в бункере под домом номер 18 на улице Мила только трупы и услышав лишь стоны умирающих. Находясь на грани безумия, он развернулся и направился обратно, к выходу из гетто. Добравшись до канализационного коллектора, он в последней отчаянной попытке кого-нибудь найти выкрикнул кодовое слово:

– Ян![541]

И вдруг услышал в ответ женский голос:

– Ян!

– Кто вы? – Звук взводимых курков.

– Мы евреи.

Из-за поворота появились выжившие бойцы, все принялись обниматься и целоваться. Казик сообщил, что снаружи их ждет помощь, и последовал за ними к Цивье и остальным.

Девятого мая группа из 60 бойцов и гражданских лиц, готовая к побегу, собралась в бункере, где теперь располагалась новая штаб-квартира. Цивью по-прежнему угнетала мысль, что тех 120 бойцов, которых уничтожили в прежнем бункере, нет с ними. Она беспокоилась, что в гетто есть еще другие товарищи, до которых нельзя добраться в дневное время, а из тех, кто рядом, некоторые тяжело ранены и не могут двигаться, другие едва дышат после отравления газом и дымом. Люди отказывались идти, люди были сбиты с толку.

В конце концов «Старшая сестра» вынуждена была принять скоропалительное решение спасать тех, кого еще можно спасти. Она ринулась в канализационный коллектор. «Только теперь я прочувствовала истинный смысл выражения “броситься очертя голову”, – вспоминала потом Цивья. – Ощущение было такое, словно ныряешь в непроглядную пучину, вокруг плескалась и взрывалась брызгами грязная вода. К горлу подступала омерзительная тошнота. Ноги утопали в зловонной холодной жиже. Но ты все равно идешь вперед!»[542]

В коллекторе Казик и проводник шли впереди, а Цивья замыкала цепочку, состоявшую из десятков бойцов, которые брели, сгорбившись, не в состоянии видеть лица друг друга. В одной руке Цивья держала свечу (та постоянно гасла), в другой – свой бесценный пистолет. Тоннели были низкими, приходилось наклонять голову. На некоторых пересечениях вода с экскрементами доходила до шеи, нужно было поднимать оружие над головой. Некоторые проходы были такими узкими, что даже поодиночке сквозь них протискивались с трудом. Обессилевшие от голода, они, тем не менее, несли своих раненых товарищей; в течение многих часов, казавшихся вечностью, они не имели питьевой воды. Все то время, пока тело Цивьи тонуло в сточной воде, ее мысли были заняты друзьями, оставшимися в бункере. Тося была деморализована, ранена, время от времени просила оставить ее, но в конце концов взяла себя в руки[543].

Это казалось чудом, но еще до рассвета вся группа добралась до коллектора под улицей Проста на арийской стороне, в центре Варшавы. Казик объяснил, что грузовик, который должен вывезти их из города, еще не прибыл, выходить на поверхность опасно, и вылез сам, чтобы поискать помощь. Находясь в самом конце цепочки, Цивья не знала, что происходит впереди. Она не была в курсе подробностей плана спасения и не имела связи с внешним миром, все это ее тревожило. Она беспокоилась не о своем неопределенном будущем, судьба товарищей, все еще остававшихся в гетто, «жестоко глодала мою душу»[544].

Весь день группа просидела под люком на улице Проста, прислушиваясь к доносившимся сверху звукам детских игр, проезжающих повозок, трамваев. В конце концов Цивья не выдержала. Они с Мареком, тоже находившимся в хвосте, протолкались вперед. Ни у кого не было никакой информации. Но в середине дня люк неожиданно приоткрылся, и кто-то бросил им записку. В ней говорилось, что спасательная операция[545] будет проведена ночью. Многие не могли скрыть отчаяния, но Цивья энергично воскликнула: «Давайте вернемся и заберем наших товарищей! [546]

Два бойца вызвались пойти и привести оставшихся ŻOB’овцев. Все ждали.

В полночь кто-то поднял люк; им спустили суп и хлеб; мало кто был в состоянии есть, Цивья рассказывала: они так жестоко страдали от жажды, что почти ничего не могли проглотить. Им сообщили, что ближние улицы патрулируются немцами, так что придется еще подождать. Часть бойцов переместилась в другое место[547], в получасе хода от люка, чтобы разредить тесноту в заполненной фекалиями воде. В воздухе скапливался взрывоопасный газ метан. Один человек не выдержал и, отчаявшись, напился воды из канализации.

Цивья беспокоилась за двух волонтеров, отправившихся за теми, кто остался в бункере. Она заняла позицию под самым люком, чтобы быть уверенной, что никто не совершит никакого опрометчивого поступка, и увидела единственный лучик нового солнца, проникавший через отверстие в крышке, – напоминание о свежем воздухе. Звуки жизни обрушивались сверху прямо им на голову, но эта жизнь проходила в другом мире.

Раннее утро 10 мая. Посыльные, ходившие в гетто, благополучно вернулись, но вернулись одни. Они сообщили, что немцы опечатали входы в коллекторы и подняли уровень воды во всей системе канализации, пришлось вернуться. С крушением надежды на спасение оставшихся в бункере товарищей Цивья впала в глубокую депрессию. (Она не знала о драматических событиях, происходивших в это время наверху: все попытки найти транспорт для перевозки бойцов, ждавших в коллекторе, оказывались бесплодными.) Потом – немецкая речь.

Неужели это конец? Цивья была настолько удручена, что втайне даже желала этого.

В десять часов утра люк открылся. Внутрь хлынул солнечный свет, люди отпрянули и запаниковали – их нашли?

– Быстрее! Быстрее!

Нет, это Казик поторапливал их выходить. Выбираться надо было по металлическому шесту, каждого подтягивали сверху и подталкивали снизу. Затекшие конечности и мокрая, с налипшей грязью одежда не позволяли двигаться быстро. Выход длился, казалось, бесконечно (в одних воспоминаниях написано – тридцать минут[548]), за это время из-под земли вышли и сели в грузовик сорок человек. Почти никакой охраны не было, если не считать двух вооруженных помощников. С ближних тротуаров за происходившим наблюдали поляки.

Оказавшись в грузовике, Цивья наконец увидела, как они выглядели: «Мы были грязные, вонючие, в окровавленных лохмотьях, с изможденными лицами, на которых застыло отчаяние, от слабости у нас подгибались колени… Мы почти потеряли человеческий облик. Единственным свидетельством того, что мы еще живы, были наши горящие глаза»[549]. Они растянулись на полу, не выпуская из рук оружия. Водителю сказали, что он везет обувь, а не евреев. Под дулами пистолетов ему было велено следовать указаниям – куда ехать.

Вдруг пронесся слух: немцы поблизости. Те двадцать человек, которые перешли на другое место, и один, который пошел за ними, еще не вернулись к люку. И здесь состоялась «знаменитая битва» между Цивьей и Казиком, хотя Цивья никогда о ней не упоминала[550]. По словам Казика, она настаивала на том, чтобы грузовик ждал остальных. Казик напоминал, что велел всем ждать у выхода, что медлить слишком рискованно и нужно немедленно уезжать. Он обещал прислать еще один грузовик и велел водителю трогаться. Взбешенная Цивья пригрозила убить его. (Много лет спустя переводчик воспоминаний Казика спросил его: «Как я понимаю, вам пришлось сражаться не с немцами, а с… Цивьей?!»[551])

Потом они влились в утренний поток машин. Как выразилась Цивья: «Грузовик, набитый четырьмя десятками вооруженных еврейских бойцов, ехал через самое сердце оккупированной нацистами Варшавы»[552].

Был новый день.

Вторая попытка – освободить двадцать оставшихся бойцов – провалилась. Немцы узнали об утренней операции, вынужденно проведенной при свете дня, посреди людной улицы, и ждали, когда появится следующая группа. Бойцы просто не могли больше ждать, утопая в экскрементах, они вылезли из люка, наверху их ждала засада, о которой они не подозревали. Они сражались с нацистами врукопашную, поляки, стоявшие на тротуарах, были потрясены. Вернувшись спустя какое-то время к люку, Казик увидел, что улица усеяна мертвыми телами.

Несколько человек сумели спастись, убежали обратно в гетто. Позднее Цивья узнала, что они сражались там еще целую неделю.

И Цивью, и Казика преследовало горькое сознание того, что они оставили друзей. Цивья обещала им, что их будут ждать, но их не дождались. Чувство вины мучило ее до самой смерти.

В общей сложности более сотни еврейских женщин[553] в составе боевых отрядов своих движений участвовали в восстании Варшавского гетто. На совещаниях в узких нацистских кругах говорилось, что сражения были на удивление ожесточенными и что в особенности дьявольски отважные вооруженные еврейские девушки бились до последнего[554]. Несколько женщин покончили с собой на Миле, 18 и в других местах, многие умерли «с оружием в руках»[555]. Лия Корен из молодежного сионистского движения «Гордония» сбежала по канализационным каналам, но была убита по возвращении в гетто, где ухаживала за ранеными бойцами ŻOB’а. Регина (Лилит) Фюден, осуществлявшая во время восстания связь между боевыми звеньями, несколько раз возвращалась по подземным коллекторам, чтобы спасать товарищей. «Утопая по шею в воде, – говорилось в некрологе, – она не сдавалась, тащила раненых по подземным коридорам»[556]. Во время одной такой вылазки она, двадцати одного года от роду, была убита. Семнадцатилетняя связная Франя Битус[557] не прекращала выполнять свои обязанности на протяжении всего восстания, но потом, уже на арийской стороне, покончила с собой. Двора Баран, девушка, «мечтавшая о лесах и аромате цветов»[558], сражалась в самом центре гетто. Когда их бункер засекли, командир приказал ей выйти первой, и она успешно отвлекла нацистов своей невероятной красотой, грузовики остановились. Тогда она начала забрасывать их гранатами, пока ее соратники не заняли новые позиции. Ее убили на следующий день, ей было двадцать три года. Ривка Пассамоник из «Акивы» выстрелила в голову одной из своих подруг, потом застрелилась сама. Рахель Киршнбойм сражалась в составе отряда «Свободы», а потом ушла в партизаны; ее убили в двадцать два года. Бундовка Маша Фютермильх, дрожащими руками швырявшая с крыши взрывчатку, спаслась, уйдя по коллектору.

Нюта Тейтельбаум[559] из коммунистической группы «Спартак» была известна всему Варшавскому гетто. В свои двадцать пять лет она заплетала льняные волосы в косы и выглядела как наивная шестнадцатилетняя девочка, но под этой невинной личиной таилась террористка-ликвидатор. Один раз, пройдя прямо в кабинет высокопоставленного гестаповца, сидевшего за столом, она хладнокровно расстреляла его. Другого офицера убила прямо у него в доме, пока он спал. Во время еще одной операции она ликвидировала двух гестаповских агентов и ранила третьего, которого увезли в госпиталь. Переодевшись врачом, Нюта вошла в его палату и прикончила его и охранника.

Однажды она зашла прямиком на немецкий командный пункт, одетая как польская крестьянка, с платочком на голове. Пока солдат-эсэсовец, завороженный ее сияющими голубыми глазами и светлыми волосами, интересовался, есть ли среди евреек еще такие же Лорелеи, она выхватила пистолет. Был случай, когда она подошла к часовым, охранявшим дом на аллее Шуха, и, изображая смущение, прошептала, что ей нужно поговорить с неким офицером «по личному делу». Решив, что «крестьяночка» забеременела от этого офицера, они сказали, как его найти. Очутившись в кабинете своего «возлюбленного», девушка достала спрятанный пистолет с глушителем и выстрелила ему в голову. На обратном пути она застенчиво улыбнулась часовым, которые спокойно ее выпустили.

Нюта, ставшая в условиях жесточайшей борьбы «самозваным палачом», по описанию одного из ее соратников, изучала историю в Варшавском университете, потом работала на ŻOB и Армию Людову, пронося контрабандой взрывчатку и переводя людей через границу. В Варшавском гетто она организовала женский отряд и обучала девушек владению оружием. Во время восстания помогала совершать налеты на нацистские пулеметные позиции, располагавшиеся на стенах гетто.

«Маленькая Ванда с косами», как называли ее в гестапо, числилась в их списках разыскиваемых как одна из самых опасных преступниц. Нюта пережила восстание, но в конце концов была поймана, ее пытали и казнили спустя несколько месяцев. Ей было двадцать пять лет.

Торжественным финалом нацистского кошмара был взрыв Большой синагоги на Тломацкой улице, сооружения, возведенного на пике эпохи еврейского просвещения; синагога являлась символом видного положения польского еврейства и его причастности к польскому обществу. Гигантское здание пылало в ревущем огне, словно возвещая конец еврейского народа.

Горелые следы от того пожара до сих пор видны на полах соседнего дома, где располагались организации еврейской взаимопомощи, там немало времени проводили Владка и Цивья. В этом небольшом белокирпичном здании был основан первый музей Холокоста, теперь там находится Еврейский исторический институт имени Эммануэля Рингельблюма. Одно из самых достопримечательных исторических еврейских зданий в мире, оно по-прежнему благоденствует, несмотря на свои ожоги.

Выезд из Варшавы был нелегким. Цивья молча лежала на полу в тесноте, потрясенная, изможденная, омерзительно грязная, в ужасе от того, что оставила товарищей. От всех находившихся в машине воняло. Их оружие намокло и стало бесполезным. И она понятия не имела, куда их везут. В течение часа никто не произнес ни слова. Потом они выехали из города и оказались в Ломянках, среди редколесья с низкой густой сосновой порослью, в окружении деревень и немецких военных частей – место, пригодное разве что для временного укрытия. Их встретили товарищи, сбежавшие из гетто раньше, они были потрясены тем, что вновь прибывшие живы, и шокированы их «бледными изможденными лицами». Их волосы слиплись от нечистот, одежда пропиталась грязью… (Бои, в которых они сражались, и последовавшие за ними два мучительных дня в канализационном коллекторе изменили их внешность бесповоротно.)[560]

«Старожилы» напоили вновь прибывших горячим молоком, у Цивьи от него закружилась голова и «переполнилось сердце». Стоял славный майский день; деревья вокруг благоухали весенним цветеньем – настоящая пастораль. Цивья так давно не вдыхала ароматов весны. Внезапно, впервые за много последних лет, она разрыдалась. Раньше она не позволяла себе этого, плакать было неприлично. Но теперь не сдержала слез.

Спасенные, все еще не оправившись от всего случившегося, расселись под деревьями, отдирая грязь от своей гниющей одежды, яростно, до крови, соскребая ее с лиц. Поев и наконец утолив жажду, они несколько часов молчали и лишь потом собрались вокруг костра с отчетливым сознанием, что они – последние евреи на земле. Цивья не могла уснуть, голова кружилась, в висках стучало. «Было ли что-то, что мы могли еще сделать, но не сделали?»[561]

Лесной отряд из восьмидесяти спасенных бойцов выбрал временное командование. Цивья, Тося и другие активисты соорудили сукку[562] – шалаш из ветвей – и принялись обсуждать, что делать дальше. Они провели инвентаризацию всего имевшегося у них оружия, денег и драгоценностей, которые один боец сумел вынести из гетто. Разделившись на группы, начали собирать ветви для постройки укрытий. По мере того как шло время, они сознавали, что больше никто из выживших в гетто к ним не присоединится. Два дня спустя приехал Антек, прослышавший, что Цивья жива и находится здесь[563].

Несмотря на бесконечные усилия[564], Антек не сумел найти безопасных домов на арийской стороне Варшавы; Армия Крайова не предоставила обещанной помощи. Усилия Владки тоже оказались бесплодными[565]. ŻOB принял предложение Армии Людовой переправить большинство из них в партизанские отряды, базировавшиеся в Вышкувском лесу, больных и раненых спрятали в Варшаве. Руководителей Антек разместил у себя в квартире, где за двойной стеной имелось потайное место. Туда же он перевез Цивью, хотя официально она не была командиром. «Если кто-то обвиняет меня в том, что я позаботилась о собственной жизни, пусть так и будет»[566], – сказала она впоследствии. Антек хотел, чтобы все они были у него под рукой.

Он заплатил крупную сумму владельцу целлулоидной фабрики в Варшаве, чтобы тот приостановил производство; несколько товарищей, вышедших из канализационного коллектора, были размещены внутри нее, на чердаке, куда можно было попасть лишь по приставной лестнице, убиравшейся, когда в ней не было надобности. Чердак освещался только дневным светом, проникавшим через маленькие слуховые окошки, бойцы спали на больших тюках с целлулоидом. Сторож-поляк охранял здание и приносил им еду. Фабрика представляла собой подходящее место для проведения совещания, и общий сбор руководителей был назначен на 24 мая – через две недели после выхода из канализационной системы.

Двадцать четвертого мая Тося, жившая теперь в «надежном доме», находилась на этом чердаке в ожидании совещания. Один из товарищей чиркнул спичкой, чтобы прикурить, искра попала на кипы целлулоида, вспыхнул пожар. По другой версии, Тося, раненая и нетранспортабельная, тоже жила на том чердаке и, когда начался пожар, была обмазана лечебной мазью от ран.

Огонь распространялся быстро, а поскольку лестница была убрана, а слуховые окна находились слишком высоко, вырваться было почти невозможно. Несколько бойцов проломили пылавшую крышу, выпрыгнули и спаслись. Тося, на которой горела одежда, тоже хотела сделать так, но к тому времени уже получила слишком тяжелые ожоги и сорвалась с крыши. Ее нашли поляки и сдали нацистам. В гестапо ее замучили до смерти. По еще одной версии, она сама бросилась с крыши, чтобы не попасть живой в руки фашистов[567].

Реня

Май 1943 года

– Это не твоя вина, Фрумка, – в энный раз повторяла Реня[569], видя, как ее подруга, ее лидер, рыдает и мечется. Реня благополучно вернулась с задания и принесла новости, увы, не все они были хорошими. – Пожалуйста, Фрумка, успокойся.

Страсти, бушевавшие у Фрумки внутри, вырвались из-под контроля. Узнав, что Цивья жива, она снова было загорелась, опять почувствовала прилив сил. Но все рухнуло, когда она услышала, что Ханце погибла при попытке выйти из Варшавского гетто.

– Это я виновата! – пронзительно вскрикнула она, ударив себя в грудь кулаком с такой силой, что Реня подпрыгнула в испуге. – Это я послала ее в Варшаву, – сказала Фрумка, задыхаясь.

Реня не знала, что делать: то ли держать ее, то ли оставить одну. Товарищи долго скрывали от Фрумки смерть сестры, опасаясь именно такого срыва. В своих дневниках Хайка окрестила Фрумку как одного из лидеров, не совсем подходивших для ошеломляющей военной реальности[570].

Другие товарищи поддержали Реню:

– Это не твоя вина.

– Нет, моя! – выкрикивала Фрумка снова и снова. – Я несу ответственность за смерть моей маленькой сестрички! – Она не переставала рыдать, горестные слезы градом катились из ее глаз.

«Но человек сделан из железа, не знающего страданий, – написала впоследствии Реня. – Фрумка пришла в себя даже после такого чудовищного удара». Единственным побуждением, которое владело теперь ею даже глубже и яростнее, чем скорбь о сестре, была жажда мести.

Реня видела, как горе Фрумки трансформируется в действие, в гнев, в страстное желание брать на себя самоубийственные задания по спасению людей. То же самое чувствовала она сама, когда узнала о смерти родителей. Это было маслом, подлитым в и без того пылавший огонь. Фрумка стала одержима: ни один человек, способный бороться, не должен ждать, чтобы его спасли! Самозащита – единственное средство избавления! Умри героической смертью!

Но это касалось не только Фрумки: хагана́[571] становилась основной движущей силой деятельности и Рени, и всей бендзинской группы. Полуторамесячное сражение в Варшаве было первым восстанием городского подполья против нацистов. Борцы всех гетто хотели следовать примеру, поданному польской столицей. Хайка стремилась к тому, чтобы усилия Заглембья не только повторили, но и превзошли Варшаву. Бендзинская группа разработала план сожжения всего гетто и организовала обучение пользованию оружием, которое продолжало поступать. После загадочной поимки Идзии Пейсахсон в Ченстохове политика подполья сменилась: теперь все курьеры, перевозившие оружие, должны были работать парами.

Реня стала одной из таких кашариотов[572].

Работала она на пару с двадцатидвухлетней Иной Гелбарт из «Юного стража»[573] – «живой, энергичной девушкой, – по словам Рени, – высокой, проворной, милой – типичной дочерью Силезии. В ней не было ни на гран страха смерти».

У обеих имелись фальшивые документы, позволявшие им пересекать границу Генерал-губернаторства. Полученные от лучшего мастера из Варшавы, эти документы стоили целое состояние, но, как вспоминала Реня позднее, торговаться было не время. Прибыв на пограничный пропускной пункт, девушки уверенно предъявили их: удостоверение личности с фотографией государственного образца и разрешением на транзит и внутреннее удостоверение личности со вклеенной фотографией. В те времена дорога на Варшаву охранялась не так строго, поэтому они знали: если пройти пограничный контроль, можно считать, что путешествие прошло успешно.

Полицейский, проверявший документы, кивнул.

Теперь Реня действовала в Варшаве смелее. Лучше узнав город, она чувствовала себя более опытной. Девушкам предстояло найти человека по фамилии Тарлов, еврея, жившего в арийской части[574] и связанного с разного рода мастерами-фальсификаторами и торговцами оружием. «Он взял нас под свою защиту, – писала Реня, – и был щедро за это вознагражден»[575].

Револьверы и гранаты, которые добывала Реня, поступали непосредственно с немецких оружейных складов. «Один солдат крал их и продавал другому, – рассказывала она, – другой – третьему, мы получали их, наверное, из пятых рук». По свидетельствам других женщин[576], оружие шло и с немецких армейских баз, из ремонтных мастерских, с заводов, куда евреев направляли на принудительные работы, а также от фермеров и с черного рынка, его крали у задремавших часовых, добывали у польского Сопротивления и даже у немцев, которые продавали винтовки, украденные у русских. После поражения под Сталинградом в 1943 году мораль в немецкой армии пошатнулась, и солдаты начали продавать собственное оружие. Доставать винтовки было проще всего, но провозить и прятать труднее; пистолеты были более эффективны, но стоили дорого[577].

Бывало, рассказывала Реня, что оружие доставали и контрабандой проносили в гетто, но там обнаруживалось, что оно сильно проржавлено и стрелять из него нельзя или что прилагавшиеся патроны к нему не подходят. Проверить все это во время совершения покупки возможным не представлялось. «В Варшаве не было ни места, ни времени для испытания оружия. Приходилось поспешно упаковывать его и прятать в каком-нибудь укромном углу, а потом, если оно оказывалось дефектным, возвращаться в Варшаву на поезде и обменивать его на исправное, то есть еще раз рисковать жизнью».

Тарлова девушки нашли без проблем, и он направил Реню с Иной на кладбище[578]. Именно там они должны были приобрести заветный товар: взрывчатку, гранаты и ружья, ружья, ружья.

Для Рени каждая добытая единица вооружения была сокровищем.

Ни одно крупное гетто к моменту зарождения еврейского Сопротивления не имело почти никакого оружия[579]. Белостокское подполье поначалу располагало одной винтовкой, которую передавали от одного звена к другому, чтобы все бойцы могли практиковаться в стрельбе из настоящего оружия. В Вильно был один пистолет на всех, и из него стреляли в подвале по земляной насыпи, чтобы можно было снова использовать пули[580]. В Кракове начинали вообще без оружия. У варшавян было два пистолета.

Польское подполье обещало оружие, но доставка зачастую бесконечно откладывалась или отменялась, или оружие крали по пути. Кашариотов посылали искать и тайком привозить оружие и боеприпасы в гетто и лагеря практически без сопровождения и всегда с огромным риском для жизни.

При выполнении этих опаснейших заданий психологические навыки были особенно ценны для девушек-курьеров. Наличие связей, умение прятаться, подкупать и отводить от себя подозрения играли жизненно важную роль. Фрумка была первой связной, начавшей приносить оружие в Варшавское гетто, она прятала его в мешке с картошкой. Адина Блады-Швайгер так же проносила боеприпасы; однажды, когда патруль велел ей открыть мешок, ее спасли только игривая улыбка и кокетливость, с какой она приоткрыла его. Бронка Клибанская, связная «Свободы» в Белостоке, спрятала револьвер и две гранаты внутри караваев деревенского хлеба, лежавших у нее в чемодане. На вокзале немецкий полицейский спросил, что она везет. «Признавшись», что незаконно везет продукты, она избежала проверки багажа. Ее «чистосердечное признание» вызвало сочувствие у полицейского, и он велел поездному кондуктору позаботиться о девушке и проследить, чтобы никто не прикасался к ее чемодану.

Реня знала, что она не первая связная, доставляющая вооружение для восстания: кашариоты добывали и транспортировали оружие для мятежей и в Краковском, и в Варшавском гетто. Когда Хелю Шюппер[581], мастерицу своего дела из краковской «Акивы», послали в Варшаву покупать винтовки, она знала, что ей предстоит провести в поездах двадцать часов под прикрытием. С помощью специального мыла она отполировала кожу на лице, чтобы скрыть следы чесотки, перекрасилась в яркую блондинку (с помощью синей капсулы сильнодействующего отбеливателя), завязала тюрбаном шарф на голове, позаимствовала стильную одежду у матери приятельницы – нееврейки и купила дорогую джутовую сумку с цветочным рисунком, какие были в моде во время войны. Выглядела она так, словно направлялась в театр на дневной спектакль. На самом деле она должна была встретиться со связным Армии Людовой, паном Х., у ворот клиники. Ей сказали, что он будет читать газету. Согласно инструкции, она спросила у него, который час и нельзя ли ей посмотреть его газету. Он встал и ушел, она последовала за ним на расстоянии, села в другой вагон и вышла на остановке неподалеку от квартиры сапожника.

Несколько дней ей пришлось дожидаться товара: пять пистолетов, пять килограммов взрывчатки и несколько обойм с патронами. Пистолеты она примотала к телу, а патроны спрятала в свою модную сумку. Она не ходила в театр, она сама была театром. На фотографии[582], сделанной в арийской части Варшавы, она улыбается, выглядит довольной, на ней сшитый на заказ костюм с юбкой чуть выше колен и брошью на лацкане жакета, туфли из мягкой кожи, высокая прическа, в руках она держит маленькую стильную сумку. Как описала Хелю Густа: «Любой, видевший, как она беззастенчиво флиртовала в поезде… раздавала соблазнительные улыбки, решил бы, что она направляется на встречу с женихом или в отпуск»[583]. (Но даже Хеля иногда попадалась. Однажды она сбежала из тюремной уборной. Она никогда не надевала на задание длинных юбок, чтобы ноги не путались в них при побеге.)

В Варшаве члены ŻOB’а, жившие на арийской стороне, месяцами пытались добыть оружие. Притворяясь поляками, они использовали для встреч подвалы или условленные ресторанчики, меняя тему разговора каждый раз, когда к столу подходила официантка. Владка Мид начинала с того[584], что контрабандой возила в гетто металлические напильники, они были нужны евреям, чтобы в случае отправки в Треблинку перепиливать решетки и выпрыгивать из вагонных окон. Она одевалась крестьянкой, перелезала через стену и направлялась в нееврейский район. Некоторые связные платили часовым-полякам, дежурившим у стены, чтобы те сообщали им пароль; член ŻOB’а, ждавший внутри, взбирался на стену и хватал пакет[585]. Первое ружье Владка купила у племянника своего хозяина за 2000 злотых. Самому хозяину она заплатила 75 злотых за то, чтобы он просунул ящик через дыру в стене в том месте, где часовых было легко подкупить. Люди, приносившие «дары», также выходили из гетто и возвращались обратно, затесавшись в группу рабочих или на ходу выпрыгивая из трамвая, который проезжал через гетто. Поклажу перевозили в мусоровозах и машинах «Скорой помощи», спускали по водосточным трубам. В Варшаве курьеры часто пользовались зданием суда, имевшим входы и на арийскую, и на еврейскую стороны[586].

Однажды Владке нужно было расфасовать три картонные коробки динамита на маленькие пакеты и передать их через решетку фабричного окна в подвал здания, граничившего с гетто. Когда она и часовой-поляк, подкупленный ею за 300 злотых и фляжку водки, лихорадочно проделывали это в темноте, «часовой дрожал, как осиновый лист», – вспоминала она. «Никогда в жизни больше не соглашусь на такое», – пробормотал он, взмокший от пота, когда они закончили. Перед уходом он спросил Владку, что было в пакетах. «Порошковая краска», – ответила она, тщательно собирая с пола просыпавшийся динамит.

Хавка Фольман[587] и Тэма Шнейдерман проносили в Варшавское гетто гранаты в женских гигиенических средствах и собственном белье[588]. Однажды, когда они ехали в трамвае, освободилось место, и галантный поляк настойчиво предлагал Тэме занять его. Однако стоило ей сесть, как все они могли взлететь на воздух. Увлеченно болтая, девушки двинулись к выходу, делая вид, что им пора выходить и громким смехом маскируя жуткий страх.

Связная Хася Бельская из Белостока работала не в одиночку[589]. Восемнадцать еврейских девушек объединились, чтобы вооружить местное Сопротивление. Они снимали комнаты у польских крестьян, днем работали в домах у нацистов, в гостиницах и ресторанах. Хася была горничной у нациста, в доме которого имелся шкаф, набитый пистолетами, из них он стрелял птиц. Время от времени Хася понемногу крала пули и уносила их в кармане пальто. Однажды хозяин, стоявший возле шкафа, в гневе велел ей немедленно подойти; она была уверена, что попалась, однако немец сердился по другому поводу: оружие было неаккуратно разложено. Девушки-связные прятали взрывчатку в своих комнатах под половицами и передавали пистолеты через окно уборной, выходившее на стену гетто.

После молодежного восстания и ликвидации Белостокского гетто курьерская сеть продолжала снабжать информацией и оружием разного рода партизан, что позволяло тем совершать нападения на гестаповские арсеналы. Чтобы доставить в лес винтовку, девушки разбирали ее и проносили частями. Однажды Хася несла длинную винтовку средь бела дня в металлической трубе, напоминавшей дымоходную. Неожиданно перед ней возникли два жандарма. Хася поняла: если она не заговорит первой, заговорят они. Поэтому поспешила спросить у них, который час.

– Ох, неужели уже так поздно? – воскликнула она. – Спасибо. Дома, наверное, уже изволновались.

По выражению самой Хаси, ее коронным стилем конспирации было «изображать непоколебимую уверенность». Она могла пожаловаться в гестапо, что ей приходится слишком долго ждать выдачи своих (фальшивых) документов. Однажды нацистский офицер засек ее, когда она пыталась войти в гетто, и тогда она без малейших колебаний спустила трусы и сделала вид, что писает, – мужчина смущенно ретировался. Подобным образом, если польская женщина заподозревала в мужчине еврея, он выражал готовность тут же спустить брюки, чтобы доказать, что не обрезан, – этого обычно хватало, чтобы смутить женщину и обратить в бегство.

Хася получила новую работу; теперь ее нанимателем был гражданский немец, начальник строительства, которое велось для немецкой армии. Она знала, что он подкармливает своих рабочих-евреев, и однажды призналась ему, что тоже еврейка. Ее соседка по комнате, Хайка Гроссман[590], входившая в руководство белостокского восстания и избежавшая депортации, тоже работала на немца-антинациста. Пять девушек-связных, еще остававшихся в живых, организовали немецкую антифашистскую ячейку. Когда приблизились советские войска, они возглавили Белостокский антифашистский комитет, в который вошли все местные организации Сопротивления. Девушки передавали винтовки от дружественных немцев советским военным, снабжали Красную армию секретной информацией и собирали оружие бежавших солдат стран Оси.

В Варшаве после восстания в гетто бойцы тоже нуждались в оружии для самозащиты, а также для организации мятежей в других гетто и лагерях. Лия Хаммерштейн[591] работала на арийской стороне кухонной прислугой в реабилитационном госпитале. Ее товарищ по «Юному стражу» как-то огорошил ее вопросом: не приходило ли ей в голову украсть пистолет? Он больше ни разу не возвращался к этой теме, но Лию идея захватила. Однажды она проходила мимо комнаты немецких солдат, в которой никого в тот момент не было. Не задумываясь, она подошла к шкафу, в нем лежал пистолет, словно ждал ее. Она сунула его под платье, прошла в туалет и заперла дверь. Что дальше? Встав на унитаз, она заметила маленькое окошко под потолком, выходившее на крышу. Обернув пистолет своей нижней рубашкой, девушка просунула его через это окошко. Позднее, когда была ее очередь выносить картофельные очистки, она влезла на крышу, забрала пистолет и забросила его в госпитальный сад. По всему госпиталю были проведены обыски, но Лия не волновалась – ее никто бы не заподозрил. В конце смены она вытащила замотанный в тряпку пистолет из зарослей сорняков, положила его в сумку и отправилась домой.

На варшавском кладбище Реня[592] вынула деньги, спрятанные в туфле. Они с Иной купили оружие, и Реня плотно примотала пистолеты к своему хрупкому телу с помощью ремней из прочной ткани. Остальную контрабанду – гранаты, коктейли Молотова – она поместила в сумку с двойным дном, в потайное отделение.

Обратный путь из Варшавы в Бендзин, однако, оказался более трудным. Пока деревья мелькали одно за другим в окнах мчавшегося на юг поезда, внутри него чаще, чем обычно, происходили обыски. Реня отчаянно старалась не дрожать, когда один офицер обшаривал все, даже самые маленькие чемоданы, другой сгребал пакеты с едой, а третий искал оружие. «Обеим связным и тем, кто их ждал, это стоило целого океана денег, сил и нервов, – вспоминала Реня. – Если курьер не возвращался в назначенное время, товарищи сходили с ума от тревоги: кто мог знать, по какой причине произошла задержка?»[593]

Когда очередь дошла до Рени, она прибегла к той же тактике, которую использовала Броня: притворилась, что незаконно везет продукты.

– Всего несколько картошечек, пан.

Офицер забрал себе несколько штук и отпустил ее[594].

На протяжении всей поездки Реня и Ина были готовы к тому, что каждую секунду что-то может случиться: их могут застрелить или придется прыгать на ходу. Они должны были точно знать, что делать во время тщательного обыска. Они должны были точно знать, что делать, если их схватят. Они должны были точно знать, что делать, чтобы в них не заподозрили евреек; они знали, что никогда нельзя выглядеть грустной, и на взгляд нациста надо отвечать только улыбкой. Они должны были знать, что даже под пытками не имеют права выдать ни грана информации. Некоторые связные носили с собой капсулу с цианидом на случай, если их поведут на допрос. Стоило потянуть за нитку – и порошок в тонком бумажном пакетике, наполовину зашитый в подкладку жакета, оказывался в руке[595].

Но Реня не собиралась прибегать к такому способу избавления. «Нужно быть сильной, вести себя твердо, – объясняла она. – Нужно иметь железную волю»[596]. Вот что она повторяла себе в поезде, мчавшемся через лес, когда проходила досмотр с примотанными к телу пистолетами и с неизменной улыбкой на губах. Этот урок она усвоила твердо.

Не очень похоже на жизнь стенографистки, которую она когда-то себе представляла.

Реня

Июнь 1943 года[597]

Снова в Бендзине[598]. Рано утром Реня услышала отдаленные выстрелы. Посмотрела в окно и увидела, что небо светлое, как днем. Прожекторы высвечивали страшную кутерьму, гестапо и солдаты окружили гетто. Люди, в одних рубашках, а то и вовсе голые, метались по улицам, «как пчелы, выкуренные из улья».

Реня вскочила с постели: депортация! Всего через несколько дней после ее возвращения из Варшавы, после ликования, вызванного у товарищей привезенным ею оружием, после того как Сара едва не лишилась чувств от радости ее благополучного возвращения, теперь – это.

Но они наконец-то были готовы.

Четыре часа утра. Фрумка и Гершель приказали всем спуститься в бункер. Почти всем. Несколько человек – те, у кого имелись зондер-пропуска, – должны были остаться в комнатах для отвода глаз. Если нацисты увидят, что дом пуст, они начнут искать. А если найдут бункеры, все погибнут. Лучше представить дело так, будто люди занимаются своими обычными делами.

Времени на размышления не оставалось. Некогда было реализовывать амбициозные планы[599]. В комнатах наверху осталось девять человек. Остальные, в том числе Реня, проползли через проделанное в плите отверстие, обычно закрытое крышкой. Один за другим они оказывались в безопасном помещении, подготовленном заранее. Кто-то из оставшихся в комнате товарищей опустил крышку обратно на плиту и закрепил ее.

Реня села.

Час спустя послышался топот сапог. Потом немецкая речь, ругательства, хлопанье дверей, звуки переворачиваемой мебели.

Реня с товарищами не шевелились, почти не дышали.

Полная тишина и неподвижность.

Наконец нацисты ушли.

Но тесно набившиеся в бункер люди продолжали сидеть неподвижно еще несколько часов. Почти тридцать человек теснились в маленьком бункере. Воздух поступал в него лишь через крохотную щель в стене. Внутри царила мертвая тишина, если не считать тихого жужжания мухи. Постепенно людей обволакивала невыносимая духота. Потом – вонь. Люди стали разгонять воздух руками, стараясь не дать друг другу упасть в обморок. Внезапно лишилась чувств Ципора Мардер. К счастью, у группы было в запасе немного воды и нюхательная соль, девушку попытались привести в чувство, но она оставалась неподвижной, ее одежда насквозь промокла от пота. Что было делать? Остальные и сами еле дышали. Они щипали и похлопывали Ципору, пока она наконец еле заметно не пошевелилась. От недостатка кислорода всех тошнило. «Во рту пересохло от чудовищной жажды», – вспоминала Реня.

Одиннадцать часов утра. Наверх, судя по тишине, никто не возвращался. Семь часов в бункере; сколько еще люди смогут продержаться? Они сидели еще полчаса. Потом издалека – одинокий голос. Звук, который, казалось, донесся из могилы. А за ним – целый хор жутких, пронзительных криков. Реня услышала сверху звуки бьющихся в конвульсиях тел.

Все ждали, когда кто-нибудь из товарищей наверху откроет крышку плиты.

– Кто знает, есть ли там еще кто-нибудь? – сказала Фрумка почти безнадежно. Никто не приходил.

И наконец – шаги. Крышка откинута.

Макс Фишер, отвечавший в «Атиде» за сирот[600], и юная Ильза Хансдорф[601] вернулись. По чистой случайности они избежали депортации. Страшный вой вырвался из груди Рени: семеро лучших! Погибли!

Рене потребовались огромные усилия даже для того, чтобы просто выслушать то, что рассказывали товарищи. Всех согнали на пустой участок, огороженный веревкой и охранявшийся еврейской милицией. Евреев выстроили в длинную шеренгу. Немцы даже не смотрели на рабочие удостоверения, не делали различия между старыми и молодыми. Гестаповец со стеком шел вдоль шеренги и сортировал: одних отправлял направо, других налево. Какую часть отправят на убой, какую оставят жить? Наконец стало ясно, что правую группу повезут на вокзал, остальных отпустили по домам. Всего лишь коротким взмахом маленькой палочки – направо-налево – евреев обрекали на смерть или оставляли жить.

Многие пытались бежать и были застрелены.

Реня с товарищами вышли на улицу и остановились перед своим маленьким домом. Все напрасно. Невозможно было никого вырвать из группы, которую направляли в поезда. Другие люди с воем бегали к полицейскому участку и обратно. У одного забрали мать, у другого отца, мужа, сына, дочь, брата, сестру… От каждого оставшегося «кого-то оторвали». Люди падали в обморок на улицах. Одна мать, обезумев, требовала, чтобы ее тоже взяли в группу, предназначенную для депортации: у нее забрали двух взрослых сыновей. Пятеро детей рыдали навзрыд: у них отняли отца и мать. Им некуда было идти. Старшему – всего пятнадцать. Дочь заместителя председателя юденрата, бросившись на землю, рвала на себе одежду. У нее забрали отца, мать и брата, она осталась одна. Зачем ей жить? Отовсюду – крики отчаяния. Но все бесполезно. Те, кого забрали, не вернутся никогда.

В том числе Гершель Спрингер. Гершель, который дни и ночи помогал людям, спасал их, которого любили все евреи, уважала вся община. Все, включая Реню, оплакивали его, как родного отца.

Улица была устлана людьми, лишившимися сознания, людьми, корчившимися в агонии, трупами, искореженными разрывными пулями дум-дум. Родственники оттаскивали их в сторону, но, бессильные им помочь, в конце концов оставляли извиваться в предсмертных судорогах. Прохожим приходилось переступать через их тела. Никто не пытался их откачивать. Помощи не было ниоткуда. Каждый переносил свои мучения в одиночку, считая, что его боль – самая страшная. Прошитые пулями тела сваливали на повозки. Там, где люди пытались спрятаться в колосившихся полях, зерно было втоптано в землю; повсюду валялись трупы. Реня слышала последние вздохи умирающих.

Видеть это ей – как и всем – было неимоверно тяжело.

Они вернулись в дом. Кровати были перевернуты; в каждом углу на полу кто-нибудь надрывно голосил. Дети из «Атида» безутешно рыдали. Реня не могла их утешить.

Фрумка рвала на себе волосы, билась головой о стену.

– Я виновата! – кричала она. – Зачем я велела им оставаться наверху?! Я их убила, я послала их на смерть.

Снова и снова Реня пыталась ее успокоить.

Несколько минут спустя товарищи нашли Фрумку в соседней комнате с ножом[602], направленным в сердце. Они с трудом отняли у нее нож, а она все кричала:

– Я – их убийца!

Стрельба не прекращалась. Группа депортируемых стояла теперь у вокзала под охраной вооруженных солдат. Несколько человек попытались бежать и перепрыгнуть через металлическую ограду, отделявшую их от дороги. По другую сторону ограды поляки и немцы наблюдали за происходившим, судя по всему, довольные. Реня услышала, как кто-то из них сказал: «Жаль, что некоторые еще живы, но и им скоро конец. Всех сразу не уничтожишь». А кто-то другой ответил: «Тех, кого Гитлер не убьет сейчас, мы уничтожим после войны».

Подали состав. Нацисты стали запихивать людей в уже переполненные вагоны для скота. Когда места в вагонах совсем не осталось, не поместившихся в них евреев согнали в большое здание, когда-то служившее сиротским приютом и домом престарелых.

Реня смотрела, как поезд, отойдя от перрона, направился в Освенцим.

Все находившиеся в нем должны были умереть до конца дня.

Запертые в доме евреи выглядывали в окна четвертого этажа в безумной надежде увидеть спасителя. Дом был окружен гестаповцами. Милиционеры топтались вокруг, лихорадочно соображая, нет ли возможности помочь какому-нибудь члену семьи или другу. В конце концов рабочие с фабрики Росснера были освобождены. Пока он жив, сказал Росснер, он не позволит забирать своих рабочих. Но гестаповцы знали, что это не имеет значения. Рано или поздно все евреи будут умерщвлены.

Оставшихся евреев предполагалась выслать на следующее утро. Нацистам нужно было еще несколько сот человек, чтобы довести счет до тысячи, – еще целый отдельный транспорт. «Мы не могли понять, почему им требовалась круглая цифра, – писала позднее Реня. – Мы даже шутили: это, мол, минимальное количество людей, которое они могут убить за раз». Даже посреди этого дикого варварства висельный юмор помогал евреям немного рассеивать страх, отстраняться от сознания неотвратимости смерти и ощущать хоть какой-то контроль над собственными жизнями[603].

Несколько часов спустя гестаповцы ворвались в одну из мастерских и добрали нужное количество жертв. Таким образом, за два дня нацисты отправили на смерть из Бендзина восемь тысяч человек[604], не считая тех, кто был застрелен при попытке к бегству или умер от горя и страха.

После депортации Гершеля Фрумка впала в прострацию и уже не могла ничем управлять. Она была неспособна нести на себе все заботы и составлять планы на будущее. «Свобода» начала разваливаться. Никто больше не желал совершать вылазки. «Какой смысл было работать, если высылка висела у нас над головами?» – так сформулировала Реня их состояние. Товарищи понимали, что это всего лишь вопрос времени – короткого времени: все равно их всех убьют. Они начали подумывать о том, чтобы выбраться из гетто и разбежаться: каждый навстречу своей собственной судьбе.

Юденрат обратился к общине с «позитивной речью»: работа и только работа спасет жизни оставшихся евреев. Некоторые снова впали в обычное состояние и начали трудиться, неизменно пребывая в тяжелом настроении.

А через несколько дней после бендзинской высылки – маленькое чудо! Один милиционер передал записку. Реня не могла поверить своим глазам: почерк Гершеля. Неужели правда?

Реня, Ализа Зитенфельд и Макс Фишер последовали за гонцом в мастерскую, дорога была утыкана гестаповцами, проверявшими каждого прохожего. По пути они увидели милиционера, истекавшего кровью, у него было оторвано ухо и сломана челюсть. Его белый мундир сделался красным от крови, а лицо – белым. Какой-то гестаповец выстрелил в него просто забавы ради.

Милиционер, принесший записку, сопроводил их на верхний этаж, в загроможденный зал, и раздвинул две стопки ящиков с товарами. Между ними, как в гнезде, прятался Гершель.

Реня бросилась к нему. Гершель был жестоко избит, почти неузнаваем: все лицо исцарапано, рана на ноге. Но он посмеивался и по-отцовски обнимал их, по его ввалившимся щекам текли слезы. Он взбодрил их, сообщив, что с ним не произошло ничего слишком страшного. Пусть у него переломаны ноги, но «главное, что я жив и вижу вас всех. Ничто не потеряно». Он показал им, что у него в карманах, и поведал свою историю:

– Нас затолкали в вагон… Все мы были избиты… Я стал искать способ побега. У меня были перочинный нож и долото. С огромным трудом, но мне удалось оторвать доски от окна и открыть его. Из-за тесноты в вагоне никто ничего не заметил, но когда я уже приготовился прыгать, люди схватили меня за руки и за ноги с криками: “Что ты делаешь?! Из-за тебя нас всех перебьют, как скотину!”

Поезд продолжал двигаться. Йоэль и Гутек достали припрятанные лезвия для бритвы, намереваясь покончить с собой. Я не позволил им это сделать, велел ждать, пока все не отвлекутся, и после этого прыгать. Неожиданно представилась такая возможность. Я прыгнул, не раздумывая. Следом за мной прыгнул кто-то еще… Я предпочитал погибнуть так, чем закончить жизнь в Освенциме. За спиной у меня послышались выстрелы – стреляли немцы, охранявшие дорогу. Я бросился в какую-то яму. Поезд проехал мимо. Вдалеке я увидел лежавших на дороге людей, вероятно, это были выпрыгнувшие, но убитые немцами. Неподалеку в поле работала какая-то полька. Она оттащила меня подальше от железнодорожного полотна.

Ступни у меня были изранены, я не мог идти. Она сказала, что мы находимся недалеко от Освенцима, так что я спрыгнул с поезда вовремя, потому что всех евреев повезли на смерть. Потом принесла мне из дому поесть, разорвала мою куртку на бинты, перевязала мне ноги и велела уходить, потому что крестьяне из деревни видели меня и сдадут немцам. К тому времени наступила ночь. Я встал на четвереньки и пополз в направлении, которое она указала. В дневное время я отлеживался в полях, ел морковку, свеклу, жевал листья. И вот спустя неделю я приполз сюда.

Той ночью с помощью милиционера, который им помогал (такие были, признавала Реня), Реня перевела Гершеля в дом кибуцников. Чтобы не попасть в руки гестапо, ему приходилось то и дело спускаться в бункер. Люди не могли поверить: их отец восстал из мертвых. Жизнь может каким-то образом наладиться. Впрочем, они понимали, что радость их будет недолгой. В юденрате стали замечать происходившую в кибуце активность и заподозрили неладное. Гетто в Камёнке, после того как многих его жителей убили, изобиловало пустыми квартирами, и члены «Свободы», разделившись на три группы по десять человек, расселились в разных его частях. Тем не менее они продолжали поддерживать тесные связи друг с другом. «Мы – одна семья» – эта мантра всегда вдохновляла их.

Реня, Фая, Витка, Ружка и Зельда

Июнь 1943 года

Заканчивалась весна 1943 года, когда голубоглазый блондин Марек Фольман[605] вернулся в Бендзин из Варшавы в возбуждении от недавнего восстания и собственного успеха. Несколькими месяцами раньше Марек с братом под видом поляков вступили в партизанский отряд, действовавший на территории Центральной Польши. Партизаны нападали на немецкие казармы, закладывали мины под военные составы, поджигали административные здания. Брат Марека трагически погиб – был убит в перестрелке, – но погиб сражаясь. Реня слушала рассказы Марека, и каждое слово ей казалось чудом.

Теперь у Марека был план. Его партизанский отряд не принимал евреев, но он был на связи с польским офицером по кличке Соха, тот хотел помочь заглембским евреям присоединиться к местным отрядам, которые согласились бы их принять. Соха с семьей жил в Бендзине.

Весь кибуц пришел в возбуждение. Поначалу их философией было – бороться в гетто как евреи. Но по мере того как ликвидации набирали силу и шансы на эффективное восстание иссякали, у товарищей оставался небогатый выбор. Присоединиться к партизанам означало получить золотую возможность действовать. Они пытались войти в контакт с партизанскими отрядами, но ни одна попытка не увенчалась успехом.

Кем был этот поляк, выразивший желание им помочь? Мареку и Цви Брандесу поручили прояснить ситуацию. Они отправились в скромную квартиру Сохи. Дети, плачущие от голода, жена – типичная крестьянка, обычное трудовое семейство. Соха произвел на ребят положительное впечатление.

И они сказали – да. Мы пойдем с тобой.

ŻOB решил послать по нескольку членов от каждого движения. Только мужчин, у некоторых было оружие. Им предстояло выйти из гетто, снять свои еврейские звезды и в условленном месте встретиться с Сохой, который должен был вывести их в лес. Ребят попросили дать знать, когда они прибудут на место.

Через неделю, показавшуюся необычайно долгой, прошел слух, что Соха вернулся в город. Члены кибуца не хотели давать ему свой адрес, поэтому Марек сам в волнении отправился к нему домой.

У Сохи были хорошие новости: товарищи благополучно прибыли на место, и их приняли с распростертыми объятиями. Они каждый день совершали вместе с остальными вылазки против немцев. Соха извинился: все были так взволнованы, что забыли написать.

Наконец! Воодушевленные, члены ŻOB’а приготовились к отправке второй группы. В преддверии неминуемой депортации все умоляли включить их в нее. В том числе Реня, которой не терпелось что-то делать, действовать, бороться.

Огласили список[606]. От «Юного стража»: возлюбленный Хайки Клингер, активист Давид Козловский, а также Хеля Касенгольд, которую Хайка охарактеризовала как символ военного поколения девушек: «Ее – в высоких сапогах, в галифе, с пистолетом – трудно было принять за женщину»[607]. От «Свободы»: Ципора Мардер и пять мужчин. И еще один приютский мальчик из «Атида». И снова уходящих просили написать, когда они доберутся до места, и сообщить, когда можно готовить следующую группу. Остававшиеся, с завистью, но исполненные надежды, наблюдали, как новая группа упаковывает спичечные коробки с пулями; все выпили водки в честь события[608].

Однако Реня была убита, не обнаружив себя в списке. Фрумка и Гершель объяснили ей, что она нужна ŻOB’у, чтобы совершить несколько вояжей в Варшаву за оружием, особенно теперь, когда бойцы, отправляясь в лес, забирают с собой оружие. Только после этого Реня тоже сможет уйти в партизаны.

Реня вздохнула. Она все понимала. Но как бы ей хотелось, как она надеялась участвовать в активной борьбе!

Вступить в партизанскую бригаду было невероятно сложно, особенно еврейской женщине[609]. Хотя существовало много партизанских отрядов, каждый со своим «символом веры»[610] и философией, в двух вещах сходились все. Во-первых, они не принимали евреев, по националистическим соображениям – точнее, из-за антисемитизма – или просто потому, что не верили, будто евреи смогут сражаться. Большинство евреев приходили в леса без оружия и военной подготовки, в состоянии острого физического и морального расстройства, и их рассматривали как обузу. Во-вторых, женщины не считались «боевым ресурсом» и годились, как было принято полагать, только для стряпни, стирки и ухода за ранеными.

Несмотря на это, около тридцати тысяч евреев влилось в партизанское движение, зачастую скрывая свое еврейство или двойным усердием завоевывая себе место в отряде. Десять процентов из них составляли женщины[611]. Большинство еврейских женщин сражались в отрядах, действовавших на востоке; их побег обычно планировался заранее. Вступление в партизаны зачастую было для них единственным шансом выжить, поэтому они с готовностью рисковали.

А опасным для жизни было уже само попадание в партизанский лагерь. В женщине могли распознать еврейку и сдать ее полиции или убить по дороге на почве антисемитизма, подхлестнутого политикой нацистов. Партизаны нередко стреляли без разбору в любого чужака, в том числе в евреев-беглецов. В некоторых партизанских соединениях женщин подозревали в том, что они нацистские шпионки. Одному партизанскому командиру сказали, будто гестапо послало несколько женщин отравить их продуктовые запасы, поэтому его отряд расстрелял целую группу евреек, приблизившихся к месту его расположения. Леса кишели бандитами, шпионами, нацистскими коллаборационистами и враждебно настроенными крестьянами, которые боялись немцев. Партизаны и сами могли проявлять жестокость. Многих женщин насиловали[612].

Большинство довоенного еврейского населения[613] Польши было городским. Для них лес с его зверями и насекомыми, водоемами и болотами, ледяными зимами и знойными лéтами был другой вселенной, постоянно причиняющей физический и психологический дискомфорт. Женщин там ждали одиночество и беззащитность. Партизаны, обычно называвшие женщин «шлюхами», нередко отсылали их обратно, если те не обладали медицинскими навыками или умениями стряпухи – или не были достаточно привлекательными. Большинство евреек, будучи зависимыми от мужчин, вынуждены были торговать собой в обмен на одежду, обувь, жилье. Некоторым приходилось соглашаться на «благодарственный секс» с проводником, приведшим их в лес. По ночам на партизанские лагеря иногда совершали налеты, так что женщине необходимо было спать рядом с каким-нибудь защитником. Как жаловалась одна из партизанок: «Чтобы иметь хоть относительный покой днем, мне приходилось соглашаться на “отсутствие покоя” ночью»[614]. Процветала экономика по принципу «секс в обмен на защиту»: он защищает ее, она становится его девушкой. Одна еврейка вспоминала, что ей сразу же велели «выбрать себе офицера»[615], другая писала, что один советский партизанский отряд «захватывал женщин специально для секса». «Изнасилованием я бы это не назвала, – добавляла она, – но это было весьма близко». Однажды командир этого отряда вошел в палатку, где она мылась вместе с другими девушками; одна из них бросила в него ведро с водой. Он открыл стрельбу[616]. Многие женщины были вынуждены сходиться с каким-нибудь мужчиной только для того, чтобы другие прекратили преследовать их[617].

Интимные отношения были сложными во многих отношениях. Во-первых, эти травмированные, скорбящие женщины и девушки совсем незадолго до того потеряли всю семью и не были склонны к романтике. Во-вторых, имели значение социально-классовые различия. В довоенной жизни городские еврейки имели образование и амбиции представительниц среднего класса. Партизаны же по большей части были неграмотными крестьянами. Городские мужчины из элиты общества в лесу были «бесполезны»; лишь сильный мужчина с ружьем обладал реальным статусом[618]. Женщины вынуждены были не только скрывать свое еврейство, но и менять свои более космополитические убеждения, свое поведение и манеру речи.

Несмотря на все это, многие женщины становились «фронтовыми женами» командиров. Иногда вследствие этого рождалась настоящая любовь, чаще – нет. Аборты, которые делались без обезболивания, в землянках, были явлением заурядным. Капитан Фанни Соломян Лутц, еврейка, физиотерапевт по специальности, стала главным врачом партизанской бригады, базировавшейся под Пинском; она экспериментировала с травяными настоями из растений, собранных в лесу, и сделала немало успешных абортов с использованием хинина, хотя неоднократно результатом становилась смерть на операционном столе[619].

Большинство еврейских женщин-партизан поступались своей идентичностью и полагались на мужчин. Имевшееся у них оружие конфисковывалось, их заставляли тачать кожаные сапоги для бойцов, стряпать и стирать, от чего у них шелушилась и трескалась кожа на руках[620]. Стряпня в лесу тоже была нелегким занятием: женщинам приходилось заготавливать дрова для костра, носить воду и проявлять невероятную изобретательность в условиях скудных запасов провианта. В штабах отрядов женщины служили канцеляристками, стенографистками и переводчицами, небольшое число женщин были врачами и медсестрами.

Встречались, однако, среди еврейских женщин и исключения: некоторые были спецагентами, разведчицами, фуражирами, перевозчицами оружия, диверсантками, поисковиками беглых военнопленных, а также полноправными лесными бойцами. Местные крестьяне испытывали шок, когда они появлялись – во всеоружии, с винтовками, а иногда и с детьми за спиной.

Фая Шульман[621], последовательница ортодоксального модернизма[622], была фотографом из города Ленин у восточной границы. От массового расстрела, в котором погибло 1850 евреев, в том числе ее семья, Фаю спасло ее «полезное ремесло» – ее заставили проявлять фотографии нацистских истязаний евреев. Сознавая, что и ее конец близок, Фая убежала в лес и умолила командира взять ее в его партизанский отряд. Зная, что она – родственница врача, тот определил ее в медсестры. Фая совершенно не разбиралась в медицине, но быстро преодолела брезгливость и психологический надрыв. Кровь раненых казалась ей кровью ее матери и вызывала картины убийства каждого из членов ее семьи. Однако под руководством ветеринара она научилась делать операции – под открытым небом, на операционном столе, сооруженном из веток, используя водку, чтобы притупить боль у раненого, которому ей предстояло зубами отхватить палец; а однажды она таким же образом вскрыла собственную загноившуюся плоть, прежде чем кто-нибудь успел заметить, что у нее лихорадка, и избавиться от нее как от обузы. В свои девятнадцать лет Фая носила в себе свой собственный мир и была постоянно вынуждена принимать решения, чреватые выбором между жизнью и смертью.

Фая настояла на участии в боях и на совершении рейда мщения на ее родной город. «Нацисты засы́пали общую могилу землей и песком, но даже спустя много дней после расстрела земля над ней шевелилась от оседавших тел; высохший верхний слой треснул, и сквозь трещину, словно из гигантской кровоточащей раны, сочилась кровь, – написала она впоследствии. – Я не могла стоять в стороне, когда кровь моих родных все еще проступала из засыпанного рва»[623]. Фая забрала из дому свою камеру, которую потом, в лесу, закапывала в землю, когда отправлялась на свои частые партизанские задания. Наряду с объективом ружье стало ее лучшим другом, и она по ночам обнимала его, как любовника, сознавая, насколько искорежила война ее сексуальное развитие. «Я лишилась юности самым болезненным образом, – вспоминала она. Фая любила танцевать, но с танцами было покончено. – Мою семью убили, подвергнув жестоким истязаниям. Я не могла позволить себе развлекаться и испытывать радость»[624]. Однажды она, очнувшись ото сна, увидела собственную винтовку, нацеленную ей в голову человеком, чьи притязания она отвергла (слава богу, кто-то из друзей разрядил ружье), но в целом она чувствовала себя как «один из тех мальчиков», с которыми ела из общего котла (каждый доставал ложку из своего сапога), делилась своей долей табака, набитого в самокрутку, пробиралась через нашпигованные минами леса, и ей наряду с ними была оказана высшая военная почесть – казнить ударами штыков группу пойманных шпионов. (Фая намеренно опоздала на место казни, чтобы не участвовать в убийстве; она была отчаянно храброй, но жестокой – никогда.)

Все это время она скрывала свое еврейское происхождение, каждый раз во время Песаха придумывая предлоги, чтобы есть в одиночестве. Только сорок лет спустя она призналась, что мужчина, который был ей небезразличен, игнорировал ее потому, что сам скрывал свое еврейство и боялся, как бы их связь не показалась подозрительной. Даже среди повстанцев приходилось постоянно таиться.

Так было, пока ты не попадал в один из партизанских отрядов, состоявших полностью из евреев. Эти уникальные объединения обычно организовывались еврейскими активистами в самых густых лесах на востоке. Поначалу это были семейные лагеря, где прятались беженцы (знаменитый отряд Бельских, еврейское боевое соединение, насчитывавшее 1200 человек, принимал всех евреев), которые также совершали диверсионные акции. В отряде было гораздо больше женщин, некоторые из них ходили на всякого рода задания, другие несли караульную службу[625]. Однажды в Рудникский лес[626] прибыла большая группа евреев, готовых к партизанским действиям. Это были товарищи из Вильно[627].

После подпольной встречи с Аббой Ковнером, на которой он отчеканил: «Мы не пойдем, как овцы, на убой», различные виленские еврейские движения быстро и охотно сомкнули свои ряды, образовав FPO – идишский акроним Объединенной партизанской организации. В качестве курьеров, организаторов и диверсантов в ней действовало большое количество женщин, в том числе товарищи из «Юного стража» Ружка Корчак и Витка Кемпнер.

Еще в 1939 году, когда Гитлер напал на Польшу, миниатюрная Ружка Корчак проделала триста миль по «подземной железной дороге»[628], созданной для побега евреев, и добралась до Вильно. Там она поселилась в бывшей богадельне, где теперь помещалась тысяча подростков, беженцев-сионистов, ждавших алии, которую тогда еще можно было совершить из Вильно (город внезапно оказался под литовским правлением). Семья, школа, проблемы, мечты – ничто из старой жизни Ружки теперь не имело значения. Ее великолепная способность слушать собеседника и разрешать конфликты быстро сделала ее лидером.

Однажды утром[629], когда Ружка была поглощена чтением книги о социалистическом сионизме, к ней подошла жизнерадостная девушка с длинными ресницами и спросила на безупречном польском:

– Зачем тебе такая серьезная книга?

– Мир – серьезное место, – ответила Ружка.

В родном городе Ружки евреев было мало, и когда ее учительница в классе позволила себе антисемитское замечание, она замкнулась, стала робкой белой вороной, проводившей все свободное время в библиотеке.

– Я думаю, что не так уж он серьезен, – возразила девушка, которую звали Виткой. И добавила, что если даже и так, то: – Тем более не сто́ит читать серьезные книги.

Ее любимой книгой был «Граф Монте-Кристо».

Витка оказалась в Вильно после того, как сбежала из своего маленького городка, выбравшись из окна уборной в синагоге, где нацисты заперли всех евреев. Будучи одной из лучших учениц еврейской школы, Витка первой из женщин вступила в «Бетар» и получила там «полувоенную» подготовку. Она считала себя польской патриоткой и успела поучаствовать в разных молодежных движениях, прежде чем остановилась на «Юном страже», но она никогда не была склонна к догматизму.

Ружка и Витка быстро сдружились. Ружке были свойственны принципиальность и сдержанность; Витке – неистребимое легкомыслие, несмотря на все потери. Однажды они заметили нескладного активиста «Юного стража», наблюдавшего за молодыми людьми. Шляпа у него была глубоко надвинута на лоб. Все считали его привлекательным, а Витка находила странным. Никто не решался подойти к нему. «Мне было интересно, почему никто с ним не разговаривает, – рассказывала потом Витка. – Неужели он такой страшный?» Она подошла к нему и поздоровалась[630]. Это был Абба Ковнер.

Когда Вильно оккупировали русские, Витка сбежала, но вернулась, когда нацисты снова взяли город. Если немцы все равно везде, подумала она, то лучше быть там, где Ружка. Она ехала на попутке с каким-то нацистом, но когда призналась ему, что она еврейка, тот запаниковал и удрал от нее. Тогда она забралась в товарный поезд и, приехав в Вильно, бесстрашно пошла по тротуару, без желтой заезды. Ружка остолбенела, увидев ее.

– Ты сумасшедшая? Хочешь, чтобы тебя убили?[631]

Вместе они перебрались в гетто, спали на одной кровати, всячески увиливали от широкомасштабных жестоких «акций» – однажды выдали себя за жен офицеров[632]. Как-то «Юный страж» послал Витку на арийскую сторону. Ружка покрасила ей волосы, но цвет получился рыжий, тогда они заплатили еврейскому парикмахеру, чтобы он перекрасил ее[633], предварительно обесцветив волосы перекисью. По словам Ружки, «даже цвет волос не мог отвлечь внимание от ее длинноватого еврейского носа и типично еврейского взгляда»[634]. Несмотря на это, Витка была готова с безграничной уверенностью дурачить поляков. Дурачить немцев, заметила она, легко: «Немцы верят тому, что им говорят»[635]. Однажды, забыв взять свою желтую звезду, она прикрепила на рукав желтый осенний лист[636].

В декабре 1941 года ей поручили привести Аббу, который прятался в женском монастыре и был одет как монашка. Она привела его в гетто на встречу с Сарой, девушкой, выжившей в понарской бойне. Выслушав ее рассказ, он понял, что единственный выход – вооруженное восстание, созвал то самое знаменитое новогоднее собрание, инициировал создание FPO и поселился вместе с девушками. Все трое спали в одной кровати. «Я сплю посередине»[637], – рассказывал Абба одному из бойцов. Они и по гетто ходили втроем – рука в руке, рука в руке, – возбуждая слухи о ménage à troi[638]. (Легенда гласит: когда кто-то спросил Витку, почему она присоединилась к Сопротивлению, она, не задумываясь, ответила: «Ради секса!»[639])

При активнейшем участии Витки и Ружки FPO накапливало оружие, камни и бутылки с серной кислотой. Стены своего штаба группа обложила «пуленепробиваемыми» томами Талмуда, ребята печатали на машинке призывы к сопротивлению и планировали восстание.

Потом Абба – в порядке декларации своей любви[640] – послал Витку на важное задание. Ее задачей было[641] взорвать немецкий состав с солдатами и боеприпасами. В течение двух недель она покидала гетто каждую ночь, изучая железнодорожное полотно в поисках наилучшего места для закладки бомбы: где-нибудь подальше от евреев, чтобы во время взрыва никто из них не пострадал и никого из них не обвинили и не подвергли наказанию, но в то же время близко к лесу, где диверсанты могли бы спрятаться, однако и не слишком далеко от гетто, чтобы Витка могла выйти из него и вернуться вовремя. Она очень тщательно изучила пути, обращая внимание на мельчайшие детали, поскольку диверсия должна была быть совершена в самый темный час ночи. Железная дорога охранялась немцами, для гражданских лиц доступ к ней был закрыт. Не раз Витку останавливали.

– Я просто ищу свой дом, – лгала она. – Я понятия не имела, что тут запрещено находиться.

Она отходила от доверчивого нациста и снова приближалась к полотну где-нибудь подальше.

Однажды, не сумев вернуться в гетто обычным путем, поскольку впереди лаяли собаки и уже настал комендантский час, Витка наткнулась на немецкий полигон. Ее чуть не застрелили. Тогда она, в слезах, притворившись заблудившейся, подошла к солдату[642]. Тот сжалился и приказал двум другим солдатам проводить ее. Витка утверждала, что каждый раз, когда она попадает в опасную ситуацию, на нее нисходит «ледяное спокойствие»[643], ощущение, будто она смотрит на происходящее со стороны, а потому может оценить обстоятельства и найти способ благополучно выкрутиться из них.

Теплой июльской ночью она покинула гетто вместе с двумя юношами и одной девушкой. Худенькая Витка обычно выскальзывала из гетто и возвращалась через узкие щели в стене, но на сей раз она повела своих спутников по крышам и дымоходам. Под куртками они несли пистолеты, гранаты и детонатор. Витка прятала за пазухой бомбу, сделанную Аббой из трубы[644]. (Ружка была членом «Бумажной бригады»[645] – группы, которая разыскивала и проносила в гетто еврейские книги для их сохранности. В библиотеке YIVO, виленского Исследовательского института идиша, она наткнулась на финскую брошюру, написанную в период, когда эта северная страна готовилась к русскому вторжению. В ней содержался курс ведения партизанской войны, в том числе способы изготовления бомб – даже с чертежами. Эта брошюра стала для них «книгой рецептов».)

Витка провела группу к самому подходящему месту, которое нашла заранее, в полной темноте, они прикрепили свою «штуковину» к рельсам, постоянно прислушиваясь, не идет ли поезд, после чего скрылись в лесу. Вдруг – несущийся локомотив и оранжевая вспышка, полыхнувшая до самого неба. Витка помчалась ко все еще двигавшемуся поезду, бросая гранаты. Поезд сошел с рельсов, перевернутые вагоны, дымясь, лежали на земле, паровоз свалился под откос. Немцы как безумные палили по лесу, спутница Витки была убита. Витка похоронила ее там же, в лесу, и помчалась обратно в гетто, чтобы успеть вернуться до рассвета. И хотя в предстоявшее время подрыв нацистских поездов станет обычной партизанской практикой, тот взрыв был первым актом диверсии во всей оккупированной Европе.

Несколько дней спустя подпольная газета объявила, что польские партизаны взорвали нацистский состав, погибло более двухсот немецких солдат. Эсэсовцы в порядке возмездия расстреляли шестьдесят крестьян из окрестных деревень. «Я не чувствовала себя виноватой, – признавалась впоследствии Витка. – Я знала, что это не я убила тех людей, – это сделали немцы. На войне легко забываешь, кто есть кто»[646].

После этого Витка постоянно выбиралась из гетто и возвращалась обратно, она помогла двумстам товарищам уйти в лес. Днями напролет она ходила по городу, проделывая десятки миль, выискивая места, где можно было незаметно провести группы евреев, иногда сама провожала такие группы. Но сначала вела их на кладбище, где в свежих могилах были зарыты пистолеты и гранаты. («Немцы ни одной живой души не пропускали через ворота [гетто], – однажды написала Ружка, – но мертвых выносить разрешалось»[647].) Витка распределяла оружие между товарищами, объясняла дорогу, которую разведала для них, и каждого целовала на прощание. Сама она была одной из сотни бойцов FPO, остававшихся в гетто для того, чтобы вести борьбу. Как-то ее батальон попал в засаду. Среди немногих выживших оказалась Витка. «Она просто вышла из окружения небрежной уверенной походкой, словно направлялась куда-то по своим делам, – описывал впоследствии этот эпизод один из хроникеров. – Никто ее не остановил»[648].

Без поддержки еврейской общественности мечта FPO о большом восстании в гетто потерпела сокрушительное разочарование – было сделано всего несколько выстрелов. Организованные и возглавленные Виткой бойцы вышли из гетто по виленской канализационной системе и добрались до леса; они рвались в бой и вдохновлялись сменой тактики: от обороны к нападению. Абба стал командиром еврейской партизанской бригады, разделенной на четыре подразделения. Сам он возглавил группу «Мститель», Витка командовала своим разведывательным отрядом[649].

В лесу советские офицеры, с которыми сотрудничала их бригада, посоветовали Аббе устроить семейный лагерь и приютить в нем девушек, которые будут готовить и шить. Ковнер, не видевший разницы между мужчинами и женщинами, отказался: каждый, кто может сражаться, должен сражаться, сказал он. Любой может взять оружие из общего арсенала и получить шанс вернуть себе самоуважение. Кроме того, он видел беспримерную храбрость этих женщин. По словам Витки, Абба требовал, чтобы минимум одна девушка участвовала в выполнении каждого задания, хотя мужчинам это не нравилось – порой приходилось нести на себе около десяти килограммов взрывчатки на расстояние в тридцать миль, а большинству девушек это было не под силу[650].

Ружку вместе с четырьмя мужчинами отобрали для участия в первой проводившейся евреями диверсионной операции; им предстояло пройти сорок миль и взорвать склад вооружений. После возвращения в гетто Ружка, чья спокойная, вызывающая доверие манера поведения снискала ей ласковое прозвище «Сестричка», не только доставала и тайно проносила книги, но и вербовала бойцов, поддерживала в них энтузиазм и была вторым лицом в боевом отряде гетто. Абба считал: ее стойкость служит доказательством того, что участие женщин в их борьбе не напрасно.

Ружка и ее спутники двинулись в путь ранним вечером, мороз пробирал до костей, у каждого члена группы были пистолет и две гранаты. Хрупкая Ружка настояла на том, чтобы она в свою очередь несла мину, весившую более двадцати двух килограммов. По обледенелым тропинкам они дошли до речки, лед был тонким, было видно, как под ним течет вода. Отряду, со всем его снаряжением, предстояло переправиться на другой берег, осторожно ступая по перекинутому бревну. Ружка поскользнулась и упала в воду. Ухватившись за бревно, она сама взобралась на него, несмотря на то, что ноги у нее онемели от холода и отяжелели от воды. Увидев, что она насквозь промокла, командир велел ей возвращаться в лагерь, чтобы не замерзнуть насмерть. Однако Ружка категорически отказалась, заявив: «Тебе придется всадить мне пулю в лоб, чтобы вывести меня из этой операции»[651]. Тогда, пройдя еще несколько миль, партизаны пробрались в какой-то крестьянский дом и украли сухую одежду для Ружки – это была мужская одежда, и Ружке пришлось закатать рукава и штанины, а в обувь натолкать носки. Потом они наставили оружие на хозяина дома, и тот указал им дорогу к месту, куда они направлялись. В результате их операции было убито пятьдесят немецких солдат и взорван немецкий склад оружия.

«Я помню первую засаду, которую мы устроили на немцев, так, словно это было вчера, – писала потом Ружка. – Величайшим счастьем для меня с тех самых пор, как разразилась война, был момент, когда я увидела валявшийся передо мной взорванный автомобиль с восемью убитыми немцами. Мы это сделали. И я, думавшая, что никогда уже больше не смогу радоваться, торжествовала»[652]. Ружка стала командиром патрульного подразделения[653].

Наряду с дерзкими боевыми обязанностями Ружка исполняла также и обязанности квартирмейстера[654]. Партизанские лагеря различались в зависимости от их местоположения и от того, как долго они оставались на одном месте, некоторые из них представляли собой целые деревни землянок, с клубом, своим печатным станком, лазаретом, радиостанцией, кладбищем и «парно́й баней», где воду нагревали, погружая в нее раскаленные камни. Еду, обувь, одежду, покрывала и прочие запасы в основном воровали у крестьян, зачастую отбирали под дулами пистолетов[655]. Еду готовили только по ночам, чтобы дым от костра не выдал место их расположения. Украденные у жителей деревни емкости наполняли водой из речек и источников[656], которые нередко находились в нескольких часах ходьбы от лагеря. Зимой, чтобы иметь питьевую воду, растапливали снег и лед. Спали, укладываясь тесными рядами в замаскированных землянках – помещениях, выкопанных в земле, со стенами, укрепленными бревнами и ветками, с настилом из травы и листьев и с покатой «крышей», чтобы сверху их не завалило снегом. С воздуха и со стороны землянки выглядели как неровные участки земли, покрытые низким кустарником. Эти крепко построенные укрытия были перенаселены, воздух внутри был «гнилостный и вонючий»[657].

В «Мстителях» Ружка курировала «здравоохранение». От недостатка витаминов в лагере процветали простуда, цинга, педикулез, пневмония, чесотка, рахит, воспаление десен и кожные язвы. (Однажды Витка кому-то одолжила свое пальто, и оно вернулось к ней кишащим вшами. Она набросила его на лошадь, и все паразиты перебрались на животное[658].) Ружка организовала прачечную: дважды в неделю партизаны приносили свою одежду к яме, где ее кипятили в котле с водой и золой. Она определяла обморожения. Делила на порции хлеб, представлявший собой сокровище в условиях исключительно картофельно-мясного рациона, и раздавала его больным.

Лекарства, как и оружие, достать было трудно, то и другое приносили курьеры, совершавшие вылазки в Вильно. Миниатюрная, золотоволосая, голубоглазая Зельда Трегер была лучшей связной[659]. В своей спокойной, но решительной манере она совершила восемнадцать вылазок из лесу в город – одна, по бездорожью, перебираясь через болота и озера. Зельду воспитывала мать – зубной врач, которая умерла, когда Зельде было четырнадцать лет. Зельда училась на воспитательницу детского сада. Но тут разразилась война, девочка убежала из гетто и нашла работу на ферме у одного поляка, который зарегистрировал ее как свою родственницу, дав ей таким образом официальный «христианский статус». Несколько месяцев спустя вследствие раны на руке у Зельды началось заражение, и она вернулась в гетто, где нашла своих товарищей по «Юному стражу» и вступила в FPO.

В силу своей внешности Зельда сразу стала связной, перевозила оружие в гробах или завернутым по-крестьянски в тюки. Она находила пути для побега бойцов в два разных леса (один находился на расстоянии 125 миль) и сопровождала группы, выходившие из гетто. Она поучаствовала в малом восстании, потом помогала Витке руководить побегами через канализационную систему. Участвовала в спасении сотен евреев из рабочих лагерей и гетто, переправляя их в леса. Несколько раз попадалась, но всегда выкручивалась, зачастую представляясь наивной селянкой и всегда – набожной христианкой, которая навещала больную бабушку, или начинала запинаться, изображая умственно отсталую, или просто выхватывала свои документы и убегала.

Однажды в холодное зимнее воскресенье Зельда отправилась на задание по доставке оружия, надев свою меховую крестьянскую куртку и низко на лоб повязав платок. В корзине у нее лежали зашифрованные письма подпольщикам в городе. Она шла прямо по дороге, ведущей в город, с поднятой головой минуя патрули. Однако в город она прибыла поздно, и ей пришлось остановиться на ночлег у знакомой женщины-христианки. Одна из соседок попыталась шантажировать ее, но Зельда отшила ее. Пока Зельда разговаривала со своей хозяйкой, раздался стук в дверь. Сердце у девушки бешено заколотилось.

В дом вошел литовский полицейский в сопровождении немецкого солдата. Они потребовали показать удостоверение личности, Зельда предъявила свои фальшивые документы. Тем не менее, это не рассеяло их подозрений, и они принялись обыскивать одежду Зельды. Нашли письмо из гетто.

– Так ты еврейка! – заорал немец и ударил ее по лицу. – Собирайся, пойдешь в гестапо.

Зельда рванула в соседнюю комнату, выпрыгнула из окна, скатилась с откоса и помчалась в темноту, но наткнулась на забор, залаяли собаки, за спиной у нее раздались выстрелы. Нацист схватил ее за руку и повалил на землю.

– Ты почему бежала?

– Пожалуйста, просто убейте меня, – взмолилась Зельда. – Я не выдержу пыток.

Литовец шепнул ей:

– Останешься жива, если у тебя есть золото.

Зельда поняла: это шанс и пригласила их обратно в квартиру своей знакомой, выпить.

– Часть я дам вам сейчас, а остальное соберу у евреев и принесу позже, – пообещала она.

Держа за руки, военные повели ее в дом. Приятельница и ее дети были в истерике.

– Так вот она, твоя благодарность? – сердито спросила Зельду хозяйка. – Посмотри на этих детей, которые теперь останутся сиротами!

Стараясь не выказать страха, Зельда успокоила приятельницу, велела ей сесть за стол и предложила мужчинам выпивку. Немец выпил, попытался сам утихомирить детей и признался Зельде, что у него возлюбленная – еврейка.

– Я не хочу, чтобы евреи умирали, – пьяно бормотал он. – Но приказ есть приказ, и я должен тебя отвести. – Время его дежурства заканчивалось вместе с терпением. Он вывел Зельду на улицу. – Давай сюда твои деньги и беги, – шепнул он.

– У меня нет ни гроша, – призналась Зельда. – Завтра, обещаю, я достану.

Литовец, судя по всему, ей поверил и пообещал немцу, что на следующий день деньги ему передаст. Немец ушел, а литовец схватил Зельду за руку и потащил обратно в дом. Что ей оставалось, кроме как следовать за ним?

Однако как только они появились на пороге, хозяин закричал, что больше не впустит в дом никаких девушек, схватил топор и нацелил его в голову полицейского. Неразбериха. Бунт. Воспользовавшись ситуацией, Зельда выскользнула из дома и спряталась в непроглядно-темном саду, пока уставший искать ее офицер не сдался.

После чего отправилась дальше выполнять задание.

Советские партизаны вознамерились нанести серьезный урон хорошо укрепленному занятому немцами городу, но, хотя у них было оружие, им не хватало разведданных. Они обратились к Аббе Ковнеру с просьбой «одолжить им несколько еврейских девушек»[660]. Абба желал поменяться ролями: считая подобную операцию еврейской миссией, он сказал, что это русские должны дать им оружие. Вечером накануне Йом-Киппура двое юношей и две девушки вышли из еврейского лагеря переодетые крестьянами. Одна из девушек – Витка – несла потрепанный деревенский чемодан. Внутри: магнитные бомбы замедленного действия, которые легко крепились к любой металлической поверхности.

Группа направилась в горы, окружавшие Вильно, и добралась до меховой фабрики в трудовом лагере Кайлис, где все еще работало некоторое количество евреев, у которых они надеялись переночевать. Ребята переговорили с Соней Мадейскер, еврейской коммунисткой, блондинкой, которая жила в фабричном доме и являлась их единственной сохранившейся связью с виленским подпольем. Соня сообщила, что фабрику собираются вскоре закрыть, а всех евреев отправить на ликвидацию. Они хотели бежать в лес с помощью Витки.

Между тем партизанский командир уже едва справлялся с наплывом еврейских беженцев и попросил Витку не увеличивать их количество. У большинства беженцев не было военного опыта, они не умели обращаться с оружием и не горели желанием учиться. Они хотели просто переждать войну, но нуждались в пище и одежде. Витка объяснила это Соне и сказала, что пришла в город как солдат, а не как филантроп. Соня гневно бросила в ответ: если Витка не заберет людей, они умрут.

Но первым делом Витка должна была выполнить задание. Тем утром, затесавшись среди рабочих и тех, кто просто занимался своими делами, словно все было нормально, она, кипя от ненависти, определила подходящие мишени. Юноши, пришедшие вместе с ней, должны были взорвать водохозяйственные сооружения (водопровод и канализацию), девушки – электрические трансформаторы (чтобы вырубить городское освещение). В сумерках молодые люди пролезли в коллекторы через люки и установили бомбы. Девушки вошли на территорию виленской фабрики по берегу реки. Гудевшие трансформаторы электросети были полностью открыты. Но Виткины мины, покрытые краской, не держались на них. Они соскальзывали, между тем как часовой механизм уже тикал. Витка до крови разодрала ногти, бешено соскребая ими краску. Девушки спрятались в тени, стараясь не дышать всякий раз, когда мимо проходил немецкий патруль. Операция заняла двадцать минут, но они выполнили задание. И юноши, и девушки установили таймеры на четыре часа.

Парни устали и изъявили желание переночевать на фабрике, но Витка резонно возразила: после взрыва меры безопасности будут усилены, и идти станет опаснее. К тому же они подвергнут риску жизни всех, кто работает на фабрике. Парни смеялись: немцам, мол, никогда и в голову не придет, что такую массированную диверсию могли устроить евреи. Препирательства продолжались; в конце концов Витка поняла, что время истекает, и велела Соне привести всех, кто готов бежать, – она возьмет их с собой в лес прямо сейчас. Мужчины остались.

Час спустя, когда Витка уже выводила по темным дорогам из города шестьдесят евреев, они услышали позади себя мощные взрывы, Вильно погрузился в темноту.

На следующий день двух спутников Витки поймали. «Мы ушли, – сказала Витка, – а ребята нет, потому что они устали. Мы тоже устали, но женщины оказались сильнее мужчин»[661]. Женщины, Витка это чувствовала, руководствовались моральными нормами. Они не только были такими же бойцами, как мужчины, но и никогда не позволяли себе проявлять слабость и редко искали оправдание, чтобы отказаться от дела. «Женщины были более выносливыми»[662], – вспоминала она.

Спустя годы, объясняя, почему, невзирая на приказ командира, она увела за собой тех евреев с фабрики, Витка смущенно отвечала, что в то время рассуждала так: «А что он сможет сделать? Если шестьдесят евреев войдут в лагерь… они там уже и останутся. А я всего лишь нарушила приказ. Не велика трагедия!»[663]

«Она не знала, что такое страх, ее сердце не ведало боязни, – сказала Ружка о Витке. – Она всегда была приветлива, полна энергии и идей»[664].

Ружка, Витка, Зельда и остальные еврейские партизаны продолжали работать на протяжении всей трудной зимы 1943/44 года. Они научились ходить, не оставляя следов на снегу; иногда ходили задом наперед, чтобы создать впечатление, будто шли в противоположном направлении. Они взрывали транспорты и сооружения, изобретая для этого все более надежные типы взрывных устройств. В 1944 году еврейские партизаны самостоятельно взорвали пятьдесят один поезд, сотни автомашин, десятки мостов. Они, можно сказать, голыми руками валили телефонные и телеграфные столбы, рвали провода и разрушали железнодорожные пути. Абба проник на фабрику химикатов и поджег цистерны, при этом сгорел и близлежащий мост. Немцы не могли переправиться через покрытое тонким льдом озеро. Нацисты и евреи стояли на противоположных берегах и смотрели друг на друга, а ревущее пламя отражалось в глади льда между ними[665].

Однажды апрельским утром, как только встало солнце, Абба подошел к шутившим и смеявшимся девушкам с печальной улыбкой.

– Куда я должна идти? – спросила Витка, уловив его настроение[666].

Ее отправили в Вильно с воззванием к коммунистическому подполью города готовиться к восстанию, а также со списком необходимых медикаментов. По пути ей повстречался старый крестьянин, спросивший, можно ли ему пойти вместе с ней. Они перешли через мост, и тут крестьянин вдруг что-то шепнул охранявшему мост вместе с немецким солдатом литовцу. За Витку, партизанку и еврейку, полагалась приличная награда.

Витке велели предъявить документы. Литовец счел их поддельными. Немец возразил, что девушка – блондинка. Литовец ответил: «А у корней волосы черные». Он отметил также, что одежда ее кое-где закопчена сажей – явно от партизанского костра. И кончики ресниц обгорели.

Витка разорвала воззвание и развеяла по ветру клочки, но крестьянин собрал их и вручил солдатам. Те обыскали Витку и нашли список лекарств.

– Это для моих односельчан, – попыталась объяснить она. Но ее повезли в гестапо.

Сидя на заднем сиденье их конной повозки, Витка рассказывала о своем католическом детстве, не веря, что вот сейчас, здесь настанет ее конец: пытки, потом казнь. Может, лучше спрыгнуть – и пусть ее убьют при попытке к бегству? Она следила за каждым ухабом на дороге, выжидая подходящий момент.

Но внезапно изменила тактику.

– Вы правы. Я еврейка и партизанка. И именно поэтому вы должны меня отпустить. – Она объяснила, что немцы проигрывают войну, и кто бы ни убил ее сейчас, вскоре будет убит сам. Кроме того, многие полицейские сотрудничают с партизанами.

В штаб-квартире гестапо один из полицейских провел ее к боковому выходу, сунул в руку документы, предупредил, чтобы она никогда больше не пересекала мост, и выразил надежду когда-нибудь встретиться с ее командиром.

Когда, закупив лекарства на черном рынке и посидев в стоге сена, который прощупывали вилами, протыкая его в нескольких дюймах от ее головы, Витка вернулась в лагерь, она объявила, что это было ее последнее задание. «Просто чудо, что мне удалось вернуться, – сказала она, – но как долго человек может рассчитывать на чудо?»[667]

Оказалось, не слишком долго. Иной раз чудо – не более чем мираж.

Через несколько дней после того, как вторая группа покинула Бендзин, чтобы присоединиться к партизанам, один из членов этой группы, некто Исаак из «Юного стража»[668], вернулся. Его едва можно было узнать: лицо расцарапано, одежда превратилась в лохмотья, он едва держался на ногах и дрожал от страха. Реня была потрясена.

Исаак рассказал им, что́ случилось в тот жаркий июньский день:

– Мы вышли из гетто, сняли свои желтые звезды и, завидев первые деревья, разволновались и достали оружие, наша мечта убивать немцев вот-вот должна была начать сбываться… После того как мы провели в дороге шесть часов и стала опускаться ночь, Соха сказал нам, что опасности попасться в руки немцев больше нет и мы можем спокойно сесть и поесть. Он дал нам воды, а мы пребывали в эйфории от того, что вырвались из ужасного гетто. Он велел нам немного отдохнуть, перед тем как мы снова пустимся в дорогу, и пошел осмотреть окрестности.

И вдруг нас окружили. Военные на лошадях. И начали палить без разбору. Я сидел под кустом и сразу упал на землю, поэтому в меня не попали и мне удалось остаться в живых. Но всех остальных нацисты убили. Всех. Потом они зажгли фонари и обыскали трупы, забрали все, что было в карманах убитых. Я спрятался и неподвижно лежал под кустами. А после того как они уехали, выбрался и побежал[669].

Бендзинские товарищи не могли поверить своим ушам.

Значит, все было обманом. Соха, которому они доверились, продал их. Даже его квартира с плачущими детьми была инсценировкой. Несмотря на все свое искусство конспирации, члены ŻOB’а не смогли разгадать вражескую шараду.

Их лучшие люди мертвы. Некоторые погибли во время ликвидации, а теперь это: двадцать пять душ из двух групп загублено. Осталось слишком мало народу, чтобы продолжать борьбу.

«Новость ошеломила нас, – напишет позднее Реня. – Все, что мы делали, потерпело крах».

Марек хотел покончить с собой. Обезумев от угрызений совести, он сбежал из гетто. Никто не видел, как он уходил.

Боль от этого предательства усугубилась потерей Хайки. Товарищи не знали, что незадолго до того один рабби тайно поженил Хайку и Давида. Давиду предлагали документы, позволявшие ему выезд из Польши, но он отказался. Став одним из командиров, он был решительно настроен сражаться вместе с мальчиками, которых тренировал, и нескольких из них взял с собой в лес, куда отправлялся с первой группой Сохи. «Он не спал, всё ковал и созидал, – рассказывала Хайка. – Вездесущий, он мечтал действовать». По крайней мере, утешала она себя, он не успел ни осознать, что случилось, ни испытать страдание.

Теперь Хайка стала вдовой, погрузившись в отчаяние и кипя гневом. Жажда мести охватила ее еще острее.

[670]

Реня и Владка

Июль 1943 года

Через несколько недель после жуткого партизанского фиаско был арестован глава бендзинского юденрата. Реня знала, что это значит[671]: гетто пришел конец. Им всем пришел конец.

Теперь следовало готовиться кибуцу.

Однако согласия между ними не было. Большинство членов группы уже не мечтали о крупном сражении. Слишком много потенциальных бойцов погибло. Настала пора бежать. Хайка и Ривка Москович, тем не менее, бежать отказались, они все еще выступали за восстание. Бороться или бежать.

Фрумка и Гершель решили в первую очередь спасать детей; самые сильные должны были уйти последними. Ализа Цитенфельд, учительница из «Атида», замаскировала сирот под арийцев, чтобы отправить их на немецкие фермы. Реня с товарищами подделали их документы, нанеся поверх старых новые данные и отпечатки пальцев. На рассвете Ильза Хансдорф довела детей до управы сельского поселения. Дети объяснили, что у них нет родителей и они ищут работу. Многие фермеры соглашались брать их – дешевая рабочая сила была востребована. За несколько дней Ильзе удалость пристроить восьмерых. Согласно заранее разработанному плану, дети писали письма на условный польский адрес, в которых сообщали, что у них все в порядке. Потом от двух девочек письма приходить перестали. Реня догадалась, что их разоблачили и «кто знает, что с ними случилось».

Дети с выраженной семитской внешностью оставались в гетто.

Цивья писала товарищам в Бендзин из своего укрытия в Варшаве. В одном из писем она предлагала им оставить мечты о восстании. Видя результаты мятежей, в которых участвовала сама, она больше не призывала к борьбе – количество жертв того не стоило. Если они хотят остаться в живых, писала она, им следует перебраться в Варшаву.

Хайка разозлилась и назвала это письмо «пощечиной, которая нас ошарашила»[672]. Она поняла, что варшавские товарищи «морально выдохлись» и «испугались того, что натворили собственными руками, что ответственность, упавшая на их плечи, оказалась слишком велика»[673]. Почему бендзинцы должны жить в тени их славы и мирно почивать на их лаврах?

Цивья считала, что те, кто обладает арийской внешностью, вполне могут устроиться в большом городе с фальшивыми документами. Тем, чья внешность может внушать подозрения, лучше отсиживаться в бункерах. «Поляки позволяли им прятаться, – вспоминала Реня, – естественно, за большие деньги» – эдакий тайный бизнес на тайных убежищах.

В дальнейшем, особенно после того как гетто были ликвидированы, главными задачами девушек-связных стали спасение и поддержка евреев, либо скрывавшихся под видом арийцев, либо прятавшихся физически[674]. Кашариоты переводили евреев, в том числе много детей, из гетто на арийскую территорию, находили для них жилье или устраивали потайные «норы» (мелины[675]) внутри домов, сараев и коммерческих помещений, снабжали фальшивыми документами и платили прятавшим их полякам, обеспечивая им жилье и питание. На востоке многих евреев они пристраивали в партизанские лагеря. В Варшаве и западных городах кашариоты навещали своих подопечных – но не слишком часто[676] – держали в курсе событий и приободряли морально. Им постоянно приходилось отделываться от шмальцовников, которые угрожали «спалить» их схроны, и они часто вынуждены были переводить евреев в другие места, когда хозяева выгоняли их или они оказывались на грани разоблачения. Все это они делали, сами продолжая вести жизнь под прикрытием.

Владка Мид начала спасать детей, когда гетто еще оставалось целым. Нацисты проявляли особую жестокость к детям[677], видя в них «еврейское будущее». Мальчики и девочки, непригодные для рабского труда, были первыми, кого стали убивать. Вместе с двумя бундовками – Марысей (Бронькой Фейнмессер), работавшей телефонисткой в еврейской детской больнице, и Инкой (Адиной Блады-Швайгер), педиатром, она пыталась пристроить немногих оставшихся еврейских детей в польские семьи. Эти женщины буквально вырывали их из рук рыдающих матерей – матерей, которым уже не раз приходилось спасать своих сыновей и дочерей от смерти, которые знали, что, быть может, видят их теперь последний раз в жизни, но которые понимали, что на арийской стороне у их отпрысков больше шансов выжить.

Детям предстояло перелезть через стену, скрыть, кто они есть на самом деле, усвоить новые имена и следить за тем, чтобы ни разу не проговориться и ни словом не упомянуть о гетто. Им не следовало задавать вопросы или давать вовлечь себя в «детские» разговоры. Они должны были говорить на правильном польском. И не выдать никакой информации, если их схватят. А принимающие семьи должны были выполнять обязательства и не отказываться взять детей в последний момент. Одна хозяйка расстроилась, увидев, что у десятилетних близнецов, доставленных ей, карие глаза и темные волосы. В конце концов она все же их приняла, но дети, разлученные с матерью, имели несчастный вид и ничего не ели. Владка часто навещала их, приносила письма. Когда приемная семья переехала в другую квартиру, в дом, находившийся напротив гетто, девочки сообразили, что могут увидеть мать в окно. Они умоляли хозяина – который работал в гетто – отнести поесть их маме и сказать ей насчет окна. Их мать стала проходить мимо по многу раз в день, и девочки были счастливы видеть ее, но вынуждены были выглядывать из окна незаметно. Если бы часовой заметил их, он бы нацелился своим карабином прямо в окно. Владка скрепя сердце вынуждена была предупредить их, что они могут подвергнуть опасности жизни всех причастных.

В другую семью Владка привела малышку и оставила для нее одежду, игрушки и еду, но хозяйка все отдала своим детям. Одного шестилетнего мальчика Владке пришлось неоднократно переводить из одной семьи в другую либо из-за того, что согласившаяся принять его семья не могла справиться с его депрессией, либо потому, что боялась немецких проверок, – и это несмотря на то, что получала за ребенка 2500 злотых каждый месяц. (Курс валют сильно плавал в годы войны, но согласно курсу 1940–1941 годов это равнялось примерно 8000 сегодняшних долларов.) В 2008 году, выступая в лондонском Центре помощи пережившим Холокост, одна из тех «спрятанных детей»[678], Влодка Робертсон, вспоминала, что и ее переводили из одной семьи в другую. Каждый месяц она боялась, что никто не принесет плату за ее «аренду», но Владка Мид, бесстрашная и кокетливая, способная добраться куда угодно, неизменно приходила в положенный день.

Когда гетто стерли с лица земли, участники Сопротивления, работавшие на арийской стороне, почувствовали растерянность – восстание было их raison d’être. Смрад пожарища все еще висел в воздухе, немцы были повсюду – они искали, арестовывали и убивали поляков, помогавших евреям[679]. Были созданы местные польские силы самозащиты: они обеспечивали безопасность окрестных жителей, но доносили обо всех чужаках, что еще больше затрудняло работу Владки. Теперь ŻOB сосредоточил усилия на помощи выжившим бойцам и вообще выжившим евреям. На основе партийных связей возникали разные организации содействия евреям[680]. В частности, активно действовала «Жегота» (Совет помощи евреям)[681], католическая польская организация, основанная в 1942 году. Лидер «Жеготы»[682] – в довоенные времена откровенная антисемитка[683] – заявила, что они сделают все, чтобы помочь евреям, даже рискуя собственными жизнями (хотя, вероятно, в надежде, что после войны евреи покинут Польшу навсегда[684]).

В деятельности этих организаций, которые находили прятавшихся евреев, поддерживали их, помогали детям, осуществляли связь с польским подпольем, рабочими лагерями и партизанами, было много пересечений. Все они получали деньги из-за границы, некоторые – через польское правительство в изгнании, базировавшееся в Лондоне. Средства поступали и из США, от Еврейского комитета труда (поддерживавшего Бунд) и от «Джойнта»[685] – того же органа, который финансировал бесплатные столовые и восстания в гетто. До 1941 года «Джойнт» мог посылать деньги – главным образом пожертвования американских евреев – непосредственно в Польшу. После 1941-го границы были закрыты, и деньги стали заимствовать у богатых евреев в самой Польше (которым официально запрещалось иметь более 2000 злотых) и у тех, кто собирался бежать, но не мог забрать с собой свои сбережения. Бо́льшая часть их капиталов имела довоенное происхождение, хотя некоторые евреи продолжали зарабатывать деньги и в Варшавском гетто, занимаясь контрабандой товаров, хранившихся на складах на территории гетто, а также производством продукции для немецкой армии и польского рынка частных заказов[686]. Деньги также ввозились на территорию Польши нелегально. Во многих воспоминаниях можно прочесть о том, как деньги привозили из Лондона, обменивали фунты на доллары, потом на злотые на черном рынке и как разные группы обвиняли друг друга в мошенничестве с курсами валют[687]. В общей сложности «Джойнт» за время войны предоставил Европе более 78 миллионов американских долларов[688], что примерно равняется 1,1 миллиарда в сегодняшней валюте, из коих 300 000 долларов было в 1943–1944 годах передано еврейскому подполью в Польше[689].

Группы спасения использовали деньги на покупку распятий и Новых Заветов для евреев, находившихся в рабочих лагерях и желавших бежать, и на оплату операций по восстановлению крайней плоти и коррекции носов, а также на аборты[690]. У «Жеготы» была «фабрика» по изготовлению фальшивых документов[691], в том числе свидетельств о рождении, крещении, заключении брака и рабочих сертификатов, а также медицинская служба, в которой работали надежные еврейские и польские врачи, готовые посещать мелины – тайные жилища и лечить прятавшихся евреев. Владка нашла фотографа, которому можно было доверять; он тоже посещал места, где скрывались евреи, и фотографировал их для поддельных документов. Она стала главной связной группы спасения; ее группа помогла двенадцати тысячам евреев в Варшаве и окрестностях[692]. Причем молодая женщина делала все это, не ведя никаких записей – это было слишком рискованно, все польские имена и адреса она держала в голове[693]. Некоторые связные пользовались условными именами и зашифрованными записками, которые прятали под ремешками ручных часов. Владка помнила все наизусть.

Большая часть евреев, доживших до конца 1943 года, по наблюдениям Владки, были взрослыми людьми, работниками интеллигентного труда. Они были в состоянии платить контрабандистам, имели связи среди неевреев и говорили на более культурном польском языке. Некоторые из них хранили свои ценные вещи у друзей-неевреев, но большинство лишилось всего. По разным оценкам, от двадцати до тридцати тысяч евреев пряталось в Варшаве и ее окрестностях[694], и молва о Владке переходила из уст в уста. Евреи находили ее через общих друзей, подходили к ней на улице. Чтобы получить помощь, они были обязаны подать письменное прошение, подробно указав свои обстоятельства и свой «бюджет». Владка прочитывала все эти нацарапанные от руки прошения[695].

Большинство заявителей были единственными выжившими представителями семьи, сбежавшими из лагеря или соскочившими из поезда на ходу. Дантисту требовались зубоврачебные инструменты, чтобы иметь возможность работать; какой-то мужчина просил деньги, чтобы содержать осиротевших племянника и племянницу. Юный разносчик газет пережил всю свою семью и нашел убежище в польской семье, которая держала его до тех пор, пока он отдавал ей свою зарплату. Он отказывался прятаться, дорожа своей свободой, но отчаянно нуждался в зимнем пальто, чтобы продолжать работать в холодные месяцы года. Организация могла выдавать всего лишь от пятисот до тысячи злотых на человека в месяц, при том что жилье стоило около двух тысяч[696]. Но она делала что могла. Молодые женщины несемитской внешности разносили ежемесячные выплаты, навещали своих подопечных и оказывали экстренную помощь, когда планы срывались, что случалось отнюдь не редко.

Некоторые объявления о сдаче жилья были приманками, в иных домах были пронырливые соседи, и во многих случаях хозяева, когда приходили евреи, взвинчивали цену. Зачастую кашариоты давали понять, что имеют отношение к польскому Сопротивлению, чтобы вызвать у хозяев чувство гордости. Одна женщина, прятавшаяся в доме поляка, начала во сне говорить на идише, хозяйский сын из страха отравил ее и спрятал тело под половицами бункера. На других евреев, прятавшихся там же, прежде всего на дочь убитой женщины, это произвело чудовищное впечатление. Владка нашла для них новое жилье.

Подобным же образом она нашла для молодой еврейки по имени Мария работу: вести хозяйство в одном доме – это было наилучшим выходом, поскольку хозяева предоставляли жилье и питание, а выходить из дому почти не требовалось. Однажды маленькая дочка хозяев спросила у Марии, как живут в гетто. Мария запаниковала. Оказалось, что мать девочки была еврейкой, и муж отправил ее в гетто. Гестапо пришло обыскивать дом в поисках пропавшей матери семейства. Мария почувствовала себя в опасности, и Владка нашла ей новое убежище.

Одна еврейская пара делила со своей бывшей служанкой ее крохотную комнатушку в доме, где жило много эсэсовцев, Владке пришлось переселить их. Некая женщина с сыном ютилась на развалинах под кучей обломков, они несколько месяцев прятались там, скрючившись в темноте, все это время не имея возможности помыться. Бывшая хозяйка продала все их вещи. И снова Владка бережно перевела их на новое место и обеспечила лечением.

По мере того как немцы начали сдавать позиции на востоке, террор в Варшаве достиг своего пика. Поляков похищали и отправляли на рабский труд в лагеря или в тюрьму Павяк. Теперь надо было проявлять еще большую изобретательность, чтобы находить убежища. В одной квартире была построена стена, отделявшая часть уборной, чтобы между стенами могли прятаться евреи. Стену покрасили и повесили на ней декоративные полки со щетками и расческами. Один еврей прятался в пустой облицованной кафелем печи.

Некоторые укрывались в более подходящих для жилья схронах, где – несмотря на депрессию, вызванную пребыванием взаперти, – могли все же как-то функционировать. Прятавшимся музыкантам, игравшим на камертоне, Владка принесла нотную бумагу, а двум женщинам – книги, по которым они могли учить находившихся в доме детей. Приятель Владки по подпольной работе Беньямин скрывался с семьей в кухне сарая, стоявшего на католическом кладбище в пригороде. У них было мало еды, зато они имели возможность зажигать свечи на шабат.

Тридцать евреев, в том числе историк Эммануэль Рингельблюм[697], жили в надежном пригородном убежище под садом; первоначальный взнос равнялся 20 000 злотых за человека[698]. Эти люди собирали данные исследований и писали доклады и статьи. Чтобы оправдать крупные поставки продовольствия, хозяин открыл продуктовый магазин. К несчастью, он поссорился с любовницей – единственным человеком, не принадлежавшим к его семье, который знал о существовании подземного бункера, и она донесла на него. Все были убиты.

Владка наладила связи с венгерскими контрабандистами, с партизанами и евреями за пределами Варшавы. Однажды она, не имея документов, доставляла деньги группе еврейских бойцов, сбежавших из гетто в Ченстохове и прятавшихся в сельской местности у крестьян. В поезде она притворилась контрабандисткой, перевозившей контрафактные товары, – деньги были спрятаны у нее под поясом. Когда началась большая проверка, «коллега» указал ей на товарный состав, где прятались другие контрабандисты. Она усвоила, что поляки-контрабандисты выработали отличную тактику уклонения от обысков, и часто следовала за ними. Прибыв в деревню, она нашла дом, который описал ей Антек, но хозяйка заявила, что знать ничего не знает. Владка настаивала, и в конце концов женщина провела ее в сарай. Товарищи, сидевшие по уши в долгах, были на седьмом небе от счастья, и с тех пор Владка регулярно привозила им деньги, одежду и лекарства. Однажды помощь из Великобритании и США запоздала, и Владка, навестив своих подопечных позже, чем ожидалось, обнаружила, что хозяйка дома выгнала их. Несколько человек были убиты, остальные примкнули к разным партизанским отрядам, небольшое количество людей просто ушло в леса, от голода они превратились в живых скелетов. Владка нашла других поляков, которые согласились приютить их снова.

Помогала она и евреям из трудовых лагерей, большинство из них находились в чудовищном физическом и душевном состоянии. Приложив колоссальные усилия, она пробралась в находившийся в Радоме лагерь, отличавшийся особо жестокими условиями. Поинтересовалась у местных жителей, где можно купить вещи по дешевке у евреев. Ей объяснили, что у евреев ничего сто́ящего на продажу не осталось, однако сообщили время, когда их водят мыться – тогда можно с ними поговорить через забор. У забора Владка обнаружила целую толпу контрабандистов, предлагавших какие-то крохи продовольствия. Новая конкурентка им была ни к чему, и они попытались прогнать ее, но она убедила их, что пришла не продавать, а покупать. Наконец ей удалось переговорить с одним евреем из лагеря, но он не поверил ей, даже когда она заговорила с ним на идише. Второй присвоил деньги, которые она через него передала.

И лишь третий контакт был плодотворным: женщина оказалась отзывчивой, страшно обрадовалась, что о них не забыли, и стала расспрашивать Владку о том, что происходит на воле, особенно о спрятанных еврейских детях. Пока они разговаривали, местные дети начали бросать во Владку камнями и кричать: «Жидовка!» Владка убежала, нашла где-то лошадь, запряженную в телегу, и помчалась на вокзал, где ей пришлось всю ночь ждать поезда. Вскоре после этого она вернулась в лагерь и привезла 50 000 злотых. Она попросила украинца-охранника пустить ее внутрь, потому что якобы хотела купить у евреев туфли, и успешно передала привезенные деньги. Тем вечером охранник ждал ее на свидание, обещанное ею в знак благодарности, но ко времени ужина ее уже и след простыл.

Выполняя такую опасную и морально тяжелую работу, каждая связная должна была одновременно поддерживать собственную легенду и отбиваться от шантажистов и осведомителей. Марысю однажды узнал на улице человек, с которым они соседствовали в детстве, и предложил ей выбор: ты идешь со мной – либо в гестапо, либо в гостиничный номер[699]. Она забежала в кондитерский магазин, и его владельцы проводили ее «домой», в ближайшее здание. Чтобы ее не нашли, она провела ночь в лесу.

Владка меняла места жительства много раз. Она прятала у себя руководителя молодежной секции Бунда, и некий информатор настучал на нее и «спалил» ее квартиру. Поляки заперли их обоих в доме. Владка успела сжечь все свои документы, и они с бундовцем попытались уйти через окно, сделав веревку из связанных вместе простыней, но бундовец был тяжело ранен. Их арестовали, однако товарищи подкупили тюремную охрану, и Владку отпустили за 10 000 злотых. Бундовский активист умер. Движение отослало Владку на некоторое время в деревню, чтобы власти о ней забыли. Хотя в лесу не нужно было притворяться и там она чувствовала себя свободной, необходимость постоянно лицедействовать в деревне, особенно в церкви по воскресеньям, очень угнетала ее.

Вернувшись в Варшаву, Владка выправила себе новые надежные документы и продолжила вылазки под видом контрабандистки – этот род деятельности правдоподобно объяснял отсутствие дома по ночам. Она сняла крохотную жуткую квартирку, в которой до нее обитала другая связная. Беньямин, подпольщик, живший на кладбище, помогал ей сооружать тайники: чемоданы с двойным дном и половники с полыми ручками. Разузнав, что бывшая квартирантка была еврейкой, соседи начали подозревать и Владку. Но если бы она уехала, это усилило бы их подозрения и обесценило бы ее «арийскую внешность», на создание которой она потратила столько сил. Поэтому Владка осталась и вела себя, как стопроцентная полька: договорилась с пожилой знакомой, та играла роль ее «матери», часто навещала ее; купила патефон и постоянно проигрывала развеселую музыку; приглашала соседей на чай. Пытаясь упрочить свое положение, евреи посылали себе письма из ближних городов – чтобы создать впечатление, будто у них где-то есть друзья и родственники; у Хаси был «ухажер», который тоже навещал ее[700]. «Мать» Владки даже устроила для нее «день ангела», на который девушка пригласила своих выживших друзей из Бунда. Они громко пели по-польски, заглушая перешептывания на идише. Такие вечеринки евреям давались тяжело: чем бо́льше они изображали веселье, тем печальнее было на душе.

Для примерно тридцати тысяч евреев, подобно Владке «ассимилировавшихся»[701], чтобы выжить, жизнь превратилась в постоянное лицедейство. Большинство из них составляли молодые одинокие женщины из среднего и верхушки среднего класса, с «хорошим» польским произношением, внешностью и документами. Половина из них либо сами являлись, либо были дочерьми людей, занимавшихся торговлей, адвокатов, врачей и преподавателей. Среди тех, кто пытался выживать посредством «ассимиляции»[702], женщин было больше, чем мужчин, поскольку им было относительно легче маскироваться. К женщинам, просившим о помощи, относились снисходительнее. У многих евреев стимул спасать собственную жизнь появлялся после того, как убивали их родителей (особенно матерей), они оставались одни и, следовательно, были свободны. Мужчины обычно принимали такое решение самостоятельно и спонтанно, женщин часто подвигали на него друзья или родственники. Некоторые родители побуждали своих детей бежать на арийскую сторону, возлагая на них миссию «жить ради того, чтобы не сгинул род». Большинство «ассимилянтов» и прежде ошибочно принимали за неевреев, поэтому они были уверены, что справятся с новой ролью. Обычно они были вынуждены делить жилье с другими, что лишало их возможности какого бы то ни было уединения и не давало передышки.

Те, у кого оставался выход в еврейский круг общения, жили двойной жизнью и психологически чувствовали себя лучше, поскольку имели возможность «уйти за кулисы», отдохнуть от постоянного лицедейства и перезарядиться. Друзья, понимавшие, каких сил это им стоит, подпитывали их уверенность в себе, когда они снова выходили на «авансцену». Большинство «ассимилянтов» не принадлежали ни к каким организациям, но некоторых из них вербовало польское подполье – в уверенности, что они не евреи. Ситуацию, в которой жили эти женщины, Бася Берман, активистка группы спасения, охарактеризовала как «город в городе, самое потаенное из всех потаенных сообществ… Ни одно имя здесь не было настоящим, каждое произнесенное слово несло двойной смысл, и каждый телефонный разговор был зашифрован тщательнее, чем любое секретное дипломатическое донесение»[703].

В ситуации такого постоянного театрализованного представления Владка и члены Еврейского комитета спасения сплотились в настоящую семью. Многие поляки помогали им, не за деньги, а в силу христианской морали, антинацистских убеждений и сострадания: они брали евреев на работу, предоставляли им убежища, места для встреч, продовольствие, оформляли на себя банковские счета и свидетельствовали в пользу их нееврейского происхождения. Участникам Сопротивления приходилось усыплять бдительность хозяев жилья, подозрительно относившихся к гостям своих постояльцев; они искали квартиры, где можно было прятать документы под половицами и устраивать потайные сейфы для денег. В одной из таких квартир перед входной дверью два гвоздя были вбиты не до конца и представляли собой нечто вроде секретного дверного звонка: на них клалась монетка, служившая приманкой вторгшемуся и предупреждением жильцам. Квартира, которую снимали Инка с Марысей, стала главной явкой. Под каждой половицей, в каждом тайном закоулке здесь хранились документы и деньги. Патефон заглушал все звуки, водка якобы потреблялась в больших количествах, и соседи были уверены, что девушки – проститутки, принимающие беспрерывные потоки мужчин в своей мелине[704].

Другим центром активности стала мелина Цивьи. Внешность Цивьи была слишком семитской, чтобы девушка могла выходить на улицу. После нескольких лет суровой, на грани жизни и смерти деятельности у Цивьи теперь было полно времени. Жить в укрытии означало жить взаперти с людьми, которых ты сама, вероятно, не выбрала бы себе в соседи и которые тебе даже не нравились. Внешний мир «фильтровался теперь через других», и каждый стук в дверь заставлял в панике бросаться в укрытие[705]. Антек принес ей много детективных романов, чтобы скрасить затворничество[706], но ее чувство вины и депрессия усугублялись. Чтобы отвлечься, она с одержимостью занималась домашней работой и писанием писем – ей отчаянно хотелось поделиться своими советами. Видевшая смертельную жатву в Варшаве, Цивья упрашивала бендзинскую группу прекратить борьбу и бежать; она умоляла Ривку Гланц уйти в партизаны. Но в то же время сама отказывалась бросить своих соратников и оставалась в Варшаве.

Цивья начала работать в «Жеготе», став для организации главным «администратором», ответственным за распределение денег и фальшивых документов. Она вела переписку, контролировала бюджет и снова посылала «девочек Цивьи» на задания: устанавливать связи, собирать информацию и защищать евреев. Посылала она их и на поиски бойцов, попавших в беду, а также иногда – таинственно исчезнувших связных.

Реня

Июль 1943 года

Бендзинский ŻOB прислушался к призывам Цивьи и разработал план. Те, кто имел арийскую внешность, отправятся в Варшаву по железной дороге. Для остальных Антек организует тайную переправку в Варшаву на автобусе. Поддельные документы будут доставлены курьерами из Варшавы – пока только для некоторых. Остальные, когда будут готовы, привезут в город Реня и Ина. К тому времени Реня и Ина уже предприняли несколько совместных поездок[707], перевозя деньги, оружие и инструкции в бюстгальтерах, сумках и поясах.

Ина выехала вечером, имея при себе адреса, деньги и материалы для фальсификатора. С таким же багажом Реня и Ривка Москович[708] отправились в путь на следующее утро. Двадцатидвухлетняя Ривка, единственная выжившая из всей семьи бендзинского рабочего, преданная участница местного отделения «Свободы», заболела, потребовалось где-то укрыть ее до выздоровления. Внешне Ривка не была похожа на еврейку, и у нее имелись документы, позволявшие пересекать границу. Она страстно желала продолжать участвовать в борьбе, но товарищи настояли на том, чтобы она спряталась до выздоровления, а уж потом отправилась искать места укрытия для евреев в Варшаве. В конце концов ее удалось убедить, что она слишком больна, чтобы работать в ближайшее время, и Ривка упаковала чемодан с личными вещами.

Реня назначила Ине встречу в условленном месте. Они с Ривкой ехали на поезде под видом двух молодых полек, Ванды и Зоси, которые решили посетить большой город; на самом деле две еврейки, рискуя собственными жизнями, ехали спасать жизни других. Всю дорогу Реня молилась всем сердцем, чтобы они благополучно пересекли границу.

И вот они к ней подъехали.

– Проверка документов!

Рене пришлось взять себя в руки, чтобы прекратить дрожать всем телом. Но сможет ли справиться с собой Ривка? Сумеет ли, уняв дрожь хоть на короткое время, невозмутимо изложить свою легенду?

«Соберись!»

Дыши глубоко.

Однако в вагоне царили такая теснота и духота, что вздохнуть свободно было невозможно. И без того больной Ривке, стиснутой теперь людьми со всех сторон, стало плохо. Казалось, она вот-вот потеряет сознание, а это привлечет к ним нежелательное внимание. Реня украдкой огляделась и увидела свободное место в среднем, военном вагоне. Ривка, усевшись, почувствовала себя лучше, зато для Рени это был сущий ад: ей приходилось улыбаться, глядя прямо в глаза попутчикам, держать в узде каждый нерв, мобилизовать всю свою отвагу и притворяться противоположностью всего того, чем она была и что чувствовала на самом деле, слушая тошнотворный, исполненный «звериной радости»[709] рассказ военного о том, как они убивали евреев.

– Я там был, – сказал один из них. – Я видел, как заглембских евреев[710] увозили на ликвидацию.

Все рассмеялись.

– Чушь! На самом деле евреев не убивают.

Реня догадалась, что большинство этих солдат ехали с фронта, где еще не знали о машине истребления, шестеренки которой уже вовсю крутились в Польше.

– Чудесная картинка! – воскликнул один из них. – Праздник для глаз: увидеть, как евреев, словно стадо баранов, ведут на убой.

Реня старалась не думать о своей убитой семье, о погибших друзьях, о своем маленьком брате. Она старалась вообще ни о чем не думать.

Реня улыбалась. Наблюдала за Ривкой. И продолжала улыбаться.

Путешествие длилось весь день. Деревья, города, остановки, паровозные свистки… Наконец, когда она совсем обессилела от этого путешествия, от своего беспрерывного лицедейства, девушки прибыли в Варшаву и пошли, выбирая тихие вечерние улицы, к заранее условленному месту встречи с Иной. Они не могли позволить себе ни малейшей ошибки. Реня заметила, что дальше по улице, через два квартала, полицейские проверяют документы у всех прохожих. Она быстро сообразила, что их поддельные документы, которые годились для поездки, варшавским жандармам могут показаться сомнительными. Жестом велев Ривке следовать за ней, она свернула за угол, за другой и очень быстро пошла, стараясь затеряться среди прохожих. Девушки ни разу не оглянулись – шли только вперед, вперед, смешавшись с толпой.

Наконец они прибыли в нужное место. Можно было выдохнуть.

Но Ины там не оказалось.

Как долго они смогут топтаться здесь в ожидании, не вызывая подозрений?

Иногда встречи назначались неподалеку от магазинов, чтобы можно было притвориться, будто рассматриваешь витрины или листаешь книги, выставленные на продажу – романы, любовные истории, шпионские детективы. Но здесь ничего такого не было.

Ину арестовали по дороге?

Где она? Поблизости? Кто их сейчас видит?

Никаких других адресов у Рени не было. Ни одному подпольщику никогда не сообщали слишком много информации за раз – на случай, если их поймают и будут пытать.

Денег у нее было ровно еще на один день.

И никакого запасного плана[711].

Минута сейчас могла стоить жизни. Мысли проносились в Рениной голове, она пыталась сообразить, каким должен быть их следующий шаг. Ей обязательно нужно было где-то пристроить Ривку, найти кого-нибудь из подпольщиков, кого-нибудь знакомого. Но где? Что, если не удастся ни с кем связаться? Везти Ривку обратно в Бендзин? Она была слишком больна.

Реня решила оставить подругу в гостинице, где они и планировали поселиться, а потом самой отправиться на поиски ответов.

И тут ее осенило[712]. Сестра одного бендзинского знакомого, Марека Фольмана, жила в арийской части города. Может быть, он сумел вернуться после трагического провала с переходом к партизанам?

– Ты случайно не знаешь адреса Марека? – спросила Реня, как только пришла к его сестре.

Женщина долго листала свою записную книжку, Реня ждала, у нее свело все внутренности, и вот наконец: адрес матери Марека.

Каждая кроха информации была на вес золота.

По-прежнему – никаких следов Ины.

Реня вернулась в гостиницу и отдала за их ночлег почти все оставшиеся деньги[713].

На следующее утро она повела больную Ривку по добытому адресу. Мать Марека Розалия была дома, там же находилась ее овдовевшая невестка – ее муж погиб, сражаясь в партизанском отряде. Сестра Марека Хавка была связной «Свободы», переносила взрывчатку в белье, и Реня слышала, что ее поймали и отправили в Освенцим. Мать Марека тоже помогала ŻOB’у[714]. Это была семья настоящих бойцов. Однако, к ужасу Рени, мать не знала, где находится Марек, последнее, что она о нем слышала, это что он был в Бендзине вместе с Реней.

– Мне очень жаль, – сказала Розалия, качая головой, – но я не могу взять Ривку к себе.

Полицейские и соглядатаи каждый день стучали в ее дверь. Она собиралась при первой же возможности сменить квартиру. Но у нее появилась идея. Они отвели Ривку к соседке-польке.

Реня попрощалась с подругой, надеясь, что та – еще одна еврейка, спрятанная в недрах города, – будет там в безопасности.

Уже одна, Реня ходила по Варшаве, как всегда деловой, с многолюдными площадями и открытыми магазинами – как будто и не было там недавно разгромлено гетто. Как будто ничего не произошло. Денег у Рени осталось ровно столько, сколько требовалось, чтобы еще раз переночевать в какой-нибудь захудалой гостинице. На следующее утро мать Марека свела ее с Казиком, тем самым, который в свое время выводил бойцов ŻOB’а из Варшавы по канализационным коллекторам.

Реня встретилась с ним на условленном уличном углу, но не успели они обменяться и фразой, как раздался выстрел. Полицейский погнался за Казиком, но тот исчез, затерявшись в толпе. Реня быстро удалилась в противоположном направлении, она не бежала и не оглядывалась.

К счастью, Казик организовал для нее встречу с Антеком – тем самым, о котором она знала из писем и устных рассказов, – деловитым командиром евреев, живших на арийской стороне, который поддерживал контакты с польским подпольем, проворачивал финансовые операции, переправлял людей в партизанские отряды, добывал оружие и был связан с изготовителями поддельных документов. По слухам, ему помогал целый штат.

Реня и Антек предполагали встретиться на очередном уличном углу, на сей раз перед профессиональным училищем, или техникумом. Реня надела новое платье и туфли, которыми ее снабдили. В заплетенных косах у нее алел яркий цветок – чтобы Антек ее узнал. По дороге к назначенному месту Реня молилась, чтобы все обошлось хорошо, чтобы они встретились, чтобы она могла получить все, что требовалось, и вернуться в Бендзин, к своим друзьям, к сестре Саре. Издали она заметила мужчину. Он держал под мышкой свернутую газету – свой опознавательный знак.

Она не могла поверить. «Ведь это был легендарный Антек собственной персоной»[715], – писала она, называя его польским псевдонимом. Она старалась не смотреть слишком явно на высокого молодого блондина «с элегантными, как у богатого господина, усами». Он был одет во все зеленое.

Реня прошла мимо, чуть замедлив шаг, чтобы он рассмотрел ее цветок.

Но мужчина не пошевелился.

Что дальше?

Она рискнула: развернулась и прошла по улице в обратном направлении.

Опять никакой реакции.

Почему он к ней не подходит? Может, это не он? Подсадной? Или знает, что за ними следят? Их подставили?

Внутренний голос подсказал ей, что все же надо попытаться.

– Привет, – сказала она по-польски. – Ты Антек?

– А ты Ванда? – ответил он вопросом на вопрос.

– Да.

– И ты утверждаешь, что ты еврейка? – шепотом произнес он с изумленным видом. – Преклоняю колени.

Ее представление оказалось слишком хорошим.

– А ты утверждаешь, что ты еврей? – с облегчением ответила Реня.

Антек зашагал рядом с Реней твердым, энергичным шагом: он чувствовал себя уверенно на арийской стороне. Она не могла поверить, что этот «мнимый аристократ с решительной походкой»[716] на самом деле еврей. Реня описывала его как человека надежного, ловкого, как белка, настороженного, как заяц, замечающего все вокруг. Стоило ему посмотреть на тебя – и он уже все о тебе знал.

Вступив с ним в разговор, она, однако, обратила внимание на его скрипучий польский акцент и сразу определила: еврей из Вильно.

Они с тревогой и печалью поговорили о внезапном исчезновении Ины.

– Должно быть, ее задержали на пограничном паспортном контроле, – предположила Реня.

– Мы точно не знаем, – ответил Антек, стараясь успокоить ее. – Может, какая-то неприятность заставила ее вернуться домой.

Позже Реня вспоминала, что он обращался с ней ласково, заботливо, как с дочкой. В том мире раннего сиротства девять лет разницы в возрасте ощущались как девяносто.

Антек пообещал приготовить визы для оставшихся членов группы, а также автобус для евреев с семитской внешностью как можно быстрее. Но ни то ни другое легкой задачей не являлось, требовалось время для ее выполнения. Обговорив все это, они до поры расстались.

Пока товарищи не нашли для Ривки постоянного жилья, было решено поместить ее в убежище. Антек дал Рене адрес и деньги: по 200 злотых за день плюс на питание.

Реня провела в Варшаве несколько дней, спала в каком-то подвале. Там в коридоре жил мальчик-еврей, похожий на поляка, Реня изображала его сестру. Хозяйке дома они сказали, что Реня без разрешения сбежала от немцев, чтобы увидеться с братом, поэтому не хочет официально регистрироваться, но обещала пробыть совсем недолго. В последующие дни она старалась избегать встреч с хозяйкой, ни к чему было натыкаться и на соседей. Большинство «ассимилировавшихся» евреев сочиняли какие-нибудь истории о том, чем они занимаются в дневное время (работа, семья), и уходили из дому на восемь часов: бродили по городу, притворяясь, что идут по каким-то делам.

На самом деле Рене нечем было занять себя, кроме как ждать визы и информацию об автобусе, поэтому нетерпение ее росло. Каждый день она встречалась с Антеком и торопила его. Она не могла больше откладывать возвращение в Бендзин. Всеобщая высылка могла начаться в любое время. Может, лучше забрать уже готовые документы и уехать, больше не ждать? – размышляла она снова и снова. В глубине души Реня чувствовала – знала! – что каждый следующий день может стать роковым. Часы тикали, стрелки бежали все быстрее и быстрее, приближая гибель.

Ожидание затягивалось, отсрочка следовала за отсрочкой. Наконец автобус был готов, и Реня договорилась, чтобы ей прислали телеграмму с сообщением о том, когда он будет подъезжать к Камёнкскому гетто. Подоспело и еще несколько виз. Дополнительного оружия ей достать не удалось, но она взяла все, что смогла собрать, и сказала Антеку, что просто не может больше оставаться в Варшаве.

Реня отправилась в путь, двадцать две фальшивые визы были прилеплены у нее к телу и зашиты в юбку вместе с фотографиями и проездными документами, прилагавшимися к каждой из них. С того самого момента как она вышла на улицу, сердце у нее не переставало бешено колотиться. Она боялась, что ее могут задержать каждую минуту. Что же случилось с Иной?

В поезде проводились обычные проверки, но теперь к ним добавились и личные обыски. Жандармы приблизились к ней.

При первом же взгляде на них, вспоминала она впоследствии, ее охватила паника. Но она не потеряла присутствия духа.

Реня кокетливо посмотрела им прямо в глаза и невозмутимо открыла свои сумки. «Они рылись в них, как куры в песке», – писала она. Держась уверенно, задушевно улыбаясь, Реня не переставала болтать с ними, поддерживая зрительный контакт, не показывая и тени страха – чтобы они не стали обыскивать ее.

Жандармы ушли, ничего не заподозрив.

Тем не менее представление надо было продолжать.

Реня решила ненадолго остановиться в Ченстохове, чтобы встретиться с Ривкой Гланц и поделиться новостями. Темпераментная, чувствительная, жизнерадостная Ривка была известна в подполье как активистка, контрабандистка и организатор. Когда произошло вторжение нацистов, она выполняла задание в портовом городе Гдыне: наблюдала за организацией отъезда товарищей из страны, некоторые отплывали на кораблях по морю. Сама она оставалась, пока нацисты не выслали ее. Ривка быстро собрала маленький чемоданчик и тут заметила губную гармошку из кибуца. Ее охватило щемящее чувство: этот маленький губной орга́н доставлял товарищам столько радости! Она выронила из рук чемодан и схватила музыкальный инструмент. В Лодзь она прибыла без ничего: ни одежды, ни каких бы то ни было нужных вещей. Спрятав гармошку рядом со входом в кибуц, она вошла в него с пустыми руками, заявив: «Я не смогла ничего взять с собой». Позднее, как она узнала, товарищи нашли инструмент. Им было понятно ее желание спасти то, что доставляло радость[717]. Эта гармошка стала легендой движения.

Вспомнив об этой гармошке, Реня испытала острое желание повидаться с Ривкой, подпитаться от ее доброты и храбрости. Но это оказалось невозможным. К своему ужасу, прибыв в этот пограничный город, Реня узнала, что здешнее гетто полностью разгромлено, сожжено дотла. От людей не осталось ни следа. Все уничтожены.

Когда к ней вернулся дар речи, она спросила у местных поляков, что случилось, и те поведали, что несколькими неделями раньше в гетто произошло сражение[718]. Молодые евреи, вооруженные всего лишь небольшим количеством пистолетов и коктейлей Молотова, оказали сопротивление фашистам, открыв стрельбу. Кому-то удалось в ходе боя завладеть оружием нацистов. Остальные, используя кухонные пищевые баки, натаскали с военных заводов алюминий, свинец, карбид, ртуть, динамит, всякие химикаты и заготовили много взрывчатки. Было заранее вырыто несколько тоннелей. Несмотря на то что повстанцы сильно уступали врагу в численности, не говоря уж о вооружении, они сумели продержаться полных пять дней. Многие евреи смогли убежать в лес, теперь живут там, как звери. Немцы, опасаясь активности партизан, послали местную милицию прочесывать леса в поисках прячущихся беглецов. Те выдергивали евреев одного за другим, но всех найти не сумели.

Все, что Рене удалось узнать о Ривке Гланц, это то, что она была убита в бою, командуя своим звеном[719], с оружием в руках. «Сердце мое обливалось кровью при мысли о ней, – писала Реня. – В Ченстохове она была для всех евреев матерью»[720]. Реня вспоминала, как однажды, когда Ривка хотела уехать, остальные евреи не позволили ей это сделать, заявив: пока Ривка с ними, они чувствуют себя в безопасности.

Реня поспешно вернулась на вокзал, гоня от себя все эмоции. Теперь ей надо было добраться до дома. Всю ночь поезд ехал через лесистую местность. Глаза жгло, они сами собой закрывались, но – нет, нет, нет – она не могла позволить себе заснуть. Ей нужно было все время сохранять трезвость мысли. Не спать и быть начеку. Кто знал, когда случится обыск, проверка документов или бог знает что еще. Кто вообще знал, что будет?

Только позже Рене стало известно, что Ину арестовал женский нацистский патруль на пропускном посту возле границы[721]. Когда ее везли в Освенцим, она спрыгнула с поезда и убежала. Обессиленная, избитая, подавленная, нашла пристанище у подруги в местном гетто. Но нацисты назначили высокую цену за ее голову: либо Ина – либо двадцать евреев будут расстреляны, и еврейская милиция выдала ее. На сей раз ее везли в Освенцим под персональным присмотром гестаповского надзирателя с собакой, которую он натравил на Ину прямо в вагоне при попытке неповиновения. Ина плюнула ему в лицо. Она умерла еще по дороге.

Реня

Август 1943 года

1 августа 1943 года[722].

Наконец Реня прибыла в Бендзин, грязная, усталая от долгой дороги, надломленная. Но как только она сошла с поезда, всё – перрон, знакомые большие квадратные часы в стиле ар-деко – почернело у нее перед глазами. Нацисты гнали пассажиров с вокзала.

Издалека до Рени доносились пронзительные крики, шум какого-то столпотворения.

– Что происходит? – спросила она у поляков, теснившихся поблизости и пытавшихся хоть что-то рассмотреть.

– Евреев вывозят из города с пятницы. Группу за группой.

Был понедельник, четвертый день. И это еще был не конец.

– Всех евреев выселяют? – спросила Реня голосом, совсем не похожим на ее собственный, притворяясь, будто ей не только безразлично, но и нравится происходящее. Притворяясь, будто она – одна из сторонних наблюдателей, каких полно во всем мире. Притворяясь, будто это вовсе не был тот момент, который она уже много месяцев предвидела и которого так страшилась.

И все это, писала она впоследствии, «в то время, когда мое сердце разрывалось на куски от боли». Изгоняли всех друзей Рени, ее сестру, всех, кто составлял ее вселенную. Она понятия не имела, что с ними случится и увидит ли она их снова.

Гетто было плотно окружено войсками СС. Войти в него не представлялось возможным. Реня присматривалась, ловила слухи, старалась увидеть все, что могла. Внутри немцы находили бункеры и расстреливали людей на месте. Четыре дня они беспрерывно заталкивали евреев в вагоны для скота, обстреливали гетто со всех сторон. Еврейская милиция на носилках выносила раненых и мертвых, прикрытых тряпками. По улицам немцы гнали к поездам скованных друг с другом наручниками молодых людей, словно преступников, лягая их сапогами по ногам. Это были юноши и девушки, пытавшиеся бежать, но поляки поймали и сдали их. Гестаповцы в штатском носились по городу, как бешеные псы, проверяя документы, заглядывая каждому в лицо, выискивая новые жертвы.

Потом Реня увидела открытую площадку неподалеку от вокзала, по ту сторону барьера. Там стояла толпа людей. Среди них были ее друзья. Поляки глазели на них, на этих «преступников», словно те были животными в зоопарке. Ее товарищей, любимых ею людей окружали бандиты с винтовками, кнутами и револьверами.

Сары нигде не было видно.

Реня едва держалась на ногах, почти теряла сознание. Она знала, что нужно убираться отсюда как можно скорее: если у нее проверят документы – ей конец.

«Но, – писала она позднее, – в тот самый момент я чувствовала, как мое сердце превращается в камень; как я могла уйти, ничего не узнав о судьбе самых близких мне людей?» Она наблюдала, как ту единственную семью, которая у нее еще оставалась, уводят на смерть. Огляделась – все бесполезно, ей не проникнуть в гетто. «В душе я понимала, что моя жизнь потеряла всякий смысл. Зачем жить, когда у меня отняли все – семью, родственников, а теперь и любимых друзей». Один раз она сумела начать жизнь сначала и теперь была готова рисковать всем ради своих товарищей. Ради сестры.

«Какой-то демон внутри меня подсказывал положить конец и моей собственной жизни, – вспоминала Реня. – Но потом мне стало стыдно за свою слабость. Нет! Я не стану собственными руками помогать немцам делать их грязную работу!» Вместо этого мысли ее обратились к мщению.

Реня бесцельно побрела по улицам. Теперь у нее не было дома – вообще никакого дома.

Для нее осталась одна дорога – назад, в Варшаву. Но как? Следующий поезд будет только в пять часов утра.

Реня Кукелка стала последней выжившей связной «Свободы»[723].

К трем часам дня, проведя в пути всю ночь и полдня, Реня была физически уставшей и морально сломленной, она уже не помнила, когда ела в последний раз, и не могла думать ни о чем, кроме хлеба. Но хлеб можно было получить только по продовольственной карточке. Войти в магазин без нее означало навлечь на себя подозрение. Вдруг она вспомнила об одной знакомой нееврейке, дантистке докторе Вайс из Сосновца – города, находившегося милях в четырех к западу от Бендзина.

Реня села в трамвай. В другом конце вагона шла проверка документов. Реня проехала сколько смогла, потом выпрыгнула и села в следующий трамвай. Так она пересаживалась из одного трамвая в другой, пока не приехала на место.

Гетто в Сосновце было окружено. Здесь тоже проводили депортацию. Повсюду были нацисты, слышались отчаянные крики и стрельба.

Реня помчалась к дому дантистки. Еще несколько улиц, мысленно повторяла она. Коротких улочек.

Доктор Вайс открыла дверь и изумленно уставилась на Реню.

– Как ты сюда добралась?

Она усадила девушку, опасаясь, что та вот-вот упадет, и пошла на кухню вскипятить чай.

Только теперь, сидя в доме, Реня поняла, насколько близка была к обмороку. Она взяла себя в руки. Ей нужно было рассказать доктору Вайс все.

Но она не могла.

У нее перехватило горло.

Внезапно она заплакала, судорожно, отчаянно всхлипывая.

Рене было стыдно, но горечь страдания захлестнула ее, и она не могла остановиться. Если бы она не дала воли слезам, ее сердце могло разорваться от боли.

Доктор Вайс погладила ее по голове и сказала:

– Не плачь. Ты всегда была отважной. Я считаю тебя героиней и беру с тебя пример храбрости. Ты должна быть сильной, детка. Может быть, кто-то из твоих еще жив.

Реня ощущала зверский голод, но не могла есть. Она дошла до предела. Всё. «Я хотела умереть», – писала она впоследствии.

Но постепенно тело начало расслабляться, девушке требовалось несколько часов отдыха, чтобы перестроиться. Вернуться к жизни.

– Я бы с радостью предложила тебе провести ночь у меня, – сказала доктор Вайс, и Реня выдохнула было с облегчением. – Но, – продолжила хозяйка, – нацисты часто появляются из ниоткуда и вламываются в дома – ищут спрятавшихся евреев. Если они поблизости, они непременно заявятся ко мне, я ведь русская. Они и так подозревают, что я поддерживаю связь с евреями. – Она тяжело вздохнула. – Прости, но я не могу рисковать жизнью.

Реня не верила своим ушам. Ее охватило чувство безнадежности. И страха. Куда она может пойти прямо сейчас, в этот момент, чтобы переночевать? На вокзале у нее непременно проверят документы. На улицах подстерегали бесчисленные опасности. Никого другого в этом городе она не знала.

Доктор Вайс дала ей немного хлеба в дорогу, благословила со слезами на глазах и еще раз попросила прощения:

– Мне очень, очень жаль.

Реня покинула несостоявшееся убежище в полной растерянности. «Я просто шла куда ноги несли», – вспоминала она.

Покинув проклятый город, она приблизилась к негустому лесу. В очередной раз на землю опускались сумерки; наступала ясная летняя ночь. Лунный свет лился прямо на нее, звезды сверкали перед глазами. В видениях ей представлялись родители, братья, товарищи. Она видела их так отчетливо, словно они находились рядом, у всех были печальные, искаженные, изменившиеся лица. Мучения оставили следы на их телах. Ей отчаянно хотелось обнять их, вернуться к ним, с любовью прижать к сердцу. Но образы начинали бледнеть, улетучиваться, как гаснущие изображения на киноэкране. Руки скользили по воздуху.

Она подвела итог своей жизни. «Кого я так уж обременила? Неужели так велики мои грехи? Скольких людей я убила? За что мне такие страдания?»

Внезапно она заметила фигуру между деревьями. Кто это мог быть в столь поздний час? Фигура приближалась к ней. Мороз пробежал у нее по коже. Мужчина был пьян. Он сел рядом. Она отодвинулась. Он придвинулся ближе. Его глаза-бусинки расширились, как у хищного зверя. Он начал орать на нее, слова сливались в какой-то нечленораздельный рев злобы, враждебности, бешенства. Реня не могла ни крикнуть, ни убежать. Она находилась неизвестно где, и никто ее здесь все равно не услышал бы. К тому же мужчина все равно побежит за ней, догонит и сделает с ней все, что захочет.

Сексуальные издевательства над еврейскими женщинами, от унижения до изнасилования, были широко распространены во время Холокоста[724]. Хотя в некоторых ранних послевоенных воспоминаниях сексуальные надругательства и упоминались, в основном такие истории сразу после войны замалчивались. Интервьюеры нечасто педалировали эту тему, а добровольно редко кто хотел ее затрагивать. Большинство жертв не знали имен своих насильников. Многих женщин после изнасилования убивали; другие стыдились говорить об этом, опасаясь, что никто не захочет на них жениться. Тем же, кто поднимал эту тему, зачастую не верили, и женщины снова испытывали унижение. Вместо того чтобы ободрить, их сторонились.

В концентрационных и трудовых лагерях нацисты официально устраивали бордели. Законом эсэсовским надзирателям запрещались сексуальные контакты с заключенными, особенно еврейками, между тем существовало по крайней мере пятьсот борделей, в которых «сексуальными рабынями» были еврейки. Некоторые нацисты держали «персональных рабынь», особенно на востоке. Немцы из лагерного командования и начальники-поляки домогались еврейских женщин, совершали развратные действия, в результате которых женщины беременели. Был случай, когда, отобрав хорошеньких евреек, их заставили обнаженными прислуживать на какой-то частной нацистской вечеринке, после чего гости всех их изнасиловали и бо́льшую часть убили. В Варшаве один нацист приезжал в гетто в сопровождении похоронной машины, входил в дома, где жили красивые девушки, насиловал и убивал их на месте. (Одна девочка-подросток втирала в лицо мучной клейстер, чтобы не выглядеть привлекательно.[725]) Нацисты насиловали женщин перед расстрелом на полигонах смерти. В деревне Эйшишки местные поляки предоставили нацистам список всех красивых незамужних евреек. Женщин отвели в ближний кустарник, где фашисты совершили над ними групповое изнасилование, после чего всех зарезали[726]. В люблинском трудовом лагере евреек всех возрастов били, мучили, морили голодом и заставляли работать немыслимое количество часов. Если обнаруживался брак в работе, всем женщинам из отряда приказывали раздеться догола, и нацисты каждой наносили двадцать пять ударов прутом между ног[727].

Сексуальная иерархия существовала и среди самих евреев. В трудовом лагере города Скаржиско-Каменна босоногие девушки, привезенные из Майданека, были «объектами продажи», некоторые женщины становились «кузинами» лагерной элиты и селились в бараке вместе со своими «покровителями». Так же, как в партизанских отрядах, еврейки из среднего класса вступали в связь с еврейскими «сапожниками» из местечек ради обретения защиты, иные из таких связей продлились и после войны. В гетто секс являлся товаром, который меняли на хлеб[728].

Спустя десятилетия Хася Бельская писала, что в лагере под Гродно девушек и женщин, которых комендант считал красивыми, одевали в вечерние платья и привозили на немецкие вечеринки. Всех их по очереди просили танцевать с одним из мужчин перед остальными гостями. А потом, в самый неожиданный момент, выходил комендант и, выхватив пистолет, стрелял женщине в голову. «Могу себе только представить, какой смертельный страх испытывали женщины, облаченные в бальные платья, от холодного пота прилипшие к телу. И не могу понять, как не подгибались дрожащие ноги у этих бедных женщин, когда их выводили на танцевальную площадку. Как их ужас не вырывался наружу душераздирающим воем, волной накрывающим танцующую пару»[729].

Сама процедура поступления в концентрационный лагерь была сексуально насильственной; женщин вталкивали в душевые, заставляли снимать всю одежду перед незнакомыми мужчинами и нацистскими охранниками. И эти новые узницы, находившиеся в состоянии стыда и смятения, оторванные от детей и родных, ощущавшие запах горелой плоти, подвергались надругательствам со стороны эсэсовцев, отпускавших грязные замечания, обсуждавших их формы, тыкавших рукоятями плетей им в грудь, натравливавших на них собак. Их брили наголо, ощупывали все складки на теле и даже насильно проводили гинекологический осмотр, чтобы убедиться, что эти голые еврейки не прячут драгоценности во влагалищах[730]. На женщинах ставили «медицинские» эксперименты, якобы изучая проблемы фертильности и беременности. Некоторые эсэсовские надзирательницы специально вступали в сексуальную близость со своими партнерами на глазах у еврейских женщин, которых одновременно заставляли наблюдать за чудовищными избиениями, что было невыносимо для них, потерявших своих любимых, – жестокость и распутство шли в одной связке.

Находились и в еврейских гетто «активисты», соучаствовавшие в сексуальном насилии: они поставляли нацистам женщин в надежде предотвратить собственную депортацию, несколько женщин выдвинули против руководителей общин обвинения в сексуальных надругательствах. По воспоминаниям одного автора, Ривка Гланц отказалась работать в лодзинском юденрате, потому что его глава домогался ее, другие женщины тоже утверждали, что этот страдавший манией величия тип пытался соблазнить их[731].

Некоторые неевреи, защищавшие и прятавшие евреев от нацистов, сами насиловали этих женщин или требовали от них сожительства в качестве платы. Шмальцовники могли потребовать секса в придачу к деньгам или вместо них. Анка Фишер из краковской организации Сопротивления нашла квартиру и работу на арийской стороне города, но ее начали шантажировать: один такой «смазчик» грозил донести, что она еврейка, если она откажется предоставлять ему сексуальные услуги. Она отказалась и вскоре после этого была арестована[732]. Девочки-подростки, жившие со своими семьями в укрытии, уступали шантажистам, чтобы защитить от домогательств своих младших сестер. Секс был единственной валютой, которой они располагали, единственной защитой от смерти – временной защитой, как оказывалось.

И наконец, сексуальному насилию подвергались еврейки-беглянки. Пятнадцатилетняя Мина Фишер[733] однажды решила, что хватит с нее жизни в гетто, улизнула с места своего принудительного труда и опомнилась, только уже бредя по лесу. Удрав от двух фермеров, которые заманили ее в ловушку, чтобы сдать немцам, она углубилась еще дальше в лес. Там ей негде было спрятаться ночью. Вдруг на нее набросились трое мужчин. «Я понятия не имела, что они со мной делают, поскольку почти ничего не знала о половой жизни, – вспоминала она впоследствии, – но это было чудовищное насилие, они начали кусать меня, как дикие звери, искусали все руки, откусили один сосок». Мина потеряла сознание. Они, должно быть, решили, что она умерла. Но она очнулась, в шоке, с болью во всем теле, истекающая кровью, не в состоянии встать на ноги. Только спустя годы, когда Мина, забеременев, чуть не умерла, она поняла, какой ущерб причинили те звери ее внутренним органам.

Несмотря на отчаяние и слабость, несмотря на тьму, царившую в лесу, молодая женщина старалась не терять ясность мысли. Мужчина снова придвинулся чуть ближе и стал забрасывать ее вопросами. Реня решила притвориться дурочкой и невпопад говорила в ответ какие-то глупости.

Одновременно она держала в голове, что медлить нельзя. Был уже час ночи, дорога́ была каждая минута. Она начала медленно отодвигаться от него, а потом вмиг бросилась бежать.

Он побежал за ней.

Собрав всю остававшуюся в ней энергию, Реня мчалась, пока не увидела дом. Дверь оказалась открытой, она ворвалась внутрь и побежала по темному коридору, потом, затаив дыхание, свернулась под лестницей, «как собака, за которой гнались», и затихла.

Утром, измученная и вконец обессилевшая, она отправилась в Варшаву.

Реня и Хайка

Август 1943 года

У них не было дома. Не было никакого физического убежища, никакого духовного пристанища. Не было даже временного жилья, не говоря уж о хлебе. Не было семьи. Друзей. Работы, денег, официального статуса. Родины, за исключением тысячелетнего наследия рода. От них никто ничего не ждал, и никто не интересовался, где они. Никто даже не знал, живы ли они.

Но им, выжившим, надо было идти вперед, продолжать выживать.

Добравшись наконец до Варшавы и найдя приют у знакомых Антека, Реня выглядела обезумевшей от горя. Как она сама описывала свое состояние: «Достаточно было взглянуть на меня, чтобы понять, что случилось и какие новости я принесла из Бендзина»[735]. Никто не мог ее утешить. Даже она сама чувствовала, что в любой момент может лишиться рассудка.

День за днем она ждала каких-нибудь новостей, какой-нибудь весточки из Бендзина.

Что случилось с ее друзьями, любимыми людьми, с ее сестрой?

И что будет с ней самой теперь, когда заглембское восстание стало невозможным? Рене необходимо было знать, как обстоят дела, чтобы спланировать собственные следующие шаги.

Минуло три недели, и наконец от Ильзы Хансдорф доставили-таки открытку. «Немедленно приезжай в Бендзин. – Реня пожирала глазами каждое слово. – Все объясню на месте».

Не прошло и нескольких часов, как Реня связалась с Антеком и начала собираться в дорогу. Подполье снабдило ее чудовищно дорогими фальшивыми проездными документами, плюс выдало два дополнительных комплекта на случай, если в Бендзине кто-то еще остался жив. Ей выделили также несколько тысяч марок на непредвиденные расходы: откупиться от шмальцовников, дать взятку в полиции, оплатить убежище, еду, экипировку – кто знает, что еще?

Снова поезд – и вот она прибыла по адресу, указанному Ильзой: это был дом поляка-механика, обслуживавшего прачечную кибуца. Он поддерживал связь с членами «Свободы» на протяжении всей войны и всегда старался помочь. Всем был известен его адрес.

Реня услышала, как фрау Новак, хозяйка дома, поворачивает ключ в замке, и едва устояла на месте.

Дверь открылась. Тишина. У стола сидели две одинокие фигуры, истощенные и осунувшиеся. Но они обрадовались Рене.

Этой парой оказались Меир Шульман и его жена Наха[736]. Меир не был членом движения, но являлся преданным другом. В кибуце они соседствовали. По мнению Рени, он был чрезвычайно способным человеком – перфекционистом. Обладая обширными знаниями в области техники, он помогал строить бункеры и встраивать секретные радиоприемники. Чистил и чинил сломанное и изношенное оружие. Когда они получили из Варшавы инструкцию готовить взрывные устройства, именно Меир снабжал их необходимыми материалами. Он выреза́л поддельные печати и пытался печатать фальшивые деньги.

Теперь Реня надеялась найти у него ответы на сжигавшие ее изнутри вопросы. Что произошло во время депортации? Что с бойцами? Что с Сарой?

У Хайки – своя версия тех событий[737].

Несколькими неделями ранее, в воскресенье, в три часа ночи, раздались выстрелы.

Даже Хайка была удивлена. Она не верила, что нацисты станут портить себе выходной. Все проснулись. Цви Брандес отвел планку, закрывавшую щель бункера, и достал несколько пистолетов.

– Почему так мало? – спросила Хайка.

Оказалось, что они не успели подготовиться. Бо́льшая часть оружия была разбросана по разным местам, в схроне «Свободы» у Гершеля не было ничего. Хайка пришла в ярость.

– Неужели мы так долго вынашивали мысль о хагане только для того, чтобы в решающий момент оказаться безоружными?.. Мы не позволим им нас депортировать. Пусть это будет глупостью, пусть мы сделаем всего один выстрел, но и это что-то изменит, что-то должно случиться.

Один из бойцов Варшавского гетто, присоединившийся к ним, взял в руки пистолет и, рассердившись, что он такой грязный, принялся его чистить.

Все – там было двадцать человек – спустились по лестнице, прихватили две буханки хлеба, бутыль воды и через печь перешли в бункер «Юного стража».

Тот оказался маленьким и еще не законченным. Теснота была немыслимой.

Они закрыли за собой печную дверь. Тонюсенькая струя воздуха поступала через дырку в ней. В бункере не было даже ведра. Хайку возмутило такое унизительное положение. Мочиться там же, где спишь, казалось худшей из всех жестоких пыток.

Их убежище находилось под пересечением двух улиц. Нацисты раз за разом входили в дом и обыскивали его. Они простукивали полы, пытались открыть печь, потом, выйдя на улицу, начали разрывать землю прямо у них над головами. Цви посмотрел на свой пистолет и велел варшавянину приготовиться.

– А вы все бегите, – скомандовал он остальным. – Убежите – ваше счастье, нет – беда.

Все затаили дыхание. В любой момент они вместе с бункером могли взлететь на воздух. Неумолчная фонограмма выстрелов.

Это продолжалось полных три дня. По десять раз в сутки.

Извне не приходило ни слова. Никакой возможности связаться с другими потайными местами ŻOB’а. Они опасались, что остались последними живыми евреями. Цви решил пойти проверить, что происходит в доме кибуца «Свободы». Хайка и товарищи испугались за него, своего обожаемого и уважаемого предводителя, брата, отца.

Но он пошел. Еще один жуткий день стучащих над головами молотков и заступов, «затаенного дыхания, смертельного страха и нервного напряжения». Нацисты трудились где-то прямо над ними три часа, вскрыли половину полов, кричали, чтобы они выходили. Поднялась паника. Хайка мобилизовала всю свою силу воли, чтобы успокоить товарищей. Шепотом велела: «На пол!» Все повиновались. «Я непроизвольно приняла командование на себя, – писала она впоследствии. – Моя единственная надежда была на леность нацистов, и они меня не разочаровали – ушли».

Цви вернулся – невероятное облегчение. Но у них не было достаточно припасов. Кончилась вода. Они приподняли люк. Услышали выстрелы. Где-то в прихожей. Выйти не представлялось возможным. Но без воды им все равно грозила смерть. Они открыли печную дверь, произведя тем самым «адский шум». Все застыли от ужаса. Цви, как всегда первый, вылез с еще одним мужчиной. Они вернулись с водой. Слава богу.

Но что дальше? «Сколько еще мы могли выдержать в этой темнице?» В ней было слишком душно. Люди слабели с каждым днем. «Что бы кто ни слышал об этом и каких бы ни видел картинок», как писала Хайка, на деле это был невообразимый ад.

Они представляли собой плотную массу изнемогающих от жажды фигур с не различимыми в темноте лицами. «Видны были лишь молодые тела, полуголые, лежащие на каком-то тряпье. Ноги, прижатые друг к другу… Руки, так много рук… Ладони, взмокшие от пота, липкие, упирающиеся в тебя, – писала Хайка. – Отвратительно. И люди еще предавались любви в таких условиях[738]. Ведь это могли быть последние часы их жизни – так пусть же это будет их прощанием». Хайка не могла удержаться от того, чтобы не обратиться к Цви и его девушке с упреком в недостатке самоотверженности, в том, что все они теряют время зря.

На следующий день снова не осталось воды. На этот раз ничего найти не удалось. Нацисты перекрыли водопровод. С Песей, сестрой Цви, случилась истерика, она истошно кричала, что хочет, чтобы нацисты ее наконец убили. Все пытались ее успокоить. Но ничто не помогало.

Цви решил, что им надо перебираться в бункер кибуца «Свободы». Первыми пошли Дора и женщина по имени Кася. Потом Цви с сестрой. Хайка с товарищем, которого звали Срулик, вылезли из печи на свет. Сначала путь был свободен. Потом – внезапно – всю улицу озарили осветительные снаряды. Выстрелы, вспышки света, шрапнель и камни со всех сторон. Все бросились на землю. Сердце у Хайки бешено стучало. Почему она должна умереть вот так, ничего не сделав, одна на поле боя, но не в бою, а при бегстве? Мучения, одиночество – это было невыносимо больно. Но все же было в ее жизни и хорошее, утешала она себя, лежа на земле. Сподвижники, их сокровенная близость, чудесные моменты, проведенные с Давидом. Сейчас ее тоже убьют, ей суждено умереть так же, как умер он. «Горькая доля», – призналась она себе.

Каким-то образом Хайке все же удалось доползти до ближайшего здания и войти в квартиру. Она ощутила свое тело: значит, она еще жива? Они со Сруликом поцеловались от радости, напились воды и добрались до дома кибуца «Свободы». Было три часа. Все оказались уже там. Человек двадцать, может, больше.

Сестру Цви поместили в светлой квартире, надеясь, что открытое пространство поможет ей успокоиться, но истерика у нее не проходила. Какой-то нацист обнаружил ее.

Цви застрелил его в спину.

«Первый наш выстрел, – писала Хайка. – Я гордилась. Я была счастлива».

Однако восторг ее был недолог. Минус один немец, но не успела она перевести дыхание, как увидела, что много товарищей убиты. «Предполагалось, что мы во всем будем вместе, но не так же – как разорванные куски живой здоровой плоти. Почему? Мы же собирались что-то сделать, что-то значительное, – вспоминала она позднее. – [Это] бесит меня, кричит во мне, разрывает меня изнутри».

Новое укрытие, где нашли приют Меир и Наха, оказалось хуже того, которое она покинула. Оружия не было, кроме тех двух пистолетов, которые они принесли с собой[739]. Здесь было душно, потно. У всех блестела кожа. Все ходили полуголыми, в пижамах или рубашках. Большинство лежали на полу, как трупы. Хайка едва могла дышать и была рада наличию электровентилятора, чьи лопасти вращались без остановки – вжик-вжик-вжик, – он давал хоть небольшое облегчение. Плюс ко всему там была действующая кухня с электрической плиткой. Все пребывали в апатии, кроме Хавки Ленцнер[740], врача «Свободы», варившей манную кашу для Ализы Цитенфельд. Группа, включавшая сестру Рени Сару[741], имела возможность есть на обед теплую пищу, а не довольствоваться ломтем хлеба. Хайке нравилась Хавка: она и стояла у горячей плиты, и присматривала за товарищами, перевязывая им раны, раздавая тальк для кожи, заставляя мыться, чтобы не завшиветь. Хайка с любовью вспоминала: «На нее, такую чистенькую и добрую, было приятно смотреть». Поначалу она злилась на Гершеля за то, что он держал ее в бункере, в то время как она обладала идеально арийской внешностью, но он сказал, что без нее им всем будет конец.

Хайка осмотрелась вокруг: живые мертвецы. Она не желала с этим мириться.

«Я хочу сделать свой последний вздох на поверхности, еще раз увидеть небо и глотнуть свежей воды», – размышляла она. Удушье, жажда, бесконечная темнота угнетали. Я не пойду в вагон живой.

Ночью они открыли щель. Хайка с парнями вышла наружу, ее опьянил воздух – «живой, здоровый свежий воздух». Она дышала как можно глубже, словно желая вобрать в себя его как можно больше, запастись впрок.

Вдруг – стрельба.

Осветительные ракеты озарили здание. После минутного испуга Хайка, сердясь на себя за трусость, заставила ноги двигаться вперед. Она увидела яркое пламя горевших бараков, центр депортации, где немцы загоняли евреев в поезда. Прожекторы. Сторожевые вышки. Спасения не было. Опять осветительные ракеты. Хайка громко рассмеялась: это был настоящий фронт. Нацисты развязали полномасштабную войну против безоружных, измученных жаждой евреев в бункерах. Войну, которую они, конечно же, выиграют.

Парни вернулись с водой. Ради нее они рисковали жизнью, и Хайка решила, что в следующий раз пойдет с ними. Они спустились в подвал. Хайка подумала было, что лучше подышать воздухом, но это могло оказаться хуже, потому что ее легкие уже приспособились дышать ничем. Кроме того, в бункере происходила какая-то суета: женщины ссорились из-за тряпья – при открытой-то щели! Не смешно ли? Хайка так разозлилась, что у нее потекли слезы. Почему она должна сидеть здесь, с этими людьми? Где ее любимые, которые были ей так дороги? Давид. Сестры Пейсахсон. А может, и лучше, урезонила она себя, что их здесь нет, что они не видят, как рассыпаются в прах их мечты? Но потом ей пришло в голову, что, будь они живы, все обернулось бы по-другому – разумеется, по-другому! – и сердце ее опечалилось больше, чем, казалось, это вообще возможно.

Они сидят под землей. Какой в этом смысл? Они же задохнутся. Конечно, там, наверху, – юденрайн[742]. Но и здесь водоснабжение ненадежное, воздуха не хватает. Их найдут. Так или иначе они умрут здесь. Каждый день в группе тянули жребий, какая пара следующей попробует выйти на арийскую сторону. Никто не хотел идти; никто не хотел отрываться от группы. У них не было никаких адресов, никакого безопасного пункта назначения. Все жаловались, что не готовы бежать в неизвестность. «Мы думали, что уйдем вместе», – говорили они. Печаль переполняла Хайку. И гнев: все мы такие трусы! Они ведь ничего не делали. Никаких известий до них не доходило. Есть ли еще там, наверху, живые?

Один из товарищей пошел добыть хоть какую-то информацию. Вернулся через несколько часов и доложил, что небольшое количество евреев живо, они работают в ликвидационном лагере, который устроили для того, чтобы очистить территорию гетто от остатков еврейского имущества.

Настала и очередь Хайки идти. Группа сокращалась. Пополнений больше не было. Она хотела уйти с Цви или Гершелем, но Ализа Цитенфельд задерживала движение, все время откладывая свой уход. Она должна была отправляться с братом и сестрой Цви. Так идет она или нет? Прямо сейчас!

Вдруг, из ниоткуда – крик. Немцы рядом. Разгребают уголь наверху. Добираются до входной щели.

Их обнаружили.

Один товарищ, которому удалось уйти раньше, договорился с Вольфом Бомом, руководившим ликвидационным лагерем. Бом послал одного еврея привести их из бункера в лагерь, но его сопровождали два нациста.

Хайка, ничего не зная о договоренности[743], не могла понять, как их нашли.

Суматоха. Люди хватали свои чемоданчики и тюки. Девушки и дети должны были тайно уйти первыми. Хайка натянула платье на голое тело, ни надеть туфли, ни взять что-то с собой она не успевала. Меир и Наха открыли заднюю дверь, Хайка уже было последовала за ними, но – бам! – они тут же снова захлопнули ее. Там, снаружи, было полно солдат.

Наконец Хавка все же вышла, но сразу же вернулась, чрезвычайно взволнованная, и, заикаясь, сообщила: нацисты спросили ее, здесь ли Гершель, и сказали, что, если все быстро выйдут из бункера, их отведут на улицу неподалеку от фабрики Росснера. Хайка догадалась, что это устроил Бом. Лучик надежды, подумала она. Но что делать с оружием? Цви крикнул Меиру, чтобы он хватал свой пистолет и уходил, но тот отказался и спрятался под кроватью. Люди были в смятении, суетились. Гершель и Цви не знали, что делать. Наконец Гершель решился и разделил между всеми большую пачку денег. «Я никогда не видела столько денег сразу»[744], – вспоминала Хайка.

Она выглянула наружу. У входа стояли три нациста. Они обыскивали каждого и отбирали все деньги. Ализа, бледная, тихо спросила, отведут ли они их на улицу рядом с фабрикой Росснера. Хайка наблюдала за происходящим из угольного закутка, соображая, куда бы спрятать свою долю денег, чтобы немцы не отобрали все. В трусы?

Песя, стоявшая поблизости, шепнула:

– Что мне делать с пистолетом? Мне его отдали, потому что думали, мол, девушек обыскивать не станут.

Хайка похолодела от страха. Кому пришла в голову такая идиотская идея? Пистолеты надо либо использовать по назначению, либо прятать глубоко под землей.

Хайка посоветовала девушке закопать пистолет в уголь. Разбираясь с пистолетом, она отвлеклась и утратила бдительность, нацисты тут же отобрали у нее все деньги.

Потом немцы подошли к угольной куче, покопались в ней и достали сверток, пропитанный кровью.

Пистолет.

Нацист завопил:

– Значит, у вас есть с чем напасть на нас!

Девушки расплакались, причитая:

– Это не наше. Мы не знаем, кто это здесь спрятал.

– Отвратительно, – пробормотал один из нацистов. – Мы пришли вам помочь, а вы собирались нас убить![745]

Теперь они были обречены. Хайка незаметно скользнула обратно в бункер. Цви был в панике: он потерял второй пистолет. Ему казалось, что он положил его в свой чемоданчик. Все лихорадочно принялись искать его.

Варшавянин спустился обратно.

– Они всех уложили на землю и угрожают расстрелять, если ты не выйдешь.

Молчание.

– Пусть жертвой стану я, – сказал наконец Цви. – Я иду. – И он вышел из бункера.

Меир и Наха отказались сдвинуться с места. Хайка решила: ладно, я иду.

Двенадцать человек лежали на земле, вытянув вперед руки. Хайка легла рядом.

– Кто-нибудь еще там остался?

Они послали Гершеля проверить.

– Больше никого нет, – доложил он, вернувшись, Меира и Наху он не выдал.

Нацист спустился на одну ступеньку, поднял чей-то брошенный чемоданчик, открыл его и пошарил внутри. Пистолет. Он достал его и расхохотался.

– Скажете, что и это не ваше?!

Он пошарил еще и извлек фотографию Ализы Цитенфельд.

– Какая глупость оставить фотографию при пистолете, – загоготали немцы.

Ализа запричитала:

– Это не мое, честно!

Хайка кипела от гнева: Ализа могла бы хоть под конец попробовать быть храброй.

Тогда фашист указал прямо на Хайку.

– Может, тогда твое?

Ну, вот судьба и вынесла свой приговор, подумала Хайка. Вопрос решен.

– Что – мое? – переспросила она.

Немец не ответил, просто в ярости саданул по ней два раза кованым сапогом, а потом ударил деревянной жердью. Она лишь один раз вскрикнула в конце.

Лежа на земле, Хайка посмотрела вверх, стараясь вобрать в себя небо, которое, она была уверена, видела в последний раз.

Всем приказали встать. Хайке не разрешили надеть туфли или взять чемоданчик. Ее платье было вываляно в грязи.

Ее поставили в конце колонны и по дороге подгоняли, ударяя в спину прикладами ружей.

– Я прикончу ее прямо здесь, – сказал один из немцев.

– Оставь ее, – отозвался другой. – Не надо ничего делать по собственной инициативе.

Гуськом они прибыли на площадь перед бараками, где стояли солдаты и офицеры.

Ализа рыдала, умоляя пощадить ее.

– Идиотка, заткнись, – прошипела Хайка. – Имей хоть каплю достоинства.

Гетто почти опустело. Акция продолжалась уже неделю. Солдаты, специально обученные действиям по ликвидации евреев, вытаскивали их из бункеров. Всех загоняли в вагоны для скота – кроме членов юденрата, те ехали в машинах. Люди пытались бежать. Росснер спрятал пятьсот человек, но их всех отловили. Небольшое количество евреев отправили в рабочие лагеря; еще сколько-то оставили в Камёнке очищать квартиры в гетто. Подлежавших депортации держали в бараках, им можно было свободно перемещаться по территории, но группу Сопротивления усадили на землю, не разрешая двигаться, и окружили надзирателями, они чувствовали себя зверями в клетке передвижного цирка.

Хайка наблюдала, как «люди, подобно диким животным, припадают к ведрам с водой». Жажда была невыносимой. У них ведь несколько недель не было нормальной воды – пили дождевую или даже мочу. Хайке было жалко стариков и детей, таких напуганных, таких грязных.

Евреи бывало пытались подкупить немцев, чтобы получить работу, но теперь подкупать было нечем. Группа Хайки добровольно вызвалась работать, но на них никто не обратил внимания. Хайка хотела жить, но как? В чудеса она не верила.

Выдернули ее и Ализу.

Вот оно. Пришло время казни.

– Прощайте, – сказала она и с поднятой головой выступила вперед.

Их препроводили к зданию бывшей милиции – здание было закрытое, никаких свидетелей. Ализу завели внутрь, Хайку оставили ждать у входа. Мимо прошел служащий юденрата, спросил со страхом:

– Ты что здесь делаешь?

– Да ничего, – ответила Хайка. – Меня собираются казнить.

– Как? За что?

– Они кое-что нашли в нашем бункере.

Парень нес блюдо с яблоками. Хайка лениво протянула руку, взяла одно и откусила. Он смотрел на нее, как на сумасшедшую. Может, она и впрямь рехнулась? Не успела она прожевать, как ее повели внутрь. Она швырнула огрызок на землю и мысленно повторила то, что собиралась сказать в последний момент своей жизни: «Убийцы, настанет и для вас день расплаты. Наша кровь будет отомщена. Ваш конец уже близок».

Она хотела выкрикнуть эти слова, войдя в помещение, которое должно было стать местом ее казни, но оно оказалось безлюдным, некому было ее услышать. Она держала себя в руках ради остальных. Хоть никто ей этого не приказывал, молчала.

Ализа лежала в углу комнаты. Окровавленная. Жестоко избитая. Сломленная.

Теперь Хайка поняла, что и ее будут пытать. Вошли нацисты.

Ей приказали лечь на пол. Последовала команда: забить до смерти. Посыпались удары. Били по всему телу. Безжалостно, свирепо. Потом ей наступили на голову. Она старалась не кричать, чтобы показать им «на что способна паршивая еврейка», но крики вырывались сами собой.

– Скажи, чей это пистолет, и мы оставим тебя в покое!

– Я не знаю! Я не виновата. Мама! Мама!

Наконец они прекратили избивать ее и вернулись к Ализе. «Должно быть, я превратилась в бесчувственное животное, – написала впоследствии Хайка, – потому что я никак не прореагировала». Как она могла закрыть лицо руками, не броситься на тех, кто избивал ее подругу? Но она слишком страдала от боли и испытывала какую-то извращенную острую радость: у нее появилась уверенность, что она сможет выстоять.

Потом они снова переключились на нее. К ней подошел какой-то фашист. «Высокий, тощий, как гончая, – писала она, – со знакомыми глазами ищейки». Хайка ответила ему твердым взглядом. Наверное, именно поэтому он стал бить ее сам. По лицу, по щекам, по глазам. Хлынула кровь. «Еще чуть-чуть, и я бы лишилась глаз». Он обхватил ее за шею своими жилистыми руками и начал душить. Она захрипела. Он ослабил хватку. «Я уже почти понимала, что испытывает человек в момент смерти, – вспоминала она. – Мне всегда было интересно, как начинается предсмертная агония». Но он перестал душить, и ее куда-то повели. Она расслышала слово «Освенцим».

Хайка едва волокла ноги. Увидев их с Ализой, товарищи разрыдались.

Те, у кого были полотенца или рубашки, подстелили их, чтобы девушки могли сесть. Тело Хайки было «твердым, как камень, как эбонит. И таким же черным. Не синим, а именно черным. Я не села, а свернулась калачиком, как кошка, и положила голову на колени Песе». Ни пальто, ни туфель, ни чулок. Было темно и холодно. Солдаты рубили старую мебель на дрова для костра.

Вдруг Цви вскочил на ноги и метнулся прочь так быстро, что Хайка даже не успела проследить за ним.

Он убегал!

Солдаты засуетились. Помчались за ним, начали стрелять. Их командир был в бешенстве.

– За ним! Притащите его живым или мертвым!

Шли минуты. Сердце у Хайки громко стучало. Солдаты вернулись. В темноте рассмотреть их лица было невозможно, но она услышала, как один из них сказал:

– Готово! Я догнал его!

Хайка говорила себе: может, это неправда, может, солдат просто бахвалится, однако в глубине души знала, что Цви мертв. Они потеряли лучшего из них: товарища, настоящего лидера, дорогого друга.

Сестра и брат Цви сидели рядом с ней.

– Что они говорят?

– Не знаю, – солгала Хайка. Она чувствовала страшную пустоту внутри. «Если бы кто-нибудь постучал тогда по мне, раздалось бы эхо», – писала она.

Лежа в темноте, Хайка размышляла о жизнях солдат, о вероятности побега, о том, что будет в Освенциме, и пообещала себе, что она туда не доедет: убежит, выпрыгнет из вагона, застрелится, но не доедет. Позднее, в туалете, она подумывала о том, чтобы пролезть в прачечную и улизнуть, но охранник стоял слишком близко, ей не хватило смелости. Она вспомнила о Цви. Завтра может быть слишком поздно.

Настало утро, и пытки возобновились. Их не кормили. Они просили воды. Тщетно. Проходившие мимо евреи могли бы им передать немного, но они держались подальше и отводили взгляд. И это народ, за который она хотела умереть? А потом она опять-таки поняла: нацисты сделали этих людей такими.

Наконец немец-часовой сжалился над ними и приказал встать. Он дал им воды, а детям из «Атида» немного еды.

Во второй половине дня снова явились нацисты и увели четырех мужчин. Хайка решила, что их будут расстреливать по четверо.

Оказалось – нет. Мужчины вернулись, они что-то несли на руках.

Тело Цви.

Им хотели показать, что ждет любого, кто осмелится бежать.

Сестра Цви завыла. Хайка хотела, чтобы она замолчала, чтобы гордо смотрела им в лицо.

Но у нее самой внутри что-то выло. «У меня онемела кожа на голове… Я думала, что это седеют мои волосы». У парней, которые несли тело, казалось, вот-вот откажут ноги. Лицо Цви выглядело ужасно, «тело его было так обезображено и изрешечено пулями, что напоминало сито». И это был их обожаемый, их праведный друг. Гершель зарыдал.

Мужчин повели рыть ямы – собственные могилы, как они поняли. Раз десять за день они думали, что немцы явились их убивать. «Ожидание было хуже смерти», – писала Хайка. Вечером пришел приказ: Хайку отправляли в барак, к другим евреям. Значит, на следующий день ее повезут в Освенцим.

Девушку обуял страх. Она вспомнила о своем обещании ни за что не попадать в Освенцим. Чего ждать? По крайней мере, там, на воле, будет шанс спастись. Смешаться с толпой и попробовать бежать. Гершель успокоил ее: транспорт будет не так скоро.

Утром евреи взяли полотенца и пошли умываться, словно это был обычный день. Хайка кипела от ярости. Бога ради, бунтуйте! Выпрыгивайте из окон… Почему все так спокойны? Прошел слух, что состав прибудет в десять часов.

Или она просто была недовольна собой? Это ей нужно было бежать.

Среди тех, кто подлежал депортации, она заметила молодого находчивого человека, Берека. Хайка доверилась ему – у него был честный взгляд. Он часто распределял наряды на работу, в тот день тоже. Желая помочь, он предложил сопроводить девушек для работы на кухню. Израненное лицо Хайки было слишком приметным, чтобы она могла пойти с ними. Группу мужчин собирались тоже вести на работу, Хайка подбивала Гершеля смешаться с ними. Но он остался.

Почти десять. Берек с лошадьми стоял возле барака.

Надо решаться.

Сколько можно ждать, ждать, ждать подходящего момента?

Вдруг началась какая-то суматоха. Берек подмигнул ей.

Пора.

И она решилась: пошла к нему.

– Ступай в здание кухни, – шепнул он.

– Идем со мной.

– Нет. Иди одна.

И Хайка пошла.

Перед входом стоял солдат.

Он пропустил ее внутрь.

В кухне Хайка увидела Ализу, Песю, Хавку, варшавянина и Сару, сестру Рени. Потом пришел начальник. Хайка понимала, что, увидев ее лицо, ее сейчас же отправят обратно. Ализа спряталась, а Хайка не захотела: она больше не могла это терпеть.

Начальник долго разглядывал лицо Хайки, качая головой.

– Новые лица, – сказал он. – Ну ладно, пусть остаются.

В десять часов транспорт отправился в Освенцим. Гершель уехал в нем. «Как странно, – размышляла впоследствии Хайка. – Две минуты ходу от барака до кухни спасли меня тогда от Освенцима, от смерти. Как непредсказуемо порой поворачивается наша жизнь!»

Меир рассказывал Рене, что после того как остальных вывели из бункера, они с Нахой прятались в доме под кроватями еще несколько дней, прежде чем прийти сюда, в дом поляка-механика.

– У нас пока есть немного денег, – сказал он, – но что будет, когда они закончатся?[746]

Они знали, что в Бендзине, выдавая себя за неевреек, еще остаются две девушки из «Юного стража». Больше Шульманы не знали ничего, в том числе и о тех, кто спасся, перейдя из барака в кухню.

В записях Рени 1940-х годов нет упоминаний о сестре Саре – быть может, из соображений безопасности, а может, Реня так обезумела от горя, что ей трудно было писать о сестре, или, вероятно, из уважения к движению, где не принято было выделять своих кровных родственников среди остальных товарищей. Но что случилось с Сарой? Была ли она мертва? Выжил ли кто-нибудь еще из Кукелков? Или Реня оказалась единственной?

Она действительно была на пороге безумия.

К счастью, именно в тот момент в дом механика приехала Ильза. Со слезами она обняла Реню, слова хлынули из нее потоком, сведений было столько, что Реня не могла все уместить в голове. «Фрумка умерла, наши товарищи мертвы».

Ильза села рядом с Реней и рассказала ей историю «бойцовского» бункера[747], того, что располагался под маленьким домом на склоне, под скромным уродливым строением, стоявшим посреди заросшей травой земли. Фрумка и еще шесть товарищей из «Свободы» находились в отлично закамуфлированном подвале под этим домом. Это было самое хорошо оборудованное тайное сооружение с идеально замаскированным входом в стене, в нем были электричество, вода и обогреватель.

Эти семеро слышали все звуки, доносившиеся снаружи. В тот день командир боевой организации «Свободы» Барух Гафтек стоял на страже возле небольшой расщелины в стене. Вдруг послышалась немецкая речь – нацисты находились прямо над ними и громко разговаривали. Может, они увидели свет, пробивавшийся сквозь щель? Недолго думая, кипя яростью, Барух крикнул: «Давайте поторгуемся, прежде чем мы падем!», вскинул винтовку и начал стрелять прямо сквозь расщелину. Два немца рухнули, от падения их плотных тел сотряслась земля над бункером.

Его подруга подошла сзади и обняла его так крепко, что остальные, казалось, услышали треск костей.

Эхо выстрелов привлекло внимание. Громко топая, куча немцев окружила дом на некотором расстоянии. Они унесли трупы, в бешенстве от того, что еще остались евреи, готовые сражаться.

Фрумка, курившая одну сигарету за другой, несмотря на запрет, действовавший в бункере, возвышалась над всеми. Она держала оружие твердо и хладнокровно, в ее давно потухших глазах снова вспыхнули искры. «На рожон не лезьте, – выкрикнула она, – но убейте хоть несколько из них и умрите с честью!»[748] Товарищи вскинули оружие и начали стрелять.

Десятки нацистов забросали дом гранатами и дымовыми шашками. В бункере стало темно. От дыма шашек и горевшего наверху дома у бойцов защипало глаза, все стали задыхаться, хвататься за горло и кричать, что не могут стрелять. «Варвары!» – завопил кто-то и швырнул гранату в расщелину, но нацисты успели отскочить. Потом они притащили специальный насос, привезенный из Освенцима, и стали закачивать в бункер воду, чтобы всех утопить.

– Дом был охвачен огнем, – рассказывала Ильза. – Черный дым вздымался до неба и вместе с ним – запах горелой плоти и волос. В оглушительный рев сливались выстрелы, крики, стенания, проклятия, немецкая речь, в воздухе носились перья из подушек. И повсюду – море огня[749].

Гестаповцы велели еврейской милиции погасить пожар; приставив ствол револьвера к виску милиционера Абрама Поташа, служившего в корпусном соединении[750], один из них приказал ему вытащить из бункера все трупы. Абрам забрался в бункер через дыру, проделанную получасовым обстрелом из пулемета. Там на земле лежали черные обгоревшие тела, уже мало похожие на человеческие, некоторые, еще полуживые, дергались и извивались. Абрам видел раздробленные черепа, из которых вывалились мозги. «Нечеловеческие стоны, напоминавшие рев целой эскадрильи самолетов, вырывались из груди поверженных халуцим [первопроходцев]»[751], – так впоследствии описывал он увиденное. Подушки и стеганые одеяла загорелись от обстрела, выпустив столбы густого дыма. Стиснув зубы, Абрам вытаскивал изуродованные тела одно за другим наверх. Полуобугленная Фрумка продолжала крепко сжимать в руке шестизарядный револьвер.

Семь пузырившихся скелетов, разбитых голов, обнажившихся черепов, остекленевших глаз. Абраму велели уложить трупы лицами вверх и раздеть женщин догола.

Фрумка приподняла верхнюю часть тела – нижняя была полностью обгоревшей, – гордая, она хотела что-то сказать, но лицо ее было ужасно, она казалась слепой. Пробормотав что-то, она бросила последний взгляд вокруг и уронила голову. Один из гестаповцев наклонился, чтобы расслышать, что она говорит, – видимо, рассчитывал на какую-то полезную информацию. Но другой тут же подскочил и со смехом ударил ее в лицо сапогом. Он топтал ее тело «с истинно стоическим садистским спокойствием»[752]. Потом ей прострелили голову и сердце, не оставляя в покое уже мертвое тело.

Гестаповцы из семи автоматов выпустили очереди в семь трупов. Даже мертвые, «изрешеченные, как сита», бойцы вызывали у них жгучую ненависть. Хайка рассказывала, как гестаповцы топтали трупы, прыгали по ним, «набрасывались на них, как гиены на падаль», пока лица мертвых не превратились в «липкое кровавое месиво», а тела – в «синие окровавленные раздавленные ошметки плоти»[753].

На следующий день то, что осталось от тела Фрумки, отправили в Освенцим для сожжения.

Примерно в то время, когда Реня вернулась в Бендзин и сидела в квартире механика, Хайка была жива и работала на кухне ликвидационного лагеря[754], стряпая для тех, кто расчищал от пожитков освободившиеся еврейские квартиры, – последняя из активистов «Юного стража» и всего бендзинского Сопротивления. Она была изранена так, что остальные евреи сочувствовали ей, однако язвили и хотели, чтобы она бежала, – боялись, что их всех убьют, если гестапо вспомнит, кто она. Когда бы избивавший ее гестаповец ни появлялся на территории лагеря, Хайка пряталась под ванной.

Она видела, как в бараках сортируют имущество убитых евреев, и «теряла дар речи» от «немецкой пунктуальности и организованности». Каждое помещение отводилось под определенный вид предметов, как в какой-нибудь галерее. Впоследствии Хайка так описала немецкую скрупулезность: «В одном бараке были тщательно разложены предметы синей кухонной утвари. Все было аккуратно рассортировано соответственно качеству вещей». Были отдельные бараки для кастрюль, стеклянной посуды, шелка, серебряных приборов и прочего. Когда ей самой приказали выполнять работу по сортировке, ей хотелось разбить всю эту фарфоровую посуду на миллион осколков. Немки в украденных еврейских костюмах и чернобурках приезжали в лагерь отбирать вещи для своих семей, хвастались друг перед другом добычей, доказывая превосходство своего вкуса.

Хайку возмущали и «избранные» еврейки – хорошенькие девушки, которые работали на кухне, получали гусятину и слоеные пироги, платья и отдельные комнаты с тремя подушками. С другими они ничем не делились. «Эх вы, еврейские шлюхи, – пишет она, – я бы задушила вас собственными руками».

В обстановке постоянного отбора каждый еврей балансировал на тончайшей грани жизни, постоянно находясь на волосок от смерти. Жизнь в лагере была по-особому необузданной и безнравственной: избиения, кражи, мародерство в брошенных еврейских домах, спекуляция на черном рынке. Не говоря уж о евреях, наживавшихся на продуктах и сексе в предсмертной гедонистической жажде «ловить момент». Водка, вино. Хайка постоянно подвергалась сексуальным домогательствам. «Нет, я не желаю быть с вами! – хотелось ей крикнуть им всем. – Так или иначе, но я не хочу сдаваться раньше смерти. Меня тошнит от вас».

Солдат, дислоцировавшихся в Бендзине, отправляли на фронт, укреплять оборону против наступавших русских. На их место прибывали другие солдаты, постарше. Хайка подружилась с некоторыми из них. Они тоже страдали. Они не верили в рассказы о массовых убийствах, и Хайка, в соответствии с задачами движения, взяла на себя ответственность за распространение правды, за просвещение немцев, за то, чтобы открывать им глаза на то, что́ они творят на самом деле.

Реня

Август 1943 года

Но как их вызволить?

Отчаявшаяся, измученная, Реня[755] не могла думать ни о чем ином, кроме как о том, чтобы помочь своим товарищам из ликвидационного лагеря. Кроме Хайки, по слухам, там жили Ализа, Хавка Ленцнер, дети из «Атида» и даже ее сестра Сара. Каждый день новые партии евреев отправляли на смерть. У Рени не было знакомых среди охраны, и она не знала расположения входов, так что сама проникнуть на территорию лагеря не могла.

Она предприняла лихорадочные поиски и узнала о Болке Коджаке, члене «Сионистской молодежи» (Ханоар Хатциони)[756] – небольшой политической сионистской группы, сосредоточенной на еврейском плюрализме и спасении. Члены блока были знакомы с несколькими охранниками и каждый день ходили в лагерь. Болк Коджак жил в арийской части Бендзина, маскируясь под католика. Он дружил со многими членами «Свободы», и Реня молила бога, чтобы он ей помог – хотя бы что-то посоветовал. В сопровождении Ильзы Реня два дня «простояла на улице, как собака», ожидая встречи с ним. И вот Коджак появился вдали, Реня подпрыгнула от радости и бросилась к нему, исполненная надежды.

Они пошли рядом, словно бесцельно прогуливались, потом сели на скамейку на рынке. Вели они себя очень естественно, но переговаривались шепотом, поскольку неподалеку от них сидели две пожилые польки. Реня умоляла:

– Пожалуйста, помоги мне.

– Для меня приоритет – спасение членов «Сионистской молодежи», – ответил он, и сердце у нее упало. Она была так близка к цели, слишком близка.

Но Реня не сдавалась. Как всегда, она делала все что могла, чтобы добиться своего[757]. Приглушенным голосом она умоляла, уговаривала и наконец предложила несколько тысяч марок, если он спасет хотя бы одного кибуцника «Свободы».

– Встретимся послезавтра, – сказал он. – В шесть утра.

Они разошлись, Болк в одну сторону, Реня с Ильзой – в другую. Девушки спешили на трамвай, шедший в близлежащий город Катовице, где они намеревались переночевать. Внезапно появились две женщины, сидевшие неподалеку от них на скамейке.

– Вы ведь еврейки, правда?

Они пошли вслед за девушками, а за ними – целая толпа детей, вопивших:

– Жидовки! Жидовки!

– Давай побежим, – шепнула Ильза.

– Нет. – Реня не хотела возбуждать подозрения. Они быстро вошли в пустой дом, где прежде жили евреи. Но толпа, возглавляемая двумя престарелыми женщинами, последовала за ними.

– Притворяетесь польками? А сами встречались с евреем! – заявила одна из женщин.

Другая крикнула:

– Гитлер не закончил свою работу, мы закончим ее!

Не задумываясь, без колебаний Реня ударила женщину по лицу. Потом еще раз. И еще.

– Если я действительно еврейка, – выкрикивала она между пощечинами, – то вы должны знать, на что способны евреи. Еще раз назовете меня еврейкой, – пригрозила она, – и получите еще.

К месту действия подоспели два агента гестапо в штатском, и это, как ни странно, оказалось помощью.

– Что тут происходит? – поинтересовались они.

Реня по-польски изложила им ход событий, какой-то мальчишка из толпы переводил.

– Эта женщина не в своем уме, если принимает меня за еврейку, – сказала Реня спокойно и достала документы с отпечатками своих пальцев. – Вот, можете проверить мои документы.

Гестаповцы спросили ее полное имя, возраст, место рождения. Разумеется, и она, и Ильза знали свои данные наизусть. Как все, кто работал под прикрытием, они часами заучивали свои фальшивые биографии, их можно было разбудить среди ночи – и они бы без запинки воспроизвели всю «свою» родословную[758]. Подошел жандарм.

– Если они не говорят по-немецки, – сказал он, – то, должно быть, действительно польки. Все евреи понимают по-немецки.

Толпа согласилась, признав, что девушки на евреек не похожи.

Та из женщин, что была постарше, чувствовала себя пристыженно. Реня еще раз дала ей пощечину, на сей раз на глазах гестаповцев и жандарма.

– Узнайте ее имя и адрес, – сказала она, обращаясь к гестаповцу. – Возможно, я ей еще отомщу.

Гестаповцы рассмеялись.

– Вы обе – польские свиньи, – сказал один из них. – Что, черт возьми, ты можешь ей сделать?

Девушки развернулись и зашагали прочь. Дети у них за спиной подстрекательски закричали:

– Надо было зубы ей выбить за то, что она назвала вас еврейками.

– Она старуха седая, – ответила им Реня. – А я уважаю старость.

Ту ночь они провели у доброжелательной немки, знакомой Сары. Она сказала: будь это в ее силах, она обязательно помогла бы спасти их товарищей, и старалась успокоить Реню после драматического дневного происшествия. Реня не могла дождаться встречи с Болком, чтобы рассказать ему, что они невольно навлекли на него неприятности.

В пять утра назначенного дня, когда город еще спал, она села в трамвай и направилась к месту встречи с деньгами, полученными в Варшаве. Прождала час. Болк не появлялся.

Поначалу она удивлялась. Потом стала сердиться, чертовски сердиться[759]. Он должен понимать, как опасно для нее торчать на одном месте, разве можно заставлять ее так долго ждать? Когда прошло два часа, она решила, что это слишком опасно, и ушла. Но что теперь? Нужно было искать кого-то другого, кто мог бы проникнуть в лагерь и кто умеет в нем ориентироваться.

Прошло несколько дней, Реня, прекрасно знавшая на своем трагическом опыте, что в этом чудовищном мире каждая минута может иметь роковое значение, места себе не находила.

И вдруг, прямо там, в доме немки, – явление, словно выплывшее из сновидений.

Сара!

Радость Рени была безмерной, ошеломляющей.

Сестра тут же рассказала историю своего спасения: она оделась как гойка, один знакомый милиционер подкупил охранников, и она улизнула в арийскую зону. И теперь, когда у нее есть «коридор» для побега, ей нужно найти место, где можно было бы спрятать несколько человек. Сара пообещала товарищам, что сделает все, чтобы их вызволить[760].

Она вернулась в лагерь в тот же день. Нельзя было терять ни секунды.

Тем временем Рене надо было отвезти Ильзу в Варшаву и устроить ее там на арийской стороне. А после этого сообразить, где обосноваться самой.

Из Катовице в Варшаву. Билеты были куплены. У Ильзы и Рени имелись паспорта и проездные документы для пересечения границы, находившейся в двух часах езды. Поскольку их поддельные документы происходили из одного и того же источника в Варшаве, девушки сели в разные вагоны. Реня напоминала себе, как успешно ей удалось в свое время перевезти через границу Ривку Москович, и молилась, чтобы на сей раз все было так же.

В четверть первого ночи они подъехали к пропускному пункту. Реня видела прохаживавшихся на перроне военных, готовившихся войти в вагон. Ильза ехала в одном из первых вагонов, ее будут проверять первой. Реня ждала, со сдержанным оптимизмом повторяя себе: это же столько раз срабатывало прежде.

Но ожидание затягивалось. Почему так долго? Что-то не так? Обычно проверка билетов и паспортов занимает меньше времени. Или у нее просто разыгралось воображение? Наконец дверь в ее вагон открылась. Реня отдала свой паспорт и остальные документы, как делала это бессчетное число раз.

Проверяющие внимательно изучили ее документы.

– Они такие же, как в предыдущем вагоне, – сказал один из них.

Сердце Рени на миг замерло, потом бешено заколотилось. Она ничего не сказала, как всегда притворившись, что не понимает по-немецки.

Они всё не возвращали ей документы.

По-немецки, очень строго ей велели собрать вещи и следовать за ними.

Она сделала вид, что не поняла.

Какой-то вежливый попутчик перевел.

Реня смело посмотрела прямо в глаза военному, между тем как в голове у нее в тот же самый момент вертелось: это конец.

Реня сконцентрировалась. Ночь. Повсюду жандармы. Как можно незаметнее она открыла сумку, достала бумажку с адресами, сунула ее в рот и целиком проглотила. Сбросила пачку денег. Ее немецкие документы с отпечатками пальцев и еще несколько варшавских адресов были зашиты в пояс для чулок, избавиться от них на глазах у людей никак не возможно.

Ее отвели в помещение таможни. Там она увидела Ильзу в окружении жандармов.

Реню спросили, знакома ли ей эта женщина.

– Нет.

Лицо Ильзы вспыхнуло. В ее взгляде явно читалось: «Вот мы и в руках палачей».

Реню отвели в маленькое помещение для обысков. «Толстая немка-полицейская, носом изрыгавшая хрипы, как ведьма», ждала там, чтобы провести обыск. Она ощупала одежду Рени – жакет, блузку, юбку, ножом вспорола швы. Реня постаралась не отпрянуть, когда нож прошел близко к коже, слишком близко.

И наконец эта тетка нашла их, Ренины документы и адреса, в поясе для чулок.

Реня попыталась воззвать к ее милосердию:

– Прошу вас!

Никакого ответа.

Она сняла часы и предложила их женщине при условии, что та уничтожит документы.

– Нет.

Немка отвела Реню обратно в большой зал и не только выложила найденные документы и адреса, но и доложила о попытке подкупа.

Жандармы окружили девушек и стали смеяться. Кто они? И что с ними делать?

Реня была босиком. Ее туфли раскурочили, жакет распороли, сумку изрезали на куски. Она видела, что проткнули даже тюбик с пастой – видимо, искали какие-то вещества, – разбили зеркальце, разобрали часы. Осмотрели все.

Сначала допрашивали Ильзу, потом перешли к Рене. Где она взяла документы? Сколько заплатила за них? Как вклеила свою фотографию в паспорт? Из какого гетто бежала? Еврейка ли она? Куда едет? Зачем?

– Я католичка. Документы подлинные. Мне выдали их в компании, где я работаю служащей. – Реня строго придерживалась своей легенды. – Ехала проведать родственницу, которая работает в Германии, но повстречала женщину, сообщившую мне, что моя родственница переехала, поэтому я возвращаюсь в Варшаву. Жила здесь у незнакомых людей. Просто за деньги.

– Ладно, начнем сначала, – сказал какой-то офицер. – Покажите нам, где вы жили.

Реня не пропустила удар.

– Я впервые была в тех местах. Людей, у которых жила, не знаю. У меня не слишком хорошая память, название города и где точно находится дом, я забыла. Если бы помнила, сразу написала бы вам на бумажке[761].

Ответы Рени разозлили жандармов. Один из них ударил ее и лягнул ногой. Потом схватил за волосы и потащил по полу. Он велел ей перестать лгать и сказать им всю правду. Но чем больше они орали на нее и били, тем тверже становилась Реня.

– Больше десятка евреев с точно такими же документами только на этой неделе были застрелены, как собаки, – заявил один из жандармов.

Реня усмехнулась.

– Что ж, тогда можно сказать, что все паспорта, выданные в Варшаве, поддельные, а все их владельцы евреи. Но это неправда, поскольку я – католичка и документы у меня настоящие.

– Будет лучше для тебя, если ты скажешь все честно, – сказали ей и пригрозили: – Когда нам нужно узнать правду, мы всегда ее узнаём.

Реня стояла на своем.

Тогда они стали действовать по протоколу. Сравнивали ее лицо с фотографией. Заставляли много раз расписываться и сличали подписи с подписью на паспорте. Всё в ее документах было в порядке, кроме печати, которая чуть-чуть отличалась от подлинной.

У Рени стучало в висках. На полу валялся клок волос, вырванный у нее из головы. Допрос продолжался три часа. Было уже четыре утра.

Ее заставили скрести полы.

Реня озиралась в поисках возможности удрать – хоть какого-нибудь проема. Но двери и окна были забраны металлическими решетками, и ее охранял вооруженный часовой.

В семь часов у жандармов начался новый рабочий день. Реню бросили в узкую камеру. Раньше ее никогда еще не запирали. Неужели расстреляют? Какие нечеловеческие пытки ждут ее? Мысли пошли по нисходящей. Она завидовала тем, кто погиб в бою, хотела, чтобы ее расстреляли прямо сейчас, избавив от мучений.

В изнеможении Реня на секунду задремала, сидя на полу. Ее разбудил звук поворачивавшегося в замке ключа. Вошли два жандарма, один старый, другой молодой, и повели ее в главный зал для дальнейшего допроса. Молодой улыбнулся ей. Минутку: она же его знает! Он много раз проверял у нее паспорт при переезде через границу. Всегда, когда перевозила контрабандные вещи из Варшавы в Бендзин, она просила его подержать ее сумку у себя, пока идет проверка, объясняя, что перевозит продукты и не хочет, чтобы пограничный контроль их конфисковал.

Сейчас он отрабатывал смену в тюрьме. Какая удивительная удача! Он погладил ее по голове и сказал, чтобы она не волновалась.

– Вам не причинят никакого вреда. Выше голову, глазом моргнуть не успеете, как будете на свободе.

Он отвел ее обратно в камеру и запер.

Если бы ему хоть на миг пришло в голову, что я еврейка, подумала Реня, он бы не был так мил.

Она слышала, как охранники спорят в главном зале. Молодой держал свое слово.

– Нет, мы не можем считать ее еврейкой, – говорил он. – Она много раз при мне пересекала границу. Только на прошлой неделе я проверял ее документы на пути из Варшавы в Бендзин. Ее надо отпустить прямо сейчас.

Но пожилой, более суровый офицер – тот самый, что бил ее прошлой ночью, – не соглашался.

– Тогда ты не знал, что ее документы поддельные, – говорил он. – А теперь мы знаем, что варшавские документы с такой печатью – фальшивка. – Грубый смех. – Это ее последний рейд. Через несколько часов она будет петь, как канарейка, и все нам расскажет. У нас тут побывало много таких певчих птичек, как она.

Каждые несколько минут жандармы открывали дверь в ее камеру и смотрели, что она делает. Издевательски смеялись. Рене очень хотелось стереть самодовольство с их лиц, как-нибудь съязвить. И она не смолчала:

– Вас веселит то, что вы мучаете невинную женщину? – рявкнула она. Жандармы молча закрыли дверь.

В десять часов дверь широко отворилась. Реня увидела Ильзу. Их обеих отвели в главный зал, надели наручники и велели взять свои вещи. Часы, украшения и другие ценные вещи Рени были сложены в мешок офицера гестапо, который должен был препроводить их на вокзал.

Когда они уходили, молодой жандарм посмотрел на Реню сочувственно, словно хотел сказать: я пытался помочь, но не смог, слишком уж серьезной оказалась ваша вина.

Подошел поезд. Пассажиры глазели на то, как гестаповец заталкивал их в специальный арестантский вагон, после чего запер его. Луч света, пробивавшийся через маленькое окошко, казалось, хотел дать им недолгий отдых от тяжких мыслей о предстоявших часах.

Гестаповец предупредил их о том ужасе, который их ожидает:

– В Катовице, в штабе гестапо, мы всё узнаем, – сказал он, отвесив обеим пощечины. Всю дорогу он не дал им присесть ни на минуту.

Когда они вышли из вагона, за ними последовала целая толпа людей, желавших узнать, за что арестовали этих двух молодых женщин.

Девушек связали вместе. Наручники были тесными, впивались в кожу. Ильза была бледна и дрожала. Реня жалела ее. Напарница была такой юной – всего семнадцать лет.

– Ни за что не признавайся, что ты еврейка, – шепнула ей Реня. – И ни слова не говори обо мне[762].

Гестаповец саданул ее сапогом по ногам.

– Поторапливайся!

После получаса ходьбы, связанные, они пришли на узкую улочку, где стояло четырехэтажное здание, украшенное немецкими флагами и свастиками. Гестапо занимало его полностью.

Подгоняемые в спину гестаповцем, Реня и Ильза поднялись по лестнице, затянутой зеленой ковровой дорожкой. Из-за дверей, тянувшихся вдоль коридора, доносились стоны и завывания. Там кого-то пытали.

Гестаповец открыл одну из дверей. Реня увидела мужчину лет сорока пяти, высокого и грузного. На его орлином носу с широкими ноздрями сидели очки. Глаза навыкате были злобными.

Человек, который привел их, велел им встать лицом к стене и изложил своему начальнику их историю. Едва ли не после каждой фразы он бил Реню так, что она не видела ничего кроме ярких вспышек перед глазами. Потом положил на стол фальшивые документы. Вошел еще какой-то гестаповец, помоложе, и снял с девушек наручники. Еще несколько ударов.

– Это катовицкая тюрьма! – гаркнул тот, что привез их. Катовицкая тюрьма была нацистским заведением, центром заключения политических узников и славилась как одна из самых жестоких[763]. – Тут вас на куски порежут, если не скажете правду.

Их вещи оставили наверху, а самих отвели в подвал и заперли в разных камерах.

Стоял жаркий летний день, но Реню бил озноб. Глаза медленно приспосабливались к кромешной темноте. Она увидела две койки, села на одну из них, но тут же, почувствовав, что та покрыта свернувшейся кровью, с отвращением вскочила. Окно было защищено двойной металлической решеткой. Рене удалось вытащить внутреннюю, но окошко было слишком маленьким даже для ее головы. Она поставила решетку на место, чтобы никто ничего не заметил.

Как ей было чувствовать себя здоровой и сильной, если она была беспомощна и ждала пыток? С каждой минутой ей становилось все холоднее. «Вода каплями стекала по стене, – позднее описывала она свою темницу, – как будто плакала». Она присела на самый край койки и свернулась калачиком, пытаясь согреться. Чему быть, того не миновать, повторяла она, стараясь успокоиться.

Сквозь окошко донеслась церковная музыка. Было воскресенье, у поляков день Господень.

Мысленно воспроизводя события последних дней, Реня слышала какой-то гул в голове. Сто́ит ли вообще жить, если жизнь наполнена такими страданиями? Она испытывала чувство вины от осознания того, сколько людей ждут ее помощи, ждут ее возвращения из Варшавы с деньгами. По крайней мере, она оставила Меиру и Саре адрес их соратницы Ирены Адамович, в случае необходимости они смогут с ней связаться. Потом Реня заставила себя прекратить думать, особенно о товарищах. Кто знает, вдруг кто-то через стену читает ее мысли. Все возможно.

Конец дня. Девушек вывели из камер и велели забрать вещи – знак того, что сейчас их еще расстреливать не собираются. Гестаповец повел их на улицу, «как собак на поводке», держа за цепи, прикрепленные к наручникам. Реня вспомнила: однажды она видела, как какой-то молодой человек расстрелял целую семью, которую вели таким же образом. Прохожие глазели на них. Немецкие дети швыряли в них камнями. Гестаповец усмехался.

Они подошли к высокому зданию. Главный корпус тюрьмы. Маленькие окна были забраны толстыми металлическими прутьями. Железные ворота отворились с громким скрипом. Охранники отдали честь гестаповцу. Ворота закрылись за ними. Сняв с девушек наручники, гестаповец отдал их надзирателю и что-то шепнул ему на ухо, после чего ушел. Реня почувствовала себя немного лучше. Пока гестаповец был рядом, ее захлестывал страх.

Служащий записал их данные: внешность, возраст, место рождения, место ареста. Их снова заперли в камере, но на этот раз вместе.

В восемь часов надзиратель открыл дверь. Две молодые тощие девицы вручили им по тонкому ломтику темного хлеба и кофе в солдатских кружках. Реня и Ильза приняли еду, дверь снова заперли. Девушки не ели весь день, но не могли притронуться к еде. Кружки были мерзкими, хлеб – несъедобным.

Понимая, что отсюда не убежишь, они, обнявшись, стали обсуждать возможности самоубийства. Ильза не сомневалась, что не выдержит пыток, расскажет все: кто она, у кого жила.

– Они меня убьют, и это будет конец всему.

Реню это не удивляло: Ильза была молода и неопытна. Хватит ли девочке силы воли, чтобы молчать? Она объясняла Ильзе: если та заговорит, будет много других жертв.

– Да, мы провалились, – твердо сказала она, – но это еще не повод обрекать на страдания других.

Обессилев, они улеглись на грязный соломенный матрас. Но долго лежать не пришлось: их начали кусать блохи, очень больно. Они непроизвольно чесались, в темноте охотились на клопов, давя их о собственную кожу. Вонь в камере была удушающей. В конце концов они перелегли на голый пол.

В полночь к ним в камеру завели дюжину женщин. Это были «временные» узницы, их везли в Германию, и здесь они должны были провести всего одну ночь. Молодые и старые, у всех была своя история. Одну немку приговорили к пяти годам тюрьмы за то, что у нее был жених-француз; по истечении трех лет заключения ее переводили в трудовой лагерь. Две девушки беспрерывно плакали. Они работали в Германии на одну крестьянскую семью, которая заваливала их работой и морила голодом, поэтому они сбежали. Девять месяцев провели в Варшаве, пока сосед не выдал их; их тоже везли в трудовой лагерь. Двух пожилых женщин схватили в поезде, когда они везли спиртное и свиной жир. Они даже не знали своего приговора; вот уже полтора года их перевозили из одной тюрьмы в другую, эта была шестой по счету. Еще одну, хрупкую немолодую женщину, держали в заключении несколько месяцев за то, что ее сын уклонился от призыва в немецкую армию. Ее благородная манера поведения и душевная боль тронули сердце Рени.

Несмотря на все невзгоды, постигшие этих женщин, Реня завидовала им. Тяжелый труд был мечтой по сравнению с пытками, которые ей предстояли.

– А вы тут за что? – спросили Реню и Ильзу. – Вы же такие молодые.

– Мы пытались нелегально перейти границу, но нас поймали.

– Ну, за это вам грозит всего полгода, – успокоили их женщины. – Вас отвезут на работы в Германию.

Все лежали на полу впритык, как сардины в банке, укрывшись одеялами, пропахшими чужим потом. Некоторые после многих недель кочевья по тюрьмам были очень грязными. Реня ожесточенно чесалась, она уже завшивела. Женщины не гасили свет, чтобы спасаться от блох, которые в темноте «чувствовали себя свободнее». Тем не менее, кусались они и при свете. Реня не могла уснуть.

На рассвете женщин увели. Реня и Ильза были сплошь покрыты красными пятнами от укусов насекомых, которые уже ползали по всей их одежде.

«По крайней мере, теперь было чем заняться, – мрачно шутила Реня позднее в своем дневнике, – охотой на блох».

Восемь часов. Хлеб, кофе, умывальня. Там Реня познакомилась с молодой женой польского офицера, которая была заподозрена в антифашистской деятельности. От нее остался один скелет, она едва волочила ноги. Через несколько недель ее должны были повесить. Единственное, на что она надеялась, так это на то, что война закончится раньше. Ее муж погиб. Что будет с тремя ее маленькими детьми?

Другая женщина там же, в умывальне, рассказала ей, что ее сестру несколько дней назад обезглавили в этой самой тюрьме за то, что она без разрешения зарезала свинью. У сестры осталось семеро детей. И еще одного она носила в чреве.

Пока они разговаривали, появилась злобная ключница – словно ангел смерти. Она была известна тем, что разбивала головы заключенным своей тяжелой связкой ключей. Все затихли.

Через зарешеченные окна женщины могли различать изнуренные мужские лица в расположенном напротив мужском корпусе. Когда мимо проходили надзиратели, они наклонялись, делая вид, что вовсе не смотрели в окна с любопытством и отчаянием. Было известно, что рядом с тюрьмой находилось место, где палачи приводили в исполнение смертные приговоры, – обычно отрубали головы. Дня не проходило без казней. Попрощаться с родными и друзьями приговоренным не разрешалось, как не разрешалось и исповедаться. Тюрьма гордилась своими средневековыми методами.

После обеда Реню и других заключенных отвели помыться и облачили в тюремную форму. Ильза радовалась, думая, что гестапо забыло о них. Может, они просто проведут в тюрьме несколько месяцев, пока не кончится война. Девушки целый день просидели в своей камере, глядя друг на друга и не веря в свою удачу. Теперь они были такими же заключенными, как другие – в бесформенных юбках из мешковины, рубашки и белье представляли собой заплатку на заплатке. На каждом предмете одежды стоял штамп катовицкой тюрьмы.

Настала ночь, и с ней дневное напряжение немного ослабело. Гестапо не работает во внеурочное время. Однако их снова атаковали блохи. Реня задремала, но вдруг очнулась и не поверила своим глазам. Ильза пыталась повеситься на поясе от юбки. Пояс порвался под тяжестью тела, и она упала.

Реня истерически расхохоталась, как будто сошла с ума. Потом взяла себя в руки и подошла к Ильзе, но девушка оттолкнула ее, злясь на то, что попытка самоубийства не удалась. Вот зачем связные Сопротивления носили с собой капсулы с ядом, а партизаны имели про запас последнюю гранату, чтобы взорвать себя.

На рассвете надзиратели, крича и ругаясь, вывели их и поместили в разные камеры. Новую камеру Рени, где было восемь человек, можно было счесть улучшением «жилищных условий». На кроватях лежали матрасы, на полках выстроились миски, имелась даже чистая скамейка, на которой можно было сидеть.

– Ты здесь за что? – спросила ее женщина с тонкими чертами лица.

– За попытку пересечь границу.

– А я – за то, что гадала на картах, – сказала женщина и заплакала. Она была акушеркой и имела двух взрослых сыновей: один инженер, другой служащий. Сосед по злобе донес в гестапо, что она предсказывает судьбу по картам. Женщина сидела в катовицкой тюрьме уже семь месяцев, и ей еще даже не вынесли приговора.

– Будь осторожна в разговорах с другими женщинами, – шепотом предупредила она Реню. – Среди них есть шпионки.

Реня кивнула. Женщина казалась по-матерински доброй.

Не думай о семье, приказала себе Реня. Не давай воли чувствам.

После завтрака всех вывели в главный коридор. Ключница больно ударила Реню безо всякого повода.

– Наверное, мечтаете сидеть и ничего не делать? Для нас, немцев, это просто немыслимо. А ну, за работу! Я не потерплю избалованных дамочек!

Вдоль коридора стояли длинные столы, за которыми женщины выполняли какую-то тупую бессмысленную работу[764]. Реня присоединилась к ним. Работая, она исподтишка озиралась в поисках Ильзы и увидела ее неподалеку, но поговорить они не могли. Надзирательницы с хлыстами стояли рядом – болтовня была verboten[765]. Напротив Рени сидела та самая женщина с тонкими чертами лица. Глядя в ее печальные красивые глаза, Реня заметила, что они лучатся сочувствием. Лицо женщины свидетельствовало о пытках, которые она перенесла, и жалости, которую испытывала к Рене, глаза ее наполнились слезами. Рене стало невыносимо видеть это, и она отвернулась. Шло время. Реня сосредоточилась на будущем. Долго ли она здесь пробудет? Или ее казнят? Впрочем, это лучше, чем подвергаться избиениям.

Узниц вернули в камеры – обедать: какое-то подгоревшее варево с капустными листьями. Стоило Рене с отвращением отодвинуть от себя миску с мерзкой едой, как ее сокамерницы тут же схватили ее и слопали.

– Посидишь тут еще немного – будешь мечтать о таком супе, – сказала одна из них.

– Она же пани, – презрительно пробормотала какая-то женщина, по виду крестьянка, – считает, что такой суп ниже ее достоинства, ничего, скоро будет скучать по нему.

После обеда – снова работа: еще четыре часа. Поначалу Реня беспокоилась: каждые четверть часа кого-нибудь из заключенных вызывали и уводили на допрос. И всякий раз, когда открывалась дверь, мурашки пробегали у нее по телу, и всякий раз, когда выкрикивали не ее имя, ее прошибал пот от облегчения. Временного.

– Ванда Выдучевская!

Реня похолодела. Хлыст прошелся по ее спине.

– Иди за мной.

Бэля и Реня

Август 1943 года

Реня была не первой связной, которую посадили в тюрьму, допрашивали и пытали в христианской Польше. Бэля Хазан[766] стояла на своем нееврейском происхождении дольше, чем сама могла себе вообразить. Конспирация была тяжким бременем, однако имела и явные преимущества.

Привезенная с аллеи Шуха в тюрьму Павяк, Бэля надеялась встретить там Лонку Козибродскую, единственную на свете душу, понимавшую ее, но ее поместили в изолятор – камеру, где царила кромешная тьма. Она нащупала узкую койку, однако лежать было невыносимо больно, поэтому она все время под крики других узников, доносившиеся снаружи, мерила шагами крохотное промозглое пространство, жуя хлебные корки и запивая их водой или так называемым кофе. Ее ужасало то, что она может умереть и никто не узнает, что с ней случилось. И все же Лонка была где-то здесь, близко.

После полутора месяцев постоянных избиений Бэлю перевели в лазарет. Поскольку, проводя бо́льшую часть времени в темноте, она почти ослепла, ей дали очки с затемненными стеклами, чтобы она постепенно привыкала к свету. Потом отправили в камеру.

И там была Лонка! Похожая на скелет – только кожа да кости, – с мертвенно-бледным лицом. Конечно, они не могли броситься друг к другу, поэтому несколько минут только издали смотрели полными слез глазами друг на друга в смятении. Бэля не смогла этого больше вынести и подошла к подруге.

– Мне кажется, я тебя откуда-то знаю, – сказала она по-польски.

Лонка кивнула.

Вскоре, когда все отвлеклись, они улучили момент.

– Тебя взяли как польку или как еврейку? – шепотом спросила Лонка.

– Как польку.

Лонка выдохнула с облегчением.

– Как ты здесь оказалась?

– Я хотела найти тебя.

– Неужели моих страданий недостаточно? Нужно еще, чтобы и ты страдала?

Лонка не дала Бэле продолжить, легла на свой матрас и заплакала.

– Ты чего плачешь? – спросили ее сокамерницы.

– Зубы болят, – ответила Лонка.

То, что Бэлю держали в одиночной камере изолятора, как оказалось, снискало ей уважение сокамерниц. Становясь на колени, она молилась вместе с этими польками и подружилась с ними, в том числе с пожилой польской интеллигенткой. Она сблизилась с художницей, которую заставляли рисовать картины для немцев; она нарисовала портрет Бэли под окном, выходившим на гетто. Художница была набожной, и Бэля верила ее острому глазу. Однажды ночью, когда бомбы сыпались на Варшаву, как снег, и одна из них разнесла мужской корпус, находившийся рядом, Бэля призналась ей, что она еврейка. Художница обняла ее и пообещала помочь. Когда ее освободили, она через Красный Крест посылала Бэле еду. Еду надзиратели, конечно, оставляли себе, но Бэля была благодарна и за записки. Сознание того, что на воле кто-то думает о ней, придавало ее жизни ощущение реальности.

Однако Бэле редко удавалось поговорить с Лонкой. Она знала, что в их окружении есть осведомительницы. Когда их выводили на работу во двор, девушки старались оказаться поближе друг к другу, но в основном перебрасывались несколькими словами по пути в умывальню – обменивались информацией о друзьях и родных. Лонку в камере любили за то, что она никогда не унывала. Тем не менее Бэле невыносимо было видеть, с каким трудом та, привыкшая к обеспеченной, изнеженной жизни, переносит физические тяготы тюремной действительности. Диарея, приступы боли в животе разрушали ее организм.

Окно, под которым стояла койка Бэли, выходило на гетто; тюрьма располагалась прямо напротив дома, где обосновалась «Свобода». «Мне кажется, что они наблюдают за нами»[767], – говорила бывало Лонка, и они представляли себе, будто Цивья и Антек видят их. Лонка выбрасывала из окна записки; однажды она видела, как кто-то подобрал ее записку, и молилась, чтобы на воле узнали, где она. Из того же окна Бэля видела, как играют приютские еврейские дети, но видела она и то, как полиция терроризирует евреев. Приходилось притворяться, будто ей это нравится. Однажды, услышав отчаянные крики, она придвинула к окну стул, взобралась на него, чтобы лучше видеть, и стала свидетельницей того, как нацист до смерти забил еврейского ребенка, а потом отходил дубинкой старика, умолявшего его остановиться. Когда старика в конце концов застрелили, его сын сказал: «Убейте и меня, мне больше незачем жить». Гестаповец радостно согласился, только сначала велел мужчине похоронить отца. Мужчина взвыл от горя и поцеловал отца в лоб. Нацист застрелил и его и приказал находившимся поблизости евреям замыть кровь. Бэля окаменела от ужаса, ее захлестнула жажда мести, она лишилась дара речи и не могла ни слова сказать в ответ на вопросы сокамерниц о том, что она там увидела, опасаясь, что не сможет сдержаться и разрыдается.

Условия в соседней камере, для евреек-политзаключенных, были еще хуже. Они, полуголые, спали на полу, их едва кормили и заставляли чистить уборные. Дважды в день их выводили делать физические упражнения и при этом избивали. В одной из узниц Лонка узнала шестнадцатилетнюю Шошану Гьедну[768] – единственную дочь одной рабочей варшавской семьи. Она в очень юном возрасте вступила в «Свободу» и вела подпольную работу в гетто. Шошану поймали, когда она разносила газету движения. Во дворе она пыталась перехватить взгляд Бэли и Лонки, была на седьмом небе от счастья, когда удавалось встретиться с ними в умывальне, просила их рассказать о ней товарищам после ее смерти.

Однажды ночью Бэля услышала крики, которые должно было быть слышно даже на небесах. Она не могла уснуть, боялась, что это кричит Шошана. Первое, что она сделала с утра, – попросилась в уборную. В умывальне бледная, плачущая Шошана рассказала Бэле, что евреев вывели ночью во двор в одном белье и спустили на них собак. Она подняла подол платья: из правой ноги у нее был выдран кусок мяса. Девушка совершенно обессилела от боли, но продолжала чистить туалеты. Бэля прямо оттуда пошла к женщине-врачу, попросила бинт, прикрыла его шарфом и потихоньку перевязала Шошане раны там же, в туалете.

Узниц – полек тоже – регулярно уводили на казнь. После любого инцидента, который истолковывали как антинемецкий, нескольких человек вешали на городских площадях в назидание всем полякам. Однажды ночью узниц подняли с постели и заставили цепочками по десять человек бежать в соседнее здание. Бэля была седьмой в своей цепочке, Лонка – девятой. Каждой десятой велели выйти из строя. Позднее Бэля узнала, что их повесили на фонарных столбах по всей Варшаве[769].

До узников почти не доходили новости с воли, но иногда польки-секретарши приносили обрывки газет. Когда над головами послышался гул русских самолетов, все пришли в большое волнение.

По воскресеньям немцы проводили проверки в окружении целой свиты. Однажды во время такого обхода Бэля обратилась к поляку из начальства с просьбой дать ей работу, сказала, что без нее она просто сойдет с ума. На следующий день ее отрядили присматривать за прачечной самообслуживания. Тогда она сказала какому-то офицеру, что ее подруга «Криста» тоже хочет работать, таким образом Лонку отправили на кухню чистить картошку. Работа немного отвлекала от голода, и время тянулось не так долго. Лонка украла несколько картошин и испекла их на кухне в очаге. Часть отдала Шошане, для евреек.

Бэлю допрашивали более четырех месяцев. Один раз пригрозили: если она сейчас же не признается, кто дал ей оружие, ее расстреляют на месте. Как всегда, она твердила, что это ее собственное оружие. Ее избили, отволокли в лес и объявили, что жить ей осталось – всего один час. Однако через некоторое время охранники смилостивились и отвели ее обратно в камеру. Лонка ждала, глядя в окно. «Когда я увидела ее лицо, – написала впоследствии Бэля, – я даже забыла о боли».

В ноябре 1942 года заключенным зачитали список из пятидесяти имен. Бэля и Лонка тоже были в списке. Бэля почти обрадовалась: наконец-то, вероятно, появится шанс бежать. Женщинам выдали хлеб с джемом, затолкали в крытые грузовики с кучей охраны, велели молчать, потом пересадили в арестантский вагон без окон и щелей. Бэля и Лонка, в летних платьях, сидели в углу, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, и всю дорогу были начеку.

Проведя в дороге много часов, они прибыли на место, их вывели из вагона. Оркестр играл немецкие марши. Они прочли название станции – Освенцим. На ажурной решетке над воротами красовалась надпись «Arbeit maсht frei»[770]. Бэля не знала, как это перевести, но сразу заметила: хотя ворота широкие, выходов здесь не было.

Изначально Аушвиц-Биркенау был основан[771] как тюрьма и лагерь рабского труда для польских лидеров и интеллектуалов. Теперь Бэлю и Лонку отделили от евреек, приказали идти вдоль колючей проволоки, мимо сотен женщин в полосатой лагерной форме, избитых, больных, провожавших их взглядами. Еврейки из Словакии, работавшие в душевых, были рады прибытию полек. Бэлю терзало то, что она вынуждена была скрывать свою истинную национальную принадлежность от соплеменниц.

У Бэли забрали ботинки и одежду. Совершенно голую, ее осматривали на предмет инфекций назначенные для этого мужчины-заключенные. Ей хотелось умереть. Она пыталась подкупить парикмахера, чтобы ее не стригли «под ежик», а оставили волосы чуть-чуть подлиннее. «Если у меня нет волос, – сказал парикмахер, – то и ты обойдешься». Бэля напомнила себе: Пока голова остается на плечах, волосы отрастут. Потом она получила одежду: полосатое платье, куртку, завязывавшуюся на обувной шнурок, и флягу для воды. Ни белья, ни лифчика. Башмаки, не подходившие по размеру. После стояния в многочасовой очереди ей вытатуировали на правой руке номер. Электрическим бором. Это было чудовищно больно. Но, становясь безымянными номерами, никто не кричал. Пошел дождь. Обнявшись в углу на матрасе, брошенном на раскисший грязный пол, Лонка и Бэля уснули.

В три часа утра перекличка. Босые ноги, вязнущие в грязи, десятки тысяч женщин, полусонных, постукивают друг друга по спинам, чтобы согреться. Стоять приходится не один час. Вооруженные охранники с собаками на поводках. Пить не дают. Потом – маршировка, маршировка под ритм ударов резиновыми дубинками. Падавших от слабости женщин избивали. Охранников бесило, что женщины не понимают по-немецки. Лил дождь. Бэля промокла насквозь. Всех отвели фотографироваться, чтобы их можно было поймать в случае побега: одна фотография в платке, другая без. На фотографии, сделанной для предполагаемого розыска, Бэля улыбается и даже выглядит здоровой.

Весь день – ожидание, маршировка, голод. Бэля спала на верхних нарах, наименее доступных для крыс, в ногах у других шести женщин, вдыхая запах горящей плоти, доносившийся от крематория. Она лежала в мокрой одежде, без одеяла, всю ночь не имея возможности пошевелиться. Но по крайней мере тепло лежавших рядом женщин согревало ее. Что-то острое, торчавшее из матраса, кололо, словно кости предыдущих узниц. Таким был ее первый день в Освенциме.

Бэлю и Лонку назначили на полевые работы. Они решили было, что это удача: проводить часть времени вне лагеря, но даже в поле они оказались в плотном окружении охраны. Как выяснилось, женщины-охранницы были куда свирепее мужчин: чем больше они мучили узниц, тем вероятнее была перспектива повышения по службе. За каждое убийство они получали нашивку. Бэлю охраняла пятидесятилетняя женщина по фамилии Бурман, с собакой Тролли на поводке. Тролли бросалась на каждую узницу, которая в строю выбивалась из ритма. Бэле вручили мотыгу, и она должна была работать с семи утра до четырех дня; остановишься – двадцать пять ударов плетью. У нее болели руки, но она продолжала мотыжить – по крайней мере, это согревало.

В конце дня женщины помогали более слабым оказаться в середине колонны, чтобы не дать Бурман добраться до них своей плетью. Kommandos, то есть отряды, возвращаясь в лагерь, обязаны были петь. У ворот их ждали духовой оркестр[772], а также тотальный обыск. (Оркестр был составлен из узников и предназначен для увеселения нацистов, а еще для того, чтобы вводить в заблуждение вновь прибывающих.) Однажды Бэлю поймали с четырьмя картофелинами. Ее заставили всю ночь простоять на коленях, не поворачивая головы под страхом смерти. «Наверное, я была очень сильной, – вспоминала она впоследствии. – Видимо, закалка, которую я в свое время прошла у мамы, помогла мне выдержать эту пытку».

Ночи напролет Бэля и Лонка вместе перебирали идеи – как получить другую работу. Однажды утром, после переклички, они спрятались в душевой, которую узницы с язвительной иронией называли «общественным центром» или «кофейней»[773]. Десятки женщин разных национальностей, говоривших на разных языках, укрывались там от работы. После того как отряды отбыли, девушки подошли к своей начальнице и заговорили по-немецки, чем огорошили ее. Лонка уверяла, что говорит на многих языках и могла бы работать в конторе, а Бэля – что она опытная медсестра. Это сработало. Лонку послали в контору в качестве переводчицы, а Бэлю – в лазарет.

Женский лазарет был разделен на три части: польскую, немецкую и еврейскую. Бэлю определили в немецкое отделение. Хотя ей не доставляло радости помогать немцам, она была счастлива тем, что теперь работает под крышей. На каждую койку приходилось по три пациентки, у большинства были тиф, дизентерия или диарея. Все страдали недержанием, многие кричали от боли. Лекарств в наличии не имелось.

Как к единственной в отделении польке больные-немки относились к ней плохо, швыряли ей в голову скомканные замаранные простыни. Ей поручали самую трудную работу – например, возить из кухни тележки, груженные дюжиной галлонов воды. Однажды ей приказали принести ужин для всего медицинского персонала. Она подняла поднос, но сил удержать не хватило, и она уронила его. За это ее несколько раз пнули в живот ногами, а когда она упала на пол, избили. Бэля безутешно рыдала и просила отправить ее обратно в поле, где, по крайней мере, от деревьев и ветра не приходилось ждать жестокости.

Вернувшись в поле, она наслушалась антисемитских разговоров полек, обвинявших «грязных евреев» во всех своих мучениях. Она жила в страхе, что ее еврейство откроется, что она может во сне заговорить на идише. Работая, девушка вспоминала товарищей, еврейские песни, высматривала возможности побега, но он был невозможен. Когда она возвращалась, Лонка, целыми днями старавшаяся помогать еврейским женщинам в эсэсовской конторе, ждала ее с заначенными кусочками хлеба.

В бараках становилось все теснее. Свирепствовал тиф, переносившийся вшами, и через месяц после возвращения на полевые работы Бэля тоже подхватила его. Четыре дня она пролежала в бараке. Когда спросила свою надзирательницу, нельзя ли ей не выходить на перекличку, та ударом сбила ее с ног. Наконец температура поднялась у нее до сорока градусов, и это означало, что ей разрешено лечь в лазарет. В лазарете, теперь смешанном из-за перенаселенности, на каждую кровать приходилось по шесть больных, утыкавшихся друг в друга и едва ли не слипавшихся от многонедельного пота. Воды в ду́ше не было, бинтов не было, не было места, чтобы прилечь. Бэле приходилось сидеть. Порой она не могла найти собственных ног. Сквозило отовсюду, и все старались перетянуть простыню на себя. Немки били Бэлю и крали у нее еду. Постоянный шум, крики, мольбы о помощи. Бэля была уверена, что умрет от жажды, и все же не могла пить дождевую воду, которую ей давали. Она прижималась к соседкам, не замечая иногда, что они уже мертвы.

Бывало, польские приятельницы молились за нее, принимая за покойницу. Некоторые рассчитывали заполучить ее еду. Но случилось чудо: она выздоровела. Однажды Бэля открыла глаза и не смогла ничего вспомнить, испугалась, что в горячечном бреду выдала себя, и больше обычного стала пересыпать свою речь восклицаниями «Езус Мария» (вместо «Бог»).

Когда Лонка пришла ее навестить, Бэля поняла, что та тоже больна и сильно ослабела. И физически, и морально Лонка теряла волю к жизни, но, собрав последние силы, старалась ободрить подругу. По мере того как состояние Бэли улучшалось, состояние Лонки ухудшалось, и ее отправили в тот же госпитальный блок, к тому времени она была почти неузнаваема. Бэля умолила врача поместить их на одну кровать, и они днем и ночью сидели в обнимку.

Через полтора месяца Бэля почувствовала себя лучше. Обмотав каким-то тряпьем распухшие ноги, могла ходить. Начала есть, и ей даже нравился вкус супа. Она понимала, что должна выйти из лазарета и начать работать, иначе ее отправят в газовую камеру. Но в то же время не могла бросить Лонку, она была обязана вы́ходить ее. И Бэля решила вернуться на работу в госпиталь. Будучи «нелегальной сотрудницей», она получала самые трудные задания, например, ножом выскребать грязь между плитками пола, выносить ведра с испражнениями.

Тем временем Лонка горела в тифозном огне, а потом подхватила еще свинку и дизентерию. Бэля превосходила самое себя, делая все, что только было возможно: мыла подругу растаявшим снегом, рискуя жизнью, воровала для нее питьевую воду и доставала лекарства из мужского лагеря через знакомых ассенизаторов – один из них был братом ее подруги.

Однажды Бэля прослышала, что Менгеле[774], эсэсовский врач, проводивший бесчеловечные эксперименты над узниками и известный как Ангел Смерти, должен прийти в лазарет для проведения селекции. Она понимала, что Лонку в ее тяжелом состоянии отправят в газовую камеру, поэтому на руках перенесла ее в их барак, объясняя всем, что ее подруга просто очень устала от изнурительной работы. Но скрыть тиф было очень трудно, как трудно было и поддерживать Лонку в вертикальном положении долгие часы переклички, поэтому вскоре она отнесла ее обратно в госпиталь. Девушке становилось все хуже, глаза провалились и сделались бесцветными, от нее, казалось, остались одни кости.

Лонка подозвала Бэлю к своей кровати и прошептала:

– Я очень беспокоюсь, что, когда останешься одна, ты не сможешь сохранить свой секрет. Не смей признаваться, что ты еврейка.

Четыре часа Лонка не отпускала от себя Бэлю – говорила, плакала, вспоминала товарищей по «Свободе», своего брата. Ей было невыносимо горько, что она одинока, оторвана от всех. Сжав руку Бэли, она сказала:

– Нить моей жизни протянута до узелка, но ты должна продолжать жить и рассказать нашу историю. Доведи это дело до конца. Оставайся такой же милой и доброй. Смотри всем прямо в глаза. Не теряй себя, и ты выживешь[775].

Лонка прошептала «прости» и испустила последний вздох.

Бэля не могла пошевелиться, отказывалась отпустить руку Лонки. Как ей теперь жить в этом аду без своей самой дорогой подруги? На кого опереться? С кем поговорить?

Единственный человек во всей вселенной, знавший, где она, кто она, ушел навсегда.

Женщины-польки подошли, стали молиться, вкладывали молитвенные карточки и иконки с изображением Иисуса между пальцев Лонки. Бэле было невыносимо видеть, что ее подругу провожают как христианку. Ей понадобились все силы, чтобы сдержаться и прикусить язык.

Прибыла бригада, собиравшая трупы; обычно они грубо хватали их и швыряли на деревянные носилки животом вниз, со свисающими головой и ногами. Бэля не могла позволить, чтобы Лонку унесли вот так. Она попросила у врача разрешения одолжить настоящие носилки, сказав, что девушка – ее родственница и она хочет подобающим образом перенести ее на «кладбище», где трупы складывали штабелями перед кремацией. Сначала врач и слушать ничего не желал о том, чтобы допустить подобную «дискриминацию среди мертвых», но в конце концов смилостивился.

Собрались все польки, знавшие Лонку по тюрьме Павяк. Дрожащими руками Бэля переложила тело с койки, незаметно приподняв одеяло и убрав все карточки и иконки. Четыре женщины несли носилки; остальные пели скорбные погребальные песни. На могильнике Бэля еще раз приподняла одеяло с лица Лонки. Она смотрела и смотрела на нее, не в силах пошевелиться. Мысленно прочла Кадиш[776] – погребальную молитву евреев.

Потом вспомнила, что Лонка завещала ей продолжать жить. «Во все годы моей жизни, – напишет позднее Бэля, – образ Лонки сопровождал меня повсюду».

Но в этой жизни Бэля осталась одна.

Сейчас, выполняя какую-то дурацкую работу в катовицкой тюрьме, Реня бросила последний взгляд на Ильзу[777]. «Иди за мной!» – эхом звучало у нее в ушах. Вот и ее очередь настала. Ильза ответила ей смущенным, сочувственным взглядом.

Реня поднялась на несколько лестничных пролетов на последний этаж и вошла в кабинет тюремного начальника. Перед глазами висела пелена, девушка ощущала сильную слабость. Находившийся в кабинете гестаповец смотрел на нее суровым взглядом выпуклых глаз.

– Иди одевайся, – приказал начальник, тот самый, который сидел за столом, когда их с Ильзой только доставили сюда.

Куда ее повезут?

Реня надела юбку и свитер, ничего не стала брать с собой. Гестаповец с надзирателем обсуждали ее ситуацию. Гестаповец что-то сказал шепотом, а потом добавил вслух:

– Сейчас она представляется Выдучевской, но на допросе запоет, и мы узнаем ее настоящее имя.

По иронии судьбы, второе значение слова «кукелка» на польском – кукушка, птица по-своему певчая, но одинокая и скрытная.

Начальник спросил, вернут ли Реню в тюрьму. Гестаповец ответил, что не знает.

И снова Реня шагала по улице, ведомая на цепи гестаповцем.

– Посмотри на свое платье и запомни его хорошенько, – сказал он ей на немецком, на языке, которого она якобы не понимала. – После того как тебя допросят, оно превратится в лохмотья.

Реня сама себе удивлялась. Она не чувствовала страха. Его слова не пугали ее – словно он говорил о чем-то безобидном. Готовясь к испытанию, она словно отрешилась от собственных телесных ощущений.

Снова здание гестапо. Реню спросили, понимает ли она по-немецки. Она ответила – нет. Последовали две оглушительные пощечины. Реня стояла спокойно, словно ничего не случилось.

Вошли еще четыре гестаповца и переводчица. Герингер, заместитель начальника катовицкого гестапо, тот самый, который привез ее сюда в первый раз, был главным следователем.

Начался интенсивный перекрестный допрос. Мужчины старались перещеголять друг друга в стремлении ее запутать.

Но она твердо стояла на своем, неуклонно придерживаясь легенды: ее документы подлинные. Ее отец был польским офицером, попавшим в плен к русским. Мать умерла. Она кое-как существовала, работая в офисе и продавая семейные ценности, пока они не закончились. Один из гестаповцев достал из ящика стола стопку документов и сообщил, что все их владельцы были схвачены на границе. Документы Рени точно такие же, с той же липовой печатью.

Реня похолодела. Хорошо, что щеки ее все еще горели от пощечин, а то бы они увидели, как она побледнела.

Немцы ждали ответа. Разумеется, она знала, что фальсификатор продавал такие документы всем, кто был готов платить. Но она даже не моргнула.

– Документы этих людей могут быть поддельными, но это не доказывает, что мои тоже не настоящие. Компания, где я работаю, подлинная. Я работаю в ней уже три года. Проездные документы мне выписал служащий фирмы. Печать – из варшавской мэрии. Мои документы настоящие.

Распаляясь, гестаповец продолжил копать.

– Все владельцы этих документов говорили то же самое, а в конце концов оказалось, что они евреи. И их всех на следующий день расстреляли. Если ты признаешься, мы можем гарантировать тебе жизнь.

Реня иронически усмехнулась.

– У меня много талантов, но вранье не входит в их число. Мои документы подлинные, поэтому я не могу сказать, что они фальшивые. Я католичка, поэтому не могу сказать, что я еврейка.

Ее слова разозлили немцев, один из них злобно ударил ее. Переводчица, по собственной воле, поручилась, что Реня не еврейка, – у нее арийские черты лица, подчеркнула женщина, и безупречный польский язык.

– Тогда ты шпионка, – сказал гестаповский начальник. Все согласились с ним.

Новая линия допроса. На какую организацию ты работаешь курьером? На социалистов или на людей Владислава Сикорского (покойного премьер-министра польского правительства в изгнании)? Сколько тебе платят? Что ты перевозишь? Где находятся партизанские заставы?

Один из них играл хорошего копа.

– Не будь наивной, – сказал он ей. – Кончай выгораживать своих начальников. Они не станут тебя выручать, узнав, что ты провалилась. Скажи нам правду, и мы тебя освободим.

Реня прекрасно понимала, чего стоят эти «добрые» слова.

– Ладно, – медленно выговорила она. – Я скажу вам правду.

Они все обратились в слух.

– Я не знаю, что такое курьер. Это тот, кто разносит газеты? – Она напустила на себя вид самой искренней наивности. – Я не знаю никаких Сикорских – только мельком слышала, как кого-то с такой фамилией упоминали в разговорах. Единственное, что мне известно о партизанах, это то, что они живут в лесах и нападают на безоружных людей. Если бы я знала, где они прячутся, я бы с радостью вам рассказала. А если бы я хотела вам соврать, то я бы уж как-нибудь подготовилась и имела в запасе нужные сведения.

На сей раз гестаповцы пришли в ярость. Допрос продолжался уже три часа – и ничего.

Когда ее спросили об образовании, Реня ответила, что ходила в общеобразовательную школу до седьмого класса.

– Неудивительно, что она не хочет говорить, – загоготали они. – Она слишком глупа, даже чтобы понять, что собственная жизнь дороже чужой.

Один вставил:

– Да врет она насчет образования, так же как и насчет всего другого. Простая девица, не окончившая старшую школу, не смогла бы так изворачиваться.

Все с ним согласились.

Осознав, что все его старания были напрасны, гестаповский начальник приказал отвести Реню в другую комнату, просторную и пустую. За ней туда вошли несколько гестаповцев с толстыми хлыстами.

– Вот после этого урока ты запоешь, как птичка. Ты нам все расскажешь, – ухмыльнулся один из них.

Ее сбили с ног. Один стал держать ее ноги, другой голову, остальные принялись избивать ее. Было невыносимо больно. После десятого удара Реня закричала: «Мама!» Как бы крепко ее ни держали, она извивалась, как рыба в сети. Один из убийц намотал ее волосы себе на кулак и стал таскать ее по полу. Теперь удары приходились не только на спину, но и по всему телу – по лицу, шее, ногам. Реня слабела с каждой секундой все больше, но ничего не говорила. Она не покажет им своей слабости. Не покажет! А потом ее накрыла тьма, и боль ушла. Реня потеряла сознание.

Очнувшись, она чувствовала себя словно бы плавающей в пруду. На ней не было ничего, кроме юбки. Вокруг стояли ведра, из которых ее окатывали водой, чтобы привести в чувство.

Двое гестаповцев помогли ей встать. Она пошарила в поисках свитера, чтобы прикрыть им наготу.

Допрос возобновился.

Они проверяли, нет ли расхождений в ее показаниях. Почему она не признается?

Угрожая пистолетом, один из гестаповцев сказал:

– Не хочешь говорить – иди за мной. Пристрелю тебя как собаку.

Реня пошла за ним вниз по лестнице. Сверкнул пистолет. Реня почти обрадовалась – слава богу, конец ее мучениям.

Она в последний раз повернула лицо к закату и впитывала его в себя, ощущая каждый оттенок цветовой гаммы, каждую тень. Как прекрасна природа, с точностью и изяществом разграничивающая каждый переход, каждое превращение.

На улице гестаповец с искренним любопытством спросил:

– Ты что, не понимаешь, что это чудовищное расточительство – умирать такой молодой? Как ты можешь быть настолько глупой? Почему ты не говоришь нам правду?

Не задумываясь, Реня ответила:

– Пока на свете есть такие люди, как вы, я не хочу жить. Я сказала вам правду, а вы стараетесь выколотить из меня ложь. Я не буду лгать! И умру с радостью.

Он несколько раз ударил ее, потом привел обратно и передал сослуживцам. «Похоже, ему до тошноты надоело возиться со мной», – вспоминала потом Реня.

Один из гестаповцев пододвинул ей стул. Реня догадалась, что он решил действовать по-другому – задабривать. Гестаповец пообещал: если она скажет правду, ее отправят в Варшаву в качестве гестаповской шпионки. Она согласилась, но показаний своих не изменила.

Начальник приказал своим людям кончать эти игры.

– Дайте ей еще двадцать пять плетей, пока сама не начнет умолять, чтобы мы выслушали правду.

Двое гестаповцев стали безжалостно, яростно избивать ее. Кровь хлынула у нее из носа, из головы. Переводчица, не в состоянии видеть эту пытку, вышла из комнаты. Под ударами Реня отскакивала из одного конца комнаты в другой. Начальник велел продолжать избиение и сам несколько раз пнул ее ногой.

У Рени потемнело в глазах. Она ничего не помнила, ничего не чувствовала. Через некоторое время кто-то разжал ей зубы и влил в рот воды́. Глаза у нее оставались закрытыми. Кто-то говорил, склонившись к ее лицу:

– Да она уже окочурилась. Холодная, и пена изо рта идет.

На нее вылили еще несколько ведер воды. Реня была почти голая и мерзла, но притворялась бесчувственной. Гестаповец проверил пульс, несколько раз похлопал ее по щекам.

– Да нет, жива еще, сердце бьется.

Они склонились над ней, прислушиваясь, не скажет ли она чего, заглядывая в ее выпученные безумные глаза.

– Она окончательно спятила.

Девушку положили на скамейку. С нее капали кровь и вода. В тот момент она сожалела, что ее вернули к жизни: ведь снова начнут бить, и в этот раз она может не выдержать. Сердце тяжело стучало в ребра. Она утешалась тем, что, ничего не добившись от нее и осознав это, ее просто пристрелят.

Сама Реня встать не могла. Один из гестаповцев перевязал ей голову грязной тряпкой, натянул на нее свитер и, поддерживая под руку, подвел к столу. Пододвинув к ней протокол, сказал:

– Подпишись под этой наглой ложью.

В этот момент в комнату вошла его жена. Увидев лицо Рени, она поморщилась и отвернулась. Потом заметила часы Рени на столе и сказала мужу: мол, раз девица все равно умрет, она хочет взять их. Он ответил, что часы она получит, но еще не сейчас. Это разозлило ее, и, фыркнув, она ушла.

Гестаповец помог Рене держать перо, она поставила подпись.

После этого вызвали такси.

Водитель попросил охранника сесть на переднее сиденье, поскольку она выглядела больно уж «непривлекательно».

Но охранник отказался.

– Даже при том, что выглядит, как труп, – сказал он, – она вполне способна рвануть дверь и убежать.

Кошмар. Темнота. Из разговора мужчин она поняла, что ее не возвращают в Катовице, а везут в тюрьму Мысловице.

Таксист хмыкнул.

– Ну, наверное, это единственное лекарство от ее наглости.

Реня и Анна

Сентябрь 1943 года[778]

Мысловице. В просторный двор они въехали в темноте[779]. Со всех сторон с цепей рвались гигантские собаки. Вооруженные охранники шатались по двору, готовые действовать. Гестаповец вошел в здание, чтобы передать протокол, потом вернулся, сел в такси и уехал. Новый гестаповец, лет двадцати двух от роду, оглядел Реню.

– Неплохо они тебя вспахали, а?

Реня не ответила.

Он жестом велел ей следовать за ним и запер в камере. Прищурившись, она рассмотрела в темноте лавку. Ни сесть ни лечь она не могла из-за боли. Невыносимой боли. Наконец ей удалось вытянуться на животе. Казалось, каждая косточка в ее организме, все ребра, позвоночник были разломаны на куски. Все тело раздулось. Она не могла пошевелить ни руками, ни ногами.

Как она завидовала умершим! «Я и представить себе не могла, что человек может такое выдержать, – написала она позднее. – Даже дерево сломалось бы, как спичка, если бы по нему били так, как били по мне, и тем не менее я была жива, дышала и думала».

Однако воспоминания мешались у нее в голове, и ей хватало здравости ума, чтобы понимать: она не совсем в здравом уме. Это, конечно, было плохо.

Состояние ее ухудшалось. На той лавке она, вся в бинтах, пролежала много дней. На обед ей давали водянистый суп и стакан воды, которую она использовала, чтобы прополоскать рот и омыть лицо. В душ не водили. Оправляться было негде. Вонь стояла удушающая. Как и темнота. Реня словно была заживо погребена. «Я призывала смерть, но тщетно. – Так она впоследствии описала свое тогдашнее душевное состояние. – Смерть по заказу не приходит».

Спустя неделю после прибытия Рени в Мысловице к ней в камеру вошла молодая женщина, которая повела ее в какой-то кабинет. Сидевший в нем гестаповец задал ей много вопросов и подробно записал ответы. Реня недоумевала. Почему ее не казнили? Ее что, запрут в другую камеру? Женщина отвела ее в ванную и, видя, как она страдает от боли, помогла раздеться.

Теперь Реня могла лицезреть последствия перенесенных избиений. На ее теле не было ни одного светлого пятнышка – только желтая, синяя и красная кожа с черными, как сажа, синяками. Говорившая по-польски банщица жалостливо всхлипывала, гладя и целуя ее. От ее сочувствия Реня расплакалась. Неужели кому-то еще меня жалко? Неужели остались еще немцы, способные на сострадание? Кто эта женщина?

– Я в тюрьме уже два с половиной года, – рассказала та. – Последние одиннадцать месяцев – в этой. Это следственная тюрьма, где людей держат до тех пор, пока не покончат с допросами. В Мысловице две тысячи заключенных. До войны, – продолжала она, – я была учительницей. Но когда началась война, в моем городе Цешине всех, кого подозревали в политической деятельности, арестовали. Арестовали всех моих друзей. Я какое-то время пряталась, но меня нашли. Я тоже настрадалась. – Она показала Рене шрамы на теле от побоев цепями, под ногти ей загоняли раскаленные металлические иголки. – Два моих брата тоже здесь. Они едва живы. Полгода они были прикованы к кроватям цепями, находились под постоянным надзором и подвергались избиениям за малейшее движение. Их подозревают в принадлежности к подпольной организации. Здесь происходят жуткие вещи, невообразимые. Дня не проходит, чтобы не менее десяти человек не забивали до смерти. Между мужчинами и женщинами тут не делают никакого различия. Это лагерь для политических заключенных. Большинство из них будут казнены.

Отмокая в ванне, Реня впитывала эту информацию.

Женщина предложила Рене подружиться. Она будет доставать для нее все, что той потребуется.

– До сих пор я сидела в камере, но теперь меня сделали банщицей, – сообщила она. – Со мной по-прежнему обращаются как с заключенной, но, по крайней мере, сейчас я могу свободно передвигаться.

Реню привели в длинную комнату с двумя зарешеченными окнами. Вдоль одной стены стояли двухъярусные кровати, у двери – стол для «старосты», одной из доверенных заключенных, отвечавшей за порядок в камере. В углу – стопка мисок, из каких кормят поросят.

Узницы – среди которых было много учительниц и общественных деятельниц[780] – окружили Реню, тщательно осмотрели ее и забросали вопросами. Откуда она? За что арестована? Как давно? Узнав, что ее арестовали всего две недели назад, стали расспрашивать, что происходит в мире. Среди этих женщин, составлявших весьма пестрое сообщество – молодых и старых, добрых и злобных, обвинявшихся в тяжелых и в мелких преступлениях, – Реня чувствовала себя чужой. Одна из них, скорее всего сумасшедшая, вдруг стала танцевать и петь какой-то вздор.

Некоторые ехидно дразнили ее: «Ты только с воли, а выглядишь уже кошмарно. Как же ты тут выдержишь? Тут голод такой, что в кишках ветер свистит. У тебя есть кусочек хлеба? Дай мне».

Реню тронула одна девочка лет десяти, а может, пятнадцати, с приятным лицом. Еще до того как они впервые заговорили друг с другом, она почувствовала к ней симпатию. Девочка стояла в стороне и неотрывно смотрела на Реню. Только много позже она набралась смелости подойти и спросить:

– В Бендзине и Сосновце остались еще хоть какие-то евреи?

Мирка была еврейкой[781], депортированной из Сосновца, вместе с сестрой они спрыгнули с поезда. Сестра получила тяжелую травму, но выжила. Мирка, не зная, что делать, пошла в ближайший полицейский участок. Ее тут же отправили в гестапо. Сестру, как она надеялась, положили в больницу, но у Мирки не было о ней никаких сведений; возможно, ее пристрелили на месте. Мирку привезли в Мысловице, и она была там уже три недели.

– Мне так хочется жить, – говорила маленькая Мирка, хотя двигалась она, как зомби. – Может, война скоро кончится? Мне каждую ночь снится, как открываются ворота тюрьмы, и я снова становлюсь свободной.

Реня утешала ее:

– Да, война скоро закончится, вот увидишь. И ты снова станешь свободной.

– Мадам, когда вас освободят, пожалуйста, помогите мне, чем угодно, хоть маленькой продуктовой посылкой.

Мирка облегчила Рене вхождение в тюремную жизнь: обучала ее, как следует себя вести, заботилась о том, чтобы у Рени всегда была полная миска еды, а ночью – соломенная подушка.

Потом Реня начала оставлять на столе свою порцию супа и шепотом предлагала Мирке взять ее.

– А как же вы? – озабоченно спрашивала Мирка, но Реня говорила, чтобы она не беспокоилась. Как ей хотелось сказать девочке правду и тем самым удостоверить собственное существование.

В камере содержалось шестьдесят семь женщин. Каждый день нескольких из них уводили – кого на допрос или избиение, а то и на казнь, кого переводили в другую тюрьму. И каждый день им на смену прибывали другие. Такой вот пыточный конвейер.

Ренина надзирательница был свирепой, настоящей садисткой, только и ждавшей повода обрушить на узницу свою связку ключей или хлыст. Она могла в любой момент и без повода напасть на заключенную и безжалостно избить ее. Не проходило и дня, чтобы она не спровоцировала такой повод на пустом месте. Когда кончится война, мы порвем ее на куски и бросим их на съедение собакам, фантазировали женщины, глотая свой гнев, застревавший в горле. Все откладывалось до окончания войны. Одна сокамерница рассказала Рене, что у этой надзирательницы с мужем до войны был маленький магазин, где они торговали расческами, зеркалами и игрушками, а также они продавали свой товар на базарах и ярмарках. В начале оккупации ее муж умер от голода, а надзирательница ушла из дома, сменила документы и стала фольксдойче. Ее статус изменился: из бедной вдовы она превратилась в «немку», во власти которой было пять сотен узниц. «Польские свиньи!» – бывало кричала она, избивая их. Гестаповцам нравился стиль ее работы.

Обычный дневной распорядок Рени был одновременно и утомительным, и пугающим. Она вставала в шесть утра. Женщины ходили мыться группами по десять человек; мыться нужно было в раковинах с холодной водой очень быстро, поскольку остальные ждали. В семь прибывала садистка, не дай бог кому-то было оказаться в это время в коридоре. Все строились в колонну по три человека в ряд, «староста» пересчитывала их и докладывала число заключенных двум своим гестаповским начальникам. После выдавали пятидесятиграммовый ломтик хлеба, каплю джема и кружку черного горького кофе. Дверь камеры запирали, и заключенные праздно сидели в ожидании, «завтрак» только растравлял, но ничуть не утолял аппетит, все считали минуты до одиннадцати, когда их выводили на получасовую прогулку во двор. Здесь они слышали свист хлыстов и звериные крики избиваемых, видели мужчин, которых вели на допрос или с допроса, – живые трупы с налитыми кровью выпученными глазами, забинтованными головами, выбитыми зубами, вывихнутыми руками-ногами, восковыми желтыми лицами, сморщенными телами, покрытыми шрамами, в разорванной одежде, сквозь прорехи которой просвечивала гниющая плоть. Иногда Реня видела, как в автобусы, отправляющиеся в Освенцим, грузят трупы. Она бы предпочла остаться в камере.

В камере стояла тишина. Никто не решался произнести ни слова. Надзиратели несли вахту в коридоре. У Рени от голода болел желудок. Каждая узница держала свою миску. Когда за дверью слышался лязг кастрюль, это означало полдень. Еду раздавали две обвиняемые в мелких преступлениях женщины в сопровождении вооруженной охраны. Все ждали, выстроившись в очередь. Надзирательница стояла в дверях. Несмотря на голод, от которого все дрожали, никто не толкался. «Порядок превыше всего», – так сухо описала Реня нацистскую тюремную систему.

В ее миску наливали жидкое варево из капусты и листьев цветной капусты. На поверхности плавали дохлые насекомые. Женщины выуживали червей насколько возможно и ели остальное. «Даже собаки не стали бы есть такой суп», – вспоминала Реня. Ложек ни у кого не было, так что всё, кроме жидкости, приходилось есть руками. Если узнице доставалось больше капустных листьев, чем обычно, она считала, что ей повезло, – на короткое время удастся заглушить голод. Некоторым, наоборот, доставалась только жидкость. Жаловаться на плохое обслуживание, саркастически отмечала Реня, к сожалению, было запрещено. Несколько часов после такой еды ей хотелось выблевать червей, съеденных с гнилыми овощами. Притом, что собственный живот казался набитым мешком, чувства сытости не было и в помине, она ощущала, как кишки сводило спазмами, и вспоминала, что поначалу отказывалась от тюремного супа. Теперь она мечтала, чтобы дали еще хоть немного…

После обеда узницы без дела сидели на нарах вдоль стены. Ожидание ужина казалось вечностью. Как только окажутся на свободе, думали женщины, – первым делом наедятся до тошноты. Они не мечтали о пирожных и деликатесах – только о куске хлеба, сосисках и супе без червей. «Но кому из нас суждено выйти отсюда живыми?» – об этом Реня старалась не думать.

В семь они выстраивались для ужина: сто граммов хлеба с маргарином и черный кофе. Они набрасывались на хлеб и выхлебывали кофе, чтобы заполнить пустоту в желудке. В девять – отбой. Но голодные колики не давали заснуть.

В Мысловице было чище, чем в Катовице. В 1942 году из-за недоедания и антисанитарии здесь разразилась эпидемия тифа. С тех пор условия содержания стали более строгими, заключенным выдали матрасы, но сена, чтобы плотно набить их, не хватало, так что лежать было жестко, как на голых досках. Реня укрывалась одеялами, хоть и рваными, но чистыми. Заключенные спали одетыми – чтобы в случае нападения партизан можно было немедленно эвакуироваться. Всю ночь коридор патрулировали вооруженные жандармы, реагировавшие на малейший шум. После отбоя женщинам запрещалось покидать камеру, приходилось мочиться в банку.

Время от времени женщины просыпались от стрельбы: Реня предполагала, что кто-то из мужского блока пытался бежать. Бежать было невозможно: на окнах стояли металлические решетки, двери запирались, стена, окружавшая тюрьму, была утыкана сторожевыми вышками. Охрана окружала здание и сменялась каждые два часа, во всё подозрительное стреляли трижды.

Иногда утром доходили слухи, что кто-то ночью повесился или что какая-то женщина попыталась улизнуть через банное помещение, была избита и помещена в карцер.

Бессонными ночами Реня думала о побеге. Но как?

Однажды прибыли пять евреек из Сосновца. Они вытравили волосы для маскировки, но их поймали на вокзале в Катовице. Польский мальчишка заподозрил их и донес в гестапо. Все вещи у них конфисковали. Ночью Реня заговорила с ними, тщательно скрывая, однако, свою еврейскую идентичность. Одновременно она едва ли не больше всего хотела, чтобы о ней узнали. Никто на всем свете не догадывался, где она, ей было необходимо сообщить об этому кому-нибудь, на случай если она умрет: чтобы весть о ней, может быть, дошла хоть до кого-то[782].

Каждые несколько дней прибывало по нескольку еврейских женщин. Одну схватили во время обычной проверки документов. Другая пряталась в доме жандармского приятеля. Она не знала, кто ее выдал, но всю немецкую семью арестовали. Престарелую мать с двумя дочерьми взяли в поезде, с поддельными документами, одна из дочерей, рыдая, призналась, что они еврейки. Большинство евреек, писала Реня, были выданы гестапо поляками.

Когда набиралась группа из двадцати евреек, их отсылали в Освенцим. Глядя, как они уезжают, Реня чувствовала, что сердце у нее разрывается. Она была одной из них, пусть они и не знали об этом. Их отсылают, а я остаюсь. Они до последней минуты обманывали себя – может быть, война кончится! – но, отъезжая, плакали, отлично понимая, что скоро умрут. И все плакали вместе с ними.

Женщин, вызываемых на допрос, выкликали без предупреждения. Некоторые, услышав свое имя, падали в обморок, их относили в комнату допросов на носилках. На следующий день они возвращались избитые до полусмерти. Иногда до смерти.

Большинство здешних заключенных подозревались в политической деятельности. Среди них встречались целые семьи. Матери и дочери сидели с Реней, мужья и сыновья – в мужском блоке. Женщине могли сообщить во время допроса, что ее муж убит или отправлен в Освенцим. Матери постоянно получали подобные сообщения о своих дочерях и сыновьях. У них пропадало желание жить; пострадавшими оказывались все.

Реня узнала, что многих поляков, женщин и мужчин, казнили за то, что они помогали евреям. Одну женщину повесили, заподозрив в том, что она прятала свою бывшую хозяйку-еврейку. Ей было всего двадцать пять лет, у нее остались двое маленьких детей, муж и родители. Некоторые узницы состояли в смешанных браках, их держали в тюрьме как заложниц, поскольку их мужья-евреи прятались от полиции. А некоторые и вовсе не знали, за что арестованы. Их по три года держали в заключении без официального обвинения, в их дела никто даже не заглядывал. Распространены были и приговоры в отсутствие обвиняемого: узник не знал, почему и когда будет казнен. Однажды привезли целую деревню, несколько сот человек. Судя по всему, эти крестьяне имели контакт с кем-то из партизан.

Однажды Реня в час прогулки во дворе увидела, как прибыли четыре грузовика, полные детей. В том районе действовали партизаны, и немцы в отместку отобрали детей у невинных мирных жителей. Детей поместили в отдельную камеру под присмотром престарелой узницы. Кормили и допрашивали их так же, как взрослых. При виде плетки дети признавались во всем, чего от них требовали. Но нацистам годились и такие «признания». Потом детей отослали в Германию и определили в немецкие школы, где из них должны были сделать «респектабельных немцев».

Одна полька показала Рене свои руки – на пальцах не было ногтей. Они отвалились после того, как под них загоняли раскаленные иголки. А пятки у нее сгнили от того, что по ним били раскаленными металлическими прутами. Под мышками остались следы цепей: полчаса она провисела на них, пока ее избивали. Потом ее подвесили вниз головой и продолжили избивать. Воло́с на макушке у нее не было – их выдрали. И чем же она все это заслужила? В 1940 году ее сын исчез. Ходили слухи, будто он возглавил партизанский отряд. Немцы заподозрили, что его родственники поддерживают с ним связь. Эта женщина была последним членом их семьи, оставшимся в живых.

Среди сокамерниц Рени были и мелкие преступницы: женщины, арестованные за торговлю на черном рынке, или за несоблюдение затемнения, или еще за какую-нибудь «ерунду» в этом же роде, как она выразилась. Им жилось полегче: разрешалось получать продуктовые передачи и одежду, немцы проверяли посылки и оставляли себе то, что получше.

Реня задавалась вопросом: почему она все еще в Мысловице? Почему ее не увезли отсюда? Почему она все еще жива? Ведь столько женщин уже умерло за это время и столько пришло им на смену.

И вот однажды настала ее очередь. В камеру вошел надзиратель-мужчина. Он посмотрел на Реню и спросил, за что она сидит. Она ответила, что ее арестовали при пересечении границы.

– Пошли, – приказал он.

Что это будет? Пуля? Петля? Средневековая пытка? Или Освенцим?

Она не знала способа, но знала результат: это был ее конец. Конец.

Освенцим, высший образец звериной жестокости, находился на расстоянии автобусной поездки от Мысловице. Но несмотря на условия, широко снискавшие печальную славу, под рубцами и шрамами лагерной жизни там бурлило сопротивление. Освенцимское подполье состояло из разных (порой не согласных друг с другом) групп из разных стран, из людей, придерживавшихся разных принципов, в том числе существовала группа евреев, которых не отправили сразу в газовую камеру, а использовали как рабскую рабочую силу. (Чтобы попасть в их число, многие еврейки в концлагерях старались выглядеть моложе – соскребали краску с обуви и ею румянили щеки и красили губы, волосы смазывали маргарином и гладко зачесывали назад, одновременно маскируя седину[783].) Транспорт, привезший из Бендзина товарищей, принадлежавших к Сопротивлению, пополнил подполье[784] и влил в него новую энергию.

Анна Хейлман[785] впервые услышала о существовании движения от соседки по блоку, еврейской девушки, выдававшей себя за польку и имевшей связи с Армией Крайовой. Четырнадцатилетнюю Анну привезли в Освенцим за год до того вместе со старшей сестрой Эстер. Девочки происходили из полностью ассимилированной варшавской семьи, принадлежавшей к верхушке среднего класса, выросли под присмотром нянечек, привыкли ходить в кафе-мороженое для гурманов. Теперь они жили в женском лагере Биркенау и «работали» на фабрике «Юнион», которая афишировала себя как «велосипедная», а в действительности представляла собой завод боеприпасов, располагавшийся в большом одноэтажном сооружении со стеклянной крышей[786] и производивший детонаторы артиллерийских снарядов для немецкой армии. У Освенцима было около пятидесяти вспомогательных лагерей, многие из которых, будучи трудовыми, «сдавались в аренду» частному бизнесу.

Анну взбудоражила новость о восстании. Она вступила в «Юный страж» еще в Варшавском гетто; для нее это было духовным спасением. (Поскольку она не знала ни иврита, ни даже идиша, в организации ей дали прозвище Агарь – женщины из другого племени.) Каждый вечер она и Эстер вместе с группой пели песни, рассказывали истории и размышляли о восстании. Анна была свидетельницей восстания в гетто и мечтала о более активном участии в Сопротивлении. Теперь она прослышала, что Армия Крайова организует восстание в Варшаве и налаживает связь с подпольем в Освенциме. Они планировали атаковать лагерь извне, а те, кто находились в лагере, услышав позывной, должны были поддержать их атаку изнутри. Мужчины и женщины начали готовиться. Анна со своей группой собирала необходимые материалы – спички, бензин, тяжелые предметы, которые прятали в условленных местах. Раздобыв ключи от фермерского сарая с инструментами, они рассчитывали похитить там грабли и мотыги. Примерно по пять женщин из каждого блока участвовали в этой работе, их действия координировал один активист; связь при осуществлении этой секретной операции поддерживали только руководители групп. Каждый день на работе Анна проходила мимо мужчины, работавшего слесарем, и он всегда ей улыбался. Однажды утром она отважилась и спросила, нет ли у него ножниц с изоляцией для разрезания проволоки (чтобы резать колючую проволоку, по которой пропущен ток). Он удивленно посмотрел на нее и ничего не ответил. Несколько дней девушка не находила себе места от тревоги: что, если она проявила непростительную беспечность и ее схватят? Но как-то утром мужчина положил на ее рабочий стол коробку. Работавшие рядом девушки закудахтали: «О, это твой ухажер!» – так они называли мужчин-покровителей[787]. Анна сунула коробку под стол и заглянула в нее. Большущий ломоть хлеба! Она обрадовалась, но и была разочарована. К счастью, в тот день обошлось без проверки, поэтому ей удалось пронести хлеб в лагерь, спрятав его в мешочке под одеждой.

Покровители часто приносили девушкам подарки. Это было запрещено, поэтому в случае чего отвечать следовало: нашла. Вечером, когда сестры уселись на кровать, прижавшись друг к другу, Анна показала Эстер хлеб. Ломоть оказался пустым внутри, и там лежали ножницы, чудесные ножницы с обмотанными красной изоляционной лентой ручками. Девушки спрятали это сокровище в матрас и – на случай, если их не будет на месте, когда раздастся позывной, – сообщили об этом друзьям, в том числе Але Гертнер, бендзинке, своей элегантной соседке по койке; на довоенной фотографии она кокетливо позирует в модной женской фетровой шляпке и пальто с воротником.

Через несколько дней Аля передала сообщение от подруги, двадцатитрехлетней девушки из «Юного стража», работавшей в «одежной команде», которая сортировала личные принадлежности, одежду и белье убитых евреев. У Розы Роботы[788] был покровитель в рабочей бригаде, известной как зондеркоманда, она состояла из евреев-мужчин, обслуживавших крематорий и убиравших трупы. Он сообщил ей, что его группу скоро ликвидируют. (Зондеркоманды периодически «отправляли в отставку» – то есть уничтожали.) Восстание, сказал он, приближается.

Оружия у них не было, но Анну осенило: ведь на фабрике имеют дело с порохом. Анна попросила Эстер, одну из немногих женщин, определенных на работу в Pulverraum (пороховую комнату), украсть немного пороха. По другим свидетельствам[789], это мужчины обратились к Розе с предложением попросить женщин украсть порох, и та без колебаний согласилась.

Украсть порох из Pulverraum? Фабрика представляла собой сплошь открытое, насквозь просматривавшееся помещение, специально устроенное так, чтобы никакие секреты были невозможны: все столы окружались проходами для надзора. Охранники сидели в кабинках, из которых было видно все. Туалет, еда, перерывы в работе были запрещены. Любое нарушение истолковывалось как диверсия. Собственно Pulverraum имел площадь всего десять на шесть футов.

– Это невозможно, смешно, забудь, – сказала сначала Эстер, но не переставала думать об этом.

Несмотря на беспрерывный надзор, сводящую с ума жажду, невыносимые мучения и постоянную угрозу коллективных наказаний, еврейские женщины в концентрационных лагерях бунтовали. Когда Франческе Манн, знаменитой еврейской танцовщице из варшавского театра-кабаре «Дворец мелодии»[790], в Освенциме приказали раздеться, женщина швырнула туфлю в глазевшего на нее нациста, выхватила у него пистолет и выстрелила в двух охранников, убив одного из них. Пятьсот женщин[791], которым выдали палки и велели избить двух девушек за то, что те украли немного картофельных очистков, отказались это делать, несмотря на то, что их самих избили и заставили всю ночь голодными простоять на морозе. Во вспомогательном лагере Буды, основанном на базе сельскохозяйственной фермы[792], группа женщин организовала попытку коллективного побега. В Собиборе[793] женщины крали оружие у эсэсовцев[794], в чьих домах прислуживали, и передавали его подпольщикам.

В Освенциме бельгийка по имени Мала Циметбаум, говорившая на шести языках[795], работала в СС переводчицей, что давало ей свободу передвижения. Свой привилегированный статус она использовала, чтобы помогать евреям: доставать лекарства, осуществлять связь между членами семей, подделывать списки прибывающих евреев, находить более легкую работу для слабых, предупреждать пациентов в больнице о предстоящих селекциях, отговаривать эсэсовцев от проведения коллективных наказаний и даже убеждать их разрешить узникам ношение носков. Переодевшись мужчиной, Мала под предлогом «служебной необходимости» сбежала из лагеря – она была первой сбежавшей из лагеря женщиной, – однако была схвачена при попытке выехать из Польши. Когда ей зачитали приговор, она разрезала себе вены бритвой, спрятанной в волосах. А когда эсэсовец попробовал ее остановить, окровавленной рукой дала ему пощечину и рявкнула: «Я умру как героиня, а ты – как собака!»

Бэля Хазан присутствовала на казни Малы. Она продолжала выдавать себя за польку и снова стала работать медсестрой. После смерти Лонки она чувствовала себя раздавленной, но однажды услышала, как духовой оркестр заиграл мелодию, напомнившую ей о бендзинских товарищах. Бэля заплакала. Это заметила одна из оркестранток. Девушки переговорили между собой, и оказалось, что музыкантша, ее звали Хинда, состояла в молодежном движении. Бэля рискнула и призналась ей, что она еврейка. Дать кому-то знать, что ты еврейка, означало быть ею. Они вместе поплакали и стали говорить об участии в Сопротивлении. Хинда сообщила, что ее группа женщин-евреек, прибывших на очередном транспорте, замышляет восстание. У одной из них есть инструмент для разрезания колючей проволоки. По ночам охранники обычно напивались. Однажды безлунной ночью девушки начали рыть тоннель, чтобы по нему выводить людей на свободу. Двое копали, четверо стояли на страже. Бэля помогала копать. Тоннель начинался от места, куда прибывали поезда, и проходил под колючей проволокой. Бэля вспоминала, что однажды они засунули в этот тоннель двух пятнадцатилетних девочек, только что прибывших из Германии[796]. Девочки пришли в смятение, когда им велели молчать и мгновенно нырять в тоннель, но Бэля несказанно радовалась, когда они это сделали и очутились на территории рабочего лагеря. Она научила их, как вести себя, чтобы не попасться, и снабдила одеждой умерших пациенток. Девушка, работавшая в помывочной, прятала их на время перекличек. Бэля воровала для них картошку и морковь. Девочки не могли понять, почему полька их опекает.

Бэля постоянно использовала свое положение, чтобы помогать больным еврейкам, старалась, чтобы в их мисках оказывалось побольше капусты, ласково гладила по голове, когда поила водой, и добровольно вызывалась работать в отделении, где лежали чесоточные. (Все считали, что делает она это из своих «коммунистических принципов», или, как заявляла она сама, – чтобы не дать чесотке распространиться на поляков и немцев.) Перед приходом доктора Менгеле она предупреждала больных о предстоявшей селекции и прятала самых тяжелых.

Бэля знала, что ее доброта кажется узникам-евреям не только странной, но и подозрительной. Она, разумеется, понимала, когда они бормотали на идише, что она, наверное, шпионка, и тем не менее радовалась, когда ей удалось выхлопотать для евреек, работавших в лазарете, разрешение отпраздновать Хануку. В глубине души она горько сокрушалась, что не может присоединиться к ним, но вынуждена была выглядеть стопроцентной полькой, «святее самого папы». Вместо этого она украшала рождественскую елку фигурками Санта-Клауса.

Одна из надзирательниц Бэли, Арна Кук, была злобной и жестокой коротышкой. Она вменила Бэле в обязанность убирать у нее дома, варить кофе и чистить ее обувь. Однажды утром, когда Бэля явилась выполнять свои обязанности, Арна не услышала, что она пришла, и Бэля увидела, что она лежит на кровати, раскинув ноги, и совокупляется со своим псом – немецкой овчаркой. Бэля закрыла дверь и убежала, перепугавшись, что ее убьют, если застанут на месте.

В тот день Арна избила Бэлю за то, что та не явилась на работу, и отправила в Биркенау копать траншеи – чрезвычайно тяжелая работа: не разрешалось передохнуть ни минуты, девушек постоянно избивали, а тех, кто падал, обессилев, пристреливали. Остальные должны были уносить тела – и все это под звуки духового оркестра.

Однажды во время смены эсэсовцы утащили одну из девушек в ближний лес. Бэля слышала, как та кричала. Девушка так и не вернулась. Оказалось, что ее заставили совокупляться с собакой. Она умоляла, чтобы ее застрелили. Эсэсовцы смеялись, и Бэля слышала, как они говорили: «Этот пес нашел себе отличный объект для удовольствия». Такое случалось не раз. Еще одна выжившая узница Освенцима рассказывала[797], что нацисты силой заставили ее раздеть свою маленькую дочку и смотреть, как ту насилуют собаки.

Бэля и другие узницы страшно боялись выходить на работу и решили: если это произойдет еще раз, вся бригада восстанет. После третьего случая изнасилования собаками, когда в лес потащили очередную жертву, все двадцать женщин начали истошно кричать. Эсэсовцы заперли их в подвале, где заставили стоять на протяжении четырех суток и покормили за все это время только один раз. Женщины были сломлены физически, но их утешало сознание, что они оказали сопротивление, они сплачивались, защищая друг друга.

Женщины в лагерях, в том числе в Освенциме, в порядке сопротивления намеренно портили продукцию и снижали производительность: ослабляли нити при тканье, нарушали пропорции частей бомб, засовывали куски проволоки в шарикоподшипники и на всю ночь оставляли открытыми окна, чтобы замерзали и лопались трубы[798]. Из-за бракованных боеприпасов немецкие орудия «стреляли в обратную сторону» или взрывались. Фаня Файнер[799], белостовчанка из семьи бундовцев, иногда подсыпала песок вместо пороха в снаряды, которые делала на заводе.

Когда Фане должно было исполниться двадцать лет, ее подруга Златка Питлук[800] решила, что такое рубежное событие нужно отпраздновать. Умелая рукодельница, она, рискуя жизнью, насобирала разные материалы на территории лагеря, слепила их размоченным и размятым хлебом и соорудила поздравительную открытку-раскладушку в форме сердца – что-то вроде альбома для автографов, которые были тогда популярны. На этом маленьком сувенире, обтянутом алой тканью (оторванной от Златкиной спрятанной комбинации), красовалась буква «Ф», вышитая оранжевыми нитками. Златка пустила свой «буклетик» по рукам, и восемнадцать узниц, в том числе Анна[801], написали в нем свои пожелания Фане ко дню рождения. Рискуя жизнью, они, каждая на своем родном языке – польском, иврите, немецком, французском – оставили свои послания на восьми искусно сложенных в форме клевера лепестках.

«Свобода, Свобода, Свобода – вот мое пожелание тебе в день рождения», – написала женщина по имени Маня.

«Наша победа в том, чтобы не умереть», – написала другая.

Одна женщина процитировала польское стихотворение: «Весело смейся… будь в танце легка… А когда постареешь, надень очки и вспомни, через что нам когда-то пришлось пройти»[802].

Товарищество, близость, порой интимная, носившая характер вызова, давали женщинам надежду и помогали выстоять.

В конце концов Эстер согласилась украсть порох.

Сестра Анны отрабатывала двенадцатичасовые смены на станке, прессовавшем порох – сланцево-серый, имевший консистенцию крупной соли, – в брикетики размером с игральную шашку. Они служили запалами для бомб.

Анна прошла по едко пахнувшему, заполненному пылью коридору мимо нескольких надзирателей и направилась в Pulverraum, делая вид, что собирает мусор. Рабочее место Эстер находилось возле двери; она отдала Анне небольшую металлическую коробочку, в какие сбрасывали отходы. Среди этого мусора Эстер спрятала кусочки пороха, завернутые в обтрепанные лоскутки. (Лоскутки были оторваны от рубашки или представляли собой разорванный носовой платок, выменянный на хлеб.) Подойдя к своему столу, Анна достала узелки и сунула их под платье. В туалете они с Алей поделили узелки и спрятали их в одежде. В конце дня, перед возвращением в лагерь, Эстер и на себе несла несколько кусочков – идти надо было почти целую милю в деревянных башмаках, под дождем, снегом или палящим солнцем. Если случалась проверка, девушки встряхивали одежду, брикетики пороха падали на землю, и они затаптывали их ногами. Собранный порох Аля отдавала Розе.

Это проделывали не только они. Существовала целая сеть из примерно тридцати еврейских женщин в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет[803], которые крали хороший порох и подменяли его отходами. Они проносили взрывчатку в спичечных коробка́х, во влагалищах или между грудями. Заворачивали миниатюрные кусочки в бумагу и совали в карманы своих грубых синих платьев. За день три девушки могли собрать до двух чайных ложек пороха. Марта Биндигер, одна из близких подруг Анны и тоже «собирательница», копила добычу в тайниках в течение нескольких дней, пока не появлялся «сборщик». Так, одна цепочка состояла из четырех девушек, не знавших друг друга. Весь порох оседал у Розы, которая осуществляла связь между разными фракциями Сопротивления.

Она отдавала порох мужчинам – членам зондеркоманд, которые имели доступ в женскую часть лагеря для уборки трупов. Те уносили взрывчатку в суповых кастрюлях с двойным дном, в швах фартуков[804] и в тележках, на которых вывозили трупы евреев, умерших за ночь. Пакеты с порохом прятали под мертвыми телами, а потом – в крематории. Один русский узник изготавливал бомбы, используя пустые банки из-под сардин или гуталина в качестве оболочки. Девочку-подростка Кити Феликс[805] заставляли сортировать пиджаки умерших узников, обыскивая их при этом на предмет наличия ценностей. Если находила, она крала бриллианты и золото и прятала добычу за уборной на улице; ценности меняли на взрывчатку.

Девушки жили в страхе и волнении. А потом вдруг – смятение. Безо всякого позывного, без предупреждения. Назначенное время месяцами тщательно готовившегося восстания пришлось срочно менять, потому что зондеркоманда узнала: всех немедленно отправляют в газовую камеру.

Сейчас или никогда!

Седьмого октября 1944 года еврейское подполье с молотками, топорами, камнями напало на эсэсовцев и взорвало один из крематориев[806], использовав для поджога тряпки, пропитанные маслом и спиртом. Выкопав спрятанное оружие, они убили нескольких эсэсовцев из охраны, других ранили; самого главного нацистского садиста сожгли живьем в печи. Потом прорвались через колючую проволоку и побежали.

Но недостаточно быстро. Нацисты успели застрелить триста человек, после чего провели «инвентаризацию» трупов, выложив их «строем». Еще несколько сотен узников сбежали, воспользовавшись суматохой; все они тоже были пойманы и убиты.

Во время последовавшего обыска нацисты нашли самодельные гранаты: жестяные банки, набитые порохом, который и привел их в Pulverraum[807]. Было проведено тщательное расследование. Людей хватали и пытали; осталось много противоречивых воспоминаний о доносах и предательствах. По свидетельству Анны, их соседку по бараку Клару поймали на краже хлеба, и она выторговала себе смягчение наказания, выдав Алю. В свою очередь, Аля под пытками призналась, что в деле участвовали Роза и Эстер. По еще одной версии[808], у нацистов был внедренный агент, получех-полуеврей, который соблазнял Алю шоколадом, сигаретами и любовью, пока она не выдала ему их имена.

Эстер посадили в карцер. Анна была до смерти напугана и подавлена. Однажды ее тоже привели на допрос и избили в порядке предупреждения. Били хлыстами по лицу до крови. Потом «добрый следователь» участливо спросил: кто воровал порох? Зачем? Где? Что тебе рассказывала сестра?

Анна тупо смотрела на него, не произнося ни слова.

– Эстер во всем призналась, – сказал он, – так что ты тоже можешь нам все рассказать.

– Как Эстер могла признаться в чем бы то ни было, если она невиновна и она не лгунья? – спросила Анна.

Ее отпустили и, слава богу, вернули Эстер в барак. Она вся была сине-черная. Кожа лентами свисала у нее на спине. Она не могла ни двигаться, ни говорить. Марта и Анна заботились о ней, и ей стало лучше.

Однако через несколько дней нацисты вернулись за Алей, Эстер, Розой и бендзинкой Региной, которая была в Pulverraum’е бригадиром.

Девушек приговорили к повешению[809]. Анна совершенно обезумела; Марта сдала ее в лазарет, чтобы удержать от самоубийства. Она пыталась установить контакт с ее сестрой, повидаться с ней, но это ей так и не удалось.

Один заключенный – участник подполья, земляк Розы, напоил охранника пыточного бункера, и тот пустил его к Розе. «Я вошел в камеру, – вспоминал Ной Заблудович. – На холодном цементном полу лежала фигура, напоминавшая кучу тряпья. Услышав, что дверь открылась, Роза повернула ко мне лицо… А потом произнесла свои последние слова. Она сказала, что никого не выдала. Просила передать товарищам, чтобы они ничего не боялись. Что мы должны продолжать». Она ни о чем не сожалела, не просила прощения, она хотела умереть, зная, что движение продолжит свою работу. Она вручила ему записку для оставшихся товарищей. Вместо подписи внизу стоял призыв: «Chazak V’Amatz» – будьте сильными и смелыми.

Эстер написала последнее письмо Анне и еще одно Марте – с просьбой: «Позаботься о моей сестре, чтобы мне было легче умирать».

«Сестры по лагерю» действительно были семьей.

В день казни повесили четырех женщин, это была редко устраивавшаяся публичная экзекуция, призванная запугать узниц и отвратить их от дальнейших диверсий и бунтов. Двоих повесили во время дневной, двоих – во время ночной смены. Всех еврейских узниц заставили смотреть; тех, кто хоть на миг отводил глаза, били. Анну подруги спрятали, чтобы она этого не увидела. Но она услышала. «Барабанная дробь, – описывала она позднее эту сцену, – рык из тысяч глоток, все остальное – в тумане». Бэля Хазан тоже присутствовала – в качестве медсестры, назначенной уносить трупы.

С последним вздохом, перед тем как затянулась петля, Роза выкрикнула по-польски: «Сестры, отомстите!»

Реня

Октябрь 1943 года

На выходе из камеры в Мысловице Реню встречал жандарм[810].

– Тебя… – сказал он.

Она так долго ждала, хватаясь за последнюю соломинку надежды, что теперь была готова. Готова умереть.

– …отныне в любой день, – медленно, многозначительно продолжил жандарм, – в любой день тебя могут забрать для выполнения нового задания. Пока ты будешь работать на полицейской кухне.

Что?!

Реня не произнесла ни слова, но вздрогнула от облегчения. Не Освенцим! Чудо! И даже не допрос, а «продвижение».

Впервые после месячного пребывания в мысловицкой тюрьме она вышла за ее пределы и пошла по улице, по нормальной улице. Направляясь в полицейский участок, она лихорадочно озиралась в поисках хоть кого-то знакомого, кому могла бы рассказать о своем заключении. Но вокруг были только чужие.

Ренина смена начиналась в четыре часа утра и продолжалась до четырех дня. Когда она покидала тюрьму, было еще темно, потом начинал брезжить рассвет, кроваво перетекавший в день. Поварихой, вспоминала она, была прожорливая немка, но она хорошо кормила Реню, и девушка постепенно восстанавливала силы. Из-за ежедневных проверок она не могла проносить еду в камеру, но, насытившись за день, отдавала свои тюремные обеды голодавшим сокамерницам, в основном еврейкам. Остальные смотрели на нее со злостью.

Один из жандармов[811], водивших Реню на работу, обращался с ней великодушно, угощал сигаретами, яблоками, бутербродами с маслом. Рассказал ей, что много лет прожил в Польше, хотя родом из Берлина, получил статус фольксдойче. Его заставили развестись с женой-полькой, но он забрал их ребенка и тайно отвез к ее родителям.

«Не могу сказать, почему я верила и доверяла ему, – писала впоследствии Реня. – Я интуитивно чувствовала, что он человек честный и что дружба с ним может быть мне полезна».

Однажды вечером, когда заключенные уже спали, Реня написала письмо. Пришлось рискнуть: она попросила дружелюбного жандарма отправить его в Варшаву, «ее родителям», объяснив, что со времени ее ареста никто не знает, где она. Он пообещал приклеить марку и отослать письмо, но погрозил Рене пальцем, предупреждая, чтобы она никому об этом не рассказывала.

С того дня Реня потеряла покой. Что она наделала? Что, если жандарм сдаст ее гестапо? Тогда ее положение станет еще более тяжелым. Письмо, пусть и зашифрованное, содержало кое-какую информацию и несколько адресов объектов – то, что следовало вывезти из здешней местности. Самое главное: она хотела, чтобы товарищи узнали, где она. Но с каждым днем, по мере того как ее все глубже затягивал водоворот лагеря, окружавшего нацистскую тюрьму, у нее оставалось все меньше надежды на то, что кто-то ее найдет.

Однажды поздно ночью в камеру привели четырех женщин с маленьким ребенком. Все женщины были еврейками, кроме одной, Татьяны Куприенко, русской, родившейся в Польше. Реня подружилась с Татьяной. Они разговаривали на смеси польского и русского. Татьяна рассказала, что прятала этих евреек в благодарность за то, что они помогли ей до войны. Она укрывала шестерых взрослых и одного ребенка у себя на чердаке, полагая, что никто этого не знал. Связавшись с фальсификатором, достала им чрезвычайно дорогие польские документы и надеялась, что они найдут себе работу в Германии. Большинство женщин не решались разлучиться с мужьями, имевшими выраженную семитскую внешность, но одна все-таки уехала в Германию и в письме сообщила, что действительно нашла там работу.

«Спустя два с половиной месяца ко мне в дом явилась полиция с семнадцатилетним юношей-поляком, – рассказывала Татьяна. – Не успела я и слова вымолвить, как мальчишка сообщил полицейским, что я прячу евреев. Нас всех арестовали, в том числе двух моих братьев и фальсификатора. Я до сих пор не знаю, откуда они узнали про мой чердак, про поддельные документы, про женщину, уехавшую в Германию, и даже про то, сколько я заплатила фальсификатору. Прежде чем допросить меня, они вслух зачитали все, что знали обо мне, и все было правдой». В полицейском участке Татьяну избили. Гестаповцы сказали ей: твое счастье, что ты русская, иначе тебя бы повесили. И пригрозили убить или сгноить в тюрьме.

Через два дня евреек и их мужей отправили в Освенцим. А еще через два в камере оказалась та женщина, которая уехала в Германию, она была в состоянии полного отчаяния. Уверенная, что выживет, работая до конца войны на какого-то фермера, жившего неподалеку от Берлина, она внезапно была арестована. После допроса ее принесли в камеру на носилках, изувеченную почти до неузнаваемости. Из ее тела были вырваны большие куски плоти. Нацисты заткнули ей рот кляпом, стали бить по ступням металлическими прутьями и протыкать кожу раскаленным железом. Несмотря на все эти пытки, она не выдала ни Татьяну, ни человека, изготавливавшего фальшивые документы. Точно так же нацисты пытали и Татьяну.

Однажды, пребывая в менее подавленном настроении, чем обычно, Татьяна сказала Рене: «Несмотря на все, через что мне пришлось пройти, у меня все равно такое ощущение, что в один прекрасный день я окажусь на свободе. Я должна выжить, чтобы позаботиться о маме. У меня в Варшаве есть богатый свояк, может быть, он меня выкупит отсюда».

Реня сочувственно улыбнулась: должно быть, Татьяна немного тронулась рассудком от всех этих пыток.

Несколько дней спустя Татьяну вызвали. Она побледнела: очередной допрос. Он ее доконает. Ее вывели из камеры и передали ожидавшим гестаповцам.

Но буквально через несколько минут Реня услышала ее истерический смех. Татьяна вернулась, стала целовать всех сокамерниц и сообщила, что ее освобождают. Она возвращается домой!

Когда дошла очередь до Рени, она шепнула ей на ухо, что ее свояк действительно выкупил ее – за полкилограмма золота.

У Рени загорелись глаза. Если гестапо можно подкупить даже здесь, в Мысловице, то, может, все не так безнадежно?

Однажды днем к воротам тюрьмы подъехало такси. Из него вышли двое мужчин в цивильном платье, предъявили часовым документы, объяснили, что они – гестаповцы, работающие под прикрытием, и проследовали в мужской блок, в самую жуткую камеру, где узники, как живые тени, лежали, прикованные цепями к кроватям. Гестаповцы в штатском назвали имена двух молодых людей, обвинявшихся в том, что они руководили партизанским отрядом. Их расковали, гестаповцы оттащили их в ожидавшую машину, и машина быстро уехала. Охранники, увидев, что гестаповцы несут заключенных на руках, чего никогда не бывало, заподозрили неладное, но сообщили об этом в катовицкое отделение гестапо только после того, как такси скрылось из виду. Оказалось, что два «гестаповца в штатском» были партизанами, использовавшими фальшивые документы. Все четверо исчезли. Спаслись.

Реня ликовала. «Этот инцидент пробудил во мне желание жить и веру в освобождение, – вспоминала она. – Кто знает, может, случится чудо и для меня».

Высшее начальство тюрьмы, однако, пришло в ярость. Часовых арестовали. Дисциплину ужесточили, возобновили закрытые было дела. Однажды утром Рене внезапно объявили, что она не идет на работу; вместо этого ее избили и заперли в темной камере в порядке наказания за то, что она солгала, будто была арестована только за попытку перейти границу. Теперь ее подозревали в шпионаже. От тех побоев у нее на лбу на всю жизнь остался шрам.

Потом Реню поместили в камеру для политических узниц. Никого из них на работу не водили. Каждые несколько дней приезжала комиссия из гестапо и пересчитывала их, как скот на базаре. Вырваться из этой камеры не было никакой надежды.

Случайно Реня узнала от женщины из Катовице: Ильза под пытками призналась, что она еврейка, и ее повесили. Сердце Рени разорвалось на миллион кусочков, но на лице не дрогнул ни один мускул. «Я бы не раскололась, даже если бы меня резали ножом»[812].

Днями и ночами Реня думала о судьбе своих товарищей и чувствовала, как меркнет ее память, словно она понемногу сходила с ума. Она не могла сосредоточиться. Не могла вспомнить собственных показаний. Не была уверена, что выдержит, если ее снова начнут пытать. У нее постоянно болела голова. Она так ослабела, что едва могла стоять на ногах. Ее преследовал образ юной Ильзы. Днем заключенным не разрешалось лежать на кроватях, но Реню надзирательница жалела и позволяла ей присесть на краешек койки. Едва заслышав приближение начальства, девушка вскакивала, так что никто не видел ее сидящей. Ее постоянно преследовало юное лицо Ильзы.

А ведь она была так близка к свободе.

Реня и Густа

Ноябрь 1943 года

– Это тебе, – шепнула женщина, вручая Рене записку. – Мне ее передали, когда я работала на улице. – Реня, направлявшаяся в туалет, насторожилась. – Завтра эта женщина придет за ответом и принесет пакет с едой.

У Рени дрожали руки, когда она брала записку. Возможно ли это? Весь день она держала записку, зажав в кулаке. И только ночью, когда все вокруг спали, развернула свое сокровище и прочла, жадно глотая каждое слово. Неужели это происходило в действительности? Почерк был похож на Сарин.

Сестра сообщала, что все пока живы. Товарищи нашли убежища в домах поляков. О Рениной судьбе Сара узнала из письма, которое получила в Варшаве Цивья. Жандарм в самом деле отослал его! Сара спрашивала, как они могут помочь. Товарищи готовы сделать все, чтобы вызволить Реню. «Не отчаивайся», – призывала Сара.

Реня перечитывала записку снова и снова.

Размышляла, строила планы, искала выход.

Постоянно проверяла, все ли спят. Время уже перевалило за полночь.

Выскользнув из постели, она прокралась к столу старосты. Как можно тише пошарила в поисках карандаша. И нашла его!

Сара, всегда предусмотрительная, вложила в записку чистый листок бумаги для ответа.

Пройдя на цыпочках обратно к кровати, Реня написала: «Во-первых, нужно заплатить женщине, которая любезно согласилась принести мне записку, она рисковала жизнью. Во-вторых, нельзя ли заплатить ей за то, чтобы она поменялась со мной местами – чтобы я могла выйти на работу за пределы тюрьмы? Тогда мы сможем встретиться и решить что делать».

Утром в умывальне Реня сунула свой ответ той женщине, Белитковой, и договорилась встретиться с ней там же вечером.

Весь день, когда только предоставлялась возможность, Реня перечитывала письмо Сары: «Мы сделаем все, чтобы вызволить тебя. Цивья уже послала сюда человека с деньгами». Значит, ее друзья на свободе!

Тем же вечером пришло еще одно письмо: «Все будет в порядке. Пришлось долго убеждать, но в конце концов Белиткова согласилась, чтобы ты вышла на работу вместо нее. Ей заплатят драгоценностями и кучей денег. Сегодня же отправлю их к ней домой. Она бедна и очень обрадовалась деньгам».

На следующий день в умывальне Реня быстро переоделась в платье Белитковой и вместо нее вернулась в ее камеру; Белиткова вышла на перекличку под ее именем. Стояло холодное ноябрьское утро, и Реня закутала лицо всеми тряпками, какие удалось раздобыть. К счастью, никто из охранников не узнал ее.

С группой Белитковой она пришла на вокзальную площадь, здесь было много народу – русские, француженки, итальянки. Все они переносили кирпичи в железнодорожный вагон. Несмотря на относительную легкость работы, Реня была слишком слаба, чтобы выполнять ее. Поднимая кирпич, она неизменно роняла его, привлекая к себе внимание, и сгорала от нетерпения: когда же появится Сара? Секунды растягивались для нее в вечность.

Потом вдали она различила фигуры двух хорошо одетых элегантных женщин – у одной из них был свойственный Саре уверенный вид. Она увидела, как ее сестра оглядывает окрестности. Вероятно, она меня даже не узнаёт. Реня пошла по направлению к женщинам. Узницы озадаченно наблюдали за ней. Что это за варшавянки, чужие в здешних местах, с которыми она собирается поговорить?

– Это знакомые моей сокамерницы, – солгала Реня, стараясь выглядеть беззаботной и продолжая идти к воротам.

Старший охранник шел за ней по пятам. Он не знал ее и, слава богу, понятия не имел, что она из камеры политических. Реня подошла к стене, и, несмотря на то, что охранник стоял прямо за ее спиной, сестры не смогли сдержать слез. Это действительно была она. Сара задабривала охранника пирожными в пакете, пока Реня разговаривала с другой девушкой, Галиной. Ее прислала из Варшавы Цивья, и Реня знала зачем. «Неважно, если тебе не удастся, – сказала Галина, глядя в лицо Рени своими зелеными глазами. – Ты должна попытаться выбраться отсюда. В любом случае твоя жизнь в опасности».

Они договорились встретиться на том же месте через неделю. Девушки принесут ей одежду, в которую она переоденется. Она должна быть готова к побегу.

Реня не могла долго стоять у стены, не вызывая подозрений. Чувства переполняли ее, когда она смотрела вслед удаляющимся сестре и Галине, она надолго исполнилась решимости, которую ничто не должно было поколебать, и повторяла про себя слова Галины: Ты должна попытаться.

Но вернувшись с работы, она рухнула. Кровь пульсировала у нее в голове, она не могла стоять на ногах. Встреча с Сарой как будто спустила какой-то курок у нее в мозгу, писала она позднее. Лекарства не помогали. Три дня температура держалась на уровне сорока градусов. В забытьи она начинала бредить, и это было по-настоящему опасно. Что, если она заговорит на идише? Что, если невольно выдаст себя? Несколько сокамерниц жалели Реню, предлагали ей свой выданный на завтрак хлеб, но она не могла проглотить ни кусочка. Она упустит свой шанс. Она умрет.

Когда наконец температура чудесным образом снизилась, ее соузницы прочли воскресную благодарственную молитву за ее исцеление. Реня с искренней признательностью присоединилась к ним, встав с постели, опустившись на колени и молясь истово, как училась когда-то это делать.

Но посреди молитвы – новый прилив жара, и она потеряла сознание. Дверь была заперта, женщинам неоткуда было взять воды. Они побрызгали на нее грязной водой, в которой мыли миски.

Реня пришла в себя, но пролежала пластом еще два дня. Как это могло случиться?

Она обязана встать, обязана выздороветь. Обязана. Ты должна попытаться.

«12 ноября 1943 года. Эта дата навсегда отпечаталась в моей памяти», – пишет Реня в своих воспоминаниях. После бессонной ночи она первой вскочила с постели. Сегодня!

– Нет, – неожиданно сказала ей староста. – Сегодня ты не пойдешь на работу.

Что?

– Почему? Ты же разрешила мне на прошлой неделе.

Белиткова согласилась еще раз поменяться с ней местами, опять за крупную сумму.

– Слишком рискованно, – ответила староста. – Вдруг до начальника лагеря дойдет, что ты из камеры политзаключенных? Все мы окажемся в беде.

– Прошу, – умоляла Реня, больше ей ничего не оставалось. – Пожалуйста, умоляю тебя.

Недовольно ворча, староста все же позволила ей выйти еще раз. Маленьким чудесам не было конца.

Одетая в платье Белитковой, укутав голову драными шарфами, Реня вышла из тюрьмы. Надзирательница не узнала ее. Женщины поддерживали ее справа и слева, чтобы она не упала; как же много женщин помогали ей выжить! Наконец они пришли на площадь – пятнадцать узниц и пять охранников. Реня сложила кирпичи и огляделась в поисках Сары и Галины. Их нигде не было.

Десять часов утра. Вот они! Реня осмотрелась вокруг: женщины были заняты своими кирпичами и своими тяготами. Все чисто. Она стремительно покинула рабочую площадку.

Но не успела она добежать до своих спасительниц, как рядом с ней возник главный надзиратель и завопил:

– Ты как посмела бросить работу без моего разрешения?!

Сара попыталась задобрить его, стала флиртовать, умолять.

– Возвращайтесь к двум с сигаретами и выпивкой[813], – тихо шепнула Реня Галине.

Женщины были недовольны тем, что у Рени возник конфликт с главным надзирателем, – это навлекало опасность и на всех них.

Реня, успокоившись, вернулась к своим кирпичам. Но прямо перед обедом к ней подошел другой надзиратель.

– Значит, ты из политических, – сказал он к ее ужасу. – Ты очень молодая, мне просто тебя жалко, иначе уже давно доложил бы лагерному начальству.

Погрозив пальцем прямо у нее перед лицом, он велел ей даже не думать о побеге: ее на куски порежут.

– Как бы я могла убежать? – ответила Реня. – Я не настолько глупа, чтобы не понимать, что меня поймают. Да и арестовали меня всего лишь за то, что я попыталась перейти границу, так что, возможно, скоро и освободят. Зачем мне лишать себя шанса?

Реня поняла, что женщины открыли старшему надзирателю ее секрет. Неудивительно: если Реня сбежит, пострадают и они. После побега тех двух партизан все проявляли сверхосторожность.

Это еще больше затрудняло побег. За ней наблюдали все: и надзиратели, и соузницы. К тому же Реня знала, что ее прикрытие разоблачено. Теперь известно, что она «из политических». И так, и так она обречена.

Где же Сара с Галиной? Часов у Рени, конечно, не было, их отобрали, и ей казалось, что прошло невероятно много времени с тех пор, как они ушли. Что, если что-то случилось? Если они не вернутся? Сумеет ли она сбежать сама?

Наконец вдали показались два силуэта.

На этот раз Реня пошла напролом.

– Пойдемте со мной, пожалуйста, – попросила она старшего надзирателя. Он последовал за ней.

Три еврейские девушки и нацист остановились сразу за стеной разбомбленного здания.

Галина передала надзирателю несколько бутылок виски. Пока они набивали его карманы сигаретами, он почти опорожнил одну из бутылок. Завернув в платок несколько пачек сигарет и маленьких бутылок, Реня раздала их другим охранникам и попросила их не пускать женщин за стену: мол, ее знакомые принесли ей горячий суп, и она не хочет ни с кем делиться. Охранники не слишком обеспокоились, зная, что за самой Реней следит их старший.

Старший же к тому времени был совершенно пьян. Нужно было придумать, как избавиться от него.

– Почему бы вам не посмотреть, не видит ли нас кто-нибудь из женщин? – предложила Реня. Надзиратель, спотыкаясь, ушел.

Момент настал. Сейчас или никогда.

Реня была не единственной еврейской связной, пытавшейся бежать из тюрьмы.

После бомбардировки Кракова Шимшон Дренгер исчез; Густа обходила все полицейские участки, пока не нашла его, и осталась с ним. Второй раз жена выполнила заключенный между ними семейный уговор и сдалась, чтобы быть рядом с мужем.

Густу поместили в бывшую богадельню Хельцелей, где теперь находилось женское отделение тюрьмы Монтелюпих[814]. Расположенная в центре красивого старого города, тюрьма Монтелюпих была еще одним жутким гестаповским застенком, гордившимся своими средневековыми методами пыток. Избив Густу до полусмерти, нацисты приволокли ее к мужу, надеясь, что вид ее страшных ран заставит его признаться. Но Густа сказала ему: «Мы это сделали. Мы организовали боевые отряды. И если нам удастся выбраться отсюда, мы организуем их еще больше, и сделаем их сильнее»[815].

Густу поместили в огромную темную «камеру 15», где содержалось пятьдесят женщин, в том числе несколько еврейских связных. Она установила для сокамерниц повседневный распорядок: пока была вода, заставляла их мыться, расчесывать волосы и скоблить стол, чтобы поддерживать гигиену и сохранять человеческое достоинство. Регулярно устраивала дискуссии по философии, истории, литературе и Библии. Они отмечали Онег Шабат. Читали и сочиняли стихи. И когда группу узниц уводили на расстрел, оставшиеся выражали свою солидарность и сострадание песней.

Голя Мирэ, схваченная нацистами в типографии польской организации Сопротивления и тоже посаженная в эту камеру, переживала период «духовного подъема» и «сестринской солидарности»[816]. Голя постоянно писала стихи на идише и иврите, зачастую посвящая их своему мужу и умершему ребенку. От жестоких избиений на частых допросах, тело ее было серым, ногти и волосы вырваны, глаза временно ослепли, но, возвращаясь в камеру, она брала карандаш и через некоторое время читала сокамерницам новые стихи.

Густа, в промежутках между избиениями, тоже писала – свои воспоминания. Она садилась в дальнем углу камеры, и ее плотно окружала группа еврейских женщин, чтобы заслонить от тех заключенных, среди которых были не заслуживавшие особого доверия уголовницы. На треугольных листках туалетной бумаги, сшитых нитками, выдернутыми из юбок, карандашом, подаренным польками, которые получали их в тайно передававшихся им пакетах с едой, скрюченными от пыток пальцами Густа писала историю краковского Сопротивления. Ради безопасности всем в ней давались вымышленные имена, о себе она писала в третьем лице, используя свою подпольную кличку «Юстина».

Много материала она черпала из чужих рассказов, особенно Шимшона и своих сокамерниц, все они вносили свой вклад. Опять же из соображений безопасности она описывала только прошлые события, уже известные гестапо. Писала до изнеможения, пока боль не становилась невыносимой, потом передавала карандаш кому-нибудь другому и продолжала диктовать. Соузницы по очереди записывали ее рассказ, стараясь сохранять ее уникальный литературный слог и индивидуальность интонации, точно воспроизводить созданные ею психологические портреты бойцов, людей, которые прятали участников движения, и даже врагов. Чтобы заглушить ее голос, женщины пели, несколько человек стояли на страже. Густа проверяла каждую страницу, правила ее раз по десять, не меньше, требовала абсолютной точности изложения. Лелея фантазию, что их истории когда-нибудь увидят свет, женщины одновременно делали четыре копии этого дневника. Три из них прятали в тюрьме – в печке, под обивкой дверей, под половицами – одну с помощью еврея, работавшего в гестапо автомехаником (и снабжавшего Густу карандашами и туалетной бумагой), тайно переправляли на волю. После войны отрывки этого текста, спрятанные под полом камеры, были найдены.

На 29 апреля 1943 года Густа с подругами по камере запланировали побег[817], потому что знали: в этот день их отправят на смерть, и так же, как Реня, решили – сейчас или никогда. Когда их вели к поезду, в какой-то момент, прямо посреди запруженной людьми городской улицы, Густа, Голя, их подруга Геня Мельцер и еще несколько заключенных остановились и отказались двигаться дальше. Гестаповские охранники пришли в замешательство. Один достал пистолет. Геня моментально метнулась ему за спину и толкнула под локоть, дуло подскочило вверх.

В этот момент девушки побежали, прячась за двигавшимся конным экипажем. Гестаповцы прямо посреди людной улицы стали стрелять по ним, маневрировавшим за разными укрытиями.

Выжили только Густа и Геня. Геня спряталась за дверью, Густа была ранена в ногу.

Независимо от женщин Шимшон в тот день тоже бежал из тюрьмы. Они с Густой встретились в маленьком городке неподалеку от Кракова, где скрывались несколько членов «Акивы». Они возобновили партизанскую борьбу, организовали несколько боевых отрядов, стали выпускать и распространять подпольные листовки. Несколько месяцев спустя, примерно тогда же, когда Реню бросили в тюрьму, Шимшона снова схватили; они с Густой тогда готовились тайно перебраться в Венгрию. Шимшон потребовал, чтобы к нему привели жену. Нацисты явились туда, где пряталась Густа, с запиской от него, и Густа сдалась без единого слова. Трижды не повезло. Обоих расстреляли.

В мгновение ока девушки помогли Рене переодеться в новое платье и туфли[818], набросили на плечи шаль. Сара и Реня держали под наблюдением одну, Галина – другую сторону площади.

Если им суждено быть пойманными, Реня не хотела, чтобы пострадала и Галина.

Потом они побежали так быстро, как не бегали никогда, задыхаясь, пыхтя.

Сестры подбежали к месту, где улица уходила вверх – Рене было не под силу преодолеть подъем. Никак. Никак!

И снова чудо: мимо проходил заключенный-итальянец.

– Сюда, – сказал он, протянул Рене руку и помог.

Она с трудом перелезла через колючую проволоку, окружавшую площадь. Девушки оказались на улице, на открытом месте. Это была самая опасная часть побега и самый критический момент в жизни Рени. Они не знали, куда бежать, и побежали прямо. Платье Рени было испачкано в грязи после подъема, но она продолжала бежать – откуда только брались силы. Быстрее, быстрее! Реня оглянулась, чтобы удостовериться, что их не преследуют. Ветер холодил вспотевшее лицо и тело. Она ощущала присутствие родителей так, словно они действительно были рядом, защищали ее.

По дороге приближалась машина.

Сара обхватила голову руками.

– Сейчас нас поймают! Это конец.

Но машина проехала мимо.

Сара закричала:

– Реня, быстрее! Последний рывок. Если преодолеем, останемся живы.

С каждой минутой сил у Рени оставалось все меньше. Она старалась, старалась, но у нее подкашивались ноги, и в конце концов она упала. Сара, вся в слезах, подняла ее.

– Реня, – умоляла она, – пожалуйста, иди. Если остановишься, это будет конец нам обеим. Сделай над собой усилие. Ведь у меня никого, кроме тебя, нет. Я не могу потерять тебя. Ну, пожалуйста!

Ее слезы капали на лицо сестры, возвращая ту к жизни. Реня немного постояла, и они двинулись дальше.

Но Рене не хватало воздуха, во рту пересохло, она не чувствовала собственных рук, словно у нее случился удар. Ноги были резиновыми, подгибались под ней.

Каждый раз, когда слышался звук приближавшегося автобуса, у обеих замирало сердце. Прохожие, замедляя шаг, глядели на них так, словно они были сумасшедшими.

Очередной автобус остановился рядом с ними. Реня была уверена: вот оно. Они ничего не смогут сделать. Гестапо легко поймает их, это может случиться в любой момент. На сестрах была грязная одежда, грязной была и обувь, они выглядели в высшей степени подозрительно.

Автобус снова тронулся.

Сара прошла вперед футов сто, Реня едва тащилась за ней. Непривычно было идти одной, без охраны. Так, медленно, девушки дотянули до Катовице, проделав четыре мили.

Смочив платок слюной, Сара вытерла Рене лицо и стряхнула грязь с платья. Она светилась от счастья. Тут у нее была знакомая немка. Наха Шульман, жена Меира, выдававшая себя за католичку, работала у нее швеей. Сестры не могли сесть в трамвай, чтобы не нарваться на какого-нибудь жандарма, но идти было уже недалеко. Всего еще четыре мили.

Реня двигалась медленно, шаг за шагом, по обочине. И вдруг впереди – группа жандармов. В форме. Реня задрожала. Разворачиваться было уже поздно.

Мужчины поравнялись с ними, оглядели девушек и… пошли дальше. Реня заставляла себя двигаться. Ей приходилось останавливаться через каждые несколько шагов, чтобы передохнуть. Она тяжело дышала, все тело пылало.

– Уже недалеко, – подбадривала ее Сара. Если бы могла, она понесла бы сестру на руках.

Реню качало, как пьяную. Сара тащила ее вперед. Одежда у них взмокла от пота.

Реня делала над собой невероятные усилия – ради сестры.

Наконец они подошли к первым домам на окраине города Семяновице. Реня не могла уже пройти больше двух шагов, чтобы не остановиться и не прислониться к стене. Она не обращала внимания на прохожих, да и едва различала их – перед глазами все расплывалось.

Остановившись в чьем-то дворе у колодца, она освежила лицо водой, чтобы очнуться.

Сестры пошли через город, Реня из последних сил старалась держаться прямо, чтобы не вызывать подозрений. Перейдя несколько широких аллей, они добрались до маленькой улочки. Указав на двухэтажный дом, Сара сказала:

– Это здесь.

Нагнувшись, она подхватила почти невесомую сестру на руки и понесла ее наверх по лестнице, как вносят невесту в новый дом. «Не знаю, откуда она взяла силы», – писала потом Реня. Дверь отворилась, но Реня даже не успела заглянуть внутрь – потеряла сознание.

Очнувшись, она выпила таблетку, которую ей дали, но лихорадка не прекращалась. Она сорвала с себя грязное тряпье и легла в чистую постель – это было удовольствие, какого она уже не рассчитывала испытать вновь. У нее стучали зубы, кости казались полыми, и тело сотрясалось от холода даже под одеялами.

Сара и Наха сидели у ее постели и плакали. Наха совсем не узнавала Реню. Но Сара успокаивала обеих.

– Забудь обо всем, – говорила она Рене. – Самое главное, что ты на свободе.

Но где была Галина?

Хозяйке дома Сара сказала, что Реня – ее подруга, она больна и нуждается в отдыхе. Однако та ответила, что не может оставить Реню в доме. Обычный рефрен.

К ночи Реня каким-то образом смогла снова встать на ноги. Две с половиной мили до Михаловице. Теперь, по крайней мере, темнота помогала скрывать их хромоту и петляние.

К одиннадцати часам они добрались до деревни и направились в польский крестьянский дом. Пан и пани Кобилец встретили их тепло. Они слышали о Рене и высоко ценили таланты Сары. Реню накормили, но она не могла долго оставаться в доме – ей было предназначено жить в бункере. Проскользнуть в окошко под лестницей, ведущей в подвал, было нелегко даже вконец истощенной Рене. Потом она спустилась по приставной лестнице. Тридцать товарищей приветствовали ее внизу так радостно, словно она только что родилась на свет.

Они желали немедленно узнать все.

Реня была слишком слаба, ей пришлось лечь, но Сара сама рассказала им о побеге во всех подробностях. У Рени кружилась голова и колотилось сердце: она здесь, среди друзей, со своей сестрой, в безопасности – пусть и временно.

Пока товарищи слушали Сару, Реня рассматривала всех находившихся в бункере. Она все еще горела в лихорадке, ей казалось, будто она по-прежнему в тюрьме, будто за ней продолжают гнаться. Избавится ли она когда-нибудь от этого ощущения?

Спустя несколько часов появилась Галина и попотчевала их своей историей: «Направившись в противоположную от вас сторону, я вывернула жакет наизнанку и сняла с головы платок. Впереди увидела какого-то железнодорожного рабочего, спросила его, не возражает ли он против того, чтобы пройтись со мной. Взглянув на меня, он ответил: “С радостью”. Я взяла его под руку, мы шли и беззаботно болтали о том о сем. Скорее всего, он принял меня за проститутку. За десять минут нам дважды повстречались охранники, мчавшиеся по направлению к тюрьме, как оголтелые. Нас спросили, не видели ли мы трех сбежавших женщин, и описали нашу одежду. Я испытала огромную радость, глядя на их панику, но продолжала болтать со своим спутником как ни в чем не бывало. Он проводил меня до трамвая, и мы договорились встретиться на следующий день!»

Наутро Галина, в прекрасном расположении духа, уехала в Варшаву. Через неделю они получили от нее письмо. Поездка прошла без происшествий. Она перешла границу пешком и была счастлива, что приняла участие в освобождении Рени. Трогательное письмо пришло от матери Марека Фольмана, а еще от Цивьи, Антека и Ривки Москович, которая выздоровела и снова работала связной, перевозя оружие и помогая тем, кто скрывался, – все трое были несказанно рады, что Реня на свободе.

Судьба Марека, однако, не оказалась такой же счастливой[819]. Уезжая из Бендзина в Варшаву, он был так снедаем чувством вины за происшествие с Сохой, что утратил бдительность, нацисты засекли его, когда он делал пересадку в Ченстохове, и застрелили на месте.

День проходил за днем[820], Реня сидела в бункере у четы Кобилец, который построил Меир Шульман. До войны Меир дружил с их старшим сыном Митеком. Митек работал в краковском гестапо и поддерживал связь с еврейским гетто. Когда один из его друзей, напившись, выдал его секрет, Митек вскочил на свой мотоцикл и скрылся. Меир узнал, что Митек платил за то, чтобы организовать пристанище для евреев у друзей в городе Бельско, и у него возникла идея попросить Митека, чтобы его родители позволили ему соорудить бункер под их домом. Сначала пан Кобилец отказался, но сын уговорил его, особое впечатление на пана Кобилеца произвел аргумент сына, что он и сам сможет спрятаться там от гестапо в случае необходимости.

Пока бункер не был построен, несколько евреев прятались у них на маленьком чердаке. Меир работал по ночам, чтобы соседи ничего не заметили. В воспоминаниях Рени говорится, что Кобилецу заплатили целое состояние за то, чтобы они с женой прятали евреев. «Он говорил, что делает это из жалости, но на самом деле делал это ради прибыли». В других воспоминаниях утверждается[821], что, хотя Кобилецы и брали деньги, ими руководили антифашистские убеждения и сострадание. Вопрос о том, следует ли считать «праведниками» поляков, помогавшим евреям за деньги, остается острым до сих пор[822].

Реня была в безопасности и относительно свободна, но жизнь в бункере у Кобилецов не могла продолжаться бесконечно. Укрытие было предназначено для двух-трех человек, но прибывало все больше беженцев из гетто. Люди спали вповалку на нескольких кроватях. Еду для них покупали по поддельным продуктовым карточкам, которые раз в несколько дней приносила одна из девушек, ходившая для этого, с риском для жизни, в деревню Яблонка. Завтрак готовила пани Кобилец. Поначалу товарищи расплачивались за все это деньгами, которые удалось вынести из гетто, потом Галина стала привозить дополнительные средства от Цивьи.

Кроме неудобства от скученности, насельники бункера испытывали постоянный страх, что соседи догадаются о них. Боялись этого и Кобилецы, которым в этом случае тоже грозила казнь.

Спустя несколько дней после прибытия Реня в полночь вскарабкалась по приставной лестнице наверх, и ее перевели в другое укрытие, находившееся в доме дочери Кобилецов, Банасиковой. Переселение подняло дух Рени. Теперь она находилась вместе с товарищами из «Дрора»[823]: медработницей Хавкой и Ализой, которая заботилась в организации о сиротах. Дверь в дом была постоянно заперта, поэтому соседи ничего не знали. Если кто-то стучался, они мгновенно прятались в шкаф. Банасикова полностью обслуживала их. Ее муж был в армии, его довольствие едва дотягивало до прожиточного минимума, так что она была благодарна за деньги и товары, которые получала за то, что прятала людей.

Оставалось еще несколько сот евреев, разбросанных по бендзинскому ликвидационному лагерю и местным гетто, но с каждым следующим транспортом их количество уменьшалось. Сара, Хавка, Кася, Дорка – все девушки, имевшие несемитскую внешность, продолжали пробираться на эти территории и пытаться спасать как можно больше людей, даже при том что находить новые места для их укрытия казалось уже невозможным. Реня все еще была слишком слаба, чтобы выходить из дома.

Все знали, что единственный путь из их удушающей жизни лежит через Словакию, где пока евреи имели относительную свободу. Но для того чтобы переправлять туда товарищей, были нужны связи. После многих бесплодных попыток установить их они наконец получили адрес из Гааги. Но как туда добраться? После жестокого предательства Сохи приходилось проявлять особую осторожность. Молодежная сионистская группа никогда не раскрыла бы имен своих проводников, писала Реня. Митек пытался найти людей, способных сопроводить товарищей, но, как всегда, это была нелегкая задача. Кобилецы все больше и больше боялись за свою жизнь и, несмотря на плату, побуждали скрывавшихся уходить из их дома. Бомба с часовым механизмом не переставала тикать.

Реня и вся группа находились в постоянном контакте с Варшавой. Цивья и Антек тоже энергично рекомендовали им перебираться в Словакию, хотя Рене предлагали и другой вариант: забрать ее в Варшаву, где, вероятно, было безопаснее. Но Реня не хотела расставаться с товарищами. «Их судьба – моя судьба».

Наконец Митек нашел надежных проводников. Было решено послать первую группу; если она доберется до места благополучно, остальные последуют за ней.

Первая группа отправилась в начале декабря. Они оделись как поляки, у всех были фальшивые проездные документы и рабочие удостоверения. Проводник провез их из Катовице до Бельско, потом до пограничной Елесни. Остальные продолжали сидеть в бункере, не переставая с одержимостью думать и говорить о смертельной опасности, которой подвергаются сейчас их товарищи.

Через неделю проводник вернулся.

Успех! Их товарищи уже в Словакии. И на сей раз они получили-таки от них письмо, в котором говорилось, что дорога оказалась менее трудной, чем они предполагали. «Не ждите, не задерживайтесь больше», – советовали они.

Двадцатого декабря 1943 года. Ализа и Реня весь день ждали приезда Хавки или Сары, которые должны были сообщить, кто войдет во вторую группу. В полночь раздался стук в дверь. Все встрепенулись. Полиция?

Через несколько мучительных секунд вошла Хавка.

Повернувшись к Рене, она сказала:

– Готовься.

Утром должны были уехать восемь человек, в том числе Реня.

Бороться или бежать?

Реня отказалась.

Не по идеологическим соображениям – из-за любви. Сара выполняла задание, помогая перевозить детей «Атида» в Германию, и Реня не видела ее уже две недели[824]. Она не желала уезжать без ведома сестры, не говоря уж о том, чтобы уехать, не попрощавшись с нею.

– Она моя сестра, – говорила она Хавке. – Она рисковала жизнью, чтобы вытащить меня из тюрьмы. Я не могу уехать без ее согласия.

Хавка и Ализа пытались увещевать ее. Гестапо охотилось за Реней. Плакаты «Разыскивается» с ее портретом[825], с утверждением, будто она шпионка, и обещанием вознаграждения за ее поимку висели на всех улицах. Ей необходимо уехать сейчас же. Сара поймет, говорили ей подруги, и вскоре присоединится к ней. Сара и Ализа должны лишь собрать детей из «Атида», расселенных по домам немецких крестьян. Ализа обещала, что они с Сарой и детьми уедут в Словакию уже со следующей группой.

После целой ночи уговоров Реня уступила.

Поезд отходил из Катовице в шесть часов утра. Реня сделала новую, высокую прическу, надела свежую одежду, сделала все, чтобы не быть узнанной гестаповцами и полицией. «Только лицо осталось моим». Она не взяла с собой ничего, кроме смены одежды.

Банасикова исключительно участливо попрощалась с ней и попросила не забывать ее после войны. Расставаться с Ализой было больно. Кто знает, кому из них повезет?

В половине шестого морозного декабрьского утра Реня и Хавка на ощупь пробирались по дороге через поле в кромешной тьме. Они тихо переговаривались по-немецки, чтобы не привлечь внимания прохожих, спешивших на работу в шахты. На вокзале в Михаловице они встретились с Митеком, который должен был проводить до Бельско их и еще шесть человек, уезжавших вместе с ними, в том числе Хайку Клингер.

Хайка сбежала из ликвидационного лагеря, где входы и выходы не так уж строго охранялись и охранников нетрудно было подкупить. Сначала она пряталась с Меиром у Новаков, но сочла, что пани Новак слишком сильно нервничает и проявляет чрезмерную алчность. Потом она скиталась по многочисленным укрытиям семейства Кобилец, переходя из одного в другое; там она исписала много страниц своих дневников. Остальные бендзинские товарищи укрывались в сараях и голубятнях, но Хайку, которой было поручено вести летопись их сопротивления, помещали в более просторные и удобные мелины.

Поначалу Хайка не хотела исполнять обязанности хроникера, но после того как столько товарищей погибло, приняла на себя эту миссию. Ей было безумно трудно писать, приходилось постоянно заново переживать свою боль, в то время как остальные были сосредоточены на повседневной жизни. Она уже несколько лет не слышала музыки, и теперь немецкие песни, которые транслировало радио, напоминали ей обо всех, кого убили немцы, обо всем, что было у нее отнято. Хайка, не плакавшая ни когда умер Цви, ни когда ее жестоко избивали, теперь выла в голос. Давид. Все ли она сделала, что могла? Чувство вины за то, что не спасла собственную семью, было таким всепоглощающим, что она не могла писать о ней[826].

Отчаяние пронизывало ее до мозга костей.

И вот Реня, Хайка, Хавка и остальные прибыли на поезде из Михаловице в Катовице; несмотря на ранний час, на вокзале было полно народу. Реня уверенно шла по перрону с Митеком. Каждый раз, завидев гестаповца или полицейского, они отходили в сторону, смешиваясь с толпой. Митек пошутил:

– Вот будет умора, если нас схватят вместе: я, бывший политический инструктор гестапо и дезертир, и ты, подозреваемая в шпионаже и сбежавшая из тюрьмы!

Вдруг они увидели трех приближавшихся к ним гестаповцев. Реня знала их по тюрьме Мысловице, и они видели ее там на построениях. Думай быстро! Реня надвинула шляпу на лоб и прикрыла нижнюю часть лица носовым платком, делая вид, что у нее болят зубы.

Гестаповцы прошли мимо.

Через несколько минут вся группа уже сидела в вагоне поезда, следовавшего из Катовице в Бельско. Для Рени, которую в здешних краях могли опознать, это был самый опасный участок пути. Но поездка прошла без сучка без задоринки. Никто не проверил у них документы, никто даже не обыскал их сумки.

В Бельско их ждали контрабандисты. Они купили билеты до Елесни, станции, самой близкой к словацкой границе, прибыли туда вечером и ждали. Митек распрощался с товарищами, как с близкими родственниками.

– Пожалуйста, – попросил он, – не забывайте, что я для вас сделал. – И пообещал присоединиться к ним в Словакии после того, как поможет выбраться остальным. Контрабандистам он велел позаботиться о евреях. Все быстро написали короткие записки друзьям и близким, остававшимся в Польше. Реня сочинила письмо в духе «не задерживайтесь, езжайте за мной» сестре и Ализе. Митек собрал записки, сложил их, спрятал и сел в обратный поезд.

Несколько часов беглецы отдыхали в доме одного из контрабандистов, готовясь к переходу через Татры. Остаток пути предстояло проделать пешком.

И вот момент настал. Крадучись, они вышли из деревни: восемь товарищей, двое контрабандистов, двое проводников. Вдали виднелись вздымавшиеся к небу горы со снежными вершинами. Граница. Цель.

Первые несколько миль дорога шла по равнине. Хоть снег был неглубоким, он окутал белизной весь мир вокруг, отчего «ночь казалась такой светлой, будто уже настало утро», – вспоминала Реня.

На ней было только платье, никакой куртки, но холода она не ощущала.

Потом они достигли подножия гор. Идти стало труднее. Вытянувшись цепочкой, группа старалась двигаться как можно быстрее. Временами снег доходил до колена, а там, где его не было, ноги скользили и разъезжались. Они пугались каждой колыхнувшейся ветки – им везде мерещилась полиция.

Проводники знали дорогу отлично. Один из них шел впереди, прокладывая путь, другой, вместе с контрабандистами, помогал идти товарищам. Шумел ветер, что было им на руку: он заглушал хруст снега у них под ногами. Но идти становилось все труднее и труднее. Без пальто, в легкой обуви, они карабкались к вершине, поднимавшейся на высоту 6233 фута – более мили. Время от времени останавливались перевести дыхание, ложились на снег, как на пуховую перину. Несмотря на холод, пропотевшая одежда липла к телу.

Группа вошла в лес; люди качались и падали, как младенцы, которые учатся ходить. Всех восхищал маленький Маниш из кибуца «Атида»: черноволосый, с бледной кожей и острыми ушами[827], он был сама выносливость, шел первым в цепи и подшучивал над слабыми туристскими навыками спутников.

Вдруг вдали показались черные пятна на белом снегу: пограничный патруль.

Все легли и зарылись в снег, пока патрульные не прошли дальше.

Реня, насквозь промокшая, без верхней одежды, еще не оправилась после тюрьмы и была очень слаба. На такой высоте она дышала с трудом. Мне не дойти.

Помогали контрабандисты, они вели ее за руки, как ребенка. Она вспомнила свой побег из Мысловице; если уж она смогла живой вырваться оттуда, то и здесь справится. Давай, вперед!

Медленно, осторожно, в обход группа миновала здание пограничного контроля и приблизилась к вершине. Несмотря на крайнюю усталость, нельзя было сбавлять темп. Они спотыкались и проваливались в снег, но это был последний отрезок пути, и у них чудом открылось второе дыхание. Бежать.

После шести часов мучительной ходьбы они оказались наконец в Словакии.

Это был их самый невероятный переход.

Реня покинула Польшу.

Отныне и навсегда.

Реня

Декабрь 1943 года

Словакия, государство, образованное на заре Второй мировой войны, не было раем для евреев. Государство, чей правитель был откровенным антисемитом, присоединилось к странам Оси и стало гитлеровским сателлитом. Большинство словацких евреев депортировали в польские лагеря смерти в 1942 году. После этого в депортациях наступила пауза, длившаяся до августа 1944 года. В течение этих двух лет евреи жили в относительной безопасности либо под прикрытием фальшивых документов, либо выдавая себя за христиан, либо благодаря политическому давлению или подкупу.

Отчасти этим периодом спокойствия словацкие евреи были обязаны и руководительнице Сопротивления Гизи Флейшманн[830]. Родившаяся в ортодоксальной буржуазной еврейской семье, она, как большинство словацких евреев, не говорила по-словацки и не вписалась в новое национальное самосознание. Гизи рано присоединилась к сионистскому движению. В столичной Братиславе, прежде чем начать играть ведущие роли в нескольких общественных движениях, она была председателем Международной женской сионистской организации (WIZO). (В гораздо более крупной Польше, даже в организациях левого толка, женщины руководящих позиций не занимали. Гизи в этом смысле была уникальна.) К 1938 году она руководила агентством, занимавшимся помощью еврейским беженцам из Германии, затем возглавила словацкое отделение «Джойнта». Международная финансовая помощь поступала со швейцарского счета к ней.

Когда разразилась война, Гизи, которой было тогда тридцать с небольшим, находилась в Лондоне, пыталась организовать широкомасштабную эмиграцию евреев в Палестину. Усилия ее не увенчались успехом, и, хотя коллеги советовали ей остаться в Англии, она вернулась домой, сознавая свой долг перед больной матерью, мужем и общиной. Двух дочерей-подростков она ради безопасности отправила в Палестину.

Во время войны Гизи стала лидером еврейской общины и добилась включения в руководство юденрата (редко кому из женщин это удавалось), чтобы помогать соплеменникам; она поддерживала связи с многочисленными международными организациями, открывая им правду о происходившем. Словакия взяла на себя обязательство посылать своих граждан в немецкие трудовые лагеря, однако правительство заключило сделку с нацистами, согласно которой депортировались только евреи. Словакия стала единственной европейской страной, которая обратилась к Германии с официальной просьбой забрать ее граждан еврейской национальности.

Поначалу нацисты хотели вывезти только двадцать тысяч евреев, чтобы те помогали строить Освенцим, но Словакия попросила взять больше. Более того, словацкое правительство платило по 500 марок за каждого увозившегося сверх квоты[831] еврея – таков был еще один способ, каким фашисты наживались на своем «окончательном решении». Надеясь, что деньги остудят пыл нацистов, Гизи развила активную деятельность: вела переговоры с немцами и словацким правительством, собирала средства, давала взятки нацистам, чтобы те уменьшали количество депортируемых евреев. Она организовала трудовые лагеря в пределах Словакии, чтобы спасать евреев от отправки в Польшу. После того как некоторые из ее «вливаний», казалось, сработали – хотя, вероятно, уменьшение количества депортируемых случилось по иным, политическим причинам, – она инициировала и стала продвигать план «Европа», который представлял собой попытку подкупить немцев, чтобы сдержать выселения и убийства евреев по всей Европе.

Неизменно активная, Гизи посылала медикаменты и деньги польским евреям через своих платных эмиссаров. Также она успешно собирала международные средства на то, чтобы тайно перебрасывать в страну евреев (их называли «туристами») из Польши по «подземной железной дороге» – именно так попала в Словакию Реня.

Перевалив за границу этой новой страны, Реня и ее товарищи-«туристы» спустились с горы в долину. Вдали виднелся костер. Торговцы на привале. Товарищи остановились на условленном месте, где их встречали местные проводники, и тоже разожгли костер.

Теперь только они ощутили холод по-настоящему.

Ноги промокли, им грозило обморожение. Все высушили обувь и носки над огнем. Потом послышались тяжелые шаги по снегу. Но то были лишь словацкие контрабандисты, принесшие спиртное, чтобы все могли согреться. После часового отдыха их прежние проводники, тепло попрощавшись, отправились обратно в Бельско за новыми группами. Проводникам тоже немало платили за каждого человека, писала Реня. Горцы были бедны и этим зарабатывали на жизнь.

Товарищи с трудом втиснули ноги в скукожившиеся туфли, но надо было идти дальше, и они пошли, теперь в сопровождении словацких проводников, пытаясь завязать с ними разговор.

Пройдя через горы, холмы, долины и леса, они приблизились к сонной деревне, встреченные собачьим лаем. Их завели в конюшню с лошадьми, коровами, свиньями и курами, освещавшуюся единственной масляной лампой; вонь от навоза стояла в ней невыносимая, но в дом они зайти не могли, чтобы не увидели соседи.

Несмотря на холод снаружи, внутри было жарко. Сморенные усталостью, все рухнули на тюки сена. У Рени ноги ослабели настолько, что она не могла их даже вытянуть, и, свернувшись калачиком, провалилась в глубокий сон.

В полдень хозяйка в традиционном горском одеянии – цветном платье, платке и войлочных чувяках, подвязанных до колен переплетенными белыми тесемками, – разбудила товарищей, принеся им обед. Было воскресенье, поэтому она велела им не показываться из конюшни, поскольку все жители деревни отправляются в церковь. Требовалось соблюдать осторожность. В те времена все шпионили за соседями и всех подозревали. Для «гостей» в этом, разумеется, не было ничего нового.

Поев, Реня поспала еще немного[832], лежа на сене рядом со своими спутниками, прижимавшимися друг к другу, как сардины в банке. Сквозь маленькое окошко внутрь проникали солнечные лучи. Евреи разговорились и – впервые – стали рассказывать друг другу о событиях последних лет и месяцев. На пороге безопасной жизни они начали в полной мере осознавать свои потери.

Радость от успешного пересечения границы заглушал страх перед будущим. Их «поход» еще не закончен, так же, как война. Ночью подъехали сани. Товарищи запрыгнули в них и поехали в соседнюю деревню объездными дорогами, по голым полям, где риск напороться на полицейских был невелик. Через несколько часов они доехали до нее и были водворены все в одну комнату крестьянского дома, им велели не высовывать из нее носа, пока за ними не приедет машина. Здесь можно было наесться досыта, если у тебя были деньги, чтобы заплатить за еду; к счастью, у всех какая-то малость с собой имелась. Глава семьи – по Рениным ощущениям, честный, жалостливый человек, с ненавистью говоривший о немцах, – пошел за покупками для них. Оказалось, что первая группа тоже останавливалась здесь несколькими днями ранее. «Попировав», товарищи еще немного соснули.

Ночью на окраине деревни их ждала машина. Водителем был служащий таможни – ему заплатили. Он стал расспрашивать их о жизни евреев в Польше и вдруг остановил машину.

Что делать? Кругом тьма, они понятия не имеют, где находятся, и совершенно беззащитны.

Водитель выбрался из машины, подошел к заднему сиденью. Все съежились.

– Не волнуйтесь, – сказал он, – я не причиню вам вреда, – и, к изумлению Рени, обнял маленького Маниша.

Потом он расспросил каждого о родственниках и не мог поверить, что все они – единственные оставшиеся в живых члены своих семей. Их рассказы о зверствах фашистов привели его в ярость.

Он повез их через словацкие города и деревни. Было темно, но там и сям виднелось мерцание света в окнах, неплотно затемненных, вопреки требованию закона. Водитель сообщил, что везет их в Микулаш, город, где есть еврейская община, которая примет на себя заботу о них. Реню поразило, как хорошо, до мельчайших деталей предусмотрительно была организована операция.

В Микулаше машина остановилась в центре общины. Шофер привел ее представителя, который проводил их в гостиницу. Там они познакомились с Максом Фишером, темноволосым энергичным человеком, который поведал им[833], что первая группа уже в Венгрии, откуда они надеялись легально перебраться в Палестину. Реня вдруг почувствовала себя выпущенной из клетки птицей, которая может наконец расправить крылья.

Микулашские евреи радовались их благополучному побегу, но никто не предлагал своего гостеприимства – боялись полицейских облав. Вновь прибывших разместили в школьном классе, приспособленном для приема беженцев. В полиции считали, что это помещение предназначено только для тех, кого задержал патруль при переходе границы и кто ждет, пока власти рассмотрят их дела; если там оказывалось несколько лишних человек, полицейские за взятку закрывали на это глаза. Здесь Реня быстро поняла, что за соответствующую мзду от полицейских можно добиться чего угодно. В большой комнате стояли кровати, стол, длинная лавка и имелся очаг. Еду можно было купить в специальной кухне, устроенной самими беженцами. Здесь товарищам предстояло переждать несколько дней, пока не прибудет следующая группа, вместе с которой они должны будут продолжить свой путь до Венгрии. Будет ли в этой группе Сара?

На следующий день появился Бенито, представитель местного отделения «Юного стража», который расспросил их о выживших соратниках. Бенито был постоянно занят делами беженцев. Он предупредил Реню, чтобы она не слишком расслаблялась, – огромное количество словацких евреев уже депортированы в Польшу. Здесь евреи тоже обязаны были носить опознавательные нашивки. Кто знает, сколько им еще удастся здесь продержаться.

Каждый день в этом убежище Реня встречала евреев, прибывших из Кракова, Варшавы, Радома, Тарнува, Любляны, Львова – это было скопление изувеченных пытками, находившихся на грани помешательства людей, сведенных вместе судьбой. Вне постоянной смертельной опасности эти разговорчивые возбужденные молодые евреи были людьми разными. Но по привычке они по-прежнему общались шепотом. Некоторых задержали пограничники, большинство прятались на арийской стороне города. Почти ни у кого не осталось родственников, но все хотели жить. С точки зрения большинства, все они были одержимы жаждой мести. Реня узнавала новости об общинах по всей Польше, о гетто и трудовых лагерях, которые продолжали существовать, о тысячах евреев, скрывавшихся в каждом большом городе. Могли ли среди них оказаться ее родственники? Она старалась не обольщаться надеждами.

Тем временем у Хайки были совершенно иные ощущения[834]. Они с Бенито влюбились друг в друга с первого взгляда. Родившийся в ассимилированной еврейской семье среднего класса, ровесник Хайки, Бенито давно стал активистом «Юного стража». Он избежал депортации, сбежав в Венгрию, после того как организовал такой же побег для шестидесяти своих товарищей. Пройдя через несколько арестов в Венгрии, он вернулся в Словакию, чтобы принимать продолжавших прибывать туда еврейских беженцев. Он был на связи с руководителями движения в Европе и Палестине. Хайка пережила ужасы, о которых он знал только понаслышке. Они долго засиживались вечерами у большой печи, она рассказывала ему о своей жизни. «В этом словацком активисте она обрела все то, что потеряла, – много лет спустя писал их сын. – Так же, как она, он был готов рисковать жизнью ради друзей и так же, как она, верил в идеалы будущего». Бенито постоянно чувствовал, что должен защитить Хайку. Как вспоминал он сам: «Ее устами кричала боль целого поколения. Она говорила часами напролет, словно боялась, что не успеет рассказать все… А я слушал и время от времени брал ее за руку, чтобы почувствовать через нее все то, что несли они в своих сердцах и душах».

С другого конца комнаты Макс Фишер и Хавка наблюдали за этой шепчущейся парой. Как-то, подмигнув Хавке, Макс сказал: «Предвижу трудности…»

Через несколько дней прибыла следующая восьмерка.

Сары среди них не было.

Согласно плану, все вместе они должны были отправиться к венгерской границе в сопровождении подкупленного полицейского. Легенда была такова: эти люди – венгерские граждане, и полицейский везет их на границу для депортации. Конвой отправился, но Реня осталась в Словакии вместе с Хайкой ожидать следующую группу – одна ждала Сару, другая Бенито.

Очередная группа прибыла через неделю. Опять без Сары.

Перед отъездом эта группа оказалась психологически травмированной.

Там, в Польше, случился инцидент в доме Кобилецов. Муж Банасиковой Павел, служивший в армии, получил отпуск и, приехав домой, решил навестить тестя с тещей. Не ожидавший его Меир столкнулся с ним у входа в бункер. Будучи нетрезвым, Павел отозвал его в сторону и сообщил, что слышал о прячущихся здесь евреях от друзей Митека, помогавших им бежать из гетто.

– Не волнуйся, – убеждал он Меира, – я им вреда не причиню.

Павел заинтересовался устройством бункера и открыл потайную дверь. Он был так пьян, что едва держался на ногах. Пять человек, остававшихся в бункере, испытали шок. Меир вошел вслед за Павлом, держа в руке самодельный пистолет. Павел попросил подержать оружие. Меир согласился.

«Люди, рассказывавшие эту историю, так и не смогли понять, зачем Меир это сделал», – писала Реня.

Павел осмотрел пистолет очень внимательно, а потом нажал на курок… и выстрелил в себя.

Он еще оставался в сознании, когда его вытащили из бункера. Но семья была обязана сообщить об инциденте в полицию. Меир умолял Павла не выдавать их, и тот заверил его, что не собирается. Однако он был не в лучшем состоянии. Прибыла полиция, он дал показания, предъявил самодельный пистолет Меира, заявил, что украл его у партизан во время военной операции и что пистолет непроизвольно выстрелил, когда он чистил его. «Скорая» забрала Павла в больницу в Катовице. Через два дня он умер.

Несмотря ни на что Кобилецы не настаивали, чтобы товарищи покинули их дом, но те были слишком напуганы, и при первой же возможности их отправили в Словакию.

Реня получила сообщение: они с Хайкой должны немедленно ехать, их документы для эмиграции в Палестину готовы. В Венгрию отослали их фотографии, девушкам предстояло сделать остановку в Будапеште, чтобы забрать документы.

Их мечта!

Реня написала Саре и Ализе, что у нее появилась возможность совершить алию и что они должны как можно скорее приехать в Словакию с детьми.

В день ее отъезда в Венгрию группа получила письмо от одного из сотрудничавших с ними контрабандистов: снег в горах напа́дал теперь высотой до бедра, и польско-словацкая граница стала непроходима. Больше они не могут совершать переходы[835]. Вот так.

Все почернело у Рени перед глазами. Она поняла, что Сара не приедет, и почувствовала, что никогда больше не увидит сестру. Она осталась единственной выжившей из Кукелков[836].

Начало января 1944 года: Реня не могла позволить себе упустить единственную возможность.

Она ехала с Хайкой, Бенито и Моше из «Юного стража», который бегло говорил по-венгерски. Они сели в поезд. Он должен был довезти их до последней станции на территории Словакии. Границу предстояло пересечь в паровозе грузового состава.

Было поздно и темно. Машинист спустился по лесенке из паровоза и жестом велел следовать за ним. Реня, Хайка и Моше залезли внутрь. Бенито оставался помогать другим. В паровозе уже было несколько человек, все сидели, скорчившись и прижавшись друг к другу. Паровозная бригада, всем членам которой заплатили, утрамбовала их по темным углам. Состав начал медленно двигаться, все молились, чтобы на границе не было проверки. От парового котла шел невыносимый жар, Реня не могла дышать. Каждый раз, когда поезд останавливался, они, скрючившись, припадали к полу. К счастью, путь был недолгим. Реня не позволяла себе думать об Ализе, детях, о Саре.

На первой венгерской станции машинист выпустил из трубы длинную струю пара, который окутал паровоз густым облаком.

– Вперед! – скомандовал он Рене. Пар скрывал беглецов, выползавших из паровоза и перебегавших в здание станции. Машинист купил им билеты и показал, где стоит пассажирский поезд до Будапешта.

Поездка заняла полтора дня, путь пролегал через все более теплые климатические зоны; за все время товарищи не произнесли ни слова, чтобы не вызвать подозрений. «Венгерский язык звучит чужеродно и странно, – писала Реня. – В облике венгров есть семитские черты. Трудно отличить еврея от венгра-арийца»[837]. Большинство здешних евреев говорили по-венгерски, а не на идише или иврите. Наблюдательность, которую Реня развила в себе, живя под немцами в Польше, тут не требовалась. Евреям здесь не вменялось в обязанность носить нарукавные повязки или звезды, пришитые к груди. В поездах не проводили проверок документов и багажа; наверное, никто и представить себе не мог, что здесь окажутся еврейские беженцы из Польши.

И вот наконец Будапешт. На огромном вокзале царили теснота и суета. Полицейские проверяли сумки пассажиров. Реня прошла контроль быстро и заспешила вместе со всеми по адресу, который им дали. Моше с его знанием венгерского оказался незаменим.

Они доехали на трамвае до палестинского представительства, которое было битком набито людьми, говорившими на немецком, польском, идише и венгерском. Всем требовались документы, все предъявляли заявления с объяснением, почему им необходимо уехать немедленно. Все они заслужили разрешения на алию! – подумала Реня. Тем не менее британцы сохраняли квоты на въезд в Палестину и ограничивали еврейскую иммиграцию. Первыми в очереди на визы считались беженцы из Польши, пережившие самые страшные мучения. Среди них была и Реня.

Она с нетерпением ждала отъезда, который все время откладывался. Сначала не приняли ее фотографию. Потом, когда паспорт был уже готов, началась волокита с турецкой визой. Чем ближе она была к цели, тем более нервным становилось ожидание. Приходилось жить в состоянии постоянной неопределенности. «Мы все время думали: вот-вот случится что-то еще, что отсрочит нашу алию, – вспоминала впоследствии Реня. – Неужели все пережитые нами невзгоды были напрасны? Ситуация в Венгрии в тот момент была благоприятной, но могла измениться в любую минуту». Она уже привыкла к тому, что жизнь не обещает никакой стабильности, что время пролетает мимо, шансы становятся тонкими, как папиросная бумага, и всем правят часы. Она это знала.

Правильные документы нужны были Рене не только для совершения алии, но и для существования в Венгрии. Она видела, как людей постоянно останавливают на улицах для проверки; тех, кто не был зарегистрирован в полиции, арестовывали. Гитлер еще не вторгся в страну, но права евреев уже уреза́ли. Люди, поверившие, что здесь они избавлены от зверств, происходивших в Польше, теперь жили на грани.

Реня отправилась в польское консульство зарегистрироваться в качестве беженки. Польский капитан забросал ее бесконечными вопросами: является ли она членом ПРП? (Коммунисты были вне закона.) Нет, разумеется, не является. С другой стороны, каждый поляк был обязан поддерживать последователей Сикорского. Конечно, она поддерживает.

Один из чиновников спросил:

– Мадам действительно католичка?

Реня с абсолютной уверенностью ответила – да.

– Слава богу, – сказал он. – До сих пор к нам приходили только евреи, выдающие себя за поляков.

Реня изобразила негодование.

– Что? Евреи, выдающие себя за поляков?!

– Да, к сожалению, – ответил чиновник.

Этому спектаклю не видно было конца. На фотографии, сделанной в 1944 году на будапештской улице[838], Реня запечатлена с тщательно уложенной прической, в стильном сшитом на заказ пальто с отороченными мехом карманами, с кожаной сумочкой в руке и легкой улыбкой на губах, ничем не выдающей тех физических и эмоциональных жестокостей, коим она подвергалась в предшествующие месяцы.

Ей выдали 24 пенгё на оплату жилья и питание в течение нескольких дней, а также удостоверение, позволявшее свободно передвигаться по городу.

Возвратившись к товарищам, она узнала, что, хоть они и зарегистрировались в качестве поляков-христиан, в них заподозрили маскирующихся евреев и денег не дали – только справку, которую следовало предъявлять во время проверок. Реня объясняла потом, что «Джойнт» заплатил польскому консульству за то, чтобы тамошние чиновники смотрели на беженцев сквозь пальцы[839].

Реня больше не возвращалась в консульство, полагая, что уедет со дня на день. Но прошел месяц, а она все еще была в Будапеште, по-прежнему ожидая палестинскую визу.

В этот месяц Реня, еще худая, но понемногу набиравшаяся сил, начала писать воспоминания[840]. Она считала, что обязана поведать миру о том, что случилось с ее народом, ее семьей, ее товарищами. Но как это сделать? Где найти слова? Она писала по-польски, вместо имен ставила только инициалы, видимо, безопасности ради, пыталась разобраться для себя самой в том, что случилось, как пять лет превратились в целую жизнь, кем была она сама, кем могла стать, кем сможет стать.

На фотографии, где она снята в Венгрии вместе с товарищами[841], ее тонкое, как стебелек, запястье украшают новенькие часы. Обновленное время.

Никто из ее товарищей не бывал на своей духовной родине – разве что в воображении. Тем не менее они знали, что там все будет тепло и знакомо. «Нас встретят с распростертыми объятиями, – верила Реня, – как мать встречает своих детей». Они мечтали об этой земле, где найдут лекарство от всех своих страданий, – эта надежда поддерживала в них жизнь. Там они наконец освободятся от постоянной угрозы.

И все же Реня волновалась. «Поймут ли наши друзья в Израиле, через что нам пришлось пройти? – прозорливо задавалась она вопросом. – Сможем ли мы жить нормальной, обыденной жизнью, такой же, какой живут они?»

И вот, после затянувшегося ожидания, Реня наконец на вокзале. Хайка тоже. Перрон забит людьми, познакомившимися только за несколько дней до того, но уже представлявшими собой товарищество, связанное неразрывной близостью. Реня была на пути к цели.

Все ей завидовали, она это знала, но, несмотря на близкое воплощение своей заветной мечты, не чувствовала себя счастливой. «Память о миллионах убитых, о товарищах, посвятивших свои жизни Эрец-Исраэлю, но павших прежде, чем смогли достичь своей цели, не отпускала». Из ниоткуда вставали и проносились в воображении образы людей, заталкиваемых в вагоны, дрожь пронизывала ее тело. Ее семья, ее сестра – думать о них было почти невыносимо.

Реня наблюдала, как по соседнему пути двигается немецкий военный эшелон. Наверное, им известно, что мы – евреи, подумала она. Они смотрели на нее, на всех евреев злыми взглядами. Некоторые ухмылялись. Если бы могли, они бы перебрались в их поезд и избили ее. Но и я, подумала Реня, если бы могла, избила бы их. У нее было острое желание спровоцировать их, показать, что ей удалось-таки сбежать от гестапо и теперь она едет в Палестину. Она смогла!

Печаль и радость. Теплые объятия и горькие расставания. Помните нас, остающиеся, говорили эти объятия. Делайте все, что можете, где бы вы ни оказались в конечном итоге, чтобы помочь тем, кто еще жив.

Поезд медленно двинулся. Люди на перроне побежали рядом, не желая отпускать своих любимых. Реня тоже никак не могла отпустить их – не из рук, из своих чувств. Она так хотела радоваться, восхищаться ярким солнцем, роскошным пейзажем, но на душе было тяжело, безутешно, потому что она неотступно думала о Саре, Ализе, сиротах, оставшихся в Польше, о своем брате Янкеле, обо всех детях.

Реня ехала в группе из десяти человек. Фотографии у большинства из них в паспортах были настоящие, а именами некоторые пользовались ложными. По иммиграционным палестинским документам Реня была «также известна как Ирена Глик, а иногда Ирен Ньюман». Среди документов имелось подписанное заявление, что ее брак с Ицхаком Фишманом, также известным как Вилмос Ньюман, фиктивен – предположительно они обручились, чтобы облегчить эмиграцию. (Ицхак, который на сделанной в Будапеште фотографии группы «Свобода» стоит рядом с Реней в элегантном пиджаке с широкими лацканами, на самом деле был женат на Хане Гелбард, связной «Свободы» в Варшаве.) Каждая фиктивная супружеская пара везла с собой либо сирот, либо детей тех родителей, которые не могли выехать. Дети были в восторге, с волнением предвкушали новое приключение.

Реня доехала до границы следующим вечером. Настанет ли когда-нибудь конец этим проверкам? Осмотр багажа прошел без осложнений. В Румынии они узнали, что сотрудников палестинского консульства арестовали, однако – хоть и не без нервозности – сумели благополучно пересечь болгарскую границу. Здесь железнодорожный путь оказался перекрыт огромным валуном. Пришлось пройти полмили пешком, чтобы пересесть в другой состав. Болгары – и военные, и дорожные рабочие, и гражданские лица – охотно помогали евреям. Их доброе отношение Реня вспоминала все время, пока поезд змеился по отрезку пути до турецкой границы.

Вот-вот им предстояло покинуть Европу.

Только теперь, осознав наконец, что будущее, в котором она сможет смотреть на людей и не бояться их ответных взглядов, скоро действительно наступит, Реня испытала первые проблески радости.

Бенито ждал их на вокзале в Стамбуле с еще одним товарищем, которого Реня обозначила одним инициалом «В». Все были в приподнятом настроении. Остановились в гостинице. В. забросал их вопросами о своих знакомых. Он с радостью опекал Маниша, прибывшего с первой группой, и вообще был постоянно занят, стараясь связаться с немногими оставшимися евреями по всей Европе. Слушая рассказы вновь прибывших об их потерях, он «плакал, как ребенок». В. отчаянно хотел вырвать из Польши Цивью, но та отказывалась уезжать. Ей так много еще надо было там сделать, писала она в письмах. Она должна остаться.

Евреи свободно ходили по стамбульским улицам. Никто за ними не увязывался, никто не показывал на них пальцем. Реня провела в Стамбуле неделю, не переставая удивляться тому казавшемуся странным факту, что никто ее не подозревает и не преследует. А потом – на пароходе через пролив Босфор, на поезде через Сирию с остановкой в Алеппо – до столицы Ливана Бейрута.

Шестого марта 1944 года[842] Реня Кукелка, девятнадцатилетняя стенографистка из Енджеюва, прибыла в Хайфу – Палестину.

Март 1944 года

Реня добралась до своей исконной родины в состоянии смутном, но приподнятом. Она покинула Польшу беглянкой, разыскивавшейся гестапо, и пребывала теперь в стране, о которой мечтала. После реабилитации в санатории кибуца Гиват-Бреннер[846], где Реня продолжала писать свои воспоминания, она поселилась с Хавкой в Галилее, в зеленом кибуце Дафна. (Этот кибуц описан Леоном Юрисом в романе «Исход»[847].) По крайней мере, здесь, среди шестисот своих товарищей – кибуцников, она чувствовала себя уютно, «как если бы приехала в родительский дом»[848]. Многие выжившие участники сионистских движений, и даже те, кто не принадлежал к сионистским организациям, съехались в Израиль и вступили в кибуцы[849] – не по идеологическим соображениям, а потому, что кибуцы обеспечивали им работу, давали чувство собственного достоинства и привносили организацию в их жизнь.

Тем не менее различия и трудности имелись. Какое бы облегчение ни испытывала Реня от того, что настал конец ее скитаниям и она может теперь петь песни, которые много лет петь запрещалось, ее все равно тяготили мучительные воспоминания о тех, кого она потеряла. «Нам кажется, что мы меньше и слабее людей, нас окружающих, – писала она вскоре после приезда. – Как будто у нас нет такого же права на жизнь, какое есть у них»[850].

Как и многие выжившие, Реня чувствовала, что ее не всегда понимают. Она ездила по всей Палестине, выступала перед разными аудиториями, от римского амфитеатра в Хайфе до столовых местных кибуцев, рассказывала о своем военном опыте, об истреблении польских евреев. Свидетельствуя перед посетителями Национальной библиотеки Израиля в 1980-х годах, Реня вспоминала, как однажды выступала в кибуце Алоним. Она вела свой рассказ по-польски и на идише; вдруг в зале началось какое-то движение. Как только Реня замолчала, слушатели принялись сдвигать стулья и столы. В чем дело? Оказалось, они готовились к танцам. Тут же грянула музыка. Реню это настолько оскорбило, что она бросилась прочь, так и не разобравшись: то ли они просто не понимали языка, на котором она говорила, то ли им было безразлично то, о чем она рассказывала.

Есть много причин, по которым истории еврейских женщин – участниц Сопротивления не приобрели широкой известности. Большинство женщин-бойцов и связных – Тося, Фрумка, Ханце, Ривка, Лия, Лонка – были убиты, не успев ничего рассказать. Но и повествования выживших женщин замалчивались как по политическим, так и по личным причинам – в каждой стране и общине они были разные.

На заре становления Израиля, когда складывалась нация, политики оказывали влияние на то, как следует излагать миру историю Холокоста[851]. Когда пережившие Холокост евреи начали прибывать в ишув (еврейская община Палестины) в середине и конце 1940-х годов, рассказы о бойцах гетто были очень популярны в левых политических партиях. Информация об антинацистской деятельности была выигрышнее, чем просто описание чудовищных страданий[852], она помогала поддерживать престиж партий и призывала бороться за новую страну. Так же как Рене, многим женщинам – бойцам гетто предоставляли всевозможные трибуны – и они много выступали и писали, – но порой их слова подвергались редактуре в соответствии с партийными требованиями, поскольку некоторые выжившие обвиняли ишув в пассивности, в том, что он не оказывал должной поддержки польским евреям. Именно тогда Хана Сенеш стала символом. Хотя она так и не исполнила своей миссии, если не считать поддержки боевого духа, история о том, как она уехала из Палестины в Венгрию, чтобы там принять участие в борьбе, должна была свидетельствовать о том, что ишув играл активную роль в помощи евреям Европы.

Вскоре после этого, как объясняют ученые, первые израильские политики попытались создать разграничение между европейскими и израильскими евреями. Евреи Европы, говорили израильтяне, слабы, наивны и пассивны. Некоторые сабры, то есть евреи, родившиеся в Израиле, называли вновь прибывающих «мылом», основываясь на слухах, что нацисты варили мыло из трупов убитых ими евреев. Израильские же евреи, по их собственным представлениям, напротив – новая, сильная волна. Израиль – это будущее; Европа, более тысячи лет служившая колыбелью еврейской цивилизации, – прошлое. Память о бойцах Сопротивления – евреях Европы, бывших какими угодно, но точно не слабыми, – стиралась, чтобы усилить негативный стереотип.

История Сопротивления все больше уходила в забвение. Через десять лет после войны люди были готовы слушать о концентрационных лагерях, и эта национальная травма вызывала общественный интерес. В 1970-х политический ландшафт сместился, и на смену рассказам о примерах личного героизма пришли истории «обыденного сопротивления». В начале 2000-х участница восстания в Варшавском гетто Пнина Гриншпан (Фример) была приглашена в Польшу для получения награды. Она стояла на сцене уязвленная, безразличная. «Почему я должна ехать в Польшу, чтобы получить награду? – спрашивает она в одном документальном фильме, вспоминая, что когда-то бегством спаслась из этой страны. – Здесь [в Израиле] мы так ничтожно мало значим»[853].

Споры продолжаются и по сей день. Мордехай Палдиель, бывший директор отдела Праведников народов мира в Яд Вашеме, крупнейшем израильском мемориале жертв Холокоста, был обеспокоен тем, что евреи, спасавшие евреев, не получили такого же признания, как неевреи, делавшие то же самое[854]. В 2017 году он написал книгу «Спасая своих: евреи, спасавшие евреев во время Холокоста» – о евреях, организовавших широкомасштабную деятельность по спасению соплеменников во всей Европе. Некоторые евреи критически говорят о том, что подпольная активность ревизионистской молодежи («Бетар», Еврейский воинский союз) сильно недооценена. Возможно, потому, что мало кто из них остался в живых; возможно, потому, что историки придерживаются в основном левых взглядов и чтят память только себе подобных. Есть и такие, кто видит причину в том, что Менахем Бегин, один из первых израильских лидеров правого толка, шестой премьер-министр Израиля, бежал в Россию и не принимал участия в борьбе Варшавского гетто; он сильно принижал значение восстания)[855]. Бунд (базирующийся главным образом вне Израиля, сионисты и ревизионисты не могут прийти к согласию по поводу того, кто несет ответственность за инспирирование восстания в Варшавском гетто. Даже внутри левого крыла сионистов «Свобода», «Юный страж» и «Сионистская молодежь» имеют в Израиле собственные отдельные архивы, галереи и издательства.

В Соединенных Штатах – своя история. Здесь распространено мнение, что американские евреи не обсуждали Холокост в 1940 – 1950-х годах предположительно из боязни, чувства вины и еще потому, что были озабочены переходом в класс жителей пригородов и хотели встроиться в общество своих новых соседей – неевреев. Но как показывает Хася Дайнер в своей революционной книге «Помним, чтим, любим: американские евреи и миф о молчании после Холокоста, 1945–1962», этот миф лишен оснований. Если на то пошло, в послевоенные годы вышло большое количество книг, и проводилась масса дискуссий о Холокосте. Один еврейский активист волновался, что фокус слишком сосредоточен на войне, и даже цитировал книгу Рени в качестве примера. Как отмечает Дайнер, американские евреи – в своем новом статусе главной еврейской общины мира – не знали, как говорить о геноциде, но вовсе не сомневались в том, следует ли о нем говорить в принципе[856].

Со временем акценты менялись. Нехама Тек, автор книг «Сопротивление: евреи и христиане. Кто бросил вызов нацистскому террору» и «Вызов: партизаны Бельские» (впоследствии по этой книге был снят фильм), утверждает, что в начале 1960-х годов в американских академических кругах существовала тенденция признавать якобы свойственную евреям покорность и даже возлагать вину на самих жертв[857]. Этот «миф о пассивности»[858], отчасти запущенный политическим философом Ханной Арендт, был предвзятым и не основывался на фактах. Дайнер считает, что к концу 1960-х, когда еврейская община Америки стала открытой и признанной, бурный рост новых публикаций о Холокосте затмил более ранние; отчасти, вероятно, поэтому книга Рени не запечатлелась в коллективной памяти.

Даже сегодня есть этические сложности, касающиеся таких материалов в Соединенных Штатах. Воспоминания о бойцах могут создать впечатление, будто Холокост был «не таким уж страшным»[859], а это рискованно в ситуации, когда память о геноциде выветривается из общественного сознания[860]. Многие пишущие опасаются, что прославление участников Сопротивления слишком концентрирует внимание на этом явлении, наводит на мысль, что выживание в гетто было более чем просто везением, осуждает тех, кто не взял в руки оружие, и в конце концов возлагает вину на самих жертв[861]. Более того, этот сюжет вуалирует противопоставление «жертва – агрессор» и разоблачает богатые оттенками сложности, лежащие в основе серьезных раздоров внутри еврейской общины относительно того, как рассматривать проблему нацистской оккупации. А это неизбежно влечет за собой вопрос о евреях-коллаборационистах и евреях-повстанцах, которые воровали деньги, чтобы покупать оружие, – здесь на каждом шагу подстерегают сомнительные этические оценки. Ярость и неистовая риторика в воспоминаниях этих еврейских женщин ошеломляют. Так же как и тот факт, что многие из участниц Сопротивления были горожанками, принадлежавшими к среднему классу, более современными и искушенными, более похожими «на нас», чем хотелось бы признать. Все эти факторы размывают дискуссию[862].

И еще есть вопрос пола. Как правило, женщины выпадают из рассказов о событиях, в которых играли ключевую роль, их опыт вычеркивается из истории. Вот и в этом случае – деятельность женщин особенно замалчивалась[863]. По словам сына Хайки Клингер, ученого, специалиста по Холокосту Авиху Ронена, отчасти это обусловлено той ролью, какую женщины играли в молодежных движениях. Обычно им предназначалась миссия «спастись, чтобы рассказать». Им вменялось в обязанность стать документаторами и историками-очевидцами. Многие ранние летописи Сопротивления написаны женщинами. И как авторы, утверждает Ронен, они писали прежде всего о деятельности других, обычно мужчин, а не о своей собственной. Их личный опыт отодвигался на задний план[864].

Ленор Вейцман[865], одна из основных исследовательниц темы «женщины и Холокост», объясняет: вскоре после публикации воспоминаний этих женщин вышли написанные мужчинами солидные исторические труды, сосредоточенные на деятельности мужчин, а не девушек-связных, которые и сами принижали значение своей деятельности. В этих трудах с почтением рассказывается о тех, кто участвовал в боях – эта организованная борьба была у всех на виду, между тем как подпольная работа считалась обыденной. (Если и так, нельзя забывать, что многие молодые еврейки принимали непосредственное участие в сражениях, входили в боевые подразделения и, следовательно, не могут быть вычеркнуты из истории.)

Даже когда женщины пытались рассказать о своем опыте, их воспоминания зачастую умышленно замалчивались. Некоторые из них подвергались цензуре по политическим соображениям, некоторые встречались с постыдным равнодушием, а к некоторым относились с недоверием, обвиняя авторов в том, что они все выдумали. После освобождения один американский военный репортер предупредил участников партизанского отряда Бельских Фруму и Мотке Бергер, чтобы они не повторяли своих рассказов, потому что их сочтут лжецами или сумасшедшими[866]. Многие женщины встречались с осуждением: родственники обвиняли их в том, что они сбежали, чтобы воевать, вместо того чтобы остаться и заботиться о родителях[867], были и такие, кто укорял их в том, что они «обеспечивали себе безопасность через постель». Об этих женщинах судили в соответствии с давним предубеждением, будто чистые души погибают, а лукавые выживают. Очень часто, когда их уязвимые для критики излияния принимались без малейшего сострадания или понимания, женщины уходили в себя и хоронили свой военный опыт глубоко на дне души.

Происходила психологическая адаптация. Женщины сами заставляли себя молчать. Многие считали, что это их «священный долг» «мирового значения»[868] – вырастить новое поколение евреев и держать свое прошлое при себе из отчаянного желания создать «нормальную» жизнь для своих детей и для себя. Когда закончилась война, многим из этих женщин было чуть больше или чуть меньше двадцати пяти лет, у них было все впереди и им необходимо было найти свой путь, чтобы двигаться вперед. Далеко не все желали стать «профессиональными выжившими»[869]. Члены семей тоже призывали их к молчанию, опасаясь, что им будет слишком тяжело хранить свои воспоминания и что, бередя старые раны, они рискуют полностью себя разрушить.

Многие женщины страдали от угнетающего чувства «вины выжившего»[870]. К тому времени, когда белостокская связная Хася почувствовала себя готовой поделиться воспоминаниями о том, как воровала оружие и устраивала диверсии вместе с товарищами, евреи уже вовсю рассказывали о том, что пережили в концентрационных лагерях. По сравнению с тем, что выпало на их долю, она якобы «легко отделалась». Ее повествование казалось слишком «эгоистичным»[871]. Некоторые заговорили об иерархии страданий в сообществе выживших. Сын Фрумы Бергер однажды ощутил себя в изоляции на каком-то мероприятии представителей второго поколения из-за того, что его родители были партизанами. Некоторые бывшие бойцы и члены их семей чувствовали отчужденность со стороны тесно сплоченного сообщества выживших узников – и отворачивались от него.

А кроме того в изображении женщин существуют повествовательные штампы, которые господствовали десятилетиями. В этом смысле показателен пример Ханы Сенеш, поскольку он демонстрирует отношение ишува. Ученые отмечают, что Хана стала более известна, чем ее подруга-парашютистка Хавива Рейх – которая уговорила американского пилота сбросить ее вслепую над Словакией, где она организовала питание и укрытие тысячам беженцев, прятала военнослужащих союзников и помогала вывозить детей в безопасные места, – потому что Хана была молодой, красивой, незамужней, состоятельной и к тому же поэтессой. Хавиве было тридцать с лишним, она была черноволосой, разведенной и имела богатое романтическое прошлое[872].

Для евреев Северной Америки это все далекое прошлое, и тем не менее, ставки высоки. В Польше, где люди стремятся отрешиться от времен советского влияния, женщина, сотрудничавшая с Красной армией, вызывает специфическое отношение. Недавно польский сейм принял закон (впоследствии пересмотренный), провозглашающий, что Польша не может быть обвинена ни в каких преступлениях, совершенных в период Холокоста. Память о польском Сопротивлении широко почитаема сегодня в стране, граффити с изображением его символа в виде якоря украшают дома. Люди гордятся, если у них в семье есть бывший боец Армии Крайовой. Легенда находится пока в процессе становления, представление о Сопротивлении и его роли еще смутны. То, как мы представляем войну – себе и внешнему миру, – может объяснить, кто мы и почему действуем именно так.

Не только замалчивание историй их жизни сразу же осложнило существование выживших участниц Сопротивления, но и сама обретенная ими свобода.

Эта когорта молодых женщин двадцати с чем-то лет оказалась без дома, у них было украдено детство, они не имели возможности учиться и делать карьеру, утратили все нормальные семейные связи, многие вынужденно перескочили через период полового развития, получив вместо этого глубоко травматический и ускоренный сексуальный опыт. Многие из них – особенно те, которые не были приверженцами сильной политической теории, – просто не знали, куда идти, что делать, кем быть, как любить.

Фая Шульман, партизанка, которая не один год скиталась по лесам[873], взрывала поезда, делала хирургические операции под открытым небом и фотографировала солдат, писала, что освобождение было не воплощением радости, а «самой низкой точкой моей жизни… Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой и такой несчастной; никогда не испытывала такой тоски по родителям, семье и друзьям, которых мне не суждено было больше увидеть»[874]. После жестокого убийства всей ее семьи, после всех ее утрат суровая, строго обусловленная чувством долга и духом сплоченности партизанская жизнь не дала ей сойти с ума, помогла собраться и обрести цель: выжить и отомстить. А теперь она оказалась одна во всем мире, не имеющая ничего, даже национальности. Пока ее товарищи-партизаны, сидя вокруг костра, размышляли об окончании войны, мечтали о встречах с друзьями и торжествах, она чувствовала совсем другое:

Фая получила медаль от советского правительства, но вынуждена была сдать оружие. Лишенная чувства защищенности и осознания себя как личности, она решила записаться в Советскую армию и продолжить борьбу в Югославии, но по дороге на призывной пункт встретила похожего на еврея офицера, который убедил ее прекратить рисковать жизнью. Фая стала правительственным фотографом в Пинске. Теперь у нее появилась возможность найти след своих выживших братьев: доступ в поезда и кабинеты должностных лиц обеспечивала ей медаль. Через одного из братьев она познакомилась с Моррисом Шульманом, партизанским командиром, которого однажды встречала в лесу и который знал ее семью с довоенных времен. Некоторые из выживших женщин идеализировали покойных отцов и прилагали большие усилия, чтобы завести близкие отношения[876], но Фая и Моррис влюбились друг в друга сразу же, и ради Морриса Фая отказалась от многих других предложений. «Мы ощутили потребность немедленно подарить друг другу всю ту любовь, какая в нас еще оставалась»[877], – вспоминала она.

Хотя они были относительно состоятельной советской парой, жизнь в «свободном от евреев» городе Пинске была для них слишком гнетущей. В ходе многочисленных и опасных путешествий они изъездили Европу вдоль и поперек – одна пара из миллиона таких же перемещенных лиц, которые бороздили континент; их насильно поместили в один из лагерей беженцев, который напомнил Фае гетто. Вскоре после этого они вступили в «Брихý» – подпольную организацию, которая нелегально переправляла евреев в Палестину, где по-прежнему существовали квоты для иммигрантов. Но у Фаи был ребенок, и она жаждала безопасности. Они с Моррисом сменили курс и провели остаток жизни в Торонто, сделав карьеру и вырастив детей. Фая не один десяток лет выступала перед публикой, рассказывая о своем военном опыте. «Порой тот ушедший мир я ощущаю как более реальный, чем нынешний»[878], – писала она. Какая-то часть ее существа так и осталась вросшей корнями в ее утраченную вселенную.

Еще одним вечным кошмаром для выживших было чувство вины.

Летом 1944 года Цивья из окна своего убежища в Варшаве видела, как усталые лошади[879] тащат деревенские подводы, набитые спасающимися немцами. Польское подполье, контролировавшееся в основном Армией Крайовой, решило, что пора начинать сражение, чтобы изгнать ослабленных нацистов и защитить Польшу от надвигающегося Советского Союза. Хотя Цивья, ŻOB и польские коммунисты не были согласны с такой политикой, они решили присоединиться – любое усилие, направленное на уничтожение нацистов, было полезным. Через подпольную польскую печать Цивья обратилась с призывом ко всем евреям вступать в борьбу – в любом союзе, неважно с кем – за «свободную, независимую, сильную и справедливую Польшу». Восстание началось 1 августа. Евреи, в том числе женщины, из всех политических фракций приняли в нем участие[880]. Во время этого восстания Ривка Москович была убита, когда шла по улице[881]: проезжавший мимо немецкий мотоциклист расстрелял ее из пулемета.

Армия Крайова с евреями не сотрудничала, а вот Армия Людова приветствовала соратничество ŻOB’а. В свете потерь, понесенных к тому времени евреями, им предложили позиции подальше от переднего края, но Цивья и ее группа настояли на активном участии в сражениях. Ей поручили защищать важный изолированный пост, едва не забытый в ходе действий. Роль двадцати двух бойцов-евреев никто бы не назвал особо важной, но для Цивьи не было ничего важнее, чем знать, что ŻOB жив и продолжает бороться вместе с поляками. Армия Крайова готовилась к тому, что бои продлятся несколько дней, но Советский Союз оттягивал свое вступление в операцию, и жестокая битва растянулась на два месяца. Великолепная Варшава была сметена с лица земли, превратилась в груды обломков высотой с трехэтажный дом; почти 90 процентов зданий было разрушено[882]. И в конце концов поляки сдались. Немцы выгнали всех. А что было делать евреям – особенно тем, которые имели безошибочно семитскую внешность?

И снова бойцы уходили по системе канализации. На этот раз Цивья была совсем без сил и едва не утонула. Пока Антек нес ее на спине, она спала.

Даже когда начала приближаться Красная армия, Цивья, оставаясь реалисткой – или пессимисткой, – предупреждала товарищей: радоваться рано. Ситуация у прятавшихся евреев, сменивших несколько укрытий, была ужасной. Полтора месяца смертельных советских бомбардировок, еда и вода – лишь время от времени, курево – высушенные листья, которые срывали с деревьев. Удушливая атмосфера в тесном подвале, где приходилось отсиживаться, едва позволяла дышать – они были обречены. Особенно после того как немцы принялись копать траншеи на улицах, а потом и прямо перед домом, где они прятались.

Нацисты уже начали рушить стены рядом с укрытием Цивьи[883]. Но в полдень, по обыкновению, ушли на обед. Через пять минут прибыла спасательная группа из польского Красного Креста. Бундовские курьеры связались с польским врачом левых взглядов из ближайшей больницы, и тот послал за скрывавшимися евреями группу под предлогом того, что она собирает тифозных больных, – он знал, что немцы будут держаться от нее подальше. Двум товарищам с наиболее семитской внешностью полностью забинтовали головы и вынесли их на носилках. Остальные надели нарукавные повязки с красным крестом и изображали спасателей. Цивья притворилась старой крестьянкой, бродящей по развалинам в поисках хоть какой-нибудь поживы. Группа проковыляла через разрушенный город и, несмотря на несколько вынужденных остановок, сумела скрыться – один раз им даже удалось уговорить нациста, который лишился глаза «из-за этих еврейских бандитов», подвезти их на своей конной повозке. Из больницы Цивья перекочевала в пригородное укрытие.

Когда русские освободили Варшаву в январе 1945 года, тридцатилетняя Цивья чувствовала себя опустошенной. Вот как она описала день, когда советские танки въехали в город: «Толпа людей бурно хлынула на рыночную площадь. Люди ликовали и обнимали своих освободителей. Мы стояли в сторонке, подавленные и отверженные, – одинокие обломки своего народа»[884]. Это был печальнейший день в жизни Цивьи: ее мир, мир, который она знала, официально перестал существовать[885]. Как многие выжившие, у которых за плечами был долгий период гиперактивности, Цивья бросилась спасать других.

Примерно триста тысяч польских евреев остались живы: всего 10 процентов их довоенной численности. Это были те, кто выжили в лагерях, «проезжие», не найденные при облавах, лесные партизаны и – составлявшие большинство – двести тысяч евреев, переживших войну на советской территории, из них многие были заключенными сибирского ГУЛАГа (там их называли «азиатами»). Эти евреи возвращались на пустое место – ни семьи, ни дома. Послевоенная Польша напоминала «дикий Запад», где свирепствовал антисемитизм. В маленьких городах, особенно там, где люди боялись, что евреи станут требовать возврата своего имущества, их могли просто убить на улице[886]. Работой Цивьи стала помощь евреям[887] и разведывание маршрутов нелегальной эвакуации. В Люблине она связалась с Аббой Ковнером, и они договорились о сотрудничестве. Цивья отвечала за дом общины; Ковнер – за быстрый выезд из Польши и акты возмездия.

Как никогда прежде еврейские движения старались восстановить свою базу в Польше, даже рассылали эмиссаров по вокзалам уговаривать «азиатов» встать в их ряды. Цивья вернулась в Варшаву, чтобы работать с выжившими, организовывать коммуны и привлекать евреев в «Свободу». Как всегда, она была фигурой, олицетворявшей мать, на которую все взирали с почтением, но свои чувства она держала при себе.

В 1945 году страдавшая от истощения Цивья наконец подала заявление на алию. Сионистка-социалистка из Бытеня прибыла в Палестину – сбылась ее долго откладывавшаяся мечта. Это было как чудесное воскрешение из мертвых, особенно после стольких опубликованных некрологов, но жизнь все равно не была легкой. Жила она в маленьком домике в кибуце, из которого британцы совершали набеги на руководителей ишува, – эти эпизоды напоминали «акции», проводившиеся в гетто[888]. Она видела, что кибуцники недостаточно делают для того, чтобы помочь освоиться новоприбывшим. Хотя ее сестра жила рядом, у Цивьи не было времени встречаться с родственниками и друзьями, все ее время было посвящено работе в движении, и еще она скучала по Антеку, скорее всего, опасаясь, что он со своим игривым характером заводит романы с женщинами[889]. Депрессия и чувство вины овладевали ею все больше. Она должна была быть тогда в доме номер 18 на улице Мила, она должна была умереть.

Цивью тут же послали в поездку по стране с выступлениями – «бродячий цирк», как она это называла[890]. Она получала приглашения от бесчисленного количества групп и чувствовала, что не может отклонить ни одного из них: слишком много организаций желали получить поддержку с ее стороны, жаждали погреться в лучах ее героизма.

В июне 1946 года шесть тысяч человек собрались в кибуце Ягур, чтобы послушать Цивью, которая выступила с пламенным, решительным восьмичасовым свидетельством на иврите, она говорила без бумажки, формулируя мысли, кипевшие у нее в голове и в сердце. Все слушали ее неотрывно и были потрясены. «Она стояла перед аудиторией, как королева»[891], – писал один из присутствовавших на выступлении Цивьи и отмечал, что она словно бы излучала святость. Ее речь была о войне, о сопротивлении, о ŻOB’е – и ни слова о себе самой и своих чувствах. Цивья защищала еврейские массы, оказавшиеся в гетто, и призывала сочувствовать тем, кто выжил, но большинство слушателей хотело услышать о восстании. Ее опыт бойца гетто использовался некоторыми левыми политиками для продвижения своих программ. Бойцовская позиция Цивьи вторила воинствующим философам зарождавшегося государства. Она смягчала свою критику в адрес ишува за то, что он не посылал в Варшаву более существенную помощь, – видимо, так от нее требовали. Апеллируя к женщинам, убеждая в важности вооруженной борьбы и героизма, она вызывала восхищенное обожание и помогала партии расширять поддержку, но эта деятельность выматывала ее самоё. Каждая такая речь бередила раны, снова и снова пробуждала страдания и чувство вины.

На следующий год Цивью выбрали в качестве одного из главных докладчиков на Сионистском конгрессе в Базеле. В Швейцарии они встретились с Антеком и тайно поженились. В Израиль она вернулась беременной – в том же платье, которое носила в Ягуре, но теперь оно сидело на ней в обтяжку[892]. Антек приехал к ней через несколько месяцев. Однако, несмотря на героическую репутацию этой влиятельной пары – они были последними осколками сионистов – руководителей восстания в Варшавском гетто, – в Израиле они так и не заняли высоких политических позиций, вероятно потому, что политики ишува чувствовали для себя угрозу в их овеянных легендой биографиях. Антек работал в поле, Цивья – на птичьем дворе. Она избегала появляться на публике. По словам тех, кто был в ее близком кругу, она не считала себя особенной, просто делала то, что до́лжно было делать.

В своих воспоминаниях Цивья подчеркивает, что она была натренирована на это. Многие евреи просто не знали что делать, но еврейскую молодежь учили ставить цели и добиваться их. Когда дочь Хаси спросили, какие факторы обусловили образ действий ее матери во время войны, ответ последовал незамедлительно: выдержка у нее от отца[893], а сила – от «Юного стража». Как шестьдесят лет спустя вспоминала сама Хася: «Мы умели всем делиться, работать вместе, уступать друг другу, преодолевать преграды, превозмогать себя. Мы не осознавали тогда, как остро понадобятся нам [эти умения] в предстоявшие годы». Молодежные движения возникли в ответ на постоянное чувство угрозы, которое испытывали евреи. В них молодых людей учили справляться с экзистенциальными проблемами и одновременно жить и работать вместе, сотрудничать на всех уровнях.

И вот теперь, испытывая нужду в сообществе, которое бы их понимало, и чтобы увековечить память об их прошлом, Цивья и Антек решили основать собственный кибуц – задача не из легких. В движении боялись, что этот кибуц сфокусируется на травмах прошлого; бойцам гетто постоянно нужно было доказывать, что они не сломались психически. Не без трудностей, они успешно основали кибуц «Дом борцов гетто» (ДБГ), в котором собрались в основном выжившие в Холокосте. Цивья положилась на работу и материнство – постоянный компромисс, – чтобы заглушить память о прошлом и решительно двигаться вперед. Как многие выжившие, продолжавшие существовать с ощущением, что «катастрофа может разразиться в любой момент»[894], пугавшиеся грома и молнии (они напоминали им о бомбежках), насельники кибуца страдали от посттравматического синдрома и ночных кошмаров. В целом, однако, они усердно трудились, чтобы стать процветающим предприятием. Позднее Антек открыл там первый в Израиле мемориал и архив жертв Холокоста, построив для него стильное строгое здание с высокими изогнутыми потолками. Вокруг характера представления материалов возникли разногласия[895], даже среди членов кибуца. Со временем противоречия между «Юным стражем» и Яд Вашемом утратили остроту, но и по сей день ощущаются подспудно.

Цивья оставалась принципиальной, непоколебимой последовательницей идей движения. Она была весьма экономна в тратах, яростно выступала против примирения с немцами и репараций (за исключением тех случаев, когда верх брала практическая сторона ее характера), Леону Юрису пришлось заставить ее купить новое, «представительское» платье[896]. Своим детям она разрешала принимать в подарок только книги, и они были последними в кибуце детьми, получившими велосипеды. (Антек, романтик-мечтатель и бонвиван, находил удовольствие в более материальных вещах.) Если дому требовалось новое крыльцо, Цивья собирала камни, вооружалась инструментами и делала его собственноручно. Она всегда считала, что человека определяют его повседневные дела, никогда не зацикливалась на теоретических вопросах и верила: человек просто должен принимать решения и выполнять их. «Дай себе пинка под зад!»[897] – таков был ее девиз.

Цивья работала, ездила, вела финансовые дела кибуца, жадно читала новые книги, принимала гостей и растила двоих детей[898]. Как большинство переживших Холокост, они с Антеком чрезмерно опекали и перекармливали их. Многие выжившие хранили свое прошлое в тайне от детей, отчаянно желая, чтобы жизнь их отпрысков была нормальной, но это невольно порождало трещину в их отношениях. Во всем Израиле, согласно правилам кибуцизма, дети жили в отдельных «детских кварталах» и проводили с родителями только определенное время во второй половине дня, что увеличивало дистанцию между ними и создавало трудности в развитии навыков физической близости. А в ДБГ у детей были и особые проблемы: ночные кошмары, недержание. Цивье пришлось согласиться нанять психолога со стороны – расточительность, которой она при иных обстоятельствах никогда не одобрила бы. Но ее самоё преследовал образ сына, которого она вынуждена была оставлять плачущим, потому что заканчивались родительские часы в детском отделении.

Цивья предпочитала оставаться на периферии общественного внимания. Только в 1961 году она дала показания на суде над Адольфом Эйхманом и несколько раз нехотя соглашалась войти в список Израильской лейбористской партии на выборах в парламент. Она хотела поддержать партию и согласилась войти в ее список только потому, что знала: она проиграет[899]. Назначали ее и на правительственный пост, имеющий политическое влияние, но она подала в отставку, предпочтя работу в кибуце, рядом со своей семьей, птицеводство и стряпню роли «носовой фигуры корабля» в утомительных политических шарадах. Когда в 1970-х интеллектуалы сосредоточились на идее повседневного сопротивления в противовес выделению героических фигур бойцов гетто, а также в силу того, что Цивья никогда не желала быть в центре внимания, ее имя со временем померкло в коллективной памяти израильтян. Ее книга о войне была написана на основе ее лекций и вышла под редакцией Антека. Хотя она настаивала, чтобы ее писания были изданы только после ее смерти, в них не содержится никаких личных откровений. «О человеке можно многое понять, – говорила она, – по количеству употребляемых им местоимений “я”»[900].

Даже в доме таких героев, как Цивья и Антек, прошлое было тайной. Как дети всех переживших Катастрофу родителей, их дети чувствовали, что копаться в родительском прошлом небезопасно, и много вопросов не задавали. Дочь Цивьи Яэль, психолог, спрашивала себя: Как я могла не усадить их и не расспросить обо всем?[901] Но в детстве ей хотелось иметь более молодых, говорящих на иврите родителей-сабров. Их сын Шимон нес на себе бремя «сына легенды», не способного оправдать ожидания: «Что я должен был сделать? Бросить коктейль Молотова, убить немца – что?»[902]

У других детей было иное бремя: они считали себя обязанными достичь того, чего не смогли достичь родители, осуществить цели, стоявшие перед всей их «расширенной семьей», и при этом постоянно выглядеть счастливыми, как бы оправдывая факт выживания родителей[903]. Были и такие, которые испытывали давление просто оттого, что были «нормальными», и выражали свой протест тем, что не вступали в браки. И такие, которые считали себя обязанными выбирать определенные профессии, например, медицину. («Философ в лесу бесполезен»[904], – поучал бывший партизан своих калифорнийских детей.) Многие из этих детей стали психиатрами и социальными работниками.

Незадолго до смерти Цивьи ее сноха подарила ей внучку, ее назвали Эяль, что соответствовало ивритскому названию ŻOB’а[905]. Цивья взяла новорожденную на руки и заплакала на людях – впервые со времен польского леса. Эяль выступает публично с рассказами об истории своей семьи, приводит свои диалоги с дедом, с которым была близка в детстве. И хотя сожалеет, что в свое время не узнала больше о внутреннем мире бабушки, считает книгу Цивьи – историю воспитательницы, деятельницы, человека, для которого другие всегда были на первом месте, которая всем, в том числе себе, задавала чрезвычайно высокие нравственные стандарты, – источником силы для себя[906].

Эяль всегда честна и самокритична – наследие философии «Свободы». В израильском документальном фильме об их семье она задается вопросом: смогла ли бы она сама бороться так, как боролась Цивья? Слыша критику в адрес поляков, которые оставались безучастными наблюдателями, она замечает, что и сама сиживала в ресторанах на границе военной зоны, получая при этом удовольствие[907].

Если Эяль работает в сфере трудовых ресурсов, организуя людей, как делала ее бабушка, то ее сестра Рони пошла по бойцовским стопам Цивьи. Рони стала первой женщиной – пилотом истребителя в израильской армии и стоит в строю с длинной косой, падающей на спину. Рони редко выступает на публике – отчасти из-за своего военного статуса, но главным образом потому, что унаследовала бабушкину сдержанность. Со своей «гиперморалью»[908], она как бы продолжает жизнь бабушки, которой никогда не видела, но «спокойным лидерством» которой восхищается. У Цукерманов было принято, как шутили сестры, никому не показывать свои карты и на любой вопрос отвечать одним словом. И пуще всего: «Цукерманы никогда не плачут»[909]. А что она в первую очередь усвоила от бабушки с дедушкой, говорила Эяль, так это то, что «человек никогда не властен полностью над обстоятельствами, но он властен над своей реакцией на них. Чтобы прожить жизнь, нужно доверять себе»[910].

«Все, что я делала, я делала, чтобы умереть, но я выжила. – Таков был рефрен воспоминаний Цивьи. – Судьба распорядилась, чтобы я осталась жива, и ничего другого мне не остается»[911]. Несмотря на свою победоносную жизнь, Цивья терзалась чувством вины[912]. Она могла спасти больше людей, сделать больше, что-то успеть сделать раньше. Угрызения совести, начавшие мучить ее в Варшаве – из-за упущенных возможностей, из-за потери товарищей, – никогда не ослабевали, напротив, они усилились из-за того, что сама она выжила. Почему мне это удалось? – этот вопрос неотступно преследовал ее.

Еще одной константой жизни Цивьи было пристрастие к сигаретам. Курение и угрызения совести пожирали ее изнутри, у нее развился рак легких, и, невзирая на все старания работать как всегда, она умерла в 1978 году в возрасте шестидесяти трех лет. По распоряжению Антека на ее надгробии написано только имя. «Цивья – это целый институт», – объяснил ее сын. Никаких других слов не требовалось[913].

Без нее хрупкое существование, которое заново построил Антек, развалилось. Он не хотел жить в мире, где не было Цивьи. Вопреки запрету врачей стал пить. «Он намеренно приближал смерть», – говорила Эяль[914]. Несмотря на все его обаяние и легкость характера, призраки преследовали и его, он не мог отпустить прошлое, корил себя за то, что не сумел спасти родных, и сожалел о некоторых решениях, которые принял во время войны. Он не переставал вспоминать убийство предполагаемого осведомителя. А что, если тот человек был невиновен? Со временем раскаяние терзало его все острее – «словно лава вырвалась из-под земли и ударила мощным фонтаном»[915], – говорил он, размышляя о том, как переплелись его прошлое и настоящее. Руководить восстанием Варшавского гетто, а потом собирать фрукты в кибуце – нелегко было принять такой ход жизни. Многие бойцы так и не нашли себя после того, как в двадцать с небольшим получили в высшей степени драматичный и травматичный военный опыт[916]. Антек пережил Цивью на три года: он умер в такси по дороге на церемонию, устраивавшуюся в ее честь.

«Цивья была ветвью, а Антек – стволом, – сказала Яэль. – Если ветка сгибается, ствол падает, каким бы крепким он ни казался на вид»[917].

Израиль был трудной средой обитания, но и для польских бойцов Сопротивления жизнь в послевоенной Польше, десятилетиями управлявшейся из СССР, нельзя было назвать легкой. В обстановке всеобщей слежки и страха любой, кто сотрудничал с Армией Крайовой во время войны, считался «польским националистом» и, следовательно, противником советского режима, а посему находился в смертельной опасности[918]. Многие поляки, которые помогали евреям, скрывали свои героические деяния из страха оказаться в новом государстве «не на той стороне». Одна полька, прятавшая еврейскую семью, уехавшую впоследствии в Израиль, вынуждена была попросить их не присылать ей подарков в посылках, на которых стоит изображение израильского флага, потому что это вызывало подозрения у соседей[919].

Даже некоторые евреи в Польше скрывали свое прошлое и прекращали любые контакты с родственниками за границей. «Галина», которая помогала Рене бежать из тюрьмы, на самом деле была Иреной Гельблюм[920]. После войны они с Казиком, ее возлюбленным, эмигрировали в Израиль. Но вскоре она уехала из страны, изучала медицину, работала журналисткой и стала известной поэтессой в Италии, сменив имя на Ирену Конти. В конце концов она обосновалась в Польше, но постоянно меняла свои личные данные и друзей, глубже и глубже пряча свое прошлое.

Другие жили более открыто. Ирена Адамович, бывшая разведчица[921], работала в Национальной библиотеке Польши. Она так и не вышла замуж, заботилась о матери и проводила время с друзьями, обретенными на войне. Ирена поддерживала переписку с еврейкой, с которой когда-то работала, и в 1958 году посетила Израиль – это стало самым ярким впечатлением в ее жизни. Она пребывала в чудовищном страхе умереть в одиночестве и, тем не менее, с годами все больше превращалась в затворницу. В 1973 году она внезапно скончалась на улице в возрасте шестидесяти трех лет. В 1985 году была провозглашена Праведницей народов мира, ее имя запечатлено в Яд Вашеме.

А были и такие, кто не вынес страданий. Хайка Клингер добралась до Палестины[922], она приехала туда на одном поезде с Реней, но в состоянии крайней депрессии. Они с Бенито поселились в кибуце «Юного стража» Гальон и старались встроиться в жизнь коммуны. Хайка выступала на многочисленных собраниях и конференциях. Но у нее возник конфликт с движением. «Юный страж» опубликовал отрывки из ее дневников, однако они были бесцеремонно отредактированы: места, связанные с критикой ишува (она считала, что он делал недостаточно во время войны), изъяты или даже извращены, как и ее сомнения относительно того, что Сопротивление когда-нибудь действительно возымеет действие. Хайке не заткнули рот, ее подвергли цензуре. Ее слова и мысли, саму ее личность искажало то самое движение, которому она отдала всю свою жизнь.

Болезненные мысли, которые впервые посетили ее еще там, в укрытии, порой отступали, но никогда не покидали ее насовсем. Они с Бенито переехали в другой кибуц, Ха-Оген, где было меньше друзей из их прошлого. Мебелью в их комнате служили ящики из-под апельсинов, но Хайка заставляла себя сосредоточиться на радостях семейной жизни. Начала она также редактировать свои дневники, намереваясь издать их книгой, и в конце концов почувствовала себя счастливой, хотя испытывала из-за этого чувство вины. Ей было трудно найти постоянную работу в кибуце – особенно такую, какую она любила, работу с детьми, – поскольку у нее не было профессионального трудового стажа. После всего, что пережила, она была вынуждена начинать с нуля. «Она, которая была одной из активисток движения во время войны, она, выдержавшая чудовищные пытки в гестапо, – писал ее сын Авиху, – теперь была просто Хайкой Р.» (Она взяла фамилию Бенито – Ронен, бывший Розенберг.) Потом Хайка забеременела. Во время беременности она просыпалась по ночам в бреду, у нее случались галлюцинации, и Бенито начал сознавать, что это «душевная болезнь» – этим всеобъемлющим термином называли тогда все психические расстройства. Ни о ПТСР[923], ни о коллективной травме тогда еще не знали. В Ха-Огене к выжившим относились так же, как ко всем, никто их прошлого не обсуждал. По правилам кибуца, единственное, что имело значение, это настоящее и роль, какую исполняет в нем каждый член коммуны.

Своего сына она назвала Цви в честь Цви Брандеса.

В окружении Хайки не было выживших, с кем она могла бы разделить воспоминания или даже пофантазировать о мести. Друзей у нее было крайне мало. (Большинство членов кибуца говорили по-венгерски.) Кроме того, бывшая подруга Бенито тоже жила рядом. Хайку послали работать на птицеферме, а вовсе не продолжать образование, чтобы получить ученую степень, как мечтала она. Важная работа предназначалась мужчинам. Ее карьерные цели – цели свободного и смелого ума – превратились в зыбкие иллюзии.

Хайка выяснила, что одна из ее сестер жива, это придало ей надежду и некоторую стабильность. Но затем глава «Юного стража» решил, что Бенито, который по-прежнему работал по оказанию помощи беженцам, должен вернуться в Европу. Хайке предлагалось отказаться от всех утешений, которые она наконец нашла для себя, и вернуться на пропитанный кровью континент, с которого едва спаслась.

Долго она там оставаться не смогла и вернулась в Израиль, чтобы родить своего второго сына, Авиху, ставшего ученым. Она страдала от тяжелой послеродовой депрессии, неделями не могла встать с постели, отказывалась от лекарств – боялась, что ее хотят отравить, – и была принудительно госпитализирована. Впоследствии о ее болезни никто не заикался – это было табу.

Вернувшись в кибуц, Хайка все больше отдалялась от своих бендзинских друзей и не могла найти выхода своим талантам. Потом, во время третьей беременности, ее дневники были использованы без ее разрешения в статье, критиковавшей руководство «Юного стража», что снова поставило ее в центр жарких споров и заставило справляться с внутренним конфликтом между собственной правдой и преданностью движению. После родов она опять впала в депрессию и оказалась в больнице. В качестве психотерапии Хайку заставляли говорить о пытках в гестапо. Травмированная таким вторжением в психику, она отказалась от дальнейшего лечения.

У Авиху сохранилось много счастливых воспоминаний о матери, но помнит он также и эпизоды, когда она сидела молча, безучастно, обмотав голову полотенцем. Она выжила и чувствовала себя обязанной исполнить роль, которую предначертали ей в «Юном страже»: рассказать людям о том, свидетельницей чего она оказалась. И в конце концов Хайка смирилась с тем, что «обречена на жизнь». После нескольких приступов еще более тяжелой депрессии она, в возрасте сорока двух лет, согласилась вернуться в больницу. Однажды вечером Хайка появилась в детском доме кибуца в длинном пальто; она пришла попрощаться.

На следующее утро, в апреле 1958 года, в пятнадцатую годовщину восстания в Варшавском гетто, Хайка Клингер повесилась на дереве неподалеку от детского дома, где играли три ее сына.

Не каждый способен пережить выживание[924].

1945 год

Могло так случиться, что Рене и не выпало бы выступать именно перед этой группой членов кибуца, но лекционный тур так или иначе приводил ее к удивительным открытиям. Однажды несколько бывших связных, выступая в лагере для перемещенных лиц, упомянули ее имя, и мужчина в зале потерял сознание.

Это был брат Рени[925].

Цви Кукелка сбежал в Россию и вступил в Красную армию. Их младший брат Аарон тоже спасся; он выжил в трудовом лагере благодаря своим светлым волосам, миловидности, обаянию и мелодичному голосу – он пел в церковном хоре. Цви содержался в убогом лагере для перемещенных лиц на Кипре вместе с беженцами. Оба брата в конце концов добрались до Палестины[926].

Несмотря на предчувствия, Реня в глубине души лелеяла надежду, что Сара жива, – ведь никогда нельзя было знать наверняка. Но, прибыв в Палестину, она узнала, что сестру схватили в городе Бельско, неподалеку от словацкой границы, вместе с группой товарищей и сирот[927]. «Пожалуйста, позаботьтесь о моей сестре Рене»[928], – такова была ее последняя засвидетельствованная просьба.

В 1945 году Реня нашла новую аудиторию в лице читателей ее книги. Воодушевленная поэтом и политиком Залманом Шазаром[929], она закончила свои воспоминания на польском языке. Издательство «Hakibbutz Hameuchad», опубликовавшее мемуары многих выживших участников движения, заказало перевод ее книги на иврит Хайму Шалому Бен-Авраму, знаменитому израильскому переводчику[930]. Ивритское издание было хорошо встречено; первые бойцы Пальмаха, элитной бригады подпольной армии ишува, носили ее с собой в рюкзаках[931].

Отрывки из нее были переведены на идиш и напечатаны в книге «Женщины в гетто» Советом работниц (теперь – «Наамат»). В 1947 году полную версию книги на английском под названием «Побег из преисподней» выпустило «Sharon Books», издательство с тем же адресом в центре Манхэттена, что и у Совета работниц. Предисловие написал Людвиг Льюисон, писатель, переводчик классических произведений европейской литературы и один из основателей Университета Брандайза[932].

В конце 1940-х о «Побеге из преисподней» писали журналисты: в одной статье книга упоминалась в связи с (избыточным) распространением литературы о Холокосте в Америке, в другой – рекомендовалась для чтения студентам[933]. В свидетельствах по меньшей мере одного из людей, переживших Холокост[934], содержалась критическая отсылка к книге как сосредоточенной только на деятельности «Свободы». Участвовала Реня и в издании «Заглембской книги памяти»[935], составленной из воспоминаний выживших, и в антологии, посвященной Фрумке и Ханце. Писательство было для нее целительным занятием. Оно направляло ураган ее чувств в словесное русло. Испытав таким образом катарсис, Реня могла двигаться дальше[936].

Английское издание ее книги, однако, со временем ушло в тень. Вероятно, потонуло в лавине американских публикаций о Холокосте, или, по некоторым предположениям, когда в 1950-х евреи стали испытывать «усталость от переживания травмы», ее книга «вышла из моды»[937]. Возможно также, история Рени утратила свою притягательность потому, что в отличие от Ханы Сенеш и Анны Франк Реня осталась жива. Живых славословить труднее. Реня не рекламировала свою книгу, не становилась «лицом кампании»; если она чего и добивалась ее публикацией, так это того, чтобы оставить Польшу позади.

Обновление было для нее очень важно[938], ее девиз звучал так: «Это случилось, и это прошло». Реня поддерживала близкие отношения с братьями и товарищами, особенно с Хавкой. Но при этом она окунулась с головой в жизнь кибуца, занималась физическим трудом, участвовала в общественной работе и – впервые – начала изучать иврит.

Потом Реню познакомили с Акивой Гершковичем из Енджеюва, совершившим алию в 1939 году, до войны. Еще в Польше Реня дружила с его сестрой и знала их состоятельного отца. Акива помнил Реню симпатичной девочкой-подростком. Они сразу влюбились друг в друга. Теперь она больше не была одна: в 1949 году она официально стала Реней Гершкович.

Акива не хотел жить в кибуце, и, хотя Рене жалко было терять дух товарищества, царивший в обожаемом ею кибуце Дафна, она выбрала любовь. Они переехали в Хайфу, главный порт страны, живописный город на берегу моря, расположенный на горе Кармель. Реня с энтузиазмом работала в Еврейском агентстве, встречавшем и опекавшем прибывавших на кораблях иммигрантов, в 1950 году она ушла с работы всего за два дня до родов. После всего того, что она перенесла, ее постигло еще одно несчастье: Яков, названный в честь ее убитого младшего брата Янкеле, родился частично парализованным. Реня бросила работу, полностью посвятила себя излечению сына и преуспела в этом.

Через пять лет она родила дочь Лию, названную так в память о матери, и девочка оказалась похожей на нее и внешне, и строгой манерой поведения. Реня в шутку называла ее впоследствии «клавта», что с идиша можно перевести как «мегера». Реня молила бога, чтобы он послал ей дочку, и, называя ее в честь матери, чувствовала, что это единственное, чем она может по-настоящему почтить ее память. Многие дети выживших рассказывали, что испытывают такое чувство, будто являются «заменой» погибших родственников[939], особенно бабушек-дедушек, которых они никогда не видели. «Недостающие родственники» оказали влияние на семьи выживших. Зачастую, оставшись без бабушек, дедушек, тетушек, дядюшек или кузин и кузенов, другие члены семьи брали на себя необычные роли, изменив структуру родственных связей на поколения вперед[940].

Пока дети были маленькими, Реня не работала. Она была веселой, жизнерадостной[941], остроумной и хорошо разбиралась в людях. Харизматичная, как всегда, она по-прежнему любила хорошо одеваться. У нее были десятки костюмов и к каждому – своя пара обуви, сумка и аксессуары. Когда волосы поседели, она запаниковала, несмотря на то, что было ей уже семьдесят два года. (Маминого старения ей увидеть не довелось[942].) По словам Якова, когда он повзрослел, самые яростные споры с матерью случались у него из-за его внешнего вида. Она считала, что он выглядит слишком неряшливо.

Когда Яков и Лия выросли, Реня пошла работать в начальную школу. Дети ее обожали. Потом она работала администратором в медицинской клинике. Самоучка, она оставалась активным членом Лейбористской партии. Акива был управляющим национальной мраморной, потом электрической компанией. Человек энциклопедических знаний, он был еще и художником – создавал мозаики и гравюры на дереве, которые висели в местных синагогах. Несмотря на то, что вырос в религиозной семье, теперь Акива уже не верил в Бога. Бо́льшая часть его родственников была убита. Он никогда больше не произнес ни слова по-польски, а идишем пользовался только тогда, когда не хотел, чтобы дети поняли, что он говорит. В доме говорили на иврите.

Реня – хоть и выступала перед учащимися в «Доме борцов гетто», поддерживала связь с товарищами по «Свободе»[943] и часами анализировала прошлое со своим чувствительным братом Цви, – с теперешней семьей о Холокосте говорила редко. Она хотела сделать детей счастливыми, пробудить в них стремление к знаниям. Их жизнь была наполнена книгами, лекциями, концертами, классической музыкой, домашней выпечкой, домашней фаршированной рыбой (приготовленной по рецепту ее матери Лии), путешествиями и оптимизмом. Реня любила губную помаду и серьги. Пятничными вечерами в их доме собиралось по пятьдесят человек. Из патефона звучало танго, комната превращалась в танцзал. Повзрослев, Яков вступил в «Юного стража» и не мог теперь участвовать в вечерах с выпивкой и танцами, которые устраивала его мать. «Жизнь коротка, – говорила она. – Надо наслаждаться всем и все ценить».

Несмотря на радостную атмосферу в доме, Яков и Лия всегда ощущали тьму, таившуюся в прошлом, и впитывали Ренину историю, даже притом что не совсем понимали бо́льшую ее часть[944]. Яков поменял фамилию Гершкович на звучавшую по-израильски Харел, чтобы дистанцироваться от родины родителей. Называвший себя пессимистом, он впервые прочел книгу матери только в сорок лет.

«Отец обращался с мамой, как с этрогом», – писала Лия, имея в виду церемониальный цитрусовый плод, используемый в обрядах на празднике Суккот, редкий и дорогой, его бережно хранят в небольшой коробочке, выстланной изнутри мягким тонким хлопком или конским волосом. «Она была сильная, но хрупкая»[945]. Реню просили выступить свидетелем в суде над Эйхманом, но Акива не позволил, опасаясь, что для нее это будет слишком большим стрессом. Реня никогда не требовала с Германии финансовой компенсации, потому что ей пришлось бы рассказывать свою историю, а она этого не хотела. Зачем ей уделять им хоть что-то – свое время или свои воспоминания? В День памяти жертв Холокоста в семье выключали телевизор. Все боялись, что воспоминания будут слишком болезненными для Рени, что она может не выдержать. Или они? «Я боялся, что ее история слишком глубоко ранит меня», – признавался Яков, такой же откровенный, как его мать.

Яков, инженер на пенсии, выпускник Техниона – Технологического института в Израиле, – первый раз увидел программу, приуроченную ко Дню памяти, только в 2018 году. Дети Рени много лет не читали ее воспоминаний; подробности они представляли себе смутно. Когда ей перевалило за шестьдесят, Реня прочла собственную книгу и сама себе не поверила: неужели она все это действительно сделала? Единственное, что она теперь помнила о том времени, это ее собственная уверенность в себе и невероятно острое желание мести. Ее взрослая жизнь была совершенно другой: счастливой, страстной, наполненной красотой.

Реня перелистнула ту страницу, и тысячу новых страниц – целую книгу.

Реня говорила по телефону с братьями каждое утро. Пятеро выживших членов белостокской ячейки, включая Хайку Гроссман, ставшую известным либеральным членом израильского парламента[946], перезванивались друг с другом каждый вечер в десять часов[947]. Фаня поддерживала связь с несколькими женщинами с фабрики «Юнион», которые когда-то написали ей пожелания в день двадцатилетия на самодельной поздравительной складной открытке, и навещала их, пересекая континенты[948]. Многие виленские партизаны годами сохраняли тесные узы. Бесчисленные лесные романы между евреями, рисковавшими жизнями друг ради друга, длились десятилетиями. Двадцать пять тысяч потомков[949] евреев, спасавшихся в партизанском отряде Бельских, живут по сей день, их называют «бельскими детками». «Сестры» по лагерям, гетто и лесам образовали суррогатные семьи – они друг для друга единственные родные люди, оставшиеся со времен молодости[950].

Однако далеко не все разделяли тягу к такому послевоенному товариществу. Вероятно, потому, что всегда работала одна, что прожила бо́льшую часть Холокоста под маской, Бэля Хазан и после войны оставалась совершенно «отдельной», воспоминания свои большей частью держала при себе и создавала для себя новый мир. «Я воспитывала детей и погрузилась целиком в повседневную жизнь. По поводу своей личной истории старалась не распространяться, – писала она. – Я не хотела, чтобы мои дети росли под мрачной тенью Холокоста». Но эта личная история, конечно, «продолжала жить во мне с неослабевающей силой»[951].

В январе 1945 года, когда русские приблизились к Освенциму, где она работала в лазарете, Бэлю отправили с маршем смерти в Германию. В лохмотьях, босая, она шлепала по снегу три дня и три ночи без еды и воды. Каждого, кто сбивался с темпа, кто останавливался хоть на миг, кто наклонялся зачерпнуть снега, чтобы утолить чудовищную жажду, расстреливали на месте. Обочины той дороги были усеяны тысячами трупов. Выдававшую себя за нееврейку Бэлю, которая была тяжело больна, направили в один из вспомогательных лагерей Равенсбрюка, а потом в трудовой лагерь под Лейпцигом, где она добровольно вызвалась работать медсестрой и откуда сбежала, когда больных узников переносили в американскую зону. Ее воспоминания, написанные в 1945 году в один присест, открываются главой под названием «Маршем смерти – к жизни».

Американцы, которые не могли сдержать слез, глядя на ее истощенное тело, помогли Бэле добраться до Сионистского бюро в Париже, где она наконец сбросила «арийскую маску» Брониславы Лимановской; годы опасной конспирации наконец остались позади. Там она познакомилась с солдатами еврейской бригады из Палестины, вместе с которыми перебралась в Италию. Один из них, журналист Хайм Зельшинский, взял у нее интервью и описал историю ее жизни. В Италии Бэля провела три месяца, работала психологом: выслушивала душераздирающие рассказы сорока трех девочек от шести до четырнадцати лет, главным образом живших в семейных партизанских лагерях. Их группа называлась «Группой Фрумки»[952] – в честь Фрумки Плотницкой, которую посмертно наградили польским орденом Креста[953].

(Так же и белостокская связная Хася организовала детский дом в Лодзи, где, не имея специального образования, опекала разношерстное собрание из семидесяти трех травмированных еврейских сирот[954], прятавшихся во время войны в монастырях, в домах у поляков, на партизанских базах, на советской территории, в лагерях смерти, в шкафах, в лесах. Спустя годы некоторые тогдашние «воспитатели» задавались вопросом: правильно ли было менять место и образ жизни тех детей, и без того травмированных, мечтавших хоть о какой-нибудь стабильности, жаждавших стать частью семьи, а не народа? Но, по словам Хаси, в то время в Польше опасались за безопасность этих детей и их защитников и считали морально неприемлемым позволить считаным осколкам польского еврейства ассимилироваться и перейти в христианство. Более двух лет длилось «путешествие» Хаси с ее сиротами, но они добрались-таки до Палестины, и она всю жизнь поддерживала с ними связь.)

В 1945 году Бэля с группой девочек эмигрировала в Палестину, где вышла замуж за Хайма, того самого интервьюировавшего ее журналиста; они взяли звучавшую более по-израильски фамилию Яаари и вырастили двоих детей. Несмотря на давнюю причастность к «Свободе», Бэля никогда не ощущала тесной связи с подпольщиками и догадывалась, что «Дом борцов гетто» – закрытое сообщество. Она держала свои воспоминания при себе – но никогда ничего не забывала.

Однажды с Бэлей связалась Бронка Клибанская, одна из бывших белостокских курьеров, работавшая в Яд Вашеме. В гетто у Бронки были романтические отношения с Мордехаем Тененбаумом, женихом убитой впоследствии Тэмы. Бронка спрятала собранный им архив Белостокского гетто, и он же отдал ей для сохранности принадлежавшую Тэме фотографию с рождественской вечеринки в гестапо, на которой запечатлены Бэля, Лонка и Тэма. Теперь Бронка хотела отдать ее Бэле. Эту память об их героической молодости Бэля держала на тумбочке возле кровати до конца жизни[955].

Когда в 1990 году «Дом борцов гетто» обратился к Бэле с предложением опубликовать ее мемуары сорокапятилетней давности, та поначалу отказалась – боялась снова окунуться в жуткие воспоминания. Но в конце концов согласилась – ради невинных и отважных, которые не дожили. Она решила сделать это ради Лонки, которая на смертном одре попросила ее об этом. Ради своих благополучно живущих детей и внуков, ради грядущих поколений.

Сын Бэли Йоэль описывал[956] мать как чрезвычайно скромную, не считавшую себя героиней женщину, никогда не требовавшую репараций и признания; партизанскую медаль в 1990 году она получила лишь потому, что Йоэль подготовил документы от ее имени. Ее же саму терзало чувство вины за то, что она не сумела спасти свою семью. Как многие бойцы, для которых быть человеком и помогать тем, кому повезло меньше, было превыше всего, Бэля посвятила жизнь помощи бедным и больным: в качестве волонтера работала в больницах с незрячими. (Анна Хейлман в Канаде стала социальным работником в Обществе помощи детям[957], организовывала акции давления на правительство в связи с гуманитарной катастрофой в Дарфуре[958].) Если муж Бэли был интеллектуалом, то она – человеком практичным и общественным, у нее были десятки подруг. «Каждый раз, сев в автобус, – шутил ее сын, – она выходила из него с новым телефонным номером»[959]. На склоне жизни она предпочла дом престарелых, чтобы никого не обременять. После восьмидесяти страстно полюбила поэзию и театр. Бэля была оптимисткой, никогда не теряла надежды и проявляла большую изобретательность.

После ее смерти Йоэль, нейробиолог, нашел ее официальную фотографию, сделанную в Освенциме в тот первый дождливый жуткий день ее прибытия в лагерь. С нее улыбается Бэля – красавица, смелая и сильная. Как у многих детей выживших в Холокосте родителей, у Йоэля знание о молодости матери было фрагментарным, и он хватался за смутные воспоминания, представлявшие скорее разрозненные эмоциональные эпизоды, нежели полноценную историю[960]. Он с одержимостью стал собирать подробности, о которых никогда не спрашивал мать, и потратил несколько лет, изучая ее жизнь: писал о ней, восстанавливал ее благородное наследие, чтобы передать следующим поколениям.

Через несколько дней после освобождения на окраине Вильно Ружка увидела мать, которая несла маленького отощавшего сына. Малыш плакал и бормотал что-то на идише. Ружка никогда не плакала, ни в гетто, ни в лесу. Но тут слезы хлынули у нее из глаз. Ведь она была уверена, что никогда больше не услышит голоса еврейского ребенка[961].

Витка и Ружка, не разлучавшиеся всю войну, продолжали дружить и после нее, почти всю жизнь, если не считать одного короткого периода. Сразу после освобождения Абба послал Витку в Гродно изучать положение еврейских беженцев, искать сионистов и присылать ему отчеты. По дороге Витке пришлось спрыгнуть с поезда из опасения попасться на глаза патрулю – патрулирование ужесточалось. Свободно пересекать границу могли только люди, освобожденные из концлагерей, поэтому многие из тех, кто в лагере не был, делали на руке татуировку с якобы лагерным номером.

Ружку послали в литовский Ковно, а потом в румынский Бухарест в качестве «партизанского посла» – встречаться с официальными представителями ишува и убеждать их отпустить всех выживших евреев. Ковнер знал, что внешность, обаяние Ружки делают ее самым подходящим для такой работы человеком – люди будут ей верить. Дорога оказалась трудной. Послевоенная Польша была взбудоражена и опасна, и все же то, что по улицам можно было ходить без страха получить пулю, было для Ружки непривычно. История Ружки – главным образом ее борьбы, а не трагедии – была так привлекательна для эмиссаров ишува, что их лидер велел ей немедленно отправляться в Палестину и рассказывать ее там.

Она отправилась туда по фальшивым документам в качестве чьей-то жены. Во время плавания на корабле почувствовала себя одинокой и совершенно дезориентированной. Алия была ее мечтой, но теперь у нее возникло ощущение неприкаянности. Она высадилась в Атлите, лагере для нелегальных репатриантов, и была потрясена ужасными условиями содержания в нем. Никто не приезжал туда за ней; она чувствовала себя забытой, никому не нужной, пока слухи о ее военной истории не просочились наружу. Руководители и их жены нескончаемым потоком потянулись к ней, теперь она чувствовала себя «выставленной в витрине напоказ диковиной». В конце концов один из руководителей добыл для нее фальшивые медицинские документы, согласно которым она страдала туберкулезом, и ее выпустили из лагеря. Ружка отправилась по стране с выступлениями. Слушатели повсюду были покорены ее личностью и ее историей: ужасы, но глазами бойца. Многие вспомнили, что она была «первой связной».

Все это было для Ружки отнюдь не легко. Она видела, что многие лидеры ишува не понимают ее, что им интересно только новое, то, что впереди. Давид Бен-Гурион, тогда – один из лидеров Рабочего сионистского движения, вскоре ставший первым премьер-министром Израиля, однажды поднялся на сцену после ее эмоционального выступления и оскорбительно отозвался о ее идише как о «скрипучем языке»[962]. Ружка вступила в кибуц и начала писать воспоминания, но чувствовала себя отчаянно одиноко и слала жалобные письма Витке, которая все еще «была на войне».

Витка сердилась из-за отъезда Ружки – с ним закончилась большая часть ее жизни. Она не знала, как отвечать на ее письма, поэтому не отвечала. Они официально поженились с Аббой в Вильно. Но Аббе пришлось уехать, потому что русские преследовали его как сиониста. Настал день, когда Витка решила, что ей пора присоединиться к нему – благодаря полезным знакомствам она сумела добраться до Люблина, который называла «городом пьяниц и убийц»[963]. Сионисты базировались там в частной квартире – дни и ночи напролет разговаривали, сопереживали, плакали и смеялись. Они организовали Бричу[964], и Витка пешком выводила евреев к границе по «подземной железной дороге».

Однако Абба был по-прежнему полностью настроен на возмездие. Они с Виткой собрали оставшихся еврейских бойцов и возглавили новую бригаду «Мстителей». Базируясь за пределами Италии, одержимые идеей возмездия и уничтожения, они рассылали бойцов по всей Европе в районы, где в лагерях содержались пленные нацисты. Зельда Трегер, которую послали искать выживших евреев и тайно вывозить их из страны, была завербована «Мстителями» и стала перевозить деньги, помогать активистам Бричи, находить для них безопасные укрытия. Абба совершил поездку в Палестину, чтобы раздобыть яд, необходимый для осуществления его плана, между тем Витка объезжала подразделения бригады, озабоченная душевной стабильностью товарищей. На обратном пути из Палестины Абба был схвачен и посажен в каирскую тюрьму. Яд ему удалось отправить Витке, которая по подложным документам, пройдя через несколько арестов, доставила его в Париж. В записке Абба велел ей осуществить план Б. И она, «главный исполнительный директор Возмездия»[965], его осуществила. Хлеб, предназначенный для лагеря неподалеку от Нюрнберга, где американцы держали бывших нацистов, был успешно отравлен, в результате чего заболели тысячи немцев. Абба решил, что «Мстители» должны продолжить свою борьбу в Палестине. Это вызвало большие споры; некоторые возвращались в Европу с миссией возмездия, но в конце концов Ружка сумела уговорить многих остаться в Палестине и защищать страну.

Витка приплыла в Палестину в 1946 году на последнем пароходе, которому британцы разрешили причалить здесь; вскоре она поселилась в кибуце Эйн-ха-Хореш, в доме, находившемся в двадцати ярдах от Ружкиного. Несмотря на короткую послевоенную размолвку, Ружка и Витка бо́льшую часть своей взрослой жизни провели вместе, и дети их выросли вместе. Ружка, бывшая замужем за австрийцем, совершившим алию еще до войны, была первой, кто узнал о беременности Витки. Тогда, в лесу, у них всех прекратились месячные, и они думали, что стали бесплодными. То, что они способны иметь детей, стало для них потрясающим сюрпризом.

Зельда с мужем Санкой, лесным партизаном, тоже приехали в Палестину. Они решили не вступать в кибуц, а поселились в Нетанье, потом переехали в Тель-Авив. У Зельды было двое детей, и она настояла на том, чтобы они знали историю Холокоста, вопреки желанию Санки держать их в неведении[966]. Зельда вернулась к своей довоенной специальности – работала учительницей в детском саду. А еще она открыла кулинарию в центре Тель-Авива[967]. От бойца-антифашиста – к сэндвичам. Не такая уж редкая траектория для тех, кто выжил.

Ружка и Витка, однако, работали в кибуце, сначала на полевых работах, оказавшихся для них чрезвычайно эффективной катартической терапией. Потом Ружка стала воспитательницей и секретарем кибуца. Со временем у них появились и другие занятия. Ружке не позволили учиться, поскольку кибуц хотел в первую очередь «перевоспитать» всех выживших после Катастрофы, но в конечном итоге они с Аббой основали «Морешет»[968], центр под эгидой «Юного стража» по изучению Холокоста и Сопротивления, – в противовес «Дому борцов гетто», который ставил целью изучение войны в разных ее аспектах, в том числе делая упор на роль женщин, а также на совокупность всех сторон динамичной жизни евреев в Польше до 1939 года[969]. Возглавила «Морешет» Ружка. Редактор, писатель, активистка, историк, она умела глубоко проникнуться чувствами другого человека, подбодрить и дать совет. Ружка много лет болела, но скрывала свою болезнь даже от домашних. Менее чем через год после ухода Аббы, в 1988 году, и она скончалась от рака. Один из трех детей Ружки, Йонат, преподаватель старшей школы, начал работать в «Морешете», продолжив «семейное дело».

Витка, составлявшая спокойный фон для бурной общественной жизни мужа, свой пыл направила в другое русло. В отличие от Аббы и Ружки, она никогда не говорила о своем прошлом[970] и конечно о своих ранних годах в Польше. Когда ее первому ребенку исполнилось три года, у Витки развился туберкулез. Врач сообщил, что жить ей осталось четыре месяца, но она ему возразила: «Я выживу»[971]. И выжила. Почти два года она провела в изоляции, не имея возможности вблизи видеть сына. В период реабилитации записалась на заочные курсы истории, английского и французского. И хотя ей запретили иметь еще детей, она через несколько лет родила дочь. Это тоже было сопряжено с трудностями: ей не разрешили кормить девочку грудью и находиться в непосредственной близости к ней из опасения заразить.

Жизнь женщин кибуца с кухней и шитьем ее не привлекала; она участвовала в обучении детей. В возрасте сорока пяти лет[972] Витка поступила в университет и получила специальность клинического психолога, диплом бакалавра искусств, а впоследствии и более высокие ученые степени. Она была ученицей доктора Джорджа Штерна[973], пламенного и незаурядного врача-практика, специализировавшегося в использовании инстинктов – это было ее сильной стороной – для работы с маленькими детьми. Витка разработала метод, в соответствии с которым дети с разными отклонениями выражали себя через цвет, использовала для общения с ними их довербальные навыки, без карты прокладывая путь, как делала когда-то в лесу. Она создала успешную, широко востребованную практику и обучила многих врачей, заинтересовавшихся ее методом. На пенсию ушла в возрасте восьмидесяти пяти лет.

Дочь Витки Шломит, с которой у нее были непростые, но тесные отношения[974], написала стихотворение для книги о матери, которую после смерти Витки издал «Морешет». Ее сын Михаэль, иерусалимский художник, создал новеллы-комиксы о жизни обоих родителей. Когда его спросили о личности матери, он ответил не задумываясь: «У нее был гойский характер. Несмотря на отчетливо еврейскую внешность, она по натуре не была еврейкой, потому что всегда шла навстречу опасности». Он рассказывал, что Витку привлекали люди, внушающие страх, от Аббы до Штерна, ее тянуло к огню, она могла притронуться к нему, и в буквальном, и в переносном смыслах. «Правила ей были нипочем. Она обладала настоящей дерзостью»[975].

Владка Мид прибыла в Соединенные Штаты[976] на втором пароходе, привезшем в Америку выживших после Холокоста евреев, и поселилась в Нью-Йорке с мужем Беньямином, тем самым, который помогал ей устраивать потайные отделения в чемоданах. Вскоре после приезда Еврейский комитет труда – тот, что присылал деньги в Варшаву, – направил ее читать лекции о своем военном опыте. И Владка, и Бен принимали самое активное участие в создании организаций, мемориалов и музеев, посвященных Холокосту, в том числе Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне, Округ Колумбия. Владка была официально признана одним из национальных лидеров в этой области. Она организовывала выставки о восстании в Варшавском гетто, а также инициировала и возглавляла международные семинары по изучению Холокоста. Она не отрывалась от своих бундовских корней и стала вице-президентом Еврейского комитета труда, а также выступала с еженедельным комментарием на радиостанции WEVD[977], вещавшей на идише. Дочь и сын Владки и Бена оба стали врачами. В конце жизни Владка переехала в Аризону, где и умерла в 2012 году, не дожив нескольких недель до девяноста одного года.

Реня всегда была миниатюрной и хрупкой, физически слабой. Тем не менее она всегда воплощала собой силу. «Когда она входила в комнату, – рассказывал ее сын, – это было похоже на вспышку пламени»[978]. Ее веселый нрав и оптимизм мировосприятия удивляли даже ее родных. «Как мог человек, прошедший через то, через что прошла она, быть таким счастливым? – изумлялась ее старшая внучка Мерав. – Обычно выживают пессимисты, но не в ее случае», – добавляла Мерав, вспоминая, как ее савта любила море, прогулки по берегу или по городу[979]. В семидесятичетырехлетнем возрасте Реня даже совершила путешествие на Аляску[980].

Ее муж Акива умер в 1995 году, но Реню окружали поклонники, даже когда ей было за восемьдесят. Ее внешний облик никогда не тускнел: она была всегда нарядна и изысканна. Однако с годами становилось очевидно, что ей все больше и больше нужна повседневная помощь. И тогда Реня уговорила своих друзей переехать в дом престарелых, все организовала, проверила и, создав свой избранный круг, переехала сама. Она по-прежнему была веселой и быстрой, всегда находилась в центре внимания, завораживала людей своим внешним видом и энергией. В восемьдесят семь лет она часто покидала свою обитель и возвращалась лишь к полуночи. Ее дети едва ли не каждый вечер были близки к панике.

– Что мне делать здесь, среди всех этих стариков? – спрашивала она их в свойственной ей театральной манере, как бы с легким раздражением.

– Мама, они твои ровесники.

Но ее ровесники были старыми душой и телом, в то время как Реня – по-прежнему подвижна и полна жизни.

Многие женщины-бойцы были решительными, целеустремленными, оптимистичными, доверялись интуиции; многим из выживших были дарованы энергия и долголетие. Хеля Шюппер, которая тоже поселилась в Израиле, умерла в девяносто шесть лет, оставив трех детей и десятерых внуков. Владка ушла в девяносто, Хася в девяносто один, а Витка в девяносто два года[981]. В момент, когда пишется эта книга, Фаня Файнер, Фая Шульман и несколько виленских партизанок еще живы, всем им от девяноста пяти до девяноста девяти лет[982].

Реня никогда не отвечала на ухаживания своих поклонников. За двадцать лет вдовства у нее не было ни одного возлюбленного. Ее верность памяти мужа служила примером преданности для ее детей и внуков. «Семья – самое важное в жизни», – не уставала она повторять им; это, безусловно, был урок, усвоенный ценой ее болезненных потерь. «Всегда будьте вместе»[983].

Для Рени ее внуки (и правнуки) были главным сокровищем, но их рождения напоминали ей обо всех тех, кто безвременно ушел. Она с энтузиазмом устраивала для них пятничные и праздничные ужины, присутствовала на их свадьбах в мерцающих блестками платьях, с широкой улыбкой на лице[984]. Но им она рассказывала и истории из своей жизни – истории о войне, о своих убитых родных, – стараясь передать как можно больше из того, что хранила в памяти. Многие выжившие легче сходились с внуками, которые не были «заменой семьи» и с которыми у них были менее осложненные отношения. Они не так дрожали над внуками, как над детьми, и их страх перед слишком тесной близостью – происходивший от боязни утраты – с годами ослабевал. Своих детей Реня не водила, а внуков водила в «Дом борцов гетто» в День памяти жертв Холокоста, сознавая, как важно передать его историю потомству. Как многие дети третьего поколения, ее внуки – которые узнавали о Холокосте в школе и интеллектуально откликались на это знание, – задавали ей много вопросов, она охотно на них отвечала[985]. Это помогло ей и с Лией начать открыто говорить о своем прошлом. Ренина юность была спрятана очень глубоко, но никогда не исчезала.

В понедельник, 4 августа 2014 года, спустя почти девяносто лет после того, как родилась в Енджеюве накануне шабата, Реня скончалась. Она была похоронена на кладбище Неве-Давид в Хайфе, среди густой травы и тенистых деревьев, на берегу моря, рядом с Акивой – точно так, как она хотела. Реня пережила большинство своих друзей, но на ее похороны пришло семь десятков любивших ее людей из дома престарелых, из клиники, где она когда-то работала, а также друзей ее детей, на которых она произвела огромное впечатление и которые запомнили ее на всю жизнь. Но главное – над ее могилой стояла сплоченная, сильная семья, которую она создала из ничего, новые ветви обезглавленного дерева. Ее внук Лиран сказал надгробное слово, вспомнил ее искрометную манеру вести беседу и особенно ее чувство юмора. Сделав жест в сторону тех, кто принадлежал к поколению Рени, он сказал: «Вы всегда боролись, как истинные герои».