Он брат моего отца, и все в нашей семье очень его любят, хотя он живет не с нами. В сравнении с нашим многоквартирным домом его низенький домик снаружи выглядит невзрачно. Кое-где штукатурка облупилась, обнажив кирпичи. Но, по словам мамы, в таком домике на окраине человек может чувствовать себя намного счастливее и спокойнее, чем у нас, в центре города.

— У твоего дяди нет соседей, с которыми в любой момент можно поссориться, — часто говорит она. — И потом — у него во дворе хватает места, чтобы развесить постиранное белье…

Лично мне дядин дом нравится больше нашего и по другой причине: в окошке чердака он установил маленькую подзорную трубу. Как вам известно, это труба с увеличительными стеклами, так называемыми линзами. У бабушки Марии тоже есть увеличительные стекла — в очках. Через, них буквы и букашки видны крупнее, чем они на самом деле. Но у дяди Владимира иная цель: ночью он смотрит на Луну, и звезды. И видит он их гораздо ближе, чем мы из окон пятого этажа.

Иногда дедушка над ним подтрунивает:

— Владо, сынок мой, что это ты уставился в небо, как ненормальный? Лучше смотри по сторонам, чтобы на тебя не наехал автобус!

Я не согласен с дедушкой. Он из старшего поколения, и наука его особенно не привлекает. А дядя Владимир — человек современный. Днем он работает техником на машиностроительном заводе, а по ночам дома изобретает что-то. У него нет жены, которая кричала бы:

— Хватит тебе читать! Потуши сейчас же свет! Я никак не усну, а завтра рано вставать — варить варенье из абрикосов!

Итак, мой дядя сам себе хозяин, и никто не мешает ему заниматься полезными делами. Когда я вырасту, тоже стану независимым.

Однажды к нам неожиданно приехали какие-то дальние родственники из Софии. При встрече мама все твердила:

— Ах как приятно, ох как я рада! — А на кухне шепнула отцу: — На голову себе укладывать их спать, что ли?

Папа подумал две-три минуты и вот что придумал:.

— Отправим Сашу к Владимиру. Он там один при двух комнатах, чердаке и подвале.

— А вдруг твой сын что-нибудь натворит? Он ведь может прищемить себе пальцы тисками!

— Это не так уж страшно. Скорее научится быть внимательным.

Мама согласилась, правда, не очень охотно. А пока отвела меня к гостям, чтобы показать, как я вырос и как хорошо умею играть на скрипке. Но мне хотелось поскорее уйти к дяде, поэтому я хмурился и стоял, как чурбан.

— Саша всегда стесняется перед незнакомыми людьми, даже если они родственники, — попробовала сгладить впечатление мама. И незаметно ущипнула меня за плечо — тайный сигнал, чтоб я произнес хоть слово, а то люди подумают, что ее сын глухонемой.

Мне было больно, но я даже не ойкнул, потому что, к слову сказать, стоек, как индеец.

Тогда мама окончательно догадалась, что толку от меня не добиться, дала мне последние наставления плюс четыре стотинки на автобус и выпустила на свободу.

Дядин дом находится поблизости от железнодорожного вокзала, поэтому автобусы в ту сторону отправляются каждые пятнадцать минут. Я успел на первый же и всю дорогу не находил себе места от радости. На остановке у моста я увидел Крума и помахал ему рукой, но тот меня не заметил. Если бы он знал, куда я еду, небось лопнул бы от зависти.

Дядя Владимир встретил меня не как гостя, а просто как племянника. Его темно-русые волосы напоминали львиную гриву, но глаза смотрели кротко и дружелюбно. Мы поужинали постными щами, в них были и капуста, и морковь, и сельдерей, и много других вкусных вещей. Потом приступили к десерту: поднялись к подзорной трубе и навели ее на самый интересный участок неба. Я уже не был новичком в астрономии, хотя и нечасто бывал у дяди. Я знал, например, что Вселенная бесконечна. Как долго человек ни летел бы вверх, а в потолок он все равно не упрется. Луна, даже с пятого этажа кажущаяся невооруженному глазу маленьким желтым кружком, через подзорную трубу была видна, как целая голова свежего сыра. На гамом деле она еще больше, но кажется-такой потому, что находится от нас в трехстах восьмидесяти четырех тысячах километров. А рядом с другими небесными телами Луна выглядела бы ничтожной пылинкой.

Вначале мне было трудно представить все это. Только с помощью дяди Владимира я сумел узнать некоторые тайны астрономии.

В этот ясный, счастливый вечер я заинтересовался устройством Солнечной системы.

— В центре находится Солнце, — сказал дядя, обрадованный моей любознательностью. — Это яркая огненная звезда, очень большая, хотя и не самая крупная во Вселенной. Вокруг нее вращаются планеты.

— Земля тоже планета, да?

— Планета.

— И оборачивается вокруг Солнца за один год?

— Так точно.

— Но ведь есть и другие планеты?

— Да. Вот как они называются: Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и Плутон… Я перечислил их в том порядке, в каком они удалены от Солнца. Наша Земля находится между Венерой и Марсом. Планеты названы именами богов, которым поклонялись древние римляне. Вот прямо перед нами Венера, которой болгары дали два названия: Вечерница и Зорница. Нравится она тебе?

— Очень.

— Венера была богиней красоты.

Дядя Владимир направил трубу левее:

— А вот эта, красная, — планета Марс. Из-за ее кровавой окраски ученые дали ей древнее имя бога войны.

— А как образовались они, все эти планеты?

— Тут, Саша, есть много предположений, так называемых гипотез. Одна из них, например, утверждает, что планеты когда-то отделились от Солнца. Те, что отделились раньше, теперь находятся дальше.

— Ой, и до сих пор светятся!

— Планеты не светятся, а только отражают свет Солнца. Их поверхность уже остыла. Зеркало может светиться в темноте?

— Не может. Это знает даже Ганчо Томов, хоть он и двоечник.

— А если в темную комнату проникнет солнечный луч и попадет на зеркало?

— Тогда на стене появится солнечный зайчик.

— Правильно. Луч отразится — будет похоже, словно само зеркало светится.

Немного помолчав, пока новые знания укладывались в моем мозгу, я спросил:

— Дядя, а на других планетах есть жизнь?

Дядя Владимир широко улыбнулся. Его белые зубы сверкнули отраженным лунным светом.

— Это тоже из области предположений, — ответил он. — По мнению ученых, вероятнее всего существование жизни на Марсе. Возможно даже, что марсиане во многом похожи на нас, потому что условия жизни более или менее одинаковы.

Я тотчас же сделал вывод:

— Наверное, они там все время стреляют из ружей и пыряются ножами!

— Ну почему же?

— Ты же сам сказал, что Марс — бог войны…

Дядя Владимир погладил меня по голове и тихо вздохнул:

— Для такого разговора нам не хватило бы всей ночи. У меня много книг по этим вопросам. Если обещаешь не сажать на них жирных пятен, дам тебе почитать.

Я пообещал с большой готовностью, потому что хотел как можно скорее разгадать секрет красной планеты. А дядя Владимир не из тех людей, которые говорят что-либо детям просто так, чтобы только отвязаться. Когда мы спустились, он дал мне несколько книжек. На обложках было напечатано: «Популярная научная библиотека».

На следующее утро я взял книжки с собой в школу, но показал только Круму. Можно было не бояться, что он их запачкает, потому что привык тщательно вытирать руки о собственную рубашку.

— Хочешь, прочитаем вместе? — спросил я его.

— Нет, что ты! Их много! — испугался Крум. — Мама не велит мне переутомляться, а то похудею! Потом добавил, уже спокойнее: — Если очень настаиваешь, то потом можешь рассказать мне из этих книжек что-нибудь интересное.

С того дня меня больше не видели на футбольном поле. Я читал, читал, читал и молчал. Сначала мама обрадовалась этой любви к науке, потому что целых две недели не приходилось пользоваться йодом и бинтом. Она даже хвалила меня:

— Тот, кто учится, зря не мучится!

Но когда я вторично пришел домой со стопкой книг под мышкой, она встревожилась:

— Смотри, мой мальчик, не свихнись от такого чтения!

Я торжественно пообещал ей не свихнуться и прочитал все до конца. Потом я начал переливать знания и в голову Крума — постепенно, по частям, чтобы он не переутомлялся. Но я, видимо, все-таки перестарался, потому что однажды вечером мы с ним чуть не погибли — еще до того, как принести какую-нибудь пользу человечеству.

Мы возвращались домой с пионерского сбора. Надо сказать, что сборы эти не всегда бывают интересными. Начало затягивается чуть ли не на целый час, пионеры опаздывают, потому что одни слишком медленно едят, а другие плетутся, как их бабушки. Когда все наконец соберутся и начнется доклад, я уже до того устаю, что в сон клонит. И все мое внимание направлено не на докладчика, а на то, чтоб не клевать носом.

Но на последнем сборе было не так. Нам читали доклад об атомной энергии. Мы поняли, какой полезной может быть для человечества эта энергия, если ее использовать в мирных целях, и как было бы страшно, если бы вдруг началась атомная война.

— Я за мир! — заявил Крум по дороге домой. — Говорят, что только в мирное время можно питаться нормально.

Мы поговорили и о том, как быстро будут передвигаться космические корабли. Я высказал предположение, что они вряд ли будут заправляться бензином. Только атомная энергия помогла бы полететь на другие планеты, и прежде всего на Марс, где, может быть, живут люди. Я даже попытался объяснить Круму, как, по-моему, выглядят марсианские жители.

— Хорошо говоришь! — похвалил меня друг. — Если бы я хоть три года ломал над этим голову, то все равно до такого не додумался бы!

Вдруг возле молочного магазина на нас наехал велосипедист. Мы не заметили его вовремя, потому что увлеклись разговором. Я не успел посторониться, и он толкнул меня в плечо. От этого удара моя связь с землей была прервана, и я полетел, как акробат, к ближайшему тротуару. Но, в отличие от акробатов, которые всегда приземляются на ноги, я коснулся точки приземления непосредственно головой.

Мне пришлось закрыть глаза, потому что голова у меня шла кругом. Когда я открыл их снова, в комнате было почти темно. Светился только ночник. Мама, папа, бабушка, дедушка, дядя Владимир и какой-то человек в очках пристально смотрели на меня.

— Добрый вечер! — поприветствовал их я. — Извините, больше не буду приходить так поздно.

— Ой, заговорил! — радостно воскликнула мама, в других случаях настаивавшая на том, чтобы я молчал.

— Да-да, — с облегчением вздохнул и папа. — Головы всех членов нашей семьи отличаются высокой прочностью!

Я потрогал голову и с удивлением обнаружил, что вся она обмотана бинтами.

— Ему следует поменьше двигаться, — сказал человек в очках, и я сразу догадался, что это врач. — Если боль усилится или поднимется температура, вызовите меня. Я сделаю ему еще один укол.

«Вот оно что! — подумал я. — Он воспользовался общей суматохой и успел меня продырявить!»

Но я ничего не сказал. Только потом, когда он собрался уходить, я вежливо улыбнулся, как меня учила мама.

Настало время уходить и еще троим. Перед уходом дедушка сказал, что я родился в рубашке, и, довольный, пригладил усы. Дядя Владимир встряхнул своей львиной шевелюрой и заметил, что в своей повязке я похож на готового к полету космонавта в шлеме. Позже я убедился в том, что он многое предвидел. А бабушка добавила:

— Благодарение тебе, матерь божья, что ты избавила нашего мальчика от худшего несчастья!

И стала креститься.

Я спросил о самочувствии Крума и велосипедиста. Меня успокоили, сказав, что изо всей троицы разукрасился один я, других пострадавших нет.

Я улыбнулся:

— Тогда спокойной ночи. Поужинаю завтра утром, потому что сейчас мне есть что-то не хочется.

Мама не стала возражать и погладила меня по бинтам. Удивительная произошла в ней перемена: ведь в другой раз она бы меня крепко отчитала, если бы я отказался ужинать!

С улицы донесся пронзительный свист. Это был наш с Крумом сигнал. Я быстро поднялся и стал искать свои домашние тапочки. Одну нашел под большим креслом рядом с камином, а другую — за книжной полкой.

На улице мой друг продолжал свистеть нетерпеливо и настойчиво, словно давал сигнал тревоги.

Иду, иду — крикнул я, чтобы прекратить его музыкальной опыты.

Когда я выскочил на балкон, внизу никого не было. Наша соседка, тетя Пиронкова, только что скрылась в окне третьего этажа с пустым тазом в руках. Я успел увидеть, как сверкнул солнечный луч, отразившись от медной поверхности таза. Ага, значит, она выплеснула что-то на тротуар, поэтому Крум предпочел спрятаться в укрытие.

Выждав немного, пока окончательно миновала опасность, я тихо дал о себе знать:

— Я здесь!

Из-под балкона высунулась большая голова с короткими острыми волосами, похожими на иголки.

— Что ж ты не вышел сразу? — спросила голова, осторожно озираясь. — Из-за тебя я чуть не превратился в мокрую курицу!

Я стал оправдываться:

— Тапочки искал. Мама запретила мне ходить босиком даже в комнате.

— Хорошо, что ты не сороконожка! — съязвил Крум. — А то, наверно, искал бы свои тапочки до вечера…

— А ты не свисти, как заведенный! Я услышал тебя еще с первого раза!

— Есть важное дело. Я сделал большое открытие!

— Какое?

— Пока не спустишься, не скажу ни слова.

Таз опрокинулся из окна третьего этажа вторично, и Крум опять укрылся под балконом. Тетя Пиронкова была раздосадована тем, что ей не удалось его освежить. Она погрозила мне своим длинным указательным пальцем и принялась воспитывать меня. Но я не вникал в ее наставления, потому что снова рыскал по комнате, теперь уже в поисках сандалий. Сейчас ее, видимо, огорчало, что она находится на третьем этаже, а я — на пятом. Ведь по законам земного притяжения воду из таза гораздо легче лить вниз, чем вверх.

Через пятнадцать минут я был уже рядом с Крумом.

— Я его нашел! — взволнованно сказал он.

Лицо его сияло, как полная луна. Я поинтересовался:

— Убежище команчей с улицы Явор?

— Нет.

— Тогда, может быть, вашего пропавшего кота?

— И не его. Кисан вернулся домой самостоятельно.

— Так что же ты нашел?

— Космический корабль «Искор-1».

На этот раз Крум действительно меня удивил. Мне были известны все космические корабли типа «Восток» и «Восход», запущенные к тому времени Советским Союзом. Была у меня и коллекция портретов космонавтов. Но о корабле «Искор-1» я слышал впервые.

Крум вынул из кармана своих спортивных шорт аккуратно сложенную газетную вырезку.

— Вот, читай.

Я развернул вырезку. Как только я прочитал первое предложение, она задрожала в моих руках. Крупными буквами черным по белому было напечатано:

Я раскрыл рот от удивления. А Крум сиял:

— Ты зарылся в свои книги, а газет не читаешь! — упрекнул он меня. — Пропускаешь такие новости!

— Действительно пропускаю, — неохотно признался я.

От волнения у меня зачесалась голова, но почесаться я не мог, потому что мешали, бинты.

Вот какой Крум — настоящий друг! Сразу информирует меня обо всем. Парашкев и Валентин нарочно бы смолчали, чтобы поставить меня в неловкое положение перед всей школой.

— Спасибо, что просветил меня, — улыбнулся я и вернул вырезку. — Открытие твое одобряю.

Мой друг затрясся от смеха:

— И это ты называешь открытием? — спросил он между двумя приступами хохота. — Эта новость известна всему миру! Ее пять раз передавали по радио. Я открыл совсем другое! То, о чем знают человек десять, а может быть, и меньше, потому что это тайна!

— Что же это такое?

— Я обнаружил, где находится сам космический корабль «Искор-1»! Честное пионерское, я видел его своими глазами!

Я почувствовал, что краснею. Мне было стыдно оттого, что мой одноклассник меня опередил. Конечно, были на то и объективные причины, например, моя пострадавшая голова, из-за которой мне пришлось потерять очень ценные минуты и даже часы. Значит, пока я лежал себе в постели, Крум делал великие открытия! Учтите, друзья, мой горький опыт, ходите только по тротуарам, чтобы никакие велосипедисты не смогли затормозить ваше развитие!

— Что это ты так остолбенел? — встревоженно спросил меня Крум. — Уж не подцепил ли ты столбняк?

— Не подцепил. Просто я задумался над вопросом — какой ты мне друг, до конца или…

— Тут нечего долго задумываться! Я твой самый лучший друг! За тебя я готов драться со всеми команчами с улицы Явор и даже голодать целых шесть часов подряд!

— А готов ли ты мне показать «Искор-1»?

— Гм…

— Что — гм?

— Это не так-то просто. Надо перейти через речку, потом пройти через акациевую рощу, через большую поляну с крапивой, через дубняк — и только тогда мы доберемся до взлетной площадки. Как ты, сможешь идти за мной?

Подавляя гнев, я вздохнул и нахмурился:

— Что ты обо мне думаешь? Ну! Разве я не чемпион по легкой атлетике? Да если мы будем состязаться в беге хотя бы до вон того столба, я домчусь туда в два раза быстрее тебя!

— У одних больше развиты ноги, у других — голова! — ответил Крум. — Не обижайся. Твоя мама просила меня утром не трогать тебя хотя бы два дня, потому что ты нездоров.

— Здоров я! Ты не смотри, что у меня голова так запакована. Ее бинтовали люди, ничего не смыслящие в ранах…

— Тогда пошли! — произнес как-то торжественно мой друг и положил в рот конфету. — Только не торопись, а то мы вызовем подозрение. Представь себе, что будет, если за нами потащатся ребята со всей улицы!

Мы неторопливо направились в южную часть города. Хотя мы притворялись совершенно спокойными, все же мне казалось, что каждый прохожий смотрит на нас подозрительно. Для конспирации мы восемь раз прочитали одну и ту же афишу, выпили лимонаду в кондитерской «Эдельвейс» и даже повторили вслух несколько формул и теорем. Если бы нас в тот момент могла услышать наша учительница Минакова, то, наверное, сказала бы:

— Ну вот, исправились! Наконец-то поняли, что нет большего удовольствия, чем решать трудные задачи!

Убедившись, что нас никто не преследует, мы вышли из города и за мельницей смело форсировали речку.

— Первый этап завершен! — шепнул мне Крум. — Теперь остались только две рощи.

— И поляна с крапивой, — добавил я, грустно покосившись на свои беззащитные ноги.

— Если боишься, давай вернемся, — ухмыльнулся Крум.

— Глупости! — возмутился я. — Все путешественники и первооткрыватели стойко переносили невзгоды. Магеллан, к примеру, был даже убит какими-то туземцами на. Филиппинских островах.

— Наши «туземцы» нас не убьют, — попытался успокоить Крум не столько меня, сколько себя самого. — На худой конец — оторвут нам уши.

Через акациевую рощу мы пробрались без происшествий. Крапива исхлестала нас порядком, но мы вытерпели это безропотно. Я вспомнил, как бабушка Мария говорила, что натираться крапивой полезно: это предохраняет от ревматизма.

— Еще немножко, — сказал мой друг, когда дорога углубилась в другую рощу и запетляла между дубами. — Теперь придется ползти, чтобы охрана не заметила.

Мы прижались к земле. До моего слуха донеслись тихие, но четкие шаги часового. Когда они удалились, мы медленно двинулись вперед.

— Апчхи! — оглушил меня внезапно Крум.

В другое время и в другом месте я непременно сказал бы ему: «Будь здоров!» Но теперь я просто возмутился:

— Вот осел! Нашел время чихать…

Мы поползли дальше.

Вдруг за листвой невысоких кустов нашему взору открылась ошеломляющая картина: посреди широкой поляны гордо и величаво стоял «Искор-1». Я видел такие космические корабли на газетных снимках и в киножурналах. Все его металлическое тело сверкало в лучах послеполуденного солнца так, точно было отлито из чистого серебра. Только спереди и по бокам синели маленькие круглые иллюминаторы. К входному люку был приставлен трап.

Крум хотел было снова чихнуть, но я вовремя стиснул ему нос. Потом мы отползли в обратном направлении, потому что в противоположном углу взлетной площадки появилась крупная фигура часового. Нам никак не хотелось, чтобы наши нежные ушки попали в его здоровенные ручищи.

Когда мы очутились опять у речки, я сказал Круму:

— Теперь чихай, сколько влезет!

Он сделал две попытки, но охота у него уже прошла. Потом он спросил меня с явным удовлетворением:

— Ну, что скажешь?

— Удивительная штука, — откровенно ответил я.

— И я такого же мнения.

— Интересно, когда полетят космонавты?

— Ну, этого я не знаю. Может, через неделю, а может, и послезавтра. Надо следить за информацией.

Если бы ты знал, как мне хочется посмотреть, что там, внутри космического корабля!

Мне тоже хочется, но это невозможно…

Мы с Крумом распрощались; пообещав друг другу, что не выдадим пашу тайну никому.

Он зашагал быстро налево к своему дому, а я направо — к своему. Я шел и думал: «Если бы Крум не поднимал шума и умел сдерживать чихание, обязательно добрался бы я до «Искора-1» и хотя бы потрогал его. Какая досада, что Крум так много чихает!»

Городские часы пробили четыре раза. И тут мне пришла в голову гениальная мысль: а почему бы не отправиться туда одному? Мама и папа только через час заканчивают работу. Притом папа имеет привычку заходить в шахматный клуб, а мама — в магазины. За час я успею добраться до корабля, потрогать его и вернуться домой до их прихода!

Я повернулся на сто восемьдесят градусов и, не слишком спеша, снова направился к взлетной площадке. Я был возбужден, но не терял бдительности и добрался до дубовой рощи, уверенный, что никто за мной не шел и не следил.

В сентябре солнце садится раньше, чем летом. Тени дубов уже дотянулись до середины площадки. «Искор-1» стоял все так же гордо, но уже не сиял серебром. Заходящее солнце бросало на него розовато-красные лучи, в которых он выглядел намного таинственнее.

Я пополз бесшумно и быстро. Через несколько минут уже был у трапа. Ой, но что это?! Входной люк, прежде плотно задраенный, был теперь чуть-чуть приоткрыт. А что, если я туда поднимусь?

Человек я смелый. Мама, например, боится жуков, а бабушка — лягушек. Я же ловлю и тех и других голыми руками. И на этот раз я не оробел, быстро поднялся по трапу. Одна, две, три, семь ступенек…

С другой стороны поляны послышались медленные и мерные шаги часового. В такие минуты надо действовать не только умно, но и решительно. Я из тех пионеров-героев, которые по-ступают именно так. Поэтому я толкнул приоткрытую крышку люка и через полсекунды был уже внутри. Крышка за мной бесшумно закрылась.

Когда я вхожу в свою комнату, даже если там полная тьма, то никогда не натыкаюсь на мебель, потому что знаю, где что находится. Но в «Искор-1» я попал впервые. Хотя через иллюминаторы проникал свет, его было недостаточно, чтобы различать предметы. Я не решался сделать ни шага, пока глаза не привыкли к полумраку. Но слышал я все очень четко — и свое затрудненное дыхание, и удары своего храброго сердца.

Вдруг рядом со мной что-то зашуршало. Я быстро отпрянул, наткнулся на какое-то мягкое кресло и потерял равновесие. Ничего хорошего из этого не вышло. Левым коленом я задел какой-то рычаг, тотчас послушно сдвинувшийся вниз, а правая рука, ища опоры, нажала сразу на несколько кнопок. И произошло то, чего я ожидал меньше всего: космический корабль легко качнулся, его нижняя, часть засвистела, как паровозная труба, а верхушки деревьев, которые были видны в иллюминаторах, вдруг исчезли.

Я летел!

Словно невидимая огромная рука начала медленно прижимать меня к полу, и я распластался на нем, как будто меня приклеили. Дышать стало трудно. Голова закружилась. В ушах шумело, словно там настраивали радио.

«Наверное, я уже похож на цветок в гербарии, — подумал я. — От такого сильного давления наверняка станешь совсем плоским!»

А еще я подумал, что было бы все-таки лучше лежать сейчас в постели, чем становиться мучеником науки. Интересно, как же справляются с перегрузками другие космонавты? Хорошо они, наверно, подготовлены, если способны даже разговаривать в таком положении. Эх, знал бы я заранее, в какую историю влипну, — так еще вчера взгромоздил бы на себя шифоньер из родительской спальни, чтобы потренироваться…

Глаза привыкли к полумраку. Я стал хорошо различать предметы. Внутренний вид корабля меня очень заинтересовал. Посредине была широкая и длинная дорожка. Она не пустовала, на ней лежал я. По обе стороны от нее под круглыми иллюминаторами были подвешены две койки, как в каютах дунайского парохода. Я пожалел, что не лежу в одной из них, — по крайней мере, мог бы видеть, что творится в космосе! Впереди, рядом с моими вытянутыми руками, были привинчены к полу два больших кресла кирпично-красного цвета. Материал, из которого они были сделаны, напоминал губку. Виден был и командный пульт с множеством рычагов, ключиков и кнопок. Рассмотреть их как следует я не мог, потому что все та же могучая рука продолжала притискивать меня к полу. А что там, сзади? Ой, да я же не курица, чтобы так вертеть головой, особенно теперь, когда она затянута бинтами. Что было в задней части «Искора-1», пока оставалось для меня тайной.

А корабль все летел. Я ощущал, как возрастает его скорость.

«Дело дрянь, — подумал я, — скоро меня так сплющит, что весь пол будет покрыт мною, как линолеумом!»

На самом же деле я сохранял прежние размеры и форму. Только дышать было трудно. Вот и выпал мне случай узнать, быстро ли умирают от удушья. Бабушка на моем месте уже читала бы молитвы. Не зная толком и нескольких слов из какой-нибудь молитвы, я решил, что буду петь. Здесь, по крайней мере, соседка Пиронкова не прикрикнет: «Эй, бандит, когда взвываешь, закрывай окна!»

Я глубоко втянул воздух и… не запел. В моем сознании сверкнула как молния мысль: если я могу глубоко вдыхать воздух, значит, перегрузки уменьшились! Осторожно раздвинул пальцы рук, пошевелил ими. Медленно согнул правую ногу. Ага! Я уже не цветок в гербарии!

— Мой последний час откладывается! — произнес я вполголоса и выпрямился.

Мой организм уже приспособился к высокой скорости. В ушах перестало звенеть. Первым делом я повернулся, чтобы полностью ознакомиться с обстановкой. Ничего особенного я не увидел. Разве что большой неподвижный шкаф. Открыв его левую дверцу, я остался доволен. Там были целая полка с буханками хлеба, другая — с колбасами и консервами, третья — с банками конфитюра. В самом низу были закреплены кувшин с водой и два стакана.

Я довольно потер руки: запасов — как для пикника! Примерно столько же провизии заготавливает мама, когда мы собираемся на день в горы. Только кладет она продукты не в шкаф — папе сподручнее носить их в рюкзаке и двух саквояжах.

Я взялся за ручку другой дверцы:

— Ну-ка, посмотрим, что здесь…

Вдруг на весь «Искор-1», а может быть, и на весь космос, раздался резкий, громоподобный звук:

— Апчхи!

Не помню, как я очутился на полу.

Правая дверца шкафа начала медленно открываться. Сначала показалась голова. Волосы торчали на ней, как иголки. Потом, жмурясь от страха, вылез и ее владелец. Это был… Крум Попов.

— Что ты здесь делаешь?! — хотя я здорово обрадовался, голос мой прозвучал строго.

— То же, что и ты, — ответил Крум, облегченно вздохнув.

У него из-за ушей струились тонкие ручейки пота.

Быстро выпрямившись, я обнял его и даже поцеловал. Как приятно встретить близкого человека между небом и землей!

— Когда ты вошел, я подумал, что это часовой, — ухмыльнулся Крум. — И чуть не помер со страху, но все, как видишь, обошлось благополучно. Успел спрятаться в шкаф. А ты как раз включил двигатель.

Теперь все выяснилось: каждый из нас, оставшись наедине со своими мыслями, решил вернуться к кораблю, и вот судьба нас опять свела, на этот раз там, где еще никогда не сводила.

— Ну как, Саша? Летим?

— Летим!

— Наверное, с тысячу километров в час?

— Очень возможно, что и тысячу в секунду…

— Ого, как быстро!

Мы направились к командному пульту, придерживаясь за подвесные койки. Двигались мы как-то необычно — будто в воде плыли. Через выпуклый иллюминатор была видна Луна. Она выглядела большой и неровной, как в подзорной трубе дяди Владимира.

— А мы с ней не столкнемся? — с некоторой тревогой спросил Крум.

— Нет, — успокоил я его, хотя и сам дрожал, — пройдем мимо, как добрые знакомые.

— Гарантию даешь?

— Даю.

— Смотри, вся надежда на тебя! Раз умеешь заводить космические корабли, то должен знать и как управлять ими…

— Ну конечно, должен знать!

Мы начали внимательно рассматривать всякие интересные приборы. Термометры показывали 22 градуса тепла внутри и 200 градусов мороза снаружи. Скорость была 32 километра в секунду. Через полминуты стрелка показывала уже 40.

Крум поинтересовался, что бы это могло значить.

— Скорость непрерывно увеличивается, — пояснил я. — Мы пролетим мимо Луны не позднее чем через двадцать пять минут.

Мой друг заметил, что это довольно приличная скорость, и высказал предположение, что если бы мы были не внутри корабля, а снаружи, то встречный ветер вырвал бы наши волосы с корнями.

— К тому же там ужасно холодно, — добавил я. — Не успеем и «бррр!» сказать, как превратимся в сосульки!

Вдруг из радиоприемника раздался зычный мужской голос:

— Я — Земля, я — Земля! «Искор-1», отзовитесь! Прием.

Мы не могли отозваться, потому что временно проглотили языки. Голос продолжал:

— Не слышу вас! Не слышу! Включите контакт X-4.

Первым из нас заговорил более смелый, то есть я:

— Что это за контакт? Здесь по меньшей мере полсотни кнопок и ключей!

— Давай попробуем! — предложил Крум и тут же стал нажимать на кнопки беспорядочно, наугад.

После третьего нажима перед нами засветился маленький экран. Какой-то дяденька в форме полковника авиации строго смотрел прямо на нас.

— Говорите! — приказал он. — Что делаете?

— Спасибо, все хорошо, — ответил я, как меня учили дома.

— Я вас не о здоровье спрашиваю! — рассердился полковник. — Рассказывайте, как попали на борт космического корабля.

— Через люк, — неожиданно вступил в беседу Крум. — Сперва я и не собирался лететь, но Саша решил отправиться в путь, и я его сопровождаю, потому что мы друзья. Одному ему здесь было бы скучно. А вы нас видите, товарищ полковник?

Дяденька тяжело вздохнул:

— Эх, лучше бы не видел! Хороши красавцы, ничего не скажешь…

Помолчав, он добавил:

— Что ж, ничего другого не остается, кроме того чтобы вы слетали на Марс вместо меня и моего коллеги.

На экране появились и другие лица. Нам дали много наставлений и напутствий. Мы поделили их с Крумом пополам, потому что одному человеку все это запомнить было невозможно. Самое важное из всего, что мы поняли, заключалось в следующем: во-первых, мы взлетели ровно на сутки раньше, чем было намечено, значит, летим не вокруг Марса, как планировалось, а прямо к его поверхности; во-вторых, топливо у нас не иссякнет никогда, потому что корабль движется при помощи солнечной энергии, особым способом превращаемой в электрическую, в-третьих… и т. д.

Затем я увидел своих родителей. Папа сказал, что с большим удовольствием отодрал бы меня за уши, так как я поставил его в дурацкое положение перед мировой общественностью, но, к сожалению, у него не такие длинные руки. А мама посоветовала мне беречься от простуды и поменьше играть на Марсе в футбол, потому что мальчишки там сплошь воинственные и норовят стукнуть прямо по щиколоткам.

— Ладно! — торжественно пообещал я.

Экран начал меркнуть.

— Скоро связь прервется, — сказал полковник. — Вы полетели раньше, чем мы успели хорошо ее наладить. Вернуть вас мы не сможем, иначе сделали бы это сразу. Но мне кажется, что вы поняли, как надо управлять кораблем, и не подведете нас. Ведь вы не только смелые, но и разумные ребята, правда?

— Справимся, товарищ полковник! — выпятил грудь Крум. — Это же дело простое, не то что задача по арифметике!

Мне показалось, что мама всплакнула, но я не был в этом уверен, потому что картинка на экране стала совсем бледной. Однако мамин голос звучал еще секунд десять:

— Застегни рубашку на все пуговицы, сынок! Боюсь, как бы ты там не простудился…

Потом наступила тишина.

— Давай перекусим, — предложил я.

— А есть что-нибудь? — с надеждой спросил Крум.

— Конечно есть. Я уже проверил.

Крум от радости подпрыгнул до потолка и… остался там висеть наподобие люстры.

— Надо быть поосторожнее! — заметил я. — Ведь мы в состоянии невесомости.

— Что это значит?

— Это значит, что мы легкие, как перышки. Здесь уже нет земного притяжения, мой дорогой. Когда прилетим на Марс, все опять будет нормально.

— И что же, я так и буду висеть всю дорогу?

— Эх, дурачок, ну кто тебя надоумил так подпрыгнуть?

— Саша, ты, кажется, был мне другом?

— Не «кажется» и не «был». Я и есть твой друг.

— Так почему же ты не стащишь меня к себе?

— Идея! Давай руку!

Крум протянул руку, и я крепко ее схватил.

— Иди сюда, несмышленыш! Мне просто жалко на тебя, на такого беспомощного, смотреть…

Но тут случилась новая неприятность. Не Крум приблизился ко мне, а я к нему. Его рука послужила мне как бы гимнастическим турником. Мой друг, как я уже объяснял вам, толстяк и намного тяжелее меня. А по законам физики большая масса притягивает меньшую. Вот мы и повисли вдвоем, словно какая-то гроздь.

— Если б сейчас увидели нас ребята из нашего класса, им было бы над чем посмеяться, — грустно вздохнул я. — Но мы все равно не сдадимся! Ну-ка, оттолкнись ногой от потолка!

Крум добросовестно выполнил мое указание, и через две секунды мы были опять на полу. Ползком, неуверенно и медленно добрались мы до продовольственного шкафа и открыли желанную дверцу.

— Какой захватывающий вид! — восхитился космонавт-2.

Потеряв свой внушительный вес, он вовсе не утратил своего легендарного аппетита. В общем, перекусил он хорошо, а после даже облизнулся.

— Давай теперь выпьем по стаканчику водички.

Крум достал из шкафа кувшин и стакан.

— Да смотри не разлей! — крикнул я. — Ведь неизвестно, есть ли тут еще…

Но из кувшина не вылилось ни капли. Вода была в нем неподвижна, как нарисованная.

Поскольку я очень умный, мне ничего не стоило догадаться о причине этого. Я иронически улыбнулся:

— Ха-ха! Таким способом ты не выпьешь ни глотка! Вода тоже стала невесомой.

Крум сунул в воду палец и с удовольствием его облизал.

— Эй, так нельзя! — прикрикнул я на него.

— Действительно, так трудно, — грустно заморгал он.

— Кроме того, совершенно негигиенично!

— А как же мне напиться?

Я снова открыл большой шкаф и нашел там две ложки. С их помощью мы стали перекладывать воду из кувшина в рот. Хорошенько напились, и одной заботой у нас стало меньше.

Потом мы склонились головами к одному из круглых иллюминаторов. Далеко позади были видны два шара, одинаковых по величине. Один был желтоватый, другой — голубоватый.

— Луна и Земля! — закричал я.

— Да ну? — удивился Крум. — Вроде бы Земля должна быть побольше…

— В пятьдесят раз больше Луны. Но сейчас Луна к нам ближе. Понимаешь, как-то раз я фотографировался на нашей улице, так дома на перекрестке получились одной высоты со мной.

— А почему Земля голубоватая?

— Потому что вокруг нее атмосфера, а вокруг Луны — нет. Вон, смотри: там Европа и Азия, а ниже — Африка. Слева — Атлантический океан…

— Мне что-то спать захотелось, — зевнул Крум… — Давай приляжем?

Он вытянулся на одной койке, я — на другой. Мы сказали друг другу «спокойной ночи», хотя в космосе день и ночь неразделимы. Космонавт-2 захрапел через десять секунд. А я все еще вертелся, потому что меня волновали 1500 вопросов. Например, не плачет ли сейчас мама? Глубоки ли каналы на Марсе? Выполнил ли папа мое задание по геометрии? Сколько ног у марсиан? — и еще 1496 других.

В это время Крум что-то промямлил во сне и перевалился через край койки. В первый момент я подумал, что сейчас он грохнется на пол, но тут же посмеялся над своей несообразительностью. Мой друг остался висеть в воздухе и продолжал дышать мирно, как грудной младенец. Так, между прочим, ему было даже удобнее, потому что его карманы, как всегда, были набиты стеклянными шариками, гвоздями и другими твердыми предметами, которые, останься он на койке, мешали бы ему спать.

— Спокойной ночи, мама, — прошептал я. — Знаю, что матери героев, как правило, боятся за своих сыновей, но ты сделай для меня исключение!

Мои веки медленно сомкнулись.

Через некоторое время только корабль не спал, а продолжал нестись к Марсу с космической скоростью.

Путешествие в космосе имеет как хорошие, так и плохие стороны. Хорошо, например, что взрослые не вмешиваются в твою личную жизнь. Между Землей и Марсом никто не заставляет тебя ни умываться, ни одеваться в неудобную чистую одежду, никто не висит над тобой, как лампа, пока не выполнишь домашнее задание. Хорошо также, что нет учителей, которые отнимают записки, вызывают тебя к доске и спрашивают.

— Эх, повезло! — радовались мы оба в первые часы полета.

Но оставаться пять-шесть суток в таком тесном помещении, не имея возможности поиграть, — это уже чуть ли не наказание. Все равно что быть запертым в какой-то неуютной кладовке, на стенах которой нарисованы звездочки. Глазеешь на них, считаешь их сосредоточенно, пока не забудешь, до какой тысячи дошел, потом ешь и ложишься где-то в воздухе отдыхать. Кстати, с воздухом тоже произошла перемена: прибор, служащий для измерения его плотности, ясно показывал, что воздуху стало меньше.

— Наверное, где-то дырка, — боязливо огляделся Крум.

— Глупости! — бодро усмехнулся я. — Если в броне «Искора-1» имеется хоть малюсенькая дырочка, воздух вырвется прочь быстро и шумно, как хорошо газированный лимонад из бутылки.

— А в чем же тогда дело?

— Я думаю, что так предусмотрено конструкцией корабля. Благодаря этому космонавты будут постепенно привыкать к разреженной атмосфере, которая ждет их на Марсе.

Крум похвалил меня за сообразительность и успокоился.

Однако через два дня у него возник новый, более существенный повод для тревоги: продукты в шкафу кончились.

— Умрем с голоду, — констатировал мой друг с глубоким вздохом.

Я снова попытался его успокоить:

— Все-таки ты погибнешь после меня.

— Почему так, Саша?

— Потому что у тебя мощный подкожный слой жира. Пока он израсходуется, может быть, и путешествие кончится. У меня же из-за напряженных спортивных тренировок остались только кожа да кости. Когда мое хладное тело достигнет Марса, от него останется один скелет, и марсианские школьники смогут изучать по нему анатомию землян. Как ты сам понимаешь, меня мало радует такая перспектива. — И я тоже глубоко вздохнул.

— Тогда спать! — предложил мой друг. — Во сне время проходит быстрее, да и с жизнью легче расставаться.

— Не знаю, — ответил я. — Пока не пробовал — ни во сне, ни наяву. Ну да ладно — заснем, а там — будь что будет.

Сколько мы спали, не знаю, потому что не привык смотреть на часы во сне. Но, едва передо мной выстроились в ряд девять жирных цыплят с гарниром и я схватил сразу двух, меня разбудил голос Крума:

— Саша, смотри!

Я лениво открыл глаза.

— Что тебе, громкоговоритель?

Крум был очень возбужден:

— Нам навстречу летит апельсин!

Я вскочил стремительно, как всякий хороший легкоатлет, когда он еще не позавтракал, и увидел оранжевый шар с аппетитной шероховатой поверхностью. Он был окутан прозрачной, тонкой синеватой дымкой.

— Ах как хочется его схватить! — воодушевленно изрек мой спутник. Мы бы его съели, а кожуру оставили для варенья. Наши бабушки были бы очень довольны, расхвалили бы нас на весь квартал!

Я не отношусь к числу бездарных путешественников, теряющих разум от голода, поэтому сразу догадался, что мы увидели..

— Это не апельсин! — радостно воскликнул я.

— Тогда чему ты радуешься? — Крум был озадачен.

— Тому, что навстречу нам приближается планета Марс во всем ее величии!

Мой друг встрепенулся:

— Значит, мы подлетаем?

— Подлетаем!

— И обойдемся без некрологов?

— Обойдемся.

Крум еще внимательнее стал наблюдать за оранжевым шаром.

— Во, во! Смотри, как растет!

— Растет, ага!

— Сверху что-то белеет, как шапочка, а снизу — как воротничок.

— Это полюсы.

Мой друг испугался.

— Как бы нам не попасть на какой-нибудь из них…

— Почему?

— Потонем в снегу! Зацапают белые медведи!

— Думаю, что ты им придешься по вкусу.

— Саша, ты невыносим! Как ты можешь в такой момент шутить?

— Могу, потому что смелый!

— А медведи что, смелых не едят?

— Едят, но худым смельчакам предпочитают трусливых толстяков, потому что они питательнее.

— Ой-ой, перестань!

Я перестал, чтобы не доводить его до разрыва сердца.

Планета увеличивалась очень быстро. Скоро она заслонила весь передний иллюминатор. Возле меня что-то застучало, как швейная машинка. Оказалось, что это были зубы Крума. Мне захотелось его успокоить, но тут я с досадой обнаружил, что и сам стучу зубами от страха.

— Ты падал когда-нибудь с крыши вашего дома? — спросил меня космонавт-2.

— Нет, — ответил я.

— Сейчас узнаешь, насколько это приятно!

— Боюсь, что это не слишком подходящее сравнение: там грохнешься с высоты в каких-нибудь двадцать метров, а тут — в сто миллионов километров!

— Бррр!

— Трак-трак-трак!

Вдруг небесный апельсин исчез. Не было его уже ни сверху, ни сбоку. Совсем стемнело — были видны только звезды. Через некоторое время опять стало светло, и нам улыбнулось солнце.

— С-с-саша!

— Ч-ч-чего?

— К-к-куда девался Марс, провалился он, что ли?

Я предпочел промолчать, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Но когда я вплотную приблизился к стеклу, мне сразу же все стало ясно.

— Не бойся, — сказал я с присущим мне хладнокровием. — Опасность на этот раз миновала. Мы летим по орбите вокруг Марса. Видимо, наш корабль стал его искусственным спутником.

— Ого!

— Сначала летели в тени планеты, поэтому было так темно.

— Ага!

— А теперь летим над освещенной частью. Солнце вверху.

— Хорошо хоть, что еще летим. А то ведь могли бы уже превратиться в обыкновенные отбивные…

Ко мне тоже вернулось радостное настроение. Плавая по кораблю, как рыбка по аквариуму, я сочинил и замурлыкал веселую песенку. Состояние невесомости все еще сохранялось, хотя Марс простирался уже совсем рядом с «Искором-1». Крум тоже поплыл и запел. Почти весь космос заполнился нашими мелодичными голосами:

Мой друг, как вы помните, обладал укрупненными габаритами и вскоре разметал по кораблю множество незакрепленных предметов. Его жилетка порхала у иллюминатора с грацией юной балерины из студии Дома пионеров. Мой носовой платок, которым я совсем недавно вытирал пот с лица, теперь нежно сметал пыль с большого шкафа. Ложки бренчали в пустом кувшине, как колокольчики. Когда кувшин получил более сильный толчок, он устремился к потолку и доказал, что состоит из хрупкого материала, — вокруг нас замелькали большие и маленькие кусочки стекла разных форм и оттенков.

— Достаточно! — сказал я и ухватился за одну из коек. — Наши головы тоже бьющиеся.

— Ну да, — согласился Крум и приблизился ко мне. — К тому же твоя еще и забинтована.

Я спросил:

— Видишь поверхность Марса?

— Да, — ответил он.

— Как он тебе нравится?

— Никак.

— Я тоже от него что-то не в восторге. Куда ни глянь — все только оранжевые горы, красные низменности и желтые пустыни.

— Что-то каналов нету…

— Каких каналов?

— Не притворяйся рассеянным! Ты же сам говорил мне о них.

— Ах да! Некоторые земные астрономы говорят, что видели искусственные каналы на поверхности Марса. Полагают, что они созданы местными жителями.

— Значит, и астрономы могут что-то недосмотреть?

— Могут, еще бы! Когда вернемся, посоветуем им завести очки, чтобы они видели чуточку получше.

Крум согласился и добавил:

— Выходит, что марсиане живут далеко, а сами недалекие. На Земле каналов уже вон сколько, а тут хоть бы один для смеха!

Я снял правую туфлю, которая мне жала. Она осталась висеть рядом с ногой и начала меня нахально щекотать. Я отвесил ей хорошего пинка. Туфля весело заплясала по кораблю.

— Саша, — предупредительно сказал Крум, — не пора ли нам поесть?

— Давно пора, но ты же сам знаешь — нечего…

— А может, нам уже не стоит быть спутником? Поищем лучше чего-нибудь внизу, на Марсе.

— Идея неплохая, но я слабо представляю себе, как туда спуститься.

— Забыл?

— Не забыл. Забывают лишь то, что раньше знали.

Крум распахнул рот, как сом:

— Ой, мамочка! Я же думал, что ты все знаешь!

— А ты не думал, что если скажешь «б», то захрустят булочки, а если скажешь «в», то польется вода?

Послышалось тоненькое «хи-хи-хи».

— Еще смеешься! — разозлился Крум.

— Я не смеюсь.

— А кто же тогда?

— Получается, что ты.

— Ты прекрасно знаешь, что натощак мне не до смеха!

— Мне тоже не до смеха сейчас.

Таинственное «хи-хи-хи» повторилось. Мы машинально повернули головы по направлению к источнику звука.

— Ай! — сказал Крум.

— Бай! — откликнулся я.

Экран телевизора светился. Причудливая голова, одновременно и страшная и смешная, смотрела на нас и кивала. Темя ее было гладким, как биллиардный шар, — ни единого волоска, ни даже пуха, как, например, у моего дедушки Санди. Лоб был громадным и выпуклым, лицо — без век, с бородавкой над правым глазом. Нос — острый, как птичий клюв, а нижняя челюсть — такая маленькая и впалая, что, пожалуй, любой боксер вбил бы ее прямо в шею одним ударом. Только глаза смотрели разумно и весело, как у земного человека.

— Шпрехен зи дойч?[1] — спросила голова с каким-то особенно шепелявым произношением, потому что во рту у нее не было ни одного зуба.

В этом году Крум начал учить немецкий в школе иностранных языков. Он понял вопрос, набрал воздуху, потом ответил:

— Найн![2].

Мы же были не на дне рождения, чтобы кого-то разыгрывать! Таинственный дядька склонился над круглым прибором, который висел у него на груди и был похож на электрический фонарик. Его короткие пальцы без единого ноготка — даже почесаться нечем! — завертели какую-то стрелку. Последовал новый вопрос:

— Парле ву франсе?[3]

Теперь была моя очередь, потому что в той же школе я учил французский. Кое-как догадался и все же ответил:

— Нон![4]

Стрелка опять завертелась. Марсианин был очень терпелив, Это нам поправилось.

— Говорите ли вы по-русски? — спросил он.

Вот теперь он попал в самую точку. По русскому языку в школе Крум тянул на тройку, а я — даже на четверку. Мы гордо выпятили груди и в один голос ответили:

— Да, та-ва-рищ!

И все же, пока неизвестный собирался открыть свой беззубый рот, я хитроумно дополнил:

— Все же мы предпочитаем беседовать по-болгарски.

Я впервые видел такую любопытную машинку — всего через четверть минуты она была перенастроена и давала возможность марсианину понимать нас, а нам — его. Ничего, что он продолжал шепелявить. Бабушка Мария и соседка бабушка Пена тоже шепелявят, но как соберутся идти в овощной магазин, целый квартал изъясняются без запинки. Естественно, я буду передавать вам наш разговор с марсианином, как и все дальнейшие разговоры, с нормальным произношением, чтобы вы не испытывали наших трудностей.

— Мальчики! — любезно по-болгарски сказал человек с большим лбом. — Добро пожаловать на Липах!

— Вот это влипли! — пробормотал с досадой Крум. — Куда летели, а куда прилетели…

Дядька улыбнулся:

— Липах — это местное название планеты Марс.

Мы обрадовались, а он продолжал:

— Следим за вашим полетом уже сутки. Вы должны были попасть в кратер Тахо, но на какое-то время отклонились. Наверное, задремали, а?

Мы сказали, что не дремали, а, напротив, таращили глаза, но просто ничего не смыслим в управлении космическим кораблем. Признались во всем. Зачем темнить, если истина так очевидна?

— Не беспокойтесь, — сказал марсианин. — Мы можем благополучно посадить вас и здесь. Только будьте так любезны, не помогайте нам.

О, как мы возликовали! Нам показалось, что никогда прежде не видели мы такой приятной и милой физиономии.

— Дяденька, ты просто сахар! — выкрикнул довольный Крум.

— Называйте меня Фил Фел, — представилась физиономия. — Я профессор космонавтики в нашем университете и верю, что мы найдем взаимопонимание, как добрые коллеги.

Мы тоже назвали свои имена. Потом сели в кресла, сунули руки в карманы и стали терпеливо ждать.

Экран погас. Моторы засвистели. «Искор-1» замедлил свой полет и начал легко спускаться. Я почувствовал, как тяжелею. За спиной послышался шум от падения металлических и стеклянных предметов. Это были ложки и осколки разбитого кувшина. Жилетка и носовой платок тоже опустились на пол. В иллюминатор мы видели, как растут оранжевые горы, как расширяются и углубляются низины.

— Садимся, держись! — воскликнул я.

— Очень хорошо! — ухмыльнулся Крум.

«Искор-1» скользнул без малейшего сотрясения по желто-коричневой взлетно-посадочной площадке марсианского космодрома. Так мягко не останавливаются даже земные автобусы. Может быть, вы не знаете, что нос дедушки Санди свернуло набок именно при остановке автобуса. Хозяйственная сумка с консервными банками неожиданно соскочила с багажника и ударила его по носу. С тех пор лицо его стало асимметричным и меньше нравится бабушке Марии. Понятно, с нами на Марсе такого случиться не могло — не только потому, что у нас не было хозяйственной сумки, а все консервы мы прикончили, но и потому, что торможение всех передвижных средств на Марсе происходит очень плавно.

Снаружи доносились тонкие протяжные голоса:

— Фао, фио, фео! Фео, фио, фао!

Несколько смешных рожиц, похожих на физиономию Фил Фела, влипли носами в стекла иллюминаторов. Эти рожицы болтались на тоненьких шеях, как головы Хопчо и Тропчо — наших любимых веселых героев кукольного театра. Глаза их блестели от любопытства, а кожа на громадных лбах слегка морщилась.

— Фао, фио, фео! Фео, фио, фао!

— Потерпите, — сказал я больше себе, чем им. — Еще насмотритесь вдоволь.

— Выйдем! — предложил мой друг. — Здесь нам больше делать нечего.

Я его придержал:

— Давай сначала выясним, какая там, снаружи, температура. Может быть, страшно холодно…

— Глупости! — ответил он. — Марсиане ходят без шапок.

Я взглянул на него строго и назидательно;

— Тюлени в Ледовитом океане плавают даже без купальных костюмов, но мы же не последовали бы их примеру, а?

— Ты прав, Саша! Ты умен, как энциклопедия!

Я посмотрел на двойной термометр. Внутри корабля было плюс 22 градуса, а снаружи — плюс 17. Прибор для определения состава воздуха тоже показывал данные, благоприятные для нас: 21 процент кислорода и 79 процентов азота.

— Только вот немного разрежен воздух, — спокойно сказал Крум. — Точно, как ты предполагал.

За отсутствием других занятий он, благодаря моим способностям к обучению слаборазвитых одноклассников, неплохо освоил язык всех приборов. Разумеется, прежде это сделал я, потому что сперва мне и самому не все в них было ясно.

— Совсем как на горе Мусала, — сказал я и открыл дверь.

Трап автоматически опустился до самой посадочной полосы. Нижний край его погрузился в какой-то необычный желто-коричневый мох. Как мы узнали позже, это было единственное растение на голой марсианской поверхности.

Профессор Фил Фел стоял среди группы встречающих, со скрещенными на груди руками. Точнее, он стоял позади группы, хотя и был главным. Вот у кого не мешало бы поучиться скромности нашему отрядному председателю Минко Тинкову, который всегда старается протиснуться вперед.

Когда мы спустились, профессор обратился к нам с речью, такой краткой, что у меня хватило терпения выслушать ее полностью.

— Добро пожаловать, дальние путешественники! — сказал он восторженно. — Мы поражены вашей смелостью и хладнокровием. Не многие из нас решились бы отправиться на прогулку в такой космической таратайке, когда уже созданы более современные корабли. Мы рады также, что кибернетическая аппаратура нашего космодрома позволила рассмотреть устройство командного пульта в вашей ракете, и теперь мы можем разговаривать с вами, а не искать ваши тела в песчаном кратере Тахо.

Мы с Крумом тоже выразили удовлетворение тем, что удалось избежать столь неприятного происшествия.

Фил Фел продолжал:

— Мы издавна знаем, что здешние условия жизни не так благоприятны, как на вашей зеленой и влажной Земле, но мы постараемся сделать так, чтобы вы не испытывали никаких неприятных ощущений. Надеемся, что через некоторое время вы еще раз посетите пашу планету вместе со всеми своими родственниками.

Встречающие подходили к нам один за другим, чтобы пощекотать уши. Это было их самое сердечное и любезное приветствие. Мы ответили тем же, что доставило им большое удовольствие. А уши у них, к вашему сведению, очень велики и торчат по сторонам, как крылья планера. Даже если нахлобучить на такую голову шапку нашего сказочного короля Марко, она не закрыла бы лица, а так и держалась бы на оттопыренных ушах.

— Наверное, в детстве они много озорничали, — шепнул Крум.

Я посоветовал ему воздерживаться от подобных замечаний, а то нарвется на нервного туземца и сам станет похож на планер.

Фил Фел приблизился ко мне, снял со своей шеи цепочку с диковинным аппаратом и любезно украсил ею меня. Не знаю, из какого материала была изготовлена эта цепочка, но на меня она подействовала как-то особенно, вроде маминого ожерелья. Она касалась моей кожи и, неизвестно почему, прибавляла мне уверенности в себе. Крум получил точно такое же украшение и от радости ткнул меня пальцем в бок.

Профессор сказал:

— Это флех — полезное изобретение моего брата инженера Хафа. Механизм состоит из двух частей: одна переводит с нашего языка на ваш, а другая — наоборот. Таким образом, мы вас будем слышать так, как будто вы говорите по-марсиански, а вы нас — как будто мы с детства владеем вашим прекрасным болгарским языком. Каналами, соединяющими прибор со слуховым и голосовым аппаратом, служат цепочка и ваша собственная кожа. Извините, если флех доставит вам некоторое неудобство, но другого способа общения у нас пока нет.

— Впрочем, есть, — вмешался один из встречающих, — надо раздать по флеху каждому марсианскому жителю, с которым вы будете встречаться. А это для нас не очень удобно. Простите, если ошибаемся.

Крум пришел в восторг:

— Когда вернемся на Землю, я удивлю весь город! — воскликнул он. — Спрячу этот флехчик за пазуху и первым делом нагряну к учительнице Стойковой. Как только она услышит, что я говорю на чистом русском языке, сразу скажет: «Ну, мальчик, хорошо!» — и поставит мне шестерку. Потом в школе иностранных языков проверю знания учительницы немецкого. Разноцветные перья на ее шляпе встанут дыбом от неожиданности и уважения.

Мои планы были куда грандиознее: поеду на Золотые Пески, поработаю там с иностранцами, привезу тридцать серий почтовых марок для себя, блузку из нейлона для мамы, а для бабушки — розовый зонтик, чтобы не перегревалась на солнце, беседуя со своими подругами-сплетницами возле овощного магазина.

Мечтания наши были прерваны Фил Фелом, который сказал с заметной озабоченностью:

— Пойдемте, потому что скоро стемнеет.

Потом он пояснил, что ночи на Марсе наступают сразу, без сумерек, и очень холодные — иногда температура понижается до минус 100 градусов. Я представил себе, как мой нос станет похож на промороженный насквозь красный перец, а весь я — на снежного человека.

Мы пошли вслед за нашими встречающими к странному транспортному средству, ожидавшему нас в десятке метров. Оно имело форму лодки с высоким острым носом. Решив уже ничему не удивляться, я все же поискал глазами воду и весла. Никакая лодка на Земле в таких условиях не сдвинулась бы с места. Эта тем не менее, тронулась тотчас, как только мы в нее сели, и оказалось, что это была не лодка, а новейший автомобиль с бесшумным мотором и очень удобным салоном. Пять дней катайся на нем — и то не надоест!

К сожалению, ехали мы не больше семи-восьми минут. За первым же поворотом перед нами открылась большая дыра, пробитая в твердой поверхности оранжевой скалы.

— Первобытные дела, — шепнул я Круму. — Живут в пещерах.

Профессор засмеялся, потому что коварный флех перевел и мой шепот.

— Ты прав, — сказал он мне. — Все марсиане живут в пещерах. Но не потому, что им это приятно, а потому, что этого требуют суровые природные условия. Разумеется, наши пещеры отличаются от тех, что были у первобытных племен в глубокой древности. Они искусственного происхождения и созданы с применением самой современной техники.

За нами закрылись огромные прозрачные ворота. Мы находились в широком туннеле, облицованном красивыми светлыми плитками. Автомобиль-лодка двигался напрямик, словно по хорошему солнечному бульвару. Не было шоферов-лихачей и зазевавшихся пешеходов. Не было и детворы, толпящейся и кричащей: «Это новая модель «Шкоды»!» — «Нет, что ты, это же «Москвич»!» — «Тоже мне знатоки! Ничего не смыслите в легковых машинах…»

Ехали мы быстро и без происшествий, причем не встретили на своем пути ни единого дорожного указателя, хотя в туннеле было много ответвлений и влево, и вправо.

Я толкнул своего друга:

— Нравится?

— Ого!

— Если хорошо попросим, как ты думаешь, подарят нам такую лодку?

— Ммм…

— Будем водить ее по очереди!

Крум оживился:

— И Минко Тинков лопнет от зависти!

Я украдкой взглянул на профессора. У него был вид человека, который ничего не слышал, хоть мы перешептывались довольно громко. Другие встречающие тоже приняли рассеянный вид. Что и говорить, хитренькие эти марсиане! Скажи им что-нибудь неприятное — ну, например, что они страшненькие, как жабы, — сразу же как будто не понимают. Эх, почему они не так хлебосольны, как бабушка Мария! Когда бы ни пришел к ней в гости, она всегда угостит вареньем или кофе, хоть я ни единым словом не обмолвлюсь о своем желании.

— Крум! — прошептал я.

— А?

— Видно, не только лодку мы не получим, но и опухнем от голода…

Фил Фел улыбнулся так, что края губ достигли ушей:

— Не беспокойтесь, мальчики! Вы едете ко мне в гости, а моя дочь — гостеприимная хозяйка. Вас ждет стол с самыми разнообразными блюдами.

«Дочь? — подумал я. — С такой головой? С такими ушами? С таким беззубым ртом? Наверное, самая выдающаяся уродина во всем космосе!»

Чудесный автомобиль остановился у широких дверей. Мы вышли. Марсиане пощекотали нам уши на прощание и сказали, что скоро мы увидимся снова. Потом автомобиль повернулся на сто восемьдесят градусов и помчался обратно.

С нами остался только профессор. Он нажал на какую-то кнопку. Я подумал, что это звонок, но ошибся. Кнопка заменяла ключ. Двери отворились бесшумно, и мы, пройдя по коридору, очутились в широкой светлой комнате. Все в ней было сделано не из дерева и ткани, а из разных искусственных материалов: и кушетка, и стол, и стулья, и шкаф, и покрывала, и ковер. Даже желтые тюльпаны в красной вазе были искусственные — я их пощупал рукой. Над нами не было видно ни одной лампы, потолок светился, как ясное небо. На стенах висели необычные картины. На одной из них был изображен марсианин, сидящий в тарелке, под которой виднелись оранжевые горы. Другая картина, скорее всего, служила наглядным пособием по геометрии, потому что ее заполняли разноцветные треугольники, квадраты и окружности.

— Это наша кухня, — сказал профессор.

Никогда бы не подумал, что кухня может быть такой. Она не пахла ничем съедобным. Это была комната без аромата, что лишало ее привлекательности.

Фил Фел показал на тарелку с марсианином:

— Это я. Снимок сделан несколько месяцев назад. Выезжал на прогулку для повышения аппетита. — Потом показал на геометрический ребус в другой рамке: — Это тоже я, но нарисован одним современным художником. Когда дочь была маленькой, она очень смеялась над этой картиной, но в последнее время перестала, потому что ей уже семь лет.

Он заметил, как мечтательно Крум рассматривает кухонный шкаф, и быстро добавил:

— Забыл, что вы голодны. Сейчас пришлю дочку, чтобы она вас угостила и составила вам компанию.

Профессор поспешно вышел, и мы остались одни.

— Детские песенки знаешь? — спросил мой друг.

— Забыл. А зачем?

— Чтобы понравиться маленькой хозяйке. Эта семилетняя дочурка, может быть, еще и в школу не ходит, поэтому ей будет приятно, если мы сумеем впасть в детство…

Двери открылись опять. Вначале мы увидели несколько пальцев с красными лакированными ногтями, а потом блестящее темно-синее платье, усеянное оранжевыми каплями. Капли были сгруппированы по три — одна большая и две маленькие, как просяные зернышки. В это платье была одета дивно красивая девочка, на вид приблизительно нашего возраста. Длинные черные волосы сверкали под искусственным светом потолка и ниспадали волнами по красивой полненькой шее. Симпатично вздернутый носик возвышался в середине лица весело и вызывающе. Два ряда чистых белых зубов открывались под губами, как на рекламе пасты «Идеал».

— Добрый вечер! — сказала девочка. — Я Хлея, дочь профессора Фил Фела.

И протянула руку к нашим рукам, а не к ушам.

Если бы рядом жужжали мухи, мы непременно проглотили бы по одной — так широко разинулись наши рты от изумления.

Первым пришел в себя я и сказал:

— Мы очень рады!

Хлея засмеялась певуче, как горный ручей:

— Вы рады? А почему?

Я начал разматывать бинт с головы, чтобы он не портил мою внешность.

— Мы рады, что на Марсе имеются нормальные человеческие лица.

Моя крепкая правая лапа стиснула ее нежные пальчики, и я не собирался их выпускать. Однако дочь Фил Фела была хорошо воспитана, потому что не распищалась, а только усмехнулась:

— Поскорее скажи свое имя и отпусти, пожалуйста, мою руку. Мне она нужна гораздо больше, чем тебе.

— Меня зовут Александр Александров Александров, — неторопливо поклонился я. — Но мои друзья и те, кто хочет войти в их число, называют меня просто Саша. — И неохотно выпустил ее руку.

— Спасибо, Саша! — обрадовалась Хлея. — Еще немножко, и ты поломал бы мне ногти.

Настала очередь и космонавту-2 сказать несколько слов хозяйке, но он ограничился только взглядом.

— Его зовут Крум, — представил его я.

— Должно быть, он немой? — сочувственно спросила Хлея.

— Напротив, он разговорчивый, — заступился я за друга. — Но только в обществе зайцев и галок. А вот с девочками ему еще не доводилось беседовать. — И я подмигнул Хлее галантно, как настоящий кавалер.

Хлея осталась этим довольна, однако ее любопытство не уменьшилось.

— Ты, Саша, смотришь на меня как-то странно, — сказала она. — Нельзя ли узнать, почему?

— Можно, разумеется! У меня создалось впечатление, что великовата ты для своих семи лет…

— Ха-ха-ха!

— Что это значит в переводе на болгарский язык?

Это значит, что мне весело. Мои семь лет, дорогие путешественники, — это возраст марсианский, а не земной. Ваша планета огибает Солнце за 365 суток, а наша — за 687, потому что мы дальше, чем вы, находимся от центра вращения. Поэтому за один наш год мы вырастаем больше, чем вы за свой. Короче говоря, мы сверстники.

Я мысленно отругал себя за несообразительность. Ведь еще до полета я читал об этом в книжках, а вот в нужный момент не вспомнил! Как говорит дедушка Санди, у человека один ум и на лето, и на зиму — потому-то его и не хватает! Запоминаем что-то главное, а о мелочах забываем — вот и делаем ошибки, да еще и публично.

Хлея выручила меня из неловкого положения:

— Я хотела бы поговорить и с твоим другом, который мне тоже очень симпатичен.

Она подошла к космонавту-2:

— Здравствуй, Крум!

— Ммм…

— Почему ты такой неразговорчивый?

— Так…

— Говори же!

— Хочу спросить о чем-то, но стесняюсь.

— Спрашивай, спрашивай!

Чтобы он чувствовал себя посвободнее, я стал разглядывать потолок. Крум освободился из-под моего контроля и выпалил в один дух:

— Вы тут, на Марсе, когда не обедаете, в котором часу ужинаете?

Хлея всплеснула руками и покраснела, как отличница, упустившая самое важное в уроке.

— Извините, — сказала она, — совсем забыла, что мне поручил папа! Пожалуйте к столу! Садитесь, прошу вас. Чувствуйте себя как дома. Эх и угощу же я вас сейчас! Мама гостит у бабушки, в южном полушарии, но я справляюсь и без нее.

Мы не из тех, кто ждет вторичного приглашения. Крум сиял, как потерпевший кораблекрушение, которого подобрало спасательное судно. Ноздри его сжимались и разжимались, чтобы уловить волны каких-нибудь аппетитных запахов.

— Чего бы вы желали? — спросила молодая хозяйка.

— Хлебца, брынзы и водички, — ответил я.

— Жаль, что у тебя такой слабый аппетит, — упрекнула меня она.

Чтобы не услышать упрека и в свой адрес, мой друг изрек:

— А я хотел бы телятину с овощами и три куска торта!

Я подтолкнул его:

— Эй, ты же не в ресторане!

Но тут вмешалась Хлея, заставив меня раскаяться в своей чрезмерной скромности:

— Каждый получит то, что пожелал!

Она открыла дверцы шкафа и достала из его темных недр два больших пластмассовых стакана с водой.

— Пейте, пожалуйста! Эту воду мы легко производим из водорода и кислорода.

Мы опустошили стаканы одним махом. Хлея повернула какой-то краник в шкафу и наполнила их опять. Но мы не стали больше пить: если желудки переполнятся водой, не останется места для пищи.

— Приятного аппетита! — весело сказала хозяйка.

Потом она дала каждому из нас миниатюрную тарелочку и пластмассовые щипцы.

В моей тарелке скромно лежала большая белая таблетка, похожая на аспирин, и другая — такого же цвета, но поменьше. В тарелочке Крума ассортимент был побогаче — кроме белой было еще пять симпатичных таблеток: зеленая, красная и три желтенькие — совсем маленькие.

— Ах! — сказал Крум. — Никогда еще не пробовал витамины в пилюлях. Мне всегда хватало тех, что содержатся в натуральных продуктах.

— Почему витамины? — удивилась Хлея. — Саше я дала хлеб и брынзу, а тебе — хлеб, телятину с овощами и три кусочка торта. Ведь вы сами этого захотели?

Когда я был маленьким, у нас с двоюродными братишками была такая забавная игра: мы делали перец из толченой черепицы, соль из мела для стенной побелки и еще много других фантастических вещей. Однажды, к неописуемому удовольствию своих братцев, я даже ел овечий сыр, сделанный из мыла. Но на Марсе, куда я попал уже в солидном возрасте и где от голода мои кишки стали тонкими, как вермишель, у меня не было охоты продолжать подобные детские игры.

Крум, схватившись одной рукой за щипцы, а другой — за свой пустой живот, едва ли размышлял так глубоко и мудро. Все же и он посмотрел на разноцветные зернышки, как видавшая виды курица.

— Пожалуйста, прошу, — кивнула нам Хлея.

— Ради твоего удовольствия! — сказал я; раскрыв щипцы, взял таблетки и геройски проглотил их.

Мое рыцарское чувство взяло верх над мальчишеским желанием щелкнуть ее по миловидному носику.

— А ты? — повернулась обладательница носика к Круму.

Он протянул пальцы, потом осознал, что это неприлично, и тоже воспользовался щипцами. Его задача была намного труднее — таблеток было шесть. Отделив одну из самых маленьких, Крум любезно предложил мне:

— Глотни и ты «кусочек торта»! Боюсь объесться…

— Вот это друг! — восхитилась Хлея. — В самом деле, и Саше нужен десерт.

Она тут же выдала мне две желтых пилюльки.

Тут произошло такое, чего никто из землян не может себе даже представить: я почувствовал, что голод мой прошел, а во рту стало так сладко, как будто я жевал настоящий торт со сливочным маслом и сахарным кремом!

Крум тоже воодушевился.

— Слушай, — сказал он, — вот так фокус! — И довольно похлопал себя по животу.

— Никакой это не фокус! — воспротивилась Хлея.

И она рассказала удивительную и грустную историю. Сотни тысяч лет назад Марс был красив, как Земля: были здесь и синие моря, и зеленые деревья, и бесчисленные животные всяческих видов. Эти животные питались очень хорошо, да и люди от них не отставали, потому что были не глупее их. Но маленькие пустыни начали разрастаться, душить сначала травы и цветы, потом кусты и деревья, иссушать воду. В конце концов окислились в одну сплошную пустыню — величиной во всю поверхность Марса. К сожалению, к этому приложили руку и сами жители планеты. Они наделали атомных бомб и начали взрывать их где попало. Отравили и сожгли всю почву. Не имея корма, травоядные взяли да и вымерли. За ними вымерли и хищники. Сами марсиане выжили потому лишь, что научились делать эти замечательные таблетки. Лучшие мастера-кулинары изготавливают их в больших химических лабораториях. Поскольку жевать стало нечего, зубы марсианам оказались не нужны и с течением веков исчезли. А с ними ушли в прошлое и торжественные обеды, ужины, вечера, приемы, потому что стали очень краткими и неинтересными.

— Вот и все, — закончила свой печальный рассказ Хлея.

Я решил ее успокоить:

— На нашей Земле натуральные продукты в изобилии. И все же встречаются люди, не всегда этим довольные. Такой человек, например, мой папа. Когда мы идем в воскресный день на экскурсию, он с трудом плетется, пыхтит, как паровоз, под тяжестью рюкзака и сумок, обливается потом и бормочет: «Ох, когда же я опять буду на своем рабочем месте, чтобы хоть немножко отдохнуть от этого груза!» Если бы у нас были ваши таблетки, мы могли бы носить их в коробочках из-под аспирина, а папа был бы очень рад и восклицал бы: «Вот это да!»

Хлея не все поняла. Девочки вообще обладают странной способностью понимать лишь половину чего-то. Пока вы им разъясните вторую половину, они забудут первую, и вы добьетесь цели не более чем на пятьдесят процентов. Зато у них есть другое свойство — мило и подкупающе улыбаться. Мы учили по истории, что несколько таких улыбок могут покорить целые государства, — как же тут устоять сердцам благородных космонавтов!

Я спросил:

— А все девочки на Марсе такие, как ты?

Наша хозяйка подняла свои тонкие брови и ответила вопросом на вопрос:

— Как это — как я?

— Ну так… с длинными волосами, с блестящими ногтями, нежным носиком, здоровыми зубами без единой пломбы…

— Нет, Саша, не все, — печально ответила Хлея, — просто я очень дурна собой.

На Земле, слышал я, женщины тоже говорят: «Ох, как я плохо выгляжу!» Этим они напрашиваются на комплимент. Обычно им галантно возражают: «Плохо выглядите? Что вы! Ах, какая остроумная шутка! Да вы с каждым днем становитесь все моложе и красивее!» Вот их цель и достигнута — напросятся в кино или на танцы. Даже досада берет: сами отлично знают, где расположены кинотеатры и танцплощадки, так нет же, им обязательно надо, чтобы кто-то их туда повел!.. Как-то у мамы был день рождения. Возник вопрос, кто написал «Одиссею». Одна гостья, дама лет тридцати, сказала, что это ясно из самого названия книги, но потом выяснилось, что автором был не Одиссей, а его приятель, Гомер. Тогда гостья вытаращилась, как кот на пылесос, и закричала: «Ах, какая я глупая!» Пока другие мужчины думали, как ей возразить, я нашелся: «Ничего, товарищ Тричкова, есть и поглупее вас, только скрывают!..» Пришлось мне потом провести два часа в чулане, чтобы немного поумнеть.

Так было на Земле. Но Марс не Земля, да и Хлея не такая старая, как та наша гостья. Внешне она всем была хороша и без пудры, и без помады, и без всего прочего. Поэтому ей я возразил:

— Может быть, ты найдешь меня плохо воспитанным, но, вопреки твоим словам, должен заметить, что ты нисколько не дурна, а очень даже красива! Дурны собой марсиане, встречавшие нас на космодроме.

— Как, и папа? — вызывающе спросила Хлея.

Я читал в учебнике по истории, что, когда надо было переходить через реку под названием Рубикон, Юлий Цезарь сказал: «Жребий брошен, и пути назад нет!» Этим подчеркивались его смелость и решительность. Я не Юлий Цезарь, а Саша Александров, но в смелости и решительности не уступлю Цезарю. Поэтому я выпятил грудь и ответил:

— Твой папа — учтивый человек, милый и симпатичный, но нельзя сказать, что внешне он очень красив. Чего стоит эта громадная голая голова! И этот острый нос! А где его зубы? Небось, когда был маленьким, все время грыз ими косточки да орехи?

Задал я и другие смелые вопросы, надеясь вписать свое имя в историю. Подумал, что Хлея рассердится, но она не рассердилась. Только взглянула на меня каким-то особым взглядом, принесла альбом в нейлоновой обложке и развернула на столе. Альбом был с цветными картинками.

На первой виднелась косматая голова на толстой и сильной шее. Лоб был низкий, приплюснутый, а нижняя челюсть — крупная и выдвинутая вперед. Изо рта торчали два ряда крепких желтых зубов.

— Кто это, по-вашему? — спросила Хлея.

— Горилла! — сразу сказал Крум.

Я, знающий больше, чем он, добавил:

— От нее произошли люди на Земле.

— И марсиане тоже, — улыбнулась Хлея.

На второй картинке был изображен кто-то похожий, но менее страшный. Лоб был мал, но не приплюснут, словно от удара молотом. Оскаленная челюсть не так воинственно выпячивалась вперед.

— Первобытный человек, — сказал Крум.

— Неандерталец! — определил я более точно.

На третьей странице встретилась современная физиономия. Описывать ее считаю лишним — взгляните в любое зеркало.

— Хм! — сказал Крум.

— Красота! — восхитился я. — Лоб нормальный, челюсти нормальные. Все в порядке! На Земле несколько миллиардов таких экземпляров, а здесь только мы втроем.

Хлея перевернула страницу. Перед нами появился марсианин — голова, как тыква, рот, как бабочка, нижней челюсти совсем нет!

— Хм! — сказал Крум, как и прежде.

Чего ты хмыкаешь, глупый толстяк? И что это Хлея на меня так смотрит? Попытался узнать. Она стала еще любезнее и сказала мне нечто такое, что меня огорчило:

— Жизнь на Земле и на Марсе развивалась одним и тем же способом, потому что условия были совершенно одинаковы. Но на Марсе, который дальше от Солнца, жизнь началась раньше. Когда двое пойдут по одному и тому же пути с одинаковой скоростью, но один выйдет раньше, кто первым достигнет цели?

— Тот, кто вышел раньше, — сказал я с досадой.

И вот тогда Хлея мне выдала:

— Не кажется ли тебе, дорогой Саша, что по форме своих голов и лиц мы находимся где-то посредине между первобытными людьми и марсианами? И такое же впечатление, какое на нас производят эти обезьяньи рожи, мы производим на марсиан…

Крум вздохнул:

— Ничего себе, умеет делать заключения!

Я выпил еще стакан воды, чтобы успокоиться.

Вошел профессор:

— Как себя чувствуете, милые мальчики?

Мы ответили, что чувствуем себя хорошо, что благодарим за гостеприимство и что ужин был очень вкусным, а главное — питательным.

— Но вы уже устали, не правда ли?

Мы не стали этого отрицать.

Хлея певучим голосом пожелала нам спокойной ночи, а ее отец проводил в предназначенную для нас комнату.

Комната была совершенно пуста, но это продолжалось недолго. Профессор стал нажимать разные кнопки на стенах, и оттуда выскакивала мебель. Скоро комната превратилась в хорошую спальню, мало чем отличающуюся от спален земных ребят. На кроватях были сложены пижамы из легкой и мягкой ткани, в гардеробе висели свободные плечики. Впрочем, этими плечиками мы с Крумом никогда не пользуемся, потому что привыкли оставлять одежду на спинках стульев.

— Спите спокойно, — сказал Фил Фел.

Потом несколько таинственно добавил:

— Надеюсь, ночь пройдет без неприятностей…

После его ухода мы с Крумом поразмыслили над этими словами, но так и не поняли их смысла.

— Спокойной ночи! — промолвил я.

— Спокойной ночи, — пробормотал Крум.

Через десять секунд он заснул, а еще через десять — стал поворачиваться и свалился на пол. В космическом корабле он привык к невесомости, а здесь на нее уже нельзя было рассчитывать. Но он так и не проснулся. Я решил не трогать его и оставил спать на ковре, толстом и удобном, как настоящий матрац.

Позавтракали мы двумя серыми таблетками. Каждая из них содержала по куриному яйцу, сто граммов ветчины, двести граммов брынзы и четыре ложки конфитюра. Это была новейшая комбинация пищевой промышленности планеты.

Крум выглядел очень несчастным.

— Для меня, — сказал он, — еда была истинным удовольствием. Я любил жевать, жевать и жевать, потому что хорошо прожеванное — это наполовину усвоенное. А теперь что? За секунду все проглатываю и потом удивляюсь тому, что происходит!

Я успокоил его, сказав, что все происходит, как надо, уж раз мы забрались в такую даль. Мой друг проглотил еще одну комбинацию для резерва, но потом все утро жаловался, что переел.

После завтрака Хлея сказала:

— Сегодня вы познакомитесь с одним выдающимся человеком, гордостью всей нашей семьи. Два года назад он посетил вашу Землю.

— И остался очень доволен, а? — спросил Крум. — Ведь там продуктов — навалом!

В ответ Хлея только неопределенно кивнула головой. Я специалист по разгадыванию кивков, но не марсианских. Все же в тот день мы узнали мнение этого путешественника о Земле, правда, уже от него самого.

— Он живет на вершине одной из самых высоких гор, — пояснила наша подруга. — Эти горы состоят из особо твердых пород, поэтому они не разрушились, как другие.

— И мы пойдем туда? — испугался Крум.

— А почему бы и нет? — улыбнулась Хлея.

— Наверх, на гору?!

— Не вижу причин отказываться, — улыбнулся и я. — Мне уже приходилось подниматься на Мусалу, Монблан, Тянь-Шань, Джомолунгму и еще на тридцать девять разных вершин Земли. Неужто останавливаться перед одной марсианской?

Хлея взглянула на меня с нескрываемым восхищением.

Я был уверен, что она шутит, делая такое заманчивое предложение, но вышло, что не шутит, а говорит вполне серьезно… Тут я решил намекнуть, что от долгой ходьбы подхватил мускульную лихорадку, и дело прояснилось: нам предстояло путешествовать не пешком, а в удобном скоростном лифте.

— Тогда другое дело! — признал Крум с облегчением.

И я мог бы сказать, что это другое дело, но отмолчался. После того как я выдал себя за такого великого альпиниста, не стоило разрушать отличное впечатление, произведенное на Хлею.

До лифта мы добрались очень легко. Все жители этого подземного города вышли посмотреть на нас и порадоваться. Кричали, как вообще кричат во Вселенной по таким торжественным случаям. Мне неоднократно по разным поводам (не всегда достойным) приходилось попадать в центр внимания, но никогда еще моя персона не привлекала столько народу и не вызывала таких бурных аплодисментов. Дети и взрослые бросали искусственные цветы, пахнущие дамскими духами и мужскими одеколонами для освежения после бритья. Мы пропитались ароматами, по меньшей мере, на десять часов вперед. Все были очень милы, очень воспитанны. Даже мальчишки не целились в нас из рогаток, как принято в таких случаях в нашем, земном, городе. Может быть, им было скучно, однако они этого не выдавали и только кричали:

— Привет космонавтам!

— Добро пожаловать, милые дружочки!

Девчонки же от умиления роняли слезы и тут же собирали их в пластмассовые стаканчики, поскольку влагой Марс беден.

Так в конце концов мы добрались до лифта. Он был очень широкий, с хорошей вентиляцией. Дверь закрылась, мы удобно разместились на скамейках, и Хлея нажала кнопку, рядом с которой было написано число 1256.

— Остальные этажи мы проедем транзитом, — сказала она.

Праздничная толпа осталась далеко под нами. Слышался только легкий свистящий звук подъемного устройства.

— А поломок не бывает? — полюбопытствовал Крум.

Хлея не сразу поняла вопрос, поскольку слово «поломка» было выброшено из языка марсиан еще Шестьсот лет назад. С тех пор ни у одной машины ничего не ломалось.

— Это мне нравится, — успокоился Крум.

— Что-нибудь еще вас интересует? — спросила Хлея.

— Да, — ответил я. — Поздно вечером, перед тем как мы легли спать, твой папа сказал нам: «Надеюсь, ночь пройдет без неприятностей». Что это значило?

— Очень просто: он пожелал вам спокойной ночи.

Но я не из тех юных слюнтяев, которых может провести девчонка, и продолжал допытываться:

— Твой отец что-то от нас хочет скрыть. И ты скрываешь. Есть такая опасность, которой мы еще не знаем.

— Ну вот еще! — упрямо сказала Хлея.

Крум принял ее сторону:

— Саша, не настаивай! Когда к вам приходят гости, разве твоя мама выкладывает все домашние неприятности?

Только я собрался ответить, что гости для этого самые подходящие слушатели, как лифт остановился. Мы добрались до 1256-го этажа.

— Выходим, — сказала Хлея.

Немного прошли по коридору — и нашим глазам открылось невиданное зрелище: огромный колпак из прозрачного бесцветного материала покрывал такой же огромный зал. Четыре телескопа, длинные, как самые высокие фабричные трубы, пронизывали колпак в четырех разных направлениях. У стола посредине зала сидел спиной к нам какой-то мужчина. Желтовато-коричневые пышные волосы спадали ему на плечи, как львиная грива.

— Дядя Владимир! — крикнул я.

Мужчина обернулся. Никакой это был не дядя Владимир, а марсианин, лицом похожий на всех остальных.

— Здравствуйте! — сказал он, вставая. — Меня уведомили о вашем приятном визите. Рад, что пришли в мою скромную обсерваторию. Я дядя Хлеи, зовут меня Хаф. Дядя Хаф — коротко и ясно.

Он сердечно пожал нам руки, пригласил к столу и достал портсигар.

— Земного производства! — сказал человек с львиной гривой. — Закуривайте, прошу…

Я наклонился к портсигару, несколько раз моргнул и ответил с некоторым стеснением:

— Спасибо. Это не мой сорт.

Крум был откровеннее:

— Мама не разрешает мне курить. Говорит, что табак — это яд. Если бы она увидела меня с папиросой во рту, мне бы не поздоровилось.

— Верно, табак вреден, — сразу согласился дядя Хаф. — Здесь никто не может к нему привыкнуть. Кажется, мой опыт стал для марсиан хорошим уроком. Все кашляли, задыхались и потом долго тянули кислород, чтобы прийти в себя. А меня приучили курить на вашей Земле два года назад. Там я видел много газет, в которых были напечатаны статьи против курения, а рядом с этими статьями скромно примостились рекламы: «Покупайте самые новые ароматичные сигареты «Европа»! Набивайте свои трубки табаком «Миссисипи»! Получите полное удовольствие!» — Марсианин усмехнулся: — Не смог я понять эти ваши фокусы… Все же и я скоро откажусь от табака, потому что запасы мои кончаются, а здесь нет ни производства, ни импорта этого удовольствия.

Хлея подала ему вазу, чтобы он стряхивал пепел в нее, а не на изящную скатерть на столе. Потом сказала:

— Наши гости интересуются очень многим, но стесняются задавать вопросы. Расскажи им, дядя Хаф, прежде всего немного о себе.

Дядя Хаф сбросил свои желтовато-коричневые кудри, почесал голое блестящее темя и вновь покрыл его волосами.

— Парик, — сказал он. — Подарил мне его один артист в Вене. У него таких с десяток. Мне он не нужен, потому что обезображивает голову и жарко в нем, но ведь память — вот и ношу.

Заметив, что мы смотрим на него с любопытством, дядя Хаф похлопал нас по спинам и сказал:

— Начну с самого начала. Так вы меня лучше поймете. Ваша Земля нам, марсианам, знакома издавна. Еще четыре века назад наши ученые начали запускать отсюда небольшие ракеты, которые оборачивались несколько раз вокруг Земли и возвращались обратно на Марс. Из полученных снимков Земли все марсиане узнали и поняли, как у вас красиво, но никто не решался туда лететь, хотя уже были космические корабли с огромной скоростью и гораздо большими удобствами, чем ваш «Искор-1».

— Почему же никто не решался? — спросил я.

Дядя Хаф затянулся папиросой и сказал с укором:

— Потому что больно часто воюете! За это время в пятидесяти различных местах велись бои; мы же — народ миролюбивый, нелюбим, чтобы нам снимали головы. Пятьсот лет назад на нашей планете, происходила атомная война, и с тех пор мы поумнели. Не воюем даже стрелами! — Он задумался секунд на десять, отмахнулся рукой от какого-то скверного воспоминания и продолжал: — И вот нашелся два года назад смелый марсианин, решивший слетать на Землю. Знаю его очень хорошо, потому что это был я. Как следует подготовился к путешествию. Первым делом изобрел вот этот прибор, который вы носите, и назвал его «флех», что означает «понимание». Благодаря ему, как вы, впрочем, уже убедились, марсианин может общаться с людьми, не зная языка. Сделал несколько масок земных жителей. Эти маски налепливаются на лицо и изменяют его так, что вы уже и сами себя не узнаете. Вот тогда и тронулся в путь.

— Как долго длилось это путешествие? — спросил я.

— Совсем недолго, — ответил дядя Хаф. — В ту же ночь, когда вылетел, я приземлился на одном высоком плато в Альпах, и чудесные мои приключения начались.

Рассказывал он так спокойно, как будто речь шла об экскурсионной поездке из Плевена в Софию.

— Провел я на Земле три месяца, пока не кончились мои таблетки для еды. Вначале мне было трудно передвигаться — все казалось, что я облеплен оловом, — но постепенно привык. Узнал много нового, чего наши ракеты-спутники не могли обнаружить. Одним я был, тем не менее, поражен с самого начала: земные люди вовсе не разбойники — они любят мир. Среди них лишь немногие хотят войны и кровопролития. Было бы неплохо собрать их всех в один зал, выдать каждому по пулемету — пусть себе стреляют сколько влезет. От этого человечество только выиграет.

— Мы тоже так думаем, — заметил Крум.

А я спросил:

— За время вашего пребывания там не было каких-нибудь особенных приключений?

— Ого! — засмеялся дядя Хаф. — Как же можно без приключений? Как-то раз директор одного цирка во Франции мучился, умножая 2354 на 1218. Исписал четыре листа бумаги — и все напрасно. Я посмотрел на эти два числа и тотчас ему сказал ответ. От изумления очки простодушного директора упали и разбились. Потом он предложил мне сто двадцать представлений по десять тысяч франков за вечер. Причем обещал не делать никаких удержаний. Но я отказался: это ведь не стоило мне никакого труда! Такие примеры решают в уме наши детишки во втором классе.

Мне стало неловко — я иногда путаюсь в таблице умножения, — но я ничем себя не выдал. Крум же бесхитростно восхитился:

— Вот это мозг! Недаром у вас такие большие головы!

Хлеин дядя продолжал:

— Было и другое приключение. Случилось оно в Венеции, на карнавале. Все люди были в масках. Закрыв лица, они приоткрыли души и показались в истинном виде. На мой взгляд, гораздо труднее понять, что собой представляет земной человек, когда он без маски. Тогда он смотрит вам в глаза очень мило, а обманывает, как в приключенческом романе. — Дядя Хаф усмехнулся: — На этот венецианский карнавал я пошел со своим собственным лицом.

— И что произошло? — спросили мы с Крумом в один голос.

— Жуткое дело! — быстро ответил марсианин. — Мне дали первую премию за самую интересную маску. Потом настояли, чтобы я ее снял и сфотографировался в своем «настоящем» виде. Пришлось затеряться в толпе, скрыться за колонной и замаскироваться под землянина.

С каждой минутой он становился все симпатичнее. Среди всех дядек Вселенной, пожалуй, лучше него был только дядя Владимир, да и то ненамного.

После беседы марсианин спросил:

— Ну как, вы довольны?

Наш дуэт ответил:

— Довольны, дядя Хаф!

Он пообещал как-нибудь утром поиграть с нами в жмурки или в шахматы. Эти игры он привез с Земли для развлечения марсианских мальчиков и девочек. Особенно забавными всем показались шахматы, потому что в этой игре надо время от времени думать. Обещал он нам также как-нибудь вечером показать небо через четыре телескопа. Затем мы получили по две пестрые таблетки, равнявшиеся двумстам граммам шоколада, и он проводил нас до лифта.

На прощание инженер Хаф сказал небрежно:

— А его не бойтесь. Он безрассуден, но я держу его в рамках приличия. — И закрыл двери.

Лифт пошел вниз. Хлея молчала смущенно, однако мы не спросили у нее ни о чем, хотя этот «он» возбудил в наших любознательных умах особенно большой интерес. Где живет? Как выглядит? Чем опасен для всей планеты?

Со временем, нам удалось об этом узнать. Что ж, очень хорошо! Если вы не спешите на футбольный матч и сохраняете хоть каплю терпения, то скоро тайна откроется и вам…

У людей Марса много свободного времени. Их деды и прадеды позаботились о том, чтобы им хорошо жилось, несмотря на суровые природные условия. Скрытые под песком коридоры, залы и комнаты построены очень давно, питательных веществ заготовлено почти на двадцать миллионов лет, одежда делается из стекла, а стекло — из песка. Что же касается песка, то он никогда не иссякнет, можете не сомневаться!

Чтобы не скучать, марсиане занимаются созерцанием неба, изучением глупостей жителей других планет и ежедневными прогулками в тарелках. Разумеется, тарелки не фарфоровые и в них не наливают ни супа, ни бобовой похлебки, ни кислого молока. Только форма у них такая, а в сущности это летательные аппараты, движущиеся беззвучно и плавно с помощью каких-то вертящихся дисков. Они очень удобны на коротких расстояниях, потому что поднимаются прямо вверх, управляются несколькими кнопками и садятся легко, как мухи. Если они будут введены на Земле, то вряд ли кто-нибудь посмотрит в сторону мотоцикла или автомобиля, разве что в музее. Над городами и селами будут летать тарелки с нарядными женщинами, мужчинами и детьми. Пассажирам не придется дышать бензином, их не будет припудривать дорожной пылью. Всем станет легко и весело. Женщины будут говорить:

— Ах как приятно на высоте в тысячу метров. Завтра же пригласим тетю!

На что мужчины будут отвечать:

— Ну вот еще! Это не рейсовый автобус! Пусть тетя сама покупает себе тарелку! Каждый должен летать в своей тарелке…

А дети, не зная, чью сторону принять, будут кричать «ура!», пока не полопаются барабанные перепонки у родителей.

Я, Хлея и Крум совершили такую прогулку сразу же после обеда. Проверили, как поживает «Искор-1». Остались очень довольны и прогулкой, и состоянием нашего корабля. Марсиане основательно почистили его от космической пыли и поставили в маленький ангар, чтобы его случайно не трахнул какой-нибудь метеорит и не испортил бы ему фигуру. На Земле гостям редко оказывают подобные услуги. Если, например, приедешь куда-нибудь на мотоцикле, то наверняка найдутся любознательные, которые первым делом открутят фару или проколют шину. На что-либо другое у них времени не остается.

После прогулки мы, взбодренные и веселые, прибыли на громадный крытый стадион.

— Идеально сработано! — воскликнул Крум. — Трибуны вмещают не меньше ста тысяч болельщиков!

— Прибавь еще столько же, — с гордостью уточнила Хлея. — Правда, стадион никогда не бывает полным. Даже когда проводим общепланетные слеты, все же остаются пустые скамейки для болельщиков. Население Марса немногочисленно — не то что земное.

На этом стадионе было все, о чем только могут мечтать спортсмены. Не было лишь душевых, но это еще больше мне понравилось, потому что сам я не любил мыться. Душевые заменены особыми кабинами. Входите себе в них, смотрите в окошечко, а тем временем очистительная установка незаметно удаляет с одежды и кожи вашей все молекулы пота и пыли. И для здоровья хорошо, и не чувствуете себя мокрой курицей.

В это время как раз проводились разные игры марсианских юношей и девушек. Мне было трудно отличать одних от других, так как волос у них не было, к тому же все были одеты одинаково — в особые спортивные костюмы, похожие на комбинезоны. Одна из игр была нам совершенно незнакома: состязание по стоянию на одной ноге и декламированию длинных стихотворений. Честно говоря, могу простоять на одной ноге трое суток, но декламировать при этом стихи — ффу! Не для того же у меня мозг, чтобы его истощать! Вряд ли такую комбинацию может выдержать кто-либо из нашего класса. Подружки Дочка и Стефка, например, знают по десять тысяч стихотворений каждая, но при этом на одной ноге любая из них выстоит самое большее десяток секунд.

Другие игры, однако, были совсем как земные: баскетбол, волейбол, теннис, городки. Я не увидел только футболистов, поэтому обратился к Хлее:

— Они что, в другое время тренируются?

— Прости, кто?

— Футболисты.

— Не знаю такого слова.

— А слово «футбол»?

— Тоже.

И Хлея, и все марсиане упали в моих глазах по меньшей мере на пятьдесят сантиметров.

Крум попытался их оправдать:

— У них не было англичан — вот и некому было изобрести такую игру.

Естественно, мой вежливый друг нисколько не убедил меня. Не беда, если мы не знаем, что такое метеор или безвоздушное пространство, потому что вряд ли это нам когда-нибудь понадобится, а вот не знать, что такое футбол, пенальти, угловой, мазила, — это непростительно для современного интеллигентного человека, особенно в таком молодом возрасте.

— Какое упущение! — возмутился я, обращаясь к Хлее. — Если бы вы играли в эту игру, ваш стадион был бы переполнен, потому что все болельщики Вселенной стремились бы попасть сюда. Футбол надо срочно вводить на Марсе, иначе вы потеряете уважение всего мужского космического населения, в том числе и нашего пионерского отряда!

Высказав эти назидательные слова, я продолжил осмотр стадиона. Меня привлекли секторы для легкой атлетики, а более всего — яма для прыжков. Хорошая яма с хорошим песком — не могу покривить душой. Так и хочется кувыркнуться в ней.

— Это ценное сооружение! — сказал я.

Хлея, повесившая было нос после моих замечаний, приободрилась.

— Рада, что тебе нравится, — улыбнулась она, и ее белые-зубки блеснули. — Слышала, что ты легкоатлет международного класса. Не покажешь ли свое умение?

— Покажу, — согласился я благосклонно. — Только вот сначала посмотрю.

Вокруг ямы сновало несколько местных спортивных знаменитостей. Они не внушали мне доверия своими тонкими шеями и кривыми ногами, но их результаты в прыжках были очень хороши. Мне даже показалось, что один из них прыгнул дальше, чем смог бы я.

— Марсианский рекорд — шестьсот лулит, — сказала наша подруга. — Десять лулит равны одиннадцати вашим сантиметрам. Высшее наше достижение, таким образом, — это шесть метров шестьдесят сантиметров.

Крум присвистнул тихонько и тоненько. Этот звук меня ничуть не обрадовал, потому что относился ко мне. На шесть метров я не прыгал никогда, а у марсианского рекордсмена получилось еще на шестьдесят сантиметров больше!

— Саша, попытайся, — подчеркнуто небрежно сказал космонавт-2.

Хотелось мне двинуть его разок, но я воздержался. Умеешь подшучивать над другими — умей и терпеть их подначки.

— Ну пожалуйста, — попросила Хлея.

Все собрались вокруг нас. Мне стало неудобно. Молодой человек лет тринадцати, как я, любит быть в центре внимания, но в данном случае это уж никак не было мне приятно. Дурно мне стало, что ли? Или подумали, что у меня повреждена нога?

Хлея смотрел на меня так, словно читала мои мысли. У меня оставалась только одна слабая надежда.

— У вас когда-нибудь освещение гаснет? — спросил я с подчеркнутой небрежностью.

— Нет, — ответила мне одна марсианская рожица. — Освещение в полном порядке. Об этом не беспокойтесь!

Я подумал: «Вот еще полтора болвана! Да я же беспокоюсь не об этом, а от этого!»

Все равно что меня вызвали отвечать по грамматике, а до конца урока остается еще полчаса.

— Ну? — сказал Крум.

— Ну? — сказала Хлея.

— Ну? — сказал весь стадион.

Человек обретает крылья не только от вдохновения, но и от ярости. Она бушевала во мне, как Ниагарский водопад.

— Ладно, смотрите! — гордо сказал я. — Не думайте, что я смалодушничал.

За несколько месяцев до этого я угостил одну собаку кремом для обуви. По-видимому, этот продукт не показался ей достаточно вкусным, иначе зачем бы ей было набрасываться на меня с намерением порвать штаны! Я же побежал, чтобы спасти свою одежду, и, увлекшись, перепрыгнул огромную яму. Моя преследовательница упала в эту яму, завизжала и наотрез отказалась от осуществления своего скверного замысла.

Это воспоминание промелькнуло в моем уме яркой кометой. Я отошел метров на тридцать-сорок, представил себе, что за мной гонится та самая собака, и рванулся к легкоатлетической яме. Одна, две, три секунды! Песок приближался ко мне, оранжевел предупредительно-вызывающе, а начальная линия очерчивалась очень ясно и четко, потому что была сделана из пластмассовой синей планки.

Прыжок!

Я бросил ноги вперед и вверх, сделал ножницы. Когда погрузился в песок, наступила полная тишина.

«Сочувствуют…» — подумал я и выплюнул с досадой несколько песчинок.

Внезапно вокруг меня раздались вопли страшного восторга. Один марсианин промерил расстояние автоматической рулеткой.

— Девятьсот лулит! — сказал он и от изумления так открыл рот, что даже пищевод было видно.

— Девять метров девяносто сантиметров! — заорал Крум. — Ровно девять девяносто! Новый мировой рекорд!

Все на меня смотрели, точно на какое-то диковинное существо. А я смотрел на них примерно так, как смотрит каменщик с очень высокой дымовой трубы. Несмотря на свое волнение, я сразу понял, как сумел постоять за родную легкую атлетику. Между прочим, я задал много работы газетам, радио и телевидению, потому что такое достижение выходит за пределы даже самых больших человеческих возможностей.

Приняв подобающую позу, я спросил:

— Есть среди вас правомочные спортивные судьи?

Откликнулось несколько человек.

— Хорошо! — сказал я. — Регистрируйте рекорд и посылайте протокол во Всемирную федерацию легкой атлетики!

Судьи вежливо поклонились.

Я задал еще вопрос:

— А фоторепортеры есть?

Опять-таки объявилось несколько человек.

Я посмотрел на них дружелюбно:

— Сделайте десять тысяч моих снимков и экспедируйте вашими ракетами во все земные ежедневные издания плюс в нашу окружную газету. Там работает мамин двоюродный брат, его эта приятная новость очень обрадует. А учительница физкультуры навсегда закрепит за мной шесть баллов!

Крум взглянул на меня умоляюще:

— Саша, а про меня забыл?

Я тотчас его понял и заявил:

— Сделайте один снимок и Крума, когда он участвует в замере моего достижения. Он мой самый большой друг, нужно, чтобы о нем тоже знали. А заголовок дайте такой: «Александр Александров — сильнейший из легкоатлетов!» Или: «Без ракеты — около десяти метров!» Так тоже звучит правдиво и образно. Разрешаю и другие заголовки, но чтобы они не слишком превозносили меня — это противоречит моей скромности.

— Скромность твоя заметна, — сказала Хлея.

Марсиане повытаскивали из карманов своих стекловидных комбинезонов какие-то зажигалки и стали щелкать ими вокруг меня. Нетрудно было догадаться, что это фотоаппараты.

— Товарищ рекордсмен, прыгните еще! — попросил один из журналистов.

Я не из тех знаменитых спортсменов, которые надуваются, как резиновые гусаки. Доставил им это удовольствие. Сейчас я уже не воображал, что за мной гонится собака. Результат оказался на несколько сантиметров меньше, но зато мой прыжок был запечатлен на пленке на вечные времена.

— Ах какой феномен! — восклицали все и разглядывали меня с боязливым почтением.

Я пообещал размножить им автографы на ротаторе, иначе, того гляди, руку вывихнешь от стольких подписей.

— Горжусь тобой! — сказал Крум. — Надеюсь, когда станешь разъезжать по олимпиадам, будешь присылать мне открытки с видами…

— А не желаешь ли покупать их самостоятельно? — спросил я благосклонно.

Мой друг понял меня не сразу. Он уловил мою тонкую мысль только после того, как я ее разъяснил:

— Каждый знаменитый спортсмен имеет своего тренера, который учит его тому-сему и получает хорошую зарплату. Я-то не нуждаюсь в обучении, потому что сам спец, но для рекламы недурно иметь и тренера. Назначу таковым товарища Крума Петрова Попова.

От радости Крум запрыгал по беговой дорожке. Это он проделывал легко и грациозно, как заправский цирковой артист. Никогда бы не подумал, что его толстое тело обладает такой прыгучестью.

В довершение героического дня оставалось добиться аплодисментов Хлеи. Как я уже говорил, ей присущи все качества космической красавицы, так что ее похвалы подействовали бы на меня подобно десерту.

— Хорошо прыгаешь, — сказала она.

— Только и всего? — уточнил я нервно.

— Не только и всего, — улыбнулась марсианка. — Потренируешься — может быть, прыгнешь и дальше.

Я почувствовал, как во мне назревает возмущение непризнанного гения:

— А насчет мирового рекорда ничего не скажешь?

— Нет, — ответила Хлея. — Не могу говорить о том, чего нет…

Мне показалось, что я закипаю, но она опередила этот эффект:

— Саша, ты хороший мальчик, и я очень сожалею, что ты впал в заблуждение. Ко всему вдобавок временно заблуждаются и мои сопланетники, забывшие в своем восторге кое о чем совершенно очевидном. Прыгать на Земле и прыгать на Марсе — это совершенно разные вещи. Земля гораздо больше, и потому притяжение там значительно большее. Ты уже учил физику, и я могу легко тебе объяснить. На Земле сто литров воды весят сто килограммов, а здесь, на Марсе, — только тридцать семь. Поэтому здесь легче бежать, прыгать и вообще двигаться. На какой-нибудь еще планете ты прыгнул бы не на десять, а на сто метров, но и тогда не стал бы мировым рекордсменом. И все же по сравнению с нашими прыгунами ты более даровит, у тебя крепкие мускулы. Потому-то все и восхищаются тобой так шумно.

Выглядел я, наверное, как в воду опущенный. Лишь теперь мне стало ясно, почему прошлой ночью Крум не ушибся, упав с постели, почему только что прыгал, как акробат. Понял, и почему дядя Хаф испытывал такую тяжесть на Земле. Он же привык к своему марсианскому весу!

— Но ты не беспокойся, — ласково сказала Хлея. — Когда вырастешь, может быть, и на Земле добьешься таких же высоких результатов.

Марсиане убрали свои фотоаппаратики. Крум стер с лица пот, выступивший от глубокой скорби, и грустно заявил:

— Прощай, мое тренерское звание! Рыба еще плескалась в море, а мы включили электросковородку! Хорошо хоть, что избавили земных людей от лишнего волнения. Там столько слабых сердец!

С момента моего триумфа истекло всего лишь около пяти минут…

Прошло несколько дней.

Марсиане стали смотреть на нас как на своих. Однажды серьезный мужчина в летах даже спросил у меня:

— Эй, малый, что ты толкаешься, как доисторический барашек?

Может быть, он бы мне и наподдал, но вовремя вспомнил, что мы не родственники, и воздержался. Только пригрозил мне своим коротким указательным пальцем, как это делают обычно соседи по жилкооперативу.

Охватила меня и ностальгия — я загрустил по нашей красивой, свежей Земле, по маме с папой, по айвовым деревьям во дворе соседки Евлампии, которые без меня рисковали остаться впервые не обнесенными. Крум тоже начал прищуривать глаза и мечтать о хорошем супе, над которым поднимается горячий пар. Да и пора уже было нам, как воспитанным гостям;, подумать о возвращении домой.

Когда однажды вечером мы поделились этими мыслями с Хлеей, она опечалилась. Призналась нам в симпатии и высказала глуповатую мысль, что во всем виновата она, поскольку не успела предложить нам достаточно развлечений. Потом заревела. Нас тоже тронула женская сентиментальность, и мы сами разревелись. Естественно, мы не могли реветь вечно, поэтому через четверть часа перестали. Потом решили отложить неприятный разговор до другого раза и подумать о чем-нибудь повеселее.

— Давайте снова пойдем к дяде Хафу, — предложила наша хозяйка, утерев глаза своими широкими рукавами.

— Отлично! — сказал Крум.

— Даже более чем отлично! — присоединился и я. — Там мы сможем узнать много нового и интересного.

Только собрались идти, как в комнату вошел профессор Фил Фел. Он одобрил наше намерение:

— Прекрасно придумали, нисколько не возражаю. Есть у меня только одна небольшая просьба.

Я сказал, что мы готовы исполнить любую его просьбу. Крум подтвердил.

Профессор улыбнулся:

— Хотел бы сказать несколько слов дочери наедине. Мне кажется, что мы сможем придумать кое-какие развлечения и таким образом задержать вас у себя на некоторое время.

Про себя я подумал:

«Ты ж посмотри — прочел наши мысли! Если он так же заботливо относится к своим студентам, все отлично защитят дипломы!»

А вслух сказал:

— Не будем мешать вашему разговору. Двинемся сами, а Хлея подоспеет потом.

— А вы доберетесь? — спросила она с некоторой тревогой.

Я выпятил грудь, а Крум — живот.

— Не сомневайся в наших способностях! Мы добрались от Земли до Марса, так что же для нас какая-то обсерватория? Разве мы там не бывали?

— Тогда нечего медлить, — обрадовалась Хлея.

— В самом деле, нечего, — успокоился и ее отец. — Я мог бы отложить разговор на завтра, но боюсь, что забуду. Все профессоры Вселенной очень рассеянны, и я не составляю исключения.

Отправились мы вдвоем. Шли посередине сводчатого коридора, в котором свободно могла бы уместиться городская улица вместе с тротуарами. Крум приветствовал встречных слева, а я — справа, стараясь никого не пропустить. Нам не хотелось, чтоб они подумали, будто мы зазнались или плохо воспитаны. Так мы дошли до лифта, открыли дверь, вошли внутрь, закрыли дверь и нажали кнопку № 1256.

— С-с-с! — присвистнул лифт и потянул вверх.

Когда мы явились к инженеру Хафу, тот сидел за одним из телескопов и наблюдал небо. Мы сказали:

— Добрый вечер, дядя Хаф!

В ответ не послышалось ни слова.

Мы повторили приветствие и добавили:

— Можно к вам? Не помешаем?

Инженер опять не ответил, но рукой показал на стулья. Наверное, он видел что-то интересное, потому что его парик подрагивал от напряжения, а спина согнулась, как запятая. Так однажды папа настолько увлекся игрой в шахматы, что потом у него был волдырь на губе — он сунул в рот сигарету зажженной стороной. Мы сели и стали ждать. Уж не по такому срочному делу пришли, право!

Через несколько минут дядя Хлеи повернулся к нам. Взгляд его был утомленным, а на лбу появились две поперечные морщины.

— Что-то произошло, мальчики, но не могу понять что! — сказал он задумчиво и ухватил себя за нос. — Между Пю и Бю пролетели три загадочные светящиеся точки.

— Эх, — сказал я. — Здесь, по крайней мере, знают, что такое Пю и Бю, а нам и это неизвестно.

— Пардон! — извинился инженер, показав этим, что жил и во Франции. — Пю и Бю — это названия естественных спутников Марса, наших лун. Земным астрономам они известны как Деймос и Фобос.

Все мне стало ясно и без дальнейшего объяснения. В «Популярной научной библиотеке» содержится немало сведений по этому интересному вопросу.

— Деймос и Фобос — названия древние, — сказал я Круму, чтобы он не оставался в дураках. — По-болгарски они означают Ужас и Страх.

— Не такие уж они страшные! — улыбнулся инженер.

И сообщил кое-какие подробности, которые я знал, но которые не мешало бы знать и моему другу. Деймос оборачивается вокруг Марса за 30 часов 21 минуту. Удален от него на 23500 километров — приблизительно как Болгария от Австралии. Фобос находится еще ближе к Марсу — всего в 9370 километрах. Он делает полный оборот вокруг планеты за 7 часов 40 минут.

— Если они так близко, то почему выглядят меньше нашей Луны? — спросил Крум.

Я не задал бы такого вопроса, но космонавт-2 — малообразованный астроном, солидных познаний у него нет.

— Видишь, как плохо, когда мало читаешь! — вынужден был я строго упрекнуть его. — Да эти же спутники в самом деле очень маленькие. Диаметр Деймоса — 13 километров, а Фобоса — 12.

— Браво! — похвалил меня дядя Хаф. — Хорошо учился — вот и знаешь!

И разрешил нам поглядеть. Первым у телескопа оказался я, так как мне удалось преодолеть расстояние до него за более короткий промежуток времени. В этом Крум соперничать со мной не мог. Невооруженным глазом спутники виделись как две оранжевые капли на темно-синем ночном небе. Они напоминали крапинки Хлеиного платья. Отсутствовала только третья, крупная. Можно было догадаться, что она обозначала Марс. В этот момент мы не могли ее видеть, потому что были на ней самой.

Телескоп инженера Хафа, наверное, по мощности превосходил трубу дяди Владимира: в нем спутники приближались настолько, что приобретали красивую шаровидную форму.

— На Фобосе находится наша большая космическая станция, — объяснил дядя Хаф. — На Деймосе же другая, поменьше. Они построены еще шестьсот лет назад и размещены в отличных помещениях. Оттуда наблюдать космическое пространство гораздо лучше, потому что там нет атмосферы, мешающей резкости изображения. Нет никакого преломления лучей, а для астрономов это имеет большое значение. Возили мы туда на прогулку и детей, когда им хотелось напрыгаться в свое удовольствие…

Признаюсь, я не в очень хороших отношениях с грамматикой, но все же могу различать настоящее и прошедшее времена. Почему дядя Хаф говорит: «Наблюдали космическое пространство» и «Возили на прогулку и детей»? Разве теперь марсиане этого не делают?

— Все в прошлом, — ответил инженер, не дождавшись моего вопроса. — Теперь там бандит Вивави!

Сказав это, марсианин вздрогнул. Может быть, пожалел, что зашел в своих объяснениях так далеко. Но, как говорит дедушка Санди, он уже выплюнул камешек и должен был говорить, Диалог наш был краток и поучителен:

— Мальчики!

— Да?

— Открою вам одну тайну, которая известна всем.

— Тогда какая же это тайна? — засмеялись мы.

— Для вас это еще тайна. Будете молчать, если я вам о ней скажу, а?

— Перед кем же молчать, если все знают?

Он уточнил:

— Будете молчать, что именно от меня узнали эту тайну? Мой брат и племянница решили оградить вас от излишних страхов, но я вижу, что вы смелые космонавты и не испугаетесь какого-то низкопробного типа.

— Не испугаемся!

— Тогда слушайте.

Дядя Хаф закурил сигарету, вгляделся в синеватый дым, кудряво поднимавшийся кверху, и начал:

— Этот Вивави очень стар. Может быть, ему четыреста, а может, и пятьсот лет. Никто не знает точно, даже и он сам, потому что давно потерял свидетельство о рождении. Он современник атомной войны, которая доопустошила нашу несчастную планету. После войны наши прадеды отрезвели, и было принято решение уничтожить все запасы страшного оружия, а все чертежи сжечь до последней бумажки. Вивави был уполномочен выполнить эту благородную миссию, но он ее не выполнил, потому что оказался подлецом, и припрятал несколько бомб небольшой мощности.

Мама постоянно учит меня не перебивать старших, когда они говорят, но я не выдержал:

— Вы говорите, что ему больше четырехсот лет. На Земле такого возраста не достигают даже орлы и слоны. Что же касается людей, то лишь немногие переваливают за сто лет. Как же ваш…

Марсианин кивком остановил меня:

— Это весьма уместный вопрос! Бандит Вивави открыл тайну долголетия и заботливо оберегает ее от всех. Выработал себе разные препараты, которые поддерживают в нем не только жизнь, но и бодрость. Он не глуп, а, напротив, умен и хитер, отчего еще более опасен. До прошлого года он притворялся добрым, и все население очень уважало его. Потом, однако, он показал зубы. Предварительно увез на Фобос припрятанные атомные бомбы, установил их на ракетах, а ракеты нацелил сюда. Однажды утром все радиоприемники Марса поймали неприятную новость, переданную со станции спутника: «Говорит Вивави, властелин Пю и Бю! Если в течение суток Верховное собрание Липаха не изберет меня президентом планеты и не пообещает во всем подчиняться, буду сбрасывать на вас атомные бомбы!»

Мы с Крумом переглянулись:

— Да это же военный преступник!

— Мания величия! — заключил дядя Хаф и нервно бросил на пол окурок. — Только мы не испугались. За двадцать четыре часа успели окутать всю планету защитным поясом из лучей «ку». Они отклоняют любую ракету, несущую на борту атомный заряд. Вивави свою угрозу выполнил, но безуспешно. Его первая ракета описала угол в девяносто градусов и легла курсом к Солнцу. Там каждую секунду происходят атомные взрывы, но никому не причиняют вреда. Теперь Вивави нас подстерегает, а мы усиливаем бдительность. Мне поручено поддерживать в исправности установку, излучающую «ку», и наблюдать за Фобосом и Деймосом.

— А когда они с другой стороны Марса? — спросил Крум и нервно передернулся.

— Это еще один уместный вопрос! — похвалил и его инженер. — Вокруг планеты мы запустили несколько маленьких искусственных спутников. Какой-нибудь из них всегда находится напротив естественных и отражает их, как зеркало, в какой-либо из моих телескопов или в телескопы девяти моих коллег-наблюдателей. Они живут и работают на девяти других горных вершинах, и у них тоже имеются хорошо оборудованные обсерватории.

— Глупости! — взорвался я.

— Почему?

— Десять марсиан дежурят, а десятки тысяч других живут в страхе — и все из-за одного бандита! Не разумнее ли вам отсюда послать одну какую ни на есть бомбочку и покончить с ним раз и навсегда?

— Нет, — ответил дядя Хаф. — Мы надеемся, что Вивави опомнится. Надеемся, что он в конце концов раскроет всем свою тайну долголетия и вообще станет порядочным.

— Ох, и влепил бы я ему оплеуху! — напыжился Крум.

— Оплеуху влепил бы ему и я, — успокоил его инженер. — Но делать это с помощью бомбы мне не хотелось бы.

Поперечные морщинки на его лбу появились опять.

— Но что же все-таки представляли собой три светящиеся точки, пролетевшие между Фобосом и Деймосом в ту минуту, когда вы сюда вошли?! — И он снова уткнулся в телескоп.

Вдруг дверь отворилась шумно и резко. Вбежала запыхавшаяся Хлея.

— Беда! — воскликнула она дрожащим тонким голоском. — На нас напали и его унесли!

— Кого унесли? — спросил ее дядя спокойно и хладнокровно, как уголовный инспектор.

— Унесли папу!

— А кто его унес?

— Вивави с четырьмя карликовыми роботами!

Она тяжело опустилась в кресло и принялась плакать. В другом случае, может быть, мы и предоставили бы ей возможность плакать, пока сама не успокоится, но на этот раз не могли так поступить. Девочки насчет рева очень выносливы, а терять время было нельзя. Дядя Хаф дал ей какой-то успокаивающий порошок в стакане с водой, похлопал ее по плечу и сказал:

— Выкладывай, выкладывай, каждая минута дорога!

Хлея перестала — плакать и рассказала нам о случае столь же интересном, сколь и таинственном.

Отец Хлеи был в хорошем настроении.

— У меня возникло сразу несколько идей, как развлечь наших гостей с Земли, — сказал он Хлее. — Но одна из них нравится мне больше всего.

Растопырив свои короткие пальцы на столе, он слегка щелкнул по красной вазе с искусственными желтыми тюльпанами и продолжил:

— Составим две команды для земной игры, именуемой «футбол». Интересно, как это дядя до сих пор не говорил тебе об этом увлечении землян, хотя бывал даже на родине футбола…

— Не знаю, — ответила Хлея.

Фил Фел вытер платком острый нос и задумчиво погладил безбородую нижнюю челюсть, которая почти упиралась в шею.

— Отберем самых крупных и сильных ребят, — сказал он, — потом попросим наших гостей стать их тренерами. Они увлекутся, потому, что их воспитанники будут очень старательными. Так мы еще задержим гостей у нас.

Хлея вздохнула.

Отец у нее спросил:

— Ты предпочла бы что-то другое?

— Нет, — ответила она. — Только вот команда Саши будет намного сильнее команды Крума. Саша — спортсмен и более опытен в этом деле…

— Откуда ты знаешь?

— Заметно по его собственным словам. Он говорит о футболе так, словно изобрел его лично.

— Э-э, да… — согласился Фил Фел. — Иногда и собственные мнения людей о самих себе отражают действительность… А мы дадим Круму тех наших физкультурников, которые посильнее, и получится более или менее точное равновесие.

Наступило короткое молчание.

— Жаль, что мы не можем свозить их на Пю и Бю, — снова вздохнула Хлея. — Там им было бы очень интересно.

— В самом деле, жаль, — опять согласился профессор.

Видимо, его настроение вконец испортилось, потому что он тут же прибавил:

— Чтоб ему провалиться, этому Вивави! Прямо-таки связал нас по рукам и ногам!

В это мгновение дверь комнаты распахнулась. Никто не вошел, но ясно послышалось позвякивание каких-то железок. Потом дверь закрылась и дребезжание стихло.

— Гм! — сказал Фил Фел.

— Гм! — отозвалась Хлея.

— Кажется, от напряжения начинает что-то мерещиться?

— Да, папа.

— Просто нам послышалось.

— Послышалось…

— А ты не чувствуешь запах машинного масла?

— Нет, папа, потому что у меня насморк.

Отец произнес наставительно:

— Сейчас же смажь ноздри ментоловым вазелином. Это тебе непременно поможет.

Дочь мило улыбнулась:

— Ну, папочка, разве это важнее всего сейчас? Ведь мы же собирались придумать развлечения для наших гостей, правда?

Только собрался профессор ответить, как обоим снова послышался подозрительный шум. Теперь он был похож на сдержанное старческое покашливание.

— Безобразие! — воскликнул Фил Фел. — В самом деле у меня нервы не в порядке! Еще прошлым летом надо было съездить в гости к твоей бабушке в Южный город и немного поразвлечься…

— И мне тоже, — кивнула Хлея, и непослушный локон упал ей на лоб. — Бабушка помнит столько прекрасных сказок!..

Вдруг чуть ли не из самого ковра перед ними возник сутулый морщинистый мужчина лет около пятисот. Одет он был в потертый фиолетовый костюм, плотно покрывавший все его иссохшее тело. На голове у него был прозрачный шлем из пуленепробиваемого стекла.

— Вивави! — воскликнула испуганная Хлея.

— Вивави, — сказал и ее отец, который был не испуган, а лишь очень изумлен. — Как ты сюда попал?

— Через дверь, — хихикнул бандит. — У меня не было выбора, поскольку нет окон.

Заметив, что озадаченные лица хозяев не изменились, пришелец испытал большое удовлетворение. Он поднял переднюю часть шлема, глубоко вдохнул воздух, отчего его трахея завизжала, как флейта, и изрек:

— Разумеется, вам хотелось бы, чтобы я исчез опять, но мне этого не хочется. Я и так достаточно долго был невидимым.

— Шарлатан! — процедил Фил Фел. — Вошел заранее и терпеливо выжидал под столом!

— Под каким столом? — удивленно воскликнул Вивави и направил влево какое-то приспособление, похожее на карманное зеркальце.

Хлея и Фил Фел обернулись и замерли: стол уже не стоял на своем месте. Его вообще не было в комнате!

— Но я только что облокачивался на него! — вскричал профессор.

— А что вам мешает облокотиться опять? — возразил бандит. Выдержав паузу, он добавил: — Только будьте внимательны и не набейте себе шишку, пока его найдете. Или, может быть, предпочитаете, чтобы он появился перед вами снова?

Он повернул зеркальце тыльной стороной. Стол вместе с красной вазой и желтыми тюльпанами занял свое место посреди комнаты.

— Я не из тех пенсионеров, которые сидят без дела! — ухмыльнулся Вивави. — Изобрел машинку, которая лишает предметы способности отражать лучи и придает им новое свойство — пропускать лучи сквозь себя. Стоит ли вам напомнить, что такие предметы невидимы для человеческого глаза? А обратной стороной этого маленького прибора я опять все нормализую, чтобы люди не выглядели, как свалившиеся с высоты в тысячу лулит. Не желаете ли и вы исчезнуть?

Чудесное зеркальце поблескивало в его руке.

— Погоди! — рассердился Фил Фел и сжал кулаки.

После этого, однако, он быстро взял себя в руки, чтобы не дать преимуществ неприятелю:

— Говори прямо, без околичностей: зачем ты здесь вдруг появился?

— Вот тебе на! — развел руками тот.

Профессор спокойно окинул его взглядом и сказал:

— Предположим, ты раскаялся и потому спустился снова на Липах. Поступок твой похвален, однако надо бы тебе явиться в совет Верховного собрания, а не ко мне. Я ни вопроса не решу, ни содействия не смогу оказать. Ошибся дверью, дорогой! Перепутал адрес!

Вивави стал еще неприятнее.

— Не перепутал! — злобно пробормотал он. — Вы перепутали, профессор, делая такое смешное заключение. Пришел потому, что одному мне скучно.

Фил Фел подскочил:

— И думаешь остаться у меня?

— Напротив, думаю вас взять с собой. Вы человек неглупый, хотя часто не успеваете сдерживать свои нервные порывы. По некоторым вопросам мы даже можем беседовать на равных, И в шахматы сыграем — вы же не хуже меня узнали правила этой игры у своего братца! Хотите ферзя фору?

— Ух!

— Желательно, однако, — чтобы вы говорили со мной на «вы», как я это делаю сейчас. Ваш язык несколько простецкий и не годится для профессорского звания. Какой пример вы подаете своей дочери? Разве она так научится уважать пожилых мужчин?

От гнева отец Хлеи готов был прыгнуть на своего незваного гостя, как доисторическая кошка на доисторическую крысу. Но, к сожалению, ноги его не слушались! Какая-то невидимая сила приковала их к полу и не давала возможности даже пошевелиться.

— Познакомьтесь-ка с моими верными маленькими слугами! — заявил Вивави и, перевернув зеркальце, провел невидимым лучом окружность по комнате.

Появились четыре карлика-робота, сделанные из жести. Один был синий, второй — зеленый, третий — коричневый, четвертый — розовый. У них был очень глупый вид, но это не мешало им быть опасными. Их глазные отверстия испускали снопы желтых лучей, как трещины темных стекол, когда в комнате зажжена сильная лампа. Глаза карликов были направлены на ноги профессора и действовали на них парализующе.

Фил Фел понял всю опасность своего положения. Поняла и Хлея.

— Ах! — воскликнула она и тяжело опустилась в большое кресло.

Для Вивави это была значительная услуга, ему, по крайней мере, в этот момент не надо было заниматься ею.

— Фа! — сказал он.

Коричневый гном развернул громадный плотный мешок и направился медленными, мерными шагами к неподвижному Фил Фелу. Соединительные элементы на коленях и локтях робота неприятно заскрежетали.

— Не согласен! — хрипло выкрикнул профессор. — Не позволю запихнуть себя в эту торбу!

— Успокойтесь! — засмеялся Вивави. — Никто и не хотел, чтобы вы позволили. Совесть ваша может быть совершенно спокойна, потому что это мое, а не ваше желание. В мешках переносить одушевленные предметы как-то удобнее. Особенно же такие, которые имеют что-то против.

Любезное объяснение не удовлетворило профессора. Он замахал руками и явно дал понять, что ему не хочется быть засунутым в торбу.

— Фе! — сказал Вивави.

Зеленый карлик переместил взгляд вверх по телу несчастного пленника. В миг его руки парализовались и сникли, как неживые. Затруднилось и его дыхание, потому что диафрагма — этот важный мускул между брюшной полостью и грудной клеткой — тоже перестала двигаться.

Но и теперь у похитителей дело было нелегкое. Робот с мешком был низкий, как и все роботы, при изготовлении которых слишком экономят жесть. Как ни вставал он на цыпочки, а все не мог дотянуться до головы Фил Фела.

— Фа! — сказал опять бандит.

Коричневый карлик двинулся к стулу. Беря его, он со звоном стукнулся о спинку, но не сказал «ох», потому что никакой боли не почувствовал. Потом поднес этот стул к профессору, взгромоздился на сиденье и нахлобучил мешок на голову Фил Фела.

— Нет! — выкрикнул профессор.

— Нет! — взвизгнула Хлея.

Она попыталась было вскочить с кресла и помочь своему несчастному отцу, но попытка не удалась. Ее ноги тоже были прикованы к полу таинственными лучами, испускаемыми розовым гномом. Осталась у нее лишь одна возможность — кричать. Но криком, как известно, делу не поможешь. Хлеин папа был накрыт до пят и обвязан толстыми нейлоновыми веревками, как дорожный узел.

— На помощь! На помощь! — кричала Хлея.

Вивави учтиво поклонился:

— Весьма сожалею, моя дорогая, если ненароком причинил вам какую-то неприятность! Взял бы с собой и вас, но у меня нет места для маленьких девочек. Так что оставайтесь дома.

От страха Хлея упала в обморок.

Когда она пришла в себя, в комнате уже не было никого, кроме нее самой. Бандит, отец и роботы исчезли.

Она поспешно привела в порядок свои спутанные мысли. Куда бежать? Кому жаловаться прежде всего? Как умная девочка, она не стала поднимать панику среди марсианского населения, а бросилась прямо к лифту обсерватории своего дяди.

— Эй! — крикнула ей одна подружка, возвращавшаяся с прогулки.

Хлея не остановилась, даже не ответила, а продолжала бежать. Она вскочила в кабину подъемника и нажала на самую верхнюю кнопку.

— С-с-с! — раздался знакомый шум.

10-й… 20-й… 120-й этаж…

Ах, почему так медленно движется этот лифт!

500-й… 600-й… 1256-й этаж.

Наконец-то!

Она распахнула дверь, но не закрыла ее за собой — нельзя было терять времени.

Еще через несколько секунд, запыхавшаяся и усталая, как бегун на длинные дистанции, Хлея ворвалась в обсерваторию и разрыдалась…

— Ты гляди, какая история! — сказал дядя Хаф и нервно поправил сдвинувшийся парик. — Светлячки между Фобосом и Деймосом были пущены только для отвода глаз, чтобы отвлечь мое внимание. А тем временем Вивави невидимой ракетой прилетел на Марс!

— И заварил ужасную кашу! — поморщился Крум.

— Которую теперь надо расхлебывать нам, — добавил я.

Инженер посмотрел на меня успокаивающе:

— Не вам расхлебывать, милые мальчики. Вы гости. Вот и гостите себе на здоровье, а эту неприятную работу оставьте местным жителям.

— Ну! — высказались одновременно мы с Крумом.

Потом я пояснил это высказывание самостоятельно:

— Раз вы лишаете нас этого приключения, значит, хотите добиться одного — чтобы ноги нашей здесь больше не было!

Хлея убавила силу своего хныканья, чтобы не пропустить ни одного моего слова… На дядю Хафа тоже произвела сильное впечатление моя решительность. По-видимому, марсианские молодые люди не были самыми смелыми в космосе.

— Согласен с Сашей, — поддержал меня Крум. — Готов к выполнению любой возложенной на меня задачи!

Я несколько удивился. Не потому, что мой друг трусоват, а потому, что он лентяй. Но я ничего ему не сказал. Наша решительность должна была сочетаться с познаниями инженера, чтобы мы смогли общими усилиями вызволить отца Хлеи из неприятельского лагеря.

Дядя Хаф закурил новую сигарету и начал делать круги по обсерватории. Я попытался следить за его орбитой, но вскоре отказался от этого намерения, потому что чуть не вывихнул себе шею. После девятого круга он остановился и сказал:

— Один из нас должен полететь на Фобос!

Первой подняла руку Хлея, потому что речь шла о ее отце, но она же первой была сброшена со счетов.

— Только мужчина мог бы справиться с такой трудной и ответственной задачей, — деликатно заявил инженер.

В зале обсерватории нас, мужчин, было трое.

— Дядю Хафа заменить нельзя, — сказал я. — Он должен оставаться здесь, чтобы с помощью телескопа следить за полетом спасателя и вообще — руководить операцией в целом. Назначим его главнокомандующим!

— Саша прав, — поддержала меня Хлея.

Молчание инженера было достаточным знаком согласия.

— Крум тоже не подходит для авангарда, — продолжал я развивать свою мысль. — Он храбр почти так же, как я, но малоподвижен, и голова у него более хрупкая, чем у меня. Предлагаю оставить его в резерве.

— Не хочу оставаться в тылу! — энергично заупрямился резервист.

К моему большому удивлению, на этот раз Хлея оказалась на стороне Крума.

— Не отрицаю Сашиных качеств, — улыбнулась она, насколько это было возможно в ее трагичном положении. — Саша ловок и смел, даже больше, чем надо. И все же у него есть один важный недостаток: он слишком самонадеян. Постоянно говорит: «Я, я, я». Такой человек не годится для коллективной работы. А работа наша будет коллективной, хотя тот, кого мы пошлем, будет много важного решать и самостоятельно. Как Саша выполнит общий план, если будет заботиться лишь о том, чтобы оказаться впереди других?

Меня подмывало вскочить и взорваться от гнева и обиды, но я мудро воздержался. Иначе только подтвердил бы ее слова. Я предпочел дождаться мнения главнокомандующего.

— Все-таки Саша из нас троих наиболее подходит, — авторитетно заявил инженер. — Он пообещает не увлекаться, и я уверен, что слово свое сдержит, потому что уважает моего несчастного брата.

— Очень даже уважаю! — воскликнул я. — За него готов передраться с тысячами вивавивцев!

Главнокомандующий усмехнулся:

— А готов ли ты слушаться одного-единственного дядю Хафа?

— Что за вопрос!

— Тогда нашим авангардом будешь ты.

Значит, остался только один настоящий мужчина — Александр Александров Александров. Мне было очень приятно, но внешне я сохранял спокойствие, как индейский разведчик.

План был прост, ясен и вполне осуществим: я вылечу маленькой ракетой из бокового помещения обсерватории. Ракетой будет управлять по радио инженер Хаф. Вероятно, в данный момент она не будет выслежена Вивави, потому что он озабочен прежде всего тем, чтобы спрятать своего пленника.

— Вот тебе маленький радиопередатчик и одновременно приемник, — сказал дядя Хаф. — Благодаря ему нам будет понятно, где ты и что с тобой. Продолжительность передачи — около двух минут. После этого связь прекращается и прибор надо снова привести в действие, иначе мы ничего не услышим.

Я смотрел ему прямо в руки, но не видел никакого прибора, хотя бы отдаленно похожего на радиоприемник. Он держал всего лишь какую-то белесую пуговку диаметром около сантиметра.

— Пришей-ка ему на рубашку, — сказал инженер Хаф Хлее. — Я подобрал как раз под цвет его пуговиц.

— Ага! — засмеялся я, потому что сразу все понял.

Хлея собралась оторвать у меня пуговицу, чтобы пришить на ее место радиопередатчик, но увидела, что ничего отрывать не надо — я всегда успеваю потерять какую-нибудь сразу же, как только надену рубашку. Так что достаточно было пришить прибор на пустующее место.

— Включается обыкновенным надавливанием, — объяснила мне Хлея. — Но не дави очень сильно, а то сплющишь.

— Не бойся, — успокоил я ее, — буду нежен и внимателен.

В это время дядя Хаф принес космонавтский костюм оранжевого цвета, с прозрачным колпаком для головы. Он принес и пару больших, тяжелых ботинок.

— Там не так, как здесь, мой мальчик. Поскольку спутники малы, они не задержали на своей поверхности никакой атмосферы. Кроме того, ночью там царит лютый холод, а днем — невыносимая жара. Мешок, в который запихнули моего брата, сделан из такой же материи, как и этот костюм. Иначе при переноске его от ракеты Вивави до космической станций на Фобосе мой брат превратился бы в сосульку или испекся бы, как в электрической печке. Эта одежда играет и другую, тоже очень важную, роль: уравновешивает кровяное давление искусственным давлением на тело. Здесь и на Земле эту работу выполняет атмосфера, а на Фобосе она отсутствует.

— Знаю, — сказал я. — Если давление извне и изнутри не уравновешено, могут произойти разные неприятности. Несколько месяцев назад я читал в одной газете, что со дна Черного моря поднимали глубоководных рыб. Они привыкли к большому давлению под водой и, когда появились на поверхности, лопнули как мыльные пузыри.

Пока мы говорили, меня облачили в костюм.

— Ух ты, какой красивый! — восхитился Крум.

Мне захотелось посмотреться в какое-нибудь зеркальце.

Крум добавил:

— Оранжевый! Гладкий!

Оказывается, красив не я, а костюм. Желание смотреться в зеркало сразу испарилось.

Обули меня в ботинки. Никогда до того времени не носил я обуви тяжелее их! Даже папины туристские по сравнению с ними были как перышки. Мне объяснили, что это нарочно: из-за слабого притяжения на Фобосе я рискую кувыркаться через голову после каждого шага.

— Что ж тут такого? — выпрямился я. — По прыжкам в бассейн я первый в отряде!

— Не хвастай! — осекла меня Хлея.

А Крум углубил это замечание:

— Бассейны Земли наполнены водой, а на Фобосе нет ни капельки!

За это он был награжден одобрительными взорами. Кроме моего, разумеется, потому что я не люблю, когда мне делают замечания начинающие астрономы.

— Пошли! — сказал дядя Хаф.

Я заковылял вслед за ним к взлетной площадке. Она представляла собой обыкновенный пол с обыкновенным покрытием, подобным тому, что на крыше стадиона «Басил Левеки» в Софии. Над нами было звездное марсианское небо. На площадке стояла ракета, по форме и размерам напоминавшая гоночный автомобиль.

— Передвигается по любой местности, — пояснил инженер. — И летает в космосе. Употребляется для рейсов на близкие расстояния. Скоро каждый марсианин будет располагать таким ракетоавтомобилем. Наши заводы усиленно над этим работают.

— А может он управляться самим пассажиром?

— Может, но ты им не управляй, пока не достигнешь поверхности спутника. Иначе есть опасение, что ты заблудишься в космосе и мы не сможем тебя разыскать!

Я влез в ракету. Крум смотрел на меня с завистью, Хлея — с надеждой. Дядя Хаф сказал мне напутственное слово:

— Не забывай, что отправляешься спасать человека, который рожден быть служителем науки, а не пленником какого-то бандита. Смотри в оба! Опустишься вблизи космической станции.

— А если Вивави меня заметит?

— Не заметит. Фобос очень мал, и ты будешь скрыт, благодаря его картофелеобразной форме. — Потом добавил, не так уверенно: — Но могут случиться и неожиданности, без них ведь было бы не так интересно, а?

— Точно, дядя Хаф!

— И не забывай о радиопередатчике. Нажимай на него легонько и говори совершенно обычным голосом. Мы тотчас услышим тебя и поймем.

— А я вас?

— И ты нас тоже, но после того как дашь нам знать, что ты один. Иначе нас услышит каждый, кто будет возле тебя.

Инженер проверил исправность оборудования ракеты, коротко объяснил мне, какой прибор для чего предназначен, дружелюбно и ободряюще похлопал меня по богатырскому плечу и плотно закрыл прозрачный колпак. Я видел, как он удалялся быстрым шагом, чтобы занять место у пульта управления в обсерватории. Крум и Хлея помахали мне руками и убежали за ним.

Я остался один. Крепко ухватился за поручни кресла и глубоко вдохнул воздух. Ожидал такого же неприятного ощущения, как при взлете «Искора-1», но ошибся. Ракета, даром что так мала, оказалась гораздо более совершенной. Я почти не заметил, как скользнул по площадке и поднялся над горами. Теперь они казались лиловыми, а низины — почти черными. Через космический костюм я легко надавил на радиопередатчик и бодро сообщил:

— Эй там, на Марсе! Привет! Чувствую себя отлично и пока что один. Как вы там поживаете?

Голос дяди Хафа я услышал как будто из телефонной трубки, повешенной мне на грудь:

— У нас тоже все в порядке. Полностью доверяем тебе!

— И Крум?

— И я! — откликнулся мой друг. — Держись, Саша!

Помолчав две-три секунды, я снова спросил, на это раз почти застенчиво:

— А Хлея?

Ее голос несколько отдавал металлом, но в данном случае не тембр был важен, а содержание.

— Саша, ты настоящий друг! Едва ли я найду достойный способ отблагодарить тебя за это!

Расцеловал бы я милую пуговку, но не было возможности: мне мешали и шлем-колпак, и костюм, и мое хорошее воспитание.

— Сосредоточься! — приказал главнокомандующий. — Ракета летит быстро, шутки в сторону!

И в самом деле: Фобос уже выглядел как картофелина, подвешенная на тонкой нитке перед самым моим носом.

— Внимание, спускаешься! Разговор прекращается, — услышал я голос дяди Хафа. — Включай передатчик в подходящий момент и говори только по делу!

Я выполнил его указание, потому что я не только смел, но и исполнителен.

На спутнике не было заметно никаких возвышенностей, никаких впадин. Тысячелетия выровняли его поверхность. Только в одном месте было небольшое вздутие — как бородавка на лбу профессора Фил Фела.

— Наверное, это кровля космической станции, — сказал я сам себе и обрадовался своей догадливости.

Спустя не более минуты состояние невесомости исчезло. Но все же я продолжал чувствовать себя каким-то особенно легким, даже когда ракетоавтомобиль бесшумно спустился и замер.

Я задумался. Ехать дальше или идти пешком? Если вылезу и поползу, Вивави меня не заметит. За пятьсот лет его зрение, конечно, ослабло, во всяком случае, оно уже не такое, как у моряка. Да и цвет моего костюма идеально сливался с цветом мелкого песка.

Я лег и быстро пополз к космической станции, купол которой был ясно виден при свете громадного Марса. Как я знал по книжкам, диаметр Марса — 6800 километров, а я находился в каких-то 9300 километрах от него. Это все равно что смотреть на футбольный мяч с расстояния в полшага.

Хорошо, что я пополз, а не пошел своей богатырской походкой! Притяжение на Фобосе было настолько слабым, что я скакал бы легко и грациозно.

Вдруг я увидел два силуэта — зеленоватый и синеватый. Я притаился, но не мог быть неподвижным: от ударов моего храброго сердца все тело колыхалось, как лодка. Кто бы это мог быть? Рассмотрел их получше. Головы и туловища имели форму цилиндра. Руки и ноги состояли из многочисленных металлических позвонков. Вы, конечно, догадываетесь? Передо мной были два робота Вивави. Их глазные отверстия не излучали никакого света — были мрачны и невыразительны.

«Не заметили! — подумал я с облегчением. — А что, если я обойду их с тыла?»

Но прежде чем я сдвинулся с места, между роботами возникла еще одна фигура, почти вдвое выше их, но не с молодцеватой рыцарской выправкой, а довольно-таки сгорбленная. Глаза были пусты и темны, но смотрели пристально через прозрачный космонавтский шлем. Руки сжимали длинную, намотанную кольцом веревку. Никакого сомнения — это был Вивави!

Он меня заметил и разглядывал без особого волнения, как будто ждал, что мы непременно встретимся. Начал даже смеяться. Лицо его искривилось, тело сильно затряслось. Однако я не слышал никакого, даже самого тихого, звука. Зашевелились и роботы. Синий захлопал руками, как опытный борец. Я ожидал шума от ударов железа о железо, но даже приглушенный звон не достиг моих ушей. Неужто я оглох?! На Марсе я совершенно ясно слышал и дядю Хафа, и Крума, и Хлею, даже когда мне на голову надели шлем-колпак!

Я сильно напряг мозг и смекнул: на Фобосе нет атмосферы, которая передавала бы звуковые волны. Взорвись тут хоть бомба — все равно ухо этого не уловит!

Раз незачем уже было скрываться, я повел себя достойно и гордо.

Вивави перестал смеяться. Хотя я был один, а все же имел преимущество перед этим стариканом и его жестяными слугами. Он сказал что-то, чего я не услышал, но по движению губ догадался, что он сказал: «Фе» и «Фи». Роботы, однако, тоже не услышали и, вероятно, поэтому не могли включить в действие свои опасные лучевые взоры. Тогда бандит похлопал их по плечам и показал в мою сторону рукой. Бронированная неприятельская армия пошла мне навстречу, тяжело подпрыгивая. Я тоже прыгнул, но намного успешнее, потому что я состою не из какой-то жести, а из эластичных мускулов и суставов. Когда коснулся поверхности спутника, оказалось, что я перемахнул и через карликов, и через их главаря. Молниеносно повернувшись, я по-футбольному отвесил ему удар прямо в голень правой ноги. Для него это была большая и неприятная неожиданность, поэтому он сразу рухнул, как чурбан, подняв целый песчаный фонтан.

— Ура-а-а! — крикнул я беззвучно и наградил его еще — пинком и спину.

От этого он отлетел на несколько метров, причем его физиономия стала ужасно грустной.

Опьяненный радостью, я занялся роботами. Такую мелкоту я мог бы за две минуты раздолбать на составные части. Синий гном первым испытал это удовольствие на себе. Уже при первом моем ударе одна его нога отлетела неизвестно куда вместе со своим некачественным проволочным суставом. Помог мне и холод, сделавший железо очень хрупким. Следующий мой удар, однако, был сделан неточно — не твердым ботинком, а мягким коленом. Неприятель остался вовсе без ног, но я почувствовал такую сильную боль, что растянулся бревном у ног опомнившегося Вивави. Не успел я и глазом моргнуть, как он крепко связал мне руки своей длинной веревкой.

Разумеется, после такого драматического момента бандит мог меня лягнуть, однако не сделал этого. Он умел уважать противника. Только просунул руку под веревку и понес меня, как пустой чемодан, легко и свободно. Вслед за ним поплелся и зеленый робот. Он тащил бесшумно жестяные останки своего пострадавшего собрата и, конечно, жестоко проклинал меня своим холодным мозговым механизмом.

Я был доставлен в космическую станцию. Первое помещение, куда мы вошли, было тесным, низким и пустым коридорчиком. Виднелись лишь две трубы с большими рупорами, похожими на громкоговорители. Как только за нами плотно закрылась дверь, я услышал легкий шум и меня обдула воздушная волна из труб. Потом Вивави положил меня на пол, снял свой шлем и сказал с насмешкой:

— Добро пожаловать, безрассудный и дерзкий малец!

Ясно слышалось дребезжание роботов на твердом полу.

«Ага! — подумал я. — В прихожей уже есть воздух, поэтому все слышно!»

А вслух я сказал:

— Видел я в кино много бандитов, но такого, как ты, вижу впервые!

— Ты льстишь мне, — ответил Вивави. — Но ты прав. Если бы я походил на кого-нибудь, то лопнул бы от злости. Я всегда очень хотел быть единственным и неповторимым.

Я читал много книг о пиратах, разбойниках, диверсантах и других типах подобного рода. Видно, они часто суют нос куда не надо, потому что почти у каждого недосчитывается одного глаза. Они цепляют себе каждый по черной повязке, чтобы казаться еще страшнее.

— Почему ты созерцаешь меня так удивленно? — спросил Вивави.

— Потому что у тебя нет черной повязки на глазу, — откровенно ответил я.

— Она мне не нужна, — осклабился он. — У меня и так слабое зрение — из-за преклонного возраста.

— В таком случае ты неполноценный бандит!

— Ну да, — согласился старец в драном фиолетовом костюме, — это мой дефект.

Потом оживленно добавил:

— Нечего слишком долго лежать на холодном полу! Схватишь насморк и начнешь чихать, а я чихальщиков терпеть не могу!

Он наклонился ко мне, ухватил за нейлоновую веревку и понес к какой-то низкой двери в глубине коридора. Робот Фе не пошел за нами. Он бросил своего поврежденного собрата в пыльный угол. Металлический звон отозвался резко, как удар молота по куче жестяных бидонов. Потом мой зеленый враг остановился мирно у толстого круглого оконца внешней двери и стал смотреть в него, как старательный солдат смотрит из караульной будки.

Вторая дверь открылась и закрылась за нами сама. Вивави свалил меня в большое кресло. Я чувствовал себя неуютно, зато мог довольно хорошо рассмотреть новое помещение. Оно было широким и высоким. Напоминало обсерваторию, в которой работал дядя Хаф, только телескопов было не четыре, а два. Вся мебель — столы, кресла, шкафы и прочее — была привинчена к полу, чтобы не болталась по всей космической станции при малейшем толчке.

— Ну? — сказал Вивави и выжидательно остановился передо мной. — Можешь ли ты мне сказать, зачем ты здесь?

— Могу, — ответил я.

— А раз можешь, то и скажешь?

— Разумеется. Не принимай меня за какого-то невежу.

Бандит отлично владел собой, но все-таки по дрожи его-лицевых мышц я уловил, что он доволен и даже удивлен моей готовностью к разговору.

— Ну? — спросил он вторично.

Я улыбнулся как можно любезнее:

— Мне удалось познакомиться со всеми марсианскими достопримечательностями. Было бы очень грустно, если бы я не познакомился с тобой, таким редкостным на Марсе типом. Поэтому я и прибыл на Фобос. Извини, что не послал заранее телеграмму с просьбой встретить меня на вокзале.

Лицо Вивави опять дрогнуло:

— А другие причины?

— Других причин нет, — невинно ответил я. — Разве одна тебя не устраивает?

Бандит потерял самообладание. Он разбушевался, как дряхлый колдун, и стал поливать меня обидными словами. Поскольку от его слов мне не было ни холодно, ни жарко, я оставался невозмутимым.

— Эй, малый! — ревел он. — Думаешь, не знаю, кто тебя подослал? Думаешь, не догадываюсь, зачем ты приперся?

— Если знаешь, то почему спрашиваешь? — удивился я, изобразив милейшее выражение лица.

Вивави фыркнул, как лошадь, достал из шкафа какую-то пластмассовую бутылку и поднес ее ко рту.

— На здоровье! — сказал я. — А мне сиропчика не найдется?

— Это не сироп, — спокойно ответил он. — Это кекоки, алкогольный напиток. Я его пью либо в очень хорошем, либо в очень дурном настроении.

Я похвалил себя, потому что больше было некого:

— Я всегда вызываю у людей какое-нибудь настроение. Рад, что у тебя — хорошее.

Он стал смотреть на меня долго и сосредоточенно, будто я был ему сверхинтересен. Однако скоро взял себя в руки и поучительно сказал:

— Ты не виноват, что мои противники познакомились с тобой раньше меня. Ты не виноват, что они вдолбили тебе в голову скверные мысли о моей почтенной особе. Ты не виноват также…

Он замолчал, чтобы не подавиться, так как поднял бутылку, запрокинув кверху дном. Мне стало очень приятно, что в конце концов я ни в чем не виноват. Я воспользовался паузой, чтобы выразить ему свое удовлетворение его словами.

— Ну да, — сказал Вивави, — ты обыкновенный земной глупыш, но все же надо быть бдительным и с тобой, как с рассеянным, но умным профессором Фил Фелом.

Бандит нажал кнопку на стене. Стена раздвинулась, и два жестяных карлика — один коричневый, а другой розовый — втащили массивное кресло на колесах. В нем сидел отец Хлеи. Лицо его было опущено. Он мог двигать руками и головой, но ниже пояса был как окаменевший, потому что коричневый гном приковал его своим взглядом.

— И ты здесь? — горько спросил профессор.

— Да, — ответил я тоже огорченно.

Он упал духом и долгое время ничего не говорил.

Вивави потер руки:

— Наша компания увеличивается! Конец одиночеству и скуке! За ваше здоровье!

Очень хотелось мне ввернуть, что алкоголь вреден, но я хитро лишил его этой информации. Если здорово напьется, то, может быть, утратит свою внешнюю учтивость и расплющит мне нос, но зато потеряет одновременно и трезвый рассудок. А человек, рассуждающий не как человек, а как свинья или обезьяна, может быть побежден гораздо легче. Поэтому я сказал:

— На здоровье, всесильный владыка Пю и Бю!

— Вот таким тебя я и хотел бы видеть! — Обрадовался он. — Воспитанным! Любезным! А не таким, как десять минут назад, когда ты чуть было не расколошматил мои крестцовые позвонки! Как только стану властелином Липаха, позволю тебе вернуться на твою родную планету.

— А до тех пор? Так и буду связанным?

— Так и будешь. Неудобно?

— Еще бы!

— Верю, но другой возможности у меня нет. Лично испытал, на что ты способен, когда можешь пошевелить ногой!

— А мое кровообращение? Раз у меня перетянуты вены в артерии, оно скоро остановится, и тогда, у меня дома поднимется большой плач. А разве виноваты мои мать, отец, дедушка, бабушка, дядя и шестой «В» класс, которым придется плакать, над моим холодным гробом?

— Не виноваты, — согласился Вивави. — Обещаю тебе, что если кто-нибудь из них попадется мне в руки, связывать их не буду.

Он отпил еще один большой глоток, закивал в такт своей голой головой, словно мурлыкал про себя какую-то песенку, и хрипло сказал:

— Я развяжу тебя при условии, что мы сыграем партию в шахматы. Мой коллега Фил Фел категорически отказался, потому что был несколько сердит на меня, и вот я скучаю. Ты умеешь играть в шахматы?

— Ого!

— Силен?

— Держу первенство!

— Всей планеты?

— Не знаю. Еще не играл с чемпионом мира. Но в нашем жилом блоке побеждаю всех пионеров по алфавиту.

— Это уже кое-что. Но есть одно условие.

— Какое?

— Если победишь ты, отпущу тебя и моего коллегу…

— Очень мило с твоей стороны, дедушка Вивави!

— Но если победа будет за мной… дашь мне свое честное пионерское слово быть моим слугой как минимум сто десять лет?

Прикинул я молниеносно. Шахматы — игра не марсианская. Как вам уже известно, она завезена на Марс дядей Хафом всего около двух лет назад. У такого бандита, как Вивави, нет для нее лишнего свободного времени. К тому же бутылка уже ополовинена…

Профессор нарушил молчание:

— Не соглашайся! — сказал он мне. — Наши марсианские мозги действуют побыстрее некоторых земных счетно-вычислительных машин! Не становись его слугой!

Я колебался.

— Не будь предателем! — продолжал отец Хлеи. — Чтобы тебе стало легче, я готов потребовать, чтоб меня так же связали. Будем страдать вместе! Но не станем подлецами!

Он недостаточно хорошо меня знал, поэтому не мог представить себе, как я хитер. Предо мной даже хитроумный Одиссей почтительно снял бы свой бронзовый шлем и громогласно воскликнул бы:

— Согласен, дедусь! — промолвил я.

— Отлично! — похвалил меня Вивави. Потом сказал — Фо! — и сосредоточенно посмотрел на розового карлика. А тот стал смотреть на меня — сначала на ноги, потом на руки. Я почувствовал, как они цепенеют, будто становятся не моими. Вивави спокойно меня развязал.

— Гм! — сказал я.

Мне стала понятна одна важная особенность: каждый робот имел свое имя — Фа, Фо, Фе и Фи. Стоило Вивави назвать кого-либо из них-между его мозгом и механизмом соответствующего робота устанавливалась связь. Далее бандит командовал машиной посредством обычного внушения.

— Фо! — сказал я как бы в шутку.

Проволочки на шее розового гнома легонько скрипнули. Заметив это, я стал быстро ему внушать:

«Отведи сейчас же свой взгляд от меня! Отведи сейчас же свой взгляд от меня!»

Карлик тем не менее стоял неподвижно, как хорошо закрепленная печка.

Вивави рассмеялся:

— Напрасно мучишься, несчастный дружище! Прежде всего надо знать пароль, а ты его не угадаешь никогда. Без пароля мои роботята не обратят на тебя никакого внимания. Не думаешь ли ты, что я позволю каждому ими командовать?

— Не думаю, — грустно ответил я.

Разбойник обернулся к Фил Фелу:

— Назначаю тебя судьей шахматного матча. Верю: будешь беспристрастен, хоть и заинтересован.

Профессор даже не удостоил его взглядом. Он был очень рассержен и смотрел в сторону. Ему было неприятно, что я согласился играть, да еще на таких условиях.

— Воля твоя, Фил! — небрежно сказал бандит. — Обойдемся и без судьи.

Он нажал кнопку на столе. Верхняя часть раскрылась, и середина поднялась. Появилась металлическая шахматная доска с выстроенными на ней фигурами. Передо мной оказались белые.

— Гостю предоставляется право первого хода! — вежливо улыбнулся Вивави. — Как видишь, я своих гостей уважаю…

Среди пионеров нашего дома нет ни одного, кто мог бы соперничать со мной в шахматной игре. Бью их, как говорится, одной рукой, к большому огорчению их мамаш и теток. Папа, правда, меня побеждает, не задумываясь, потому что десять лет назад он был чемпионом округа. Изредка я беру реванш, как правило, по большим праздникам: на Новый год, Первое мая, мой день рождения… Тогда папа не так внимателен и ставит фигуры на битые поля. А может быть, он делает это нарочно, чтобы я мог насладиться праздником. Когда изучу этот вопрос, сообщу вам дополнительно.

Не сомневался я и в силе Вивави. Раз марсиане могут за несколько секунд умножать в уме пятизначные числа, почему бы им не рассчитывать так же быстро и шахматные ходы? Я не из тех самонадеянных бойцов, которые недооценивают своего противника, а потом проливают бесполезные слезы. Все-таки, может быть, у вас создалось впечатление, что я выставил перед Вивави свои шахматные возможности в явно преувеличенном виде. Цели бы я сказал ему, что в шахматах слабак, бандит не пригласил бы меня на эту историческую шахматную встречу, которую я собираюсь вам описать. А было совершенно необходимо отвлечь его внимание хотя бы на двадцать-тридцать минут. Впрочем, пусть он последовательно выложит свою тактику и стратегию.

— Давай! — сказал он. — У белых право первого хода.

Я сразу согласился:

— Так написано в любом шахматном пособии.

— Тогда чего ждешь?

— Жду, пока мой нос вырастет до размеров хобота слона, чтобы я мог им двигать фигуры.

От смущения Вивави покраснел. Он забыл, что я могу шевелить только головой.

— Фо! — сказал он.

Несколько секунд спустя взгляд розового карлика сдвинулся с моей правой руки. Я уже мог двигать ею свободно. Я кивнул в знак благодарности и признался, что ни в каком романе не встречал более благородного бандита. Потом двинул пешку от своего королевского слона, небрежно надавил на пуговицу-передатчик и сказал:

— Ходите! Обстановка для хода теперь самая благоприятная.

Слова эти были предназначены для моих союзников на Марсе. Тем не менее Вивави наивно подумал, что они относятся к нему и ответил:

— Пойду, конечно.

Он выразил удовлетворение тем, что я уже стал говорить ему «вы», как хорошо воспитанный мальчик, затем старательно слизнул алкоголь с верхней губы и двинул пешку от короля.

— Ого! — сказал я.

— Ого, да? — ухмыльнулся противник. — Жертва пешки с целью развития фигур.

Я прикинулся наивным:

— Партия становится интересной! А почему бы не позвать и роботишку, стерегущего вход в космическую станцию? Пусть бы и он посмотрел.

— Фи имеет точно определенную задачу, — строго сказал Вивави. — Он заботится о нашей безопасности и лишен права заниматься внеслужебной деятельностью. А ты ходи! Не хлопочи за других!

Я взял черную пешку своей и снова нажал на передатчик, потому что две минуты истекло и он наверняка приостановил свое действие.

— Принимаешь жертву, да? — спросил Вивави, как будто сам не видел этого.

Я ему ответил:

— Конечно, принимаю! Я вообще не боюсь никаких жертв! И вы не бойтесь! Летите смело, потому что сейчас путь самый чистый и ваш полет — самый безопасный!

Мой противник подозрительно наморщил свой пятисотлетний лоб:

— Чей полет, мальчик?

Я хладнокровно сбил его с толку:

— Ваших светлых шахматных мыслей, подлинный хозяин Пю и Бю и будущий повелитель всего космоса!

Как-то папа говорил мне, что есть люди, готовые слушать любую чепуху, лишь бы она им льстила. Вивави принадлежал к этой категории высоко мнящих о себе марсиан.

— Благодарю! — сказал он. — Ты мне все больше нравишься. В один прекрасный день ты станешь моим отличным помощником, если я тебя до этого не зарежу.

Шутка была грубой и оскорбительной. Фил Фел, продолжавший сидеть в коляске, прикованный коричневым карликом, фыркнул от обиды. Он еще не мог понять моего гениального плана, но, наверное, уже чувствовал, что я не низкопробный предатель, а хитроумный стратег.

— Интересные дела! — рассмеялся Вивави. — Малыш принимает мои слова спокойно, а вместо него сердится коллега профессор. Успокойте свои нервы, дорогой мой Фил Фел! Кто не может владеть собой, легко становится добычей для других!

Он передвинул пешку перед ферзем на соседнее поле, давая мне возможность взять и ее.

Я задумался совершенно искренне. Разумеется, не над шахматной партией, а над другими, куда более важными, вещами. Кто придет на помощь? Как он справится с зеленым роботом у входа? Кто кого увидит первым?

— Давай, давай! — начал нервничать бандит. — Раз ты еще в дебюте так задумываешься, сколько же ты будешь тянуть потом?

Я ответил спокойно:

— Это не футбол, а шахматы. Мой мозг не счетно-вычислительная машина, как ваш, его надо напрягать постепенно. Если у вас имеется какое-то срочное дело, делайте его. Я не рассержусь.

И снова уставился на доску.

Как я уже говорил, она была металлическая. А фигуры в своей основе имели маленькие магнитики. Это было сделано-не случайно. Из-за слабого притяжения Фобоса любой, даже легкий, толчок отразился бы на фигурах — их разметало бы, как пушинки. А при такой рационализации они стояли прочно и невозмутимо на своих местах. Мне пришла в голову гениальная идея, но я высказал ее только после того, как снова включил радиопередатчик:

— Великий Вивави, я восхищен тем, как изобретательно вы скомбинировали железную доску с магнитными фигурами! Как известно, магнит притягивает железные предметы, и они крепко к нему прилипают. Однако ваши роботы не могли бы играть в эти шахматы, ведь все фигуры прилипли бы к ним, как мухи к мухоловке-липучке. А если бы, скажем, была намагничена входная дверь космической станции, то ни Фе, который там сторожит, ни кто-либо из других ваших слуг не мог бы даже пошевелиться, потому что все приклеились бы к двери!

Бандит начал нервничать:

— Много болтаешь, глупый малец! — буркнул он не слишком любезно. — Сейчас мы не уроки по физике повторяем, а играем в шахматы! Прочие мысли — в сторону!

Я взял предложенную мне пешку. Самое важное своим союзникам я уже сообщил: для обезвреживания жестяных карликов хватит одного тяжелого, сильного магнита!

Вивави забрал мою пешку своим королевским слоном. Теперь уже оба его слона заняли сильную позицию против моего правого фланга. Если я сделаю рокировку, он наверняка атакует моего короля по открытым диагоналям. Не настолько я слаб, чтобы не замечать опасности! Только ничуть я не испугался. Важно было выиграть время, и я выигрывал его очень старательно. Схватился за голову свободной рукой и начал думать, как там дома. Что сейчас делает мама? Наверное, она очень тревожилась бы, если бы знала, в какое опасное положение попал ее храбрый сын. А папа?. Эх, чего бы ему не очутиться рядом да не подсказать мне!

Бандит выпил еще, облизал губы и стал нервно расхаживать по залу, как шахматный слон по свободной диагонали. Тем временем Фил Фел тихонько просигнализировал:

— Играй конем на «эф три»!

Вивави его не услышал. Услышал только я, но без какой-либо особенной пользы — что я, сам не знаю шахматной грамоты, что ли? Все же после некоторого размышления я нашел поле «эф три» и ловко переместил туда коня. Потом опять нажал передатчик и весело заявил:

— Чувствую себя отлично, уважаемый господин Вивави. У вас уже одним воином меньше, и фронтальная атака разделает вас в пух и прах!

Он опять не понял моего тонкого намека — подумал, что речь идет о лишней взятой пешке, а не о поврежденном полчаса назад и выведенном из строя синем роботе. От алкоголя его глаза начали краснеть. Рука при следующем ходе слегка дрожала.

— Кого ты разделаешь в пух и прах, фантазер из фантазеров? — засопел Вивави. — С такими, как ты, я могу играть одновременно на пятидесяти досках!

Потом с любопытством оглядел мой костюм и спросил, подмигивая:

— Очень чешется?

— Что, не понял?

— Живот.

Я ответил тотчас и чуть не наделал беды:

— Никакой живот у меня не чешется.

Мой противник дрожал. Голос его прозвучал резко и даже угрожающе:

— Тогда зачем ты его то и дело чешешь?

Этот тип мои манипуляции с передатчиком принял за почесывание живота! А если он усомнится?! Если расстегнет мой космонавтский костюм и обнаружит фальшивую пуговицу?

— Это вам показалось, повелитель! — быстро ответил я.

Чтобы отвлечь его внимание, я молниеносно сыграл конем в центр доски. Отвлек его, но на себя навлек другую беду: мой конь оказался под ударом его чернопольного слона. Я подумал, что Вивави слопает его сразу же, но он не слопал. Даже сел в кресло, потому что мой ход показался ему чрезвычайно странным.

— Так теряешь ферзя на двадцать втором ходу или получаешь мат на семнадцатом! — сказал он после короткого вычисления.

— Ну-ну! — сказал я почтительно и гордо. — На жертву пешки отвечаю контржертвой коня! Испугались, да?

Фил Фел ясно понял, что я ошибся, но начал хитро посмеиваться. Это заставило Вивави задуматься подольше.

— Поистине неожиданный ход! — согласился он. — Сейчас проверю снова, правильна ли твоя контржертва.

Мне показалось, что мозг его заскрипел от напряжения. Но всего лишь через минуту его морщинистое лицо прояснилось:

— Теряешь и в ста вариантах! — хихикнул он.

И взял моего коня слоном.

Раз на то пошло, я сделал другой, еще более глупый, но и более ошеломляющий ход — переместил своего королевского слона, насколько это было возможно. Надо было любой ценой задержать противника в кресле, а то он возьмет да и выглянет наружу.

— Почему ходишь двумя слонами сразу? — возмутился бандит. Потом провел рукой по лицу и тотчас любезно извинился: — Это мне померещилось…

Алкоголь оказался моим союзником: шахматные фигуры в глазах Вивави начали двоиться.

— Если хочешь, верни ход, — изрек он великодушно. — Здесь я могу взять его и конем, и пешкой.

— А тебе башмаки не жмут? — спросил я, чтобы отвлечь его внимание.

— Только левый, — ответил он кисло. — Трудно привыкать к новой обуви, особенно когда у тебя мозоли.

И преспокойно взял моего слона.

Ходы следовали один за другим. Если бы эта шахматная партия была записана, то, наверное, рассмешила бы любого шахматиста, даже самого начинающего. На пятнадцатом ходу моя позиция была расклевана, как виноградная кисть воробьями. Вивави начал мурлыкать какую-то ужасно протяжную песню. Мелодию я не запомнил, но слова запечатлелись в моем сознании совершенно отчетливо:

Шахматист я хоть куда! Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Бью любого, как всегда, и туда, и сюда! Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

Хотелось мне швырнуть какую-нибудь пешку в глотку своему самодовольному противнику, но благоразумие побудило меня воздержаться от этого. Я даже похвалил его:

— В вашем почтенном возрасте земные старики не могут уже ни одного звука произнести, а вы поете, поете…

— Пою, да! Четыре с половиной века назад я был солистом в оперетте.

Совершенно неожиданно из моего живота донесся голос Крума:

— Поешь-то поешь, но уже твоя песенка спета!

— Кто это сказал? — подозрительно спросил бандит.

Естественно, я не стал ему объяснять, что ношу рубашку с пуговицей, которая служит не только передатчиком, но и приемником радиоволн. Только сказал:

— Может быть, ты услышал голос собственной совести!

Вдруг раздался резкий, пронзительный звон. Если бы я не был заточен в кресле, то подпрыгнул бы, наверное, до самого потолка.

— Тревога! — заорал Вивави. — Фа! Фо! Немедленно — вон, на помощь!

Роботы рванулись к двери, стукнулись друг о дружку, потом розовый победил и выскочил первым. Зал наполнился скрежетом железа.

Фил Фел распрямился. Встал и я. Таинственные лучи уже не влияли на наши конечности.

Вивави не предвидел такого опасного для него оборота и бросился к боковой двери. Я мог настичь его одним прыжком, но забыл, что нахожусь на Фобосе. Прыжок оказался таким сильным, что мои растопыренные руки ударились о купол высокого зала. Ничего не сделал и профессор. Как все рассеянные люди, он не смог сообразить, что нам надо догнать бандита, а подумал, что бандиту надо догнать нас. В результате через две секунды возникла такая картина: я находился под куполом, Вивави — у спасительной для него боковой двери, а отец Хлеи — в трубе одного из громадных телескопов, откуда свешивались только его ноги.

Так бандит избежал моего страшного гнева. Когда я уже сумел взять верное направление, он благополучно закрыл дверь и исчез в одном из коридоров.

— Жаль! — сказал я. — Ускользнул!

В этот момент вошли Хлея и Крум в космонавтских костюмах. Они приближались плавно и грациозно.

— Что с роботами? — спросили мы с профессором.

— Что с Вивави? — спросили Хлея и Крум.

Я рассказал вкратце. Рассказали нам и они. Прилетели на двухместном ракетоавтомобиле. Его передняя часть представляла собой сильный магнит. Первым прилип Фе, а немного спустя — Фо и Фа. Сразу пропало у них желание воевать, да и как им было понять, что с ними произошло!

Пока Хлея и Крум рассказывали, Фил Фел слушал и одновременно смотрел в телескоп. Профессора так устроены, что могут делать по нескольку дел сразу.

— Вот он! — крикнул профессор.

Чтобы увидеть, подошли и мы.

Ракета быстро удалялась от Фобоса. В последний миг бандиту удалось бежать.

— Далеко не уйдет! — угрожающе сказал Крум.

— Напротив! — улыбнулся довольный профессор. — Вивави уйдет очень далеко, потому что летит прямо к Солнцу. Ничто, уже не в состоянии исправить допущенную им ошибку. А на Солнце он вряд ли долго протянет. Все мы знаем, как там тепло?

— Полет пьяницы! — поучительно сказал я. — Как-то раз один гость дяди Владимира так захмелел от ракии, что понесся сломя голову по квартире и потом его еле отлепили от горящей печки!

— Увы! — развел руками Фил Фел. — От Солнца никто никого отлепить не может…

Я всегда мечтал стать великим путешественником или знаменитым, уважаемым ученым. Даже забирался в мечтах подальше: вот примут меня в национальную сборную по футболу, и всажу я в ворота бразильцев несколько голов. Тогда бразильцы будут хныкать, болгары — радоваться, а газеты поместят мой снимок с подписью: «Саша Александров — футбольный бомбардир!» Приятно человеку, если он герой и все его уважают. Увлеченный своими мечтами, я даже представлял себе, как буду гордо садиться в машину, как снисходительно кивну учителям и соученикам, как буду спасаться от грозящей раздавить меня толпы журналистов. И вот этот, казалось бы, далекий день наступил очень скоро, правда, не на Земле, а на Марсе.

Все живое вышло встречать нас. Возле космодрома толпились сотни марсиан. По воздуху носились целые сервизы летающих тарелок со взрослыми и детьми. Я ожидал, что дети будут кричать посильнее, но ошибся. Разные мамаши, бабуси, тети оказались намного голосистее, потому что лучше сознавали, от какой напасти мы избавили их планету.

— Слава освободителям! — кричали они и от умиления роняли крупные, радостные слезы. — Нет больше Вивави! Нет атомной опасности! Да здравствуют герои с далекой синей Земли!

Мужчины слез не роняли, потому что им не подобает раскисать, но и они смотрели на нас так, словно мы вытащили их из кастрюли с кипящим маслом.

Мне стало неудобно.

— Крум, — сказал я, когда мы вышли из ракеты и сняли колпаки скафандров, — неужели наша, заслуга вправду так уж велика?

— Нет, — ответил мой друг. — Мне кажется даже, что мы ничего не сделали. Всю работу провел инженер Хаф.

— И я так думаю.

— Интересно.

— Что интересно?

— Что ты впервые говоришь, как скромный человек.

На это замечание Хлея только улыбнулась. Она тоже так думала-я чувствовал это, хоть она и ничего не сказала.

А марсианские жители продолжали радоваться и благодарно кивать нам своими голыми головами.

— Ах, какие симпатичные мальчики! — с энтузиазмом воскликнули хором три старушки.

Три внучки, стоявшие рядом с ними, только стыдливо порозовели, радуясь тому, что мы так близко прошли мимо них. Они смотрели на нас и как бы не на нас: одним глазом в оранжевый песок, чтобы их не обвинили в нескромности или чрезмерном любопытстве, а другим глазом бросали быстрые и лукавые взоры в нашу сторону. Была реальная опасность, что все три начнут страдать косоглазием.

Перед огромными воротами подпочвенного города было особенно много марсиан. Однако при нашем приближении они почтительно отхлынули, чтобы не преграждать нам путь. На Земле подобное случается редко, потому что там как раз в такие моменты всем хочется увидеть и даже пощупать героя дня. Внимание такого рода иногда оставляет несчастных героев без пуговиц…

У ворот нас встречал дядя Хаф, окруженный членами совета марсианского Верховного собрания. Они стали щекотать нам уши, чтобы этим, по их обычаю, выразить свое огромное восхищение нашим подвигом. Хорошо, что я был не один, а с Крумом, Хлеей и ее отцом, так что этот почет мы разделили поровну. Кто знает, как бы я один выдержал такое многорукое восторженное приветствие.

— Милые друзья! — сказал председатель совета. — Благодарим вас за то, что вы спасли нашу планету от опасного преступника! Весь Липах благодарит вас и выражает вам большую признательность! — Он смахнул маленькую слезинку, скатившуюся по левой щеке, обнял меня и продолжал с особенным волнением: — Тебе, о Александр, мы обязаны в наибольшей мере, потому что ты, о Александр, первым осмелился войти в берлогу бандита и сделать все необходимое для его провала. Не знаю, о Александр, будешь ли ты вспоминать нас потом, совершая новые блистательные подвиги, но мы, о Александр, никогда тебя не забудем! Ваша планета — счастливая планета, красивая планета, зеленая планета с океанами, реками и горами, нивами, виноградниками, пастбищами, пионерскими опытными полями и футбольными площадками. Расскажи всем слабоумным и безумным земным жителям, которые хотят атомной войны, до чего докатились наши слабоумные и безумные прадеды! Возьми, о Александр, мешок крупнозернистого песка наших печальных и грозных пустынь, дай любителям войн попробовать его на зуб — и тогда, быть может, о Александр, их мозги начнут шевелиться в том направлении, в каком это происходит у нормальных людей!

Вдруг он спохватился:

— А хватит одного мешка?

— Хватит! — уверенно ответил Крум. — На Земле сторонников войны не так уж много.

Председатель марсианского совета обнял и его, правда, не полностью, а насколько смог обхватить. Как я уже неоднократно подчеркивал, у моего друга довольно внушительное телосложение.

Церемония завершилась вручением наград. Крум, Хлея, дядя Хаф и я получили по громадной золотой медали на золотой цепочке. На медалях сияли какие-то знаки марсианского алфавита, которых мы не поняли, потому что флехи переводили не письменную, а только разговорную речь.

— За особую заслугу! — приветливо улыбнулся профессор Фил Фел. — Выдаются только четыре медали в тысячу лет.

Защелкали фотоаппараты, зажужжали кинокамеры. Не было только телевидения. Хоть оно на Марсе и цветное, и работает без помех, ни один местный житель не остался дома. Все предпочли видеть нас воочию. Об этом прекрасном, знаменательном дне я мог бы рассказывать еще очень много, но считаю, что это будем лишним. Кроме того, уже все заметили, что я пионер скромный… Должен, однако, в нескольких строках сообщить о конце этого приключения, чтобы вы могли рассказать о нем тем, кто заинтересуется.

Через четыре дня «Искор-1», оснащенный новым и усовершенствованным техническим оборудованием, вылетел обратно на Землю. В начале пути перед нашими глазами еще продолжали мелькать сотни тысяч высоколобых и тонкошеих марсиан, но постепенно они побледнели и остался только один образ — Хлеи. Она провожала нас в том же самом платье, в котором встретила у себя дома, — в синем платье с оранжевыми крапинками, символизировавшими ее родной Липах со спутниками Пю и Бю. Она была очень красива, очень грустна и очень часто проглатывала что-то, как будто у нее в горле застряла большая кислая карамель. Еще звучали в моих ушах ее слова:

— Мы ведь еще увидимся?

Слышался и мой ответ:

— Увидимся, и даже не на Марсе — аж на Большой Медведице!

Флехи нам были уже не нужны, поэтому мы положили их на свои койки под боковыми иллюминаторами. Положили и медали, чтобы изредка на них посматривать. Что же касается самого путешествия, то протекало оно благополучно, а закончилось плачевно…

В районе Луны мы из-за ее притяжения немного отклонились от курса. Вместо того чтобы предварительно пройтись по земной орбите, мы рванули напрямик — непосредственно к своей конечной цели. Ничего хорошего из этого не получилось. Трение в земной атмосфере так нагрело обшивку «Искора-1», что мы с Крумом вспотели, как после чая с аспирином. А когда мы наткнулись на старые скалы за нашим городским водохранилищем, то по нижним слоям атмосферы разлетелись вперемешку обломки камней, куски железа и алюминия, две золотые медали за особые заслуги перед марсианским населением, два флеха для синхронного перевода со всех иностранных языков и два смелых космонавта межпланетного значения. Все утонуло в глубоких, покрытых тиной водах нашего тихого, мирного водохранилища, разумеется, кроме космонавтов, которым счастье сопутствовало и в этой передряге.

Я пришел в себя в своей комнате. Голова моя была хорошо забинтована. Ночная лампочка под фарфоровым абажуром мерцала желтоватым светом. На улице рассветало. Окно, как рама картины, очерчивало часть бескрайнего звездного неба, которое постепенно бледнело. Марса не было видно совсем. Вероятно, в этот момент он красовался по другую сторону нашего жилого блока.

— Еще давай! — крикнул кто-то снизу.

Работники службы «Чистота» мыли улицу. Струя воды зашумела по асфальту.

Шумел и кто-то возле меня. Я осторожно повернул голову влево. Увидел маму. Она медленно ходила по комнате и вздыхала. В своей белой ночной сорочке она была похожа на настоящую лесную русалку — самодиву. Я, по правде признаться, настоящих самодив еще не видал, но бабушка видела уже пять-шесть и описывала мне их в тончайших подробностях.

В комнате был и папа, однако, в отличие от мамы, из угла в угол не расхаживал. У его пижамы очень длинные штанины. Когда ходит, он на них наступает и спотыкается, поэтому пижамой пользуется не для прогулок, а только для сна.

— Да успокойся ты уже! — шепнул он маме. — Через несколько дней Сашка поправится совсем.

— А если он получил сотрясение мозга?

— Ветру он больше получил в голову!.. Мой брат малышом свалился вниз головой с крыши отцовского дома — и то ничего!

— Эге! — насмешливо отозвался я и приподнялся на локтях. — Одно дело падать с какой-то деревенской крыши, а другое дело — с Марса!

Вместо того чтобы обрадоваться тому, что я наконец заговорил, мама вдруг расплакалась.

— Слышишь, какую чушь несет? — обратилась она к папе. — Уверяет, что с Марса свалился!

— Сашка шутит, — попытался ее успокоить папа. — Это еще один признак выздоровления.

Потом придавил мой нос пальцем, как будто это не нос, а кнопка звонка, и весело мне подсказал:

— Признайся маме, что шутишь! Она всю ночь не спала и уже с трудом отличает шутку от правды.

Как бы вы поступили на моем месте? Я люблю маму больше футбола и мороженого, больше всего на свете, но разве не она сама учила меня быть правдивым?

Поэтому я два-три раза сглотнул и только уточнил:

— Я свалился не с Марса, потому что у него тоже есть притяжение, как и у всех планет Солнечной системы. Но при возвращении оттуда двигатель обратного действия повредился, и наш «Искор-1» не мог приземлиться благополучно.

Неизвестно почему, на этот раз и папа, судя по его виду, здорово испугался.

— Как тебя зовут? — спросил он, заглядывая мне в глаза пристально, как гипнотизер.

Я ответил с улыбкой:

— Александр Александров Александров из шестого «В» класса…

— Сколько будет два плюс два?

— Четыре.

— А дважды два?

— Тоже четыре.

— Назови самую высокую горную вершину в Болгарии.

— Мусала. Две тысячи девятьсот двадцать пять метров.

— Чему равен объем конуса?

— Произведению площади основания на треть высоты. Эс умножить на аш и разделить на три.

Папа вытер мелкие капельки пота, которые оросили его лоб и сверкали в лучах восходящего солнца.

— Не пугай свою мать, — сказал он укоризненно. — Если она умрет со страху, останешься без матери. А это очень грустно, не правда ли?

— Да, грустно, — ответил я и опустился на подушку, потому что локти мои задрожали. — Грустно и трудно. Мама Хлеи всего на две-три недели уехала в Южный город, и бедной девчонке приходится самой справляться со всей домашней работой.

— Какая это Хлея? — поинтересовалась мама спокойным голосом. — Должно быть, какая-то новая одноклассница?

— Нет, мама. Хлея — дочь профессора Фил Фела. Его вы тоже не знаете. Он преподаватель университета по космонавтике на Липахе.

— Что-что?

— Липах — это тамошнее название Марса.

Тотчас позвали доктора в очках. Я посмотрел ему в руки, шприца не увидел, и врач стал мне даже симпатичен. Побеседовали о том о сем, я рассказал о достижениях медицинской науки на Марсе. Одним словом, принес ему достаточно пользы.

Доктор стал шарить глазами по комнате. Потом он вперил взор в одну точку и долго не мог его отвести.

— Вы мечтаете? — любезно спросил я.

Он мне не ответил, но зашевелился снова, пересел к ночной тумбочке, взял последние книжки из популярной научной серии, раскрыл одну из них.

— Вы их прочитали? — как бы мимоходом спросил он.

— Да.

— С десяток?

— Не меньше.

— И что?

— Ничего. Не все описано точно, но земные ученые находятся на более или менее верном пути.

Врач широко улыбнулся. Эта его улыбка показала, что в детском возрасте он чистил зубы нерегулярно, потому что во рту было по меньшей мере двенадцать золотых коронок. Потом он позвал маму и папу, отвел их в сторону и стал им что-то говорить.

— В общем, не беспокойтесь! — в заключение сказал он им.

Мама и папа проводили его до дверей нашей квартиры. Оттуда они вернулись к моей постели довольно обрадованные, даже веселые.

В дальнейшем все развивалось абсолютно спокойно. Все утро ко мне приходили гости из нашего дома. Мне было очень странно, почему они не расспрашивали меня о путешествии. Наверное, их предупредили, что меня нельзя переутомлять. После школы заскочил и Крум. Я сказал ему:

— Рад, что по тебе ничего не заметно.

— И я рад, — ответил он.

— Мировое было падение, а?

— Идеальное!

Потом сочувственно добавил:

— Думаю, голова у тебя болит ужасно!

— Не болит. Вот только бинт немного давит.

— Завидую, что у тебя такая крепкая голова!

— Папа считает, что это наше семейное качество.

— Ну, побегу, до свидания, надо спешить: у нас дома — перцы, фаршированные мясом. К ним вдобавок еще кислое молоко!

Я пошутил:

— А не предпочел бы ты питаться таблетками?

Пошутил и он:

— Ха-ха-ха! Ты что, с Марса свалился?

После ухода Крума я начал думать о Хлее и строить прекрасные планы. Попрошу дядю Владимира сделать к своему телевизору приставку для волн Липаха 19–67. Как только связь будет установлена, каждый вечер буду смотреть и переговариваться с моей марсианской подругой, хоть нас и разделяют сто миллионов километров. Иной раз приведу к телевизору и своих одноклассников. Пусть все убедятся, что красивые девочки есть не только в нашем классе, но и в других местах Вселенной. А когда мне станет двадцать земных, а Хлее одиннадцать марсианских лет, я скажу папе: «Если не хочешь, чтобы я остался старым холостяком и у меня не было бы никого, кто мог бы заштопать мне носки, попроси профессора Фил Фела отдать мне дочь в жены. У тебя же более богатый опыт, чем у меня, потому что ты уже однажды просил за маму…»

Папа и профессор друг друга поймут, как серьезные мужчины, а мы с Хлеей только покраснеем — то ли от радости, то ли от застенчивости. На свадьбу мама испечет штрудель с яблоками и сахарной пудрой, чтобы не скрипело на зубах во время еды…

Только я в мечтах добрался до этого важного момента, как пришел повидаться со мной дядя Владимир.

— Был на Марсе, а? — спросил он меня напрямик.

Я ответил тоже без обиняков:

— Да, но мне досадно.

— Почему?

— Потому что ты задаешь мне такой наивный вопрос! Ты же не можешь не знать того, что знает весь мир! Я там был даже не один, а вместе с Крумом!

— Когда отправились?

— Тридцатого сентября.

Дядя Владимир вынул из кармана пиджака газету.

— Сегодняшняя, — сказал он и протянул ее мне. — Видишь дату?

Развернул я газету и обомлел: первое октября! Ущипнул себя для проверки, и мне стало больно. Значит, не сплю!

К моему носу была поднесена бутылочка с нашатырным спиртом. Глаза у меня заслезились, но в мозгу сразу просветлело.

— Ты теперь… хочешь сказать…

— Что тебе приснилось! — бухнул дядя Владимир. — Столкновение с велосипедистом, удар по голове, высокая температура, укол на ночь, твои познания в области астрономии — все это дало тебе возможность пережить длинный и странный сон, который…

— Который никогда не сбудется, да?

— О нет! — воспротивился мой дядя и энергично тряхнул своей львиной гривой. — При нынешнем бурном развитии науки и техники все такие сны скоро станут действительностью, на нашей Земле будет построено много космических кораблей, целые межпланетные поезда, на которых мы отправимся в гости куда угодно!

Бинт уже не давил, как железный обруч. Я весело засмеялся:

— На Марсе дедушка Санди и бабушка Мария вспомнят молодые годы, когда передвигались легко и грациозно. А оттуда к нам прилетят безволосые и беззубые друзья, чтобы жариться на Золотых Песках и купаться в море. Какая-нибудь настоящая, а не приснившаяся Хлея будет учить нас, пионеров шестого «В» класса, хорошему поведению в обществе, а какой-нибудь профессор Фил Фел расскажет об атомной трагедии Марса и покажет фильмы о ней.

Дядя Владимир еще не знал, что мне снилось, но смеялся вместе со мной сердечно и весело. Замечательный он человек — сообразительный и добрый, трудолюбивый и умный, мой отличный друг. Если когда-нибудь в самом деле полечу на Марс, непременно приглашу в космический корабль и его, чтобы он поделился своим богатым опытом со всеми марсианскими коллегами.

Говорите ли вы по-немецки? (нем.)

Нет! (нем.)

Говорите ли вы по-французски? (франц.)

Нет! (франц.)