Быстро темнело. Небо заволокло тучами, собиралась гроза. И все еще продолжался беспорядочный артиллерийский огонь. Как только прибыла смена, они начали спешный отход. Берн, которого мотало все шире, мало-помалу отставал. Чтобы окончательно не потерять из виду остальных, он перестал следить за тем, куда ступает, и свалился в воронку.

К тому времени, как он сумел оттуда выбраться, остатки их отряда уже скрылись из виду, и он неуверенно заковылял дальше в одиночестве, сомневаясь в правильности выбранного направления. Он не спешил, но и шага старался не замедлять. Голова была пустой и легкой, настроение — почти восторженным, его влекло вперед лишь желание хоть как-нибудь закончить все это и уснуть. С трудом удержавшись на ногах, он спустился в разрушенную траншею и после недолгих колебаний свернул влево, мало заботясь о том, к чему это приведет.

Мир, казалось, совсем обезлюдел, хотя он прекрасно знал, что земля вокруг просто кишит народом. Он с трудом дышал, рот и горло, казалось, вот-вот треснут от сушняка, а во фляге не осталось ни капли воды. Подойдя к блиндажу, он принялся осторожно спускаться вниз, ногой нащупывая в темноте ступени. Сползшая в сторону брезентовая занавесь на входе проскребла его щеку, и, спустившись еще на несколько ступеней, он неожиданно уткнулся лицом в складки прокисшего одеяла, висевшего в дальнем конце тамбура. Блиндаж был пуст. На некоторое время он застыл в тупом оцепенении, но вскоре дрожащей рукой нашарил пачку сигарет. Вытащив одну и буквально воткнув между губами, чиркнул спичку, в ее огоньке углядел свечной огарок в овальной крышке от сигаретной жестянки и зажег его. Огарок был чуть толще монеты, что и определяло время остановки. Вот докурит сигарету и двинет дальше искать свою роту.

В стене блиндажа грунт был вынут так, что образовалось некое подобие скамейки или сиденья. Вначале он обратил внимание только на остатки рваного одеяла, брошенные там, но потом заметил в складках слабый отблеск, отраженный маленьким металлическим кружочком. Это была крышечка фляги. Неуклюже склонившись вбок, он приподнял ее и по весу определил, что фляга полна. Вытащив пробку, он поднес флягу к губам и успел сделать огромный глоток, прежде чем понял, что пьет прекрасный виски. От крепкого алкоголя на мгновение перехватило дыхание, и, подавившись, он чуть было не выплюнул виски, однако сдержался и уже небольшими аккуратными глотками принялся поглощать содержимое, намереваясь растянуть удовольствие от дегустации.

Послышался шум, кто-то ощупью спускался по ступеням. Он закупорил флягу, быстро спрятал ее под одеяло и отодвинулся на безопасное расстояние от соблазна. Появились трое шотландцев. По срывающимся голосам было ясно, что эти ребята измотаны не меньше его, и все же, превозмогая усталость, они бесцветными голосами сообщили, что видели часть его отряда в окопах ярдах в пятидесяти левее. Парни, конечно, тоже заблудились, но он ничем не мог помочь им. Тогда они затеяли между собой бестолковый спор о том, как им быть в сложившейся ситуации. Из-за чудовищного акцента он едва понимал их доводы, но в самом тоне разговора сквозила нерешительность усталых людей, которые ищут оправдания, чтобы ничего не предпринимать. Это заставило его взглянуть со стороны на собственное поведение, и ему стало совестно. Отшвырнув окурок, он решил, что пора идти. Огонек свечки слабо мерцал на последнем издыхании, обещая в следующий момент погрузить блиндаж в темноту. Он благоразумно удержался от того, чтобы рассказать парням о найденном виски, решив оставить это на волю случая: найдут — так тому и быть! И уже двинулся к ступенькам, когда снаружи послышался голос, приглушенный занавесью из одеяла:

— Эй, кто здесь?

Сомнений в том, кому принадлежит этот голос, быть не могло, и Берн немедленно отозвался. Последовала пауза, затем одеяло качнулось и вошел офицер. Это был мистер Клинтон, которого Берн знал еще по тренировочному лагерю в Трепели.

— Привет, Берн… — начал было он, но, заметив остальных, осекся и обратился уже к ним негромким и спокойным голосом. Лицо его было зеленоватого воскового оттенка, глаза красными от усталости, руки нервно дрожали, а срывающийся голос выдавал нервное перенапряжение. И все же он терпеливо выслушал их ответ.

— Что же, ребята, я не тороплю вас, — проговорил он наконец, — но ваш батальон выдвигается отсюда раньше нас, и вам бы лучше смотаться вместе с ним. Ваши всего в сотне ярдов дальше по траншее. Вы же не хотите тащиться до лагеря в одиночестве? Это будет не лучший вариант. Так что двигайте-ка прямо сейчас. Вам бы не мешало поспать часиков по двенадцать, и мой совет — кратчайшая дорога к этому.

Они охотно и без разговоров приняли его совет. Как всякий уставший человек в подобных обстоятельствах, они были рады, что кто-то решал все за них; поблагодарили и попрощались, если и не сердечно, то хотя бы как вежливые люди, оценившие его доброту. Берн сделал вид, что двигается следом, но мистер Клинтон остановил его.

— Задержитесь на минуту, Берн, и пойдем вместе, — проговорил он, когда последний из шотландцев стал неуверенно подниматься по крутой лестнице. — Не очень вежливо подниматься следом за горцем, наряженным в килт, когда тот вылезает из блиндажа. Кроме того, я кое-что оставил тут.

Он огляделся, подошел к одеялу и вытащил из-под него флягу. Должно быть, фляга показалась ему несколько легче, чем он ожидал, и он с подозрением встряхнул ее, прежде чем вытащить пробку. Сделал долгий, медленный глоток и остановился.

— Оставил бутылку полной, — сказал он, — но эти чертовы джоки[3], похоже, учуяли виски. Ты же знаешь, Берн, я не хожу в бой пьяным, как делают некоторые. Но, боже мой, на обратном пути мне это нужно. Вот, глотни-ка. У тебя такой вид, будто ты уже хлебнул.

Берн без колебаний взял флягу. Он прекрасно понимал состояние офицера и сам чувствовал себя не лучше. В напряжении атаки время течет по-другому, окружающий мир будто выхватывается из тьмы отдельными вспышками, так что в памяти отпечатываются лишь статичные картины, полные смертельного ужаса, дикой ярости и страха. В итоге оглушенное сознание успевает воспринимать только постоянную угрозу и полную зависимость от любой случайности. И если в какой-то момент перестаешь владеть собой, то на обратном пути словно блуждаешь в кошмарном сне среди нелепых и чудовищных видений, порожденных собственным разумом. А когда напряжение, наконец, сброшено, чувствуешь себя полностью опустошенным морально и физически, и тогда происходит срыв и разум уже не способен совладать с собой.

— Мы в следующем блиндаже. Все, кто остался в живых, — продолжал мистер Клинтон. — Я рад, что ты в порядке, Берн. Ты же помнишь предыдущее дельце? Так вот, похоже, на этот раз старина Ганс бросил против нас еще больше народа и не намерен был сдвинуться ни на ярд. А теперь самое время сматываться с этой позиции. Думаю, нас осталось не больше сотни.

Все это он выпалил сбивчивой скороговоркой, так что стало ясно, что виски уже начал играть на его потрепанных нервах. Это вернуло Берна к действительности. Огонек свечи прыгнул и погас. Мистер Клинтон включил фонарик и сунул фляжку в карман своего плаща.

— Пошли, — сказал он, шагнув на ступеньку. — Мы с тобой двое везунков, Берн. Ни царапины! И если счастье от нас не отвернется, так и будем скакать из одной беды в другую, пока не сорвемся. Понимаешь? Пока не сорвемся…

У Берна прямо-таки дыхание перехватило: голос мистера Клинтона был твердым, в словах ни тени недовольства, только раздражение и горечь.

Подойдя к брезентовой занавеске, он выключил фонарик.

— Не говорите ерунды, — ответил в темноте Берн. — Вы никогда не сорветесь.

Офицер и вида не подал, расслышал ли он этот участливый, но не очень уставной упрек. Они молча двигались по изрядно порушенной траншее. В небе вспыхивали разрывы, случайный осветительный снаряд завис поблизости, и в его свете Берн разглядел мертвого человека в серой полевой форме, прикорнувшего в углу на повороте траншеи. Похоже, он был ранен и на последнем издыхании дополз до траншеи только затем, чтобы умереть тут. Берн безучастно глядел на этот осколок общей беды. Серое лицо было пустым и бесчувственным.

Как только они свернули за угол траншеи, их окликнул часовой у входа в блиндаж.

— Доброй ночи, Берн, — быстро проговорил мистер Клинтон.

— Доброй ночи, сэр, — ответил тот, козырнув. Затем он перебросился несколькими словами с часовым.

— Господи, хоть бы они поторопились, — пробормотал часовой, когда Берн уже начал спускаться в блиндаж.

В помещении было полно людей. Когда он вошел, множество плоских, безразличных лиц повернулось в его сторону, чтобы глянуть, кого это еще принесло. Но уже в следующую секунду вспышка интереса сменилась оцепенением и апатией. Сквозь плотный воздух, наполненный табачным дымом и чадом оплывших свечей, он разглядел Шэма, который махал ему рукой, привлекая внимание. Берн протиснулся к нему и устроился рядом. Поинтересовавшись друг у друга, все ли в порядке, они не произнесли больше ни слова. Какая-то гнетущая тяжесть давила на всех, люди чувствовали себя будто приговоренными к смерти.

— Как думаешь, дадут нам отдохнуть? — шепнул Шэм.

Похоже, только этот вопрос и занимал всех, кто был в блиндаже. Мрачные и отрешенные лица сидевших вокруг солдат выражали покорность и полное безразличие к собственной участи, даже лица совсем молодых парней выглядели на удивление постаревшими. И все же, пусть и лишенные всякой надежды, они оставались непобежденными.

Внезапно все изменилось: произошло короткое поспешное движение, щелкнули пряжки, были подхвачены винтовки, и все ринулись наружу. Шэм и Берн были среди первых. Теперь все они сгрудились в траншее. Над головами неслись снаряды, было слышно, как парочка рванула довольно близко. Но из траншеи не было видно ничего, кроме стенок, местами побелевших от известковых подтеков, стальной каски на втянутой в плечи голове соседа, взметнувшихся вверх ветвей срезанных взрывом деревьев да неба, затянутого облаками, сквозь прорехи которых проглядывали неподвластные войне звезды. Все вдруг заспешили, словно их подхлестывала проснувшаяся надежда, что и на этот раз им удалось вырваться невредимыми. Стенки хода сообщения постепенно понижались по мере того, как дно поднималось к поверхности земли. У выхода из окопа стоял офицер и, пытаясь оценить, сколько уцелело людей, выстраивал их в шеренгу по двое. Было темновато, и все же под срезами касок ясно виднелись беспрестанно бегающие, живые глаза на бледных лицах. Офицер тоже был бледен от усталости, но стоял он твердо и прямо, зажав под мышкой трость. Под его взглядом бестолковое движение фигур начинало приобретать хоть какое-то подобие порядка. Он скомандовал тихим, срывающимся голосом, и хотя слова команды были едва слышны, в них проскользнули жесткие, требовательные нотки. Колонной по четыре они двинулись за гребень холма по направлению к месту, которое называлось Счастливой Долиной.

Идти пришлось недолго. Неподалеку от палаток над ними пронеслись выпущенные с тыловых позиций снаряды, все машинально пригнулись, но не слишком сильно. Немного позже капитан Моллет приказал им строиться. Возле палаток собрались кучкой кашевары, дневальные по лагерю, снабженцы и несколько солдат, освобожденных по болезни. Все они смотрели на пришедших с неподдельным сочувствием, но тактично держась в стороне, поскольку пропасть между только что вернувшимися и теми, кто не участвовал в деле, глубже, чем пропасть между трезвым и пьяным.

Капитан Моллет остановил своих людей около палатки, занятой под канцелярию, и попытался хоть немного выровнять шеренги. Несколько секунд он смотрел на них, а они на него, и эти секунды показались бесконечными. В сгустившейся темноте виднелись лишь смутные тени.

Раздалось короткое: «Разойдись!»

Команда была отдана глухим, сорванным голосом, но они постарались выполнить ее четко, как на плацу, приклады винтовок отчетливо стукнули о землю. Офицер козырнул, и тут же волевое усилие, только что объединявшее их в одно целое, исчезло, усталые мышцы обмякли, и они шаткой походкой, молчаливые и подавленные, как побитые, разбрелись по своим палаткам. Кто-то из снабженцев, вытащив трубку изо рта и сплюнув на землю, одобрительно пробормотал:

— Пусть гонят про нас хоть какую херню, а все же мы — охуенная банда!

Среди ночи Берн проснулся в приступе невыразимого ужаса, сел на койке и несколько секунд растерянно оглядывался, пытаясь прийти в себя, затем повернулся на другой бок в надежде снова заснуть. Он ничего не помнил из разбудившего его кошмара, если это и вправду был кошмар, но постепенно до него дошло, что разбудившее его смутное беспокойство в равной степени мучит и остальных. Вначале он заметил это у Шэма, который лежал рядом. Его тело, конвульсивно сжавшись, подпрыгнуло и некоторое время продолжало дрожать, а он бессвязно бормотал что-то и облизывал губы. Непонятное волнение судорожно передавалось от одного к другому, рты раскрывались со звуками лопнувших пузырей, скрежетали зубы, сжимались челюсти. Еле слышное бормотание сменялось жалобным всхлипыванием, тут же переходящим в судорожный стон и неразборчивое ругательство. Звуки сопровождались резкими раздраженными движениями и тяжелым дыханием спящих мертвым сном людей. Сначала, еще не до конца вынырнув из сна, Берн попытался убедить себя в том, что эти конвульсии — просто рефлекторные движения и бессознательные физиологические процессы. Расстроенные нервы пытаются привести себя в порядок или дать телу запоздалую команду произвести какое-нибудь действие, которому не позволила вовремя воплотиться сжатая в кулак воля. Однако, окончательно придя в себя, его разум страстно возжелал, чтобы странное бормотание и судорожные движения в темноте оказались всего лишь бессознательной мимикрией, защитной реакцией. Безусловно, чувства обладают некоторой собственной активностью и остаются начеку даже при помутившемся разуме. Ему показалось, что темнота вокруг наполнилась содроганием измученной плоти, словно бы некое исчадье ада со злобным любопытством перебирало нервные окончания, чтобы отыскать самое больное место и, ткнув в него, услышать возглас боли. Наконец, не в силах побороть переполнявшее его отчаянье, он сел и закурил. Бесформенный ужас, терзавший людей во сне, наконец обрел для него свои очертания. Он мысленно вернулся назад, во вчерашний день, блуждая в смутных разрозненных воспоминаниях, и теперь ему казалось, что большую часть времени он был оглушен и ослеплен, а все, что он видел, было похоже на цепь отрывистых ярких вспышек, словно в кинетоскопе. Он снова чувствовал, как напряженность ожидания становится невыносимой, вспомнил то невероятное усилие, которое пришлось приложить, чтобы заставить себя сделать первый шаг, и мгновенное облегчение, пришедшее вместе с началом движения. А еще чувство нереальности и ужаса, охватившее каждого, а затем вновь обретенную почву под ногами, когда видишь другого, идущего вперед самым обычным, банальным образом, механически, будто так и надо, как будто это всего лишь рутина повседневности. Сдержанность и поспешность, сцепившиеся внутри тебя в смертельной схватке, когда рядом уже кричат «вперед». Вперед? Кто бы мог идти вперед в одиночку, неизвестно куда, в никуда? Каждый порыв тут же создает свою полную противоположность. Сумбур внутри тебя и неистовая злоба вокруг сливаются, стократ усиливая друг друга.

Он видел, как взлетают в воздух куски заграждений линии немецкой обороны, которые взламывает для них артиллерия. Облака пыли и дыма, до поры скрывавшие их атаку, постепенно рассеиваются, давая гансам возможность тщательно прицеливаться. Он чувствовал, что воздух вокруг словно ожил, наполнился движением, будто враз затрепетали мириады крыльев. Пролетающие над головой снаряды распарывали воздух со звуком мгновенно вылитого в воду расплавленного железа. Грохотали взрывы, вздымалась земля, и он видел, как людей разрывает в клочья и разносит по сторонам их окровавленные ошметки или просто стирает в порошок. Пролетавшие над головой снаряды шипели, как выгнувшие спины коты перед дракой, к этим звукам добавилось тоненькое, похожее на звон перетянутой струны, потренькивание, неприятно близкое. Он за что-то зацепился, что-то впилось ему в ноги, разрывая штанины и обмотки. Внезапно перед ним возникло немыслимо искаженное лицо с перекошенным от крика ртом, когда они вместе падали в воронку от снаряда. В следующую секунду до него дошло, что перед ним не лицо, а голая жопа шотландца, который пошел в бой без килта, надев только фартук[4]. Приходя в себя, они ошалело пялились друг на друга, пока в голове не прояснилось настолько, что стало возможным перевести дух. Тогда Берн с упорством идиота принялся выспрашивать, где находится ближайший перевязочный пункт, хотя никакой раны у него пока не было.

Подтянулись остальные и среди них еще пара гордонцев[5], а в довершение всего сверху на них обрушился мистер Холлидэй и, набычив голову, обозвал их сукиными детьми и бездельниками. У него было слегка задето предплечье. Пыль и дым немного улеглись, и они предприняли еще один бросок вперед. Они уже прыгали в пустую траншею, тесноватую даже в тех местах, где ее не порушили и не осыпали снаряды, когда послышались резкие хлопки разрывов ручных гранат. На подходе к пустой траншее мистер Холлидэй получил еще одну рану, на этот раз в колено, и в тот же момент Берн почувствовал, как что-то дернуло спереди его китель. Они втянули мистера Холлидэя в траншею и оставили там вместе с одним из гордонцев, которого тоже зацепило. Люди накапливались в траншее, и дальше он пошел уже с кем-то из своей роты.

С момента, когда он бросился в воронку вместе с шотландцем, что-то поменялось в нем; путаница и сумбур в мозгах исчезли, казалось, куда-то делись и сами мозги, стянулись и застыли в голове. Остался страх, безжалостный и неодолимый страх. Но и страх удалось преодолеть, и он превратился в некое изящное чувство сродни обыкновенной ненависти. Чувства были напряжены до предела, к ним прибавился обострившийся звериный инстинкт, и в этом была определенная пикантность. Он понятия не имел, где находится, куда направляется, у него не было планов, поскольку невозможно было что-либо планировать, и все, что происходило с ним, было непредсказуемым и неизбежным. Он был лишь звеном в общей цепи. Подразумевалось, что его действия будут естественным образом координироваться с действиями других, подчиняясь бесконечному гибкому плану. Но не было ни малейшей возможности уразуметь этот план даже в отношении непосредственной первоочередной задачи, и потому полагаться следовало только на себя.

Под пулеметным огнем по причудливо исполненной системе траншей, связывающих воронки от взрывов, они обошли опорный пункт. Траншеи были совсем мелкими, не глубже нареза в стволе винтовки, и годились лишь для того, чтобы немного прикрыть пулеметный расчет, когда тот, задержав, насколько возможно, наступающую пехоту, будет отходить на запасную позицию в глубине обороны. Там пулеметчики продолжат свою работу, выигрывая время для подразделений на следующей позиции, давая возможность очухаться после артобстрела и выскочить из укрытий. Эти прусаки-пулеметчики были настоящими храбрецами, да только запредельная храбрость — что у них, что у своих — сильно смахивала на отчаянье.

Пробиравшемуся по траншее Берну казалось, что он снова, как в далеком детстве, участвует в игре. Правда, теперь эта игра шла не среди валунов, где разогретый воздух колышется знойным маревом. Теперь он был в изломанном окопе, в котором негде спрятаться. Когда тебе тридцать, игра уже не кажется такой увлекательной и острой, какой казалась в тринадцать, зато ощущение смертельной опасности вносит в нее изюминку. К тому же смутное предчувствие давно превратилось у него в некое чутье, и он двигался по изломам траншеи, крадучись с вороватой хитрецой горностая или ласки. Низко пригнувшись у очередного поворота, он убедился, что следующий фас[6] пуст, и когда идущий за ним боец оказался рядом, он, по-прежнему согнувшись, перебежал вперед. Их атакующая волна, накопившись в точке сосредоточения, должна была неизбежно завершить охват, и горстка защитников неожиданно покинула узел обороны. Берн на бегу увидел, как из-за очередного поворота траншеи опрометчиво выскочил немец, как он остановился и отпрянул назад в стрелковую ячейку, но было поздно. Берн выстрелил прямо с бедра, не поднимая винтовки к плечу, и попал гансу прямо в лицо. Тот упал. Кто-то крикнул Берну, чтобы шел дальше. Но тело немца перегородило узкий поворот и дернулось, когда Берн наступил на него ногой. Это заставило его отпрянуть назад, и как раз вовремя, поскольку в паре ярдов за поворотом взорвалась граната. Он растерянно обернулся к следовавшему за ним человеку, но сразу за этим гранатометчиком увидел грузную фигуру капитана Моллета и его полное торжества лицо. Не в силах вымолвить ни слова, он просто махнул рукой, указывая, в каком направлении, по его прикидке, ушли немцы.

Капитан Моллет прижался к стенке окопа, давая возможность следовавшим за ним людям проскочить узкое место. Но две атакующие волны, окружавшие пулеметную позицию, были уже в точке соединения. Когда все собрались, выяснилось, что у них снова потери. Капитан Моллет мимоходом бросил Берну несколько слов, и тот, тупо и непонимающе глядя на него, немного приотстал, чтобы между ними оказалось несколько человек. Через какое-то время он оказался уже рядом с ротным штаб-сержантом Глассполом, который коротко и одобряюще кивнул ему; и тогда Берн понял, что делал все правильно. В нынешней атаке он старался стать и стал ведущим, пусть хоть как-то, пусть на короткое время. Однако он осознавал, что шел вперед лишь потому, что не мог стоять на месте. Ощущение себя частью толпы уже не давало ему той уверенности, которая была вначале, на данном этапе ему потребовалось больше личной свободы. Но теперь, когда их стало много, придется гнать противника, вместо того чтобы красться и таиться. Двое из чужого полка, видимо, отставшие, ломились назад как потерянные, и штаб-сержант Гласспол остановил их словами:

— Куда, суки, прете?

Его вопрос простучал пулеметной дробью. Встретив в их лице столь вопиющий бардак, он готов был метать громы и молнии.

— Нам приказали возвращаться, — смущенно ответил один. Было видно, что он здорово перепугался.

— Ага. Так вами, блядь, немцы командуют! — с издевкой бросил им Гласспол, задыхаясь и кривя побелевшие от злости губы.

У них душа давно была в пятках, но накопившаяся в сердцах ярость и ненависть нашли, наконец, достойную цель в сержанте. А он тут же забыл о них, убедившись, что взял их к ногтю.

— Не ссы, приятель, все нормально, — шепнул Берн говорившему со штаб-сержантом. — Валите скорее к своим.

Солдат холодно посмотрел на него.

Во время следующего броска что-то стукнуло Берна по каске, сбив ее на затылок так, что подбородочный ремень чуть не оторвал ему уши. В первый момент он подумал, что его подстрелили, потому что прикусил язык и его рот наполнился соленой кровью. Удар оставил на каске глубокую вмятину, так что даже сталь пошла трещинами. Он был как в тумане и никак не мог прийти в себя, когда они добрались до каких-то развалин, показавшихся ему знакомыми. Они были неподалеку от железнодорожной станции.

С него было довольно, хотелось бы заснуть, но мятущаяся память не позволяла забыться и сопротивлялась сну, как смерти. Стоило закрыть глаза, перед ним вновь вставали картины атаки, люди, идущие вперед под градом пуль и снарядов. Как заводные игрушки, простенькие и ненадежные, беззащитные и совершенно непригодные для противостояния этой безумной жестокости, они все же двигались вперед, словно загипнотизированные чьей-то высшей волей. Одним из самых ярких впечатлений Берна был человек, с неуклюжестью заводной куклы, у которой кончается завод, шагавший рядом с ним. Картина так сильно отпечаталась в памяти именно потому, что, взглянув на неказистую фигуру, он отвлекся от собственной растерянности и разброда в мыслях. Внешний вид этого жалкого и совершенно негероического чучела в плохо подогнанном мундире цвета хаки и стальном шлеме, похожем на тазик цирюльника, который нацепил на голову Дон Кихот, отправляясь навстречу своим по двигам, никак не вязался с происходящей в нем борьбой. Лишь высшему существу по силам найти выход из нравственного тупика, в который разум загнан столкновением здравого смысла и духовного величия.

Сила измеряется величиной противодействия, которое она способна преодолеть, ну а сила воли, если вдуматься, превосходит любую противопоставленную ей физическую силу. Возможность гибели, безусловно, присутствует, но лишь как один из шансов, который может выпасть. Как ни парадоксально, но предназначение нашей нравственной сущности состоит именно в утверждении собственной воли в противоположность всему миру, и смерть с этой точки зрения будет означать исчезновение этой нравственной сущности лишь как частный случай. Истинный смысл этой трагедии состоит в том, что даже поражение в такой ситуации окажется лишь иллюзией. Это как с христианскими мучениками — нравственное начало человека делает собственный свободный выбор и утверждает свободу своего бытия. А возражения о затраченных впустую усилиях, столь любимые моралистами и нытиками, открывают широкие возможности для морального увечья. Берн, как и большинство его товарищей, полагал, что уж коли нравственный порыв не может считаться обдуманным актом, то бесполезно даже пытаться рас сматривать его как проявление стойкости или слабости, поскольку здесь это всего лишь две стороны одной медали. Вышибет ли человеку мозги пулей или его разнесет в клочья взрывом фугасного снаряда, не имеет большой разницы для отказника от военной службы по нравственным соображениям или для другого стороннего наблюдателя, находящегося в столь же выгодном положении, и по-своему они будут правы. Но для бедного глупца, кандидата в герои посмертно, имеющего в этом непосредственный интерес, такой вопрос довольно важен. Возможно, он и является жертвой собственных иллюзий, как и все, кого апостол Павел определил как блаженных. Но если видишь, как в цепи кто-то упал замертво, срезанный пулей, и остался лежать лицом вниз, а кто-то разорван на куски, словно диким зверем, то осознаешь, что здесь нет и быть не может никакой иллюзорности, в этом и состоит самая что ни на есть подлинная реальность. Смерть, как и девственность, не подразумевает градации; человек либо мертв, либо нет. Человека, конечно, можно сделать мертвым и тем и другим способом, но гораздо ужаснее и отвратительнее увидеть человека разорванным и выпотрошенным, чем сраженным пулей. Глядя на такие вещи, страдаешь по-настоящему, с неподдельным сочувствием человека к человеку. Кто-то забывает быстро, ибо память коротка, «с глаз долой — из сердца вон!». Но сразу после первого вопля отчаяния: «Да это же я!» — разум успокаивает себя: «Нет, не я. Со мной такого не будет», и человек продолжает двигаться вперед, оставляя за спиной искалеченные и окровавленные тела, делая ставку на иллюзорную уверенность каждого в собственном бессмертии. На какое-то время, может, и забудешь, однако раньше или позже вновь мыслями вернешься к этому, хотя бы во сне.

В конце концов, мертвецы исполнены покоя. В мире нет ничего спокойнее мертвеца. Видишь человека живым, пусть в отчаянии, но живым, и вдруг раз — и нет его. Человек умирает и застывает, превращаясь в деревянную куклу, от которой не можешь отвести взгляда, как ни пытайся скрыть свое любопытство.

Внезапно ему вспомнился Тронский лес[7], полный незахороненных трупов. Повсюду валялись тела, и среди них множество его товарищей, с которыми он, единственный оставшийся в живых, можно сказать, жил бок о бок. Англичане и немцы вперемешку, разлагающиеся, облепленные мухами, подножный корм для крыс, почерневшие от жары, распухшие, со вздутыми животами или сморщенные в своем истлевшем тряпье. И даже когда их укрыла ночная тьма, в воздухе чувствовалось дыхание смерти.

Как там сказал мистер Клинтон у блиндажа? «Из одной беды в другую, пока не сорвемся». Но нельзя нам сорваться! Он судорожно всхлипнул, и его разум бросил безнадежные поиски ответов. Теплая и вонючая темнота палатки казалась теперь прямо-таки шикарным курортом. Он впал в тяжелую дрему, пытаясь представить себя обнимающим прелестных женщин, но их лица ускользали, как отражения в воде, когда ее всколыхнет ветерок. Его разум соскальзывал все глубже в исцеляющее забытье.

Проспали долго и проснулись довольно поздно, но подниматься все равно не хотелось, даже двигаться было лень. Палатка давала хоть какое-то подобие уединения, и они предпочли бы залечь тут и скрываться, пока не подлечат нервы. В своем кругу они были начисто лишены эгоизма, были очень деликатны, инстинктивно понимая, когда и чем помочь друг другу, поскольку у людей, разделяющих общую участь, возникает молчаливое взаимопонимание. Они достаточно изучили друг друга, так что амбиции и желание противопоставить себя остальным были давно сбалансированы, а самолюбие они научились прятать подальше. Если б их не беспокоили и они могли бы лежать так часами, ни о чем не думая, погруженные в смутные, невнятные грезы! Но в какой бы далекий и недоступный мир ни удалилось сознание, тело всегда следовало собственному непреклонному распорядку. Рано или поздно оно выгоняло их в открытую, незащищенную траншею, служившую отхожим местом. Там была закреплена грубая горизонтальная жердина, на этом-то небезопасном насесте они и устраивались и, сидя там, не теряли времени даром, беспощадно истребляли на себе вшей. Было что-то наглое и дерзкое даже в том, как они затягивали ремень, отхаркивались и сплевывали в пыль. Они давно шагнули за грань, отделяющую человека от животного, и все же, каждый раз проходя через это, опускались еще на ступень в своем скотстве. Жизнь не могла принести им ничего нового в плане унижений. Новички из последних призывов сдуру удивлялись их дикому и мерзкому виду, даже мелочи были столь омерзительны, что заставляли держаться от них подальше, чтобы не скатиться до их уровня. Однако в их унылых и безразличных лицах было что-то такое, что пробуждало в окружающих безотчетное благоговение и страх. А сами они, в драной и заляпанной грязью одежде, бродили по лагерю молчаливые и полные надменного безразличия. Они могли невзначай скользнуть взглядом по опрятным и чистеньким новичкам, этим свежим бычкам для корриды, прибывшим из Руана, чтобы занять место тех, что полегли в Делвилль-вуде, в Троне, в Гийемонте[9]; а если кто-то из новеньких обращался к ним, то наталкивался на пустые глаза и односложные ответы.

Вне палатки лишь два-три человека при встрече могли спросить о своих дружках и знакомых.

— А где Диксон?

— Был да весь вышел. Разорвало в куски, как только мы полезли из окопов. Бедняга! Молодого Вильямса там же стукнуло, полруки оторвало, но он свалился назад в траншею. Думаю, тем же снарядом. По-любому, в первый раз вижу такое.

Они говорили озабоченными негромкими голосами, неуверенно и сбивчиво, но постепенно приходили в себя, и тогда в их речи можно было уловить не только жалость и сострадание, но и чувство облегчения от того, что самому-то говорившему каким-то чудом удалось выжить. Когда пришло время завтрака, у них, казалось, поначалу не было аппетита, но, принявшись за еду, они набросились на нее как голодные волки, подбирая корками хлеба размазанные по дну тарелки пригоревшие шкварки и жир. Когда накануне вечером они вернулись в лагерь, их уже ждали чай и щедрая порция рома, опрометчиво оставленная кладовщиком, а еще сандвичи с холодной свининой. Берн выпил все, что смог достать. Но сандвич показался ему кус ком сухой замазки во рту, и он сунул остатки порции в свой ранец. Остальные ребята поступили так же, не нашлось в желудках места для еды, несмотря на то что сандвичи были свежими и приправленными горчицей. Теперь же, несмотря на то что мясо высохло и стало жестким, а хлеб кислым, сандвичи были извлечены из грязных ранцев и сожраны с жадностью. Постепенно апатия проходила, настрой улучшался, заявляли о себе естественные потребности организма, а вслед за ними начали проявляться и другие жизненные потребности. Один за другим они принялись бриться. У Берна и Шэма было заведено, что они по очереди ходили за чем-нибудь нужным, и сегодня как раз была очередь Берна. Воды всегда не хватало, и относительно ее расходования имелись жесткие правила, но Берн уже давно пришел к заключению, что в британской армии слишком много всяких правил и чертовой дисциплины. По случаю он разжился большой жестянкой, которую снабдил веревочной ручкой, превратив в ведро, так что теперь он тащил полведра воды плюс полный котелок кипятка, добытые у знакомого повара. Возвращался он в обход, за офицерскими палатками, чтобы миновать ряд палаток другой роты, а главное — избежать встречи с сержантами, которые настолько ревностно относились к дисциплине, что запросто могли оставить себе в залог воду вместе с ведром и использовать все это для собственных нужд. Потом, убравшись с глаз долой и скрывшись за своей палаткой, они с Шэмом вымылись и побрились. Они не были в бане больше месяца, но, что интересно, кожа под рубахами стала словно бы атласной — мягкой и шелковистой. Пот смыл всю грязь и впитался вместе с ней в одежду, которая имела теперь затхлый, кисловатый душок. Завшивели они не слишком сильно.

Настоящей чистоты достичь не удалось, так, лишь видимость одна. Они уже вытирались, когда капрал Тозер, знавший их как облупленных, зашел за палатку и уставился на воду. Он был весь в завитках серой от грязи мыльной пены.

— Вы, бля, двое — самые знатные в батальоне доставалы, — сказал капрал; и было непонятно, чего больше в его тоне — восхищения или отвращения.

Шэм, чьи глаза были подобны озерам Есевонским[10], ответил ему взглядом, в котором мешались невинность и тревога, а Берн с безразличием смотрел, как капрал, сложив ладонь лодочкой, снимает загустевшую пену, прежде чем плеснуть грязную воду на лицо и шею. Берн никогда не ограничивал себя, если нужно было получить что-нибудь от своих приятелей. Воду он заполучил у Эббота, их ротного повара, невзначай попросив ее, пока с жаром обсуждал абстрактную возможность незаконного приобретения жаренного на решетке стейка, желательно с жареным луком, появление которых было абсолютно невозможным в данное время в данном месте.

— Вы мне дайте знать, когда ведро освободится, ладно, капрал? — вежливо попросил он и вместе с Шэмом направился к палатке.

Прежде чем надеть гимнастерку, он слегка прошелся по ней щеткой и осмотрел карман, разодранный пулей немецкого пулемета. Упругая складка ремня заставила пулю немного отклониться, и она прошла в один карман гимнастерки и вышла из другого, помяв металлический футлярчик мыльной палочки для бритья, который он забыл убрать в свой ранец и в последний момент сунул в карман. Ранцу тоже досталось, скорее всего, осколком снаряда на излете. Но больше всего впечатляли вмятина и сквозная дыра с рваными краями на каске. У него даже в висках застучало, когда он осознал, что был на волосок от гибели. И тут он услышал, как Притчард рассказывал малышу Мартлоу в другом конце палатки:

— Обеи ноги ему оторвало, бедняге, и дух из его уходил прям у мени на глазах. А он все хотит на ноги стать. «Поможи, — грит, — поможи мне». А я ему грю: «Охланись, паря, счас полехчаить». Тут он глядь на меня, будто спросить чего хотел. И помер.

Берн почувствовал, как у него свело все мышцы. Слезы бежали по невыразительному лицу Притчарда, как по оконному стеклу, но в голосе не было дрожи, только фальшивая высокая нота, как у ребенка, когда ломается голос. Только теперь Берн заметил, что соседняя с Притчардом койка, которую занимал Сваль, пуста, и понял, что так и не видел Сваля по возвращении в лагерь. Переполненный сочувствием, он неотрывно смотрел на Притчарда и чувствовал, как глаза наполняются слезами.

— Ну, чего там, — сказал Мартлоу, как бы пытаясь успокоить. — Он же ниче уже не чувствовал, так ведь, раз это говорил?

— Почем я знаю, че он чустовал, — проговорил Притчард с горечью. — Я знаю, че я чустовал.

— Берн, можешь вернуть ведро туда, где спиздил, — входя в палатку и продолжая мокрым грязным полотенцем стирать с лица и ушей остатки мыла, бросил Берну капрал Тозер. Берн по-кошачьи мягко выскользнул на улицу. Продолжая вытираться, капрал остановил свой взгляд на лице Притчарда и тут уловил нарастающую в окружающих напряженность. Тогда он вспомнил о Свале.

— Заправьте койки и приведите помещение в порядок, — снижая тон, продолжал он. — И закатали бы края палатки, что ли. Пускай проветрится, а то здесь вонь такая.

Он взял свою гимнастерку, натянул на себя и принялся медленно застегиваться.

— Вы со Свалем из одного города будете, так ведь, Притчард? — внезапно обратился он к Притчарду. — До чего ж смелый был парень, хоть и молодой совсем. Жалко-то как!

— Все в порядке, капрал, — спокойно ответил Притчард. — Жалко у пчелки, а пчелка в лесу! Че нам с этой жалости? Мы и так до жопы в жалости по самим себе, не то что по другим. Мы друг другу помогаем, сколько можем, а когда другому уж не поможешь, так уж хошь себе помоги! Но говорю вам, капрал, если б я думал, что жизнь уже никогда не поменяется, я б к чертовой матери сам себя прикончил.

Он аккуратно заправил свою койку и сделал это как в последний раз, как будто уже никогда больше не притронется к ней.

— Я вытащил из его карманов расчетную книжку и кое-какие письма, но его смертный медальон оставил для тех, которые придут забирать его. Если наши ребята зацепятся там, то подойдут похоронные команды. Вот его мешок, рядом с моим. Думаю, лучше мне отдать его письма в канцелярию. Была у него пара непристойных французских фотографий, так я их порвал. Он был обычный парень, а молодые завсегда любопытствуют до таких вещей; вреда не много, а забавно. Таковы уж люди. А я напишу письмо его матери. Свали — уважаемые люди, хозяйство у них большое, а я всего лишь наемным работником был, но они завсегда со мной честно поступали, когда на них батрачил.

— Думаю, капитан Моллет ей напишет, — сказал капрал Тозер.

— Кэп’тан, он, конечно, напишет, — отозвался Притчард. — Он джентльмен, капитан Моллет, ничего по службе не упустит. Мы все знали капитана Моллета еще до войны, когда он еще и капитаном не был. Но я сам немножко напишу миссис Сваль. Кэп’тан Моллет, он же должен писать сотни таких писем, все одинаковые. А и впрямь, чего ж тут разного напишешь, особенно если сам матери того парня не знаешь. Но я-то знаю.

— А у вас-то есть жена с детьми? — поинтересовался капрал Тозер, стараясь увести разговор в сторону.

— Была маленькая девочка. Умерла, когда ей было четыре, за год до войны. Жена-то и сама о себе позаботится, — мстительно добавил он. — Насрать на нее. Этой суке всегда было плевать на меня.

Он обиженно замолчал, но капрал был доволен, что удалось направить переживания в другое русло. Остальные горько усмехнулись и продолжили встряхивать и выбивать соломенную труху и пыль из плащ-палаток. Когда закончили приборку в палатке, уселись перекурить, прямо как были, без гимнастерок, поскольку денек был теплым и безветренным. Капрал вышел на улицу и посматривал на офицерские палатки, ожидая появления капитана Моллета. Тут он случайно заметил Берна, говорившего с Эвансом, бывшим денщиком полковника, отданным теперь в распоряжение нового временного командира. Этого майора из другого полка Эванс в частной беседе называл не иначе как «этот шотландский ублюдок», хотя ничего шотландского, кроме килта, в майоре не было. Эванс лениво помахивал тем самым ведром, в которое Берн с Шэмом, а следом и капрал, смыли с себя нечто большее, чем просто пыль сражения.

— Наживет он приключений на свою жопу, умыкнув ведро у старшего офицера, — прокомментировал капрал, вновь переводя взгляд в направлении офицерских палаток. Берн продолжал стоять рядом.

— Выступаем, капрал, — объявил он.

— Кто сказал «выступаем»? Эванс? — многозначительно произнес он имя, словно бы подчеркивая, что догадывается, откуда взялось это ведро, и Берн должен оценить его наблюдательность, способность к логическим выводам и большой такт.

— Эванс! — воскликнул Берн. — О нет! Ему я только вернул ведро. Эванс не знает ничего, кроме похабных анекдотов, которыми доктор потчует майора в столовой. Мне сказал Эббот. Он сказал, что повара получили приказ быть готовыми выдвигаться в направлении Песчаных карьеров в два пополудни. Мы выдвигаемся, точно.

— Чмошные кашевары узнают обо всем даже раньше, чем канцелярия, — сухо отрезал капрал Тозер. — Что ж, если на этом мы распрощаемся с ебаным Соммом, у меня и времени не будет выебать этих ебаных новобранцев. Еще не видел их? Хуи валяли, пока тащились из Руана в Маркур, потом их немножко попидорасили тут в лагере, пока нас гоняли на эту ебаную высотку. Ты-то, сынок, да и я тоже, мы этой ебней сыты по горло. Дали бы мне их на пару недель, они потом к фрицам обниматься бы побежали. Целовать бы готовы были.

Внезапно он оставил свой доверительный тон, заметив, что из палатки, расположенной в другом конце импровизированной дорожки, появился капитан Моллет. Он стоял, вглядываясь в небо, будто действительно озабоченный составлением прогноза погоды на день. Затем, быстро оглядев линию палаток своей роты и увидев сержанта Робинсона и капрала Тозера, подозвал их к себе взмахом стека. Берн вернулся в палатку и присел рядом с Шэмом. Его рассказ о разговоре с Эбботом вызвал вспышку интереса, хотя особо удивляться было нечему, поскольку боевая мощь всего батальона теперь едва ли превышала мощь одной роты. Пора было сниматься с передовой и пополняться, чтобы затем быть снова брошенными на передний край. И только. Разве что упоминание о пополнении вызвало некоторые эмоции. Берну стало немного жаль этих молодых, хотя какой-то злобный бесенок внутри со злорадством разжигал естественное чувство неприязни к новичкам. Пополнение, прибывшее под вечер накануне атаки, составляли люди, набранные по схеме Дерби[11]. Для батальона это было первое пополнение из таких рекрутов, так что сразу возникали большие сомнения по поводу их боевого духа и опыта. Прежде всего встал вопрос: распределить их по разным ротам сразу, накануне наступления, или же пока оставить их в одной команде, а потом заняться распределением без суеты и спешки. Командир, конечно, предпочел бы опираться на опытных, проверенных в боях бойцов, пусть их было и немного, и такое решение было вполне резонным. Но при этом пострадали сами новички. Здесь они были чужаками, никого не знали и, будучи лишь недавно собраны вместе, не имели ни времени, ни возможности составить полноценную боевую единицу. Тридцать часов в жуткой духоте, набитые в вагоны, как сельди в бочку, а затем длинный пеший переход от железнодорожного вокзала Маркура их полностью вымотали. Не привыкшие к скудному пайку, они еще только приспосабливались к норме питания. Кроме того, их необходимо было чем-то занять, а следовательно, их ожидала самая тупая и бессмысленная работа, которую смогут придумать для их же блага имевшие и даже не имевшие на это полномочий. Над ними издевались по всякому поводу, мучили мелкими придирками, им приходилось быть на побегушках у любого каптерщика. Все это, конечно, было в лучших традициях британской армии. Но, поболтавшись в какой-нибудь роте обеспечения какого-то тренировочного лагеря в родной Англии, потеревшись рядом с несколько устаревшими героями битвы при Монсе[12], они уже считали себя немного ветеранами и были выбиты из колеи, снова оказавшись на уровне новобранцев. В конце концов, припомнил Берн, и ему пришлось хлебнуть лиха, когда он пришел с пополнением. Но он тогда с ходу попал в дело, и в этом была разница. Вскоре эти ребята отхватят свою долю коллективного опыта и станут неотличимы от остальных.

В палатку вернулся капрал Тозер.

— Построение в одиннадцать! Отправляемся на отдых.

Напыщенности в нем было немного больше, чем обычно, и этот излишек не ускользнул от внимания Берна.

— Еще одну лычку отхватили, а, капрал? — поинтересовался он.

— Ты за мои лычки не волнуйся! — ответил тот. — Ты, сука, волнуйся, как бы тебе чего не обломилось.

После обеда они переместились на пару миль в тыл, к другому лагерю в Песчаных карьерах, где они встретились, наконец, с долгожданным бесценным пополнением, так и не дошедшим до передовой. Несмотря на то что новобранцы прибыли в лагерь раньше возвращавшихся с передовой, никакой выгоды это не давало. Палатки для них не были приготовлены, так что им пришлось, разбившись попарно, сооружать себе жилища из двух плащ-палаток, скрепленных между собой шнуром, продетым в петли, и получившееся полотнище вывешивать на горизонтальной слеге, закрепленной на двух вертикальных стойках. Однако и с этим было непросто, поскольку шнуров и кольев не хватало. В новом лагере было повеселее: народ оживился, солдаты, побывавшие в деле, приходили в себя. Перемена начала происходить с ними сразу после построения и переклички. Они снова были вместе, могли обсуждать пережитое и делиться впечатлениями, приобретая коллективный опыт. Теперь каждый из них уже не пытался замкнуться в себе, зацик лившись на своем. Вместе они осознали, что пережитое уходит в прошлое, откуда уже не будет возврата. Переход до лагеря у Песчаных карьеров ознаменовал собой начало нового этапа.

Они продвигались по склону холма; внизу был виден Альбер[14] и наклонившийся позолоченный шпиль собора Святой Девы, в неустойчивом равновесии нависший над разрушенным городом, словно карающий меч. Тучи, похожие на груды колотого мрамора, обещали бурю, в открывающихся далях широкой равнины уже видны были занавеси дождя, плывущие в солнечных лучах. Из лощины медленно, как бы толчками, выплыл похожий на колбасу дирижабль наблюдения, утолщенный с одного конца маленькими баллонетами[15]. Он завис в воздухе, покачиваясь, словно буй, тяжело осевший в волнах прилива. Высоко над ним закружились серебристые блестки и, мелькнув, снова пропали. Время от времени одна из них отделялась от группы и уходила, оставляя за собой небольшой шлейф пара. Солдаты лениво следили за дирижаблем, поскольку в его отношении сохранялась возможность развития ситуации: попавший снаряд или атака вражеской авиации могли поджечь его, и тогда его пассажирам пришлось бы прыгать, и тогда опять же возникал вариант, что их парашюты не раскроются. Однако дирижабль продолжал невозмутимо парить в воздухе, чем вызывал легкое разочарование. Тем не менее аэроплан все же нет-нет да и появлялся полюбопытствовать, чем это там занимаются люди. Тогда неожиданно, чудесным, казалось, образом в непосредственной близости от него появлялись легкие облачка белого дыма, а он еще какое-то время высокомерно не обращал на них внимания, потом отворачивал в сторону, вероятно, удовлетворившись результатами своего обследования. В этой части горизонта не было ничего волнующего воображение, разве что пилоту и его наблюдателю удавалось что-нибудь углядеть.

— У этих козлов работенка не пыльная, — проговорил малыш Мартлоу с завистью. — Летай себе над линией фронта, глазей на старину Фрица, а как шрапнель начнет к тебе прилетать, быстренько чухай домой. Тут сильно не запаришься.

Он развалился рядом с Шэмом и Берном, с которыми в последнее время сильно сблизился. Не имея настоящих друзей, он был другом для всех. Этот полный смелости, наглости и задорного веселья парень бодро и успешно продвигался сквозь беды и опасности окружающего мира. В данный момент с ним перебрасывался фразами Шэм, а Берн был поглощен совершенно иными заботами и, казалось, был крайне заинтересован перемещениями полкового штаб-сержанта[16] Хоупа в противоположном конце лагеря.

Его интерес был вызван многими причинами. На построении выяснилось, что в роте осталось всего тридцать три человека, хотя еще можно было надеяться, что многие из отсутствующих не получили серьезных ранений. Берн знал по имени всего нескольких солдат из других отделений, и даже среди этих известных ему людей было двое — Касвел и Орджи, — о которых он мог с уверенностью сказать, что видел их ранеными. Это было уже на последнем этапе атаки возле станции, когда им пришлось залечь под пулеметным огнем. Они отползли в укрытие, где санитар оказал им первую помощь. Касвел получил пулю в верхнюю часть грудной клетки, а Орджи — в щеку, так что пуля выбила ему несколько зубов и сломала нижнюю челюсть. Кто-то был ранен осколками снарядов еще до того, как они поднялись в атаку. Один из них, Бриджнорт, был только слегка задет и позднее тоже шел с ними в атаку, но потом его снова зацепило, и он ушел в тыл с кем-то из ходячих раненых.

Подсчетом потерь роты они занялись на построении, и это была долгая история. Поочередно выкликивались фамилии, и по большей части никаких подробностей известно не было. Если же находился очевидец, который мог сообщить хоть какие-то подробности судьбы названного человека, его имя на мгновение фокусировало на себе внимание, но и это осознание потери тут же растворялось в прошлом.

Рядом с Берном стоял здоровенный амбал, портовый грузчик из Ливерпуля. Этот парень по имени Пайк был настоящий кокни[17] — снаружи грубый, битый жизнью, тертый калач, а внутри добряк с золотым сердцем.

— Редмейн, — выкликнули следующего, и, поскольку никто не отозвался, имя повторили. — Кто-нибудь видел, что сталось с Редмейном?

— Да, сэр, — угрюмо и зло отозвался Пайк. — Убит он, сэр! Погиб, сучий потрох.

— Уверены в этом, Пайк? — негромко, но с нажимом спросил капитан Моллет. — Я имею в виду, вы уверены, что человек, которого вы видели, был именно Ред мейном?

— Я видел его, сэр. Видел, как его разорвало к чертовой матери, — ответил Пайк с беспощадной прямолинейностью. — Он был мне приятелем, сэр. И я видел, как его разнесло в куски ко всем чертям. Это еще до того, как мы заняли их первую линию обороны.

Вместо штаб-сержанта Гласспола, серьезно раненного вскоре после того, как Берн видел его в окопах на немецкой передовой, перекличку проводил сержант Робинсон. Задав еще несколько вопросов, сержант перешел к следующей фамилии:

— Ридаут!

Даже толком не слыша ответов, люди все равно вытягивали шеи, стараясь рассмотреть отвечавшего, а заодно и офицеров, задающих вопросы. Подробности били наотмашь, но люди изо всех сил старались скрыть свои чувства. Но даже за этой сдержанностью угадывалось крайнее напряжение, как в палатке при рассказе Притчарда о том, как погиб Сваль. И лишь после того, как был пройден весь список и названы все фамилии, был задан вопрос, не знает ли кто о судьбе мистера Уаткинса и мистера Холлидэя.

Из всех находившихся в строю Берн, похоже, был единственным, кому пришлось видеть мистера Холлидэя после того, как его ранили, и капитан Моллет желал знать все подробности. Берн, как и всякий, кому доводилось общаться с капитаном Моллетом, от души восхищался этим синеглазым красавцем со слегка вьющимися волосами. В свои двадцать четыре года он еще сохранял оптимизм и душевное здоровье. Своим ростом в шесть футов и четыре дюйма он выделялся на фоне толпы. Атлетическое телосложение, грациозная мощь движений и даже манера речи свидетельствовали об огромной внутренней силе, и можно было только догадываться, какого труда ему стоит сдерживать в себе эту разрушительную энергию. Возможно, лишь в бою он давал волю своему неукротимому нраву. Это не означало, что в нем вовсе не было страха, не бывает людей, начисто лишенных этого чувства, поскольку страх как одна из обязательных составляющих присутствует во всех человеческих поступках. Просто он получал удовольствие, бросая вызов. А может ли удовольствие быть полным, если в нем отсутствует острота? Перед самым началом атаки он вылез из траншеи и пошел вдоль бруствера, не столько чтобы воодушевить людей, сколько дразня их. А когда вечером они вернулись на исходную позицию, он обнаружил, что забыл свой стек, и вернулся за ним в захваченные траншеи. Ничего нарочитого не было в двух этих поступках, они были чисто спонтанными. Он не пошел бы в атаку с охотничьим рожком и не стал бы финтить футбольным мячом на нейтральной полосе. Возможно, в нем существовала определенная доля романтической бесшабашности, но все его поступки были полной импровизацией без тени показухи. И похоже, по сравнению с другими ему досталась более солидная доля удачи и везенья.

Берн, конечно же, сильно переживал за мистера Холлидэя. А переживая, он становился раздражительным и нетерпимым, и не то чтобы по отношению к кому-то конкретному, а ко всему свету и к законам природы. Мистер Уаткинс был убит наповал, и к этому нечего было добавить кроме того, что он был одним из многих хороших ребят. Сожалели о нем не формально, а пронзительно и глубоко, хотя никто и не зацикливался на этом. В отношении мистера Холлидэя было по-другому. В первый раз Берн видел его легко раненным в руку, а позже видел раненным в колено. Возможно, кость была сломана. Это было на передней линии немецких окопов, там он и оставался, в относительной безопасности, вместе с другими ранеными, помогавшими друг другу. С этого момента о нем никто ничего не знал, и с перевязочного пункта не было никаких сведений. Более того, офицер медицинской службы, проработав целый день, при первой возможности исследовал большую часть местности, чтобы убедиться, насколько это было возможно, что там не осталось раненых. Однако сохранялся шанс, что ночь и изрытая воронками местность не выдали всех своих секретов. Так или иначе, но участь мистера Холлидэя оставалась загадкой, так что в конце концов капитан Моллет остановил дальнейшее расследование. Он резко оборвал Берна и с полушутливой заботой поинтересовался о его собственном состоянии. После этого людей распустили, а капитан побрел в сторону канцелярии с озабоченным и усталым видом.

Немного позже капитан Моллет повстречал капрала Тозера и задал ему немало вопросов относительно Берна, а еще позже капрал встретил полкового штаб-сержанта, и он также расспросил о Берне, а после добавил, что желает видеть его, как только они переберутся в лагерь у Песчаных карьеров. Капрал Тозер, убедившись, что две независимые линии интереса сходятся на столь малозначительной персоне, как Берн, пришел к заключению, что тот вскоре получит лычку. Об этом он ему и сказал во время совместного перекура после обеда, а еще дал полный отчет о разговорах. У Берна не было амбиций становиться младшим капралом без денежной прибавки, он предпочитал не выпячиваться званием. Теперь он жалел, что, отправляясь за море, снял эмблему со скрещенными винтовками, ведь если бы мистер Мэнсон увидел ее на его рукаве, то отправил бы его в отделение снайперов, а жизнь снайпера, несмотря на все неприятности и опасности, сулит уединение и некоторую неприметность. Притязания Берна показались капралу Тозеру излишними, и потому он дал ему добрый совет, который Берн счел преждевременным. Их диалог ненадолго сошел на нет, но вскоре капрал Тозер заговорил снова.

— Капитан Моллет сегодня не в духе, — сказал он. — Ему пришлось временно принять на себя обязанности адъютанта, так что их хорошим отношениям со взводными офицерами пришел конец. И с гулькин хрен не останется, уж ты мне поверь. И потом, есть еще одна штука, эта старая сука штаб-сержант из ротной канцелярии. Будь у него хоть полшанса воткнуть шило в зад ницу полковому штаб-сержанту, он не промахнется, давно точит залупу. Шаришь? Ну а как тебе наш капитан Моллет? Не, я ничего против него не имею. Он понимает разницу между хорошими и плохими ребятами, лучшего офицера и не пожелаешь. Да только он едва ли знает, какими уебками могут быть самые уебищные из наших уебков. И как начнешь про такое думать, сразу видишь, что у капитана Моллета понятия не больше, чем у первоклашки.

— Да все у него нормально, — спокойно ответил Берн. — По-любому будет гнуть свою линию.

— А будет он гнуть свою линию с ротными офицерами? Да уж, он будет; и такая херня из-за этого заварится! Ведь майор-то сам только на временной должности. А на че похож человек, если он на временной должности, а хочет сделать ее постоянной? И чего б это гвардейцам не порадовать этого пидора. Возьми капрала, пришедшего из первого батальона или из второго, как я, и спроси, что он думает об этой чертовой банде, а? Ну что может быть хуже офицера из другого полка, который командует твоим батальоном? Все у него через жопу. Он уже запросил Бригаду, чтобы ему прислали компетентного офицера, который бы исполнял обязанности адъютанта. Капитану Моллету такая должность на хуй не нужна, но он все равно не хочет, чтобы в Бригаде думали, что он не способен на большее, чем просто быть хорошим ротным. Так ведь? А ротный штаб-сержант[18] хочет оставаться в сторонке, чтобы тот сам со всем разбирался. Он только о дембеле думает и пытается отработать свой билет домой. А тут тебе полковой штаб-сержант.

— Ну кто ж будет учить полкового штаб-сержанта уму-разуму? — решительно заметил Берн.

— А я ничего и не говорю против него, — ответил капрал. — Он тебе друг, я знаю. Хотя честно скажу: я от него не в восторге. Я не против, чтобы человек был полковым штаб-сержантом, но он уж слишком выебывается, показывает, что с нами и срать на одном поле не сядет. И с офицерами пытается фамильярничать, как будто не знает, что лучше сидеть и помалкивать. Но за него-то я не волнуюсь. А вот что будет, если он и штаб-сержант поднимут кипиш в канцелярии?

Мысль о кипише в канцелярии немного согрела измученную душу Берна, и он невольно улыбнулся. Капрал поднялся на ноги и отряхнул брюки от прилипшей соломы. Пришла пора собираться в дорогу.

Теперь, рассеянно слушая Шэма с Мартлоу и видя приближающегося полкового штаб-сержанта, Берн вновь прокрутил в мозгах все обстоятельства этого дела. Он ни секунды не сомневался, что Тозер выложил ему все как есть, чтобы Берн мог намекнуть полковому, если сочтет это нужным. Тозер — порядочный человек и никогда не станет вымещать на других свои обиды или строить козни. Положение дел было именно таким, как представил его капрал, но Берн смотрел на все это под другим углом. Во время их разговора это чуть было не слетело у него с языка, и он едва не сказал капралу, что майор Блесингтон — джентльмен, так что каким бы ни было его личное отношение к капитану Моллету, он никогда не сделает ничего бесчестного. Берн понимал, что лучше воздержаться от такого высказывания, не допуская даже намека, что моральные принципы капрала в данном случае неизбежно уступают его принципам, поскольку они просто другие. В конце концов, честь в таком деле — всего лишь некоторое дополнение к тому, что называется достойным поведением нормального человека, но если копнуть глубже, обязательно найдется некая уловка, которая вывернет все наизнанку. Война, которая уже испытала на прочность и отправила в небытие так много условностей, еще не поставила под сомнение главный тезис — возможность отказаться от условностей в каждом конкретном случае. И Берн подумал о многих людях, в том числе и людях со званием, с военным прошлым, чьи честь, благородство и порядочность по мере разрастания войны превратились в скрытое, глубоко упрятанное достоинство, которое, возможно, приобретет свой утраченный лоск в более подходящие времена.

Он не винил их. Пытаясь понять возможные причины таких изменений, он чувствовал, что заходит в тупик и не может их осуждать. Но не мог и оправдать в готовности судить всех прочих, уже прошедших испытание. Похоже, они желали оправдать этим собственное падение. Но даже если так, то люди, презревшие законы чести, не годятся в судьи. Если общепринятые понятия о чести не вписываются в привычную для капрала схему, он может смело отбросить такие понятия. Но это допустимо только до тех пор, пока рассматриваешь армию как профессио нальное поприще, особую касту. Но война превратила ее в мировой порядок, в ней сосредоточилось все многообразие божьих творений: для одних честь была божьим даром, для других — частью должностных обязанностей; однако в той или иной мере собственный интерес был присущ каждому из них. Даже в подлинном исступлении боя, когда человеческий дух во всем величии взмывает ввысь, сверкнув, точно выхваченный из ножен клинок, он ненадолго остается вдали от тела. Вернувшись в лагерную рутину, всякому приходится перестраиваться на более практичный и шкурный лад. И если прекрасное чувство порядочности не может обуздать взаимной неприязни между майором и капитаном Моллетом, то личный интерес каждого мог бы стать эффективным механизмом сдерживания этой антипатии. Точно так же, пусть и не столь изящно, это работало и в отношениях полкового и ротного штаб-сержантов, правда, с учетом того, что в их случае интересы были разнонаправлены. Ротный штаб-сержант в открытую отрабатывал свой дембель, и его некомпетентность, если разобраться, даже помогала достичь этой цели, ее можно было рассматривать как подтверждение его преклонных лет. И если у него не было возможности выместить старые обиды, то по крайней мере оставалась возможность найти удовлетворение в текущем положении вещей, тут капрал прав. Но ему-то, Берну, какое до этого дело, кроме той мысли, что полковой, будучи сержантом-инструктором в тренировочном лагере, неплохо относился к нему. Так или иначе, а теперь нужно было идти к нему. Сказав Шэму, что вернется через пару минут, он догнал Полкового у самой палатки штаб-сержантов.

— Капрал Тозер сказал, что вы хотели меня видеть, сэр.

— А! Привет, Берн! Ты, бля, смотрю, везунчик! Проскочил и в этот раз. Капитан Моллет о тебе расспрашивал, похоже, подумывает направить тебя на комиссию[19], когда нас отведут в тыл. Нас отводят на отдых. Только мне, сука, никакого отдыха не светит. Пашешь тут за весь батальон. Я че думаю, заходи-ка ты ко мне в палатку вечерком. Хотя, сука, в этом сраном лагере у меня и палатки-то своей нету, приходится хороводиться с ротными штаб-сержантами. Так давай, заруливай часам к девяти. Есть немного халявного рома. Хотя по-любому в девять будут выдавать пайковый ром, так что лучше подгребай чуть позже.

— Мне бы лучше повидаться с вами наедине, сэр. Не хотелось бы вкрячиться туда, где столько штаб-сержантов. Да и им, поди, это не сильно надо. Мне вообще-то до фонаря, что капрал Тозер останется в одиночестве в нашей палатке, но, похоже, придется доложиться о том, куда я направляюсь.

— А, не бери в голову. С сержантами я улажу. В конце концов, не кто иной, как я затеваю эту тусовку, почему бы мне не порадовать себя разок. А тогда, в Треггели, что-то ты не был таким привередливым, когда, помнишь, свистнул сержантскую шинелку и приперся с нами в сержантскую столовую на Великую субботу перед Пасхой. Не вижу особой разницы. И Тозера тащи с собой. Он в приказе на очередную лычку, и мы не обидимся, если он придет обмыть ее. Сержант Робинсон, похоже, будет ротным штаб-сержантом. Бедняге Глассполу, я слыхал, здорово досталось. Скажи сержанту Тозеру, что я сказал тебе привести его.

— Пригласите его сами, сэр. И пусть меня захватит. Так будет лучше. Он ведь здорово скромный парень. А на комиссию я не хочу. Но я бы хотел дать вам один полезный совет. Не уверен, стоит ли сейчас об этом волноваться, но не точит ли на вас зуб штаб-сержант из канцелярии?

— Ох же ты и стервец! Каждая некомпетентная жопа в батальоне точит на меня. Только не зуб, а залупу. И что с того?

— Ну, я не особо много знаю, чтобы говорить. Просто сложил вместе пару фактов. Может, я слышал чуть больше вашего. Но если у него нет оснований, то не стоит и думать об этом.

— Основания ты мне оставь. Дело-то в чем?

— Ну, говорят, что теперь, когда полковой командир и адъютант выбыли, а майор не совсем доволен капитаном Моллетом как адъютантом, ему, возможно, удастся воспользоваться случаем и подыскать замену. На вашем месте я бы…

— Ну, говори, говори, я не прочь услышать твои советы, даже если не намерен им следовать.

— Не стоит бежать впереди паровоза и рваться вперед. Дайте канцелярии сделать свою работу вместо того, чтобы пытаться сыграть свою игру. И уж если ввязываетесь с ним в спор, стойте на своем, а не принимайте его предложений. Он вообще-то очень ушлый, к тому же считает, что видит вас насквозь.

— По ходу, и ты так считаешь. Однако выходит, эта скотина более скользкая, чем всегда казалось. Ладно, скажу сержанту Тозеру, чтоб прихватил тебя с собой.

Он пошел прочь, а Берн вернулся к Шэму с Мартлоу.

Несколько ротных штаб-сержантов и сержантов-снабженцев сидели вместе с полковым, когда сержант Тозер, еще не привыкший к своему новому чину, зашел к ним по делам службы. Полковой использовал ситуацию, чтобы согласовать со всеми приглашение Берна на этот небольшой подобающий ситуации сабантуй.

— Я чертовски рад, что твое представление на новый чин прошло гладко, сержант. Приходи посидеть с нами вечерком, когда раздадут пайковый ром. Обмоем твои лычки. И прихвати с собой Берна, если хочешь. Ребята, никто не будет возражать, если сержант Тозер прихватит с собой Берна, верно? Он ведь в доску свой парень, играет понятную игру, так что лишним не будет. Ну и хорошо, сержант, тащи его с собой. Мы с Берном были на короткой ноге в Треггели; ну понятно, в этой стрелковой учебке мы все более-менее валандались вместе. Я был его наставником там, а когда он сюда попал и увидал, что я стал полковым, можно было подумать, что в жизни меня не встречал. Можете сказать ему, сержант, в приватном разговоре, конечно, что капитан Моллет собирается отправить его на комиссию. Говорит, что он чертовски ценный парень.

Штаб-сержант Робинсон косвенно поддержал его, что немного удивило полкового.

— Я собирался попросить вас за Берна, Старшой, — сказал он. — Думал, его можно двинуть в отделение связи, там бы ему полегче было. Он неплохо себя ставит и, похоже, не сачок. Однако если уж его на комиссию…

— Тут, бля, все не так просто, — сказал полковой. — Готов спорить, что, когда капитан ему предложит, Берн ответит, что предпочел бы остаться тем, что есть. Конечно, если он так ответит, можно будет засунуть его к связистам, захочет он того или нет. При условии, что мы не получим подготовленных связистов с новым пополнением. Мы не можем сунуть неподготовленного парня в связисты, если на очереди стоят подготовленные. Вот и получается, что у нас нет никаких шансов самим подготовить людей.

— Ну, что до меня, — упрямо провозгласил штаб-сержант Робинсон, — я бы этим чертовым новобранцам дал сперва как следует пропотеть.

— Да без базара, — отвечал полковой. — Нам чего надо? Нам надо сделать из них лучших. А как только они прибудут сюда, ты уже не сможешь делать различий между ними и ветеранами, гонять их больше. Они сразу окажутся перемешанными, сам знаешь не хуже меня. А ведь многие из них просто пацаны, которых не скоро приведешь в порядок.

Относительно малыша Мартлоу и Эванса, которым не было и семнадцати, штаб-сержант остался при своем мнении; но аргументы были существенными, и он не стал дальше спорить. Сержант Тозер вышел. Он был удивлен и польщен как приглашением, так и формой, в которой оно было озвучено. Определенно, его значимость возросла.

— Да не хочу я идти, тусоваться там с кучей штаб-сержантов, — возразил Берн.

Тон этого капризного ответа показывал, что он вовсе не считает штаб-сержантов солью земли. Потом с заметной неохотой, после настойчивых уговоров Шэма, он все же сдался и позволил себя уломать.

— Котелок прихвати, — добавил этот хитроумный советчик, — сойдет за кружку. А если сможешь заныкать немного халявного рома для утреннего чая, крышечка-то как раз пригодится, чтоб не расплескать. Глянь, как четко прилегает.

Ром в армии — вещь мощная, особенно когда хромает снабжение чаем и водой, так что один глоток рома стоит котелка воды. Они только что с удобством расположились, и полковой принялся рассказывать о похождениях Берна в Треггели, когда снаружи послышался голос майора Блессингтона, возвращавшегося из гостей. Полковой застегнул свой китель, нацепил фуражку и вышел. Оставшиеся в палатке услышали голос старшего офицера:

— Сержант, вам не кажется, что в лагере слишком много света? О нет, я не имел в виду вашу палатку.

Затем они услышали голос полкового, полный рвения и фальшивой строгости.

— Тушить свет! Тушите свет! — по удаляющемуся голосу было ясно, что он обходит лагерь. — Тушите этот чертов свет!

— Потушите парочку этих сраных свечек, Томпсон, порадуйте пердуна, — посоветовал кладовщику один из участников вечеринки в палатке штаб-сержантов, квартирмейстер роты В Холс. — Он такой капризный теперь, на пятерых бы хватило. Все потому, что вырвался с передовой. А там шуму от него не больше, чем от мыши. Да нам-то без разницы, мы мимо рта не пронесем и в темноте. Нет ли там еще кусочка сыра, чувак? Я б затащился от кусочка сыра.

Майор Блессингтон удалился в свою палатку, решив для себя, что теперь, когда они покинули передовую, он приведет эту разболтанную толпу в нечто более-менее напоминающее норму.

— Этот пидор принимает меня за поганого младшего капрала, — вернувшись, горячо возмущался полковой. — Кто погасил свечи?

— Я сказал Томпсону загасить пару, просто порадовать этого ублюдка, — сказал Холс. — Если хотите, он снова их зажжет.

— Ждет, что я полезу в койку в такой темноте, надо думать? Плесни-ка мне еще этого поганого рома, Томпсон. Я наорался до хрипоты. О чем я рассказывал? А, да! О том, как нам с Берном обрыдло в этом Треггели. Там еще ланкаширцы проходили подготовку. И были среди них два таких черта, морды такие тупые, что не различишь между собой этих педиков. А в субботу пошли они кутнуть в Сэндби ну и разосрались там. Подцепили там какую-то деваху или что-то другое, и она часть обратного пути шла с ними вместе через поле, где в гольф играют. Уж не знаю, что там между ними произошло, только, вернувшись в лагерь, давай они друг друга обкладывать такими словами, которые только их поганый язык и может произнести. И чем дальше, тем хуже, пока наконец один не въехал другому в челюсть так, что тот педик рухнул как подкошенный. А когда на ноги поднялся, был, слышь, просто о-ху-ев-ший, ваще башню снесло! Выхватил штык и всадил своему дружку в жопу. Тот, конечно, засрал кровью весь их дерьмовый барак, и это его немого протрезвило; а в это время все, кто там был, пытались вырвать штык из рук у этого придурка. Старина Тэдди Кумбз отобрал. Помните старину Тэдди? Вот. А потом этот в жопу раненный увидал своего дружка в центре толпы не хуже той, что бывает при схватке за мяч в регби — все ведь знают, как эти ланкаширцы ногами хреначат, как подметки отрывают, — и тот навалился сзади с криком «Я тута, Билл! Вмажь этим пидорам!» А Билл в этот самый момент так врубил одному по голени, что по всему было видно — не нужно ему никакого воодушевления.

Я как раз в это время возвращался из сержантской столовой, поэтому начал проявлять живой интерес к происходящему. А в следующий момент было уже две кучи дерущихся там, где только что была одна. Короче, под конец этого базара — а это была схватка что надо, доложу вам, — Тэдди Кумбз с десятком новобранцев сидели на одном из этих ебаных героев, а я, еще с десятком, — на другом; и когда уже не было других звуков, кроме громкого дыхания, появились двое из военной полиции и полюбопытствовали, с чего бы это, так вас и эдак, такой шум. Поверите? Эти два пидора все это время стояли под дверью, но все ссали зайти, пока все не закончилось, и у них появилась уверенность, что они уже не нужны. Конечно, на этом все было кончено, однако потребовалась небольшая армия, чтобы заставить двух этих ланкаширских придурков помириться. Хороша была парочка. Когда, утерев с лица пот, я овладел ситуацией, первое, что попалось мне на глаза, был сидящий на своей койке Берн. Сидит тише воды ниже травы и папироску курит, и с таким видом, мол, как же все это дурно пахнет.

— В тот вечер я не брал крепостей, — удовлетворенно подтвердил Берн.

Он потягивал ром из эмалированной кружки. Котелок, крышку которого не закрывали во избежание скользких намеков, перешел к кладовщику.

— Я просто озверел, видя, что он сидит как не свой. Где ж тут, спрашивается, великий esprit de corps[20]? Ну, пидоры, погодите, говорю сам себе, имея в виду, естественно, его. Я тогда его не знал. Знаете сержанта Трента? Парень из Первого батальона. Я в столовой был как раз с ним, и он еще не знал об этой склоке, поскольку сразу пошел в главное помещение казармы просить увольнительную до полуночи понедельника, мол, хочет повидаться с женой. Ну, эти два бычка из Ланкашира, один из которых получил… короче, то, что наш медик определяет как легкое ранение мягких тканей… Хотя не таким уж легким оно оказалось бы, получи его он сам… Короче, на все воскресенье их закрыли на губе, а в понедельник, когда мы вернулись со стрельбища, отправили на рапорт к коменданту лагеря. Конвоировал их Берн. Надо было видеть, как он вел эту парочку великанов-ланкаширцев, каждый из которых мог бы запросто спрятать его в своем кармане! Им было нечего сказать, кроме того — и это было очень мудро, — что они друг другу как братья и что весь этот инцидент — чистой воды случайность. Комендант был человеком черствым и неделикатным. Он прямо спросил их, что они предпочтут: его наказание или трибунал? И опять же очень мудро они выбрали его наказание. Вы вообще не видали в жизни парочки, слаще этой, если не принимать во внимание их дурных манер. Ну, он и выдал им максимум, что мог. А это сто шестьдесят восемь часов карцера.

Их, понятно, нужно было отконвоировать в Милхарбор, и я согласовал с офицером, что конвоировать будем мы с Берном. Конечно, основная идея состояла в том, что, случись какие неприятности, он будет выкручиваться сам, а если будет тишь да гладь, то Берн и сержант Трент, ну и я, конечно, сможем устроить веселую вечеринку в Милхарборе, когда сдадим их с рук, и Берн, само собой, будет председателем. Мы, конечно, намекнули ему, что эти двое — закоренелые преступники, и он, похоже, повелся. Отправились на станцию, и тут мы с сержантом Трентом увидали в поезде двух девах, которых знали еще по Сэндби, на одну из которых Трент глаз положил…

— Ты вроде говорил, что у него жена была в Милхарборе? — прервал его ротный квартирмейстер Холс с серьезностью человека, который уже хлебнул, но еще недостаточно.

— От нее и в Треггели проку никакого не было, так ведь? К тому же она не жила в Милхарборе, и уж по-любому он не рассчитывал встретить ее там. А на самом деле он был от нее без ума и не сделал бы ничего такого, что могло ранить ее чувства. Так ведь, Берн?

— Эти двое были просто предназначены друг для друга, сэр, — лаконично ответил Берн.

— Вот, значит, мы с сержантом Трентом влезли в поезд с теми двумя девахами и оставили Берна с двумя арестантами. И как ты с ними нашел общий язык?

— О, мы нормально поладили, сэр, — произнес Берн с напускным безразличием. — Однако вы же дали мне приказ обходиться с ними построже, быть бдительным. Это были двое здоровенных шестифутовых верзил, которые привыкли шутя перебрасывать тонны угля, и у меня было бы мало шансов, реши они устроить бардак. К тому же у каждого был вещевой мешок и винтовки в придачу, так что могли размозжить мне голову хоть тем, хоть этим. Возможно, я и выглядел неплохо со штыком на ремне, но во мне точно не было лишней самоуверенности. Моей задачей было обозначить моральное превосходство над двумя представителями криминальной среды. Как только поезд тронулся, один из них повернулся ко мне и спрашивает: «Можно нам покурить, браток?» Я, как дурак, говорю «нет», и они тихо отвернулись и давай глядеть на море сквозь окно. Мне, конечно, стало их жаль, да и самому курить хотелось. И если им не полагалось курить как арестантам, то я тоже не имел права, поскольку был при исполнении. Вы хоть и сказали мне, что я должен обращаться с ними строго, но, вообще-то, сэр, сами-то бросили свой пост…

— Вот нравится мне твоя борзость запредельная, — воскликнул полковой штаб-сержант с изумлением, в котором, однако, можно было уловить нотку восхищения. И Берн спокойненько продолжал:

— …так что мне пришлось принять некоторые меры по своему усмотрению, и я вытащил свою пачку сигарет и отдал им. А парень, который был ранен, чувствовал себя не очень-то. Думаю, на заднице у него был нарыв. Я тащил его вещмешок, когда мы пересаживались на поезд в Пемброке, а потом еще на холм до самых ворот. Вы с сержантом Трентом так и не появились на сцене до тех пор, пока я не выгрузил своих преступников в караулке, и сержант отказался принимать их у меня, поскольку сопроводиловка была у вас. За это время я сдружился со своими подопечными.

— Удивляюсь, как ты не посоветовал им смазать лыжи, — иронично проговорил Полковой.

— Как только я сбыл с рук этих арестованных, — продолжал он, — мы с сержантом Трентом зашли в чипок и взяли по бутылке «Басса»[21] и одну через заднее крыльцо передали Берну. Затем все вместе мы заглянули к сержанту Виллису, попили чаю, скоротали время, пока не открылись пивные. Мы-то думали, что знаем Берна как облупленного, держали его за шута и придурка, а он оказался шарящим малым. Придя в пивную, мы принялись накачиваться пивом, и он не отставал от нас, накатывал попеременно то пиво, то стаут. А потом заявляет, что ему надоели эти слабоалкогольные напитки, и предложил бухнуть джина с тоником. Мы последовали совету, перешли на крепкое, но и оно не оказало никакого действия на Берна, он просто сказал, что нужно чего-нибудь поесть. Мы тогда спустились к «Зайцу и гончим» и расположились в отдельном кабинете. Он заказал мясо с луком. Но есть мы уже не могли, хотя он-то, Берн, вроде и был здорово голоден. Когда мы расселись за столом, он предложил превратить эти посиделки в настоящее застолье и заказал шампанского. Он устроил все как в лучших домах и вел себя подобающим образом. А потом он захотел десерта, но так как у них не было ничего, кроме консервированных персиков, он заказал персики и сказал нам, что бренди — это именно та штука, которую стоит пить под консервированные персики. И там была пара девчонок, и на одну из них сержант Трент раскатывал губы…

— Сержанта Трента понесло, сэр, — прервал его Берн. — Я ничего не знаю о тех двух девицах из поезда, но эта девчонка в пивной — ваша история. И я не думаю, что вы хотели бы, чтобы об этом стало известно, поскольку ваша пассия якобы находилась совсем в другой части города. В конце концов, сержант Трент мой хороший друг, и я не могу…

— Да ты думай, чего хочешь, это без разницы. Как только они услышали, что Берн выставляет джин с тоником, и шампанское, и бренди, они сразу прилипли к нему. Одна села на один подлокотник его кресла, другая на другой, и он принялся скармливать им кусочки персика с вилки, как будто они были комнатными собачонками или парочкой сраных попугаев. А потом он рассеянно изрек, что не хотел бы обламывать праздник, но вынужден сообщить, что последний поезд отправляется в восемь тридцать, а теперь уже четверть девятого, так что самое время «накатить на посошок», как он выразился, и пора двигать.

Так что я вам говорю, ребята, если кто с Берном просто поссать пойдет и тот предложит «принять на посошок», будьте уверены, он вас кинет. Он заказал бренди с содовой для пятерых, и девчонки стали еще оживленнее, поскольку они уже махнули по несколько рюмок, прежде чем пришли сюда. И тут он говорит, что нам действительно нужно распрощаться. Распрощаться, сука, было легко, да только сержант Трент как встал, так и сел обратно, при этом хихикал, как придурок. Мы были пьяны до усрачки, а вот Берн был расторопен и ретив, как сержант Чорли на построении, хотя и был без фуражки, а шевелюру его взлохматила одна из девок. Мы слышали, как свистнул этот сраный паровоз, и поезд ушел, и нам не осталось ничего, кроме как тащиться миль десять или одиннадцать пешком в Треггели, чтобы поспеть на утреннее построение. Берн отнесся к этому философски, сказал, что это нас протрезвит и что нет ничего лучше дальней прогулки, чтобы все выветрилось, но это займет некоторое время. Я собрал глаза в кучу и сразу завелся, а потом прикинулся, мол, все это шутка, и хохотал до усрачки. И сержант Трент тоже: оба мы были в говно пьяны.

Тут Берн говорит, мол, ему нужно прогуляться, так что он выйдет минут на десять, а нам пока не стоит что-либо пить. Эти две сучки на нас никакого внимания, говорят, мы, мол, их оскорбили, мы не джентльмены; а Берн мог с ними делать что угодно, настолько он вежливый. Ну, шепнул он что-то этим девчонкам и вышел, а они с нами остались. Минут через десять — пятнадцать он вернулся. Мы выпили еще по несколько рюмок, но он на нас не давил; он только пил рюмку за рюмкой наравне с нами, клянусь вам. Кажись, я видел, что вот он сидит тут, как бы прикидывая и сомневаясь, сможем ли мы идти, а потом следующее, что понимаю, — я просыпаюсь в койке, прям в ботинках, в нашей казарме в Треггели, а на соседней койке сержант Трент лежит, и выглядит он просто ужасно. Наши освободили казармы еще с утра в понедельник, когда мы отправлялись Милхарбор, а другая команда уходила из лагеря в тот день. Я так и не узнал, как мы вернулись. Но капрал Барнс рассказал мне, что около половины первого заходит Берн и просит его выйти к забору и помочь занести нас. И когда капрал вышел и глянул, то увидел за стеной автомобиль с водителем и двумя девчонками. Им пришлось подавать нас через забор, поскольку в ту ночь караул выставлял другой полк, и Берн остановил автомобиль и велел водителю погасить фары и сдать назад. Капрал Барнс рассказал мне, что они потом немного поболтали у огонька, а потом Берн как ни в чем не бывало отправился спать.

— Капрал Барнс был странный парень, — равнодушно заметил Берн, — иногда сидит ночь напролет, смотрит в огонь и весь в своих мыслях. Не знаю почему, но кто-то говорил, что он, когда еще был в другом полку, в стремной ситуации просто сбежал, и командование знало об этом, но он был на хорошем счету, и меры принимать не стали. Умел он подавать команды, как настоящий гвардеец. Симпатичный был парень. Помню, захожу, а он сидит у камина, и когда мы разложили вас по койкам, я говорю ему, что вид у него такой, вроде как выпить не прочь. У него было немного сахару, так что мы вскипятили воды и выпили по стакану горячего рома перед сном.

— Да, — продолжил полковой сержант, — именно этот сукин сын посоветовал нам наутро хлебать побольше горячего чаю, чтобы прочистить почки. А у него в ранце была припрятана почти полная бутылка рома. Мы с сержантом Трентом выпили чая, и стало нам совсем хреново. Но минут за десять до начала утреннего построения он выдал нам по бутылке пива, которое припас еще со времен Милхарбора, и это нас спасло. Он любезно сообщил нам, что он дневальный и не собирается на утренний развод. Мистер Клинтон вывел нас на пробежку, и, когда мы вернулись, нам опять поплохело. А Берн всегда знает, как помочь беде, и мы умоляли его смотаться к начальнику столовой и добыть нам еще пива; но он сказал, что сперва нам нужно поесть, а после завтрака он посмотрит, что можно сделать. Ну, пришли мы на кухню, попробовали затолкать в себя пищу, но ничего в нас не лезло. Тут внезапно за нашими спинами появляется Берн — а он тоже всегда ходил пожрать на кухню вместо того, чтобы вместе со всеми ходить в столовую, — и в руках у него медицинская склянка, и он плескает нам в чай по паре рюмок рома. Я слова вымолвить не мог, но Трент глядит на него со слезами благодарности в глазах и сдавленным голосом говорит: «Ты просто чудо!» А сам Берн не выпил ни капли.

— Мне в то утро нужно было стрелять на четыре, пять и шесть сотен ярдов, — объяснил Берн, — и бутылку я прихватил с собой на построение. И пока стрелял расчет передо мной, я отошел за дюну и махнул глоточек, чтобы успокоиться. И как только я достал бутылку, появляется мистер Клинтон и все видит — он тоже тогда стрелял, помните? «Берн, а что это у вас в бутылке?» — спрашивает он. «Масло, сэр!» — отвечаю. «Именно то, что мне нужно», — говорит он. «Вот, сэр, — говорю, — вот кусок тряпки для протирки приготовлен. Секундочку, сэр, вот как раз чистое место», — и протягиваю ему протирку. «Спасибо, — говорит он, — огромное спасибо, Берн». И когда он удалился, я залил в себя весь этот ром так быстро, что чуть не проглотил бутылку. А стрелял я тогда лучше некуда, выбил семнадцать с четырех сотен ярдов, восемнадцать с пяти и семнадцать с шести сотен. Лучший результат из всех расчетов, и я получил нашивку со скрещенными винтовками и заработал в придачу пару очков. Ну, сэр, думаю, пора мне отбиваться.

— Всё, нам пора по койкам. Но прежде чем идти, нужно тебе еще хлебнуть рому. Так что теперь все вы знаете, что я думаю о Берне. Он никогда не просил меня об одолжениях, и когда мы с сержантом Трентом брали его с собой, чтобы макнуть его в сортир и выставить дураком, он напоил нас до обездвижения. Ты не бросил нас там, Берн, и вытащил нас из этой сраки, в которую мы сами себя загнали наилучшим образом, а ведь мог преспокойно отправиться назад поездом. Но ты доставил нас назад живыми-здоровыми, хотя это было нелегко, и отправил по койкам; и сделал из нас посмешище, но только перед собой. И не напоминаешь об этом. Короче, думаю, сука, ты отличный парень. Спокойной ночи, Берн; спокойной ночи, сержант.

— Большое спасибо, сэр, — смущенно проговорил Берн. — Спокойной ночи, сэр. Всем спокойной ночи.

Уже на выходе снабженец как бы невзначай вручил ему его же котелок.

— Спасибо. Спокойной ночи, Томпсон. Увидимся завтра в Мельте. Не забудьте, сержант, здесь веревка от колышка палатки. Вот здесь. Дайте мне руку.

— А знаете, Берн, стар’на, — проговорил сержант, речь которого, как, впрочем, и поступь, была несколько неуверенной, хоть и торжественной, — а ведь вы ж нав’рали тогда офиц’ру.

— Боюсь, что да, сержант. Иногда это мучит мою совесть. Я еще и виски у него подрезал, прошлой ночью, на передовой.

— Не п’дум’л бы о вас такого, Берн. Никогда б не п’верил, не скажи вы эт’го сами.

Берну удалось водворить сержанта на место, не поднимая шума в палатке. После этого он разделся, натянул на себя одеяло и закурил. «Ну соврал я тогда», — цинично признался он сам себе. Но ему, человеку подневольному, нижнему чину в армии, было интересно, как далеко могут завести вопросы морали. Каждый человек обладает хотя бы небольшой свободой воли, и, когда на нее посягает воинская дисциплина, никто не скажет, к чему это может привести. Докурив сигарету, он повернулся, уснул и проспал всю ночь без сновидений.

На следующий день они вновь окунулись в упадок и запустение Мельте, небольшого поселка в пригороде Альберта, где провели две ночи в конюшне и где пополнение уже не держали отдельной группой, а распределили по ротам. Был и досмотр снаряжения, во время которого каску Берна признали негодной, и сей факт был занесен в записную книжку штаб-сержанта Робинсона. Вопрос был закрыт до лучших времен сержантом-квартирмейстером роты, не имевшим в запасе лишней каски. В Мельте они все еще находились в пределах зоны боевых действий, но делать им было нечего. Шэм, Берн и Мартлоу, бездельничая, глядели на бесконечный поток грузовиков, день и ночь тянущихся мимо так плотно друг за другом, что совершенно невозможно было проскочить между ними, переходя неширокую улицу. Мартлоу был недоволен. Во время атаки он аннексировал бинокли у двух убитых немецких офицеров, поскольку мертвецам они были ни к чему. А в Счастливой Долине его, излишне нагруженного боевыми трофеями, засек командир батальона и тоном, исключающим всякие возражения, приказал: «Давай-ка сюда эти игрушки, мой мальчик. Я подыщу им более подходящее место жительства». Возможно, его действия и были правильны с официальной точки зрения, но с точки зрения малыша Мартлоу это было неправомерное ущемление прав собственности рядового состава.

— И теперь эта сука носит лучшую пару на своей блядской шее. Думаешь, этот пиздюк дал мне за них хоть двадцать франков?

— Твой словарный запас вызывает у меня чувство скорби, Мартлоу, — иронично упрекнул его Берн, — да к тому же речь здесь идет о твоем командире. Это в армии ты почерпнул столько цветистых выражений?

— Не очень много, — саркастически усмехнулся малыш Мартлоу. — В армии я научился маршировать в строю да ухаживать за этим сраным ружьем. А весь ебаный жаргон я знал еще до призыва.

Шэм оскалился мрачной улыбкой, удивляясь, почему такая розовощекая борзость Мартлоу не вызывает у Берна негодования. А Берн помнил этого мальчишку рыдающим, как малое дитя, когда пару дней назад они поднимались в атаку. Но он тогда и сам не сознавал, что ревет в два ручья, настолько был охвачен яростью, хотя и ярость эта была детской и примитивной, не то что у взрослого. Было не разумно впадать в тон умудренного опытом взрослого человека, разговаривая с мальчишками вроде Мартлоу. Возможно, вся жизнь его была чем-то вроде боевых действий, а кажущаяся взрослость просто мимикрией.

— Voulez-vous m’embrasser, mademoiselle?[23] — подмигнул он полной девице, которая в ответ бросила на него полный праведного гнева и коровьей тупости взгляд. — Мы, слава богу, возвращаемся на приличные квартиры, где можно будет неплохо провести время.

Они двигались из Мельте в Маркур. Из глубокой синевы неба на них спланировал вражеский самолет и сбросил две бомбы; разорвавшись, они взметнули во все стороны гравий и щебень дорожного полотна. Несмотря на потери, паники не было. Солдаты спокойно покинули открытое место и рассредоточились на мок рой придорожной лужайке, хотя укрыться и там было негде. Но даже простое рассредоточение немного снижало эффективность дальнейшей бомбежки. Несколько своих самолетов тут же атаковали ганса и отогнали его. Завязался вялый бой, окончившийся, впрочем, без какого-либо результата. По всей видимости, противник своими новыми машинами решил бросить вызов нашему временному господству в воздухе. Раньше он особых хлопот не доставлял.

Берн был назначен тащить тележку с пулеметом Льюиса. Он любил эту работу за то, что она позволяла пристроить на тележке собственный вещевой мешок. Позади шли еще двое, чтобы при помощи веревок сдерживать тележку на спусках. Проходя через Вилль, эти двое, дурачась с веревками, упустили тележку, и одна из железных сошек продырявила Берну задник левого ботинка, а заодно и пятку. Обычная история, хотя и болезненная, и он не стал запариваться на этом. Возле Маркура был обед, затем — посадка на поезд. Вагон, в котором оказался Берн, был рассчитан скорее на сорок, чем на пятьдесят человек, которые в него загрузились. Берн умудрился устроиться у двери, опираясь ногами на подножку вагона, так что воздуха ему хватало, хотя и пришлось обходиться без тени, а солнце лютовало. У него за спиной люди изрядно страдали. В тесноте они задыхались, присесть было некуда, держаться не за что, и, когда поезд раскачивался и подрагивал, они валились друг на друга. Не находя для себя конкретного объекта приложения, и без того плохое настроение ехавших в вагоне все ухудшалось, пошли взаимные оскорбления, нападки и угрозы, хотя до настоящей ссоры дело и не дошло. Единственным результатом всего этого было молчаливое признание факта, что пути господни неисповедимы.

За последнюю пару дней их общее психическое состояние изменилось. Не было теперь морального стимула, который направлял их деятельность, тащил их вперед на волне эмоционального подъема и преображал обстоятельства их жизни таким образом, что выразить их можно было лишь в терминах героической трагедии, где титаны и боги ведут борьбу с силами зла. Бури эмоций улеглись, и они были теперь просто бродягами в этом разрушенном, искореженном мире, людьми с обнаженными и воспаленными нервами, испорченным характером и переполненными мрачным юмором. Выхода из этого состояния не предвиделось.

Берн частенько находил, что смотрит теперь на своих сослуживцев как бы со стороны, и ему казалось, что здравый смысл и чувство ответственности у них почти полностью отсутствуют, за исключением тех, что требуются для выполнения возложенных на них в данный момент обязанностей. Он и не думал смотреть на это свысока, просто пытался понять, насколько схожи их и его ощущения. Было несколько странно сознавать, что чем большей загадкой считал сам себя человек, тем легче разгадывали его окружающие, словно читали в открытой книге. Причина, видимо, состояла в том, что в себе каждый видел муки противоречий при обдумывании предстоящих поступков, а окружающие видели в нем только само действие. И хотя он полагал, что в сравнении с ним другие люди не столь умны и здравого смысла у них меньше, он честно признался себе, что завидует низменным, животным инстинктам, которые управляют ими и помогают успешно преодолевать опасности. Он, безусловно, был наивен, но ведь они приняли его как своего, и он вполне ладил с ними. Однако был еще вопрос, который люди задавали друг другу при знакомстве: а чем ты занимался в мирной жизни?

Этот вопрос был полон смысла, и не только потому, что он косвенно обозначал бесконечность разнообразия людских типажей, которым воинская дисциплина придала кажущееся единообразие. Он подразумевал также, что уж на сегодняшний-то день мирная жизнь вычеркнута из реальности, во всяком случае в их отношении, и существует лишь в мизерном виде, да и то в тылах сражающейся армии. С практической точки зрения она ничего не значит, и нет смысла принимать ее во внимание. Люди вернулись на более примитивную ступень развития, превратились в ночных хищников, стаей гоняющих то одного, то другого, и эта одинаковость была проявлением их собственной природы, а не порождением воинской дисциплины.

В этом и состояла запредельная правда войны: она сдирала с человека светские покровы и ставила перед фактом, таким же явным и неумолимым, как и сам человек. Но когда полк поредел настолько, что не мог далее расцениваться как войсковая часть и был выведен с переднего края для переформирования, индивидуальность личности вновь начала заявлять о себе. Давление противостоящей силы больше не действует, и пока штатная структура не будет восстановлена, дисциплина неизбежно падает. Болезненная вспыльчивость, безрезультатно кипевшая и порой вырывавшаяся наружу, пока еще безобидная там, в переполненном вагоне, уже была симптомом. Берн, которому хотя и повезло сидеть на полу, дышать свежим воздухом и нянчиться со своей пораненной пяткой, был взвинчен и озлоблен не меньше других.

Когда выгружались из поезда, было почти темно, так что Берну не удалось разглядеть названия станции, хотя, по его представлениям, они должны были находиться где-то неподалеку от Сент-Пола. Предстоял марш длиной в девять-десять миль. Место у тележки с пулеметом Льюиса занял другой солдат, а Берн встал между Шэмом и Мартлоу и снова шел со своей ротой. Теперь он заметно хромал, быстро устал и был почти при смерти, когда они наконец прибыли на место. Если бы не эта беда с ногой, поход в прохладном сумраке можно было бы счесть даже приятным. Несколько раз полосы резвого дождя пересекали их путь, и по крайней мере один раз за дорогу на них обрушился проливной дождь. Потом небо было в основном ясным, со звездами и половинкой луны, которые смотрели на них из луж. По обеим сторонам дороги тянулись длинные ровные шеренги тополей, прямых и высоких, походивших на восклицательные знаки. Берн был слегка возмущен, когда Шэм — натура крепкая, здоровая и великодушная, — видя, как тот хромает, предложил понести его винтовку. Это было уже после одиннадцати, когда они пришли в Бомэ. Как только они зашли в деревеньку, ба тальон разбился по подразделениям. Мистер Созерн, отвечавший за партию, в которую попал Берн, не был вполне уверен, правильно ли выбрал места для постоя. Он приказал людям разойтись и отдыхать, пока он уточнит ситуацию, и они расселись вдоль сточной канавы на грязной улице. Не считая нескольких светящихся окошек, здесь не было никаких признаков жизни. Люди сидели притихшие, сильно уставшие, но от былой вспыльчивости не осталось и следа. Безмятежность окружающей местности и ночная тишина действовали благодатно.

Когда наконец отыскалось место для ночлега, Берн снял башмак и обследовал свою пораненную ногу. Носок затвердел от засохшей крови, а рана была грязной. Заметив пробивавшийся из дома свет и подумав, что стоит попытать счастья раздобыть немного горячей воды, чтобы распарить пятку, он постучал в дверь самым солидным образом. Дверь открыл старик с лицом, выражавшим сочувствие и готовность оказать помощь. Когда Берн на своем слабеньком французском объяснил, что ему нужно, его пригласили зайти и присесть на стул. Хозяин принес горячей воды в тазике и настоял на том, что сам отпарит рану. Когда это было сделано, он подошел к буфету — комната представляла собой нечто среднее между гостиной и кухней, — достал оттуда бутылку коньяка и налил немного в чашку, при этом сердце Берна наполнилось ликованием. Но вопреки его ожиданию, старик взял кусок льняной материи, свернул его подушечкой, пропитал коньяком и, сноровисто приподняв ногу Берна, стал выжимать тряпочку, так что коньяк капля за каплей падал на рану. Берн чувствовал небольшое жжение и, относясь скептически к исцеляющему действию этого снадобья, сожалел, что нельзя принять его внутрь. У него не хватало словарного запаса, чтобы составить фразу и хоть что-то ответить на многословные заверения старика, что это bon, tres bon pour les plaies[24].

Наконец, слегка отжав тряпочку, тот приладил ее на рану. Берн натянул поверх чистый носок. У него всегда была запасная пара, и по чистой случайности она оказалась свежей. Как и большинство его сослуживцев, Берн выкинул из ранца все лишнее, включая нижнее белье. Когда на марше человеку приходится тащить на себе килограммов двадцать амуниции и снаряжения, он лишается желания заботиться о завтрашнем дне, предпочитая полагаться на то, что ему выдадут чистую пару белья после бани где-то в тылу, несмотря даже на непредсказуемость интервалов между такими банями.

Хотя к моменту окончания медицинского обслуживания Берн в своих благодарностях полностью исчерпал доступный ему запас французских слов, любезность пожилого господина распространилась настолько, что Берн получил еще и чашечку свежезаваренного кофе, щедро сдобренного знаменитым снадобьем, заживляющим пораненную и опухшую пятку. Они поговорили еще немного. Берну не удалось убедить хозяина принять за услуги какую-либо плату, а вот несколько сигарет тот взял и, поломав, набил ими свою трубку. Как понял Берн, старик был в доме один, а его сын находился сейчас на фронте. Единственным, кроме сына, родственником пожилого господина был брат, профессор английского языка в провинциальном университете. Эти два факта увеличили степень взаимной симпатии и благожелательности между ними настолько, что, отправляясь спать, Берн имел приглашение снова посетить дом следующим утром.

Проснулся он рано и, не зная точно, где расположилась полевая кухня, решил воспользоваться вчерашним приглашением, чтобы раздобыть горячей воды для бритья. Он был приятно удивлен действием бренди на его пораненную пятку: опухоль пропала, а от боли остался лишь легкий дискомфорт от толстого шва на заднике ботинка. Старика он нашел приболевшим, тот заварил чай и принимал его как лекарство, без всякого удовольствия. Берн заглянул в газету в надежде найти что-нибудь о войне, но там кроме немногих бесцветных подробностей с французского фронта практически ничего не было, никто ничего не знал. Было похоже, что действует слепая природная сила, которой невозможно управлять, которую невозможно осмыслить, и нельзя даже предугадать ее направление в следующий момент времени. Боевой дух войск был на высоте, о поражении не могло быть и речи, но предсказать, насколько весь этот конфликт затянется, было выше человеческих сил. Возможно, стоило посмотреть на это с научной точки зрения, но научный метод состоит из проб и ошибок. Берн лишь мельком проглядел торжественно-пустые фразы и задался вопросом, сможет ли он до построения раздобыть в сапожной мастерской новую пару башмаков, неофициально конечно. Когда, наконец, старик закончил свои чайные процедуры, Берн получил остатки горячей воды и отправился бриться. У сапожников к нему тоже благоволили и дали пару башмаков, уверив, что башмаки эти по модели и качеству предназначены исключительно для офицеров и сделаны из специального индийского сафьяна, о существовании которого Берн прежде и не подозревал.

— Строго говоря, — уверял его приятель Снобби Хейнс[25], — это офицерские башмаки. Но размер такой махонький, что можешь забрать их себе, если придутся впору. Хоть бы нам остаться тута на подольше, местечко — что нада! Пара славных кабачков, мамзельки. Не то чтоб я находил чего-то в этих французских девках, поверь, по сравнению с моей зазнобушкой, что дома осталась, любая из них будет дура дурой. Но уж если не можешь получить всего чего хотца, будь доволен тем, што есть.

Берна не взволновал сокровенный смысл этого изречения, он все принимал и во всем соглашался безоговорочно, в этом был один из секретов его счастливого существования. Ему понравились новые башмаки, поскольку их кожа действительно была крепкой, но при этом мягкой и упругой, и если их еще хорошенько смазать, держали бы воду… Да кто ж начищает башмаки на действительной службе?

Развод был в десять, им предстояло заняться строе вой подготовкой. Но когда они построились, сержант Тозер спросил, есть ли кто-нибудь, кто умеет печатать на машинке. В строю никто не отозвался, Берн тоже промолчал, хотя когда-то игрался с «Бликом»[26]. Они выдвинулись в поле и занялись строевой. Но в одиннадцать появился полковой штаб-сержант, снова был затребован человек, владеющий машинописью, и поскольку снова никто не вызвался, Полковой вызвал Берна и допросил его с пристрастием. Он отлично знал, что Берн — покладистый малый, и, когда тот под давлением признался, что знает, как пользоваться пишущей машинкой, ему было приказано явиться в канцелярию к часу дня.

Ему очень не хотелось браться за такую работу. В печатанье на машинке он был тем еще специалистом, но это мало его заботило, ему не нравилось, что придется целый день сидеть под пристальным взглядом начальства. Он не имел опыта общения со штабной братией, но, пусть даже с чужих слов, имел стойкое предубеждение против людей, составляющих штат канцелярии. Поэтому для него было прямо-таки облегчением узнать, что для этого имелись все основания, а значит, не было необходимости даже пытаться подстроиться к новым условиям. Работа его была временной, и его заботой было сделать так, чтобы она не стала постоянной. Для ее окончания в обозримом будущем, решил он, самым подходящим будет строить из себя усердного и недалекого придурка, попросту говоря, «включить дурака». Он уже завоевал для себя определенное положение среди бойцов роты и не хотел что-либо менять, а намерен был к ночи вернуться на занятую им койку в глубине помещения и всласть оторваться среди шумной и бойкой на язык компании своих товарищей.

Младший капрал принял его недоверчиво и отослал к капралу, лицо которого носило печать свирепости. Тот представил его штаб-сержанту, походившему на кота и оскалившемуся вставными зубами в осуждающей улыбке. Он, казалось, расценивал Берна как очередную напасть, которую Господь в своей непостижимой мудрости выбирает, чтобы покарать своих верных слуг. Пока шла эта небольшая церемония, в канцелярии появился капитан Моллет, на которого были временно возложены обязанности адъютанта. Они вытянулись по стойке смирно; в ответ он холодно и небрежно бросил руку, как бы удостоверяя, что заметил их присутствие. Но когда, усевшись за свой стол, он перевернул какие-то бумаги, Берн, встретившись с ним глазами, уловил мелькнувшую на мгновенье озорную мальчишескую насмешку. Казалось, что-то в Берне всегда вызывает в нем веселье. Остальные, естественно, заметили все это, с подчеркнутым безразличием делая вид, что ничего не замечают, и недоумевали, что мог бы означать этот неформальный обмен приветствиями.

— Объясните Берну, что от него ожидается, — приказал штаб-сержант младшему капралу с почти заискивающей благожелательностью, однако и с легким нажимом на слово «ожидается», что придало оттенок елейности его язвительно-презрительному тону. Берн уселся за маленькую «Корону»[27], чтобы немного познакомиться с ней. Однако не все его внимание было приковано к машинке, он отдавал себе отчет в том, что остальные внимательно его изучают, да и сам он уже осторожно выдвинул тоненькие усики антенн и аккуратно ощупывал ими окружающую обстановку, пытаясь разобраться в сложившейся ситуации. Определяющим фактором был, безусловно, штаб-сержант, двое других — не в счет, или, грубо выражаясь словами правильных ребят, им пора смазывать лыжи.

Когда капитан Моллет, старавшийся проводить минимум времени в этой неприятной атмосфере, вышел, они снова принялись болтать между собой. Постороннему трудно было следовать за предметом их беседы, но ее манера была предельно проста.

Берн сразу понял, что его специфическое задание — чистая выдумка, даже младший капрал Джонсон не был обременен работой, вся дневная норма печатания на машинке не требовала и двадцати минут времени. На самом деле этой роскошной компании требовался всего лишь мальчик на побегушках, и хотя Берн обычно старался не использовать вульгарных выражений, он точно знал, куда пошлет их, если те попытаются превратить его в главного денщика при канцелярии. Поэтому, когда пришло время сделать перерыв на чай, он не стал соревноваться с младшим капралом за право принести чай для штаб-сержанта, а, прихватив свой котелок, пошел на полчасика к своим.

— Ну и как те там? — поинтересовался сержант Тозер.

— О! Тепленькое местечко, — безразлично ответил Берн. — Я не прочь потащиться там недельку-другую, но ваще-то не та работа, за которую я бы стал держаться. По мне, так лучше быть со своей ротой.

— Некоторые и не понимают, в чем их фишка, — отрезал сержант.

— Ну, не знаю. У вас в отделении всегда порядок, если только фрицы не слишком обстреливают.

— Штаб-сержант Робинсон интересуется, сможешь ли ты надыбать в канцелярии несколько блокнотов и карандашей. Ни он, ни этот чмошник-снабженец ни хрена не могут выпросить у этих пидоров.

— Пиздану оттуда все, что только пожелает штаб-сержант, — беспечно ответил Берн, — только пусть он даст мне время осмотреться!

Он вернулся в канцелярию и только к половине шестого освободился от своего изнурительного труда, а потом, прихватив с собой Шэма и Мартлоу, направился в кабачок, намереваясь провести время настолько хорошо, насколько позволят место и их кошельки. Батальон получил денежное довольствие аккурат в двенадцать пополудни, и заведение было переполнено шумной толпой, люди словно отсчитывали время, топая по полу и горланя изо всех сил:

Бессмыслица последней строфы утонула в море ржача и гиканья, стирая излишнюю утонченность стихов. Берн заказал бутылку какой-то отравы с этикеткой шампанского, сварганенной из яблок и картошки и градусом чуть больше красного вина или французского пива. Потом все трое затерлись в толпу, окружившую стол с игроками в «Корону и якорь», где банковал, тряся стаканчиком для костей, Снобби Хейнс.

— Ну, кто чего кинет на крючок-якорек? Давай, везунки! Не наебешь — не проживешь! Ставь на старичишку-якоришку, испытай свою судьбишку! И это все? Ладненько, поехали! О, это — штаб-сержанту. Ну, чо я вам говорил! А мы опять в пролете, мы опять в пролете.

Берн отжилил ставку и, поскольку у стола он был втиснут рядом с Томпсоном, каптерщиком, выдал тому десять франков в счет оплаты услуги, оказанной еще в Песчаных карьерах. Томпсон продул их в несколько минут, и Берн дал ему еще десять, которые отправились следом. Поскольку щедрость Берна на этом иссякла, Томпсон попросил ссудить ему еще пятерку, которая исчезла так же быстро. Шэм маленько выиграл, а Мартлоу проигрывал. Проиграв изрядно, он закрыл свою мошну, понимая, что все время пролетает. А Берн ухватил побольше, чем свою долю удачи, и, поскольку безутешный Томпсон по-прежнему болтался возле алтаря фортуны, на который уже принес не меньше двух своих зарплат, Берн дал ему еще пять франков и посоветовал пойти попытать счастья с вином или женщинами, потому как в той игре ему, верняк, повезет больше. Томпсон принял совет и отвалил, разочарованный черствостью мира. Затем, совсем неожиданно, Берн проиграл. Но он продолжил игру, и фортуна вновь повернулась к нему лицом. Он встал из-за стола, выиграв около семидесяти пяти франков, и они раздавили еще бутылку шампанского, прежде чем выйти в темноту и направиться к месту постоя.

В доме старика еще горел свет на кухне, и Берн решил нанести ему визит, справиться о здоровье. У Берна имелась вересковая курительная трубка в специальном кожаном чехольчике, которую еще в Англии прислал ему кто-то из друзей. Сейчас она оказалась при нем, несмотря на то что он не курил трубку; и он презентовал ее своему гостеприимному хозяину в знак благодарности за прием. Старик был удивлен и польщен. Чувствовал он себя снова вполне прилично и пригласил Берна выпить с ним по чашечке кофе с коньяком. Берн отказался, объяснив, что утром им предстоит выступать, но если монсеньер позволит, он зашел бы пораньше утром выпить кофе на дорожку. Монсеньер заявил, что это будет очаровательно.

Следующие несколько дней они были на марше, и Берн не работал на канцелярию, разве что помогал грузить и разгружать жестяные коробки с документами. Принимал пищу, шагал, спал он со своей ротой. Капитан Моллет неожиданно убыл в отпуск, и адъютантом вместо него стал капитан Хевлок. Дорога была пыльной, большей частью pavé[29], горячей, твердой и неудобной для ходьбы, истертые камни вывернуты и сдвинуты. Придорожные платаны и тополя стояли редко и вовсе не защищали от безжалостно палящего солнца. В двух днях марша от Боме под вечер они расположились на привал под каменной стеной. Высокая, футов пятна дцать, не меньше, стена имела единственные ворота, под арку которых и уходила дорога. По другую сторону дороги плакучие ивы склонялись над светлыми струями маленькой быстрой речушки. Несколько человек из недавнего пополнения отстали и еле дотащились до места привала, за что назавтра должны были явиться на рапорт. Да и все они здорово устали, пот насквозь пропитал их гимнастерки, оставляя на ткани темные пятна, особенно под лямками ранцев.

Сквозь ворота был виден широкий двор с обязательной навозной кучей посредине. В дальней его части возвышался большой дом, что-то среднее между фермой и замком. С одного фланга двор замыкал пристроенный к дому огромный каменный амбар, с другого — не менее солидные конюшня и хозяйственные постройки. Все это с виду напоминало монастырь и выглядело богато и процветающее.

Растворив огромные двери, они вступили в пустое и холодное пространство амбара, которое при необходимости вместило бы и две роты и казалось лучшим пристанищем из всех, что они имели за последние месяцы. Их взгляду предстало высокое и величественное, словно церковь, помещение. Крышу поддерживали балки и стропила из нетесаных бревен, стены прорезали узкие окна для освещения и вентиляции, а пол был покрыт толстым слоем прекрасной сухой соломы. Какая-то летучая живность в панике билась им в лица и стремительно неслась прочь, отступая перед их самообладанием. Они скинули на пол снаряжение и стянули свои промокшие от пота гимнастерки, развернули обмотки и тут уж растянулись в расслабухе.

— Козырное местечко, — удовлетворенно проговорил Шэм. — Интересно, а как тут в деревне? Хорошо б зависнуть здесь на недельку, если только мы не направляемся в какой-нибудь приличный городок, конечно.

— Какая-то пакость кусает мои ноги! — через несколько минут сообщил Мартлоу.

— И меня тоже, — сказал Берн. — Что за блядство?..

— Да я весь в этой параше! — злобно заявил Питчард.

Люди с проклятиями скреблись и чесались, поскольку солома кишела куриными блохами, которые, казалось, кусали человека в сотне мест одновременно. В сравнении с этими мелкими черными тварями, обладавшими живым и злокозненным нравом, ласковая неторопливость вшей казалась просто нежностью, так что поток нечестивого богохульства, исходивший от удивленных и растревоженных людей, был наполнен непривычной страстностью. Это был полный разгром, они с ожесточением скребли себя грязными ногтями. Но постепенно укусы становились реже, и, за исключением отдельных уколов, люди, казалось, вовсе перестали их чувствовать, словно приобретя иммунитет. Определенно, эта куриная блоха предпочитала более деликатный корм. С большими трудностями им удалось поймать пару штук, и они со всей серьезностью изучили их. Выяснилось, что эти твари не столь омерзительны, как ползучая, белая, похожая на краба вошь, копошащаяся среди своих личинок — гнид — на всяком покрытом волосами участке тела. Эти всего лишь проводили свои рейды в поисках удовольствий, и, когда первый натиск ослабевал, стрелковые цепи, участвовавшие в этом судорожном набеге, становились более-менее переносимыми.

Бывалые солдаты говорят, что после марша не следует снимать башмаки и носки, пока не остынешь и не спадет отек на ногах, а если распарить опухшие ноги, то станет только хуже. Пока готовился чай, они отдыхали, а при раздаче пайка им и вовсе счастье привалило: получили по буханке хлеба на четверых и жестянку консервированного масла да баночку джема на шесть человек. Поев и перекурив, Шэм, Берн и Мартлоу, захватив полотенца и мыло, побрели вдоль берега реки в поисках уединенного места. Там они разделись и искупались. Им и невдомек было, что купаться запрещено, и после купания, не обуваясь, они уселись на бережок, уперев ноги в каменистое речное дно. В таком виде их застал полковой полицейский[30]. Он грубо обложил их, поминая личные качества, их прошлое и перспективы на будущее такими вычурными фразами, что не хватило бы никакого воображения, чтобы прибавить хоть что-то к уже сказанному. Поскольку в ответ они высказали лишь сдержанное восхищение его позицией по данному вопросу и особой выразительностью речи, он ограничился тем, что сопроводил их к месту постоя и предупредил о запрете появляться в пределах деревни. Сам же, переполненный ощущением превосходства над себе подобными, отправился своей дорогой по этой запрещенной территории в поисках небольших запретных удовольствий.

— Этим сукам наплевать на нашу жизнь, — с горечью произнес малыш Мартлоу, — мы тут скачем с ухаба на ухаб, как последние чмошники, тащимся через всю эту сраную Францию, а для них война — сиди себе дома, качай подбородком да рассуждай о том, как красиво они бы рисовались, будь на двадцать лет моложе. Дай им Господи стать такими молодыми, а мы бы съебались домой повидать своих.

— Вот это, сука, точно! — согласился Шэм. — Пять, сука, недель на Сомме без бани и с буханкой хлеба на тридцать человек! А когда тебя отводят на отдых, ты даже ноги не можешь пополоскать в реке и сходить в деревню хлеба купить! И втирают тебе, будто так и надо.

— Что вы тут сопли жуете? — не выдержал Берн. — Ты же помылся, искупался и не платил за это ни гроша. О чем ни заговоришь, ты все ворчишь! А не хочешь ли чайку на водичке, в которой сперва кто-то помылся, а? Я лично собираюсь наведаться к тому домику, навестить местных жителей. Там верняк мамзельки имеются. А, Мартлоу? Как раз по тебе!

— Ты уж сам давай, порадуй себя, — ответил Мартлоу, — я не пойду. Неохота мне смотреть на гражданскую жизнь.

Берн нашел вполне гостеприимное женское общество и несказанно обрадовался. Хозяйка, у которой он купил пару стаканов вина, попросила его не рассказывать другим об этом месте, поскольку здесь и так слишком людно. Из амбара через двор неслись обрывки песни — солдаты распевали хором, — и хозяйка, прислушиваясь, расхваливала англичан, их мужество, их обходительность. Она спросила, не споет ли и Берн чего-нибудь. Он засмеялся и вывел тонким голосом:

Она удивленно повернула к нему румяное лицо с капельками пота.

Но дальше этих строчек он слов не знал. Зато она знала хорошо и объяснила, что дальше там сплошь непристойности. Он понимающе кивнул головой и, радуясь, что удалось зайти с этого фланга, переключил свое внимание на девицу, которая, однако, благоразумно сделала вид, что не заметила его взгляда. Хорошенькой ее можно было назвать лишь с большой натяжкой, но это с лихвой перекрывалось ее цветущей молодостью. К тому же под темными ресницами блестели карие глазки оттенка лесного ореха, те, что становятся чистым золотом, когда в них попадает лучик света.

Вошли два престарелых господина и уставились на Берна с мрачной подозрительностью. Хозяйка и девица суетились, собирая ужин. Каждый раз, как дамы подходили к его столику, Берн с изысканной вежливостью поднимался со стула, что не могло остаться незамеченным и, похоже, все более усиливало подозрительность младшего из старичков.

— Asseyez-vous, monsieur, — произнес он с подчеркнутым сарказмом, — elles ne sont pas immortelles.

— C’est dommage, monsieur[32], — ответил Берн достаточно бойко для своего неуклюжего французского.

Хозяйка вновь одарила его лучезарной улыбкой, и все же уныние от недовольства старичков его здесь присутствием было невыносимым; он взял фуражку, поблагодарил хозяйку за гостеприимство, вежливо поклонился барышне и наконец отсалютовал двум захудалым аристократам столь подчеркнуто педантично, что тем пришлось подняться и выразить признательность за его изысканную учтивость. В полутьме пересекая двор, он усмехнулся, а потом принялся насвистывать мотивчик Aupres de ma blonde, достаточно громко, чтобы его было слышно в освещенной комнате. Как знать, а вдруг завтра ему улыбнется удача.

Девушка немного взволновала его. Она разбудила в нем ощущение нехватки чего-то важного, чувство, которое более или менее отчетливо проявляется у всех мужчин, лишенных женского общества, так что им приходится впадать в крайности, от опасной сентиментальности до явной непристойности. Такой перекос сознания просто необходим, чтобы не свихнуться, поскольку этот голод не насытишь грезами и мечтаниями. В отвратительном трепете от близкой гибели люди инстинктивно ищут любви, потому что им кажется, что только она подтверждает их реальное существование. В окопах это чувство нехватки стирается, но моментально начинает вновь давить на человека, как только он подступает к границе цивилизованной жизни, ибо, по сути, это всего лишь природные потребности мужчины — потребность в пище, потребность в женщине, — естественные потребности, физиология. В окопах все усилия человека направлены на то, чтобы избежать гибели, и это полностью забирает его внимание и силы. По сравнению с заботой о сохранении собственной жизни стремление к насыщению женщиной или едой можно рассматривать как простейший отвлекающий маневр в случайно выпавшую свободную минутку. А в смертельном ужасе боя этим вожделениям вообще нет места — женщина просто перестает существовать, как будто такого понятия просто нет и не могло быть. Потом уже — да. Потом все необузданные страсти, освобожденные битвой, все эти притязания на господство своей единственной и неповторимой воли, которые на некоторое время были подавлены физическим и моральным истощением, вновь оживают. И тогда для них нет более подходящего выхода, чем в упоении физической любовью, гораздо менее мучительной.

К несчастью, на следующее утро им пришлось выступать, и девушка, стоя во дворе, как и другие местные, смотрела на уходящих, испытывая смутное сожаление от потери хороших самцов. Ближе к середине дня в окрестных пейзажах появилось что-то знакомое, и узнаваемые детали, словно проверяя их память, делались все более отчетливыми, пока они не дошли до указателя, сообщавшего, что движутся они в направлении городка Нё-ле-Мин[33], и тогда смутные предположения превратились в предчувствие. Мысли о городе, где по-прежнему имеются приличные условия, где можно приятно провести время, воодушевляли настолько, что маршевая колонна грянула бодрую песню. Они переиначили, по крайней мере частично, слова довольно сентиментальной песенки:

После таких слов призывы хранить домашний очаг казались сплошным лицемерием. Вступая в Нёле-Мин, они неистовствовали, но когда миновали проулок, ведущий от главной улицы к лагерю, хор голосов уже не был таким убедительным. Когда позади остались огромная гора шлака под конвейерными лентами и крестовины железнодорожных путей, воодушевления в них поубавилось. Впереди, однако, еще сохранялась перспектива довольно приличного Мазенгарба. Но потом и Мазенгарб с его кирпичной пивоварней исчезли за спиной.

— Похоже, опять нас в ебаные окопы ведут, — заорал Минтон, шагавший как раз перед Берном.

— А в окопах щас прям как в жопе, — подытожил Притчард, покорно принимая судьбу.

— Да на хуй такую жопу, — огрызнулся Минтон.

Они прошли еще немного по дороге на Вермель и наконец остановились в Филосфэ, шахтерском поселке с закопченными кирпичными домами. Поселок был пуст, гражданских эвакуировали. Тут строй распустили, и они в угрюмом молчании разбрелись по квартирам. Почти сразу Шэм и Мартлоу были заряжены в наблюдение; им выдали бинокли и свистки, чтобы подавать сигнал при появлении вражеской авиации. Личному составу подразделений было приказано держаться ближе к домам при перемещении по населенному пункту и по сигналу тревоги спускаться в укрытия.

Берн направился в канцелярию. Главная улица Филосфэ под прямым углом упиралась в дорогу Мазенгарб — Вермель, в другом ее конце была еще одна улица, строго параллельная дороге, и канцелярия располагалась в третьем доме по левой стороне.

Поселок был почти не поврежден орудийным огнем, но выглядел угрюмым и неприятным. Впрочем, пара-тройка семейств еще оставалась здесь, и местные детишки время от времени пробегали вдоль по улице с большими корзинами в руках. «Английские оладьи, английские оладьи!» — меланхолично выкрикивали они странными высокими голосами.

Берн, не прилагая специальных усилий, укреплял свои позиции в канцелярии. Штаб-сержант, исполненный постоянной иронии, поинтересовался, не зачислить ли его в штат канцелярии на постоянной основе. В ответ Берн твердо заявил, что предпочел бы вернуться в роту. Когда, наконец, все поняли, что он не лукавит, отношения стали более дружескими. Распаковывая вместе с младшим капралом коробки, Берн невзначай упомянул, что штаб-сержанту Робинсону нужно бы подогнать несколько блокнотов и карандашей, он тут же получил их; и когда они вместе с капралом отправились обедать, он забросил эту канцелярию штаб-сержанту. Тот был не один, в комнате сидели сержант Тозер и еще парень из штаба полка.

— Повезло тебе хоть ненадолго затариться в канцелярии, — сказал штаб-сержант. — Командир батальона считает, ребятам нужно дать немного отдохнуть, и говорит при этом, что все имеющееся время нужно использовать для тренировок. Ротные караулы и караул штаба полка должны выходить на построение возле помещения канцелярии в одиннадцать часов каждый день, и думается мне, будут еще рабочие команды на передовую каждую ночь, сука. Как тебе капитан Хевлок в канцелярии? Ребята называют его Дженни. Видел его несколько минут назад, они с командиром батальона направлялись в Бригаду. Бригада сейчас в Ле Бреби. Капитан Моллет на днях возвращается в роту. А нам, сука, предстоит проводить время за перетаскиванием газовых баллонов на Потсдам-аллею, так я слышал.

Прикинув перспективку таскать баллоны весом по сто восемьдесят фунтов каждый, подвешенные на слеге, которую берут на плечи два человека, Берн пришел к выводу, что канцелярия имеет определенные плюсы. Кроме всего прочего, таскание баллонов осложнялось тем, что работа выполнялась в противогазах типа ПХ[34], в которых и так жарко и нечем дышать. Он вернулся в канцелярию с оформившимся желанием быть тише воды и ниже травы.

На следующий день роты по очереди отправлялись в Мазенгарб в баню. В первой комнате они раздевались догола, сдавали дежурным полотенца, носки, трусы и майки, а взамен получали укомплектованное и скатанное в тугие свертки чистое белье, которое люди брали не разбираясь и без разговоров. Только в случаях, когда вещи были совсем уж не в размер или абсолютно непригодны, можно было обратиться к штаб-сержанту, чтобы тот вмешался. Однако и его помощь не всегда давала нужный результат. Все было как обычно в мойках при пунктах приема раненых или в дивизионных банях: жлобы из дежурных с дружками разбирали лучшее из того, что попадало им в руки, а бойцам приходилось довольствоваться тем, что осталось. Люди оставляли чистую смену белья, ботинки и хаки и голышом проходили в большое помещение, где разбивались по двое, выстраивались, готовясь к помывке. Тут было несколько самодельных душевых кабин, они шумно, буйно, с похабными шуточками и жеребячьим ржанием намыливались и окатывались водой. «Че ты к стенке мордой повернулся, приятель? Че, боишься свой стручок показать?» — кричал кто-то робкому молодому новичку. Тот глянул через плечо — лицо красное, взгляд негодующий — и был встречен хохотом; кто-то вытолкнул его из-под струи, и они принялись бороться, скользя в мыльной пене. Они были сама невинность, естественные в своей грубой брутальности. В их ярости угадывалось добродушие. Забавляясь его горячностью и глупым положением, кто-то вступился за него, помог вывернуться из рук и вернуться под струю душа, где он продолжил мытье как ни в чем не бывало. Наконец после некоторой борьбы за водные струи они вытерлись, оделись и двинулись из бани. Их место заняла другая рота.

В канцелярии Берн сидел рядом со связистом за длинным столом, придвинутым к стене под двумя окнами. Он сидел спиной к комнате и смотрел в окно на улицу, где время от времени проходили солдаты. Эти несколько дней, проведенных в Филосфэ, вогнали его в непонятно откуда взявшуюся депрессию. Он говорил себе, что он всего лишь один из тысяч тех, чья жизнь, если они не на передовой, абсолютно пуста. Люди перемещаются по Франции и не видят ничего, кроме дорог, по которым движутся, и коровников, где спят. Они не более чем автоматы, чья осознанная жизнь осталась в Англии. Но непонятным образом он был отторгнут даже от них. Он был не из их графства, он был даже не из их страны, не их религии и только отчасти их расы. Когда они говорили о своих далеких поселках и деревушках, о сонных торговых городишках, в которых ничего не происходит, разве что часы на колокольне отсчитают ударами время, он чувствовал себя чужестранцем. В странной тоске по дому, накатывающей на него, ему не нужна была компания, лишь уединение.

На следующий после похода в баню день Берн заносил приказы в книгу учета. В канцелярию зашел командир батальона и грубо потребовал лист бумаги и карандаш. Берн подал, что было приказано, и, вернувшись на свое место, аккуратно закрыл книгу. Не следовало стучать на машинке в присутствии командира и во время докладов. Он смотрел в окно на построение нарядов и караула. Дежурный офицер мистер Созерн и полковой штаб-сержант проводили личный осмотр людей. Закончив осмотр, полковой зашел в канцелярию и отдал честь. Адъютант надел фуражку и вышел из комнаты, полковой последовал за ним. Они были уже в коридорчике у входной двери, когда Берн, глядевший в окно, успел заметить ослепительную вспышку, следом донесся грохот взрыва, и ливень битого стекла хлынул на стол перед ним. Через мгновение улицу заволокло пылью, но Берн успел разглядеть полкового, который уже выскочил за дверь и орал приказы людям, спешившим в укрытие. Девятеро остались лежать на мостовой. Первым порывом Берна было броситься на помощь. Уже перекинув ногу через лавку, на которой сидел, и обернувшись, он успел зафиксировать, словно фотографию, увиденную картину: командир батальона с округлившимися глазами, оскаленными зубами и гримасой непонимания на побледневшем лице невидящим взглядом уставился в пространство, пожилой штаб-сержант с упертыми в пол кончиками пальцев, похожий на идущую обезьяну, и Джонсон, присевший у стены. Рейнольдс неподвижно стоял к ним лицом, замерев, словно прислушиваясь.

— Сиди тихо, — предупредил связист шепотом, но, едва капрал шагнул к двери, Берн последовал за ним.

— Можем мы чем-нибудь помочь? — тихо спросил он.

— Нет, — ответил капрал твердо, — санитары с носилками уже там. Вам не следовало покидать своего места, но теперь уж пойдемте со мной.

Они вышли на улицу, а адъютант и дежурный офицер скользнули мимо них в помещение канцелярии. Снова стало совсем тихо, последнего раненого унесли санитары. Командир батальона, капитан Хевлок и дежурный офицер вышли из помещения и свернули за угол к главной улице, так что Берн и капрал остались единственными действующими лицами в этой сцене. Они посмотрели на окровавленную брусчатку мостовой, затем подняли глаза к небу, где в синеве расплывалось и таяло на глазах несколько клубков белого дыма.

— Многовато для одного ебаного построения, — с горечью проговорил Берн.

— Мне кажется, идет война, — с ноткой фатализма отозвался капрал.

— Война! — воскликнул Берн. — Они выставляют посты с биноклями и свистками, чтобы подавать сигнал тревоги! Подразделениям приказано как можно меньше показываться на улице и держаться ближе к стенам домов! Полиция имеет задачу останавливать и удалять с улицы всех долбоебов, еще не понявших или забывших приказ! И после всех принятых мер и приготовлений пятьдесят человек строятся посреди улицы напротив канцелярии — в качестве мишени, надо думать, — и торчат там по двадцать — тридцать минут! Хорош, сука, способ ведения войны!

— Что толку говорить об этом? Если немец не перебросил все силы на Сомму, нас тут за полчаса в дерьмо размесят. Айда под крышу, да поживее.

В помещении канцелярии Берн поймал намекающий взгляд штаб-сержанта и без разговоров принялся убирать битые стекла со стола и с пола, складывая стопкой большие осколки. Младший капрал пришел ему на помощь, и когда они собрали все, что можно было собрать руками, Берн замел мелочевку веником. Закончив, он уселся печатать. Время от времени аппарат связиста начинал выстукивать морзянку, и связист заносил сообщения на бланки, которые передавал Джонсону, а тот вручал их штаб-сержанту. Печатая приказы, Берн слышал за спиной обрывки их разговора, а иногда связист, приставив ладонь к губам, тихо говорил в микрофон. Берна это не касалось, и он не задумывался над тем, что слышит.

«Неожиданное нападение… тишина, ни звука… артиллерия на Сомме… все тихо-спокойно… бахвальство, вот что это такое… староват я для такого… не бомба… батарея противовоздушной обороны… да бомба это, точно… говорят, два снаряда не взор вались… майор… что… да… думали, родит под столом… хватит трепа… по большей части… аэропланы…»

Все это была бессмысленная чушь. Закончив печатать приказы, он вставил в машинку чистый лист и принялся отстукивать все, что придет в голову, тренируясь в скорости: разрозненные строфы стихов, афоризмы на латыни, aequam memento rebus in arduisservare mentem[35]. У него в кармане был текст из Горация в переводе Коннингтона[36]; «окрасит пол густым вином» было pavimentum mero[37]; почему эта фраза пришла ему в голову сейчас? «Густым вином» плоховато звучит, а «окрасит» в начале строки делает ее еще отвратительнее. Да ладно, какая разница, хоть как-нибудь заполнить время. Он продолжил бить по клавишам пишущей машинки: «и лучше, чем под папским престолом». Самое лучшее было бы сейчас — пойти и напиться и этим скрасить мерзость кровавой обыденности. Заполнив лист, он вытащил его и хотел перевернуть на другую сторону, но прежде решил взглянуть, много ли ошибок наделал. Кинув взгляд в окно, он увидел двух солдат, убирающих улицу. Да, фрицу наплевать, где бомбить, тут и говорить не о чем. Он в задумчивости положил подбородок на руки. В наши дни люди потеряли в цене, если не иметь в виду шахтеров или клепальщиков на судоверфях, для которых война означает повышение заработной платы. Офицеры в дефиците, но их может быть и на пару человек меньше без особого ущерба. В целом у нас достаточно офицеров. Майор Шедуэлл и капитан Моллет, которые вытянули из тебя последнюю каплю, но и сами тянут лямку, и несчастный мистер Клинтон, отважный, но уже отыгравший свою роль. И мистер Созерн, который хоть и жопа, но вполне честный малый. Был тот старый командир Бригады в Тронском лесу[38], ему, наверное, было под шестьдесят, но он нашел в себе силы прийти и сделать все от него зависящее и остаться с ними. Но были и другие, кто не прочь поберечься. Время шло к обеду.

— Берн, — неожиданно сказал штаб-сержант. — Младший капрал Джонсон сейчас понесет книги квартирмейстеру в Нё-ле-Мин. Поможете ему. И смею заверить, там и для вас найдется занятие. Останетесь на всю ночь и вернетесь завтра днем. Будьте готовы выдвигаться в три часа. Вам бы лучше принести сюда свой ранец после обеда и сразу выдвигаться.

— Так точно, сэр, — спокойно ответил Берн, не выдавая волнения, которое ощутил. Он не чувствовал особого воодушевления от перспективы быть в компании с младшим капралом Джонсоном, но оставался шанс нежданно-негаданно развлечься и заполучить незапланированный кайф. Сложив вместе эти соображения и навалив сверху еще и пишущую машинку, он обдумал свое финансовое положение и решил, что оно вполне удовлетворительное. Заодно он прикинул, сможет ли с учетом близкого дня выплаты жалования обналичить чек через капеллана или мистера Уайта, транспортного офицера, бывшего накоротке с кассиром их полевой кассы. Нужно было глядеть вперед, возможно, стоило разжиться пятеркой у обоих. Наконец штаб-сержант сказал, что он может отправляться. Берн сложил в ранец вилку с ножом, блокнот и карандаши, чтобы после обеда иметь наготове все имущество, и взял котелок. Они с младшим капралом вышли вместе, но направились к разным кухням. Сержант Тозер уже уминал свою порцию, устроившись рядом с полевой кухней; они с поваром Эбботом поглядели на Берна, но тот лишь кивнул и проследовал мимо, туда, где младший капрал Джейкс заведовал раздачей обеда.

— Был в канцелярии, когда шарахнула блядская бомба? — поинтересовался младший капрал.

— Был. Как раз в окно глядел.

— Поубавилось форсу в этом черте, в полковом сержанте, с которым вас водой не разольешь, — злобно проворчал один из солдат. Берн искоса глянул на него — это был Чапман, упертый парень из Ланкашира, дерьмо, об которое мараться не хотелось.

— Мне кажется, он продолжает выполнять свои обязанности, как положено, — отвечал Берн, отрываясь от еды. — И какое твое собачье дело, с кем меня водой не разольешь?

— Как бы кому чего лишнего не прилетело, если будет широко ебало раскрывать.

— Когда несешь хуйню, пизди потише, — проговорил Берн, подавшись вперед так, что его лицо оказалось в полуметре от лица Чапмана. — Если б я не знал тебя как облупленного, мог бы черт-те что подумать.

— Эй, на фиг нам тут такие базары, — внушительно и серьезно остановил их Джейкс.

— На фиг? А когда двум придуркам пиздец, да еще пятерым, не лучше?

— Хорош. Рот закрой! Добра от этого не будет. И нечего бычить, никто тебе ничего не говорил. Если не можешь не ляпать хуйни, лучше заткни ебало.

— А что думают об этом в канцелярии? — спросил Мартлоу.

— А что все думают? — откликнулся Берн. — Думают, что это бред — проводить там построения. Что можно еще думать? А вот что теперь говорят, так это то, что и бомбы-то не было. Говорят, снаряд был, даже два. С нашей же зенитной батареи. Ты был в противовоздушном патруле, Мартлоу?

— Заебали! — поспешно ответил Мартлоу. — С меня хватило позавчера. Не видно ни хера, только шею сводит; бинокль этот ни в пизду, не то что тот, что командир у меня отобрал.

— Я свистков не слыхал, ваще ничего, пока бомба не грохнула, — прошамкал Чапман набитым ртом. — Ты спроси у Билла, он был в противовоздушном патруле.

— Сперва я увидел взрыв снаряда, а потом еще один, — сказал Билл Бейтс нервно. — И сразу в свисток дунул, как первый взрыв увидал. А солнце в глаза было. Ты зачем меня в это впутываешь?

— Да нет, парень, о тебе речи нет, — проговорил Джейкс. — Ты вообще был в другом конце поселка.

— Ну так зачем меня во все это впутывать? — с негодованием выпалил Бейтс.

Вид Берна, складывающего свои шмотки, отвлек всех от разговора, а когда он объяснил причину, все посмотрели на него так, будто он был одним из немногих, кто ухитрился схватить счастье за хвост.

— Думаю, мы отправляемся в одно место, — сказал Берн Шэму. — Иначе младший капрал Джонсон не шел бы с целым тюком. Нам нужно отнести много всякой всячины. Может, захватить чего-нибудь для вас с Мартлоу на обратном пути?

— Неси, чего сам придумаешь, — улыбаясь, ответил Шэм. — Мы с Мартлоу все делим пополам с тех пор, как ты в канцелярии.

— Ну, теперь все будем делить на троих, — сказал Берн.

— В смысле, когда ты вернешься в роту, — сказал Мартлоу.

Берн не проявлял любопытства к делу, которое привело их в Нё-ле-Мин. Он был очень рад бухнуть на пол в помещении снабженцев ящик, который они с младшим капралом Джонсоном тащили три мили от Филосфэ. Они несли его, ухватив с двух сторон за ручки. Ручки были из тех, что свисают, когда не под нагрузкой, и зажимают пальцы, как только ящик поднимут. Избежать зажима можно, только отставив локоть или, напрягая руку, держа ящик на отлете. Испробовав оба способа, они продели через рукоятки носовые платки и завязали концы, чтобы держаться за тряпку. Но петли оказались разной длины, так что и нагрузка распределялась по-разному. Склад снабженцев располагался в сарае из оцинкованного железа, служившем когда-то гаражом. Квартирмейстера не было, а плотник, собиравший деревянные кресты — куча готовых валялась в углу, — считал, что тот в настоящее время находится в машинном парке. С другой стороны, он мог вернуться в любой момент, и они решили подождать и выкурить по сигарете, наблюдая за плотником, который, собрав очередной крест, принялся красить его дешевенькой белой краской.

— Вот девиз полка, — сказал плотник, поднимая один из крестов, на котором были тщательно выполнены эмблема и девиз. — Это на латыни, а означает: «Куда ведет слава».

Берн взглянул на него с иронической усмешкой.

— А ты просто мастерски владеешь кистью, Хеммингс, — проговорил он, чтобы скрыть свои мысли.

— А как же. Я прям горжусь своей работой. Долго, конечно, не продержится, краска — дрянь, да и дерево слабое. Но и с такими можно поработать.

— А не сходить ли нам в машинный парк? — предложил капрал.

— Я готов, капрал, — откликнулся Берн, и они оставили Хеммингса наедине с его работой.

— Не очень-то воодушевляет сидеть тут рядом с кучей деревянных крестов, — проговорил капрал, когда они вышли на улицу.

— А что такого? — беззаботно отозвался Берн. — Вы считаете, что каменные были бы лучше?

— Как только повидаем квартирмейстера, можно будет поискать место для постоя, — переменил тему Джонсон. — Там бросим вещи и пойдем осмотреть городок. До утра я ему не понадоблюсь.

— Надеюсь, нам удастся найти местечко, где можно выпить, — сказал Берн. — Почему нам не выдают пайковый ром каждый вечер или бутылку пива к обеду? Французы получают вино. Когда шли через Мазенгарб, видели вы магазин с бутылками «Клико» и «Перье Жуэ» в витринах и надписью: «Reservee pour les officiers»?[39] Вот блядство! Половина из них даже не разбирает, пьют они шампанское или сидр. А мы должны довольствоваться дрянью, что подают нам в бистро.

— Я в винах ничего не смыслю, — с достоинством ответил Джонсон. — Иногда, когда дома выводил свою девчонку развлечься, мы заходили в отель — респектабельное место, понимаете ли, — и приходилось заказывать бокал портвейна с бисквитами. Портвейн и бренди хороши от колик в животе, хорошо крепят. У меня в записной книжке есть фотография моей девчонки. Вот, гляньте. Любительский снимок, конечно, не очень хороший; и солнце было ей в глаза. Как вы считаете, хорошенькая она?

— На редкость хороша, — ответил Берн, который умел при случае польстить людям. Да он и вправду считал, что такая может привязать к себе. Но они уже подошли к машинному парку, и Джонсон спрятал фотографию в карман и застегнул его. Здесь не было ни квартирмейстера, ни транспортного офицера, так что они пошли осматривать строения, и Берн погладил нос серой лошадки, которая таскала двуколку офицерской столовой. Он ощущал некоторую вину перед ней. Двуколка офицерской столовой обычно на марше шла перед тележкой для пулемета Льюиса, которую помогал тащить Берн. И на подъемах, если офицер был отвлечен другими делами, Берн цеплял свою веревку к двуколке. Лошадь не держала зла на него, вела себя как истинная леди, как будто знала, что бывали времена и похуже. А вот мулы не подвигали его к таким сантиментам, они представлялись ему этаким символом современной войны: абсурдные, упрямые, злопамятные животные. Между тем не оставалось ничего другого, как тащиться назад на склад снабженцев, и на этот раз они застали там квартирмейстера. Тот, поговорив с младшим капралом, дал ему записку к мэру городка, и они пошли искать его. Мэра тоже не было на месте, но капрал в конторе взял дело в свои руки, а когда собрался идти на полдник, позвал их и по дороге показал места для расквартировки на боковой улице. Следовало снова прибыть в контору мэра и доложить, что все в порядке. Тоненькая женщина лет сорока с измученным лицом была единственным жителем этого дома, она отложила свои занятия на кухне, чтобы проводить их в свободную комнату. Берн обратил внимание на хорошо вымытые полы.

— Mais c’est tout ce qu’il y a de plus commode, madame[40], — сказал Берн и принялся энергично развивать перед ней проект приготовления более-менее изысканных блюд.

— Mais, monsieur, l’encherissement est tel…[41]

Он не стал отрицать, полагаясь на ее любезность, вертелся ужом, и после нескольких предложений ему пришлось оставить все на ее усмотрение, настояв только на бутылке хорошего вина, например «Барсак», по ее выбору. И он дал ей несколько банкнот для производства закупок.

— O-la-la, — воскликнула она с изумлением.

— Что она сказала? — поинтересовался Джонсон.

— По-французски это вроде как «боже мой», — ответил Берн, засмеявшись.

Они проследовали за ней на кухню. Она прибирала волосы и повязывала на голову платок, чтобы не надевать шляпку, а они пока вышли во двор и осматривали овощи в маленьком огороде, что располагался в дальнем конце участка. И тут послышался знакомый звук, хотя здесь он казался особенно странным: долгий вой летящего в небе снаряда и взрыв на окраине городка. Женщина с корзинкой в руках вышла из дома, подняла голову и очень долго глядела в небо, словно прикидывая, будет ли дождь. И снова послышался воющий звук снаряда.

— Ah, des obus![42]— спокойно произнесла она и отправилась по своим делам.

— Подумать только, эти французы живут при войне годы и годы, — сказал Джонсон.

— Пора бы уж привыкнуть, верно? — отозвался Берн. — Порою мне кажется, и мы ничего другого никогда не знали. Все кажется ненастоящим, а все, что раньше было настоящим, просто стерто из памяти. Мы сидим тут и думаем об Англии. Множество людей сидит и вспоминает свое детство. Все это в прошлом, невозвратно, но мы сидим и вспоминаем, чтобы забыть настоящее. Девятерых из нас бомбой стерло с лица земли лишь сегодня утром, как раз напротив нашего окна, а мы уже забыли об этом.

— Это была не бомба, это был снаряд зенитного орудия.

— Да ну… — безразлично спросил Берн. — В самом деле?

— На запрос Бригады из зенитной батареи ответили, что они дали девять залпов по вражескому аэроплану и что в пятом и шестом снаряды не разорвались.

Это придавало происшествию вид несчастного случая. Можно ожидать атаки вражеской авиации и избегнуть потерь от такой атаки, но никто не может предсказать дефект снаряда, который не срабатывает по цели, а затем взрывается на булыжной мостовой. Берн оставался при своем мнении, но люди говорили, до первого взрыва свистка тревоги не было, а люди из противовоздушного патруля говорили, что на самом деле не видели аэроплана, а подали сигнал лишь после того, как появились облачка дыма от первой пары снарядов. И если они правы, то официальная версия врет, поскольку взрыв, убивший двоих солдат на улице, должен был произойти до того, как началась стрельба. Практическая бесполезность противовоздушного патруля, выбранного из случайных людей, не имеющих специальной подготовки к такой работе, — аргумент слабый. Также неуместно говорить, что бомба нашла себе цель по чистой случайности. И Берн принял точку зрения людей, считавших, что эти разводы и строевые смотры — сплошь глупости и пустая трата времени. А поразмыслив, злорадно добавил для себя, что война продолжается и на войне люди обязаны погибать, пусть и походя.

Они дождались мадам с покупками; и она с триумфом предъявила Берну бутылку «Барсака». Она намеревалась подать им омлет, вырезку и то, что Джонсон назвал «чипсами», с салатом и плавленым сыром, так что Берн не жалел слов, восхищаясь ее усердием. Оставив ее готовить, они отправились в контору мэра городка, где капрал, говоривший с ними днем, сообщил, что они могут остаться на ночлег в том же доме. Поинтересовавшись, в каком кабачке можно было бы встретиться и выпить по рюмашке, они узнали об одном, куда капрал намеревался заглянуть позже. И они на полчасика зашли в это шумное и полное дыма помещение, где выпили vino blanc[43].

Вернувшись домой, они с удовольствием умылись — благо нашлась целая бадья чистой воды, — а затем мадам подала им заказанные блюда. Берн пытался уговорить ее разделить с ними ужин, но она отказалась — любезно, но твердо, — согласившись лишь выпить бокал вина. Уделяя мало внимания капралу, она охотно общалась с Берном. Муж ее был на фронте, а дочка собиралась замуж за военного и жила с ним гражданским браком, чтобы его не отправили в зону боевых действий. Они поженятся после войны. Когда же кончится эта война! Когда все это кончится? Она нарочито хохотнула, и этот ее смех выразил гораздо больше того, что могли бы выразить любые слезы. В своем пессимизме она была абсолютно покорна, в ней не было отчаянья, но она явно не позволяла себе надеяться на лучшее, чтобы не сглазить. Однако весь этот пессимизм явно определялся ходом войны, ей было очевидно, что немец должен быть разбит. Для нее мир погиб безвозвратно, но справедливость должна быть восстановлена, поскольку, по ее мнению, справедливость должна базироваться на божьих заповедях и вершиться медленно и неуклонно, вопреки всем людским ухищрениям. Слушать ее было интересно, поскольку, несмотря на малую образованность, мысли ее были четкими и логичными. Берн старался выглядеть оптимистом, но при этом задаваясь вопросом, не пытается ли он вдохновить и убедить самого себя. Она признавала, что немец остановлен и мощь англичан возрастает. «Maintenant elle est tres bien montee»[44], — как она выразилась. Хотя, вполне возможно, в ее замечаниях содержался намек на то, что пришла запоздалая расплата за годы преступной небрежности.

Пока хозяйка мыла посуду, Берн допил все вино, которое Джонсону совсем не понравилось, так что он выпил лишь пару стаканчиков. Затем она проводила его в комнату, где им с капралом предстояло заночевать. Здесь он увидел стопку из восьми одеял — собственность Французской республики, судя по небесно-голубому цвету. Чтобы накрыться, хватало одного одеяла, а чтобы спать было помягче, они расстелили еще по три на каждую кровать. Берну уже давно было наплевать на условия, в которых приходится спать, но ее забота так тронула его, что он поблагодарил хозяйку с особой теплотой, чем очень ее растрогал. В такое время каждая мелочь дорогого стоит. Ему уже не хотелось выходить из дому и продолжать веселье, вполне хватило прекрасного обеда и хорошего вина, и теперь лучше всего было бы просто посидеть здесь, а потом залечь спать. Но Джонсон назначил встречу с капралом, а значит, не пойти было невозможно. Кроме того, оставался небольшой шанс, что Джонсон учудит какую-нибудь несуразицу.

Кабачок был полон военными. Капрал оставил своих собеседников и подошел. По всем приметам он был здесь как дома. Едва они заняли места за столиком, одна из двух девиц, разносивших выпивку, подошла за заказом, и капрал тут же потянул ее, усадил к себе на колени и, пропустив свои руки под ее руками, обнял выше талии, так что его назойливые пальцы могли ласкать ее левую грудь, а она принялась извиваться и повизгивать, провоцируя его на дальнейшие приключения. Берн почувствовал, как зараза этого злачного места проникает в него, коварно наполняет вены огнем, как будто именно здесь ненасытное желание сорвалось, наконец, с цепи и пожирает всех, как пожар. Отовсюду доносились обрывки разговоров, незначительные пререкания быстро перерастали в ссоры и тут же тонули во взрывах тяжелого неестественного хохота, который в свою очередь сменялся хриплым пением, унылым, как визг пилы:

Взрывы адского гомона забивали накатывающие приступы ностальгической тоски. Берн обнаружил, что девица, пока ее оглаживает капрал, украдкой и в то же время вызывающе смотрит на него, и это усиливало раздражение. Он поймал себя на том, что хотел бы влепить ей смачную пощечину, причинить боль — обычная реакция мужчины на провокации подобных женщин. Было ясно, что она прекрасно это понимает.

— А что, черт возьми, мы собираемся пить? — резко и нетерпеливо спросил Берн.

Капрал откинулся на спинку стула, девка слетела с его колен, поправила съехавшую на сторону юбку, вскинула руки, поправляя прическу, и, обойдя стол, встала возле Берна с порочной невозмутимостью урчащей кошки. Он не хотел ее. По крайней мере, заставлял себя так думать. Не обращая внимания на эту сучку, он принялся обсуждать с капралом, что бы выпить. У того не было идеи, кроме дешевого шампанского, которое Берну доводилось пробовать лишь тогда, когда ничего другого достать было невозможно. Здесь было не разжиться чашкой кофе с коньяком, вместо этого девица предложила насладиться уютом отдельного кабинета.

— Ну хорошо, пейте шампанское, если вам оно по нраву, — согласился наконец Берн и отослал девку с заказом. Он поднялся и стал прокладывать себе путь к барной стойке, из-за которой трактирщик и его разгоряченная, туго утянутая в платье супруга взирали на свою диковатую клиентуру сверху вниз с чувством превосходства, если не с вершин высокой морали и нравственности, то хотя бы с позиции законного права. Берн насел на трактирщика, и после некоторых колебаний тот покинул свой пост и вскоре вернулся с половиной бутылки белого вина и уверениями, что оно очень достойное. Берн заплатил. Когда бутылка была открыта, он получил в придачу чистый фужер и направился к своему столику.

— Не желаю я тащиться в какие-то отдельные кабинеты из-за капли коньяка в кофе. А если вы, капрал, попробуете немного вот этого…

Но капрал предпочел шампанское, которое подала девица, и Берн заплатил за него, прибавив небольшие чаевые. Он не стал пить много вина, хотя оно оказалось вполне терпимым, ему просто не хотелось пить, да к тому же было понятно, что заведение скоро закроется. Джонсону с капралом было о чем поговорить, так что Берну приходилось лишь время от времени, просто из вежливости, присоединяться к разговору, и он просто покуривал и понемногу тянул вино, пока не настало время уходить. Когда они прощались, девица посмотрела на него с обидой.

На следующее утро младший капрал Джонсон отправился к квартирмейстеру один, сказав Берну, что тому нет необходимости приходить туда, а надлежит быть готовым выдвигаться к штабу батальона в полдень. Берн вышел прикупить съестного для Шэма и Мартлоу. На главной улице он увидел простенький магазинчик, но первое, что бросилось в глаза в витрине, было написанное по-английски объявление, сообщавшее, что хлеб отпускается военным только после полудня. В магазине ему удалось купить лишь небольшой пирог, пару жестянок с сардинами да банку вишневого джема. Нужно было придумать, чем бы разнообразить их рацион, но так, чтобы нести было удобно. Вряд ли стоило брать ветчину или жестяную банку с печеньем, хотя с тех пор, как они оставили Сомму, свежее мясо было в дефиците, и на обед без вариантов давали мясные консервы, патентованный суп-пюре, сушеные или консервированные овощи и картошку. В магазине имелись всевозможные торты и прочая кондитерская выпечка, но ее не сунешь в ранец, как пирог или банку джема. А жестянки с сардинами он думал распихать по боковым карманам кителя.

Джонсон вернулся за несколько минут до полудня и сообщил новости: батальон вернулся в Мазенгарб и расквартирован в бараках возле кладбища. Большая рабочая команда выдвигается сегодня ночью на передовую. Им с Берном предстояло забрать со склада снабженцев большой ящик. Они прибудут в Мазенгарб намного позже обеда, но хозяйка приготовила им на завтрак добрую посудину cafe au lait[47], по краюхе хлеба на каждого, да еще сливочного масла и сваренных вкрутую яиц. Поскольку она уходила на работу рано, Берн расплатился с ней и на всякий случай попрощался, ведь, может статься, им придется выдвигаться раньше, чем она вернется домой в обеденный перерыв. Под кротким выражением ее лица скрывался бодрый и неукротимый дух. Он сложил одеяла и оставил их аккуратной стопкой, как было до их прихода. И они покинули дом, закрыв за собою дверь.

Идти теперь стало ближе, зато ящик был тяжелее, так что они намучились не меньше, чем по дороге сюда. Берн вернулся к жизни лишь после того, как они поставили ящик в углу сарая, который теперь был канцелярией. Оглянувшись, он первым делом заметил объявление, напечатанное заглавными буквами: «СЛЕДИ ЗА ТЕМ, ЧТО ГОВОРИШЬ, У ГАНСОВ ЕСТЬ ПОДСЛУШИВАЮЩАЯ АППАРАТУРА, ТЕБЯ МОГУТ СЛЫШАТЬ». Это было тревожное заявление, и он сперва решил, что относится оно в основном к связистам, но позже увидел такие же на стенах других строений. Штаб-сержант, вежливо поприветствовав его, нанес более весомый удар:

— Берн, вы теперь ночуете в помещении канцелярии.

— Так точно, сэр, — ответил он удивленно, но с механической покорностью, которая требовалась от него. Однако ему не хотелось, чтобы кто-то видел продукты, которые он принес, и, сделав паузу, он добавил: — Мне нужно забрать свое одеяло, сэр, и еще личные вещи, которые я оставил у приятеля.

Штаб-сержант кивнул, и Берн удалился, так и не сняв со спины ранца. Вскоре он уже говорил с Шэмом и Мартлоу, собиравшимися на развод караула.

— Ты уже не вернешься, — проговорил Шэм, констатируя факт. — Ты получил тепленькое местечко. Кабы ты им не был нужен, они б вернули тебя в роту раньше. Так что лучше оставь себе одну банку сардинок и отрежь половину пирога.

— Да не нужно мне, меня хорошо покормили в городе.

Предложение Шэма разделить продукты на самом деле выглядело как формальное признание конца их товарищества. Он вернулся в канцелярию в полной апатии и стал заносить приказы в книгу учета. Адъютант жаловался, что у него слишком мелкий почерк, и он старался писать крупнее, в результате строчки стали неровными и неуклюжими, как у ребенка, который раздумывает над буквами, вместо того чтобы думать над словами или фразами. При этом ему казалась символичной та потеря равновесия, которая произошла с ним в последние несколько дней. Он слышал фразы штаб-сержанта в его обычной притворно-неуверенной манере, деловитый шепот капрала, бессодержательное поддакивание Джонсона. Время от времени Рейнольдс или Джонсон передавали ему листы бумаги для перепечатывания, и тогда он некоторое время щелкал клавишами. Закончив, снова погружался в апатию, напряженно думая исключительно ни о чем, уходя в себя и едва поддерживая связь с реальностью.

Вошел адъютант и, посидев некоторое время за своим столом, со снисходительно-удивленным видом подошел к аппарату полевого телефона. Когда слышишь лишь одного участника диалога, фразы всегда кажутся загадочными, но сейчас адъютант, казалось, просто несет ахинею. Да, это — перец; да, вероятно, он принимал и в некоторых случаях повторял инструкции относительно охоты на крыс, и все это было о крысах, и о шестах, которые будут найдены на складе в Потсдаме, и соль. Берн вынырнул из глубин подсознания и слегка заинтересовался. Перец и соль были зашифрованными обозначениями двух батальонов Бригады. Когда адъютант вернулся на свое место, Берн нацарапал на клочке бумаги вопрос: «Что значит “крысы”?» — и подвинул клочок к сидящему рядом связисту. Тот написал ниже: «Газовые баллоны» — и вернул бумажку. Если изобретательность гансов продолжит развиваться с такой же угрожающей скоростью, скоро придется использовать язык глухонемых.

В канцелярию зашел маленький офицер с двумя звездочками на погонах, недавно прибывший и малознакомый Берну. Звали его Виррал, и он отличался сварливым характером и склочностью. Вежливо, но твердо он обратился к адъютанту с вопросом, надо ли понимать так, что он, Виррал, должен заниматься делами не только своей роты, но по совместительству и делами других рот батальона. Адъютант был поражен или просто растерялся от количества информации, заключенной в этом вопросе. Но имея, пусть и против логики, трогательную веру в то, что человек есть существо разумное, он объяснил мистеру Вирралу, что все трудности, с которыми тот столкнулся, связаны с временной нехваткой офицеров. Капитан Моллет в отпуске, мистер Клинтон попал в руки дантистов, еще несколько офицеров отсутствовали под тем или иным предлогом. Мистер Виррал даже не представляет, с какими трудностями приходится сталкиваться адъютанту, и похоже, он предполагает увеличивать их количество всеми доступными ему способами; иначе откуда столько неуважения? Что поделаешь, если так случилось, что мистер Клинтон страдает от зубной боли? Ведь даже сам адъютант в настоящее время мучается от вросшего ногтя на пальце ноги. И хотя адъютант считает, что перечисленные неприятности и помехи относятся все же к различным группам, забота о своих ногах должна, для всех без исключения, являться сугубо личным делом. Тут адъютант замер на стуле. Полное отсутствие сочувствия только усилило ощущение несправедливости у мистера Виррала.

В сердце Берна запрыгал злобный чертенок. Будь на месте адъютанта капитан Моллет, такое интервью про длилось бы не больше минуты. Встретив взгляд капитана, не обещающий ничего хорошего, мистер Виррал едва ли отважился бы спорить, поскольку капитан принимал в расчет только непосредственную необходимость, и если уж ему приходилось повторять приказ, по его виду сразу становилось понятным скорое и неминуемое насилие над личностью. Берн не имел ничего против адъютанта, скорее восхищался его усердием и добросовестным отношением к делу, но с его манерой поведения скорее расположишь к себе начальство, чем заставишь подчиняться тех, кем поставлен командовать.

В конце концов мистеру Вирралу было сказано, что коли он последним явился на фронт из Англии, то будет справедливо, если он снимет часть нагрузки с офицеров, которые тащат службу месяцами. На этом дискуссия была закрыта, и, отсалютовав адъютанту, он удалился с воинственным видом. Вскоре к столу подошел штаб-сержант и, склонившись к адъютанту, несколько минут шептался с ним.

Такие сцены всегда вызывали живой интерес у Берна, его волновала их напряженность. И в то же время было что-то унизительное в том, что происходит все в присутствии личного состава канцелярии. Старослужащие Томлинсон, Рейнольдс и даже младший капрал Джонсон знали все, что только можно знать о каждом офицере батальона. Сам Берн и связист знали достаточно. За вычетом одного-двух случаев, Берн старался покидать помещение канцелярии во время отдачи приказов и распоряжений. А остальные оставались, и после разбора происшествия или провинности солдата обычно посылали за офицером, чтобы выяснить все обстоятельства. Это должно было происходить конфиденциально. Если же, как в случае с мистером Вирралом, речь шла о жалобах адъютанту, тем более не следовало делать штат канцелярии свидетелем инцидента.

Военная организация предполагает, что деятельность должна осуществляться с точностью и безучастностью механизма. Однако на деле это происходит не совсем так, поскольку существует еще и человеческий фактор, и получается, что механическая четкость машины дополняется столкновением человеческих эмоций, и когда механическое воздействие на объект заканчивается, эмоциональная составляющая продолжает действовать. За монотонной рутиной исполнения обязанностей, которая и делает войну тупым и убогим делом, проглядывает ощущение окружающей тебя опасности. И это чувство только усиливается от попыток воли противостоять ему. Люди, совместно действующие перед лицом постоянной угрозы их жизням, требуют хотя бы уравнять их шансы. Они могут проявлять благородство и нести дополнительное бремя без жалоб, если это действительно необходимо. Но в моменты печали и меланхолии им начинает казаться, что все призывы к чести и доблести при исполнении обязанностей имеют единственную цель — лишить их элементарных прав. Даже в командах подносчиков боеприпасов, рутинной работе подразделений, отведенных на отдых во второй эшелон, людей убивало случайно и без разбора. И хотя в ту ночь у Берна не было и мысли напроситься помогать тащить на передовую газовые баллоны, он чувствовал себя не в своей тарелке, будто он увиливает от работы.

На завтрак он ходил теперь прямо к полевой кухне и, если не было дождя, садился и ел там же, в тени хилой живой изгороди, болтая с поваром Эбботом. В кармане у него была маленькая коробочка с ирисками, найденная в посылке, пришедшей из Англии. Он угостил Эббота.

— Спасиб те, — отказался Эббот. — Да не охоч я до сластей. Где-то тут был Уильямс, он просто торчит от ирисок. Ваще не пьет и не курит, а если еще и к бабам не ходит, я ваще не понимаю, че он делает. Можешь подкинуть ему несколько штук. Эй, Уильямс, где ты? Тут для тебя ириски.

Уильямс был поваром роты обеспечения. Внешностью этот щупленький уроженец Уэльса походил на финикийца, и его всегда невозмутимое лицо, словно изъеденное неглубокими веселыми морщинками, выглядело как лицо старичка, хотя ему не было и пятидесяти.

— Давненько не ел я приличных ирисок, — обтирая руки об одежду, воскликнул он с голодным нетерпением в глазах. Он, как всегда, был тут как тут, вынырнул, словно черт из табакерки, в своем засаленном и перепачканном сажей мундирчике.

— Да он себя продаст за десяток ирисок, — усмехнулся Эббот.

— Ну так угощайся, бери больше, — предложил Берн, — у меня еще есть. Друзья мне нет-нет да пришлют баночку, а мне-то они не очень. Я тебе потом еще подброшу.

— Уж я бы им во как обрадовался, — запросто сообщил Уильямс. Он был замечательно немногословен, как и всякий житель Уэльса.

— Ну, как сработала команда прошлой ночью? — поинтересовался Берн. — Понимаешь, офицер, старший рабочей партии, заходил в канцелярию со списками, но я был такой сонный и не разобрал ничего. А иногда просто посыльный прибегает и оставляет бумаги на столе; штаб-сержант по этому поводу бухтел все утро. Они, понимаешь, потревожили сон умирающего от усталости человека.

— Дык он и на том свете останется штаб-сержантом, — сказал Эббот, — как думаешь, Уильямс? Ребята были здорово уставшими после похода с таким грузом, вернулись часа в два, а тут построение, туда-сюда, да еще эти сраные газовые маски на них все время, противогазы эти. А сегодня в десять снова построение, развод, а на ночь снова рабочая команда. Какое-то блядство гонять людей день и ночь.

— Да, думаю, скоро им придется посылать нас на отдых в окопы, — заметил Берн и, потыкав в землю, очистил вилку с ножом, сунув в котелок, сполоснул все горячей водой и собрался в канцелярию.

Он прибыл в самый критический момент; адъютант капитан Хэвлок, раздраженный и нервный, сидел за столом, рядом стоял штаб-сержант и говорил что-то, трясясь от ярости, а напротив него находился полковой штаб-сержант, совершенно спокойный и с презрительной усмешкой на губах. Капрал Рейнольдс с раздражением махнул рукой, подавая Берну знак, чтобы он убирался из комнаты. Что говорил адъютант, Берн не услышал, но зато слышал холодный и даже высокомерный ответ полкового:

— Так точно, сэр. Если уж вы не поддерживаете полкового штаб-сержанта, то и говорить больше не о чем.

Берн спустился по ступенькам и вышел на дорогу, чтобы быть в пределах слышимости. Он припомнил слова Тозера о стычке штаб-сержанта и полкового в канцелярии. Между тем полковой штаб-сержант вышел практически вслед за ним, высоко подняв голову, и, надменно улыбаясь, пошел прочь. Берна он не заметил, а тот решил подождать несколько минут, пока все уляжется, и только потом вернуться в помещение канцелярии и продолжить работу.

Ссора, видимо, была совершенно неожиданной и вовсе не связанной с капитаном Моллетом. Сегодня он возвращался к исполнению своих обязанностей, но собирался оставаться командиром роты. Майору Блессингтону, похоже, нравился капитан Хэвлок. Правда, он обращался с ним довольно небрежно, но по всем приметам было видно, что относится он к нему хорошо. Жаль, что майор Шедуэлл и капитан Моллет никак не могли поделить симпатии батальона. Берн не особо восхищался майором Шедуэллом, но признавал, что они похожи, только майор старше и спокойнее, да в характере его больше стали и меньше огня. Говорили, что он здорово изменился с тех пор, как прибыл во Францию, раньше был полон жизни и доброго юмора, а теперь стал молчалив, суров и непреклонен. Людям он нравился, и, хотя капитан Моллет вызывал у них больше симпатии, верили они в майора Шедуэлла. Очевидно, он и сам знал об этом. Берн помнил разговор с полковым священником, и тот рассказывал, что сразу после дела на Сомме майор, сдерживаясь из последних сил, говорил: «Это просто кровавая мясорубка, падре, но видит Бог, до чего же это прекрасно — вести солдат в бой!»

Это случилось уже после того, как ранили полковника Вудкота. Когда он выбыл, а с ним и адъютант капитан Иврол, все стало по-другому. Офицеры старого состава держались вместе, и люди их знали или знали о них даже еще до войны. Но теперь из старой гвардии оставались только майор Шедуэлл и капитан Моллет. Кадровые офицеры, как правило, не понимали армии новой, у них перед глазами всегда стояла модель старой профессиональной армии, и они рассказывали о принципах управления огнем в старой армии, об уровне огня, который следует поддерживать для отражения контратаки, говорили о том, что надежда на гранаты погубит стрелковое дело. Они забывали о том, как изменилась война с 1915 года, игнорировали поддержку артиллерии, и им не приходило в голову, что если один пулемет Льюиса заменяет десять стрелков, то глупо будет не предпочесть пулемет, ведь он, ко всему прочему, цель меньшего размера. Большинство из них, за исключением немногих лучших, не понимало, что дисциплина, которую они хотят насадить в новой, импровизированной армии, становится просто тормозом для всех инициатив. Опять же кадровые офицеры плохо ладили с офицерами новой армии с временными чинами. Регулярные войска, какими бы совершенными они ни были, составляют теперь лишь малую часть армии. Теперь другие масштабы и другая шкала ценностей, так что кадровые офицеры становятся такими же дилетантами, как их товарищи с временным чином. Через несколько минут Берн вернулся на свое место. В канцелярии снова было тихо и спокойно.

Капитан Моллет вернулся к исполнению обязанностей в середине того же дня и весь день играл главную роль в развернувшихся событиях. Когда из Бригады был получен приказ сформировать к вечеру рабочую партию, выяснилось, что в представленном Бригаде канцелярией формуляре под численным составом вернувшихся с передовой рот понимался не боевой состав, а общее количество бойцов с точки зрения обеспечения довольствием, так что требование Бригады, основанное на предоставленных цифрах, может быть выполнено только при условии, что привлечен будет весь личный состав роты, включая поваров. Первым выразил недовольство М.О.[48] в отношении своих санитаров, а следом за ним офицеры технических служб. Одним из наказаний за непогрешимость является невозможность исправить ошибки, поскольку нельзя признать, что они были допущены, так что капитан Хэвлок хотя и пришел в замешательство, но остался непреклонным. Тут пришел черед вмешаться капитану Моллету; он был готов к борьбе, и все принципы полетели к черту.

— Вы, сэр, намерены забрать у меня поваров?

Адъютант не видел другого выхода.

— А я не позволю мучить моих людей из-за головотяпства канцелярии. Понимаете вы, что, забрав поваров в рабочую команду, которая потащится на передовую, вы лишите людей даже горячего чая, когда они, измотанные, вернутся часа в три ночи?

Адъютант попытался защищаться, но разъяренный офицер не дал ему и рта раскрыть.

— У вас не хватает мужества постоять за своих собственных людей или хотя бы признать свою дурацкую ошибку. Я скажу вам, что я сделаю. Я сейчас прикажу подать мне лошадь, возьму двух связных и отправлюсь инспектировать траншеи. И я погляжу, что вы будете делать, когда у вас станет на двух человек меньше. И пошла ваша Бригада…

Он стукнул кулаком по столу, повернулся на каблуках и вышел, не козырнув. Переглянувшись, давая друг другу понять, что не считают такое поведение красивым, адъютант и штаб-сержант стали поспешно совещаться. Не было сомнений в том, что слова капитана Моллета не расходятся с делом и что два повара останутся готовить чай для батальона. На следующий день М.О., застав в канцелярии командира батальона, доложил, что людям не хватает времени на отдых, что от них нельзя требовать весь день маршировать и всю ночь работать. Он изложил все это очень мягко, но майор Блессингтон не стал с ним церемониться.

— Очень хорошо, сэр. Если кто-либо обратится ко мне с жалобой на здоровье, я дам освобождение от службы, — ответил М.О. и, отсалютовав, оставил майора Блессингтона рассматривать собственные ногти.

Адъютант не вызывал симпатий у окружающих. Но по роду служебной деятельности ему приходилось быть проводником интересов командования, и со всеми своими недостатками и ошибками он делал все возможное, чтобы отлично выполнять свои обязанности. А обязанности эти зачастую бывали весьма неприятными. Через пару дней он послал за мистером Клинтоном, который, с тех пор как они были перемещены на этот участок, лишь однажды, да и то очень давно, побывал на передовой с рабочей командой. Адъютант должен был объявить ему, что никакие отговорки больше не принимаются и нынешней ночью он возглавляет рабочую команду. Этот, по сути дела, выговор мистер Клинтон принял очень спокойно, ведь адъютант высказал то, что должен был высказать, и сделал это хотя и вполне определенно, но в дружелюбной и логически обоснованной форме. Это была всего лишь беседа по служебным вопросам, не более чем рутина, заведенный порядок. Но когда мистер Клинтон вышел, Берн заметил кислую улыбку на лице штаб-сержанта, а в себе обнаружил чувство, будто ему наплевали в душу. Клинтон был отличным парнем, побывал в таких передрягах при Сомме и никогда не берег себя. И такая свинская усмешка ему вслед!

Берн слышал, как под утро вернулась рабочая команда. Как всегда по возвращении, сдавались списки. В падавшем из окна лунном свете было видно, как люди сновали туда-сюда, входя и выходя из канцелярии. Долго будил младшего капрала, наконец он, стряхивая остатки сна, сел на своей койке. Пришел еще кто-то, и Берн услышал тихий разговор.

— Мистера Клинтона доставили. Ихняя «сосиска»[49] прилетела, легла рядом, ему кишки и выпустило. Не, не помер еще, морфию ему вкатили и вынесли на носилках. Да если и жив еще, так того и гляди помрет.

— Ты о ком? — спросил, вскакивая, капрал Рейнольдс.

— Мистер Клинтон, капрал. Пришел его час. Меня прям вырвало, как глянул на него. Он в сознании. Сказал, что заранее знал, что тут ему конец придет. Знал.

Берн не шевелился на своей койке, завернувшись в одеяло. Было такое чувство, что в нем сейчас что-то лопнет от напряжения.

Штаб-сержант преуспел, зарабатывая себе на обратный билет, все вышло именно так, как предполагалось, он убывал домой вечером того же дня. Усиливая и продлевая себе удовольствие, он нес благостную чушь о том, сколько пользы принесут его подчиненные за годы предстоящей им службы. Однако окружающих такая перспектива не очень вдохновляла. От этого радостного мурлыканья им все труднее было подобрать нужные слова, чтобы выразить сожаление по поводу его отъезда, на ум больше приходили слова поздравлений с демобилизацией. Берн вообще ничего не говорил — в отношении происходящего он испытывал только радость от того, что старый лицемер наконец отбывает. А вообще-то он не мог думать ни о чем, кроме судьбы несчастного Клинтона, который всегда был так добр к нему. Ему хотелось повидать сержанта Тозера и услышать, как же все это произошло.

— Я надеялся, до своего отъезда, — говорил штаб-сержант, источая елейную доброжелательность, — я увижу Джонсона капралом, а Берна — с нашивкой[51].

Берн, не веривший ни одному слову старика, смотрел на него с тревожным удивлением, которое по ошибке можно было принять за доверчивость, пока тот продолжал мурлыкать благоглупости, шнуруя свои башмаки. Берн заправил койку, подмел пол и ушел бриться и умываться. Вернувшись, надел мундир и отправился через улицу искать сержанта Тозера.

— Да мне самому жаль его охуеть как, — сказал сержант. — Такие «сосиски» к нам прилетали, я их боюсь до сраной жопы. В небе-то их видишь, да не знаешь, где ебанет. Наша группа должна была заныкаться в стрелковых ячейках, понял? Занять позицию и быть на шухере. Как только каждая пара сбрасывала свой груз, они проскальзывали по ходу сообщения и ждали в траншее рядом с той, где я сидел. Ну вот, он был не больше чем за пятьдесят ярдов, и ему было хорошо слышно, что у нас в траншее происходит, а нам — что у него. И вот мы слышим, как эта хуевина приближается. Двое наших только скинули груз и рванули в окоп. А офицер, старший группы, полез в блиндаж отметиться. Прям на наших глазах и ебануло. В той нише были только мистер Клинтон да пара часовых, так прям туда и… Я чуть не проблевался, когда мы его на носилки укладывали. И еще до того, как ему дали морфия и унесли, он и говорит: «Я знал, что здесь получу. Знал!» Больше ничего не говорил, только это повторял. Еще одного парня зацепило на приступке ячейки, говорят, такое ранение, что его домой отправят. Прикол, да, как думаешь? Я про то, что он знал, что его тут пизданет.

— Не знаю, — задумчиво произнес Берн. — Почти у каждого такие предчувствия бывают, но не всегда же сбываются.

— А я прям знал, что меня пронесет, — сказал сержант. — Знаешь, никак не могу заставить себя не думать о мистере Клинтоне. Прикинь, он уже понимал, что ему уже пиздец, что все уже кончено. Конечно, было видно, как ему больно, пока ему не дали морфия, и он так стонал, и было видно, что заставляет себя не стонать. Не знаю, как сказать, но у него лицо поменялось, уже не было больше мрачным. Он знал, что ему точно пиздец.

— Вот, сука, несчастная судьбина! Это после того, как прошел всю Сомму без единой царапины, — проговорил Берн. — Так жаль его. Всякий раз, как я был с ним, случалось что-нибудь веселое, и такой он всегда был прикольный. И всегда к людям хорошо относился, и всегда держал себя в руках, неважно, был ли на коне или оказался в нокауте, вроде как бы одновременно и шуткует с ними, а в то же время командует. Ты обращал внимание, какой у него был правильно-тихий голос? Ему не нужно было орать, чтобы его услышали.

— Да, все ребята его любили, — согласился сержант. — А людей не одурачишь. Знаешь, попадется иногда офицер наглый и крикливый, гоняет ребят, потом еще накажет и зашагает прочь, уверенный, что заставил их Бога бояться. Ага, щас! Он думает, его уважают. А они всего лишь думают, что на нем ремень Сэма Брауна[52], и, обезьянничая, носят шнурок на поясе. Ребята не прочь немного позабавиться. Ох и отличный парень был мистер Клинтон, все мы его любили. Ты знаешь, по мне, так в некоторых из нас побольше Бога, чем у священников, которые читают нам проповеди. Мы готовы рискнуть, вот и все. Ну что же, человек есть человек. Будь он прав иль не прав, но если полон дурацкой уверенности, что прав, может с ней и оставаться. И что с того, что тебя ухлопают? Все равно когда-то придется помереть. При такой жизни ты можешь рискнуть хоть рукой своей, а иногда, бля, и чем побольше. Многие треплются о том, что война, мол, пустое дело, а я вот не уверен, что совсем уж пустое дело. Думаю, они это для красного словца болтают. Возьми любого из парней, не из этих молодых, а из стариков, кто не хотел в армию и не шел, пока не зацапали. Эти говорят, что война — до жопы глупая трата времени, говорят, что не должно быть войн. Как будто такие базары делу помогут. А пошлют их в штыковую атаку, винтовка наперевес да пара гранат, а перед ними здоровенный ганс, и хрен они будут думать о ценности жизни какого-то там пидора. Так? Хрен тебе! Собственная шкура, вот о чем они будут думать. Это то, что называется «принципы». Половина из тех, кто дома сопли размазывал, будут драться, как крыса, загнанная в угол. Такая у людей натура. Да почти всякого, даже самого задроченного труса можно заставить сражаться, если правильно подкалываешь его. А мы разве не так? Мы что тут, за компот стараемся, за семь сраных шиллингов в неделю? Мне по хую всякая такая сознательность, но у меня есть самоуважение.

Берн высоко ценил точку зрения сержанта Тозера, поскольку видел в его словах логику, даже если сержант отходил от темы. Жизнь была полна опасностей и окутана тайнами, и война обостряла у людей чувства опасности и таинственности: солдат, как и святой праведник, может написать собственный трактат de contemptu mundi[53], и разница между ними будет лишь в том, под каким углом и с каким чувством он взирает на окружающую реальность.

Дальше задерживаться он не мог, нужно было возвращаться в канцелярию, чтобы пробыть там до тех пор, пока не начнутся рапорты старших офицеров батальона. Тогда ему придется покинуть помещение и, как обычно, устроиться в теньке и покурить в одиночестве. Он мало с кем говорил, только со связистом, который иногда мог шепнуть ему что-то или, нацарапав записку на клочке бумаги, подвинуть ее по столу, чтобы Берн мог прочесть. Единственным, кто вызывал в нем интерес, был адъютант. В тот день, только придя в канцелярию, Берн собрался отнести бумаги одному из ротных офицеров и, выходя, столкнулся с ним в дверях. Берн отступил в сторону, давая дорогу, и встал по стойке «смирно». На лице офицера он заметил усталость и тревогу и почему-то ощутил симпатию к нему. Весь день он то и дело бросал взгляд в его сторону и каждый раз видел, что офицер все так же сидит на своем месте, ничего не делая, подперев рукой подбородок и уставившись в никуда. Его молодое и довольно симпатичное лицо было растерянно и полно тревоги, на нем читались отголоски мрачных дум. И все знали, о чем были эти думы. Время от времени штаб-сержант отвлекал его от этих мыслей рутинными вопросами, и тогда он оборачивался с видом усталой покорности и регулировал проблему, а затем некоторое время суетливо занимался своими бумагами, потом снова впадал в меланхолическую задумчивость. Повседневные вопросы решать так просто. Он, казалось, напрочь забыл о том, что штаб-сержант заключил сепаратный мир с противником, но когда вспомнил об этом деликатном деле, только бросил смущенный взгляд на сержанта и проговорил:

— Да, штаб-сержант, когда вы убываете?

Штаб-сержант было теперешним воинским званием Томлинсона, а прежнее, колор-сержант, являлось всего лишь напоминанием о ранее упраздненном чине, в котором он состоял в довоенной армии.

— Так в котором часу вы убываете?

— Я сдаю свои обязанности в шесть вечера сегодня, сэр.

— Отлично, — в отчаянии бросил адъютант. — Вам не мешало бы отдохнуть, не так ли?

Берн как раз отстукивал на машинке приказ «18075. Кпр. Т. С. Рейнольдс производится в сержанты», и дата, и затем уведомление о назначении сержанта Рейнольдса сержантом канцелярии. Он почувствовал обиду ветерана за неправильное, вне очереди, назначение, сделанное адъютантом. В это время в помещение зашел капеллан, и капитан Хэвлок тут же поднялся и вышел с ним на улицу. Берн вспомнил, что хотел попросить падре обналичить чек, но внезапно услышал за спиной странно дребезжащий старческий голос, всегда напоминавший ему мяуканье кастрированного кота:

— Берн, вы прекращаете выполнение здесь своих обязанностей сегодня в шесть вечера.

— Так точно, штаб-сержант, — кратко ответил Берн, хотя отставка, которую он давно ожидал, на какой-то момент обескуражила его. Очевидно, что-то в тоне ответа Берна разочаровало штаб-сержанта и всколыхнуло в нем желание посыпать соль на рану.

— Вы не очень подходите для такой службы, — с удовлетворением констатировал он.

— Никак нет, штаб-сержант, — безразличным голосом подтвердил Берн. И небрежным тоном добавил, чисто с целью подколоть: — Буду рад вернуться к боевой деятельности.

Ничто не могло хлестнуть их сильнее и поставить на место, чем такой намек на различия их и его службы. Удовлетворенный своим контрударом, он продолжил печатание, в котором стал практически профессионалом. Спустя секунду он поймал взгляд связиста, тот торжественно подмигнул.

— Как себя чувствуешь? — спросил штаб-сержант Робинсон, когда в первых минутах седьмого Берн представил к осмотру себя, свою винтовку, ранец и постельные принадлежности.

— Толстым и ленивым, штаб-сержант, — улыбаясь, ответил Берн.

— Это мы сможем подлечить. Можешь отправляться в хибару сержанта Тозера, смею надеяться, он подберет для тебя комнатку.

— Слыхал, возвращаешься. Как раз к вечернему чаю, — сказал малыш Мартлоу, когда Берн скинул возле него свои вещи. — Сегодня мы не идем на передовую. Первая ночь свободная с тех пор, как мы попали в эту сраную дыру. И как нам с этим быть?

— А где Шэм? — поинтересовался Берн.

— Стирается. Айда, махнем в этот чертов Мазенграб, побалдеем там, все трое. У меня двадцать местных тугриков есть, да еще десяток шиллингов, что матушка прислала.

В дверях появился Шэм.

— Не знаешь, где наш падре разместился, Шэм? Пойдем, дорогу покажешь. А после мне б еще Эванса разыскать. И ты б с нами пошел, Мартлоу. Ох и устроим вечерок.

— А чего тебе Эванс? — ревниво спросил Мартлоу.

— Хочу, чтоб он для меня шампанского закупил, которое Reservee pour les officiers[54]. Уж коли он денщик старшего офицера, ему без проблем продадут.

— Сержанта Тозера пригласи, — сказал Шэм. — Он последнее время что-то здорово огорчен.

— Конечно. Только падре сперва разыщу. Потом у нас будет достаточно времени, чтобы найти сержанта; или вы идите поищите его, а я пока подожду падре.

Они быстро проскочили мимо помещений штаба и ротной канцелярии, свернули на боковую улицу, или скорее в уединенный проулок с домами побогаче, и Берн постучал в дверь. Договорившись, что будут ждать его в лавчонке на главной улице, в двух шагах от угла, Шэм и Мартлоу отправились на поиски сержанта Тозера. На стук сперва никто не отзывался, но немного погодя во двор вышла пожилая дама и объяснила, что капеллана сейчас нет, что он будет позже. И очень удивилась вопросу «насколько позже?». Берн лениво прогуливался взад-вперед по улице. Вскоре из дверей одного из домов появился адъютант и, ответив на салют Берна, поинтересовался:

— Вы кого-то ждете?

— Я хотел бы повидать капеллана, сэр.

— Он с командованием батальона. Не думаю, что задержится надолго.

Это обнадеживало. Наконец показалась длинная и худая фигура капеллана. Он не обратил внимания на подходившего Берна и направился прямо к своей квартире. Берн последовал за ним и перехватил возле самых дверей. Капеллан удивился, узнав, что Берн больше не работает в канцелярии. С чеком проблем не возникло, поскольку у капеллана было в достатке наличности, которая предназначалась для нужд столовой. Утром он собирался в Нё-ле-Мин.

— Мистер Клинтон умер от ран сегодня днем. Знаете, несколько дней назад он говорил, что у него предчувствие, что его убьют, если он сейчас окажется на передовой. Я думаю, он рассказал мне это затем, чтобы самому стало легче. Он стеснялся. А когда уходил, выглядел бодрым и, похоже, выбросил все это из головы.

Берн постарался уклониться от разговора с падре об этом происшествии, несмотря на то что падре был одним из лучших, с кем можно было бы об этом говорить. Смутившись, он смог лишь сказать, что очень сожалеет. Странно, но с сержантом Тозером он говорил об этом более откровенно.

— Не знаю, как вы дальше сможете продолжать оставаться таким, как вы есть, Берн, — сказал капеллан, резко меняя тему. — Я полагаю, что даже самых удачливых из нас здесь ждут крутые времена. Будь вы офицером, могли хотя бы иметь некоторый комфорт и хоть немного личного пространства, да и друзей вашего круга. Даже не знаю, как вы можете выносить все это. Есть среди этих людей хоть кто-нибудь, кого вы могли бы назвать другом?

Берн выдержал заметную паузу.

— Пожалуй, нет, — наконец проговорил он. — Не думаю, что могу назвать кого-нибудь другом. Я люблю этих ребят, всех люблю. Кажется, и они меня любят. По большей части они порядочные люди и здорово по могли мне. Есть у меня, конечно, пара хороших приятелей. В некотором роде доброе товарищество может заменить дружбу. Тут другое: тут есть своя верность и привязанность, и я уверен, что со временем все это перерастет в такие чувства, которых дружбе никогда не достичь. Не знаю, может быть, само по себе это и не так уж много, но это вполне возможно. Вам не кажется, что дружба предполагает более устойчивые обстоятельства? Нужно иметь время приглядеться. А здесь такого времени нет, а если есть, то совсем мало. Я, например, не считаю, что отвага — такая уж своеобычная штука, хотя отвага тоже разной бывает. Когда этот паренек, Эванс, услыхал, что полковник остался на проволочном заграждении, он бросился назад, как в пекло, и сделал для него все что мог. Конечно, он уважал полковника, хотя бы за то, что тот считал позором посылать на войну таких детишек и взял его в денщики, дал шанс выжить. Но ладно, пусть это особый случай, но мне доводилось видеть людей, не раз и не два рисковавших своей жизнью ради других. Я не говорю, что все так делают. Похоже, это какое-то спонтанное и неосознанное действие, вроде как ты бросаешься вперед, когда видишь ребенка, который играет на улице и вдруг выбегает прямо под колеса автомобиля. Вроде в этот момент тебе этот парень просто никто, а уже через секунду ты в пекло полезешь за него. Нет, это не дружба. Здесь не имеет значения, кем тебе приходится этот человек, это не имеет отношения к конкретному человеку, это какой-то энтузиазм, если хотите, энтузиазм в лучшем смысле этого слова. Конечно, мы все тут одной веревкой связаны, и у всех нервы на пределе, и мы стараемся помогать друг другу. Ведь то, что сегодня случилось с ним, завтра может случиться с тобой. И все мы завязли в этой войне по самое горло, нам уже не вырваться, и мы знаем об этом.

— Это так, но, видите ли, Берн, такие же отношения существуют и между офицерами, а также между офицерами и солдатами. Возьмите, к примеру, капитана Моллета и его людей.

— Про офицеров я не знаю, сэр, — ответил Берн сдержанно. — Ребята высокого мнения о капитане Моллете. Я же говорю только о том, что происходит у нижних чинов. Жизнь — тяжелая штука, но есть и награда за это: мне с ребятами просто. Как они выражаются, мы все тут по уши в дерьме. Понимаете, падре, я деморализован. Я начинаю смотреть на всех этих офицеров, сержантский состав, военную полицию, штабных офицеров как на обыкновенных врагов нормальных солдат, таких как я. Да и капитан Моллет не исключение. Иногда он вторгается в нашу жизнь и нарушает ее спокойное течение.

— Я не сомневаюсь, что вы заслуживаете награды. Вас отозвали из канцелярии?

— Так точно, сэр. Я полагаю, что именно этот термин здесь уместен. Меня забрали в канцелярию и сообщили, что я пробуду там десять дней, пока Грейс находится в санчасти. Мои десять дней закончились, а Грейс до сих пор шлангует там. Так что пост теперь вакантный. На самом деле это не совсем мой milieu[55]. Между нами, падре, в канцелярии троим-то работы нет, не говоря уж о четверых. Трое нужны, когда мы на передовой, а сейчас они просто честно и в полную силу выполняют свои обязанности и будут делать это вдвоем, пока не подберут себе клерка подходящей квалификации.

— Я не думаю, что вам следует оставаться тем, кто вы есть сейчас. Не думаю, что это подходящее место для вас. Вы могли бы быть гораздо полезнее в другом качестве. Однако меня ждут дела. Загляните ко мне как-нибудь вечерком, хотя, боюсь, мы скоро будем выдвигаться. Знаете такого Миллера?

— Миллер — это который свинтился перед июльским делом, сэр? Не знаю его. Но знаю о нем.

— Да. Его арестовали в Руане[56]. Как он смог добрался до Руана, представить не могу. Он там нашел какую-то женщину, и она укрывала его, пока у него деньги не кончились, а потом сдала полиции. Даже не знаю, как будет лучше: чтобы он вышел сухим из воды или чтобы с ним что-то приключилось. Паскудное дело. Ну, спокойной ночи.

— Мне очень жаль, сэр, что вам приходится беспокоиться о таких делах. Для любого из нас это было бы очень неприятно. Надеюсь, я не очень задержал вас. Крайне обязан вам за чек. Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, Берн. И загляните ко мне на днях. Спокойной ночи.

Поспешая по темнеющей улице, Берн раздумывал о том, что самым лучшим вариантом стала бы черта под карьерой младшего капрала Миллера, подведенная расстрельной командой. Поразмыслив, он признался себе, что в такой ситуации больше жалел бы расстрельную команду, чем арестованного. Он всегда считал, что фамилию Миллер следует произносить как Мюллер, уж больно он был похож на фрица своей здоровенной круглой башкой. Дело и вправду было говеное. Когда Миллер исчез, аккурат перед атакой, многие говорили, что он, должно быть, перешел линию фронта и сдался немцам. Осуждение было полно горечи. Позже в обвинительном заключении будет изложено, что он оставил свой батальон, бросил командиров, предал. Но это — мелочь в сравнении с тем, что он предал их, своих товарищей. Им предстоит идти в бой, а он будет спасать свою шкуру. И это было хуже всего; если бы любого из тех, кто побывал в бою, спросили, как следует поступить с Миллером, ответ был бы один: пристрелить суку! Но если бы кого-то из них назначили в расстрельную команду, отношение изменилось бы кардинально.

Внезапно Берну пришла в голову мысль о том, как бы он сам себя повел, будучи назначен для такого дела. Невольно задавшись этим вопросом, он решил, что для него это было бы неприемлемо, ибо он из тех, кому легче перепрыгнуть пропасть, чем решиться на такое. Пусть это будет его обязанностью, его долгом и совесть останется чиста — все равно такое оправдание не прокатит. Разница между проявленной Миллером трусостью и страхом, который испытывает даже храбрый боец перед атакой, на первый взгляд и невелика. Но другие-то пошли в бой. Если они и не выдержали испытания, то хотя бы попробовали, так что им можно сочувствовать. Некоторые в какой-то момент сломались, но снова овладели собой, как те двое, которым штаб-сержант Гласспол надавил на психику. Возможно, стоило бы даже пристрелить пару беглецов, чтобы предотвратить панику. Но это было бы совсем другим делом, и к этому можно было бы отнестись с пониманием. Если бы ему пришлось оказаться в расстрельной команде, он бы сделал все как надо, наравне со всеми остальными, и всем было бы плевать, что это работа для палачей.

Он забыл повидать Эванса, да и слишком поздно было. Эванс, скорее всего, уже был загружен своими прямыми обязанностями по обеспечению быта для майора. Шэма и Мартлоу он нашел на углу, но сержанта Тозера с ними не было, они не смогли его разыскать. Берн сказал, чтобы они ждали, пока он заглянет в маленький ресторанчик, где раньше один раз уже обедал. Зашел и тут же появился обратно, но уже с девчонкой лет семнадцати, и неожиданно для Шэма и Мартлоу пошел с ней по улице совсем в другую сторону, нежно ведя ее под ручку.

— Ну не пидор? — воскликнул Мартлоу. — Хоть бы мне познакомиться с какой французской сучкой.

— Ну а я не намерен здесь его дожидаться, — угрюмо заявил Шэм, — пошли в кафешку, выпьем.

— Чой-то он какой-то не такой с тех пор, как пошланговал в канцелярии. Ладно, поехали, закинемся по маленькой.

Они зашли в кабачок и под vin rouge[57] и гренадин высказали друг другу то, что думают о Берне на самом деле, об изменениях его характера и о том, что эти изменения в последнее время все больше бросаются в глаза. А минут через двадцать появился Берн и, улыбаясь, поинтересовался, готовы ли они.

— И где тебя носило? — с возмущением спросили они в один голос.

— А че это с вами? — с удивлением поинтересовался Берн. — Я за сержантом Тозером ходил, что же еще. Он ждет в ресторане.

— Мы думали, ты слился с девчонкой, — сказал немного смущенный Шэм, — и бросил нас здесь.

— Ясно как день, ваши мозги опять встают раком, — ответил Берн. — Видит бог, вовремя я вернулся. Вот уж не думал, что вас так развезет за десять дней.

Их возмущение его нисколько не обидело; если в первый момент он и был немного задет, то тут же забыл об этом и теперь только дружески подкалывал их. Сержант Тозер был рад его возвращению, а еще ему просто понравилась эта маленькая закусочная, едва ли тянувшая на звание ресторана. Здесь было гораздо лучше, чем в большом шумном зале кабака. Здесь предлагались лишь два блюда — омлет и pommes frites[58], зато давно поджидавшие их мадам-хозяйка с дочерью немедленно украсили стол парой бутылок «Клико». Хозяйка сразу ушла на кухню, дочка намеревалась последовать за ней, но тут уж Берн запротестовал. Она попыталась было урезонить его, но он ничего не желал слышать, и вскоре, хоть и неохотно, она пошла к шкафу с посудой и вынула из ящика таблички с блеклыми зелеными ленточками, и Берн прикрепил их к бутылочным пробкам. На табличках размашистыми, одинаковой высоты буквами было отпечатано: Reservee pour les officiers[59]. Хозяйка быстро принесла еду, расставила блюда на столе и сняла с бутылок таблички, заявив, что не дай бог кто увидит, — ей не нужны неприятности с военной полицией. В конце концов, чтобы не нервировать ее, Берн убрал таблички в карман, заявив, что оставит их себе как сувенир с войны.

Они пили и закусывали в прекрасном, веселом настроении, и Мартлоу круглыми от восхищения глазами провожал каждое движение девчонки, которая их обслуживала. Тем вечером никто больше не появился в кафешке, так что они, имея помещение в полном своем распоряжении, не торопясь расправлялись с вином. Берн подошел к двери на кухню и попросил счет, который вскоре и был представлен хозяйкой через дочку, и он весело уточнил пункты и детали заказа, а потом расплатился. И довольно бесцеремонно расцеловался с обеими хозяйками, сперва с женщиной, потом с ее дочерью.

— Чего ты добивался, целуя старушку? — поинтересовался Мартлоу на улице.

— Поцеловаться потом с дочкой, — весело отвечал из темноты Берн.

Они повернули за угол и направились к баракам. Сержанту Тозеру нужно было на минуту заглянуть в ротную канцелярию, и Берн остался ждать его на улице, а остальные пошли вперед.

— Рановато по койкам, сержант, — сказал Берн, когда тот вернулся. — Пойдемте за барак, сядем, покурим и поговорим. Что за прелесть эта ночь. Взгляните туда, на галерею транспортера, на фоне неба она похожа на горную гряду Гибралтара. А другая тянется в направлении Саина[60]. Вино несколько оживило меня, но не взволновало.

— Мне тоже по башке дало, — согласился сержант.

— Сказать, что мне по башке дало, будет не совсем верно, — заметил Берн. — Оно оживило мою кровь и в то же время подогрело все пять моих чувств. И я снова чувствую себя человеком. Честно и откровенно говоря, сержант, хоть я и не хотел оставаться в канцелярии, но когда старина Томлинсон подкрался ко мне, что твой котяра, и огорошил сообщением, что я возвращаюсь в роту, я был повергнут в уныние. Мое тщеславие было задето, и он, кажется, получил от этого определенное удовлетворение. Но если разобраться, я все время чувствую себя не в своей тарелке с тех пор, как мы покинули Песчаные карьеры.

— Ты бы мог сделать так, чтоб тебя оставили в этой канцелярии, если б хотел там остаться, — отозвался сержант.

— А я и не хотел там оставаться, — нетерпеливо ответил Берн. — Скучно там до смерти. А по мне, лучше быть уставшим, как собака, чем скучать до блевоты. Мне нравится быть с моей ротой. Мне нравится ее шикарность, даже если она пуста, как барабан. А если б я подольше остался в канцелярии, превратился б в шланга. Я мог попросить штаб-сержанта или даже адъютанта отправить меня назад в роту, но я не попросил, потому что хотел откосить от тягания этих газовых баллонов. Как есть стал шлангом. Я б не возражал хорошенько пошланговать в роте, тем более я думаю, что заслужил небольшой отдых. Это, как говорится, игра такая.

— Ну ты только ко мне не лезь с такими играми, — отвечал сержант с ноткой тревоги в голосе. — Этот Шэм — молодой да из ранних, большой затейник, как я понимаю. Он свалил из рабочей команды, когда у нас каждый человек на счету. Свалил благодаря своим башмакам, думаю. Евонные напрочь сносились, а у нас нет ни одной пары, которая бы подошла этому пидору. У него такие лапищи!

— Он свалил благодаря глазам, — рассмеялся Берн. — Когда офицер встречается взглядом с Шэмом, он понимает, что, по всей вероятности, сейчас получит от него всю правду-матку. У меня так не получается. И все-таки это просто игра такая и продолжаться будет до тех пор, пока не зайдет слишком далеко. Думаешь, я трепач?

— Ты не больше трепач, чем другие, — рассудительно ответил сержант на неожиданный вопрос. — Штаб-сержант Гласспол говорит, что вы с ним хорошо ладили, ну и со мной у тебя всегда будет все в порядке. И еще, если б ты попробовал косить, капитан бы здорово рассердился. Меня-то ты о чем хочешь спросить, сам хоть понимаешь?

— Мне нужно чужое мнение, — сказал Берн. — Я-то не думаю, что я трепач. Иногда я боюсь до жопы, ну, как и все. Кажется, сейчас вывернет. Просто удивительно. А потом это проходит, и страх, сука, только заставляет меня быстрее соображать. Я сегодня вечерком пришел к падре, так он меня спрашивает, почему, мол, я хочу с ротой оставаться. И я ответил: потому что ребята мне нравятся. Но ты-то не хуже меня знаешь, что у нас разные ребята есть. Ты это знаешь даже лучше меня, потому что тебе приходится держать их в куче, иногда и заставлять держаться вместе. И то, что я сказал падре, что мне нравятся наши ребята, звучит глупо, когда уже произнесено, но мне все равно кажется, что это правда. Мне нравится, когда вокруг люди. Когда я был в канцелярии и видел, что ребята строятся на дороге, чтобы двинуть на передовую, я чувствовал себя не в своей тарелке. Теперь я вернулся и чувствую себя лучше.

— Ладно. Пошли лучше спать, — ответил сержант. — Я рад за тебя, что ты вернулся, если действительно сам этого хотел. По-любому, ты — счастливчик. А у меня неделя недосыпа. Глянь-ка, небо затягивает, к утру дождик будет.

Капитан Моллет наблюдал за тем, как сержант Тозер гоняет свое отделение на пустыре за дворовыми постройками. Погода была подходящей, ночной дождик прибил пыль. Они занимались установкой проволочных заграждений на штопорных пикетах[62], но ввиду отсутствия реальных материалов проверить эффективность получившихся конструкций не было никакой возможности. Чтобы возместить эту нехватку, сержант не поскупился, обозначая протяженность и ширину линии, и развлекался тем, что постоянно командовал заворачивать налево, так что Берн, крайний справа в шеренге, уже час как парился вдвое против остальных. Как только он, переходя почти на бег, успевал выровнять шеренгу, следовал резкий свисток сержанта; тот стоял, прямой как столб, и разведенными руками, казалось, охватывал четверть горизонта, и Берну приходилось снова удваивать усилия. На последнем вздохе — если у него еще оставалось сил на этот вздох — он выдавливал из себя слова, которые если и не были лестными, то хоть произносились от души. Капитан Моллет не вполне понимал намерений сержанта. Он верил, что тот всегда действует как умелый, пусть требовательный, но доброжелательный инструктор, а тут происходило нечто более напоминающее наказание, чем тренировку. В раздражении капитан тростью разбил несколько комков земли, происходящее ему явно не нравилось. Взмахом трости он подозвал ничего не подозревавшего сержанта и приказал остановить людей.

— Похоже, люди сегодня работают не слишком хорошо. Не так ли, сержант? — произнес он со зловещим дружелюбием. — Не держат положенного интервала, поворачивают неравномерно. Пожалуй, я сам позанимаюсь с ними. А вы займете место на левом фланге, не так ли? И посмотрим, может быть, нам удастся исправить положение вещей.

Сержант Тозер встревожился. Он был далеко не уверен, что метод капитана столь уж правильный, и буквально за пару минут убедился в том, что метод полностью ошибочный. Капитан Моллет снова и снова приказывал совершать правые повороты, так что сержанту приходилось обегать вдвое большие расстояния, спотыкаясь на комьях земли, тогда как Берну достаточно было просто повернуться на месте и неторопливо двигаться в указанном направлении. Берн тут же понял замысел и едва сдерживал улыбку. Ему бы очень хотелось быть на левой стороне и поближе к сержанту: было бы не так обидно преодолевать лишние метры, лишь бы слышать, какими словами наполняет сержант окружающее пространство. Сержант Тозер тоже понял смысл происходящего и почти задыхался от вопиющей несправедливости. А ребята, скорее всего, и не заметили подоплеки, им просто нравилось видеть, как сержант выполняет эти совершенно ненужные упражнения. Наконец капитан Моллет скомандовал прекратить занятие и собрал людей вокруг себя. Приказав всем отдыхать, он обратился к разгоряченному и возмущенному сержанту:

— Сержант, эти люди, кажется, больше расположены замедлиться до обычного темпа пехотинца, и я думаю, что при маршировке они смогут вернуться к нашему быстрому и короткому шагу. Но невозможно ждать, что они будут выдерживать темп при создавшихся условиях, они такие тяжести здесь таскают, каких дома и представить не могли. Да и жарковато сегодня, не так ли? Вон тот солдат по правую руку… нет, теперь он слева. Он, похоже, движется слишком медленно. Ему не следует обращать внимания на остальных, а он снижает темп, чтобы другие могли развернуться и выстроиться в новом направлении.

Он говорил медленно, давая сержанту возможность отдышаться.

— Этот человек последние десять дней работал в канцелярии, сэр. Поэтому расслабился и немного не в форме, но обычно на тренировках он бывает вовсе не так плох. Я подумал, что он сам не прочь получить работенку потяжелее, чтобы поскорее войти в форму, поэтому я и поставил его на фланг.

— Ах вот оно что, — отозвался капитан Моллет, уловив теперь, что к чему. — А что вы вообще думаете о своих людях, сержант? Я хотел бы знать ваше личное мнение.

— Я думаю, что они не из последних, сэр, — ответил Тозер, в душе возмущенный вопросом.

— О нет, я тоже не думаю, что это так себе ребята, — согласился капитан Моллет. — Если я сделал некоторые критические замечания, это вовсе не значит, что я недоволен. Мне кажется, вы всегда действуете в соответствии с высокими стандартами, и у меня создается впечатление, что вы прекрасно управляете своими бойцами. А ну-ка постройте их снова в разреженный строй и быстро прогоните до того конца поля и назад. Затем — десятиминутный перекур.

Сержант Тозер отсалютовал винтовкой и повернулся к своим людям. Он скомандовал: «Внимание», затем позволил стоять вольно и вдруг резким и решительным тоном рявкнул: «Смирно!» Его лающий голос и резкость команды были не только средством поддержать свой престиж; этим он выразил свое презрение к их абсолютной неспособности выполнять элементарные обязанности солдата, при этом показывая, что такое презрение было лишь слабым отголоском того, что думал о них капитан Моллет. Сержант достиг своей цели настолько, что поразил даже командира, который отдал, наконец, команду продолжить занятия. Тогда сержант немного разредил их шеренгу и приказал в быстром темпе выдвинуться на сто пятьдесят ярдов и вернуться назад. Когда задание было выполнено, солдаты напоминали табун загнанных лошадей и смотрели на него с ненавистью. Некоторое время он рассматривал их со снисходительным пренебрежением и наконец приказал разойтись и отдыхать десять минут, а сам вернулся к капитану Моллету.

— Надсмотрщики, сука, вот они кто, — проворчал Минтон, бросаясь на землю. — На хер эта пизда лезет сюда? Заебали! Мало, что ль, мы навъебывались за неделю?

Несколько минут капитан Моллет разговаривал с сержантом о пустяках, время от времени поглядывая в сторону отдыхавших солдат.

— Сержант, я бы хотел поговорить с Берном. Не сейчас. Пусть немного остынет и докурит свою сигарету. Думаю, его стоит отправить на комиссию. У нас большие потери среди офицеров, и не похоже, что они будут уменьшаться. На нас все время давят, чтобы рекомендовали подходящих людей. Мне кажется, он подходит. А вам? Каково ваше собственное мнение о нем?

— И не знаю, что думать о нем, сэр. Когда он только попал к нам, все решили, что он просто чмо, но через несколько дней оказалось, что он может за себя постоять. Так что я подумал, что он слишком уж себе на уме, подумал, что, может, это оттого, что зелен еще, и решил присмотреться к нему. Я не заметил никаких залетов. На него можно наорать, а он и виду не подаст. Дисциплинированный солдат. Дружбы ни с кем не ищет, но всегда дружелюбен, если к нему обращаются. И не позволит себя унижать. И всем ребятам он понравился. Прямо настоящий джентльмен, и образован, не чета нам, но никогда о себе не болтает. Короче, вроде как он не на месте в таком звании.

— Похоже, вы не совсем в нем уверены? — поинтересовался капитан Моллет.

— Это не так, сэр, — сказал сержант. — Думаю, из него получится хороший офицер. Солдатом он сделался, да не совсем, слегка не совсем, сэр. Но он — шарящий малый. Только ведь он не хочет оставлять свою роту, сэр.

— Ну, таким способом люди не имеют права уклоняться от ответственности. Он ведь мог остаться в канцелярии, если б захотел. А мне было просто интересно посмотреть, что он будет делать, и я рад увидеть, что он там не остался. Вам он говорил что-нибудь об этом?

— Так, кое-что. Не для чужих ушей, сэр, — осторожно сказал сержант.

— Не пойдет на пользу молодежи, так? Понятно. Хорошо, присылайте его ко мне, и я с ним поговорю.

Сержант козырнул, сделал несколько шагов к группе солдат и выкрикнул Берна. Капитан Моллет видел, как вызванный поднялся на ноги и после короткого замешательства принялся отряхивать штаны от прилипшей к ним травы и сухой земли, затем поднял свою винтовку и подбежал. Да, все же он был немного несерьезным. Ему б выдержки добавить, полезней было бы для дела. Капитан ответил на приветствие Берна.

— Так значит, вы отказались от «короны»[63] и славы, Берн? — с легкой улыбкой спросил он.

— Я ничего не знаю ни о «короне», ни о славе, сэр. Меня просто выкинули.

— У меня было впечатление, что вы сами об этом просили. Вы ведь сами выбираете, с кем водить дружбу, не так ли? Почему же вы так долго оставались, если вам так не нравилось там?

— Хотел подольше увильнуть от работ, сэр.

— Не думаю, что такое поведение делает вам честь, — проговорил капитан Моллет, отмечая для себя, как меняется лицо Берна, на котором промелькнули оттенки обиды и негодования, сменившиеся наконец смущением. — Я стараюсь извлечь из человека максимум, на что он способен, заставляю работать, пока он не начнет с ног валиться. Ведь так обо мне говорят? Затем, если медик сочтет, что с него хватит, отправляю пошланговать в наряд. Обычно это самая паршивая и грязная работа, но я считаю, что и она должна выполняться. Так или иначе, но им приходится выполнять ее, пока я не решу, что с них довольно. Конечно, я делаю все от меня зависящее, чтобы выяснить, как наилучшим образом использовать человека, но тут уж как повезет, может просто не хватить времени.

Он сделал паузу и посмотрел на Берна. Тот оставался невозмутимым.

— На самом деле, — продолжил капитан Моллет, — я счел, что вы заслужили отдых. Я вижу, что вы неплохо себя показываете; во всяком случае, когда вы действуете с ротой, я не нахожу никаких поводов для замечаний. И у вас есть голова на плечах. Но нет в вас стати.

— Но, сэр, я ведь поздоровее многих из ребят…

— Итак, вы же понимаете, что я прав, — твердо произнес капитан Моллет. — Эти ребята, как вы их называете, тренируются, и большинство из них скоро будут вдвое здоровее вас. А вы и сейчас такой, как есть, и таким останетесь — в прекрасной форме, я хочу сказать. Но все эти люди закалены физическим трудом, которого вам бы не выдержать. Уверен, вам и тренироваться-то не доводилось, пока вы в армию не попали. Вам ведь больше нравится терять форму, чем набирать ее. Вас тут доконают, и вы станете для всех просто балластом. Здесь вы не на своем месте. Я верю, что вы имеете некоторое влияние на окружающих, при этом я охотно верю, что вы и не пытаетесь этого влияния оказывать. Просто эти люди прекрасно понимают, что вы знаете больше любого из них, и им хочется прислушиваться к вашему мнению. Впрочем, все это ерунда; в вашем положении совсем ни к чему иметь влияние на людей. У вас, конечно, есть настоящий друг, человек достойный и мужественный, и остальные люди его уважают. Я не утверждаю, что они не станут восхищаться вашей храбростью, наверное, станут, но это не совсем то, что воздействует на них. Тут что-то другое. Вы должны отправиться для прохождения комиссии.

— Я бы предпочел остаться в роте, сэр.

— Вопрос не о том, что предпочли бы делать вы, — с раздражением проговорил капитан Моллет. — Вопрос в том, что вы должны делать. У вас нет права уклоняться от ответственности в таком деле. То же самое я ответил сержанту Тозеру, когда он сказал, что вы, видимо, предпочтете остаться с ротой. И то же самое говорю вам.

— Так точно, сэр, — твердо произнес Берн. — Могу ли я высказать то, что думаю?

— Это о чем? — глядя на свои башмаки и нетерпеливо помахивая стеком, спросил капитан Моллет.

— Меня уже спрашивали, пойду ли я на комиссию. Это было в Милхарборе, я только призвался тогда, сэр. И когда адъютант мне это сказал, я ответил ему, что совершенно не имею опыта общения с людьми, даже того опыта, который каждый школьник получает, общаясь со сверстниками в публичной школе. Я не хотел уклоняться от ответственности, но я сказал, что считаю целесообразным вначале получить опыт общения с людьми и опыт солдатской службы, прежде чем проходить комиссию. Он об этом не думал до разговора со мной и согласился, как только понял мою точку зрения. Ну а теперь я считаю, что оба мы ошибались. Опыт военной службы не помогает вовсе. А я еще только приноравливаюсь к службе. Мне будет очень тяжело смотреть на войну и на солдат так, как обязывает смотреть на них офицерский чин.

— Эту чушь можете сразу забыть, — ободрил его капитан. — Словом, если вы последуете моему совету, я сразу же даю делу ход. Впрочем, я не требую немедленного ответа. Может, вы хотите как следует все обдумать? Я думаю, это будет самое умное в сложившихся обстоятельствах.

— Только еще одно, сэр. Я не намерен доставлять вам дополнительные хлопоты, только дело вот в чем: похоже, нас готовят для участия в новом деле. И мне бы не хотелось уходить до того, как это дело начнется. Я бы предпочел довериться судьбе, а там уж будь что будет.

— Ну хорошо, Берн, — пару секунд поколебавшись, ответил сбитый с толку капитан Моллет. — Будь по-вашему. Вот только я не могу обещать, что все это время вы будете оставаться с ротой. Впрочем, какая разница: дело вы не пропустите. А теперь можете идти.

Он с любопытством проследил, как Берн присоединился к группе солдат, а затем повернулся к сержанту Тозеру:

— Вы правы, сержант, странный парень. Можете продолжать занятия, а мне дальше не следует смущать людей. Последние несколько дней были для них по-настоящему тяжелыми, а завтра мы снимаемся и уходим. И не думайте облегчать жизнь этому Берну, будет лучше, если вы прогоните его через все положенное солдату. Он странно смотрит на вещи, ставит все с ног на голову, выворачивает наизнанку, но в итоге делает так, как сделал бы обыкновенный разумный человек. Пусть так и остается.

Люди были не прочь узнать, зачем вызывали Берна, и Мартлоу с его нетактичным любопытством спросил об этом напрямую, но Берн ушел от ответа, а когда сержант скомандовал продолжить занятия, дальнейшие вопросы прекратились сами собой. Следующий час не был для них напряженным. Когда в середине дня они вернулись на обед в расположение роты, Берн был по-прежнему молчалив и поглощен своими мыслями. Народ понял это так, что Берна вызывали для того, чтобы накрутить хвоста за его разгильдяйство в канцелярии. Пострадавшие от властей всегда вызывают у людей больше симпатий, поэтому, как только он оказался вне пределов слышимости, все согласились, что если уж человек пытается быть таким умником, то непременно влипнет в историю. Шэм, достаточно его знавший, после серии брошенных украдкой изучающих взглядов оставил его в покое. А сержант Тозер держался в стороне, не желая вмешиваться, и было похоже, что утренняя беседа, участником которой он стал, немного смутила его. Однако в одном он был уверен в точности: он не станет гонять Берна, чтобы доставить удовольствие командиру роты, во всяком случае до тех пор, пока тот нормально справляется со своими обязанностями. Если с человеком поступают несправедливо, он становится упрямым, а это в свою очередь приносит беспокойство и хлопоты, а заканчивается вызовом «на ковер» и выговором. Какой в этом смысл?

Берн немного поел и отошел покурить в одиночестве. Была у него способность уходить в себя, так что сознание скрывалось в тайниках души и сворачивалось в точку, тогда как физическое тело продолжало свои обычные занятия, делая привычные вещи бессознательно, как автомат. Его не особенно возмутило то, что сказал капитан Моллет, напротив, он смутно чувствовал, что все вокруг — лишь игра случая и обижаться не на кого. Когда ты нижний чин и существуешь среди себе подобных, мир видится тебе полным разнообразными проявлениями и поступками, в нем кипят страсти. А стоит превратиться в офицера, становишься частью бездушной и грубой машины. При всей своей убежденности, что с точки зрения проявления нравственных порывов личности война прекрасна, понимаешь: если взглянуть на нее как на механический процесс, убедишься, что она далека от совершенства.

В два часа снова было построение, а в три проводился осмотр амуниции и снаряжения, во время которого каска Берна вторично была признана негодной. Мистер Марсден, недавно вернувшийся после легкого ранения при Сомме, первым делом проверял каски, а мистер Созерн припомнил, что каска была признана негодной еще в Мьюлте. Он обратил внимание штаб-сержанта на этот факт, снова повернулся к Берну и спросил:

— Вы обращались по этому поводу к сержанту-квартирмейстеру?

У Берна остались очень яркие воспоминания о разговоре с квартирмейстером — похожим на старого черта, всегда «под мухой» штаб-сержантом, который начинал двигаться лишь после порции спиртного. Он тоже недавно вышел в отставку и убыл и к настоящему времени, надо думать, достиг вершины своих притязаний, став собственником пивнушки.

— Так точно, сэр, — механически ответил Берн.

— И что он вам ответил? — полюбопытствовал мистер Созерн.

— Он велел мне отправляться в жопу, сэр, — очень спокойно ответил Берн.

Штаб-сержант Робинсон, да и сержант Тозер, конечно, были возмущены тем, что Берну пришлось разгласить пусть даже всего лишь часть того диалога, явно не предназначенного для чужих ушей. А офицеров, казалось, лишь немного удивила такая откровенность.

— Что вы хотели этим сказать? — сурово спросил штаб-сержант. — Ведь он всего лишь имел в виду, что в наличии нет ни одной каски.

Берну же казалось, что слова сержанта-квартирмейстера можно трактовать различными способами, но полное возмущением и праведным гневом лицо штаб-сержанта заставило его воздержаться от других, более вычурных, толкований. Так что ему осталось лишь стоять смирно и выслушивать разнос от мистера Марсдена, мистера Созерна, а потом и от штаб-сержанта, который решил, что имеет смысл сообщить мистеру Марсдену о том, что сержант-квартирмейстер Лейк демобилизован и убыл домой.

— Да все равно от него никакого проку не было — слишком стар, вечно не в духе, раздражительный и занудливый, — прибавил он снисходительно.

— Проследите, чтобы этот солдат имел к вечеру новую каску, — властно потребовал мистер Марсден.

— У нас здесь нет ни одной, сэр, — запротестовал штаб-сержант, — возможно, найдутся несколько штук на складе квартирмейстера в Нё-ле-Мине, но даже если так, у них все уже упаковано и подготовлено к выдвижению по первому приказу.

— Тогда проследите, чтобы он получил ее при первой же возможности, — приказал мистер Марсден и, определив этим выражением неопределенное время, он перешел, возможно несколько поспешно, к поискам недостатков в экипировке следующего бойца.

Все, конечно, навострили уши, слушая, как Берн получает разнос второй раз за день. Вот же блядь! Уж если пидоры к тебе доебутся, всегда будешь виноват. Им не угодишь, хоть жопу вылижи. Но правду-то он должен был сказать или нет? Однако будто бы случайно упомянутое штаб-сержантом выдвижение по первому приказу пустило мысли людей в другом направлении, так что на место зародившегося было в них неопределенного сочувствия к несправедливо наказанному пришел более сильный интерес. Как только их распустили на перерыв для чая, пришли приказы: завтрак в восемь часов, казарменные помещения прибрать и подготовить к осмотру ротными офицерами к девяти, в девять три дцать построение батальона в готовности выдвигаться. Берн пил чай в одиночестве, но вскоре его уединение нарушил Мартлоу.

— Слушай, Берн, вечерком идешь со мной, и я сам буду платить. Денег у меня — куча. Не все ж тебе нас вытаскивать и платить за угощение. Так что вечером идешь со мной и Шэмом. Закатим такую гулянку! И за наш счет! А тебе совсем по хую, что наговорил тебе эта козлина-офицер? Так и оставишь? Смотри, добра не будет.

Торжественная и напыщенная речь Мартлоу была последней каплей, пробившей давно ослабшую замкнутость Берна. Замечание насчет того, что он не может спокойно снести какого-то там выговора от какого-то там начальства, вызвало у него дикое желание заржать, но он сдержался.

— Ладно, парень, — с благодарностью ответил Берн. — Пойдем и закатим гулянку!

— И чур я плачу! — сказал Мартлоу, чрезвычайно польщенный. Но почти сразу его младое чело омрачили тучи сомнения.

— Только вот на настоящее шампанское у меня навряд ли хватит, — откровенно признался он, не спасовав перед трудностью ситуации. — Но у них есть и другое пойло; токо оно не так цепляет. Так ведь мы ж и не хочим упиться до уссачки перед завтрашним маршем, так ведь?

— Да я и шампанское-то пью только изредка, — ответил Берн, как бы невзначай. — А вообще-то я лучше люблю пивко или там вино бланко.

— Ну, пивка там хоть жопой ешь! — сказал Мартлоу. — Пойду скажу Шэму. Он там снаружи прилег.

Но Берну не пришлось долго быть в одиночестве. Он как раз отставил котелок и отложил ножик, когда зашел сержант Тозер, и вид у него был как в старые добрые времена.

— Идешь со мной в деревню вечерком? — бросил он коротко.

— Мартлоу только что меня позвал, сержант. Иначе бы я, конечно, пошел с вами. Думаю, он просто хочет вернуть мне должок, знаете ли. Но все равно спасибо.

— Он правильный паренек, — сказал сержант. — Собирался я позвать его и Шэма с нами. Ну да ладно, оставлю это на другой вечер, а то может показаться, что я вклиниваюсь. Ты рассказал им что-нибудь о своем разговоре с кэпом Моллетом?

— Нет, и не собираюсь об этом рассказывать, пока все более-менее не устаканится.

— Ну и правильно. Они-то думают, что кэп тебе разнос устроил.

— Вот как? И что вы на это скажете?

— Он хороший офицер, наш кэп Моллет. И к тому же джентльмен. Но прав он далеко не во всем. Думаю, есть много чего правильного в том, что он тебе сказал, потому что я и сам так часто думаю. У тебя, некоторым образом, есть преимущества над всеми нами.

— Ну, с другой стороны, и у тебя есть надо мной преимущество.

— Да, но от этого не легче, а только тяжелее. Думаю, ты все четко сказал капитану. Да только сказал ты далеко не все, что думал.

— Ага, а ты попробуй-ка скажи офицеру все, что ты думаешь. Боюсь, не обидишь ли его, — с негодованием ответил Берн.

Сержант оценил юмор.

— Ну, мистеру Марсдену-то нахамил, когда про каптерщика рассказывал.

— Это совсем другое дело. Смотри. Рядовому приказывают устранить недостатки в экипировке, и он идет к каптерщику. Но там он ничего, кроме пиздюлей, не получает. Что он должен сказать каптерщику? А на следующем смотре он нарывается на пиздюли от офицера за то, что ничего не сделано, хотя офицер прекрасно знает, что это и не могло быть сделано. А ты слышал когда-нибудь, чтобы я ворчал или на что-то жаловался, когда с ребятами общаюсь? Нет? Так вот, я могу тебе сказать, что в армии есть всего-то насколько несуразностей, за которые солдаты не в ответе. Придурок из писарей в канцелярии батальона посылает в бригаду неправильный штатный список, и людям придется остаться без горячего чая, когда они, усталые и промокшие, вернутся с работ в четыре часа утра. А у них с пяти вечера во рту крошки не было. Ну, капитан Моллет разрулил все правильно. Он — единственный офицер в роте, у кого кишка не тонка сделать такое. Генерал промелькнет в автомобиле со скоростью сорок миль в час, поспешая на пьянку в Амьен[64], а несчастный регулировщик только флажком махнуть успеет да встанет навытяжку вослед столбу пыли. Наутро генерал возвращается с больной башкой и устраивает разнос за расхлябанность, а в результате устраивают развод караулов с построением, и тут прилетает фриц и кидает бомбочки. И это не исключение, ты сам знаешь. Такая дурь у нас происходит каждый день. Я просто Богу молюсь, чтобы фрицы засветили нам чушкой из стапятидесятимиллиметровой или еще похлеще. Война, сука, могла бы быть не такой пакостью, кабы не армия, сука! Мне нужно было найти себе новую каску еще тогда, в окопах, поскольку я был уверен, что официальными путями мне ее никак не получить. Что я делаю, если мне что-то понадобилось? Иду за этим в хозвзвод. Но не случилось у них каски в нужный момент. Я не знаю, собирались ли мистер Марсден и мистер Созерн произвести крутое впечатление, когда объявляли мне выговор, но я знаю наверняка, что по поводу обеспечения меня новой каской кладовщик с капральской лычкой мог бы сказать больше, чем эти двое.

— Да. Что-то в этом есть, — сказал сержант Тозер, хлопая себя по карманам в поисках табака. — Но было не очень умно повторять то, что сказал квартирмейстер. Без разницы, что офицеры поприхуели, но вот штаб-сержанта ты подставил. Если уж мистер Марсден не в силах изменить порядок вещей, думаешь, ты на это способен?

— Да я абсолютно уверен, что их вообще невозможно изменить. Им приходится так или иначе управлять этой машиной, коли уж управление отдано именно им. А так как я об этом знаю, я никогда никому не жалуюсь. Разве вот тебе начал пять минут назад. Если штаб-сержанту нужна моя поддержка, что ж, я ее обеспечу. Последнее, о чем он меня просил, это спиздить для него несколько блокнотов и карандашей из канцелярии. Не волнуйся, об этом от меня никто не услышит. Я тебе уже излагал свои соображения на тему, почему мне неохота идти на комиссию. Но если уж мне выпадает туда идти, то выбора нет. Я не имею права уклоняться от ответственности.

— С тобой, я вижу, все в порядке, — сержант Тозер замолчал и принялся не спеша раскуривать трубку. — Только знаешь, тебе нужно будет научиться хорошенько обдумывать каждый шаг. Но пока в тебе заинтересована такая куча народа, что ты можешь без опаски валять дурака.

Берн не ответил. Он зажег новую сигарету, и некоторое время они молча курили. Появился малыш Мартлоу и тихонько уселся неподалеку. Он поглядывал на сержанта с некоторым сомнением, и Берну было ясно, что это он прикинул и понял: для того чтобы покутить вчетвером, денег маловато. Было видно, что Мартлоу мнется и все же склоняется к тому, чтобы не приглашать сержанта, но тут внезапно заглянул капрал Гринстрит.

— Берн здесь?

— Так точно, капрал.

— Дневальный по роте сегодня. С шести вечера заступаешь.

— Так точно, капрал. Как раз есть время подготовиться. Облом, Мартлоу, придется нам кутнуть в следующий раз. Смею вас уверить, штаб-сержант считает, что я достаточно пошланговал в последнее время.

— Армия, сука, — разочаровано проговорил Мартлоу, поглядев на Берна, и в сердцах выпятил нижнюю губу.

— Ох, не знаю, — бодро отозвался Берн. — В мирное время в армии хорошо, как говорят старые въебщики.

Он посмотрел на сержанта Тозера почти весело. Сержант вынул трубку изо рта.

— Слушай, Мартлоу, коли так, то вы с Шэмом сего дня со мной пойдете, так я думаю. Сможем раздобыть яичницу и жареную картошечку, а потом наведаемся в кабачок-другой. Вот время и пролетит. А для Берна захватишь белого винца.

— Охуительный план, Мартлоу. Сбегай-ка скажи Шэму.

— Не похоже, чтобы он сильно обрадовался, — проговорил сержант, глядя вслед удаляющемуся с недовольным видом Мартлоу.

— Расстроился, что не удается самому проставиться, иначе был бы просто горд от вашего приглашения. Очень мило с вашей стороны, сержант.

Берн никогда не спал подолгу. С момента выкидывания сигареты и заворачивания в одеяло он мог проспать как убитый в течение часа, возможно двух, а затем спал чутко, пробуждаясь от любого звука. Среди солдат даже ходила такая байка, что, когда бы кто ни проснулся, всегда обнаруживает Берна, который сидит и курит. Дневальство по роте в последнее время его не напрягало. Это был вполне приличный наряд, ему нравились одиночество и пустота ночи. Душа словно купалась в этом безмолвии, как в глубокой и темной заводи. Казалось, ощущаешь дыхание планеты. И пусть даже это всего лишь твое собственное дыхание, в нем ощущается некий ритм, который еще не воплотился в звуке или в движении, но в любой момент готов стать тем или другим. На фоне слегка подсвеченного неба терриконы казались огромными, их можно было принять за сторожевые башни древнего Вавилона или египетские пирамиды. Ночь своим очарованием превращала даже эту плоскую и неприятную землю в волшебную страну, наполненную сказочными образами. А утро возвращало к жизни ее убогие реалии. На кухне он раздобыл себе чаю, пока пил, наплел баек Эбботу, потом умылся и побрился еще до того, как казарма полностью проснулась.

Батальон выстроился на дороге около двадцати минут десятого, а пятью минутами позже командир батальона и адъютант объезжали строй, и можно было предположить, что делали они это не с целью провести настоящую инспекцию, а лишь для того, чтобы представить людям свои новые награды, поскольку оба получили военные кресты за Сомму.

— Похоже, украшение фасадов их примирило, — отметил Мартлоу без восторга.

Ни майор Шедуэлл, ни капитан Моллет так отличиться не успели.

— А мине медалька и на фиг не уперлась, — добавил Мартлоу безразлично.

Берн был сражен искусством адъютанта как наездника. Когда его серый переходил на рысь, можно было отчетливо разглядеть просвет между его седалищем и седлом, а от чрезмерной подчеркнутости действий создавалось впечатление, что это не лошадь везет адъютанта, а адъютант толкает лошадь вперед. Во всяком случае он придавал этим действиям больше значения, чем исполнению других своих обязанностей, пусть и не столь серьезных. На марше людям было запрещено пить из своих фляжек вплоть до особого распоряжения. Они выдвинулись и к десяти часам уже снова шагали через Нё-ле-Мин. Прошел слух, что они направляются в Брюэ[66], и на этот раз сомнений не было, поскольку капитан Моллет сказал об этом штаб-сержанту Робинсону. Люди бодро двинулись вперед, несмотря на жару и пыль, и лишь немного увеличили интервалы между шеренгами, чтобы легче было дышать. На протяжении всего марша дисциплина была на высоком уровне. Они прибыли на новое место дислокации около часа пополудни.

Брюэ лежал в долине по обеим сторонам дороги, и место их постоя оказалось, конечно же, в трущобах на одной из типовых улиц, созданных не иначе как ради того, чтобы подчеркивать монотонность современной индустриальной жизни. Это был шахтерский квартал. Улица, на которой квартировала первая рота, была не больше сотни ярдов длиной, вела в никуда и обрывалась столь внезапно, не иначе как из-за того, что строителям в один прекрасный момент просто надоели эти бессмысленные упражнения по возведению бессмысленных копий. Однако кругом было чистенько, уныло и безрадостно — но чистенько. Некоторые дома пустовали, и Берн вместе с Шэмом, Мартлоу и остатками их отделения оказались в одном из таких пустовавших домов. Город, видимо, был построен раньше, чем появилось понятие о том, что города можно строить в соответствии с планом. Казалось, кривые улочки проложены стадом коров, которое движется по пастбищу бестолково с точки зрения человека, а на самом деле в своей первобытной мудрости, выбирая оптимальное направление в зависимости от грунта под ногами и уклона, который приходится преодолевать. Городок, безусловно, имел определенную индивидуальность и некоторый шарм. Была тут собственная плаза, все четыре стороны которой были разной длины и имели разный уклон, поскольку сама площадь лежала диагональю к склону, на котором расположилась. Возможно, и она когда-то была вытоптана стадом, поскольку глупые люди давно уже утратили свою связь с природой. В старой части городка дома, несмотря на свою скромность и сдержанность, все еще претендовали на оригинальность и неподражаемость. Они не желали выглядеть одинаково. Они не признавали глупой аксиомы, что все люди одинаковы. Они верили не только в частную собственность, но и в исконное право каждого быть самим собой.

Командование отчетливо давало понять, что человеку даются все шансы на прекрасное времяпрепровождение. Было объявлено, что люди получат жалованье в два часа пополудни, затем могут проводить время по своему усмотрению.

— Вечером идешь со мной, — решительным, не допускающим возражений тоном объявил Мартлоу.

— Очень хорошо, — отвечал Берн, опуская ранец на пол только что занятой ими комнаты и открывая окно. Они расположились на втором этаже, и Берну прекрасно было видно всю улицу из конца в конец. Человек пять-шесть капралов и младших капралов стояли как раз напротив, и тут же капрал Гринстрит и младший капрал Джейкс засекли его и крикнули, чтобы явился немедленно. Идти было неохота, но пришлось. «Интересно, что им нужно?» — думал Берн.

— Вот тебя-то мы и ищем, — сообщил Берну капрал Гринстрит. — Пару дней, что мы тут пробудем, сержанты будут питаться в сержантской столовой. Не вижу, что мешает и нам организовать капральскую столовую.

— Ничего не мешает, капрал, — ответил Берн, не проявляя, однако, особой заинтересованности. — Насколько я знаю, в Королевском уставе об этом ничего не сказано.

— Да тока мы не можем сделать это сами, вот тут ты нам и нужен. Ты здорово знаешь ихний язык и всегда знаешь, как обходиться с пожилыми дамами. У нас, капралов, ты сам знаешь, жалованье не то что у сержантов, но мы тоже хочим фишку срубить. Нас тут восемь рыл. Джейкс, Эванс и Маршалл тоже тут расквартированы, и мы б могли б сгоношиться, если б мадама нам готовила. Ты с ней должен поговорить.

— Это все замечательно, — рассудительно ответил Берн. — Но мы теперь в приличном городе, и я бы сам не прочь хорошо провести время. Буквально только что Мартлоу сказал, что вечерком с ним пойдем отрываться.

— Так я ж его в дневальные зарядил.

— Серьезно, капрал? Да вы ж его только что сняли с наряда, или тут больше не о чем разговаривать. Только мы соберемся пойти посидеть и выпить все вместе, так его, или Шэма, или меня ставят в наряд по роте. Я прошлой ночью стоял.

— Так мне штаб-сержант Робинсон приказал тебя в дневальные поставить прошлой ночью. Сказал, тебе же лучше будет. Посвежее останешься.

— Так я и думал, — проговорил Берн. — Он, конечно, не хотел ничего плохого, просто хотел мне напомнить. Я не против тащить службу, когда моя очередь. Но если вы хотите поставить в наряд кого-то из нас, ставьте лучше уж сразу всех троих. И тогда сами устраивайте свой семейный обед. Я-то не против помочь вам договориться, но я и сам хотел бы немного развлечься.

— Конечно, вот с нами и потащишься, — согласился капрал Гринстрит.

— И тебе в котел ничего не надо вносить, — прибавил младший капрал Джейк.

— Спасибо, конечно, но я предпочитаю сам за себя платить, — холодно ответил Берн. — Я не против, чтобы пойти и узнать у мадам, что можно сделать; а потом, если нам удастся прийти к соглашению, нужно поглядеть, что можно прикупить из харчей. Но прежде чем идти дальше, нужно уяснить себе, что ни Шэм, ни Мартлоу не пойдут сегодня ни в какой наряд. Сегодня мы втроем собираемся оттянуться. А с вами я могу покутить завтра вечерком.

— Договорились, — поспешно согласился капрал Гринстрит, — отправлю в этот пидорный наряд других пидоров. Если он будет, этот наряд. У меня пока никаких распоряжений нет.

— И хорошо бы принять во внимание такое еще обстоятельство, — подытожил Берн. — Хочу напомнить вам, что это ваши дела, а я здесь ни при чем.

— Пошли. Ты парле-ву с этой пожилой дамой, — сказал капрал Гринстрит и поспешил увести его в дом, на передовую, которой в данный момент являлась кухня.

Хозяйка оказалась очень опрятной женщиной, выглядевшей весьма компетентно. Она встретила Берна прямым взглядом, тем более что за ее спиной тут же возникли две ее дочери, очевидно, для поддержки. Обмениваясь любезными приветствиями и проявляя возможный политес, Берн смог завоевать определенное расположение. Она уже поняла, что капралам нужна ее помощь в каком-то деле, но они были явно не в силах объяснить конкретику.

— Qu’est-ce que ces messieurs desirent?[67]¹ — поинтересовалась она у Берна с поразительной расторопностью, и едва он объяснил существо проблемы, они ринулись обсуждать возможности ее решения и средства, необходимые для этого. Затем Берн повернулся к капралу Гринстриту.

— Надеюсь, то, что мы здесь остаемся на пару дней, это пакэ[68] или как?

— В соответствии с последними распоряжениями. Да уж куда тут быть уверенным на все сто в этой чертовой армии! А ей-то какая разница?

— Почти никакой, — согласился Берн. — Она может приготовить вам филе на углях и поджаренный лук к нему, и жареную картошку, и фасоль. Или можно получить пару зажаренных курей. Сейчас спрошу, что будет на сладкое.

— Можно нам пудинг на сале с патокой[69]?

— Думаю, нет, — с сомнением ответил Берн. — Не думаю, что французы в готовке используют нутряное сало, да и по-любому, даже если готовят на сале, я все равно не знаю, как по-французски «нутряное сало». Как будет «лярд», знаю, кажется, — suif[70]. Может, возьмете со склада банку джема? Тогда можно будет приготовить сладкий омлет с джемом. А может даже, лучше купить какой-нибудь приличный джем? Вы же не хотите жрать сливовый или яблочный мармелад? Уж если тратить деньги, то на хорошие вещи, а не на дерьмо. Мне лично нравятся эти маленькие красные баночки с кишмишем в сахарном сиропе, те, что привозят из Бар-ле-Дюка[71].

— Тащи. Мне насрать, откуда их везут. Ну их в жопу, эти сливы и яблоки, когда можно раздобыть че-нибудь получше. И о деньгах ты не думай, ну их в жопу, чего их считать! Нам всего-то два дня здесь дадут потащиться, а потом снова в это говно. Так нужно урвать все что можно, пока можно.

Берн снова повернулся к хозяйке и поинтересовался, сможет ли она совершить для них все покупки. В результате было решено, что они пойдут вместе, и Берн снова повернулся к капралу Гринстриту насчет денег.

— Пойдет для начала, если мы скинемся по двадцать франков?

— Думаю, столько мне не нужно. Давайте скиньтесь по десятке, а если не хватит, добавите еще по десять. Я хочу, чтоб вино она сама покупала, потому как она знает кого-то там из оптовых поставщиков и говорит, что достанет нам хорошего вина, которое не купишь в кабаке, да еще и подешевле выйдет.

— Обедать пора, капрал, — позвал, приоткрыв дверь, капрал Маршалл.

Поблагодарив хозяйку, они поспешили за своим пайковым обедом.

— Ну и где тебя носило? — с негодованием наехал на Берна Мартлоу, и Шэм просто зашелся хохотом от того, каким тоном был задан вопрос.

— И чего, сука, тут смешного? — раздраженно проворчал Мартлоу.

— Я делал все от меня зависящее, чтобы ты сегодня ночью не заторчал в наряде.

— Чего? — воскликнул Мартлоу. — Меня сегодня в этот сраный наряд по роте! И это, сука, когда мы, наконец, оказались в самом клевом городе, где мне только доводилось побывать. Ну и сука, а? Нет, ты скажи, они что, запердолили меня в наряд по роте?

— Пришлось мне взять на себя обязанности офицера по снабжению для капральского сабантуя на условиях, что вместо тебя они отправят в наряд кого-нибудь другого. Ну, это на случай, если им придется назначать наряд сегодня вечером. Но они могут и маху дать.

— А ничего сегодня тушенка была, а? Но сдается мне, давненько мы свежего мяска не пробовали, если не считать тех долгоносиков, что попадались в печеньках. Как только поем, нужно мне пойти с капралом Гринстритом и принять бабки от остальных капралов. А после мне нужно вернуться и получить собственное жалованье, а уж потом надо идти с хозяйкой насчет закупок. А после пятичасового чая нам троим лучше смотаться в другой конец городка, чтобы нас ненароком не прихватили для какого-нибудь рабочего наряда. Там, кажись, киношка есть. И смотри сюда, Мартлоу, ты не будешь за все платить весь вечер, понял? Нам из этого вечерка нужно выжать по максимуму, потому как, возможно, это наш последний шанс. Я ненавижу мысли о том, чтобы умирать молодым.

— Ну хорошо. С меня тогда ужин, — благо разумно согласился Мартлоу. — Я получил жалованье за три недели, и еще мне мамка прислала купюру в десять фунтов. Я хотел, чтоб она не слала мне денег, а она хочет слать все какие есть деньги. И как ее остановишь?

— А Шэм за выпивку заплатит. Уж у него-то денежки есть. Быть евреем и не иметь денег — это уж просто беда. Любой перестанет верить в Божий промысел. Сам-то он никогда не заплатит, пока его не заставишь, считает это расточительством. Но уж если ты разгулялся и Шэм снизошел присоединиться, он будет не прочь протранжирить денежки, вроде как справедливое возмещение за прошлую прижимистость. Мы с Шэмом отлично друг друга понимаем, только вот он меня считает круглым дураком.

— Круглым дураком я тебя не считаю, — снисходительно произнес Шэм. — Просто я думаю, что смог бы извлечь из твоих мозгов куда как больше пользы, чем ты сам.

— Шэм себя считает практическим человеком, — продолжал Берн, — считает себя циником и материалистом. И поверишь ли, Мартлоу, была у него фишкарская работа в финансовой части, именно такая, где требуется талант, которым славится его нация; и он носил форму и учился брать «на караул» авторучкой, короче, самое фишкарское занятие во всей старушке-Англии. А он выкинул такой фортель — отправился воевать. Пожалуйста, будь паинькой, почисти мой котелок и вилку с ножом. Ну, пора мне ловить моих капралов. Я б никому из них не доверил и трех пенсов, разве что был бы я сержантом.

Капрала Гринстрита он нашел готовым к выходу, и они отправились. Он уже собрал деньги со всех, кроме капрала Формана и младшего капрала Имса.

— А как с капралом Вайтфилдом? — поинтересовался Берн.

— Сука драная, — ответил Гринстрит. — Никогда он с нами не тусуется. Знаешь, он из дома посылки получает раз в неделю, верняк. И я еще ни разу не видал, чтобы он хоть кусочком с кем поделился. Нее, не наш он. Он — рехавит[72].

— Это чего за херня? — удивился Берн.

— Хрен его знает. Чой-то вроде секса или секты, кажется. Они не пьют и не курят, наверно, но ты б видел, как они жрут, эти пидоры. Нет, он не из наших.

— Я ни о чем таком и не слыхал, — объяснил Берн.

— Ясно, что нет. Да тебе и не надо, — серьезно предостерег Гринстрит. — Я на той же квартире, где был в прошлый раз, но еще даже времени не было оглядеться. Домовладелица — старая дева, у ней есть экономка, ну, может, не экономка, а кухарка, короче. Они очень к нам добры, знаешь ли. Очень достойные люди, понимаешь. И знаешь, скажу тебе, эта старая дева всего боится. Однако живут ничего себе! И хотят, чтоб мы вели себя потише и вытирали ноги о коврик у порога, знаешь ли.

Дом располагался по одной из улиц, отходящих от плазы, ворота сбоку вели в небольшой внутренний дворик с цветниками и огородом. Была там и яблонька, красневшая ранними плодами, и подрезанный платан с причудливо изогнутыми ветвями и уже желтеющей листвой. Они как раз заходили в ворота, когда на пороге дома появился капрал Форман, в руке он сжимал приготовленную десятифранковую купюру. Он да и капрал Гринстрит были, пожалуй, самыми симпатичными парнями в батальоне — русоволосые, синеглазые, хорошо сложенные.

Menagere[73], узнав капрала Гринстрита, приглашающе помахала ему рукой, стоя на пороге.

— Она о вас спрашивала, капрал, — пояснил Форман.

— Бонжур, мсье Гринстрит, — воскликнула домработница, словно прокатывая в горле каждую «р».

— Бонжур, мадам, погодите секундочку. Капрал, встретимся в ротной канцелярии, и я покажу вам место для постоя. А Берн займется нашей вечеринкой.

Форман помахал рукой и отправился по своим делам. Капрал Гринстрит и Берн вошли в дом, демонстративно вытерев ноги о коврик у двери, но даже после этого menagere смотрела на Берна с некоторым подозрением.

— Vous n’avez pas un logement chez nous, monsieur[74], — твердо сказала она.

— C’est vrai, madame; mois j’attendsles orders de monsieur le caporal[75].

Поймав на себе ее проницательный взгляд, он говорил осмотрительно, равнодушно и холодно, de haut en bas[76], и вскоре она перестала обращать на него внимание. Капрал Гринстрит прошел в соседнее помещение, где деревянный пол был поднят на ступеньку выше плиточного пола кухни. Оставив там свои вещи, он вернулся, и тогда женщина быстро повернулась к нему, всем своим видом выражая удовольствие от того, что видит его, и радость, что он пребывает в добром здравии. Он не понимал ни слова из того, что она говорила, но то, что его узнали, и радость в ее взгляде ему явно льстили.

— Oui, мадам, — произнес он с героическим усилием, стараясь проявить галантность.

— Mais vous n’avez pas compris, monsieur.

— Ah, oui, compris, madame. Рад, что я вернулся, compris? Cushy avec mademoiselle[77].

На лице menagere быстро сменились несколько выражений: от удивления к негодованию, затем — к возмущению, дальше — к ярости. И прежде чем капрал сообразил, что же произошло, она взмахнула мускулистой рукой и боксерским ударом влепила ему по уху, так что он отлетел в дровяной ящик. Стремительность ее действий опередила даже мысли Берна, что индийское cushy и французское coucher происходят от одного корня в санскрите. Он героически встал между жертвой и налетевшей на нее местной фурией, под давлением обстоятельств отказавшейся от статуса мирного населения.

— Mais madame, madame, — запротестовал он, едва сдерживая смех, — vous vous meprenez. «Cushy» est un mot d’argot militare qui veut dire doux, confortatable, tout ce qu’il y a de plus commode. Monsieur le caporal ne veut pas dire autre chose. Il veut vous faire un petit compliment. Calmez-vous. Rassurez-vous, madame. Je vous assure que monsieur a des manieres tres correctes, tres convenables. Il est un jeune home bien eleve. Il n’a pour vous, ainsi que pour mademoiselle, que des sentiments tres respectueux[78].

Французский у Берна был так себе, и он при случае пытался практиковаться. Но эти потуги даже в Англии делали его банкротом. Мадам теперь носилась по кухне в комичном исступлении примадонны в кульминации grand opera[79]. Каждый всплеск ее эмоций был настолько гармоничен и преисполнен естественности, что было абсолютно ясно — действует настоящий гений. Она была слишком артистична, чтобы позволить словам Берна сразу возыметь полный эффект. Она просто не могла так вот запросто вернуться от праведного гнева к пошловатой реальности. Простодушно-невинное выражение на лице капрала говорило о его полной невиновности в сложившейся неприятной ситуации, но она противилась закравшемуся сомнению, поскольку его можно было трактовать как проявление женской слабости.

— Nous nous retirons, madame, pour vous donner le temps de calmer vos nerfs, — поспешил заверить ее Берн со всей серьезностью. — Nous regrettons infiniment ce malentendu. Monsieur le caporal vous fera sesexcuses quand vous serez plus a meme d’accepter ses explications. Permettez, madame. Je suis vraiment desole[80].

Он вытолкал капрала за дверь, потом выволок из двора на улицу и, едва завернув за первый угол, взорвался хохотом.

— И об чем вся эта херня? — испуганно и в то же время раздраженно поинтересовался капрал. — Я, сука, захожу в дом и только, сука, успеваю сказать привет, как от нее, сука, прилетает такая пиздюлина… Да хватит ржать, а то, сука, тоже ухо тебе попорчу.

Немного придя в себя, Берн объяснил, что экономка поняла его так, что он имеет намерение переспать с ее госпожой.

— Что! Ты это имеешь в виду? Но почему? Ведь старой деве под шестьдесят!

Берн насвистел мотивчик Mademoiselle from Armentières[81] и оставил выводы на усмотрение капрала.

— Ну, гляди, — проговорил капрал Гринстрит с неожиданной злобой, — если скажешь, чего было, кому из этих козлов, я, сука…

— Да иди ты в жопу, — взорвался в ответ Берн. — Вот чего я действительно презираю, так это когда меня просят не говорить никому. Что, у меня мозгов меньше, чем у дитяти или старухи? Ты что, хочешь хорошо смотреться с консервной банкой, привязанной к хвосту? Пора нам двигать, однако. Сейчас деньги начнут выдавать.

— Вот бы мне Бог дал немножко говорить по-французски, — с завистью проговорил капрал.

— Дал бы тебе Бог не смешивать то немногое, что ты знаешь, с хинди, — ответил Берн.

В ожидании выплаты жалованья вся рота собралась на улице. Люди сбивались в группы, переходили из одной в другую, иногда группы сливались или внезапно полностью распадались, и люди, их составлявшие, перетекали в другие группы. Это движение было непрерывным, нетерпеливым и явно беспредметным. Капрал Гринстрит разыскал младшего капрала Имса и, получив с него взнос на общий котел, вручил Берну все восемьдесят франков. В это время двое солдат вытащили из дома стол и пару солдатских одеял. Стол установили на тротуаре параллельно улице и застелили одеялами. Один из солдат вернулся в дом и вытащил два стула, следом вышел сержант-квартирмейстер Джеймс и назначил все тех же двух солдат удостоверяющими. Сразу вслед за этим появился капитан Моллет, а с ним недавно прибывший младший офицер мистер Финч. Ему не было еще и двадцати, а он уже побывал в бою, служа в другом батальоне, и даже получил легкое ранение. Роте, собравшейся полукругом перед столом, была дана команда «смирно», сержант-квартирмейстер повернулся к капитану, отдал честь, принял ответное приветствие и скомандовал «вольно». Тут возникла небольшая пауза, и один из солдат-свидетелей принес еще стул, на этот раз для сержанта-квартирмейстера. Тот уселся по левую руку от капитана Моллета, и они принялись считать листки с записями и формировать их в пачки, в то время как люди стояли напротив, переминаясь с ноги на ногу и шепотом переговариваясь. Штаб-сержант, ранее отосланный в канцелярию, вернулся и отсалютовал капитану Моллету. Он был первым в очереди на получение жалованья. За ним шли сержант-квартирмейстер, сержант Галлион и сержант Тозер. Остальные шли в алфавитном порядке. Выкликивалось очередное имя, солдат выходил из строя, отдавал честь и получал приказ снять головной убор, чтобы офицеры видели, нуждается ли он в стрижке. Солдаты сильно возражали против коротких стрижек и стремились к компромиссу, соглашаясь стричься под машинку сзади и с боков, но оставлять побольше волос на макушке, как у Авессалома[82], и пряча их под фуражкой. При ранении в голову эти спутанные волосы склеивались запекшейся кровью и делали перевязку гораздо более трудной и отнимающей намного больше времени у докторов и санитаров, задерживая оказание помощи другим раненым. В конце концов была дана команда всем снять головные уборы, и если стрижка у солдата была неподходящая, ему только начисляли баллы, и потом были большие проблемы с получением реальных денег.

Берну всегда нравилось стричься покороче, и усов он не отращивал, чтобы не собирать в них кусочки моркови и прочих продуктов, составляющих всем давно надоевшее жаркое. Он считал противоречием, что Военный совет[83]заставляет людей отращивать волосы в одном месте и брить их в другом, как у французских пуделей, что он и высказал однажды, когда они обсуждали тему, сидя в палатке. Он сказал ребятам, что стоило бы заставить всех брить волосы вообще везде, если им не хочется открывать побольше детских садов для вошек. Они сочли совет непристойным.

— Да не будь ты придурком, — возразил Минтон. — Можешь себе представить человека, который спустит штаны раньше, чем получит зарплату!

— А командование как раз собирается нарядить нас в шотландские килты, — ответственно заявил Берн. Расположенность майора Блессингтона к полкам, одетым в килты, всех возмущала.

Фамилия Берна располагалась в начале списка, а голова была брита почти наголо, так что вскоре уже он освободился и немедленно отправился к хозяйке, чтобы пойти с ней за покупками. Она настаивала на его присутствии, чтобы он точно знал, что сколько стоит. После несуразного конфликта капрала Гринстрита с дом работницей Берна сильно волновала возможность возникновения некоторых непониманий с другой дамой, может, и более сговорчивой, но столь же мускулистой, с которой ему приходилось сейчас иметь дело. Однако стоило ему появиться в кухне, как он тут же понял, что ее отношение поменялось настолько, что она решила отправить с ним старшую из дочерей, объяснив, что у нее самой и так много других дел дома.

Дочка уже ждала, скромно одетая во все черное. Возможно, черный цвет был специально выбран, чтобы подчеркнуть цвет ее лица, хотя иногда казалось, что это просто мода, принятая среди взрослых барышень Франции. Она держала в руках большую корзину. Шляпы она не носила, и гладкие черные волосы были сзади подобраны наверх, открывая изящ ную впадинку на шее. Было что-то в этой шейке и маленькой головке и в том, как сидели маленькие ушки, аккурат вровень с волной блестящих волос, что-то, что заставило Берна невольно бросить на нее оценивающий взгляд. Было видно, что она знает об этом, поскольку постоянно проводила рукой по волосам, приглаживая и поправляя прическу, при этом в глазах ее возникал и тут же исчезал вопрос; так появляется и исчезает кролик в своей норке. И все же, несмотря на ее хорошенькую головку и шейку, ее довольно крупные глаза, любопытные и застенчивые одновременно, она была не слишком привлекательна. Лоб был низким и узковатым, нос слишком маленьким, рот большим, а толстые губы оставались почти неподвижными, даже когда она улыбалась. У нее были хорошенькие маленькие зубки.

С женщинами Берн всегда вел себя несколько церемонно, какими бы ни были эти женщины. А с этой девчонкой из Нё-ле-Мина случай был вообще особый, она была из тех, кто способен возбудить желание как отравляющее вещество раздражающего действия, попавшее на чувствительную кожу, а у Берна кожа была именно такой. И он немного упрекал себя за такое отношение к девушке, понимая, что притягательность просто назначена ей природой. Теперь он открыто признался себе, что находится целиком в руках хозяйки. Ему можно было вовсе не ходить, но коли она пожелала, чтобы он пошел, что ж, он будет рад сопровождать мадемуазель. Хозяйке льстило его доверие, но она считала, что лучше ему пойти. Возможно, у нее было меньше доверия к нему, чем у него к ней. А может быть, ей просто было интересно, как далеко распространяется его безразличие. Вслед за девушкой он вышел на улицу. Большая часть роты по-прежнему дожидалась выплаты жалованья, и когда Берн с девицей проходили мимо, ребята с любопытством оглядывались на парочку.

— Эй, Берн! Пообжиматься собрались? — с ухмылкой спросил кто-то из знакомых.

Берн только бросил на него взгляд и пошел поближе к девушке, чувствуя, как в нем прибывает воинственный дух. Пусть девчонка не такая уж красавица, зато какая осанка, каков поворот головы, каков стиль. Она не замечала устремленных на нее полных желания глаз, прозрачных намеков, дерзких реплик. Ей были безразличны восхищенные взгляды, которыми провожали ее мужчины, приходящие в исступление от воплощенной в ней таинственности, присущей всем женщинам ее нации. Всем своим видом она давала понять, что выбор будет за ней, и выберет она только то, что придется ей по душе. Даже капитан Моллет на другой стороне улицы, отвечая на четкое, хотя и несколько формальное приветствие Берна, взглянул на них с мимолетным интересом.

— Так вот как он тратит свою зарплату. Ну и ну! — пробормотал он вроде как про себя, но парочка навостривших уши свидетелей, включая сержанта-квартирмейстера, уж точно расслышали.

Едва они повернули за угол, девушка заговорила с ним вполне откровенно и по-свойски. Оказалось, двое из ее братьев побывали на фронте, а теперь работают на шахте. У них было что-то вроде бессрочного отпуска, но с обязанностью в любой момент вернуться в строй, и тогда другие, пробыв положенное время в окопах и заработавшие свой отпуск, займут их место. C’est dure, la guerre[84]. При этом она, как и многие другие, принимала войну, считая ее делом столь же естественным и неизбежным, как землетрясение или потребность в пище. Берн обратил внимание, что примерно так же рассуждало большинство сельских жителей поблизости от линии фронта. Они будут пахать землю, сеять и ждать урожая. Будут ждать своей участи, гадая, прокатится ли битва по их полям, как прокатывается по ним засуха или наводнение. В худшем случае, если посевы будут уничтожены, они воспримут это как небольшую оплошность нескольких безответственных генералов. Тогда какая разница, немецкая или британская армия разорила их поля и разрушила усадьбы. Словом, их пессимизм вполне оправдан.

«C’est la guerre[85]», — со смирением скажут они. Любому здравомыслящему человеку ясно, что война есть слепая сила природы, обстоятельство непреодолимой силы, которое никто не может ни предвидеть, ни предотвратить. Их отношение при всей наивности вполне разумно. В войне нет ничего, что противоречило бы человеческой натуре. Это насилие, человеческие страсти и устремления, собранные в единое целое. Это обезличенная и непредсказуемая сила, слепое и бессмысленное движение коллективной воли, неуправляемое и не подлежащее осмыслению. И единственное, что остается, — стойко выносить ее, как выносят крестьяне со всей их горечью и смирением. C’est la guerre.

Скромная маленькая особа, спешащая сейчас рядом с ним с корзиной в руках, осознавала, что война делает жизнь более неустойчивой прежде всего из-за нехватки продуктов и скачка цен, когда продуктов станет еще меньше. Солдата всегда приводят в некоторое замешательство бережливость, дальновидность и здравомыслие гражданского населения. Невозможно было свернуть их с мысли о дефиците вещей и заставить взглянуть на мир с другой позиции, с точки зрения нехватки именно времени. Она была поражена его мотовством. Для чего столько? Под его руководством она покупала цыплят и говядину, яйца и картошку, лук и четыре бутылки вина. Салат и фасоль должны были обеспечить мамашин огород. Кроме того, в придачу к банке мелкого красного винограда в сиропе он взял еще и мягкого сыра. Наконец с закупкой было покончено, и они вернулись домой. Она легонько дотронулась до его руки и поинтересовалась, почему на рукаве нет нашивок.

— Je suis simple soldat, moi… — неуклюже объяснил он.

Mais pourquoi?..[86] — но, заметив его неловкость, она оставила тему, от которой больше ждать было уже нечего, кроме пожимания плечами. А женщине всегда нужно пробуждать в мужчине честолюбие. Страдая от невозможности сделать что-либо, он следил, как она отворачивается, а ему так хотелось бы поцеловать эту восхитительную шейку как раз в том месте, где, открывая ее, черные волосы поднимались наверх, оставляя несколько слабых прядок, казавшихся на солнце почти золотыми. Но тут ее печальное, похожее на мордочку грустной обезьянки лицо с шелковисто-блестящими глазами вновь повернулось к нему, и, снова тронув его рукав, она сказала, что он, если есть такая возможность, мог бы оказать ей большую услугу. Только это нужно будет сохранить в глубокой тайне. Немного удивленный ее тоном, он поинтересовался, в чем дело. Оказалось, что у нее есть дружок, английский солдат, недавно бывший у них на постое. Она назвала его часть. Он написал ей уже три письма, и она написала ему, но он не знает французского, а она знает всего несколько слов по-английски. Она обещала ему, что выучит английский, чтобы написать ему на его родном языке. Может ли Берн помочь ей с этим? Ее ладошка, натертая и покрасневшая от работы, в волнении теребила его рукав. Переведет он для нее его письмо? Поможет написать ему письмо на английском языке? Изумленный и взволнованный, Берн попытался представить себе этого парня, мысленно увидеть его, как несколько секунд назад, словно в волшебном кристалле, просматривал созданные им самим картины, пока их не зачеркнула ее просьба.

— Restez, monsieur, restez un moment[87], — попросила она, ставя корзину на дорожку. Немного ссутулившись, она коснулась рукой ворота блузки, с видимым усилием просунула ее под корсет, достала письмо и протянула ему. Это было обычное письмо со штампом полевой почты B.E.F.[88] и подписью офицера цензуры, небрежно нацарапанной в нижнем левом углу конверта.

— Lisez, monsieur, Je serai tres contente si vous voulez bien la lire. Vous etes si gentil, et je n’aime que lui[89].

Это было незатейливое письмо, без претензии на заумность, которая становится преградой между личностью отправителя и эмоциями, выраженными в словах. Было ясно, что писал это человек, достаточно тонко чувствующий, но способный сдерживать свои чувства. Ее рука снова принялась теребить рукав Берна, словно уговаривая перевести для нее письмо, и он очень старался, хотя его французский хромал пуще прежнего, поскольку параллельно он пытался по почерку представить себе того, кто пишет. Буквы были четкими и довольно крупными, можно было предположить, что пишет какой-нибудь клерк.

Все в порядке, говорилось в письме, рассказать не о чем, у них затишье, поселок, в котором они расквартированы, покинут местными жителями, осталось лишь несколько стариков; война не может продлиться долго, потому что фрицам теперь уже понятно, что победить они не смогут. Далее следовали три предложения, содержавшие самое главное, что он хотел сказать: «В один прекрасный день я вернусь и найду тебя. Я хочу, чтобы мы снова были вместе и я мог бы чувствовать запах твоих волос. Люблю тебя больше прежнего, моя дорогая». Почерк становился торопливым, как будто что-то мешало ему писать теперь, когда он раскрывал перед ней свою душу.

— C’est tout?

— Je ne puis pas traduire ce qu’il y a de plus important, mademoiselle: les choses n’a pas voulu ecrire.

— Comme vous avez le coeur bon, monsieur! Mois vraiment, il etail comme ca. Il aimait flairer dans mes cheveux tout comme un petit chien[90].

Она спрятала письмо в свой тайник и снова подняла руку, чтобы поправить любимую прическу. Внезапно он испытал острую ревность. Он нагнулся и поднял ее корзинку.

— Ah, mois non, monsieur! — запротестовала она. — C’est pas permis qu’un soldat anglais porte un panier dans lesrues. C’est absolument defend. Je le sais bien. Il m’a dit toujours, que c’etait defendu[91].

«Ой ли?» — подумал Берн, сжимая ручку корзины.

— Je porterai le panier, mademoiselle, — тихо проговорил он.

— Mais pourquoi?.. — испуганно спросила она.

— Parcequ’apparemment, mademoiselle, c’est mon metier, — ответил он, будто бы гордясь таким положением дел.

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Vous voulez bien m’aider a ecrier cette petite letter, monsieur?

— Mademoiselle, je ferai tout ce que je puis pour vous servir[92].

Она глянула на него с тревогой и ничего не ответила.

— Че, нажрался я вчера? — поинтересовался Мартлоу. Он отбросил одеяло и, опершись на левую руку, подогнул ноги так, чтобы их удобно было чесать правой рукой.

— Ну, если сам себе на этот вопрос ответить не можешь, значит, по всей видимости, да, — резонно заметил Шэм. — Тут вот немного чая есть.

— Башка у меня сейчас взорвется, — проговорил Мартлоу, дотягиваясь до котелка с чаем, — а во рту вкус такой, будто я одеяло всю ночь жевал. Да, хорошее тут местечко. Бон! Я б тут на скоко хошь остался. А где же старина Берн?

— На улице. Бреется.

— Он был о-го-го вчерась! Мне нравится, когда старина Берн так вот разойдется и начнет травить свои бесконечные побасенки. Как тебе та, про парня, который развлекался со своей девахой на втором этаже, а окно открытое было, а в это время сержант Томас стучался в дверь этого дома в Милхарборе, в одиннадцать ночи, и просил у старушки позволения поприветствовать ее внучку. Хоть зарежь меня, не пойму, как это люди могут выдумывать такую херню!

— Не мог ты быть сильно пьяным, если помнишь все это, — заметил Шэм.

— Мне было ого как весело, когда мы вывалили на улицу, — признался Мартлоу и посмотрел на входящего в помещение Берна. — Привет, Берн! Я вчера в хлам нажрался?

— Нет, — ответил Берн, рассматривая дело с судебной беспристрастностью. — Нет, я не могу подтвердить, что ты был пьян до невменяемости. Правда, поднимался наверх ты увереннее, чем спускался. И выглядел так, будто боишься рот раскрыть, чтобы не сболтнуть лишнего. Но я не считаю, что ты был вусмерть пьян, Мартлоу. Короче, похоже, ты был в полной загрузке. И очень хорошо все организовал. Я прям вздохнул полной грудью вчера. Было очень мило с твоей стороны вытащить нас в свет.

— Тогда порядок, — сказал Мартлоу. — Я не против, чтобы с утра башка трещала, раз вчера все прошло так здорово. Я вот только терпеть не могу пидоров, которые начинают с утра брюзжать об этом. Знаешь, мой старик дома, он ваще-то отличный малый, но иногда, как переусердствует, такого нагородит, не поверишь. Он был егерем у мистера Сквэла, во как! И вот как-то раз мать приготовила ему отличный обед, здоровущий кусок говядины был, я вам скажу. А он после охоты направился с другими егерями в Плуг, что в Сквейлби, и они давай там прочесывать все подряд на предмет выпивки, а потом стали сопли жевать насчет того, что за охота была нынче и до чего дерьмовым был какой-то там выстрел. Ну а мамаша не хотела, чтоб мясо напрасно пересушивалось в духовке, в конце концов взяла да просто отрезала для отца кусок, положила его в тарелку, другой накрыла и убрала опять в духовку, чтобы мясо не остыло. И тогда все, наконец, получили свои порции: матушка, моя сеструха, что была в услужении у мистера Сквэла, два братца моих, они теперь в Салониках с Чеширским полком. Ну и после, когда мы пообедали, а это было и вправду здоровское мясо, с большим куском йоркширского пудинга[94], с цветной капустой и с картохой; а за сеструхой зашел ее молодой человек, и они пошли прогуляться, а мой старший братик Дик пошел к своей бабенке, а за ним и мой братка Том выскочил. У него тогда девчонки не было, так он взял в привычку за братом везде таскаться, за кустами да заборами прятаться и подслушивать, чего они там друг дружке плетут. Ох и взгрели его как-то за такие дела!

Ну вот. А я остался помочь мамаше убрать со стола и посуду помыть; а она уж психовать начинает, подойдет к плите, достанет тарелку, посмотрит и назад засунет, и мне дала затрещину, хоть я ничего и не натворил. А потом поглядела на тарелку, а там мясо уже все высохло, и она бросила его прямо на решетку в духовке и сказала, что не сильно расстроится, если он вообще никогда не вернется. И она оставила на столе скатерть и его нож с вилкой и взяла лампу да села у камина чулки штопать. А у нее была такая китайская штука для штопки, типа грибка или яйца на рукоятке, и я все думал: вот если б эту штуку засунуть в пятку чулка и дать кому по башке, то башку можно проломить. Она мне не позволила пойти гулять, а заставила взять книжку и сидеть напротив нее. А мне так хотелось свалить оттуда!

Но вот отец заходит, кидает свою шляпу на стул и пробует пристроить свою трость в уголок, где она никак не может стоять и падает, а он снова поднимает, и он начинает ругаться и сыпать матюгами, а она все молчит. И все продолжает штопать и только косит на него взгляд поверх очков. А он идет к раковине умываться, и потом, когда уже садится за стол, она встает и ставит перед ним тарелку, и опять ни слова. Молча садится и давай дальше штопать. И слышно, как он режет мясо, а потом вдруг бросает на стол вилку с ножом и говорит: «Мясо это ни холодное, ни горячее!» И тут она вскакивает, подходит к нему, руки в боки, и говорит: «Если б раньше пришел, было б горячее, а если б еще дольше шлялся, так оно было б холодное; а теперь вот — какое есть, и можешь жрать его или отваливать, и как хочешь, мне по фигу». А он вскочил, но сказать-то нечего. А она снова села да давай штопать. А он вышел на улицу, за угол дома, поглядеть на молодой месяц, какая погода будет в ближайшие недели — сухая или влажная. Он здорово в ентом шарил, предсказывал погоду. Есть у некоторых такой дар.

В это время Берн накручивал свои обмотки.

— Должен тебе сказать, Мартлоу, твоему отцу не везло в любви, — мягко сказал он.

— Да, и мамаше тоже, — усмехнувшись, ответил Мартлоу. — Им было неплохо вместе, ведь они привыкли друг к дружке. Мамаша всегда говорила, что нужно быть снисходительным к людям, а нынче люди не хотят быть терпимыми. Если кто-то из нас что-нибудь говорил про папашу, она быстренько отвешивала нам по башке такую пиздюлину. Ей же приходилось быть для нас и матерью и отцом. Вроде как игра такая была у нас. Но отец был парень что надо. Раздаст все, что есть. И он был гораздо лучше, чем мог бы быть. Потому что она никогда ему не уступала. «Чарли, — бывало, мне скажет, — ты всегда делай правильно и никому не позволяй помыкать тобой». Это мой девиз по жизни. И другой еще есть: если у тебя башка тупая, значит, заслужил. Вот так тебе скажу.

— Очень жизнеутверждающая философия, — сказал Берн, которому импонировали прямота и беспристрастность, с которыми Мартлоу вспоминал свою семью. Возможно, его мамаша права: похоже, придется-таки ему пройти обучение в этой суровой школе.

— Кое-кто из пидоров, которые сейчас тут рисуются, — заметил Мартлоу, — всю жизнь делали что хотели, а тут их херак — и мордой в дерьмо, и сиди молчи в тряпочку. Они, сука, думают, что заделались героями уже просто потому, что они тут.

Он скрутил с одного бока свою серо-голубую рубаху и, растопырив ноги, исследовал нижнюю часть живота в поисках вшей. В комнату зашел капрал Маршалл.

— Ни хера себе! Почему еще не одет? — спросил кап рал. — Пора вставать, парень. Ты ж не хочешь торчать тут, чтобы эта сраная дыра была единственным, что ты увидишь на этом свете?

— Порядок, капрал, — бодро отвечал Мартлоу, — тока вот словлю парочку моих закадычных дружков из-за пазухи, ладно? Хотел глянуть, че у меня там. За ними, знаешь, глаз да глаз нужен. Интересно, что эти суки будут делать, когда война кончится?

Он быстренько натянул штаны и носки, зашнуровал башмаки и, схватив полотенце, отправился умываться. Оставшиеся, включая даже Шэма, улыбнулись.

— Ну и ужин был у нас вчера, обосраться можно, слышь, Берн, — сказал капрал. — Когда половину уже сожрали, подтянулся штаб-сержант Робинсон, и ты в жизни не видал, чтоб у человека так крыша отъехала. Он прямо озверел. Говорит, мол, капралы, сука, устроили себе пир получше офицеров. Прям так и сказал! Да оно и правда. Но нам, ей-богу, было жаль, что ты не с нами. Ты столько сил в это вложил, что мог бы и притащиться. Сегодня-то придешь?

— Да все в порядке, капрал, — сказал Берн. — Я, когда вчера возвращался, заходил в тот дом, чтобы спросить у хозяйки, как вам все понравилось. Она прекрасная женщина; и все заботы были на ней. Мне бы только посмотреть, не нужно ли еще чего на сегодняшний вечер, но, я думаю, мне не стоит заходить. А когда вы поужинаете, мы с вами пропустим по стаканчику вина. Хозяйка обо всем позаботилась, вам бы еще скинуться для нее, перед тем как мы уйдем отсюда. Во сколько у нас построение?

— В девять. Вот только тусанусь по улице, соберу ребят. Ходят слухи, что нам сегодня паковаться, но я пока ничего не знаю. Но жопой чую, по-любому останемся мы тут еще на ночь. Вот слыхал я, что офицерам сейчас доводят планы на предстоящее дело. Потом мы будем выдвигаться для отработки действий в наступлении, так что жди, недельки через две нам жарко придется.

— Да, охуенная перспективка, — тихо выговорил Шэм.

— Да не о чем тут ворчать, — спокойно заметил кап рал. — Этот сука Миллер, короче, военно-полевой суд, наконец, завтра или послезавтра. А мы-то еще в июле надеялись. Хоть бы ему электрический стул обломился. Сука, а!

На мгновенье повисло молчание.

— Ладно, пора мне двигать. Капрал из канцелярии, сука, всегда в полетах. Ладно, бывайте, потом увидимся.

— Капрал, отправьте меня якобы в рабочую команду что-нибудь около половины двенадцатого. Если, конечно, особых дел нету. Можете уладить это с сержантом Тозером. Думаю, мне в это время нужно зайти к хозяйке, спросить, не нужно ли чего.

— Хорошо. Погляжу, что можно сделать.

Они слышали, как он загрохотал по ступенькам, спускаясь. Шэм с любопытством поглядел на Берна и усмехнулся.

— Ты, похоже, бабником становишься.

Берн отвернулся с надменным видом. Вернулся Мартлоу, надел гимнастерку, и они втроем отправились на завтрак.

Утро едва тащилось. Построения и так были простой формальностью, а в этот раз, похоже, оно было задумано, чтобы просто убить время, убравшись в глухой переулок с глаз долой. Штыковой бой — штука полезная; они как раз упражнялись в этом, когда капрал Маршалл, перейдя улицу, остановился и поговорил о чем-то с сержантом Тозером. Было около двадцати минут двенадцатого. Минут через десять сержант вызвал из строя Берна и приказал ему отправляться к месту постоя капралов. В доме он никого не нашел, лишь в кухне оказалась девушка. Он сказал ей, что, если она не передумала писать письмо, он в полном ее распоряжении. Она сконфузилась, на секунду заколебалась и решилась. Придвинув стул к столу, он приготовил ручку, бумагу и чернила, а она подошла и села рядом. У него была собственная авторучка, и, предварительно заполнив ее водой и добавив капельку чернил, он принялся переводить ее фразы на английский и записывать их, чтобы она потом переписала своим почерком. Это была совершенно механическая работа, и в голове не было ни одной мысли, только тяжесть на сердце от близости девушки. Он снова увидел имя этого парня вместе с адресом, написанное в верхней части листа: младший капрал Хеммингс. Он мог быть кем угодно, в армии всякого добра навалом, но так или иначе, он был на передовой. Много ли у него шансов вновь вернуться сюда? Она прячет его письмо за пазуху и держит между грудей. Что же он нашел в ней? Пусть она не такая уж хорошенькая, а все же у самого-то Берна интерес к ней пробудился практически тотчас, как он ее увидел. В конце концов, это мог быть лишь случайный интерес, не более, но только до тех пор, пока не появился этот парень, и что самое забавное, именно он сфокусировал на ней неопределенные желания Берна. Он словно видел этого парня, ласкающего девицу, и как та уступает, не то чтобы неохотно, а просто с присущей ей покорностью; и он, не в силах сопротивляться, словно превратился в того парня, и захотел ее так же, как хотел тот. Она целиком принадлежала тому, а для Берна он был всего лишь тенью. И то, что он был всего лишь тенью, в корне меняло дело: будь им капрал Гринстрит или другой реальный человек, Берн был бы иным, и девушка была бы иной, а их отношения не дорого бы стоили в его шкале ценностей.

В этом не было сопливой сентиментальности, в определенной степени реальность давила на каждого. Тот парень был на передовой, и Берн со дня на день тоже отправится на передовую. Быть может, ни тому ни другому не суждено вернуться оттуда. Берн прекрасно сознавал все ужасы и страдания, выпавшие на долю того парня, он прямо-таки видел, как тот живет, дышит, действует будто во сне, в том полуобморочном состоянии, в котором только и можно найти спасение от отчаяния и безнадежности этого свихнувшегося мира. Поистине, в его отношениях с этим неизвестным ему парнем было больше понимания и близости, чем с находящейся рядом девушкой. Что могла она знать об их реальности — невообразимой, загадочной, туманной, — сквозь которую они, словно бестелесные духи в чистилище, почти утратив человеческий облик, ощупью продвигались, тщетно пытаясь отыскать и не находя ни надежды, ни хоть какой-нибудь опоры.

Быть может, вчера или завтра такая надежда и появилась бы, ведь именно воспоминания порой поддерживают людей. А еще, возможно, прошлое, пусть даже безвозвратно потерянное. Но зачем она рассказала ему об этом парне? Он и так все знал, знал гораздо лучше, чем она. Он настолько хорошо представлял себе этого парня, будто сам был им. Она говорила тихо, в ее голосе слышалась мольба найти подходящие слова, которые могли бы выразить ее чувства, но слов не хватало, и он то и дело чувствовал на своем рукаве прикосновение ее трепетной руки. Мертвым словам, этим безжизненным закорючкам на бумаге, никогда не передать ее живого, умоляющего голоса. Они тоже только тень минувшего. Он чувствовал, что исходящее от нее тепло раскаленными иголочками колет его кожу, кипящая кровь поднимается по венам и ревущей песней звучит в голове.

— Je t’aime, chéri! Je t’aime éperdument! Je n’aime que toi[95], — нараспев произнесла она, и тут его рука легла на ее плечи, а рот плотно прижался там, за ухом, где локоны поднимались над упругой белой шейкой. Она замерла в изумлении, не отстраняясь, но и не подавшись к нему, казалось, полностью уйдя в себя. Правой рукой, быстро и твердо, она оттолкнула его. Он отодвинулся вместе со стулом и провел рукой по внезапно вспотевшему лбу. Другая рука зачем-то оказалась в кармане. Он встал и посмотрел на нее, чувствуя себя преступником.

— Vous m’aimez?[96] — спросил он сдавленным голосом. Она повернулась к нему, в глазах не было ни тени гнева или страха, только удивление, словно раньше она его не узнавала, а теперь вдруг вспомнила. Он снова сел вполоборота к ней и накрыл ее руки ладонями. Она осталась безучастной.

— Vous m’aimez? C’est vrai?[97]

В холле прозвучали едва слышные шаги; оба облегченно вздохнули. О-ля-ля! В кухню вошла мадам, поставила корзинку на шкафчик для посуды и повернулась к ним.

— Bonjour, monsieur! — произнесла она почти игриво.

— Bonjour, madame![98]

Она взглянула на лежавшие на столе перья, бумагу, чернильницу, понимающе улыбнулась и с напускным удивлением всплеснула руками.

— C’est fini, maintenant?

— Oui, madame, — спокойно ответил Берн, — c’est fini[99].

Из деликатности он не сразу поднялся со стула.

— А на фига ему возвращаться, накатить по стакану с капралами? — спросил Мартлоу. — Че б ему не тормознуться тут, потащиться с нами вечерком? Тут вина хоть залейся!

Шэм засмеялся.

— Знаешь, Мартлоу, для ребенка у тебя достаточно здравого смысла, но мужчина не стал бы задавать столько вопросов.

Мартлоу обиженно хмыкнул.

— Эти, сука, мамазели — такие хитрые черти. Предупреждаю, будь с ними начеку.

Батальон должен был выдвигаться из Брюэ в два часа, а около полудня Берн отправился на поиски капрала Гринстрита к нему на квартиру. Он решил, что капралу следует расплатиться с хозяйками за оказанные услуги. У него даже возникло абсурдное желание сделать это самому. В общей сложности капралы дали ему сто двадцать франков, а расходы накануне вечером, считая дополнительное вино, не дотягивали и до девяноста.

— Дай ей побольше, — предложил капрал. — Она так здорово постаралась для нас.

— Деньги ей отдадите вы, — ответил Берн. — Двадцатку ей и десятку девице.

— Так все равно же все в семью, — сказал капрал.

— Это конечно. Но некоторые семьи следует рассматривать как группу индивидуальностей, — сказал Берн, — а некоторые индивидуальности предпочитают быть отмеченными лично.

Он отправил капрала одного и дождался его возвращения.

— Ну, порядок, — сказал капрал Гринстрит тоном человека, приведшего сложное дело к удачному завершению. — А что, Берн, уж не загляделся ли ты на эту девицу?

— А как там у вас закончилось с той домработницей? — невпопад поинтересовался Берн, и тут лицо капрала из румяного превратилось в ярко-красное.

— Она больше ничего не говорила, — он внезапно запнулся. — Вечером она угостила меня чашечкой кофе. А мадемуазель вышла к нам и сказала мне несколько теплых слов. Забавно, сука, вышло, а?

— Забавнее, когда оглядываешься на это, но совсем не так весело, когда это происходит, — сухо заметил Берн. — До чего ж любопытно, как события меняют свой характер, когда остаются в прошлом.

— От него с ума сойдешь, — пробормотал себе под нос капрал, удаляясь. Берн пошел в дом.

Когда Берн заглянул в кухню, девушка взяла корзинку и вышла в палисадник. Хозяйка немного встревоженно переводила взгляд с нее на Берна.

— Je viens faire mes adieux, madame[100], — сказал он, не обращая внимания на упорхнувшую девушку. Он сердечно поблагодарил хозяйку от себя и от капралов, выразив надежду, что они не причинили ей больших неудобств. Она была вполне довольна. Но когда Берн спросил, может ли он проститься с девушкой, она, как и накануне, когда прервала их общение, глянула с наигранным укором. И все же, ставя точку в этом деле, позвала с порога:

— Thérèse! — и когда девушка нехотя вошла в дом, добавила: — Monsieur veut faire ses adieux[101].

И они попрощались, пусть и немного скованно, зато читая в сердцах друг друга то, что невозможно было произнести в присутствии хозяйки. Но если у той и возникли некоторые подозрения, то ей хватило такта не выказывать их, так что их тайна не только осталась между ними, но в какой-то мере осталась тайной и для них самих. Человек реализует себя во всяком своем действии, но как только действие завершено, оно уже не принадлежит человеку и получает собственное объективное существование. Это действие — результат соединения человека с мгновением, но отнюдь не само Божественное мгновение. Какое бы значение ни имело это действие для человека в момент совершения, спустя мгновение оно уже осталось в прошлом. Берн явственно ненавидел оправдание «это не имеет значения», объясняющее побудительные мотивы любого действия; коли что-то не имеет значения, зачем вообще это делать? Нет, это имеет значение, и еще какое! Если не для других, то для себя-то обязательно. Пусть на первый взгляд это кажется необъяснимым даже самому себе. И не стоит мешать их с последствиями и результатами, которые, возможно, придется взвалить на свои плечи и тащить, а не жаловаться и хныкать в поисках сочувствия.

Забросив за спину свой ранец, он вместе с Мартлоу и еще парой солдат помогал тащить пулемет Льюиса. Старая серая кобыла, которую они окрестили Росинантом, как обычно, тянула тележку с пулеметом, а они подталкивали. Дорога повернула на Бетюн. Около половины пятого собиравшиеся весь день облака стали наливаться свинцом, и в бледно-золотистом свете деревья и поля на некоторое время приняли странный прозрачный вид; затем все исчезло во внезапно опустившейся темноте. Распарывая тишину ударами грома, на них обрушилась буря. Засверкали молнии. Деревья гнулись и стонали под порывами ветра, страшный дождь с градом сбивал с них мелкие ветки и еще не пожелтевшие листья. Солдаты промокли до нитки, прежде чем успели достать шинели из вещевых мешков, а когда, наконец, достали, буря уже миновала, и надевать их не было смысла. Да и команда надеть шинели так и не поступила. Еще до того как буря окончательно утихла, они подошли к броду через распухший от дождя ручей, и тут Росинант отомстила за все прошлые обиды. Расшатанные бурей нервы не выдержали, и, поколебавшись мгновение, кобыла резко бросилась через ручей. Брод они увидели только тогда, когда уже оказались в нем, да к тому же не успели отцепить тележку с Льюисом от повозки полевой кухни. Мартлоу и парень с другой стороны тележки удачно прыгнули и остались сухими, а вот Берн и второй солдат не сумели освободиться от веревок, и, рванув тележку, Росинант затянула их в ручей, где и воды-то было по колено, но они не удержались на ногах. Берна, вцепившегося в веревку, проволокло за тележкой, а второго парня сшибло с ног, и тележка с довольно тяжелым пулеметом проехала по его ногам, оставив ссадины и синяки.

— Так тебе и надо, чмо! — послышался хор ликующих голосов.

Во время этого головокружительного трюка на переправе Берн старался сохранять на лице наигранное выражение страха и ужаса. Теперь ему только и оставалось, что посмеяться над собой.

— Ну, Берн, ты даешь! — восхитился Мартлоу. — Я никогда, сука, так не стебался. Того гляди, обоссусь от смеха!

Они быстро отвязали веревки, на случай если кто-нибудь из начальства заинтересуется причинами неразберихи. Оставив Бетюн по левую руку, они теперь двигались по направлению к Нё-ле-Мину. Когда впереди показались постройки, дождь все еще лил. Их распустили, предварительно приказав всем раздеться, оставив только шинели и башмаки, и нести мокрое обмундирование в сушильные помещения. Шинель — не самая эстетичная вещь, чтобы прикрыть человеческую наготу. Вдобавок ко всему пришлось возиться еще и с кокардами, снимая их перед тем, как отдать на просушку фуражки. Несмотря на это, уже в скором времени можно было видеть, как люди, на которых не было ничего, кроме шинелей, стальных касок и башмаков, мотались за дровами и углем, разводили огонь в хибарах и сараях. Вместо чая им налили какао, видимо считая, что так они лучше согреются. Через час или около того им вернули высохшую одежду, и вскоре, выбрав момент, когда дождик почти перестал, Берн, Шэм и Мартлоу перебежали в ближайший кабачок пропустить по стаканчику, но пробыли там совсем недолго, минут двадцать, а вернувшись, с довольным видом улеглись спать. На следующее утро продолжало лить, и только после обеда дождь ненадолго затих, но вскоре припустил снова.

Ночью дождь кончился, они выступили и шагали весь следующий день, а потом еще один, словно пытаясь догнать линию горизонта. Иногда брызгал слабенький дождик, но такой, что только пыль на дороге прибивал. Вечером второго дня рота расположилась на постой в деревеньке, отдельно от своего батальона, который встал в Рекленгане[102]. Берну показалось, что деревушка называется Винкли. На окраине была ферма, где обитали только двое пожилых мужчин, худая сгорбленная старуха, давно переставшая удивляться жизни, да мальчик. Как только они расположились, к Берну подошел капрал Маршалл и напористо, хоть и неофициально, сообщил, что нуждается в его помощи.

— Этот младший капрал Миллер — мой арестант, и я за него башкой отвечаю. Этого козла никак не расстреляют, капитан Моллет и капеллан грызутся за него, чтобы его вытащить, так что приговор еще неизвестно когда будет вынесен, а пока они этого пидора дали мне под надзор. Ваще-то за ним должна бы смотреть военная полиция, но он, понимаешь, типа как на поруках и под честное слово. Не верю я ему ни хера.

Берн бросил короткий взгляд на человека, стоявшего тут же, в нескольких шагах, и решил, что тоже ни хера не доверяет ему. У него было придурковатое, убогое, но хитрое личико, а в его униженном подобострастии было что-то такое, что вызывало жалость, но такую жалость, которую и сам жалеющий с трудом мог выносить. Глядя на него, любой невольно подумал бы: «А ведь на его месте мог бы оказаться и я», и такая мысль рождала ненависть к человеку, который нес в себе эту заразу страха.

— А что вы будете делать, если он снова попробует съебаться? — поинтересовался Берн.

— Пристрелю пидора! — ответил Маршалл, сжав побелевшие губы. — Пусть только попробует сыграть со мной в такие игры! Видит бог, у него не будет ни одного шанса.

— Тогда так, — сухо произнес Берн. — Не шуршите крыльями. Я вашу заботу на себя не возьму, но прослежу, чтобы он вас не подставил, капрал. Его лучше положить между нами, ведь я легко просыпаюсь. Только мне придется все объяснить Шэму и Мартлоу. Я потеснюсь, и тогда нам не придется их двигать.

— Джейкс тоже ляжет здесь, только вот дрыхнет он, как бревно, — сказал немного успокоенный Маршалл. — Я до жопы буду рад, когда они наконец вынесут ему приговор. Какого хрена они не сделают это по-быстрому, а грузят нас? Короче, вы мне поможете, и я этого не забуду.

Похоже, этот бедолага сообразил, что говорят о нем. Берн, еще раз взглянув в его сторону, увидел пристальный взгляд и скривленный в дурацкой улыбке рот. С тех пор как Берн оправился от мгновенной волны жалости и отвращения, этот тип стал ему до фонаря. О нем можно было бы вообще не вспоминать, не мозоль он глаза своим присутствием. Лучше б ему было вовсе сдохнуть, тогда, по крайней мере, о нем можно было бы с чистой совестью забыть; и тут мысль о трибунале и расстреле, об этой военной показухе, облеченной в форму закона, приносила облегчение и даже вызывала легкое нетерпение. А держать его на виду у всего батальона напоминанием и предупреждением — это только лишний раз дразнить гусей. Нужно было его по-быстрому шлепнуть, а уж коли не собирались шлепнуть, так убрать к чертовой матери. Он больше не был для них своим, он стал духом, к несчастью оставшимся во плоти. А может, как поговаривали, и вправду капитан Моллет и капеллан вмешались в его судьбу, и тогда, по всей видимости, имелись какие-то смягчающие обстоятельства. На самом деле никто бы не возражал, если б его помиловали, но случись такое, держались бы подальше от такого человека. Если вдуматься, становилось ясно, что парень, дезертировавший при Сомме, добравшийся до Руана и в течение шести месяцев скрывавшийся от военной полиции, не мог быть полным придурком, и Берну хватило одного взгляда на этот вялый рот и вороватые глазки, чтобы почувствовать к нему недоверие. И правильно говорят ребята, похож он на фрица. А впрочем, ну его к черту. Берн улегся спать рядом с ним и, будучи уставшим за день, сразу отключился. Проснувшись через несколько часов, обнаружил арестованного мирно спящим у него под боком и снова провалился в сон. Утром арестованный по-прежнему был на месте.

Следующей ночью Берн за ним уже не следил. В два часа пополудни рота была выстроена на пустыре напротив постоялого двора. Берн, Шэм и Мартлоу получили приказ выйти из строя, и, когда роту распустили, было объявлено, что они должны явиться в отделение связистов для дальнейшего инструктажа. Штаб-сержант Робинсон отослал Шэма и Мартлоу за снаряжением и, оставшись наедине с Берном, сказал:

— Мне чертовски жаль, что вы уходите, но у них не хватает связистов. Я прям офигел, как ты тогда разговаривал с офицером. Я врубаюсь, что ты ничего не мог поделать с этой каской, но ты лучше бы вообще рта не раскрывал. И лучше б тебе и правда идти на комиссию по производству в офицеры, как капитан Моллет советует.

— Да я уж собрался подать. Но почему меня в связь-то сбагривают? Или как в армии принято: выясняют, на что ты точно не годишься, и заставляют тебя делать именно это?

— Я слыхал, адъютант говорил, что ты парень смышленый. Он упомянул тебя, когда речь зашла о том, что им требуются трое. И я сказал капитану, что Шэм — парень врубной, а Мартлоу достаточно молод и еще способен к обучению.

— Очень любезно с вашей стороны, штаб-сержант. Мне очень жаль, что я подставил вас тогда. У меня не было мысли вас подставлять. Похоже, пришло мне время получить пинок под зад.

— Ты б, Берн, получше соображал. Понимаю, тебе неохота бросать роту.

— Теперь я вроде б и не против. По-любому мне жаль уходить, но теперь все как-то поменялось. Я было решил, что должен последовать совету капитана Моллета. У меня нет никакого желания быть офицером, но если мне и дальше суждено оставаться рядовым, то придется начать шланговать. Тут капитан прав.

— Тогда лети за своим шмотьем, — сказал штаб-сержант. — Я уверен, как только ты подашь рапорт на присвоение офицерского звания, тут же вернешься сюда младшим капралом. Кстати, а ты знаешь, что майор Блессингтон уходит на свой собственный батальон уже сегодня вечером? Командиром будет майор Шедуэлл, пока не придет новый командир полка. Завтра, а может, послезавтра.

— Не знал.

— Ну, бывай, Берн!

— До свидания, штаб-сержант. И спасибо вам.

Но уйти сразу ему не пришлось. Сержант-квартирмейстер сообщил ему, что имеется несколько писем и посылка для него, и посылка выглядит многообещающе. Он их получил.

— Какая дорога ведет в Рекленган, штаб-сержант?

— На холм мимо церкви, а потом вниз направо. Мили полторы. На той стороне долины.

Он вернулся за ранцем, а затем вместе с Шэмом и Мартлоу отправился к новому месту службы.

Штаб-сержант Корбет из комендантской роты был не только отличным связистом, но и бодрым, предупредительным и умным человеком и потому смотрел снисходительно на восьмерых бойцов, пришедших из разных рот для обучения. Беглый взгляд не обнаружил в их лицах проблесков интеллекта. Впрочем, иного он и не ожидал, однако свято верил, что под его началом и с помощью капрала Хэмли вскоре все изменится и пойдет как надо.

— В настоящее время капрал Хэмли увел отделение для занятий, и я не вижу смысла посылать вас следом, поскольку, когда вы их догоните, уже пора будет возвращаться назад. Отделение связи расквартировано напротив этого кабачка, там его и ждите. Капрал покажет вам, где разместиться.

Они дошли до фермы. Во дворе, окруженном амбарами и коровниками, один из штабных посыльных, расквартированных тут же, показал им место, где расположились связисты. Забив себе место, Берн, Шэм и Мартлоу уселись на солому и принялись исследовать содержимое посылки, полученной Берном. Это была большая посылка, собранная в одном из знаменитых магазинов Вест-Энда и заботливо упакованная в ящик из трехслойной фанеры. Берн вытащил из кармана гимнастерки свой хитрый складной нож, отцепил от плечевой штрипки держащий его шнурок и вскрыл ящик стальным шилом для пробивания отверстий в коже или удаления камней из лошадиного копыта. Содержимое посылки их разочаровало, поскольку большую часть составляла буханка так называемого хлеба для сандвичей — большущая, уже нарезанная булка, которую удобно использовать для приготовления бутербродов.

— А на хера это они решили нам хлеб-то послать? — возмущенно воскликнул Мартлоу, как будто посылка предназначалась им всем.

Банка куриных консервов, небольшой, но добротный пирог с вишней, баночка варенья из мелкой красной земляники да жестяная коробочка с сотней папирос.

— Да и мне интересно, с чего бы это они прислали нам хлеб? Сам-то он парень с головой, так может быть, хлеб — это его женушки идея? Знаешь, Мартлоу, моему приятелю пятьдесят пять лет, и он неплохой парень, а в прошлом году женился по любви.

— Да и хрен с ним. Слышь, чтой-то меня голодняк пробивает. Давай схаваем курицу, чтоб с ней не таскаться.

— А пирог можно пока оставить, он потом под чай пойдет, — предложил Шэм. — Подозреваю, что они положили хлеб, чтобы просто заполнить коробку, но он пригодится нам под курицу.

— Так открывай банку с курятиной, — сказал Берн. — А ты, Мартлоу, отрежь хлебушка.

Мартлоу, однако, был полностью поглощен наблюдением за процессом вскрытия банки. Он потянулся за буханкой только после того, как увидел куски курицы в дрожащем желе.

— То что надо, — проговорил он и взялся за буханку.

Она плотно сидела в коробке, и потребовалось значительное усилие, чтобы вытащить ее.

— Ну, сука, упаковщики херовы! — начал было Мартлоу. — Чем они думали? Жоп…

Он попытался вывернуть буханку, взявшись за край, и она вышла из коробки; при этом другой ее край, оказавшись наружи, отвалился, оттуда выскользнула бутылка с белой оберткой поверх пробки, полетела на пол и разбилась бы, не подхвати ее на лету Шэм.

— Да хоть объебись! — изумленно воскликнул Мартлоу.

— Так! Прячь скорее. Прячь! — нетерпеливо вскричал взволнованный Шэм. — Тут такой пиздеж начнется, если кто узнает, что твои кореша присылают тебе бутылки скотча. Херовы упаковщики, говоришь? А то нет! Они почти весь мякиш вынули, придется курицу с корочкой хавать. Давай открывай быстро, и махнем по глоточку. А остаток спрячешь в рюкзак.

— Шэм, — с чувством проговорил Берн. — Если я когда-нибудь получу Крест Виктории[105], мне придется послать его Бартлетту в качестве сувенира.

— На хер тебе Крест Виктории, — назидательно проговорил Мартлоу. — Тебе, на хер, нужно быть до хера осторожным, чтоб не заработать себе херов деревянный крест вместо ордена.

Чтобы зря ничего не пропадало, куриные кости они бросили собаке, околачивавшейся во дворе. С той же целью пустая консервная банка была выброшена в яму, выкопанную на клочке свободной земли на краю поля за двором. Большую часть виски из бутылки Шэм перелил в котелок Берна, у которого крышка была плотно подогнана. Пригодится под чай, объяснил он. Закупорив бутылку пробкой, он закатал ее в полу Берновой шинели и заныкал шинель в ранец. Потом они, закурив по папиросе, безмятежно ожидали возвращения капрала Хэмли после несения тяжкой службы.

Сложением капрал Хэмли напоминал сержанта Тозера: он был худощавый, но крепко сбитый. В отличие от светлого и румяного Тозера, капрал был смуглым, а главное — более мягкого нрава, поскольку, откровенно говоря, Тозера следовало бы назвать жестким и резким. Видимо, из-за своей мягкости капрал составлял мнение о человеке не на основании собственных наблюдений, а под влиянием того, что слышал о характере человека от других. И кто-то явно создал у него предубеждение в отношении Берна и Шэма. Когда пополнение было выстроено возле амбара, он интуитивно выделил из всех именно этих двоих и произносил свою назидательную проповедь о воинском долге, пристально глядя на них. В амбаре места хватало только для четверых, поэтому капрал наугад разделил группу пополам, так что Мартлоу, Шэм и Берн, а с ними еще один чернявый солдат по имени Хемфриз были отправлены в другое помещение, отстоявшее ярдов на сто пятьдесят, где размещались посыльные и несколько снайперов. Было не очень-то удобно находиться в таком удалении от своих.

— Похоже, невзлюбил он нас, — довольным тоном проворчал Шэм.

— Ну и пошла в жопу эта любовь, — стоически резюмировал Мартлоу.

— Да все в порядке, — сказал Берн. — Нормальный он парень, просто нас не знает, а кто-то наплел ему, что за нами нужен глаз да глаз. Лучше вспомните, что он говорил о полковом штаб-сержанте. Я, пожалуй, крайний раз говорил с полковым в Боме, если не считать «доброе утро, сэр», когда он мимо проходит. А сержант придет в норму через пару дней, увидите. Вот с кем проблемы будут, так это с мистером Рийсом. Хороший парень, но с бодуна такое несет! Они с мистером Пардью кореша, и, знаешь ли, как бухать, так забухают вместе. Когда в канцелярии тащился, я не раз видел: как мистер Рийс доебется до связистов, так мистер Пардью сразу устраивает мозгоебку снайперам. А все-таки здорово, что мы затарили три четверти бутылки классного скотча.

— Прибережем до тех пор, пока не выпадет случай организовать пьянку. То, что я тебе в котелок перелил, освоим на полдник с чаем и еще по граммульке завтра с утренним чаем, короче, растянем на три-четыре дня. А может, и в кабачке чего-нибудь перехватим. Смотри не вырони бутылку из шинели. Заверни в носок, а сверху оберни полотенцем.

— Ну, ништяк, если он будет шинель доставать каждый раз, как ему понадобится полотенце! — подбросил мысль Мартлоу. — Хватит и носка.

Берн оказался прав насчет капрала. Пару дней он наблюдал за ними с некоторым подозрением, а потом стал относиться лучше. Им пришлось начинать с азов: азбука Морзе, сигналы флажками, получение подтверждений, практика работы на ключе. Мартлоу, который все схватывал на лету, был лучшим учеником, а Берн оказался худшим из всех троих, поскольку Шэм обладал способностью очень хорошо применять на практике свои способности. Мэдли, один из связистов, обычно дежуривший по канцелярии, скорешился с Берном, хотя и виделись они лишь мельком. Возможно, именно он и посодействовал изменению отношения к ним со стороны капрала Хэмли. А сами они полюбили свою новую работу, да и ребята вокруг оказались парнями что надо.

В первый же день в девять утра батальон был построен на главной улице Рекленгана, и майор Шедуэлл провел короткий строевой смотр. Это вообще был исключительный случай, но особенно поражало то, как поменялось отношение к нему со стороны солдат. Когда он обходил строй, было очевидно, что он им не просто нравится, он стал для них своим, стал одним из них. Им наплевать было на его манеру обращения, довольно грубую и бесцеремонную. Главное состояло в том, что перед ними был человек, которого отправляют на родину, на курсы старших офицеров, и который потом вернется и продолжит командовать ими. Это не означало, что он стал популярен среди них, как были популярны некоторые другие офицеры, они и без того чувствовали к нему расположение, но теперь к этому прибавились признание и уважение.

Можно было бы подумать, что такое отношение к майору Шедуэллу вызовет антипатию к новому командиру полка, прибывшему и вступившему в должность тем же вечером. Но наутро, когда полковник Бардон проводил строевой смотр и двигался вдоль строя, они оценили его сдержанность, деловитость и твердую уверенность в себе. Они поняли, что жизненный опыт подсказывает ему: пока он изучает этих молчаливых суровых бойцов, они, в свою очередь, рассматривают его и видят насквозь. Он, как и майор Шедуэлл, был чисто выбрит, невысок, но ладно скроен, серо-голубые глаза смотрели внимательно и оценивающе, как бы задаваясь вопросом, какими людьми ему придется командовать. Но ответ в его глазах прочесть было невозможно.

Не было в его поведении ни показного благодушия, ни чванливого высокомерия, на которые за последнее время они вдосталь насмотрелись и на которые им было глубоко плевать. У Берна всегда было ощущение, что его собственное восприятие совпадает с восприятием людей, стоящих с ним в одном строю. Когда стоишь по стойке смирно, неподвижен, плечи развернуты, взгляд устремлен строго вперед и только слышишь шаги приближающегося к тебе командира, кажется, что улавливаешь подлинную сущность предмета еще до того, как он попал в поле твоего зрения. И вот, наконец, проявляется лицо, сначала смутное и неопределенное, затем принимающее резкие очертания, холодное и незнакомое и при этом внимательно тебя изучающее. А уже спустя мгновение оно отдаляется, вновь расплываясь, и исчезает, и в это мгновение ты отчетливо чувствуешь, как воздух втягивается сквозь ноздри и заполняет грудь. Затем выдох и снова вдох. А лучше вообще не дышать, задержать дыхание, как задерживаешь для прицеливания, или, наоборот, недовольно фыркнуть, как делает лошадь или собака, почувствовав опасность. Что-то похожее испытывал и Берн, впервые встретившись с пронзительным взглядом полковника Бардона. Наконец тот прошел мимо, словно прокатилась неумолимая волна, и напряжение спало, и тогда стоявший рядом Мэдли, не разжимая губ, на одном выдохе прошептал:

— Бля буду, вот настоящий солдат!

В конечном итоге это и было самым важным для них. А поскольку их служебные взаимоотношения подразумевали определенные обязательства и с его стороны, мнение солдат о своем командире для последнего значило даже больше, чем можно было бы предположить. Если он будет правильно управлять ими, они станут его людьми на все сто. Именно это и подтвердили солдаты, как только взглянули в суровое, но справедливое лицо своего командира. Роты разошлись по занятиям, специалисты приступили к исполнению своих обязанностей, и все прекрасно чувствовали, что предстоит очередное большое истребление людей. Покидая деревню, они прошли мимо каменного распятия. Люди, погрязшие в прегрешениях, поднимали глаза к страдающей на кресте фигуре и вглядывались в глаза Того, кто постиг таинство страдания. Постиг и простил.

Впасть в немилость к полковнику Бардону их троице помог Шэм. Они уже пообвыклись в новой роли, нашли общий язык с капралом Хэмли, стали своими в отделении связи, и тут встал вопрос о том, какими будут их обязанности, когда батальон выдвинется на линию фронта. Очевидно, что выполнять функции связистов они не смогут, за исключением вспомогательных, таких как прокладка новых линий связи или устранение повреждений на них. Даже Мартлоу с его ловкими пальцами и хорошим слухом, делавшими его самым способным учеником при работе на ключе, едва ли годился для более серьезной работы. Скорее всего, им предстоит выполнять работу посыльных, так как именно в посыльных была острая нехватка.

Этот вопрос снова был поднят, когда стало известно, что ближайшие три дня батальон будет отрабатывать действия в наступлении. Капрал приказал им явиться в свои роты. Шэм, всегда бывший вполне надежным в серьезных ситуациях, становился отъявленным прохиндеем, если речь шла о маршировке, тренировках и прочей показухе, которую он считал бесполезной. Он сразу выразил недовольство таким делом.

— Что ж, пора нам отправляться!

— Нехуя нам никуда отправляться, — ответил Шэм. — Бля буду, в роте никто и не знает о том, что мы должны вернуться. Нам просто нужно затариваться на чердак каждое утро, и получится у нас парочка дней отдыха. Это ж подарок судьбы.

— Ну и радуйся в одиночку, — ответил Берн. — Я лучше с ротой пойду.

— Не вляпаться бы нам в дерьмо, — с сомнением в голосе отозвался Мартлоу.

— Если один вернется в роту, то остальным нельзя здесь оставаться. А какой смысл нам идти? Нет, если мы хотим побегать и покричать «Ура!» вместе со всей ротой, тогда конечно. Только от всех этих учений толку ни на грош. Эти шишки наверху составляют замысловатые планы, придумывают инструкции для всех, кто задействован в деле, офицеры инспектируют учебные позиции, которые предстоит атаковать, нас потом гоняют до посинения, и мы должны захватывать мили позиций, на которых окопы обозначены ленточками. А когда все это заканчивается и предполагается, что каждый точно знает, что ему делать, все уже так заебались, что поднимаются в атаку с одной только мыслью: пошло бы все на хер!

Шэм настолько выпукло и ясно изобразил методу штабных, что у Берна мгновенно возник план обстряпать дело так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Он предложил навестить своих друзей из роты А, штаб-сержанта Робинсона и сержанта Тозера, и выяснить, как обстоят дела. Шэм остался при своем мнении.

— Только все обосрешь, — упрямо сообщил он и отказался идти с Берном в расположение роты. Тогда с Берном отправился Мартлоу.

— Я-то не против огрести пиздюлей от начальства, было б за что, — задумчиво проговорил он.

— Пока не за что, — ответил Берн. — Однако старина Шэм желает их получить, а мы обязаны держаться вместе.

Штаб-сержант Робинсон и сержант-квартирмейстер Дин очень удивились, когда в дверь просунулась голова Берна и поинтересовалась насчет посылок для ее обладателя.

— Тебе что, сука, каждый день посылки подавай? — возмутился снабженец. — Ты ж пару дней назад по лучил, нет?

— Да я жду маленько сигарет, — невинным голосом сообщил Берн. — У меня осталось немного хороших, а дешевые почти кончились. Попробуйте вот эту, штаб-сержант. Мистер Рийс вчера забыл взять с собой портсигар, а мы были на другом конце Рекленгана, милях в полутора отсюда, флажками махали, обучались сигналы подавать. И вот на перекуре он у меня спросил сигарету, если — заметьте, если! — найдется достойная. Я, как дурак, даю ему такую, и сегодня он весь день забывает свой портсигар. Я не нанимался снабжать офицеров сигаретами. Мне нужны дешевенькие, для войны они в самый раз.

— Эти заныкай, если у тебя еще остались, — сказал штаб-сержант, закуривая. Берн в это время протягивал пачку снабженцу.

— Ну а как тебе у связистов? — поинтересовался тот, зажигая сигарету.

— Да неплохо, — равнодушно ответил Берн. — Я ж всегда выстраиваю нормальные отношения в компании. Вот только не знаю, куда нас сунут, когда попадем на передовую. Думаю, завтра что-то более-менее прояснится. Когда пойдем в наступление, нам придется действовать в составе отделения, с которым мы проходим подготовку. Говорят, нас могут использовать в качестве посыльных.

— Черт его знает, как оно будет на самом деле, — задумчиво проговорил штаб-сержант Робинсон. — Так и так в последний момент обосрут все дело. По-моему, все эти учения затеяли только для того, чтобы штабным очки втирать. А если что-то пойдет наперекосяк, отмажутся, мол, подготовка-то была приличная. По-любому, пойдешь ты завтра с посыльными или со связистами, тебе будет легче, чем нам. А меня, как последнего пидора, заваливают работой, чтобы разгребать всю эту херню. Когда тебя отправят на комиссию по присвоению офицерского звания, ты уж не забудь своего штаб-сержанта, Берн. Не забудь, что он тут все дерьмо разгребает.

Упоминание о комиссии разозлило Берна, ведь штаб-сержант забыл о присутствии Мартлоу, который тихонько сидел на ящике у двери и теперь смотрел на Берна округлившимися от изумления глазами.

— Почему нас не вернут в роту перед наступлением! — нетерпеливо воскликнул Берн, раздраженный грубой неосмотрительностью сержанта и пытаясь отвлечь от нее внимание.

— Ну и дурак же ты, — ответил штаб-сержант. — У тебя образовалась непыльная работенка со связистами и ты можешь тащиться на ней, пока не отправишься до дому. И не ищи приключений на свою жопу. Если у тебя есть шанс зашланговать, шлангуй. Второго такого шанса не будет. И если хочешь стать нормальным офицером, не срывай злость на своем штаб-сержанте, если что-то идет не совсем так, как надо. Просто прикинь, какую работу он выполняет и какая ответственность на нем лежит.

— Ну, я еще не подавал прошения об отправке на комиссию, штаб-сержант, — пробормотал Берн, стараясь изобразить безразличие под взглядом Мартлоу. — А что там в приказах, можно взглянуть?

Пытаясь скрыть смущение, он просмотрел листки с машинописным текстом.

— Там, куда ты нос сунул, это вторая часть приказа. Первая — на первой странице.

Он быстро прочел текст. От штаб-сержанта он вряд ли мог бы узнать что-то новое по части составления приказов. Он вернул листки на стол.

— Нам пора возвращаться в расположение. Если придет посылка на мое имя, надеюсь, почтарь притащит ее. Спокойной ночи, штаб-сержант. Спокойной ночи, сэр.

И они с Мартлоу вышли в сумерки.

— Как думаешь, нам выпить прямо сейчас или отложим до возвращения в Рекленган? — спросил он у Мартлоу.

— Отложим, — коротко отозвался тот.

Некоторое время они шагали молча, затем Мартлоу повернул к нему голову.

— Ты собираешься стать офицером, Берн?

Казалось, сам вопрос уже отдалил их друг от друга. В тоне, которым он был задан, сквозила холодная отстраненность, как будто паренек спросил, действительно ли Берн собрался сдаться фрицам в плен.

— Да, — резковато ответил тот, уже понимая все последствия.

Они приближались к церкви и, когда вдруг вышли из тени, чуть не столкнулись со старым кюре в сутане и широкополой шляпе. Берн расправил плечи и отдал ему честь. Старик тут же снял шляпу, поклонился и оставался с непокрытой головой, словно застыл в молитве, пока они проходили мимо. Берн и раньше замечал, с каким почтением некоторые французские священники относятся к солдатам, но это незначительное происшествие наполнило его ощущением тревоги. У него возникло ощущение, что он когда-то где-то слышал, будто встретить священника в сумерках — к несчастью; и когда эта мысль промелькнула у него в голове, он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он был сдержанным человеком и всегда старался скрывать свои эмоции, но, пройдя еще несколько шагов в безмолвном сумраке, не выдержал и обнял Мартлоу за плечи.

— Я не хочу, да мне придется идти, — проговорил он.

— Нас когда трое, так вроде бы все ништяк, а? — сказал Мартлоу со странной горечью в голосе, даже, кажется, со злостью. — Вот так всегда в этой сраной армии. Только подружишься с человеком, и на тебе.

— Да, такая вот херня! — согласился Берн. — Но я всяко не уйду, пока ближайшее дело не закончится. Когда такая херня закручивается, нам лучше держаться вместе. Да и какой смысл заглядывать в будущее, так ведь?

Остаток пути они прошли молча, а потом, прихватив с собой Шэма, направились в ближайший кабачок в Рекленгане. Шэм презрительно хмыкнул в ответ на их сообщение, что в роте не ждут их с докладом поутру.

— Ну а я чего говорил? — сказал он Берну. В ответ тот угрюмо посоветовал пойти и прикупить жратвы про запас.

— Нам выдадут пайковый сыр и хлеб, — добавил он.

Утром вместе с остальными людьми комендантской роты они получили пайки, а потом схоронились на чердаке, где были заныканы их запасы. Сквозь жалюзи на слуховом окне им было виден только фасад дома напротив. Вскоре из дома вышел военный полицейский с жезлом в руке и бодрым шагом направился к месту исполнения своих обязанностей. За эти дни они успели более-менее изучить его график, но не учли, что сегодняшнее выступление будет разительно отличаться от обычной рутинной службы и его действия станут трудно прогнозируемы.

Берн давно утратил дух школьного прогульщика, который еще сохранили Шэм и Мартлоу, и ему было откровенно скучно. Вся радость непослушания заключается в том, что человек идет на это по собственной воле, а у Берна свободы воли не было, он просто следовал плану Шэма. При этом, хоть и участвуя в мероприятии, он напрямую ни за что не отвечал, так что имел полное право на критику. Был определенный кайф в том, что это ставило его в оппозицию к Шэму и давало моральное — или слегка аморальное — превосходство над подельником. Он, конечно, сделал бы все возможное, чтобы план сработал, а в случае провала пострадал бы наравне со всеми, но самому-то себе он мог сознаться, что в такой ситуации не несет ни за что никакой ответственности. Конечно, за исключением тех случаев, когда к принятию на себя ответственности его подталкивала некоторая симпатичная слабость характера. Эти соображения и придавали пикантность ситуации.

Военный полицейский отсутствовал уже с полчаса, и раньше одиннадцати сорока пяти они не ждали его возвращения, поэтому их сильно удивили шаги во дворе, явно принадлежавшие военному. Удивление усилилось и перешло в беспокойство, когда человек свернул к амбару, миновал лестницу, ведущую на чердак, где они скрывались, и прошел постройку из конца в конец. Было очевидно, что пришелец осматривает помещение. Он вернулся к лестнице, и они затаили дыхание. Лестница опиралась на одну из потолочных балок, обрамляющих лаз на чердак, и крепилась лишь скобой с крюком, который заерзал под тяжестью поднимавшегося человека. Шэм и Мартлоу лежали на снопах соломы, впившись взглядами в проем над лестницей, и напоминали двух зверьков, готовых защищать свое логово. Берна охватило идиотское веселье, которое иногда накатывает на человека перед лицом неминуемой опасности, и, глядя на друзей, он чуть не заржал. В следующий момент он все же прыснул смехом, поскольку в показавшемся над полом лице удивленно-виноватое выражение мгновенно сменилось разочарованием, как только его владелец узнал их. Это был Хемфриз, один из будущих связистов, с которым они в последнее время делили ночлег.

— Какого хера ты сюда приперся? — накинулся на него Мартлоу.

— У тебя забыл спросить разрешения! Сам-то хрена ли тут делаешь? — огрызнулся Хемфриз.

— Вопрос о херах, хренах и их связи с правом на пребывание в данном месте представляет в настоящий момент чисто академический интерес, — ответил восхищенный разворотом ситуации Берн. — Но, как бы то ни было, вы должны признать, что в настоящий момент мы пользуемся преимущественным правом на пребывание здесь, поскольку имеем приоритет. Я не собираюсь скрывать от вас, Хемфриз, что ваше присутствие здесь нежелательно для нас, а в случае вашей попытки оспорить сложившееся положение вещей вас просто вышвырнут отсюда. Тем более что ситуация явно не вашу пользу, трое против одного. В последнее время вы не проявили себя как человек, склонный к задушевному общению, но, приняв во внимание это свойство вашего характера и ваши привычки, мы смирились с этим. Однако вы уже здесь, и нам придется извлечь максимум пользы из нашего совместного тут пребывания, как, впрочем, и из других неудобств, неизбежных в сложившейся ситуации. Но учтите, если вы станете окончательно невыносимы, мы, ни секунды не сомневаясь, спустим вас вниз головой с этой сраной лестницы, полностью отвечая за последствия. Надеюсь, вы понимаете это даже с вашим атрофированным интеллектом?

— Ну, четверым-то здесь места хватит, — застенчиво ответил Хемфриз.

— Ладно, — согласился Берн, поскольку главной его целью было предупредить любые попытки Шэма или Мартлоу затеять свару, — этот чердак будет нашим общим убежищем. Но тебе придется заныкаться и не светиться. Я тут старше всех, а значит, самый главный и за все отвечаю. Если попадемся, мне под ответ вставать.

— Атас, — оборвал их Мартлоу, предупредительно подняв руку. Со двора донеслись звуки приближающихся шагов и высокие женские голоса. Еще секунда, и они раздавались уже в амбаре, а затем шевельнулась лестница, по ней явно кто-то поднимался.

— Беда! — пробормотал Берн. — У нас тут просто праздник какой-то, день открытых дверей!

Над полом появилось лицо хозяйки фермы, она недоуменно поводила головой, переводя взгляд с одного на другого.

— Bonjour, madame! — как ни в чем не бывало приветствовал ее Берн. — J’espère que notre présence ici ne vous dérange point. Nous nous trouvons un peu fatigués après de marches longues, et des journées assez laborieuses. Or, nous avons pris la résolution de nous reposer ici, pendant que le régiment fait des manoeuvres dans les champs. Ça n’a pas d’importance, je crois; ces exercices sont vraiment inutiles. Nous ne ferons pas de mal ici[106].

— Mais ce n’est pas très régulier, monsieur[107], — с сомнением в голосе ответила она. Снизу донеслись вопросительные оклики других женщин. Берн увидел в ее словах определенный смысл, но позицию нашел слишком принципиальной. Она лишь наполовину показалась над полом чердака и замерла в сомнении, словно вызванный из мрака бесплотный дух.

— Montez, madame, je vous en pri, — с мольбой обратился он к ней. — Comme vous dites, ce n’est pas régulier, et ce sera vraiment dommage si nous sommes découverts. Montez, madame, vous et vos amies; et puis nous causerons ensemble[108].

Ему все же удалось, хотя на это ушло немало времени, убедить ее, что они не дезертиры и их отсутствие особого вреда никому не причинит, разве что им самим. Она поднялась на оставшиеся ступеньки, а за ней, сгорая от любопытства, и обе ее подруги — одна толстая и румяная, а другая из тех малокровных бездетных женщин, проводящих много времени в ризницах деревенских церквей. Глядя на Шэма и Мартлоу, было ясно, что они готовы рвать отсюда когти, а Хемфриз отнесся к их вторжению с праведной обидой. Казалось, только Берн вполне отдавал себе отчет в том, что они, по сути, стали пленниками трех женщин, которые теперь оказались в роли почтенных, уважаемых дам из жюри присяжных по их делу. Он должен был играть роль адвоката, защищая не только себя, но и своих сообщников, по чистой глупости не понимавших, как следует себя вести, чтобы снискать расположение судей.

— Да улыбайтесь же, ради бога! — в отчаянии просил Берн, и Мартлоу наконец расплылся в широкой улыбке, которая придавала ему менее преступный вид. На женщин, как известно, сильно влияет выражение мужского лица, и при этом они льстят себе мыслью, что ощущают это влияние благодаря своей глубокой интуиции и способности проникать в самую суть вещей и явлений. На самом деле их интуиция и яйца выеденного не стоит. Утонченность Берна и обаятельная улыбка Мартлоу сделали свое дело, и женщины выстраивали свою линию поведения в высшей степени разумно, во всяком случае, им так казалось. Берн понимал, что этих женщин нужно ублажать тонким юмором и обхождением, но, учитывая полное отсутствие в них даже намека на шарм, надеялся, что те не расценят это как попытку завязать романтические отношения. Хозяйка протягивала пучки колосьев сквозь сложенную ладонь, а затем обрывала оставшиеся зерна и бросала на расстеленную тряпку. Шэм, Мартлоу и Берн, вскочившие с соломы при появлении хозяйки, стояли в сторонке, и только Хемфриз продолжал сидеть на куче снопов. Наконец, мысленно обсудив ситуацию со своей женской натурой и решившись, она бросила колоски, поднялась и произнесла свой приговор.

Им, заявила она, нельзя оставаться на чердаке, это было бы malsaine[109], поскольку хранившееся здесь зерно составляет ее vivres[110] на зиму. При этом и выдавать их полиции ей не хочется. Ей кажется, что они будут в полной безопасности, если разместятся в дальнем конце амбара. Тут она повернулась к Хемфризу и велела ему подниматься. Берн перевел ему речь хозяйки, но тот и не думал подниматься, причем был откровенно нахальным, всем своим видом показав, что ему плевать на ее слова. Его поведение было настолько хамским, что, даже не понимая смысла его речи, она безошибочно уловила в ней вызов своему авторитету. Прежде чем Берн успел вмешаться, она шагнула к Хемфризу и влепила две затрещины — сперва по одной, затем по другой щеке, высказав при этом все, что думает на его счет. Она даже не повышала голоса, и от этого выглядела еще страшнее, словно шипящая на собаку кошка, и готова была броситься на него и пустить в ход когти, если заметит хоть намек на непослушание.

Хемфриз, хоть и был тупым и грубым малым, естественно, не собирался давать сдачи женщине, но было отчетливо видно, что его душит гнев. Берн понял, что пришла пора вмешаться, как и в случае с капралом Гристритом, только на это раз он не стал успокаивать разъяренную женщину, а напустился на разъяренного мужика.

— Ты, сучий потрох, решил тут херню заварить, чтоб нам всем потом разъебываться, — заорал Берн, весь запылав от ярости. — Я второй раз повторять не буду! Взял свои манатки и съебался! Щас с лестницы слетишь!

— А чего ей надо-то?

Хозяйка с шипением придвинулась ближе.

— Ты, бля, идешь или пиздеть будешь? — Берн был уже на пределе. — Догоняй свой сраный мешок!

Он пнул ногой по мешку, тот полетел вниз, а Хемфриз с ворчанием полез следом. Все давно были на ногах, и Берн, повернувшись к Шэму с Мартлоу, тоном, не терпящим возражений, приказал им спускаться вниз. Женщины торжествовали, но на Берна смотрели вполне благосклонно, и он, повернувшись к хозяйке, вежливо осведомился, не найдется ли другого места, где они смогли бы спокойно переждать этот день, а может, и следующий, а может, потом и еще один. В итоге она провела его через двор и показала крохотную комнатенку с цементным полом. Возможно, это была молочная или какая-то другая кладовка. Тут было две двери: одна выводила на узенький газон, отделенный от поля давно не стриженной живой изгородью, а другая — в коридор, в конце которого квартировал военный полицейский.

Берн счел помещение подходящим. Он удостоверился, что хозяйка больше не станет наезжать на Хемфриза, и еще раз, как мог, извинился за него. Она наотрез отказалась пускать Хемфриза в дом, но позволила остаться там, где он сейчас находился, что Берн и передал тому, добавив, что в амбаре ему будет в самый раз. Пусть и этим будет доволен. А вот если попробует снова залезть на чердак, хозяйка верняк настучит полицейскому, который здесь на постое, и тогда пусть Хемфриз пеняет на себя.

Шэма и Мартлоу он позвал в дом. Там он попросил хозяйку приготовить им кофе и заплатил за него. Под кофе они глотнули тщательно припрятанного, но быстро убывающего виски. Было слышно, как в двенадцать часов вернулся полицейский. Следить за ним теперь было проще простого, и когда тот вновь ушел из дома, они смело позволили себе поторчать на улице и немного проветриться. Батальон, к их радости, вернулся уже в четыре, и тогда они просто выскользнули из своего укрытия и смешались с толпой солдат.

Следующий день принес новые блага, поскольку теперь у них появилась возможность для маневра. Проследив за полицейским, пока тот не скрылся из виду, удаляясь в сторону Винкли, Берн на обратном пути заскочил в кабачок и купил бутылку вина, чтобы пополнить запасы спиртного; виски у них оставалось лишь по глотку на брата. Заодно он заглянул к Эвансу, ставшему теперь денщиком нового полковника.

— Ищете приключений на свою жопу! — приветствовал его тот с мрачной улыбкой. За пару глотков из бутылки Берн получил информацию, что назавтра назначены очередные учения, конечно, если не будет дождя — сушиться тут негде, а значит, не стоит рисковать вымокнуть.

На следующий день, едва батальон выдвинулся на учения, припустил дождь, и людей вернули обратно. На этот раз троим прогульщикам было трудновато незаметно слиться с отделением связистов, пришлось для начала как следует промокнуть. Мартлоу даже переборщил с этим, встав под водосточную струю.

Они шланговали уже три дня подряд, однако особой радости это не принесло. В тот же день их отправили в баню при заводоуправлении шахты милях в трех от города. А на следующий день на них обрушился удар судьбы, которая, как правило, не ищет предлогов для раздачи подзатыльников. Во время построения они встали в строй последними, и, хотя опоздали не сильно и другие отделения еще не построились, этот придурок, мистер Рийс, приказал капралу Хэмли записать их фамилии и отправить на рапорт. В половине двенадцатого они предстали перед капитаном Томпсоном. У Берна хватило ума не оправдываться, он лишь упомянул, что их расквартировали достаточно далеко от остального отделения связи, и, ограничившись строгим предупреждением, капитан Томпсон снял обвинение. Мартлоу сделал вид, что до глубины души оскорблен этим дисциплинарным взысканием, на что Берн с усмешкой заметил: «Уж если нам ни за что ни про что влепили четыре недели передовой, то взыскание за дело придется как-то перетерпеть. Сдается мне, что в итоге баланс сравняется».

Сразу после обеда среди солдат искрой побежало волнение, оно передавалось от одной роты к другой, пока не превратилось в восторженное предвкушение грядущих событий. Были отменены все построения, места постоя очищены, и батальону было приказано быть готовым к выдвижению в половине шестого. Они давно уже не совершали ночных маршей, и в этот раз, в кои-то веки, им даже были известны некоторые подробности: им предстояло выдвинуться в направлении на Сент-Поль, там погрузиться в эшелон и отправиться к фронту. Было интересно наблюдать, как эта новость действует на людей. Они собирались кучками, обсуждали предстоящие события, высказывали свои соображения, отстаивали свои точки зрения. Но самым поразительным был общий душевный подъем, заглушающий любые сомнения и тревоги отдельного человека. Перед лицом общей опасности энтузиазм себя не выпячивал, был тихим и сдержанным, но распространялся среди людей как лесной пожар. Даже трусу хотелось выглядеть храбрецом, и эта простая мимикрия способствовала общему взлету настроения. Не в силах преодолеть чужую волю, человеку приходилось подчиняться. Кто знает, что ждет его в будущем? Можно сломаться и превратиться в чмо, можно не выдержать, скрючиться от страха и в последний момент отползти. Но сейчас всепоглощающий порыв захватил людей и вел их к неведомым им самим целям подобно тому, как подчиняется единому импульсу растревоженный пчелиный рой.

День быстро угасал. Они молча построились, подравнялись и двинулись строевым шагом. Рота А, выдвинувшись из Винкли, должна была встретиться с ними на перекрестке дорог. Они оценили командный голос нового командира полка, он звучал твердо и отчетливо, без лишнего напряжения. Когда они соединились с ротой А, последовала команда «вольно», а вскоре «замедлить шаг». Несколькими минутами позже Берн вновь увидел старого кюре из Винкли, тот стоял у обочины и провожал взглядом их строй. Старик снял шляпу и склонил голову, так что полная смирения поза была прекрасной и в то же время зловещей.

Берн чувствовал легкую грусть, что-то вроде тоски по дому, пришедшую на смену недавнему возбуждению. На глазах темнело, предметы вокруг погружались в сумрак и теряли очертания, и только далекие леса на холмах четче вырисовывались на фоне закатного небосвода, прозрачно-зеленоватого, словно белесая от известняка вода горной речки. Берн смотрел, как бледные звезды зажигаются в вышине, и думал о том, что где-то что-то упустил, отказался от чего-то важного. У него не было никаких мыслей о самопожертвовании ради искупления чужих грехов, которым некоторые люди пытаются надуть собственное тщеславие. Где-то на грани рассудка всплыла фраза: la resignation, c’est la defaite, de l’ame[111]; хотя это было не совсем точно, поскольку чувство поражения отсутствовало. Странным образом он вообще перестал осознавать себя, напол нился покоем настолько, что, казалось, одного вздоха будет достаточно, чтобы хлынуло через край, хотя где-то в глубине души он был уверен, что вскоре все это пройдет, а останется лишь ночное безмолвие.

Размеренный шаг колонны успокаивал, и вскоре ему стало казаться, что он грезит наяву. А люди пели. Ерничали, чтобы взбодриться и укрепиться духом:

И так по кругу могло идти до бесконечности, однако надоело, и внезапно солдаты затянули песню Кока Робина[112], в которую, словно в насмешку над горькой своей долей и решимостью переть против ветра, кто-то искусно вплетал «еще одна бедная мамаша потеряла сыночка». Когда часов в десять вечера они проходили через небольшую деревеньку, двери домов приоткрывались и слышались вопросы, куда они путь держат. Солдаты с вызовом кричали в ответ: «К Сомме, на Сомму».

«О нет! — слышались из темноты ласковые, полные жалости голоса, — только не Сомма. Нет!» И даже когда деревня давно осталась позади, голоса, казалось, неслись им вслед, плыли в темноте, словно призраки: «Нет! Только не Сомма».

И это легкое прикосновение доброты и нежности было тяжелее, чем вражеский удар, будто смерть взмахнула над ними крылом. Тогда они запели еще громче, шагая по едва белевшей в темноте дороге с черными стенами деревьев по бокам. Вскоре песня замерла и слышался только звук шагов множества ног. А потом был привал минут на десять, и темнота вдоль дороги ожила бесчисленными светлячками сигаретных огоньков в опустившемся тумане.

Около полуночи они достигли Сент-Пола, и снова их песня бросила вызов темноте, только теперь они грянули полковой марш, где на мотив «Марсельезы» в шутливой форме излагались хроники их великих дел.

Распахивались окна, и некоторые особо добродетельные граждане, узнав патриотический мотив, подхватывали песню. Так уж получается, что определенное непонимание, связанное с языковым барьером, остается между двумя народами, даже если они составляют военный союз. В колонне загоготали, но последовавший приказ «смирно» оборвал смех. Они свернули к большому лагерю, Берн слышал, что там располагается госпиталь. Пришлось еще некоторое время прождать в темноте, пока, наконец, им не были указаны места для постоя.

— Здорово идти вот так, ночью, а, Берн? — сказал Мартлоу.

— Мне понравилось. Ну, ты как, притомился?

— Слегонца. А вот Шэм — ни капли. Этот вааще никогда не устает.

Стали укладываться, ведь им выпадало несколько часов для отдыха. Берн, устраиваясь в серединке, размышлял, откуда вдруг появилось и с каждым шагом возрастает в них чувство человеческого достоинства среди всего этого скотства.

Пробудившись, Берн еще некоторое время не мог стряхнуть с себя остатки сна. Наконец он приподнялся и окинул взглядом палатку. Повсюду спали его товарищи, винтовки были составлены вокруг центрального шеста палатки стволами вверх, а упертые в землю приклады окружал ряд башмаков. Запустив руку за пазуху, он с удовольствием почесался. Он был грязным, был вшивым, но, хвала Господу, хоть струпьями не покрылся. Вчера полдюжины человек из штабной роты, включая, разумеется, Шэма, в зависимости от темперамента страдавших или наслаждавшихся чесоткой, были направлены в полевой госпиталь близ Аше[114]. На следующий день после их прибытия в Майи-Майе[115] офицер медицинской службы провел процедуру, которую ребята потом непочтительно назвали осмотром хозяйства. Он искал определенные симптомы того, что ожидал найти, и поскольку все его расследование было сведено к единственному вопросу, оно могло показаться несколько поверхностным. Солдаты выстроились в шеренгу, спустив брюки и трусы до щиколоток, и, когда доктор проходил вдоль строя, они, по меткому выражению полкового штаб-сержанта, «поднимали занавес», то есть задирали подол рубахи и показывали нижнюю часть живота.

Почесывая грудь, Берн размышлял о башмаках: если меч всегда являлся символом битвы, то сапоги, несомненно, были символами войны. Дома на столике у его кровати всегда лежала Библия, и он вспомнил теперь стих о сапогах воина и пропитанном кровью плаще, что будут отданы на сожжение и в пищу огню[116]. Он зажег сигарету. Как ни крути, а все же это будет неплохой способ избавиться от проклятой амуниции, если, конечно, он выживет, выполняя свой теперешний контракт. Однако, по трезвому разумению, шанс на выживание был невелик настолько, что он привык просто не думать об этом. Разум не отметал, а просто игнорировал саму возможность гибели.

Он, теперь уже с некоторым сочувствием, посмотрел на своих спящих товарищей, вскользь отметив, что во сне их лица кажутся далекими и загадочными, и, продолжая почесывать грудь, вернулся к созерцанию сапог. Дотянув бычок до самых ногтей, он затушил его об землю, вылез из-под одеяла и потянулся за штанами.

Быстро одевшись, он откинул полог и, прихватив котелок, по-кошачьи плавно выскользнул из палатки в утреннюю свежесть. Сквозь редкие деревья виднелись полевые кухни, расположившиеся чуть в стороне от дороги. Лесок, в котором был разбит лагерь, находился у развилки дорог, одна из которых поднималась по склону к деревеньке Майи-Майе, а другая огибала подножие холма по направлению к Эдовилю. Обратный скат холма был довольно крутым и давал некоторую защиту от обстрела, к тому же для дополнительной защиты здесь имелось несколько траншей, выкопанных наспех и довольно бестолково. Лесок, состоявший в основном из буков, берез и лиственниц, среди которых возвышались несколько пихт, был хорошо скрыт от посторонних глаз. Деревца были совсем молодыми и, к счастью, еще не тронутыми войной. Берн беззаботно побрел к поварам.

— Доброе утро, капрал. Как насчет чая?

Уильямс взял у него котелок и, наполнив до краев, вернул, не сказав ни слова, и продолжил заниматься своими делами. Берн присел рядом и принялся потягивать обжигающее пойло.

— Ночью были на передовой? — наконец прервал молчание капрал.

— В команде подносчиков, — ответил Берн. Котелок так жег ему руки, что пришлось прихватить его грязным носовым платком. — Мне не повезло. Оказался в конце очереди, и, когда на меня взвалили последний ящик с патронами, оказалось, что на бакшиш еще остался ящик с осветительными ракетами. Офицер посчитал, что я смогу прихватить и его. И еще, понимаешь, остряк-самоучка, прибавил, мол, коробочка-то совсем легонькая. Ну а я, понимаешь, такой безрукий, решил, что мне и одного ящика за глаза хватит, и решил выбросить второй, как только случай подвернется. А тут как раз идет по ходу сообщения мистер Созерн и как увидел меня, навьюченного, как ишака, и заебанного на всю голову, давай орать и крыть всех подряд тыловиков. Выкинь, орет, их на хер. Но я отверг столь радикальные меры. Тогда он грит, мол, дай сюда этот сраный ящик! Вижу, его прям так и распирает, ну и отдал ему ящик с патронами, он из двух потяжелее был. А он так и бросился в голову колонны, в одной руке трость, в другой — ящик с патронами. Скажу вам, капрал, нравятся мне эти молодые добросовестные офицеры.

— Он хороший парень, этот мистер Созерн, — заметил Уильямс с гримасой великой скорби на лице.

— А я че говорю, — подтвердил Берн. — И знаешь, там в траншее «Легенда» есть большой блиндаж, и рядом, не доходя еще до «траншеи Знамени», гляжу, лежит брошенный ящик с патронами, прямо на приступке. Может быть, как раз тот, что я отдал мистеру Созерну. «Утрачен в связи с необходимостью при исполнении служебных обязанностей», как сформулировала дисцип линарная комиссия по поводу утери вставной челюсти Пэтси Поупа.

Уильямс продолжал заниматься своим делом.

— Скоро, ребята, вам придется снова этим заняться, — негромко проговорил он.

— Не, — неохотно отозвался Берн, поскольку в голосе Уильямса послышались нотки скрытого сочувствия, смутившие его.

— Здешние места просто нашпигованы оружием, — продолжал повар.

— Вы можете, на хрен, сменить тему? — взъярился Берн. — Вчера вечером фрицы гнали нас до самого дома. Мистер Созерн, который понимает в этих блядских картах не больше меня, попробовал срезать путь и побрел в направлении Коленкана, пока мы не вперлись на позицию одной из наших полевых батарей, где нас остановил часовой. Тут вышел офицер и давай на него орать. Потом, когда мы снова выбрались на дорогу, фрицы начали обстрел из-за реки. Видели бы вы нас! Гнулись, как кукурузное поле на ветру!

— Дык большинство из них еще не нарывались, — терпеливо объяснил Уильямс. — А вы не отнесете немножко чаю капралу? Хороший он парень, капрал Хэмли. Вчера вечером я угостил его вашими ирисками, и мы о вас поговорили. Если хотите, я вам подолью.

Берн взял котелок и лениво побрел прочь. В лагере уже было заметно оживленнее, и, вернувшись в палатку, он нашел ее обитателей уже проснувшимися, в блаженстве тянущими время, перед тем как начать одеваться. Он отлил немного чая в кружку капрала, плеснул Мартлоу, и все равно у него осталось почти треть котелка.

— Эй, никто не желает чайку? — поинтересовался он.

— Я не прочь, — отозвался Плакса Смарт и как был, с расстегнутыми рукавами рубахи, без штанов, заплетающимися бледными ногами побрел через палатку, протягивая перед собой котелок. Смарт имел примечательную внешность, двигался с неуклюжей ловкостью, что-то в нем было от человекообразной обезьяны, хотя посадка головы делала его похожим на стервятника — шея неловко торчала из приподнятых покатых плеч и сгибалась вперед, подобно шее грифа. Узкий лоб с большими надбровными дугами, подбородок и рот с дряблыми, обвислыми губами резко скашивались назад, а огромный мясистый нос между выпученными голубыми глазами, наоборот, сильно выдавался вперед, заостряя лицо подобно птичьему клюву. Кожа у него была бледной, за исключением покрасневших кончика носа и ноздрей, из-за чего он казался постоянно простуженным. Он был весь в прыщах, а полное отсутствие растительности на лице еще больше подчеркивало нездоровую белизну кожи. Даже красивые соломенные волосы не улучшали впечатления, поскольку были изрядно поредевшими. Его лицо сошло бы за лицо имбецила, не будь в нем столько неподдельного страдания. Оно могло бы показаться трагическим, имей оно хоть намек на аристократизм. Но это была просто маска безответного страдания, жалкая и отталкивающая одновременно. Было неизбежно, что, видя рядом с собой изо дня в день такое чучело, люди, чтобы не сойти с ума, просто прикалывались над ним. Видимо, именно это заставило какого-то остряка прилепить ему погоняло Плакса и сделать из этой мертвенно-бледной фигуры объект для бесконечных шуток и насмешек.

Он жадно выхлебал чай, и его полные коварства и злобы глаза обратились на Берна.

— От я и г’рю, ежели хто может притарить чегой-то с кухни, так мы только за!

Посмотрев на него с презрительной снисходительностью, Берн собрал свой бритвенный прибор, бросил через плечо грязное полотенце и направился к кухням за горячей водой. Ему легче было обходиться без многих нужных в жизни вещей, чем отказать себе в мелких элементах комфорта.

Закончив завтрак, они прибрались и проветрили палатку и почти тут же получили приказ выходить на построение вместе с комендантской ротой. Капитан Томпсон, наблюдая за построением из офицерской палатки, выколотил трубку о стек, сунул ее в карман кителя и вышел к выстроенной роте, задумчиво наклонив голову. Он был коренаст, с круглой, как пуля, головой, на невозмутимом лице выделялись спокойные проницательные глаза.

Штаб-сержант Корбет подал команду «смирно», и капитан Томпсон, откозыряв в ответ, приказал стоять «вольно». Он обратился к ним по-свойски, поскольку его авторитет был столь высок и неоспорим, что никому бы и в голову не пришло принять его дружелюбный тон за слабину. Он сказал, что у них был вполне приличный отдых, и теперь им предстояла работенка — трудная и опасная работенка — перебить как можно больше немцев, чтобы уменьшить их численное превосходство. Он говорил так, будто обращался к тем же людям, которые медленно, с боями пробивались на Гийемонт[117]. Он собирался зачитать им некоторые выдержки из предписания по организации наступления, в котором они как переформированная и получившая пополнение часть вскоре будут участвовать. Он начал читать, и постепенно его голос сделался глухим и монотонным, в нем исчезали человеческие интонации, и шел он словно из пустой бочки. Замысел был настолько абстрактным, что едва ли ему можно было бы следовать в реальности, и они слушали с напускной серьезностью, однако их мысли были где-то очень далеко. Впрочем, они, возможно, просто не могли воспринимать это иначе, как через призму собственного опыта. Трепетавший в сухих листьях ветерок покрывал монотонный голос капитана, иногда сорвавшийся лист царапал кору дерева или шуршал в ветвях, как мятая бумага. Эти звуки словно подчеркивали какую-нибудь фразу, приковывая к ней внимание, и тогда они поднимали глаза и смотрели на капитана удивленно, с почти животным любопытством и покорностью. Прерывистое дыхание и судорожные мелкие движения выдавали их волнение.

— …строго запрещается останавливаться с целью оказания помощи раненым…

По тому, что монотонное болботание читающего не изменилось, можно было заключить, что легкое движение их лицевых мышц осталось незамеченным, когда до них дошел смысл фразы, в которой говорилось, что командование считает сделанным все возможное для достижения столь гуманистической, но несколько нелогичной цели.

— Возможно, вам будет интересно узнать, — здесь был сделан нажим, чтобы подчеркнуть бессмысленность сомнений, — что, по нашим расчетам, у нас будет одно тяжелое орудие на каждые сто квадратных ярдов территории, которую мы атакуем. Я так понимаю, что здесь имеются в виду гаубицы и артиллерийские орудия большой мощности.

Наступление предполагалось по фронту шириной до двадцати миль и при удачном раскладе должно было развиваться в глубину вражеской территории от шести до семи миль. Прикинув это, бойцы были поражены количеством металла, предназначенного для их поддержки. Тут офицер подошел к заключительным параграфам предписания:

— Ожидается, что противник не окажет на этом участке сколько-нибудь серьезного сопротивления…

Послышался вздох облегчения.

— Во, бля, оказывается, что ожидается!

Этот тихий вздох, принадлежавший Плаксе Смарту, вызвал бурную реакцию всего отделения. Находящихся в нервном напряжении людей будто прорвало, так что истерический смех уже невозможно было сдерживать. Неизвестно, расслышал ли капитан Томпсон возглас Плаксы и что подумал по поводу безудержного всплеска эмоций, только внезапно он скомандовал: «Равняйсь! Смирно!» — несколько секунд сурово и безучастно оглядывал строй, а затем распустил роту и, когда солдаты разошлись, подозвал к себе капрала Хэмли.

— И где ж мы, сука, окажемся через недельку? — вопрошал Плакса, пробравшись сквозь толчею в палатке и рухнув на свое место.

Глядя на его карикатурную скорбь, смех, который кое-как еще сдерживался на построении, вырвался наружу.

— Уссываетесь, долбоебы! — взорвался он. — Смейтесь пока! Только вам нечем будет уссываться, когда вам рты поразрывает и вы кровью умоетесь. Дайте срок, прилетит сюда вся продукция литейных цехов Круппа! Смейтесь! Одна охуенная пушка на каждые ебаные сто ярдов, и не стоит ждать серьезного сопротивления от противника! Они, бля, думают, мы — дети малые! А то мы на передовой не были и…

— Рот закрыл, сука! — прорычал капрал Хэмли, пригнувшись и откинув полог, заходя в палатку. Он распрямился, поднял голову и с озверелым видом выпятил нижнюю челюсть. — Еще раз услышу, что ты ляпнул какую-нибудь херню на построении в присутствии офицера, сразу отправишься на рапорт, врубаешься? Баран! Ты своим блеяньем разложишь целую армию, не то что роту! Хорош пиздеть, доставайте ключи и займитесь делом!

Выдав эту тираду, обычно немногословный капрал Хэмли с пересохшим ртом и белыми от злобы глазами обвел взглядом собравшихся в палатке солдат, обдав ненавистью правых и виноватых. Затравленно глянув на капрала, Плакса благоразумно промолчал. Остальные связисты тоже сочли за лучшее промолчать, занимая свои места. Не стоило дальше заводить капрала, он и так был уже на взводе. Достав свои записи и приготовив карандаши, они холодно смотрели на него — Плакса все же был своим, был одним из них. Вслед за капралом группа старательно выстукивала сообщения. Затем капрал вызвал двоих с ключами, и один из них передавал, а другой отвечал и повторял, в то время как остальные участники занятия просто записывали сообщения.

— А ты ведь уже игрался такими игрушками раньше, — заметил капрал Плаксе.

— Я? Что вы, капрал! — отвечал Плакса с явно показной невинностью. — В жизни к таким штукам не прикасался.

— Да ну! — удивился капрал. — И в телеграфной конторе не работал? Не надо мне по ушам ездить, я ж вижу по твоему почерку!

Капрал был в таком настроении, что угодить ему практически не было шансов, да и люди в своем предчувствии скорой бойни были угрюмы и не очень-то старались. И меньше всех Берн.

— Ну валяйте, шлангуйте, — кивнул капрал Хэмли. — Только знайте, что те из вас, кто не научится работать на ключе, отправятся на линию или будут таскать флажки для визуальной сигнализации.

Дела у них шли все хуже и хуже. Снаружи моросил мелкий дождик, который постепенно перешел в ливень. Угрюмое настроение сменилось тупой озлобленностью, и в головах не оставалось места для остального. Капрал даже не тратил лишних слов, чтобы выразить свое неудовольствие их навыками. Наконец полог над входом в палатку приподнялся, и в проеме появилась тупая и жизнерадостная физиономия капрала Вудса.

— Мине б человеков шестерых для хозяйственных работ… А, капрал? — со всей возможной вежливостью попросил он.

— Да забирай хоть всех этих баранов! — с воодушевлением ответил капрал Хэмли и швырнул телеграфный ключ на свою койку с видом человека, лишенного последней надежды.

К обеденному времени вернулся из госпиталя Шэм, весь мокрый и провонявший йодом. Дождь продолжался, и они весь день торчали в палатках, однако настроение теперь изменилось, и тупая озлобленность на весь свет сменилась скучным безразличием. Этот пессимизм, хоть и был тихим и безмятежным, все же оставался пессимизмом.

Им нанес визит мистер Рийс и отметил, что, несмотря на перерывы в занятиях, вызванные необходимостью исполнения ими прямых служебных обязанностей, результаты учебы можно расценивать как вполне удовлетворительные. Он также отметил Плаксу Смарта как лучшего специалиста по работе на телеграфном ключе, а Мартлоу как самого способного ученика группы. Что касается остальных, добавил он, потребуется еще некоторое время, прежде чем они выйдут на нужный уровень. Без четверти три он сказал капралу, что пора сворачиваться, на сегодня довольно. Если бы погода наладилась, они могли бы провести на местности занятие с сигнальными флажками, но при таком дожде они просидели на ключах всю первую половину дня, и теперь люди устали от монотонных упражнений, час за часом повторяя одно и то же, потеряли интерес и все равно ничему уже не учатся.

Снаружи доносилось унылое шуршание дождя. Когда он немного стихал, шуршание переходило в легкий шелест, за которым можно было расслышать, как через неравные промежутки времени тяжелые одиночные капли падают с деревьев. Время от времени потяжелевшая от дождя ветка медленно склонялась, чтобы внезапным ливнем пролить скопившуюся в листьях воду на брезент, и снова выпрямлялась. Но затишье длилось недолго, дождь снова усиливался, и его шум превращался в низкий гул, в котором тонули остальные звуки. Ветра почти не было.

Мистер Рийс объявил перекур и остался поболтать с ними. Его любили, несмотря на чудаковатость, порывистость и непредсказуемость. Иногда, не теряя достоинства, не роняя авторитета, он все же пытался говорить с ними по душам в надежде выяснить, что они на самом деле думают. Только уверенный в себе человек может позволить себе общаться на равных с теми, кто стоит ниже него на социальной лестнице. Он не выделялся оригинальностью суждений, да и характер его с трудом можно было назвать покладистым, и это давало мало шансов на успешное продвижение по службе. Открой он перед ними душу, полную романтической чепухи, они ужаснулись бы, узнав, сколь безразличны для него вещи, которые они, да и он сам, привыкли считать непреложными ценностями, если не самой сутью бытия. Но им было недосуг взвешивать истинность или ложность его суждений, не имевших для них никакого значения. Они лишь понимали, что люди благородного происхождения живут в мире совершенно иных принципов и ценностей и могут позволять себе странные излишества. И только одно случайное замечание, брошенное вскользь, привлекло их внимание: если погода не наладится, наступ ление будет отменено. При этих словах лицо Плаксы Смарта озарилось лучом надежды.

Все облегченно вздохнули, когда мистер Рийс наконец ушел. Им было легко понять майора Шедуэлла или капитана Моллета, поскольку тот и другой, в конце концов, были просто солдатами — закованными в броню воинами, один на один против целого мира. Оба они были из тех людей, что ежесекундно отчаянно борются за свою жизнь, сознавая, что в крайнем случае можно рассчитывать только на себя, — а если разобраться, то выяснится, что именно в этом и заключается суть товарищества. И в той части, в какой мистер Рийс руководствовался теми же принципами, они уважали его. Но если заходил разговор о патриотизме, самоотверженности и долге, им начинало казаться, что он пудрит им мозги и наводит тень на плетень.

— Братцы, — вдруг сказал Плакса. — Давайте молить Бога, чтобы дождик не кончался!

— А что толку? — резонно заметил Пэйси. — Не пошлют в атаку здесь, пошлют где-нибудь еще. Чему быть, того не миновать, так что скорее бы уж все закончилось. Если помрем, так помрем, и никого это не расстроит, по крайней мере, надолго не расстроит. А если не помрем сейчас, то помрем как-нибудь в другой раз.

— А на хера ты говоришь о смерти? — обиженно отозвался Мартлоу. — Я сперва завалю какого-нибудь мудака. Я бы еще побесился на этом свете, прежде чем сдохнуть.

— Если хотите помолиться, то лучше молитесь, чтобы война кончилась и все мы вернулись бы по домам, — продолжал Пэйси. — Я женатый человек, и у меня двое детей. Я не говорю, что я лучше других, но я скажу, что в Бога все еще верю и шутить такими словами не собираюсь.

— Да что, бля, толку с твоих молитв, — с горечью протянул Мэдли. — Если б правда Бог был, разве была бы война? Разве допустил бы Бог, чтоб она продолжалась?

— Любим мы все валить на Бога. А виноваты мы сами, — холодно проговорил Пэйси. — Ведь не кто-нибудь, а сами люди начали эту войну. Так какого хрена мы сидим здесь и жалуемся, виним Бога, а не самих себя? Мне нечего ответить мистеру Рийсу. Он говорит нам о свободе, о том, что мы должны воевать за свою страну, за будущие поколения и прочее. А вот я хотел бы знать, сами-то мы за что сражаемся?

— А за то, что у нас есть и чего мы пока еще не проебали, — резко оборвал его Мэдли.

— Охуенно здорово, — в тон ему ответил Плакса Смарт. — А по мне бы только жопу свою сберечь, вот чего мне хочется. Как только попадем на передовую, я первым делом разузнаю, где там этот ебаный перевязочный пункт. А как получу подходящую рану, тут же мой нос повернется в сторону дома, и я как рвану… Буду лететь, пердеть и радоваться, и вы только мой пыльный след разглядите. Я не выебываюсь. Я прямо говорю. А кто думает по-другому, пусть забирает себе эту сраную войну, в том числе и мою порцию.

— Ну а какого хера тогда ты сюда приперся? — спросил Мэдли.

Плакса поднял свою огромную, как лопата, пятерню жестом человека, который собрался сделать официальное заявление.

— Вот тут меня зарубило, братцы, — признался он. — Гляжу, все вокруг записываются, на большее у них ума не хватает. Ну а я, как обычно, в воскресенье пошел прогуляться с подружкой. Вот тут меня и накрыло. Но я не сдаюсь, пошли, думаю, все в жопу. А оно не отпускает. И ведь знал, что хуйня получится, а справиться с собой не могу. И как последний мудак, пошел и записался. Бля буду, стыдно было на улице показываться! А теперь, бля буду, если б мог эту хебешку скинуть и снова по гражданке одеться, клал бы я хуй на весь позор. Хрен бы с ним, если придется потом только по задворкам пробираться, а в Старый погребок не сметь и носа показать. Бля буду, братцы, не осталось во мне гордости ни грамма. Сами эту войну начали, сами пусть и воюют, вот мое слово!

— Вот и я об том, — с вызовом бросил Глейзер, солдат примерно одного возраста с Мэдли и такой же румяный здоровяк, но невысокий, коренастый, грубо слепленный и с жесткими чертами лица, из тех, кто, убивая, мычит от удовольствия, когда дело доходит до рукопашной. — Почему мы должны сражаться и умирать вместо этих козлов, закосивших от армии? Это западло. Что ни говори, а так не катит. Мы тут кровь мешками проливаем, а они тащатся на гражданке, они там бабки загребают, а нам выдают по десять сраных франков в неделю. Им насрать на нас. Только в армию попал, тебя сразу хвать за яйца! Дисциплина! А кого-нибудь из этих гражданских шлангов они пробовали приучить к дисциплине? Вот взять бы этих ебаных политиканов да отправить на передовую! Я бы посмотрел, как при артналете их в говно размажет. Может, тогда поосторожнее будут со своей политикой!

— А я сражаюсь не за эту кучку гражданских шпаков, отсиживающихся дома, — резонно возразил Мэдли. — Я сражаюсь за себя и свой народ. Хорошо, конечно, болтать, что, мол, как начали войну, так сами и воюйте. Войну-то начала Германия!

— А я тебе точно говорю, — решительно заявил Плакса. — Там, на передовой, в немецких окопах сидит хуева туча козлов, которые, как и мы, ни хера не понимают, что за дела творятся.

— Так за что ж эти придурки воюют, зачем приперлись сюда? — крикнул Мэдли с негодованием. — Какого хера им дома не сиделось? Дальше ты скажешь, что французы им приглашение прислали?

— А я тебе говорю, это вообще не наше дело. Нехера было влезать в чужую свару, — откликнулся Плакса.

— А я не согласен, — рассудительно сказал Глейзер. — Я сражаюсь не за этих шлангов, косящих от военной службы, и не пидоров-пацифистов, отказников по моральным соображениям. Я говорю, что фрица нужно было остановить. Если б мы сюда не пришли, они б задавили французов, тогда настала б наша очередь.

— Вот это, сука, верно, — сказал Мэдли. — Лучше уж херачить фрицев тут, во Франции, чем на родине он расхерачит наши дома, как сделал это здесь.

— В Англию ему ни в жисть не попасть. Морской флот об этом позаботится, — высказался Пэйси.

— А откуда у тебя такая сраная уверенность в военном флоте? — включился, наконец, в спор капрал Хэмли. — У флота хватает дел, которые он умеет делать, и хватит с него.

— Вот что, ребята, — сказал Глейзер. — Может, я прав, а может, и нет, а может, это вообще ни к селу ни к городу будет, только вот иногда мне вдруг подумается: а нехерово было бы, если б фрицы высадили десант в Англии. Показали б там, что такое война. Нам с Мэдли повезло, попали мы в список отпускников и поехали домой. Видели бы вы, что делается. Сплошной пиздеж! Там все как дети малые, ни хера не понимают! Бля буду, вы бы охуели от вопросов, которые там задают. И вам просто нехера было бы ответить. А если б и ответили, все равно никто б не поверил. Мы просто ртов не раскрывали. Или отвечали, что с войной все идет как надо и скоро мы победим, только надо чуть подождать. Это был единственный способ заставить их заткнуться.

Забегаловки в Вестчерче были закрыты почти целый день, и нам с Мэдли приходилось таскаться в «Серую гончую» к семи часам. А там народу полно, и все дуют в три горла, пока лавочка не закроется. Было там несколько ветеранов с фронта, несколько ребят, которых отпустили из госпиталя в казармы, но уже не годных к строевой, несколько новобранцев. Но большей частью там были шахтеры, те пидоры, которые заняли наши рабочие места, чтобы военную форму не носить. Ну, бля, и шахтеры из них…

Ну так вот, как-то в субботу вечером мы там немного выпили, но вполне мирно, и тут один из этих пидорных шахтеров подходит и орет во всю глотку, выпить нам предлагает. Мы были мирно настроены, и осмелюсь вам сказать, что можно было бы и выпить с ним, но эта тварь сует руку в карман, вытаскивает пригоршню брэдбериз[118] и полукрон и бросает их на барную стойку. «Это, — говорит, — мой заработок за неделю. И, бля буду, я и восьми часов не работал, чтоб это получить. И мне, сука, плевать, хоть бы эта блядская война вечно длилась!» Гляжу я, а Мэдли побелел весь, выглядит тревожно и спрашивает того: «Это ты мне сейчас говорил?» А тот: «Ага, тебе». — «Ну а это — тебе, ублюдок задроченный!» — отвечает Мэдли и хрясь ему прямо в табло. Тут подскакивают его дружбаны, а следом — наши. Короче, пять секунд — и в этом сраном баре такой кавардак, что любо-дорого смотреть. И еще эта старая блядь за стойкой вопит в истерике и зовет полицию.

Тут Мэдли схватил этого козла — а тот вопит и сыплет такую херню и выкручивает ему руку так, что чуть не отламывает. А я занят тем, чтоб не подпустить к ним других козлов — его дружбанов. А ему все вокруг по херу, тащит козла через черный ход во двор, а за ними эта старая сука — и орет благим матом. А Мэдли затаскивает его в сортир и сует головой в писсуар. Я тоже выскочил через черный ход, и как раз вовремя, потому что «красные шапочки» уже заходили в бар. Я гляжу, Мэдли закончил свое дело и вытирает руки об жопу и говорит: «А теперь, тварь, пиздуй домой и там дрочи втихаря». А я говорю: «Порыли отсюда. Там уже ебаный патруль нарисовался». И мы махнули через какой-то штакетник на заднем дворе, и одна палка сломалась, так что я такую занозу себе в руку засадил! Короче, сдристнули мы по каким-то глухим боковым улочкам, добрались до «Короны», приняли там по паре пинт и, успокоенные, пошли домой.

— Гляньте на этот штопаный противогаз! — вскричал Мартлоу. — Ну а ты, Плакса? Ты ведь не любишь драться?

Лицо Плаксы просветлело от радости.

— Потасовки я люблю, если, конечно, дело не заходит слишком далеко, — ответил Плакса. — Много бы я дал, чтобы посмотреть, как ты обошелся с этим парнем, Мэдли. Он из тех, кто готов срубить фишку на всем и на всех, и любым способом. Думаю, из-за таких начинается половина войн на свете. Ссыкло!

— Все это действительно так, Мэдли? — спросил капрал Хэмли.

— Что-то навроде того. Толком не помню, — скромно отвечал Мэдли. — А вот то, что он сказал о людях дома, это точно, в большинстве они такие. Их ни разу не ебет, что тут с нами происходит, по крайней мере до тех пор, пока они могут быть спокойны за свою шкуру. Говорят, что готовы принести любую жертву, но эта жертва, сука, мы и есть. Хуета, а не народ! А уж кровожадные — нет слов! Можешь быть уверен, твои лучшие друзья не успокоятся, пока не увидят твое имя в списке погибших. Я сказал одному, что он, похоже, знает об этой кровавой каше побольше, чем я на войне узнал. Единственный человек, сохранивший рассудок, — моя мамаша, одна она заботилась, все старалась угодить мне. Она хотела знать, чего бы еще я хотел съесть, и не желала ничего знать о войне. И только за меня она боялась. И больше ни о чем и ни о ком не думала. «Господи, пусть он скорее будет дома!» — молилась. И дай бог, я буду.

— А потом они устраивают эти сраные вечеринки, — продолжал Глейзер. — Мы с Мэдли попали на одну такую. Вам, небось, приходилось видеть такое бабье. Девахи лет семнадцати, размалеванные хуже динозаврихи Герти[119], если помните такую. Одна выходит и поет для них похабные песенки. Я припоминаю одну, которую она пела вместе с другой сучкой: «Мне нужна тряпочка», в смысле затычка. Она пела, а все подпевали. Когда кончится эта ебаная война, ты вернешься в Анг лию и не найдешь там никого, кроме кучки отказников да чертовых блядей.

— В этом мире есть хорошее и есть плохое, — мягко сказал Пэйси. — И я не знаю, чего больше, хорошего или плохого, Знаю только, что от хорошего мало прока. И не во что больше верить, не во что.

— Не во что, — мрачно согласился Мэдли. — Да и не было никогда.

— Уж нам точно не во что, — снова сорвался в тоску Плакса Смарт. — Слыхали, что сегодня читал капитан Томпсон в приказе? Насчет того, чтоб не оказывать помощи раненому и бросать такого пидора на поле боя? Такие приказы придумывает сраный начальник, который ни разу и в бою-то не был, бля буду! Пидор из тех, что смотрят на войну из штабов главного командования.

— Вам бы не надо так говорить, — проворчал капрал Хэмли. — Вы уже получили приказ.

— А я не против такого разговора, — продолжал Плакса, снова подняв огромную и плоскую лапу, словно затыкая пасть всему миру. — Не вижу, чего б нам не поговорить про это. Если я вижу, что упал мой корешок, то никакой начальник во всей британской армии — а их тут, видит бог, ох как много — не остановит меня. И я по ступлю так, как считаю правильным. И если я хоть немного знаю тебя, то и ты поступишь так же.

— И все равно не нужно говорить об этом, — примирительно сказал капрал. — Я и не говорю, что ты не прав. И я бы поступил так же, как и любой другой. Но на фига нам об этом песни петь.

— А вот что меня убивает, — хмыкнул Шэм, — так это придурок, который сочиняет все эти инструкции к приказу о наступлении, а сам не понимает, как будут себя вести люди в подобных обстоятельствах. Мы все знаем, что будут потери, глупо думать, что можно захватить траншею вовсе без потерь; но эти кретины, кажется, исходят из того, что потери неизбежны, и переходят к тому, что потери необходимы, а потом доходят до того, что все эти потери не имеют ровно никакого значения.

— Они просто не представляют себе, через что нам предстоит пройти, в этом все дело, — продолжал Плакса. — Они меряют расстояние, считают личный состав, вооружение и прочее и думают, что сражение — это просто сумма всех этих цифирек и все можно посчитать с карандашом на бумажке.

— Я слышал, как мистер Пардью рассказывал мистеру Рийсу, что на офицерских курсах им читали лекцию о наступлении при Сомме, и офицер Генерального штаба довел им оценочную величину немецких потерь. А из задних рядов поинтересовались, могут ли им озвучить информацию о потерях британцев, так штабной ответил, что нет, и посмотрел на них так, будто они какое преступление совершили.

— Так оно и есть, — подтвердил Глейзер. — С кем ни заговоришь, хоть с гражданскими, хоть с начальством — а кое-кто из офицеров и не лучше, чем штатские, — попробуй скажи все как есть, тебя тут же трусом запишут. У них опыт совсем другой, они не видали того, чего нам видеть довелось.

— Дайте им шанс, — рассудительно предложил Берн, до этого молча слушавший спор.

— Да пусть забирают мой и подавятся! — тут же вспылил Плакса.

— Оно во многом так и есть, как вы говорите, — Берн был немного смущен тем, что все вдруг посмотрели на него. — Тут большая доля правды. Ну а если порассуждать, в чем заключается работа штабных офицеров? Они не думают ни о вас, ни обо мне, они вообще не могут думать о конкретных людях и даже о конкретных батальонах или там дивизиях. Для них солдаты — статистический материал, с которым приходится работать. Если б они чувствовали то же, что вы или я, просто не смогли бы работать. Так что это несправедливо, думать о них как о бесчеловечных чудовищах. План составляется на основании весьма обрывочной информации и выдается в форме приказа. Однако в штабе прекрасно понимают, что в любой момент может произойти сбой и все пойдет не по сценарию. Первоначальный план — это своего рода карта. Глядя на карту, невозможно увидеть местность. И невозможно увидеть сражения, изучая приказ о наступлении. Когда мы начинаем атаку, это работа полковника и командиров рот. А вот когда мы столкнемся с гансами, это уже наша работа…

— Да, и эта наша сраная работа куда как похуже ихней, — подытожил Плакса.

— Да ни хера не хуже, — отозвался Берн. — Как ни крути, а они с нами идут. Им нужно вести нас, командовать нами. Бывает так, что, отдавая какой-то ебаный приказ, они прекрасно понимают, что мы погибнем. Чему тут завидовать? Я считаю глупостью эту часть приказа о наступлении, где говорится, что нельзя останавливаться для помощи раненым. Это нас чертовски касается, такая хуйня! Но нас касается и еще кое-что. Если рядом кого-то ранило или убило, это нам не оправдание, чтобы не идти дальше. А вот в последней части приказа уже полная хуйня, там, где говорится, что не ожидается серьезного сопротивления со стороны противника. Это уже работа штаба, и им бы стоило разбираться в ней получше.

— А ведь начали мы с вопроса, за что сражаемся, — весело проговорил Шэм. — Мистер Рийс это затеял.

— Ага, а ты все пиздишь до сих пор, и хуй тебя выгонишь из этой лавочки, — заметил капрал Хэмли. — Да вас бы всех в штаб, как я погляжу. А ну, кто сегодня дневальный? Ну-ка Шэм, Мартлоу, чай готов.

Шэм и Мартлоу поглядели на непрекращающийся дождь и принялись натягивать шинели.

— Я че говорю? Я говорю, что если уж человек погиб, то какая ему в пизду разница, кто победит в войне, — проговорил Плакса. — Мы здесь, и с этим, бля, ничего не поделаешь, капрал. И коли мы здесь, то хуй ли нам еще делать? Остается сражаться за себя и друг за друга.

Берн, как завороженный, не мог оторвать взгляда от этой неуклюжей фигуры с огромными обезьяньими лапищами и унылым придурковатым лицом. Этот человек, выйди он из себя, мог бы за десять секунд вышвырнуть всех из палатки, а вместо этого он сидел с ними, тер пеливо снося постоянные насмешки, даже дерзости этого щенка Мартлоу, полный горечи и скрепя свое сердце.

До нитки промокшие Шэм и Мартлоу, едва не расплескав бачок с чаем, ввалились в палатку, оскальзываясь в размешанной многими ногами грязи у входа.

— Не доводилось мне раньше встречать такого дерьма, как вы, кучка уродов! — сказал капрал Хэмли. — Я сыт по горло этим джемом.

— Да что я, убогий, что ли? — отозвался Мартлоу. — Мы ж еще живые! Мне, понимаете ли, просто не катит сражаться за этих ебаных бельгийцев. Прикинь, один тут хотел содрать с меня пять франков за буханку хлеба.

— Хорош вам! Заткните ебала, и так уже напиздячили больше чем надо!

Они ели в молчании, потом неспешно покурили. Дождь стал утихать, посветлело. После перекура Глейзер стянул штаны и гимнастерку и открыл охоту на вшей. Один за другим все последовали его примеру, снимая с себя брюки, трусы и даже носки, пока все люди в палатке не оказались голышом. Горящей свечкой или зажженной спичкой они проводили по швам одежды, пытаясь уничтожить гнид. Темнело. Они зажгли штормовой фонарь, висевший на шесте палатки, и продолжили свое дело. Склоненные в усердии плечи и спины белели в свете фонаря. Поглощенные своим занятием, они не сразу обратили внимание на стонущий звук пролетевшего в вышине снаряда, и лишь когда вдалеке раздался приглушенный расстоянием взрыв, они оторвались от работы, прислушались и поглядели друг на друга. Еще один снаряд с завыванием пролетел над палаткой и разорвался где-то в полях за леском далеко за нижней дорогой. Потом все смолкло. Они вздохнули и снова взялись за уничтожение вшей.

— Если фрицы пристреляются, — недовольно проворчал капрал, когда все оделись, — придется вам лезть в те траншеи.

— Такие там траншеи, все равно как кролик порылся, — заметил Плакса.

— Ничего, поместитесь, — отозвался капрал. — А если не покатит, завтра покопаете, поглубже сделаете.

Больше ничего сказано не было. Им все осточертело. Развалившись и закурив, они находили себе убежище в собственных сокровенных мыслях. Дождь на улице перестал. Этой ночью им предстояло выдвигаться на передовую в составе большой команды подносчиков. Около шести вечера с нижней дороги донеслись грохот и металлический лязг, они с тревогой прислушивались к непонятным звукам. Наконец послышались торопливые шаги.

— Что это?

— Танки! Танки!

Они выбежали из палатки. Весь лагерь, похоже, был на ногах, и они вместе с остальными бросились сквозь заросли к нижней дороге. Танков никто из них еще никогда не видел. Но это был всего лишь гусеничный трактор, подошедший для перемещения тяжелого орудия с одной позиции на другую. Офицеры выскочили, чтобы разобраться, из-за чего разгорелся сыр-бор, и теперь, ругаясь, возвращались по палаткам. Сержанты и капралы, загоняя солдат назад в лагерь, крыли их на все корки. Бредя назад вместе с остальными, Берн поднял взгляд вверх и увидел молодой месяц, плывущий по чистому небу, словно лодочка. Ветка дерева будто набросила тоненькую сеть на его серебристое сияние, и от этой красоты перехватило дух и на глаза навернулись слезы.

Лязганье трактора удалялось, и в лесу стали слышны тихие голоса. Люди, посмеиваясь в темноте, поднимались к своим тускло освещенным палаткам. В общей суматохе при спуске к дороге Берн потерял Шэма и Мартлоу и теперь, возвращаясь, оказался рядом с сержантом Морганом, сержантом-гранатометчиком, с которым они уже некоторое время дружески кивали друг другу при встречах и постепенно сближались. Сержант был очень порядочным человеком, жизнерадостным и симпатичным парнем. Поднимаясь вместе по склону холма, они поравнялись с полковым штаб-сержантом, с ним Берн практически не виделся с тех пор, как они покинули Бомет.

— Привет, Берн, давненько тебя не видел. Как тебе связисты? Заскочим ко мне в палатку ненадолго, поболтаем. Я слышал, ты собираешься на офицерскую комиссию?

Пожелав им спокойной ночи, сержант Морган скрылся в темноте между деревьями, а Берн последовал за штаб-сержантом к его палатке, стоявшей на холме в глубине леса, немного в стороне от остальных. Внутри тускло горел штормовой фонарь и не было никого, кроме Бартона, ординарца полкового штаб-сержанта. Берн ценил его за некоторые способности, но беда была в том, что благодаря неустанным заботам Бартона за последнее время полковой штаб-сержант нажил себе парочку серьезных неприятностей.

Несколько минут они обсуждали перспективы предстоящего дела, после этого штаб-сержант рассказал, что на завтрашнее утро назначены практические занятия на местности и они направятся туда вместе с остальными подразделениями бригады. Полевой, так сказать, выход с бригадным генералом и его блистательным штабом. Будь уверен, шухер обеспечен на весь день.

— Прикинь, я угораю, — говорил штаб-сержант. — Мое место в обозе с боеприпасами!

— Там вы можете получить по шее не хуже чем в любом другом месте, — заверил его Берн.

Бартон ушел по своим делам, а они продолжили беспредметный разговор как люди, ведущие беседу ради самой беседы.

— Что-то вы сегодня не в себе, — наконец посерьезнел Берн. — В чем дело? Полковник бушует в связи с завтрашними занятиями?

— Полковник, сука, настоящий солдат! Никогда не забывай об этом, — в тоне штаб-сержанта слышались нотки искреннего восхищения. — Не знаю, что со мной происходит. Остопиздело все.

— Нужно держать себя в руках, — ответил Берн так, будто речь шла о погоде. — Вы прямо с катушек слетели, еще когда мы были в Мазенграбе.

— Пиздеж все это…

— Я и не верил, что оно было именно так, — спокойно продолжал Берн. — Но вы же надрались тогда до чертей. А кто может контролировать себя, когда он вдребезги пьян? Но вы действовали правильно с тех пор, как мы покинули Нё-ле-Мин, и сейчас нужно держаться. Мне будет очень жаль, если вы наломаете дров. А есть такие, кто будет очень доволен, и вы дадите им повод…

— Да ладно тебе, Берн. Я не возражаю тебе, но хорош, завязывай. У меня, блядь, своя дорога, и не нужно мне помощи. Это мои собственные похороны. Я знаю, как ведут себя друзья, если человек дал маху. Да нет, я не о тебе. Ты-то не такой. Но пойми, с тебя сейчас никакого проку.

— Да я понимаю, — быстро ответил Берн. — Беда в том, что вам слишком легко все достается, повышения по службе, например. И высокомерия многовато. Вот что реально у вас здорово получается, так это действовать не задумываясь.

Они снова перешли к пустому трепу, и вскоре Берн ушел к себе, поскольку ему предстояло выдвигаться с командой подносчиков боеприпасов.

Мистер Марсден отдал команду, и они построились под прикрытием деревьев, чуть в стороне от дороги. Скрытность мероприятия обеспечивалась темнотой. Последовала очередная команда, они шепотом рассчитались и двинулись в путь. Выйдя из леса, повернули направо, затем еще раз направо и пошли по главной дороге, поднимаясь на холм и немного заворачивая влево.

Сияли звезды, и молодой месяц был похож на узкий серп. Через равные промежутки времени в ночной темноте возникали бетонные столбы линии электропередач. На обратном склоне холма столбы были целыми, с широкими основаниями, перфорированные для уменьшения ветровой нагрузки, конусообразные, как обелиски. Но первый же столб, верх которого возвышался над гребнем холма, был поврежден, дальше все они были разбиты артиллерийским огнем, так что из земли торчали только усеченные основания.

Майи-Майе начинался прямо на вершине холма у перекрестка дорог. Главное шоссе шло прямо через городок в направлении Серра, занятого немцами, другая дорога ответвлялась к Ошонвильру, а третья уходила налево к Коленкану. Сам городок, хотя и сильно пострадал от войны, не был еще до конца разрушен. Немногие оставшиеся там жители пусть и нехотя, но собирались уезжать под напором военных властей.

На входе в городок мистер Марсден ненадолго остановил своих людей и поговорил с военным полицейским. Затем они снова двинулись прямо по шоссе на Серр. Как только миновали Майи-Майе, дорога пошла под уклон, но очень плавно, так что казалось, что они идут по ровной местности. Вокруг была сплошная темнота, и только полотно дороги светлело впереди. Они еще немного прошли по дороге, а затем свернули и двинулись по неровной запущенной местности. Не доходя до перекрестка дорог, у сахарного завода, они остановились у большого полевого склада, известного как Юстон. Мистер Марсден пошел искать кого-нибудь из складских офицеров.

Им предстояло доставить на передовую большое количество боеприпасов. Когда мистер Марсден вернулся в сопровождении складского офицера, приступили к проверке ящиков, приготовленных к переноске. Это не заняло много времени, но даже за такой короткий временной интервал над головой просвистела пара крупнокалиберных снарядов и неподалеку, с характерным звуком попадания в сырую землю, прогремели разрывы. Скорее всего, пытались накрыть батарею. Немного дальше по дороге Берн разглядел две санитарные машины и в коротких вспышках фар скорее угадал, чем увидел, вход в землянку, в которой, вероятно, расположился недавно оборудованный перевязочный пункт. После проверки ящики распределили между бойцами, и, перейдя дорогу, они оказались у начала коммуникационной траншеи, известной под названием Южная Авеню. Берн, уже побывавший здесь накануне, заметил некоторые изменения — огромную воронку от взрыва снаряда. Кратер был размером с хороший пруд, только без воды, а стекающие в него ручейки говорили о том, что появился он совсем недавно.

Звуки разрывов крупнокалиберных снарядов и вид огромной воронки обострили чувство опасности, но страха пока что не было. Действительность стала восприниматься тоньше и острее, но при этом была несколько искаженной. Вдалеке взмывал в небо снаряд, вспышка разрыва вспарывала темноту, неровный свет колебался и угасал, и в эти короткие мгновения из тьмы выглядывали развороченные стволы и обломанные ветви деревьев, похожие на безумные руки, воздетые в проклятии к небесам, да так и окаменевшие в последнем крике. Коммуникационная траншея была глубокой, и теперь они могли видеть лишь полоску вполне мирного неба да резко очерченные верхушки деревьев на его фоне. Затем справа показались развалины фермы и остов разбитого строения. Берн находил какое-то не объяснимое очарование в этом меланхоличном пейзаже, невероятно мирном и тихом и в то же время необычайно напряженном. Свист пролетавших над головой снарядов, далекая трескотня пулемета лишь подчеркивали тишину, сжимавшую сердце ледяными пальцами. По-настоящему ее нарушало только внезапное «блядь…», когда человек спотыкался или оскальзывался на мокрых досках, брошенных на дно траншеи штурмовых трапов.

Такие напоминания о близости человека на мгновение прерывали грезы, но в остальном казалось, что ты путешествуешь по бесплодному лунному ландшафту или блуждаешь по бездушным пустыням в темных пределах ада. Пройдя коммуникационную траншею, они повернули направо по Саквилл-стрит[120]. Она была еще не закончена, глубиной пока лишь по грудь, и это давало внезапное ощущение пространства и неуверенности. Продолжив путь, они попали в сложную систему ходов сообщения. Тут сходились «Аллея Знамен», «Легенда», «Блайнай»[121] и ответвлялся дополнительный ход от «Аллеи Знамен». В «Легенде» расположилась рота поддержки, они прошли мимо часового у входа в землянку, затем им встретились еще два-три солдата, а потом снова был длинный безжизненный участок. Как раз перед траншеями переднего края им пришлось посторониться, чтобы пропустить идущих навстречу людей с носилками — санитары уносили раненого. Когда группа проходила мимо них, послышался сочувственный шепот: «Удачи, браток! Не волнуйся. Скоро будешь дома».

Раненый не реагировал, возможно, и не слышал их. Ироничный Берн, горько усмехаясь в глубине души, был уверен, что эти напутствия просто составляли определенный ритуал, соблюдение которого отводило от говорящих подобный удел. Пусть так, но уже одно это показывало, как сильно невидимые нити связывают их всех между собой. Они шли дальше. Изредка на ступеньках стрелковых ячеек им попадались люди, окаменевшие, точно статуи, и подающий с небес трепетный неверный свет играл на их фигурах и лицах. Кто-то растянулся прямо на ступеньке, привалившись к стенке ячейки в полузабытьи беспокойного сна, надвинув на глаза стальной шлем. Башмаки, обмотки и штаны солдат были сплошь вымазаны толстым слоем грязи, точно свежим цементным раствором. Люди с пустыми от усталости лицами провожали идущих безразличными взглядами. Медленно продвигаясь вперед, всего по нескольку ярдов зараз, они успевали обменяться отрывочными фразами:

— И как оно здесь? — шепотом интересовались носильщики.

— Он, сука, малость пострелял днем. А вообще-то — ништяк.

Сотни раз Берн слышал это в ответ на заданный вопрос. Застывшее безразличное лицо, тяжелый непо движный взгляд и ровный, монотонный шепот: «Вообще-то — ништяк».

Вскоре капрал Хэмли кивнул Берну на ближайшую ячейку. Следовавший по пятам Шэм остановился, остальные сгрудились за ним. Берн видел, как мистер Марсден переговорил с офицером, и тут выяснилось, что им нужно свалить свой груз прямо на дно траншеи, в мертвой зоне, защищенной от попадания осколков снарядов противника, и перегородить себе дорогу, а значит, придется выбираться из траншеи. Он вылез наружу и огляделся. На фоне неба четко вырисовывались уходящие вдаль ряды столбов с плохо натянутой, провисшей и образующей широкие бреши проволокой. Едва он выпрямился, над головой свистнула пуля, словно кто-то плюнул из темноты. Внизу офицер проверял сваленные ими ящики. Берн спрыгнул в траншею, на его место вылез Шэм. Мистер Марсден продолжал тихо разговаривать с офицером. Разгрузиться оставалось еще троим-четверым, потом можно будет двигать домой.

Берн через косой проход покинул стрелковый окоп и оказался в дальней части хода сообщения, в конце которого ожидали остальные. Шэм и еще один солдат их группы шли следом. Раздался резкий звенящий звук, и совсем близко от них разорвался снаряд, что-то пролетело над головами. Затем еще один снаряд. И еще. Подлета снарядов не было слышно, слышались лишь разрывы. Наконец к ним присоединились двое последних солдат, казавшихся слегка обалдевшими. Снаряды продолжали падать, взрываясь со странным звоном. Время от времени лица людей обдавало волной горячего воздуха. Рядом с Шэмом и Мартлоу, опираясь на ствол своей винтовки, стоял Плакса, на его лице застыло странное выражение смирения и покорности судьбе. Мистера Марс дена все не было. Обстрел был не то чтобы очень, но, похоже, постепенно усиливался, и они гадали, собираются ли фрицы начать настоящую стрельбу. А те, кстати, неплохо пристрелялись, и вскоре где-то уже звали санитаров с носилками. К стрелковой траншее двинулась было их собственная санитарная команда во главе с капралом Меллином, но необходимость уже отпала, и вернувшийся мистер Марсден их остановил.

— Порядок. Их санитары уже там. А вы, возможно, вскоре нам самим понадобитесь, — ободрил он их.

Они двинулись в обратный путь, но еще до этого обстрел ослабел, а потом и вовсе прекратился. Берн обратил внимание, что двое новичков немного испуганы. Бывает такое, угадываются в них некоторое беспокойство и нетерпение, но отнюдь не паника. Гораздо большее впечатление производила готовность Плаксы покориться судьбе. А еще больше он удивился себе. Свист пули над головой несколько смутил его, а ведь это была, по всей видимости, лишь шальная пуля, и прошла она, скорее всего, не так близко, как он себе представил.

По возвращении их ждала порция чая с ромом и сигаретка на сон грядущий.

Утром весь лагерь кипел от возбуждения и злости, как это бывало всегда, когда штабное начальство и старшие офицеры нарушали обычный распорядок их жизни. Подготовка к выходу на местность для отработки действий в наступлении осложнялась отдачей приказов о том, что одеяла должны быть сданы, а лагерь прибран, прежде чем люди выйдут на построение. Им предстоял строевой смотр с полной выкладкой и уложенными ранцами, был выдан даже паек — хлеб и сыр. Охватившее всех поганое настроение, совершенно ненужное сейчас, продолжалось до самого смотра. Полковник вышел к выстроенным на дороге людям, слегка улыбаясь, как будто был очень доволен и предвкушал веселый день. Мощным и четким голосом, без видимых усилий, он выкрикнул команду, и батальон двинулся в направлении Бертранкура[123].

Пройдя несколько миль, они свернули с дороги и продолжили свой марш прямо через засеянные поля, а под конец поднялись на гребень холма, где и заняли позицию вместе с другими батальонами Бригады. Тут им приказали разойтись для приема пищи. Теперь стало ясно, гораздо лучше, чем из зачитанных им ранее приказов и инструкций, какой будет их диспозиция. Тут же началась общая дискуссия о преимуществах и недостатках нахождения в первой или второй волне наступающих. Дискуссия не несла в себе никакого конструктива, кроме упорного отстаивания каждым участником спора его собственного мнения. Однако косвенным образом она выявила имеющийся у спорщиков значительный запас настойчивости и упрямства, что явно повышало их ценность как боевой единицы.

Спор прервал появившийся откуда ни возьмись заяц. Какие-то солдаты подняли его и теперь гоняли по полям, пока не загнали в расположение штабной роты. Он проскочил прямо по ногам Берна, но тот даже не дернулся, пожалев несчастную затравленную зверушку. Они расположились на самом краю поля, огороженного низенькой проволочной сеткой от кроликов, и когда заяц оказался загнанным в угол, Мартлоу совершил ловкий бросок и сломал ему шею профессиональным ударом ребром ладони.

— Зачем ты его убил? — воскликнул Берн, глядя на Мартлоу, завернувшего трепещущее тельце в свою гимнастерку. Берн считал зайцев загадочными и зловещими тварями.

— Пойдет в котел, — удивленно глянув на него, отвечал Мартлоу.

Подошедший мистер Созерн предложил за зайца десять франков. После недолгих колебаний Мартлоу согласился.

К ним подъехали несколько великолепных всадников, свысока глядевших на представителей людского рода, вынужденных передвигаться на своих двоих. Берн, любивший лошадей и уже несколько месяцев видевший только мулов, Росинанта, арендованных кляч, на которых иногда ездили офицеры, да еще нескольких здоровенных першеронов, молотивших зерно на гумне одной из местных ферм, задохнулся от восторга. Он прямо дрожал от волнения, видя этих изящно ступающих животных с блестящими гладкими боками. Всадники производили менее приятное впечатление.

— Бля буду, этот козел сотрет спину своей лошади еще сегодня, — сообщил Берн, когда один из всадников с важным видом прогарцевал мимо.

— Гляжу, много ты нехороших словечек от нас нахватался, — усмехнулся Мартлоу.

— Ох, да вы все ругаетесь, как итонские мальчики, — равнодушно отозвался Берн. — А доводилось вам слышать, как матерятся австралийцы?

— Ну их нах, слышать не хочу об этих пидорах, — отмахнулся Мартлоу. — У них денег слишком до хуя, чтоб понять, что значит быть солдатом.

Они построились и двинулись вперед, и тут появился еще один повод испортить им настроение. Большинство новых связистов шли вместе со штабными посыльными, а Плаксе Смарту, хотя и относившемуся больше к посыльным, пришлось тащить сигнальные флажки вместе со связистами штабной роты. Флажковой сигнализацией предполагалось подавать сигналы аэропланам. К настоящему времени было уже хорошо заметно, что большинство солдат живо интересуются этой системой, с ее помощью они рассчитывали получать все недостающие данные о размерах и расположении траншей, которые предстояло атаковать. Этот интерес еще не угас к моменту, когда они начали движение, но уже вскоре стало понятным, что план мало связан с реальностью. Атакующие шеренги медленно продвигались вперед и, достигнув отмеченных лентами пунктов, двинулись точно по проложенным для них маршрутам. Строй шеренг не нарушался огнем неприятеля, на пути не было воронок, их движению не препятствовали проволочные заграждения. Все шло в точном соответствии с планом. Это было триумфом штабистов, людей дотошных и кропотливых, но начисто лишенных воображения. Теперь они пытались постичь смысл происходящего и с тревогой чувствовали, что все идет как-то не так. Этой незнакомой местности они предпочли бы карту, по которой можно целыми днями мысленно путешествовать, дополняя и оживляя умозрительные пейзажи потоками крови и ужасами яростных схваток.

Берн, Шэм и Мартлоу вместе с другими посыльными следовали за полковником, когда блистательный всадник, чья кавалеристская выправка, по мнению Берна, вызывала сомнения, подлетел к ним и осадил свою лошадь.

— Что это за люди? — обратился он к полковнику, кивнув почему-то именно на растерявшегося Берна.

— Это мои посыльные, сэр, — ответил тот, с любезной улыбкой повернувшись к всаднику, и Берн, стоявший у него за спиной, заметил прокатившийся по скуле полковника желвак.

— Похоже, у вас их великое множество, — надменно заметил богоподобный Агамемнон. Они продолжали медленно двигаться вперед, лошадь явно нервничала под своей странной ношей.

— Думаю, не больше обычного, сэр, — отважился робко возразить полковник.

Подъехали другие важные чины, в том числе, возможно, и самые важные, на серых лошадях. Образовалось внушительное скопление значительных фигур, словно для группового портрета, и началась общая дискуссия, касавшаяся количества посыльных у полковника. Вскоре, однако, дискуссия перешла к более прозаическому вопросу о причинах, по которым эти люди не находятся в условных траншеях, обозначенных лентами. Полковник оставался невозмутимым, лишь слегка протестуя и заверяя, что эти люди непременно там окажутся не далее как уже сегодня, хотя существуют некоторые преимущества в том, что в данный момент они действуют в отрыве от остальных. Во время беседы вся группа медленно продвигалась вперед, и спустившиеся с небес эти олимпийцы, эти вершители судеб, уже готовы были согласиться с аргументами полковника, но тут приключилась оказия.

Они как раз проходили мимо крохотного сараюшки, возле которого три коровы пощипывали чахлую травку. Рядом на контрасте с жухлой травой зеленел аккуратный квадрат засеянного клевером поля, и прямо через него тянулись по диагонали ленты, отмечавшие направление движения взводу роты А под командой мистера Созерна. Как только первые несколько человек вступили на поле, дверь хибарки распахнулась и на пороге появилась разъяренная дама.

— Ces champs sont à moi![124] — взвизгнула она.

И это было только прелюдией. Следом на них обрушился поток отборной брани, конца которому не предвиделось. Именно это придало операции, вырождавшейся в обыкновенное скоординированное движение, столь недостающей реальности. Вершители судеб переглянулись, посмотрели на женщину, снова переглянулись. Развивалась внештатная ситуация, не предусмотренная расчетами штабистов, которые моделировали захват деревеньки Серр в нескольких милях отсюда. Наверняка они не рассчитывали, что здесь окажется подобная помеха, а значит, в сложившейся обстановке правильнее было бы просто пренебречь ее наличием. Да только она-то придерживалась иного мнения. И оставалась весьма ощутимой частью реальности в своих задранных до колен черных и красных юбках и крестьянских говнодавах, поливая без разбору солдат, офицеров и весь etat-major[125] такими замысловатыми ругательствами, что было ясно — перед ними специалист. Заградительный огонь был столь эффективен, что люди с их чисто английским уважением к чужой собственности колебались, стоит ли продолжать беззаконное вторжение.

— Пошлите кого-нибудь поговорить с этой женщиной, — приказал командир дивизии бригадному командиру. Тот передал приказ полковнику, полковник — адъютанту, тот — мистеру Созерну. Последний, вспомнив, что именно Берн был переводчиком, когда в Мёльте им понадобилась метелка, бросил его в прорыв. Это был характерный пример так называемой цепочки обязанностей, которая в британской армии подразумевает, что за все ошибки вышестоящего начальства расплачивается рядовой состав.

Она мгновенно перенесла весь свой боевой пыл на Берна. Она была готова, если потребуют обстоятельства, защищать свое право собственности даже ценой собственной жизни. Он сказал, что весь ущерб, нанесенный войсками, будет возмещен ей сполна. Она же, хоть и кипятясь, вполне разумно возразила, что этот клевер — единственный запас корма для коров на всю зиму, и простая плата за клевер не компенсирует потерю коров. Берн понимал ее трудности: из-за нехватки транспорта этим несчастным крестьянам было очень трудно доставлять еду даже для себя, не говоря уж о кормах. В отчаянии он предложил мистеру Созерну и адъютанту обойти засеянный клевером участок и потом вернуться к лентам, обозначавшим маршрут. Адъютант поступил адекватно ситуации, и взвод ускоренным маршем двинулся в обход, а генерал и его величественная свита благоразумно отъехали в сторону. Кто-то неосторожно бросил победительнице что-то о les Allemands[126], и тут уж она не стала сдерживаться.

— Les Allemands sont trés bons![127] — завопила она в ответ.

Внезапно в небе появился аэроплан и, кружа над ними, просигналил клаксоном. Люди медленно уходили подальше от столь милого ее сердцу поля, и усталая женщина вернулась в свою лачугу, на прощание ахнув дверью так, словно навсегда отгораживалась от этого чудовищного мира.

Колонна двинулась дальше, и Берн снова присоединился к посыльным. Взглянув на полковника, он заметил, что плечи у того все еще трясутся от сдерживаемого смеха. Наступление продолжалось, люди неудержимо стремились вперед, на штурм воображаемого Серра, и когда вышли в заданную точку, возникла долгая пауза. Изрядно уставшие и весьма раздраженные солдаты со скучающим видом опирались на винтовки. Это была победа методологии. Вскоре все снова пришло в движение. Роты строились шеренгами, люди, казалось, очнулись от спячки, в них пробуждался интерес к происходящему, и батальон покинул поле битвы. Выйдя к дороге, полковник сел на поджидавшую его лошадь, колонна двинулась в направлении Буш-ле-Артуа и уже в сумерках достигла его.

В Буше Берн столкнулся с сержантом Тозером, и вместе с Шэмом и Мартлоу они провели рекогносцировку городка, сначала нанеся визит в Y.M.C.A.[128], а затем в кабачок, где встретили сержанта-гранатометчика Моргана. Они немного поговорили о событиях дня и великолепии штабных чинов.

— И чего, эти пидоры пойдут с нами в атаку? — простодушно поинтересовался Мартлоу, а когда все засмеялись, продолжал с негодованием: — Так какого же хрена они сегодня приперлись? Жопой покрутить? Этот козел на черненькой лошадке обращался к полковнику так, будто перед ним какой-то младший капрал. Не пойму, как полковник стерпел такое?

Шэм с Мартлоу свалили в киношку, а Берн с двумя сержантами нашли местечко, где можно было выпить кофе с ромом, а потом отправились спать.

Утром, когда они занимались с сигнальными флажками, их внезапно прервали и вместе с другими выстроили в две шеренги на поле. Из полковой канцелярии, расположившейся в небольшой хижине за дорогой, появился адъютант. За ним следовали двое военных полицейских и между ними Миллер, без головного убора и уже без нашивок на рукаве. Он выглядел осунувшимся, был бледен, рот кривился в идиотской полуулыбке, а маленькие хитрые глазки беспокойно перебегали по лицам выстроенных перед ним солдат.

Берн понял, что вместо жалости чувствует глубокое отвращение к этому чморю, превратившемуся в мерзкого отщепенца. Четким и в то же время взволнованным голосом, словно школьник, отвечающий урок, адъютант зачитал постановление о том, что младший капрал Миллер был признан виновным в дезертирстве, а также в невыполнении приказа своего командира и приговорен к расстрелу, впоследствии замененному двадцатью годами каторги. Людей распустили, а жалкого чморя увели, чтобы показать другой роте. На каторгу Миллер, конечно, сразу не пойдет, исполнение приговора отложат до окончания войны. Нельзя позволять людям выбирать тюрьму как альтернативу военной службе. И как понимал Берн, здесь и возникала абсурдность ситуации, ибо нетрудно было догадаться, что по окончании войны будет объявлено о всеобщей амнистии, под которую попадут все подобные случаи, и если бы не акт непереносимого унижения, свидетелями которого они только что были, трагедия превращалась в фарс.

— Завтра отправляемся в окопы, — объяснил капрал Хэмли. — А то, что мы сейчас видели, должно взбодрить любого мудака, который подумывает съебаться.

— Какая, в жопу, разница — свои тебя шлепнут или немцы, — мрачно заметил Плакса.

Капрал оказался прав. На следующий день в десять утра батальон боевым порядком выдвинулся на передовую, чтобы занять траншеи. Они миновали штаб артдивизиона в Бертранкуре и направились в Курсель-о-Буа, деревушку, большей частью уже оставленную жителями. Оттуда дорога шла на Колинкампс, а на повороте в качестве регулировщика стоял военный полицейский. Тут же находился красный щит, эдакий деревянный штендер вроде тех, которые дорожники используют для предупреждения об опасности. На одной стороне щита была надпись белыми буквами: «Тревога! Газы!», а на оборотной — «Отбой газовой тревоги», но всем было наплевать, какой стороной сейчас повернут щит.

Начиная с этой точки, интервал между взводами было приказано увеличить. На выходе из Курселя дорога на Колинкампс поднималась по склону холма и оставалась в прямой видимости для противника на протяжении почти трехсот ярдов. Для маскировки по левой стороне дороги были натянуты на шестах камуфляжные сети, напоминающие рыболовные. На вершине холма к главной дороге примыкала второстепенная, и на самом повороте над ними возвышался здоровенный, гораздо больше обычного, солидный амбар, своего рода бастион на окраине Колинкампса. Берн машинально прикинул, до чего ж скверным станет это место, попади оно в руки фрицев.

Они двигались в полной тишине, стараясь не шуметь, но вовсе не из-за опасения быть услышанными немцами. Расстояние между взводами теперь было увеличено до сотни ярдов, и на них вдруг нахлынуло ощущение, что вскоре для них начнется светлая полоса жизни. Миновав амбар, они резко свернули направо, затем налево и оказались на длинной и прямой улице Колинкампса. Фрицы уже отметились по церковной колокольне — снаряд попал в верхнюю ее часть, и там зияла огромная дыра. А фасад соседнего дома, на котором еще сохранилась уныло обвисшая вывеска Café de la Jeunesse[129], был пробит другим снарядом. Вокруг вообще не осталось ни одного целого дома, а глинобитные амбары обрушились сами собой, просто от постоянных взрывов поблизости. Да и сама улица, изрядно пострадавшая от обстрелов, была сплошь в воронках. Некоторые, особо мешавшие движению, были засыпаны, а остальные заполнились водой и жидкой грязью. Эта грязь заливала все полотно дороги, и стоило лишь немного надавить ногой, как из вязкой жижи начал вылезать щебень.

Улица, а вместе с нею и дома, заканчивалась перекрестком с большой дорогой, уходившей вправо к Майи-Майе, а влево к сахарному заводу и там упиравшейся в главную дорогу, связывающую Майи-Майе и Серр. Они свернули налево, вниз по склону холма. Дорога запетляла по долине. Тут был еще один пост военной полиции с отрытым неподалеку окопом на случай артобстрела. С этого места спускавшаяся по склону дорога была хорошо видна с вражеских позиций. Но сегодня видимость была плохой, стелящийся над землей туман скрадывал расстояния. А вообще, даже при дневном свете в окружающем пейзаже была таинственная красота и загадочность. Полоска лесонасаждений, хоть и не широкая, да к тому же изрядно прореженная снарядами, постепенно подступала все ближе к дороге и, как только они сошли в долину, скрыла их, словно занавес. Здесь они свернули с дороги и, пробираясь между окопами и воронками от снарядов, вскоре вышли на Южную авеню. Воронка, которую Берн видел ночью, уже наполовину заполнилась водой, и буквально в двадцати ярдах от нее появилась новая.

Теперь они продвигались по тому же маршруту, что и ночью при подноске боезапаса. По траншее «Легенда» вышли к большому блиндажу, в котором располагался штаб батальона. Это укрытие имело два входа ступеней, по тридцать вниз. Часть помещения, завешанная одеялами, предназначалась для офицеров, остальное место было отведено нижним чинам. В небольшой нише возле лестницы было устроено рабочее место для штаб-сержанта или сержанта-квартирмейстера, тут же имелся небольшой склад припасов. Импровизированный стол из снарядного ящика освещали с полдюжины свечей, закрепленных в консервных банках. В помещении висел смрадный чад.

Берн, Шэм и Мартлоу сидели у самого входа. Через несколько минут, закончив разговор с адъютантом, штаб-сержант обратился к ним.

— Вы, трое. Сейчас возвращаетесь в Колинкампс. Там в первом же доме расположился эстафетный пост. Короче, находите там гордонцев и сменяете их. Ясно? Все, что будет поступать из Бригады, принимаете и доставляете сюда, а от наших посыльных будете получать то, что надлежит передавать в Бригаду, в Курсель. Всосали? Бегом марш!

Они поднялись и принялись затягивать ремни. В это время Плакса, сидевший рядом с Шэмом, оскалив рот в гаденькой усмешке, посмотрел на Берна и высказался в том смысле, что вот, мол, некоторым всегда везет получить тепленькое местечко. Берн и не подумал отвечать, полагая, что после увиденного по дороге сюда штабной блиндаж в опорной траншее представляется ему более подходящим местечком. А вот Мартлоу не смолчал.

— Ты б поспал пока, что ли, подъебка горчишная. Глядишь, полегчает!

Они выбрались из блиндажа и отправились в Колинкампс. В рюкзаках имелся пайковый сыр и хлеб, а полный паек еще предстояло получить, кто-нибудь из них займется этим позже.

— Интересно, чего этот Смарт все время до меня доебывается? — задумчиво произнес Берн.

— Да потому что ты никогда не отвечаешь на его подъебки, — объяснил Мартлоу.

— Похоже, ты прав, — согласился Шэм. — А мне немного жаль Плаксу. Он всегда был очень хорошим парнем, по крайней мере, так говорят в роте D. У него нет друзей, и он такой чмошный, что никогда их и не будет. Понимаешь, Берн, ты вот дружишь со всеми, и с поваром, и с сапожником, со штаб-сержантом, да хоть бы и с Мартлоу и мной. Прикинь, пока тебя здесь не было, я неплохо ладил со всеми ребятами, но особо ни с кем не корешился, так что я знаю, что это такое…

— Атас! — крикнул Берн, но его голос заглушил свист снаряда и взрыв, слившиеся практически воедино. В нескольких ярдах от траншеи вздыбился столб из дыма, камней и земли. Облепленные грязью, побледневшие, все трое застыли как вкопанные.

— Пора отсюда валить, — предложил Мартлоу срывающимся шепотом. Но пока он произносил эти слова, снова послышалось шипение, и землю потряс еще один взрыв, немного дальше от них. Они затаили дыхание. Берн глянул на Мартлоу, нижняя губа у него отвисла и слегка вздрагивала. Третий снаряд просвистел над ними и разорвался ближе к складу. Они окаменели в ожидании.

— Охуеть, как повезло, что первый снаряд пизданул не так близко. Иначе б нам крышка, — криво усмехнувшись, пробормотал Шэм немного погодя.

— Не ссы, малыш, — бросил Берн Мартлоу. — Того, который в тебя, ты не услышишь.

— Да мне по хую, — спокойно ответил тот.

— Похоже, ярдах в двадцати от траншеи, — сказал Берн, — но идти смотреть чегой-то неохота. Думаю, лучше нам свалить на Железнодорожную авеню. Кажись, фрицы хорошенько пристреляли Южную. И мне как-то не хочется попасть в такую жопу, как на Саквилл-стрите.

— Как знать, — задумчиво отозвался Шэм. — Может, и стоит рискнуть.

Они двинулись быстрым шагом и вскоре вышли из траншеи. Жирная грязь окопных брустверов замедляла их движение, но как только они добрались до дороги, идти стало легче. Берн разузнал у регулировщика, где находится эстафетный пост, и они свернули во второй двор по правую руку, однако там не было видно никаких признаков жизни. Дома на этой стороне улицы пострадали больше, чем на другой, от них вообще почти ничего не осталось. Большинство строений, выходивших на улицу, были сараями и конюшнями, по крайней мере, в этой части городка. Дома виднелись чуть дальше, почти на гребне холма. Не найдя никого во дворе, они покричали, из конюшни кто-то отозвался, и вскоре здоровенная деревянная створка ворот отворилась. В помещении обнаружились трое гордонцев, пребывавших в глубоком унынии. Однако это были очень приличные и вежливые ребята, только вот их лица, казалось, давно разучились улыбаться. Вообще, их вид говорил за то, что они давно заслужили себе право на отдых. Рассматривая цвета нашивок на ранцах и рукавах своих сменщиков, они пытались определить, по какому делу те прибыли.

— Пришли вас менять, — сказал Берн.

— Мы думать, никогда не придете. Видеть, проходили мимо какие-то парни…

— Ну, расслабляться-то еще не время, — бодренько сообщил Берн. — Нас отправили в траншеи и сразу же вернули назад. Если у них есть возможность сделать что-нибудь шиворот-навыворот, сделают, будь уверен. Такой уж обычай на военной службе. Ну а здесь-то как?

— Да все ништяк, — смиренно ответил гордонец.

— Я сам с собой поспорил, что ты именно так скажешь, — улыбнулся Берн.

Поглядывая на него с любопытством, они принялись собирать свое снаряжение и шанцевый инструмент, пристегивать фляги, паковать ранцы. Лямки они забросили себе на одно плечо, не надевая ранцы за спину, что было необычно: хотя в боевой обстановке командиры закрывали глаза на некоторые неуставные вольности солдат в отношении мелочей, но никак не в серьезных вещах. Наконец, подхватив винтовки, они направились к выходу.

— Ну, прощавайте. Счастливо вам, робяты, — на прощание сказали они и вышли.

— Удачи, — ответили заменщики будничным тоном.

Берн смотрел им вслед с легкой досадой. Он не завидовал тому, что им предстоял отдых, его больше интересовало, когда же всем им можно будет оставить за спиной всю эту срань.

— Прошвырнусь по деревеньке, гляну, что и как, — сообщил Мартлоу. — Я ж пока вам не нужен, тут вообще пока что делать нехуя.

— Валяй, — отозвался Берн, — далеко только не уходи и давай недолго там.

Он вернулся минут через двадцать, нагруженный всяческой вкуснотой. Приволок сладкого чая, четыре банки говяжьей тушенки, банку «Маконочи»[130], консервы из свинины с бобами, из тех, где свинины отродясь не бывало.

— Ухватил это у ребят из R.E.[131], — рассказал он со скромной гордостью. — Они снимаются с позиций, и у них полно барахла, которое им неохота тащить с собой. Можно было и больше взять, если нужно. Они так рады съебаться отсюда, что готовы отдать все, что у них есть. Теперь нам по хую, можем сегодня свой паек не получать.

— Ну и парень! — похвалил Берн. — Ты, брат, прямо хват!

Он подумал о том, что страстное желание R.E. убраться отсюда подальше вовсе не означает, что здесь по-настоящему тепленькое и уютное местечко. Шэм, в свою очередь, также произвел рекогносцировку и объявил, что всего в двадцати ярдах отсюда имеется приличный подвальчик под размолоченным вдрызг домом. В связи с этим Мартлоу закрепил на двери лист бумаги, на котором чернильным карандашом вывел большими печатными буквами слова «ЭСТАФЕТНЫЙ ПОСТ».

— Что ж, можно попить чайку и похавать консервов, — сказал Шэм.

Было только начало второго, они прекрасно закусили и, покуривая, бездельничали до тех пор, пока в начале третьего не пришло сообщение из траншеи. Его принес посыльный из постоянного состава связистов, с ним был и Пэйси. По существующим правилам послание должны были доставлять двое посыльных на случай ранения одного из них. Но на это правило частенько поплевывали из-за постоянной нехватки посыльных. С молчаливого согласия командования подразумевалось, что идет только один посыльный, и если в это же время поступит еще одно сообщение в ту или другую сторону, пост не останется без дежурного. Шэм и Мартлоу понесли сообщение в штаб Бригады на другой конец Курселя, а Пэйси и Хенкин, посыльный из постоянного состава, несколько минут просидели с Берном, травя байки.

— Похоже, вы тут не хреново затарились. Только вот фрицы все вокруг пристреляли, разве нет? — подвел итог Пэйси.

Выкурив по сигарете, Пэйси и Хенкин отправились назад в траншею, а Берн еще с полчаса сидел, задумчиво уставившись на дранку, торчавшую из-под обвалившейся со стены штукатурки. Вернулись Шэм и Мартлоу, и некоторое время они предавались пустой болтовне.

Внезапно весь воздух вокруг словно ожил, грохот взрывов заполнил, казалось, весь городок. На мгновение они окаменели от неожиданности. Со стены обвалилась оставшаяся штукатурка, поползла и осыпалась черепица с кровли. Трое солдат съежились, сжались в комок. Грохот приблизился. Один из снарядов ударил в молодежное кафе, и еще один угол здания разлетелся в щепки. От сотрясения остатки черепицы свалились на пол, обнажилась старая, истерзанная обрешетка кровли. Дальше здесь нельзя было оставаться, Берн чувствовал, что его колотит.

— В подвал! — крикнул он, и все, похватав винтовки и уже вынутые из ранцев бутылки с водой, неуверенными шагами двинулись вперед. Берн чувствовал, что задыхается. Снаряды рвались теперь уже по всей площади населенного пункта. А он не знал, как быть с эстафетным постом, и, чувствуя себя последним дураком, решился.

— Я следом за вами, — заорал он и, рванув так, как бегут, спасаясь от ливня, выскочил на улицу. Он свернул за угол и помчался с холма к блиндажу регулировщиков. На склоне, прямо за блиндажом, лежал убитый. Его каска валялась в стороне, а макушку снесло так, что видно было остатки развороченных мозгов. Колинкампсу, похоже, наступал конец, оттуда поднимались клубы дыма и пыли. Берн скатился по ступенькам в блиндаж. Он не сразу смог объяснить, за каким чертом его сюда принесло.

— Сержант, на улице лежит убитый, — пробормотал он.

— А какого хуя ты там делаешь? — откликнулся сержант. — Ты уверен, что он мертвый?

— Так точно, сержант! Ему полбашки снесло. Я с эстафетного поста, посыльный. Я подумал, лучше сообщить, что мы ушли из конюшни и переместились в подвал дома.

— Пойду гляну на этого парня.

Они быстро подбежали к лежавшему на дороге телу и, убедившись, что человек действительно мертв, оттащили его в сторону, затем вернулись в блиндаж.

— Я пошел назад, сержант.

— Лучше б подождал немного, — голос сержанта подобрел. — Вы же знаете, что не положено вам, ребята, ходить поодиночке. Вас должно быть двое.

— Мне лучше вернуться. Я просто не знал, стоит ли нам перемещаться, я первый раз выполняю работу посыльного. Пойду назад, посмотрю, как там мои приятели.

— Хорошо, — раздраженно ответил сержант, непонятно на что сердившийся. — Напишите на двери, где вы находитесь.

Продолжался яростный обстрел, особенно сильный в той части деревушки, что была ближе к Курселю, и дальше вдоль дороги на Майи-Майе. Выбравшись из блиндажа, Берн увидел взрывы возле склада, а прямо над головой рвалась шрапнель. Словно клочья медвежьей шерсти летят — отметил он для себя. Поминая Бога и черта, он направился в сторону Колинкампса, с трудом преодолевая короткий подъем. Пол-улицы было завалено кирпичом и обломками разбитых домов. Ярдах в шестидесяти от него одна из стен внезапно вспучилась и в следующее мгновение обвалилась. Но Берн не смотрел по сторонам. Он поймал себя на том, что снова и снова повторяет на солдатском жаргоне одну и ту же фразу: «Давненько не был я по уши в дерьме», не в голос, а мысленно. Угол его зрения, казалось, сузился до маленькой точки прямо перед ним. Подойдя к конюшне, оставленной ими, он направился прямо к двери, на которой Мартлоу прикрепил записку, под словами «ЭСТАФЕТНЫЙ ПОСТ» пририсовал грубую стрелку, неровными печатными буквами приписал: «В ПОДВАЛЕ» — и направился прямо туда. Спускаясь вниз, он подумал, что вход с учетом обстрела направлен не туда, куда нужно. Шэм и Мартлоу повернули к нему головы, но после света он едва различал в темноте их лица.

— Ну и как там сейчас? — голос Шэма был слегка сдавленным.

— Да ништяк там, — с горьким юмором ответил Берн.

Внезапно он почувствовал крайнюю усталость и опустошенность, сел, повесил голову и пустыми глазами, без единой мысли в голове стал глядеть в пустоту. Снаряды рвались еще какое-то время, но постепенно обстрел затихал, а потом и вовсе прекратился. У Берна появилось ощущение, что земля исходит паром.

Начавшийся мелкий дождик постепенно усиливался, наполняя тишину треньканьем капель. Подвал был уютным и хорошо обставленным, видимо, здесь находили убежище люди поважнее и позначительнее его теперешних обитателей. Единственным недостатком был вход, обращенный прямо на немецкие позиции, и, возможно, именно это неудобство заставило прежних владельцев распрощаться с ним. Но за время своего пребывания здесь они успели смастерить три кровати, закрепив деревянные рамы в двух футах от пола и натянув на них сетку для огораживания полей от кроликов, теперь выполнявшую функцию пружинных матрасов. Вход был завешен куском истертого вильсоновского брезента, и Берн, вспомнив, что видел в конюшне кусок толстой мешковины, предложил принести его и закрепить снаружи.

Они все вместе пошли в свое первое убежище. От конюшни почти ничего не осталось, кроме каркаса, редких досок кровельной обрешетки и нескольких чудом уцелевших на ней черепиц, которые не могли защитить от падавшего дождя. Они выдернули из балок и бревен несколько гвоздей, и Шэм с Мартлоу принялись крепить мешковину к дверному проему. Берн отошел в сторону и обнаружил в помещении подвала отдельную туалетную кабинку. Вернувшись с поста регулировщиков, он оставался молчаливым и задумчивым, так и не рассказав приятелям об убитом на склоне холма. Говорить вообще не хотелось.

— Берн стал таким разговорчивым, — кивнув в его сторону, сообщил Шэм, обращаясь к Мартлоу.

— А ведь не был таким болтуном, когда собирался на этот сраный пост, — поддержал Мартлоу.

— Был, был, — усмехнулся в ответ Шэм. — Потому и пошел туда.

— Если на то пошло, все мы тут болтуны, — примирительно проворчал Мартлоу.

В замечании Шэма все же была доля правды. Вскоре Берн подошел к ним и, проверив крепление занавески, зажег огарок свечи. Мартлоу послали наружу поглядеть, не видно ли оттуда света.

— Скоро нужно будет забирать донесение с передовой, — сказал Шэму Берн. — Думаю, я прекрасно смотаюсь туда один. Хочу попытаться раздобыть пару свечек у каптерщика.

— А я тогда потащу в Бригаду ночное донесение, — ответил Шэм.

Вернулся Мартлоу. Снаружи света не было видно, если занавеси опущены, и, разумеется, свет виден, если они откинуты. Занавеси располагались слишком близко друг к другу, так что вряд ли входящий будет поднимать и опускать их одну после другой. Берн сказал, что придется прикрывать или вовсе гасить свечу, когда кто-нибудь входит или выходит. Поскольку огарок был у них единственным, они загасили его и продолжали разговор уже в темноте. Фрицы подкинули еще три снаряда через равные интервалы времени. Во время обстрела наши пушки молчали, однако теперь, после значительной паузы, ответили тремя мортирными залпами и после небольшого перерыва, для придания большей выразительности своему ответу, добавили еще одну мину, наудачу. Берн взглянул на часы, было начало седьмого.

— Вот это они дали! — восхитился он.

Спустя несколько минут они услышали наверху голоса двух человек, и Мартлоу, поднявшись до половины лестницы, окликнул их. Вошли двое посыльных из Бригады, и, после того как занавесь была опущена, Берн зажег свечку.

— Я уж подумал, вы сдристнули отсюда, когда увидел этот разъебанный сарай, — сказал один из посыльных.

— Я оставил на двери надпись, — не подумав, ответил Берн.

— А мог я ее прочесть? — возразил тот. — Темно, как в жопе. Вот так всегда. Ладно, дернем по паре затяжек, перед тем как топать назад. А вы, ребята, умеете устраиваться с удобствами.

— Первая заповедь хорошего солдата, — пояснил Берн.

Они поговорили об артобстреле. Теперь, когда все закончилось, никто не собирался придавать ему особой значимости.

— В Курсель прилетело всего несколько снарядов, — сказал посыльный. — Мы знали, что все достанется Колинкампсу и складам.

— Ну, я пошел, — сказал Берн. — Не светитесь тут.

— Хуйню не начинай, — засмеялся Шэм.

— Хуйню! Да этот парень правильно зашарил! — возразил посыльный. — Ты ж не хочешь найти тут приключений на свою жопу? Кажись, немчура уже разнюхала, что тут что-то есть.

Берн тоже так думал, но не стал развивать эту тему.

— Один пойдешь? — спросили они.

— Да мы тут почти всегда ходим поодиночке, — ответил Берн. — Ну, пока!

Мартлоу прикрыл свет жестянкой, и Берн отправился в ночь. Темно было, хоть глаз коли, да к тому же лило изрядно, дождь был сильный и холодный. Ему следовало держаться дороги до самого склада, срезать не имело смысла, мокрое полотно дороги было, по крайней мере, хорошо видно, тут поблескивало множество мелких лужиц. Регулировщика не было. Какой-то безотчетный импульс заставил Берна избегать стороны дороги, где он обнаружил убитого, но, взглянув в сторону, куда они оттащили тело, он убедился, что его уже убрали. На складе никого не было, а через пару часов тут наверняка будет не протолкнуться от людей и транспорта. У него был своего рода талант уверенно двигаться в темноте, он был не против дождя, и ему очень нравилась тишина. Сегодня осветительных снарядов было гораздо меньше, а дождь делал их дрожащие ореолы сказочно прекрасными и таинственными.

Он передал донесение, а затем поговорил с капралом Хэмли и штаб-сержантом Корбетом об артобстреле.

— Такие дела… Капитан Моллет теперь вышел из игры, — сказал штаб-сержант.

— А что с капитаном Моллетом, штаб-сержант? — с тревогой спросил Берн.

— Блиндаж накрыло взрывом, на него упала балка и сломала обе ноги. Понадобилось время, чтобы вытащить его, пришлось подкапываться под балку. Хотели использовать пару винтовок для шин, пока его будут нести на перевязочный пункт, но он отказался. «Полагаю, они вам нужнее, чем мне, — сказал он. — Ведь меня придется унести на пару миль отсюда. Не смешите меня». Пока его вытаскивали, он курил сигарету и не проронил ни слова, хотя, безусловно, страдал от боли.

— Кого-нибудь еще зацепило? — спросил Берн.

— Паренек по имени Бейтс убит. И еще двое ранены или получили травмы. Подробностей не знаю. Рота В потеряла несколько человек. Ранен наш часовой, что был у блиндажа. Метьюсен. Знаешь его? Ты ж с роты А? Думаю, знаешь. Говорят, капитан Моллет собирался рекомендовать полковнику направить тебя на офи церскую комиссию. Так? И что думаешь теперь делать?

Пока штаб-сержант рассказывал об убитом Бейтсе, Берн пытался припомнить, кто же такой этот Бейтс, пробовал восстановить его в своей памяти и вдруг, словно наяву, услыхал высокий взволнованный голос, на весь блиндаж прокричавший: «За что меня-то туда?»

Как будто и в самом деле живой Бейтс был здесь, даже голос штаб-сержанта казался не таким реальным, как его. Огоньки свечей трепетали, окруженные мутными ореолами из-за чада, в их неверном свете Берн различил смутные фигуры притихших солдат. Кто в полусне, другой невидящими глазами уставившись прямо перед собой, они застыли в ожидании, погруженные в собственные мысли. Он будто грезил наяву, при этом отвечая штаб-сержанту вполне осмысленно, говорил, что они еще побеседуют, когда вернутся во второй эшелон, предполагал поговорить с мистером Рийсом. При этом все время слышал собственный голос, говорящий о вещах, никаким образом не касающихся его самого, пустых вещах, к которым следовало относиться со всей серьезностью. Он ничего не знал о Билли Бейтсе, ничего, кроме одной, простодушно-наивной фразы: «За что меня-то туда?»

— А можно мне получить наш паек, штаб-сержант? — мягко поинтересовался Берн. — Я и котелок принес для причитающейся нам порции рома. И еще хотел спросить, нельзя ли получить несколько свечек. Из конюшни, где размещался пост, мы перешли в подвал, и нам нужно хоть немножко освещения.

— А кто вам приказывал оставлять конюшню и спускаться в подвал?

— Фрицы заставили. Кроме того, крыша конюшни провалилась. Как только посыпалась черепица и начали обваливаться стены, я решил, что пора нам лезть под землю. Я сообщил сержанту с регулировочного поста, где мы будем, а на воротах конюшни оставил записку. Мы в том же дворе, только в подвале дома. Если можно назвать домом ту груду кирпичей, наваленную над подвалом. Но там мы в полной безопасности, беда только, что вход обращен лицом к передовой, так что нам приходится соблюдать светомаскировку.

— Могу выдать вам только пару свечей, — сказал сержант-квартирмейстер.

— О, сэр, давайте уж их будет три, — просительно настаивал Берн, и пока каптерщик нехотя выдавал ему еще одну, продолжал трепать языком, чтобы не дать тому времени на возражения. — Прямо перед блиндажом регулировщиков я видел убитого. Он лежал на дороге, и мы оттащили его на обочину. Думаю, это был артиллерист. Порцию рома я могу получить в свой котелок, сэр. Думаю, это нас немного взбодрит. А от Калинкампса, каким вы видели его в последний раз, штаб-сержант, почти ничего не осталось.

— Сдается мне, фрицы нас накрыли, — доверительно прошептал штаб-сержант.

— А вы чего ждали? — ответил Берн, указав на ярко-желтую полоску ткани, пришитую к ранцу. — Мы разодеты во все цвета радуги и шарашимся по всей округе, как будто специально светим предстоящее дело. Любой заметит, что мы в боевой раскраске. Одевают нас в хаки, чтобы не были такими заметными, а потом экипируют цветной амуницией, чтоб нас было получше видно. Гениально!

— Это для корректировки огня артиллерии, — серьезно сказал штаб-сержант.

— Чьей артиллерии, штаб-сержант?

— Ну и язва же ты.

— Вот тебе мешок с пайками. Гляди мешок не просри, ладно? — сказал каптерщик.

— Отлично. Спасибо, сэр. Похоже, мне пора назад. Очень жалко капитана Моллета, хотя, может статься, ему и повезло. Как вы думаете, сэр, есть что-нибудь срочное для передачи? Я могу захватить и избавить кого-нибудь от лишней прогулки.

— Вернитесь в блиндаж и подождите несколько минут, — сказал штаб-сержант; в этот момент они уже стояли в нише, где начиналась лестница. — Мне сейчас нужно к адъютанту. По-моему, полный бред иметь эстафетный пост в Колинкампсе. Бригадные посыльные вполне могут приходить прямо сюда, а наши — легко спустились бы в Курсель. Короче, подождите несколько минут, я посмотрю.

Берн вошел в помещение и уселся рядом с Плаксой. Тот не заговорил с ним, даже не шевельнулся. Через пару минут вернулся штаб-сержант.

— Можете возвращаться, Берн. Похоже, ничего, кроме ночного рапорта, не предвидится. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, штаб-сержант, — ответил Берн и, подхватив свою винтовку, полез по ступенькам в дождливую темень.

Вернувшись в свой подвал, Берн обнаружил, что Мартлоу притащил бездомного терьера, тот, видимо, еще не отошел от шока после артобстрела, сидел и дрожал самым жалким образом. Мартлоу рассказал, что, когда схватил пса, тот пробовал кусаться. До сего момента единственным домашним животным, которое довелось видеть Берну среди здешних развалин, был тощий и злобный на вид кот, который, едва завидев человека, проклял весь род людской и торопливо смылся. Они поужинали, выпили горячего чая с ромом и даже уговорили пса поесть тушенки. Затем разлеглись на кроватях и курили. Слышно было, как через деревеньку потянулся артиллерийский обоз. Берн и Мартлоу, устроившись поудобнее, заснули, а Шэм бодрствовал в ожидании ночного рапорта, который предстояло доставить в Курсель.

Ровно в семь утра фрицы кинули свои обычные три снаряда, минометная батарея из траншеи огрызнулась в ответ, как и прошлой ночью. Фрицевские снаряды упали совсем близко. Мартлоу первым вылез на улицу, и тотчас же его голова снова появилась из-за занавески, чтобы оповестить всех о том, что туалетную будку разнесло в щепки, на ее месте зияла огромная ямина.

— Ну а что ты хотел? — отозвался Шэм. — Может, бля, ванной комнаты тебе не хватает?

Когда прилетели снаряды, пса снова бросило в дрожь, но вскоре он пришел в себя, и Мартлоу вывел его немного прогуляться. Во время исследования развалин природный инстинкт взял верх над недавно приобретенной осторожностью пса, и он вслед за котом навсегда исчез из этой истории.

— Ништячный был песик, — с сожалением констатировал Мартлоу.

После трех дней в окопах батальон сняли и отправили в Курсель. Там они заночевали, а наутро отправились на Бю, их отводили на отдых. Поселок время от времени подвергался сильному обстрелу, но разрушен был не так сильно, как Колинкампс, стоящий на вершине холма и представляющий более заметную цель. Курсель, открытый с одной стороны, был защищен с двух других холмами. Как выразился капрал Уильямс о Майи-Майе, пушек там было, как грязи. Куда ни глянь, всюду имелись очевидные признаки того, что здешние крестьяне собрали прекрасный урожай. Берн, будучи связным на плече Колинкампс — Крусель, приметил три стога сена, живописной группой расположившихся чуть в стороне от дороги, а ночью разглядел слабенький свет внутри одного из них. Этим-то и объяснялось необыкновенное плодородие данной местности. Во дворах деревенских усадеб также были запрятаны огромные пушки. У немцев, видимо, имелись кое-какие подозрения, и они по мере сил проясняли для себя нюансы ситуации, по большей части при помощи мощных взрывов.

Их батальон не выходил на построения и не маршировал к столовой для приема пищи. Когда завтрак или обед были готовы, пара дневальных приносили с кухни термосы с едой и чаем и устраивали раздачу пищи, а люди мимоходом, по-быстрому получали свои порции и уносили их, чтобы поесть в палатке или на квартире. Они приходили и исчезали моментально, так что толкотни не было вовсе. Штаб батальона в Курселе располагался в крошечной вилле, стоявшей в окружении хозяйственных построек на небольшом холме у перекрестка дорог. В первое свое утро на новом месте Берн с Шэмом вышли из амбара, где провели ночь, и собирались получить свои порции из принесенного термоса. Раздача происходила буквально в пяти ярдах от входа в амбар. Неподалеку, за дорогой, они увидели солдат шотландского батальона, относящегося к их бригаде. С котелками в руках они построились на завтрак. Когда Берн и Шэм возвращались в амбар, разминувшись в дверях с Мартлоу, который спешил к раздаче, послышался свист летящего снаряда, а чуть позже, когда они уже нырнули под защиту стен, ужасный взрыв. На мгновение воцарилась тишина, а следом со стороны перекрестка донеслись вопли и крики. Над головами просвистел еще один снаряд, взорвался, за ним — третий. Видимо, такая была норма. В следующий момент на пороге появился белый как мел Мартлоу.

— Во, бля, бедным джокам прилетело, — с горечью прошептал он.

О конкретных потерях они так и не узнали — различные источники называли точные, хотя и совершенно разные цифры. Наделал бед лишь один снаряд, два других разорвались в чистом поле. Им было по-настоящему жаль шотландцев, ведь от такого никто не застрахован, запросто и с ними могло произойти. И чем больше они говорили об этом, тем сильнее кипели в них злоба и обида на командование и возмущали порядки, так строго регламентирующие их повседневную жизнь. Этот снаряд, разорвавшись именно там и именно в этот момент, несомненно, наделал бы дел, даже если бы люди в это время не стояли в строю, а передвигались свободно. Но уставной порядок, оправданный в некоторых ситуациях, как в случае построения команды носильщиков у полевого склада, был совершенно лишним при раздаче пищи. Ведь это место могли обстрелять в любую минуту, а значит, уже сама возможность обстрела была веской причиной не допускать большого скопления людей. В памяти всплыл их собственный опыт в Филосфэ.

«Довыебывались! Им вааще по хую, че с нами будет». В них кипела злоба и раздражение, как бывает с людьми, в любой момент ожидающими приказа о наступлении. Такие обостренные чувства имеют некоторую ценность с военной точки зрения, но только при условии, что за ненавистной человеческому естеству дисциплиной стоят умственные способности и дальновидность, позволяющие избегать ошибок. Не беда, если солдат знает, что может быть принесен в жертву ради достижения определенной цели, и с этой опасностью многие, например пулеметные расчеты, сталкиваются постоянно и мужественно смотрят ей в лицо. Но кому ж понравится, что его жизнь будет брошена на ветер по некомпетентности или, хуже того, просто по глупости. Офицеры и солдаты постепенно привыкали не обращать внимания на опасности, но подобные события, неизбежные в такой обстановке, не укладывались в голове.

Ощущение, что тупая безликая сила, которая распоряжается тобой, использует тебя в неведомых целях, оставаясь совершенно безразличной к твоей личности, было, вероятно, самым горьким в их теперешнем положении. Стоило ли объяснять им, что суть войны и состоит в том, чтобы в каждый момент времени подводить черту между жизнью и смертью, и это ежеминутно требует ответной реакции, мгновенного принятия решения. Когда единственная и неповторимая человеческая личность молит о свободе воли, эта безжалостная тварь отвечает: «Мир, покой… Смотри, вся твоя свобода — лишь во мне!» Люди распознавали эту истину интуитивно, даже если разум давал сбой. Невозможно было не понимать, что все они объединены одной великой тайной, однако никто не в состоянии был в полной мере отождествить с ней себя, как не мог и полностью отрешиться от нее. Можно всеми силами души отринуть от себя войну, а она из множества своих личин возьмет да и повернется к тебе единственным, и это будет твое лицо. Все их недовольство офицерами и начальством было пустым трепом.

Тем же утром, немного позже штаб-сержант Корбет, разговаривая с капитаном Томпсоном неподалеку от штаба батальона, заметил пересекавшего двор Берна и подозвал к себе. Повернувшись к офицеру, он прямиком доложил:

— Капитан Моллет собирался внести имя этого человека в список на представление в офицерскую комиссию, сэр. Он тогда был в роте А, сэр.

Говоря это, он смотрел на Берна строгим, оценивающим взглядом. Капитан Томпсон узнал в Берне одного из тех трех нарушителей, которые были у него на рапорте в Рекленгане, но не подал вида, что помнит о том инциденте. Он задал несколько вопросов, с сочувствием отозвался о капитане Моллете и сказал, что займется этим делом.

— Если капитан Моллет думал рекомендовать вас, то у меня нет сомнений, что из вас выйдет хороший офицер, — сказал он.

На этом по-деловому короткое собеседование завершилось. Освободившись, Берн решил поделиться с Шэмом и сразу понял, что Мартлоу промолчал о словах, случайно оброненных штаб-сержантом Робинсоном еще в Винкли. Шэм, однако, не был удивлен.

— А я знал, что рано или поздно ты пойдешь туда, — сухо подытожил он, как факт, не вызывающий никаких сомнений.

Во второй половине дня они выдвинулись в Бю и всю дорогу шли под чудовищным, ни на минуту не стихающим ливнем. Шли дни, погода и не думала улучшаться, и, привыкая к рутинной жизни батальона на передовой, они уже не видели в предстоящей атаке причин для недовольства и раздражения. Она представлялась теперь лишь туманным будущим. Наступление, конечно, откладывалось. Радужные цвета предвкушения постепенно тускнели. Теперь их жизнь превратилась в непрерывную борьбу с наступающей грязью, грозившей затопить дороги, залить и обрушить траншеи. Каждый день их снимали с передовой, чтобы лопатами и метлами убирать грязь, набрасывая ее у амбаров и конюшен вдоль дороги. То, что невозможно было собрать в кучи, гнали метлами к выгребным ямам и отстойникам. Грязь была настолько жидкой, что, разделенная метлой на два потока, она тут же смыкалась вновь. Сцепки орудийных передков и грузовики, казалось, выжимают ее из дорожного балласта. Земля просто исходила грязью. Своей консистенцией она больше всего напоминала жиденькую сметану, и казалось, оставь ее без внимания хоть на минуту, превратится в цунами. Им приходилось ножами счищать ее с обмоток и штанов, а то, что не удавалось счистить, быстро превращало ткань в картон. Потом высохшие вещи приходилось колотить об угол сарая, так что из них летела пыль. Но такое выпадало им лишь изредка. На позициях в траншеях было столько грязи, что очистить их от нее удавалось только при помощи насосов. Иногда грязь замерзала, а оттаяв, обрушивала часть стены траншеи, так что ее приходилось отстраивать заново, насыпая песчаную подушку и укрепляя стенки подпорками. Их самих было уже не отличить от грязи, так они с ней сжились.

Наступали холода, приходилось надевать свитера. Затем им выдали кожаные поддевки на овчине с полосами толстой саржи. В тепле вши стали размножаться с необыкновенной скоростью и расплодились в невообразимом количестве. Но в баню они попали только через несколько недель, да и то в самодельную. Половина роты стояла под едва капающим душем, пока другая половина снаружи качала воду, и стоило человеку намылиться, вода обязательно переставала течь.

Как ни странно, чем больше невзгод приходилось им терпеть от холода и сырости, тем меньше они роптали, становились более спокойными и выдержанными. Тем хуже придется кабакам, когда они доберутся туда, горланя песни. Возможно, это было чисто субъективным впечатлением, но казалось, что на передовой люди потеряли большую часть своей индивидуальности, их характеры и даже лица сделались по-армейски однообразными. И работали они лучше; видимо, работа освобождала их от тяжких мыслей и напряженного ожидания. Они все больше уходили в себя и стеснялись проявлять свои чувства.

На самом деле давление внешних обстоятельств, стирая индивидуальность если и не начисто, то оставляя совсем мало различий между людьми, дает и обратный эффект: внутри себя каждый стал осознавать собственную личность гораздо острее, выделяя себя из общей массы людей, которые становились не более чем просто «другие». Загадочность собственного бытия стала волновать каждого гораздо сильнее, ведь необходимо было самому заглянуть в эту бездну непознанного, искать опору, зацепку, одну за другой проверять их и отбрасывать, если они рассыпались или рушились. Угроза внезапной смерти, уходя в безвозвратное прошлое, переставала существовать, и это заставляло делать очередное усилие, чтобы получить очередную сомнительную отсрочку. Если ты не уверен в себе, можно ли быть уверенным хоть в чем-то?

Проблема, стоявшая перед каждым из них — хотя не каждый мог и хотел ее осознать, — касалась не столько смерти, сколько утверждения собственной воли перед лицом смерти. И как только суть проблемы становилась понятной, выяснялось, что ее невозможно разрешить окончательно, а решение есть непрерывный процесс. Смерть лишь ставит предел влиянию одного фактора, а покой — другому; но в действительности ни то ни другое не влияет на природу самой проблемы.

Ни у Берна с Шэмом, ни у Мартлоу не было достаточной подготовки, чтобы выполнять обязанности связистов, на передовой их задействовали не только в качестве посыльных, но и для выполнения прямых обязанностей личного состава роты. Однажды Берн отправился в дозор в составе подразделения под командованием мистера Финча, младшего офицера роты. Еще не стемнело, но в густом тумане они подобрались к линии проволочных заграждений противника и только приступили к ее обследованию, как послышался звук шагов. Мистер Финч, отчаянно жестикулируя, подал сигнал «всем замереть».

«Ach, so!»[133] — донеслось из тумана, и наискосок в направлении их траншеи из тумана показались смутные силуэты немецкого патруля. Затаившись и приготовившись стрелять или работать штыком, они следили за неверными тенями, удалявшимися в туман. Противник был в очевидно невыгодном положении с точки зрения освещенности. Находясь выше по склону и не предполагая, что между ним и собственной траншеей может оказаться группа англичан, немцы смотрели только вперед, не ожидая опасности с флангов. Берну подумалось, что даже легкий вздох выдаст их с головой. Из последних сил сдерживая дыхание, он вдруг понял, что того и гляди расхохочется.

Вражеский дозор растворился в тумане, толком из него и не показавшись, и когда даже чуткое ухо перестало улавливать звуки шагов, мистер Финч обернулся через плечо и, усмехнувшись, жестом приказал им следовать за собой. Они прошли еще немного вдоль проволоки, а затем заспешили к своей траншее, миновав развалины амбара. По всей видимости, когда-то это была глинобитная постройка из тех, где самым прочным элементом является печная труба. Она почти сравнялась с землей, но закопченные кирпичи, не только битые, но и размолотые почти в труху, все еще сопротивлялись полному уничтожению и громоздились подковообразной кучей в несколько футов вышины. Даже с близкого расстояния это можно было принять за небольшой холмик на ровной местности.

По возвращении они были очень довольны собой. И обрадовались еще больше, узнав позже, что немецкий отряд, разведывавший в тумане их проволочные заграждения, был обстрелян и отступил. О потерях, впрочем, известно не было. Единственное, о чем жалели, так это о запрете мистера Финча атаковать немцев; если б не он, они бы уж дали жару. Узнай об их недовольстве мистер Финч, он бы только улыбнулся и промолчал, поскольку и сам был весьма доволен. И к тому же не по годам мудр.

Дождь продолжался почти беспрерывно, лишь изредка уступая место волнам тумана да заморозкам, участившимся с приходом ноября. Эстафетный пост в Колинкампсе был снят, и донесения теперь доставлялись из траншей прямо в Курсель. Во время очередного пребывания в траншеях Берн был прикомандирован к Бригаде и разместился в одной из палаток прямо за штабом. В ней стояла единственная кровать — деревянная рама с натянутой противокроличьей сеткой, и Берн положил на нее свои вещи, тем самым заявляя право собственности. Вскоре в палатку зашел здоровенный шотландец, в дальнейшей беседе заявивший, что родом он из Пиэргеда[134], как будто каждый был обязан знать эти места. Он с большим недовольством посмотрел на вещи Берна на кровати.

— Здеся я занял место тот раз, — возмутился он.

— Да ну? И ты думаешь, тебе всегда будет такая пруха? — с любопытством поинтересовался Берн.

Заметная разница в манере разговора, казалось, усиливала непонимание. Берн демонстративно вытянул ноги и, полулежа на предмете спора, зажег сигарету в ожидании продолжения. Громадный шотландец уселся на землю и, порывшись в своем ранце, извлек газетный сверток. Это оказался весьма серьезный кусок сливового пирога, который он разрезал пополам, одну половину, снова завернув в газету, убрал, а вторую разделил на две части и протянул один кусок Берну.

— Спасибо, — сказал Берн, взяв протянутый кусок.

Главное непреодолимое препятствие в разговоре с шотландцем состоит в невозможности убедить его в том, что англичанин говорит по-английски. Но Берн угостил его сигаретой, и они теперь курили в состоянии, которое можно было бы определить как дружелюбное молчание. Тут прибыл еще один шотландец, и на этом смена Берна закончилась.

В тот же вечер он снова встретил на передовой человека из «Пиэргеда». Оба возвращались в бригаду с ночными рапортами и, выйдя из траншеи, сделали небольшой крюк, огибая восточную часть Колинкампса, затем миновали позиции нескольких батарей, у каждой тускло светилась крошечная лампочка, подвешенная на винтовочном шомполе. Перевалив гребень холма, немного спустились по обратному склону и решили передохнуть и выкурить по сигарете. Они уселись под деревом, на удивление не пострадавшим от обстрелов, и прислонились спинами к стволу. Докурив, громадина-шотландец поднялся.

— Давай-ка здеся не засидеться, паря! В это дерево они обстрелять час ночи.

Берн негромко хмыкнул, поглядев на часы, до часа ночи оставалось около минуты. Они двинулись к дороге. До нее оставалось всего несколько ярдов, когда тяжелый снаряд разорвался в полуметре от дерева, и от него остались только щепки. В изумлении глянув друг на друга, они поспешили вниз по дороге.

— Еб! — после долгого молчания высказался шотландец. — То ж было пророкчество.

Берна всегда восхищало сочетание суеверий и сентиментальности в простом человеке, он считал то и другое формой самообольщения.

— Очевидно, ты страдаешь даром ясновидения, — сказал он, — и просто не догадываешься об этом.

Берну очень наскучили эти походы в траншеи и обратно. Наступление оставалось одним из вариантов будущего, и никогда еще это будущее не подступало так близко, как сейчас. Среди людей ползали слухи: назначено на послезавтра, отложили, отменили. Тем временем они перестали быть свежими войсками. Под влиянием плохой погоды, постоянной усталости и нервного напряжения они действительно измучились. Промедление ничего не меняло. А слухи все ползли. Говорили, что взятые во время вылазки пленные рассказали на допросе, что немцы знают о готовящейся атаке и что эти сведения получены от двух пленных британцев, захваченных несколько недель назад.

В один из дней солдат, вернувшихся накануне в Курсель с передовой, построили и вызвали добровольцев для вылазки с целью захвата пленных и получения точных сведений. Добровольцев было много, но даже они криво усмехались и ворчали, что, мол, придумают же задействовать их в вылазке аккурат на следующий день после отвода с передовой. Задание было предложено в таком тоне, будто кто-то сомневается в их боевых навыках, так что вызов-то они приняли, но обиделись. Группа из десяти человек, включая сержанта-гранатометчика Моргана и под командой мистера Барнса, добралась до вражеских окопов, забросала гранатами блиндаж, но, встретив ожесточенное сопротивление, перебила всех, не взяв живьем никого. Они вернулись с какими-то бумагами и прочими вещами, которые подтверждали их действия, но имели сомнительную ценность. Поскольку ни одного живого немца они не доставили, имелся дополнительный повод для обвинения в том, что сами они потерь не понесли.

У солдат была возможность составить мнение о своих перспективах на основании собственного опыта. Они знали, что немцы готовы и придется встретиться с теми же самыми пруссаками и баварцами, чьи боевые качества они уже испытали при Сомме в июле и августе. И если они не представляли себе мощности немецких позиций, то, по крайней мере, хорошо представляли трудную местность, на которой придется атаковать, и непролазную грязь как сопутствующий фактор. Ни подавленности, ни самоуверенности в них не было, правильнее было бы говорить о решимости и покорности судьбе. Худшим в этом смысле была сама задержка, именно она раздражала. Очередной слух взвинчивал их, но затем напряжение спадало, и они снова впадали в состояние мрачного ожидания. Нельзя бесконечно держать лук натянутым. А между тем погода — главная причина этой тоски — все ухудшалась.

Наконец был получен приказ, и они знали о нем еще до официального объявления. Правда ходит теми же путями, что и всякий слух, но ее отличительной чертой всегда остается неожиданность. Теперь уже было без разницы, правильными или нет были все эти задержки и переносы и принятые в связи с этим решения. Главное — решение было принято окончательно и бесповоротно. Снявшись с позиции, они отправились в Бю. Там их ждал приказ готовиться к отправке на следующее утро. Люди перекликались через пороги лачуг, где их разместили, кричали друг другу о том, что наступление захлебнулось или просто утонуло, с издевкой спрашивали: «Что, бля, еще ожидается?» «Да по хую, главное — едем!» — кричали хором. «А куда?» — «Домой!» — ответил какой-то остряк.

— Домой тебя повезут в санитарном автомобиле, сука. Да и то, если повезет, — вставил Плакса издевательским тоном.

Едва возникнув, воодушевление начало спадать. Постепенно его сменили приглушенные обрывочные фразы, сопровождающие нескончаемое брожение, похожее на скрип перетянутых струн. Присутствовал и кураж, но сдержанный. Люди затягивали ремни и выпячивали подбородки, словно бросая вызов судьбе. Короткие реплики полушепотом звучали резко и сурово, в движениях появилась быстрота, и даже в заострившихся лицах появилось злое нетерпение, выдававшее внутреннюю озабоченность. На что они уповали, много ли веры было в их сердцах, оставалось загадкой, но мужества точно было с избытком, хоть с товарищем делись. Их внутренний пыл и энтузиазм превращали окружающую действительность в ирреальность, окутывали людей и предметы покровами тайны, так что само время и пространство, а не только убогие деревеньки, через которые они валили толпой, казались смутными и бесплотными. Получалось, именно люди несут в себе загадку, которая делает все вокруг непостижимым.

Где-то на марше к Луванкуру им навстречу попался австралиец на конной подводе. Платформа телеги была сплошь завалена мешками, на них-то он и растянулся в непринужденной позе, с таким беззаботно-ленивым видом покуривая сигарету, что Берну аж завидно стало. Полковник развернул своего коня и проскакал рядом с ним почти до конца колонны, непрерывно изрыгая потоки отборной брани, к немалому изумлению солдата, которого еще никогда в жизни не крыли столь долго, бегло и энергично, в столь изысканных выражениях, в которых не нашла бы ничего предосудительного ни одна леди. Он сел как положено, выкинул сигарету и выглядел теперь совершенно невинным, хоть и озадаченным. Солдаты были в восторге. Было самое время кому-нибудь сделать что-то, что обратило бы внимание на их сраную орду.

В Луванкуре связистов разместили в амбаре большой фермы, по левую руку от дороги на Бю, там, где она упиралась в главную улицу. Сам городок по сравнению с Бю казался привлекательным и цивилизованным и, похоже, обещал некоторые возможности приятного времяпрепровождения.

— Кутнем вечерком, — предложил Берн. — Придется ли еще когда-нибудь!

— Так не скажи, — откликнулся Мартлоу. — Еще не раз с вами, пацаны, нажремся до усрачки!

— А уж сегодня-то обязательно, — подытожил Шэм.

Освободившись от службы, они пошли прогуляться и исследовать городок на предмет возможности развлечься. И очень быстро обнаружили, что комфортабельные условия Луванкура привлекли сюда много совершенно ненужных здесь штабных офицеров и военных полицейских с их чрезмерно завышенными требованиями в отношении дисциплины. В единственной попавшейся им пивнушке в недолгие часы работы подавали горьковатое и безвкусное местное пиво. Попробовав, они решили, что французское пиво — достаточный повод перейти на сторону немцев. Упавший духом Берн тащился по улице, пока не набрел на военную лавку экспедиционного корпуса. Накануне капеллан обналичил Берну чек на пять фунтов, поэтому витрина лавки заинтересовала его своей роскошью. Там было все, как в Лондоне: ветчина, сыр, банки консервированных фруктов, оливки, сардины — райские кущи для голодного человека. Шэм и Мартлоу прошли мимо, а Берн зашел и остановился у прилавка. Он предполагал, что со спиртным могут возникнуть трудности, и намеревался купить только съестного, отложив алкогольный вопрос на потом. Ему хотелось конфет, миндального печенья, пирожных и засахаренных фруктов, которые он видел в витрине, и когда продавец, для солидности одетый по-военному, вышел к нему, он начал именно с просьбы о сладостях. Но продавец сразу же спросил у него удостоверение, на что Берн ответил, что никакого удостоверения у него нет и он намерен расплатиться наличными. Высокомерно отвернувшись, продавец сообщил, что здесь обслуживают только офицеров. Берн на мгновение замер, но второй продавец дружелюбно сообщил ему, что во дворе под навесом можно получить какао и печенье.

— Народ собирал деньги, чтобы обеспечить экспедиционные войска лавками для солдат, а вы говорите, что обслуживаете только офицеров, — с горячностью кинул он первому продавцу.

— Я тут ни при чем, — возразил тот. — Это ваши приказы, — и, повернувшись к Берну, добавил: — Вы можете купить какао и печенье во дворе, а оставаясь здесь, только наживете себе неприятностей.

Какао и печенье! Ослепленный яростью Берн вылетел из лавки так, что в дверях чуть не сбил с ног одного из этих «хозяев жизни» и даже не остановился, чтобы извиниться. Еще не остыв, он потом так описывал этот венец творения: «Какой-то сраный офицер изображает из себя Весту Тилли»[135], и это было вполне справедливое сравнение, с той лишь оговоркой, что речь шла о мужчине. А чудное явление бросило через плечо взгляд, полный оскорбленного достоинства, и, поколебавшись мгновение, продолжило свой путь, проявив христианское долготерпение перед докучливым вызовом. Берн поспешил догонять Шэма с Мартлоу и чуть не столкнулся с молодым Эвансом.

— Вы че, с дуба рухнули? — с удивлением глядя в перекошенное от гнева лицо Берна, поинтересовался жизнерадостный паренек. Берн схватил его левую руку.

— Слушай, Эванс, если я дам тебе денег, сможешь ты зайти в эту ебаную лавчонку и купить мне кое-чего?

Эванс в задумчивости погладил свой еще не знавший бритвы подбородок.

— Ну, насчет бутылки виски не скажу, — протянул он. — Но я тут сварганил фальшивую записку, чтоб можна было прикупить кой-чаго. Так шо акромя виски могу взять чаво хошь.

— Ну, виски-то я и без тебя достану, когда мне надо будет, — честно признался Берн. — А вот ты — а ну зайди сюда, хлебни бокал этого ихнего дерьмового пива, пока мы с тобой поговорим… Так вот, ты… Ты принеси мне пару бутылок самого лучшего шампанского из того, что у них есть. Это-то они тебе сразу дадут, будут уверены, что для какого-нибудь урода из офицеров или еще того хуже…

— А че вы все на офицеров наезжаете? — удивленно воскликнул Эванс. — Разве сами не собираетесь на комиссию?

— Будь я полковником… — злобно процедил Берн. — Заметь, всего лишь полковником! И если б какая-то плесень вроде этого младшего капрала, которая в своей Южной Африке даже дохлой лошади не нюхала, поперла бы кого-нибудь из моих людей из этой вонючей лавчонки, построенной, между прочим, на народные деньги для обслуживания войск, я собрал бы батальон и разорил эту вонючую канитель вдребезги и пополам, даже если б меня потом разжаловали.

— Я вам достану все, чаго захочите, не разоряя этой канители, — едва сдерживая смех, сколь можно серьезнее ответил Эванс. — Гляньте-ка, я сичас сюда зашел только за при-над-леж-ностями для чистки оружия. Я попозже зайду еще раз и намухлюю тут все, чаго вы хочите. Не напаривайтеся.

Берн написал ему список необходимого и отдельно вина, а потом прибавил еще некоторые указания.

— Я не хочу, чтоб ты подставлялся за просто так, — сказал он. — Оставь себе двадцать пять франков и, если сможешь, приходи вечерком, где-то в полдевятого, к нам в расположение, разделишь с нами все по-братски. Не вижу, чего б нам не повеселиться, даже если мы не принадлежим к этой кучке шалопаев из штаба какого-нибудь генерала или еще хер знает кого. Будут только Шэм, Мартлоу и я, ну, может, еще капрал Хэмли. Неплохой он парень, хотя сперва к нам и доебывался. В атаку идти собираешься?

— Да по хую! Мне что идти, что в наряде остаться… Они допили пиво и вышли на улицу. Берн показал, где они разместились.

— Притараню энто промежду полвторого и двумя, — пообещал Эванс. — Тока, боюсь, не получисся у меня подойти вечерком. Слухайте, тама будет много чего тащить, да еще две бутылки. Подгребайте к лавке чтой-то в полвторого.

— Шэм с Мартлоу подойдут, — снова закипая, отозвался Берн. — Ноги моей не будет у этой сраной шарашки. А если увижу на улице эту мразь — младшего капрала, ебло ему так начищу, неделю улыбнуться не сможет. Но неохота вляпаться ради одной только пиздюлины. Вот если б мне дали минуты три…

Эванс, ухмыляясь, двинулся прочь. Задерживаться дольше он не мог, и так уже немного выбивался из графика. У лавки экспедиционного корпуса он встретил Шэма и Мартлоу, искавших Берна.

— Видал. Как не видеть! Его поперли из лавчонки, и он прям ебанулся. Я ваще хуею от старины Берна! У него как крышак поедет, так он просто ебанутым становится, и все ему по хую. Ваще-то он вас искал. Вы где шароебитесь?

— Да мы обошли вокруг и там, на заднем дворе, попили какавы с печенюхами, — беззаботно сообщил Мартлоу.

— Бога ради, не говорите ему про какаву, — предупредил Эванс. — Ей-богу, лучше б вы отвели его в казарму, пока он не доебался к какому-нибудь полицейскому. Похоже, у всех сегодня настроение не в пизду! Ну прям все не в духе. Короче, встречаемся здесь в полвторого, расскажу. Его просто не захотели тут обслуживать, и теперь он хочет скупить все, что есть у них лучшее. Давайте, пока. Увидимся.

— Пошли Берна искать, — предложил Мартлоу Шэму, когда Эванс скрылся в лавчонке. — Он в таком состоянии, что дров может наломать.

В конце концов они обнаружили его в казарме, в беседе с капралом Хэмли, который пребывал в хорошем расположении духа. Видно было, что Берну полегчало, но забыть несправедливость он еще не успел. Шэм попытался разговорить его и случайно обмолвился о происшествии с полковником и австралийским возницей.

— Хорошо б несколько тысяч австралийцев оказались в британской армии, — сердито проворчал Берн. — Уж они бы взбодрили этих ебаных скотов, которые считают, что владеют миром.

— О чем ты? Какие скоты? — заинтересовался капрал Хэмли, ничего не знавший о происшествии.

— Да вся эта срань! — с глубокомысленным видом ответил Берн. — Офицеры и прочая штабная сволочь. Невозможно поставить в строй восемьсот бойцов, чтобы еще восемь сотен не шароебились по складам у них за спиной.

Берн быстро и путано рассказал им о происшествии в лавчонке, но ни из этого описания, ни из того, что раньше рассказал Эванс, они не смогли понять, насколько далеко зашло дело. Еще больше их запутало появление капрала из канцелярии.

— Берн где? — с ходу закричал капрал, но, увидев перед собой предмет своего поиска, сразу продолжил: — Вам следует явиться к майору Шедуэллу в два часа пополудни. Найдете его на квартире за канцелярией. Проследите, капрал.

— А что стряслось? — встрепенулся капрал Хэмли, ему не улыбалось, что в его отделении мог случиться залет.

— Да ничего, — устало махнул рукой Берн. — Видать, это по поводу отправки меня на офицерскую комиссию.

Беседа с майором Шедуэллом была полезной. Это был открытый и предметный разговор. Заместитель командира, похоже, заранее выяснил о Берне все, что нужно, и задал лишь несколько формальных вопросов, а затем разъяснил порядок действий. И в то же время он умудрился вложить в эту формальность элемент человечности. Он говорил спокойно, серьезно, не воздвигая стены между собой и подчиненным. Он лишь раз коснулся вопроса о наступлении, да и то не напрямую, а вскользь, сказав Берну, что полковник вызовет его для беседы сразу после дела. Этим упоминанием он как бы низводил атаку до ее истинной сути, обычной повседневной рутины. На обратном пути капрал Хэмли сказал:

— По-любому, майор Шедуэлл — правильный офицер.

— Угу, — согласился Берн. — Он с нами в одной упряжке.

Занятия прошли бестолково, работа теперь казалась бессмысленной, они были рассеянны и невнимательны. После часа такой тренировки капрал велел всем сворачиваться, дальше они просто сидели и писали письма. В помещении было необычайно тихо, поскольку этот трудоемкий процесс всегда требует сосредоточенности и внимания. Однако вскоре идиллия была нарушена вторгшейся в нее грубой реальностью. Плакса стал поочередно заглядывать в лица соседей и слезливым тоном вопрошать:

— Ну что бы подумали наши родные, если б видели, как мы сидим тут и сочиняем всякую хуйню для них?

— А я не сочиняю никакой хуйни, — возразил ему Мэдли. — Я им пишу, что у меня все заебись. Все как есть на самом деле. Пишу, что все у нас ништяк. А оно так и есть или, по крайней мере, было до сих пор.

— Ну а ты, бля, чего им рассказываешь? — обернувшись к нему, грубо спросил Глейзер. — Ничего окромя правды, бля? Дорогая мамаша, когда вы получите это письмо, меня уже не будет в живых… Так, бля?

— Если ты правду напишешь, в канцелярии все вымарают, — пообещал Мартлоу. — Так что нужно писать чегой-то бодренькое. Мать мне написала, что в первом письме, которое я ей послал, все было замазано чернильным карандашом, и она ничегошеньки не смогла прочесть, кроме что погода дождливая и ваш любящий сын Малыш… Так по-дурацки меня в детстве родители называли.

— А тебя вообще давно пора отправить домой, в этот блядский Ветеранский корпус, — любезно отозвался Глейзер.

Берн черканул три коротеньких письма и с облегчением откинулся спиной на шинельную скатку, накрытую одеялом. Под локтем он чувствовал пару бутылок вина и банку сосисок в томате. Остальная провизия была распределена по мешкам Шэма и Мартлоу. Настроение у него было, как и у остальных. Никому не охота смотреть правде в глаза, пока тебе не ткнут ее прямо в нос, но при этом и полностью терять ее из виду никому не хочется. И какие бы надежды и мечтания не лезли в голову, за ними всегда слышится неумолимый приговор: так должно быть, так должно быть. Словно стучат, отмеряя время, капли из прохудившейся лоханки бытия. Один за другим люди заканчивали со своей писаниной, и вскоре в помещении повисла муторная тишина, нарушаемая лишь приглушенными обрывками разговоров. А потом принесли чай, и тотчас все вокруг наполнилось движением, в котором чувствовалось не только предвкушение чая, но и облегчение.

После чая Берн сказал Шэму, что собирается пригласить сержанта Тозера на их суарэ, и отправился в расположение роты А. Сержант в данный момент отсутствовал, и он решил подождать, коротая время за разговором с Притчардом и Минтоном. Разговор с ними и в лучшие времена был не сильно оживленным, их ответы всегда были односложными, поскольку их речь являлась либо частью деятельности, как бывает, например, в драматургии, либо убогим средством выражения недовольства. В настоящий момент они бездействовали, и поводов к недовольству у них не было, если не считать поводом недовольство войной. Но война давно уже стала настолько привычным порядком вещей, что обсуждать ее не было никакого смысла. Поэтому Берн просто прислонился к косяку двери и ждал. Он увидел пересекающего двор Миллера с его неизменной печатью придурковатости на лице. Но в этой придурковатости всегда присутствовала хитринка, так что разобрать, чокнутый он или нет, было невозможно. Он одарил Берна идиотской ухмылкой и зашел в один из сараев. Минтон и Притчард проводили его взглядами.

— Надо было пристрелить этого пидора, — безразлично изрек Минтон. — Он, сука, или шпион, или ебаный трус. По-любому, нам он тут и на хуй не усрался.

Самой удивительной чертой этого умозаключения была его абсолютная безразличность. Берн поймал себя на том, что невольно сравнивает Миллера с Плаксой Смартом, поскольку никто не испытывал такого ужаса перед войной, как Плакса. И хотя война была для него бесконечным, непрерывным страданием, он все же пересиливал себя и терпел. Любой из тех, кто тянул лямку рядом с ним, инстинктивно чувствовал, что в критической ситуации Смарт не подведет, что, как это ни странно, есть в нем стержень. Мартлоу, большой знаток человеческих характеров, утверждал, что в мирное время тот был бы жалким засранцем. Возможно, он был прав. Размышляя над этим, Берн пришел было к выводу, что все несчастия Плаксы Смарта происходят от его чересчур богатого воображения, но тут ему пришло в голову, что, хотя такая впечатлительность и приносит ему сплошные мучения, она же и укрепляет и поддерживает его. Да, именно воображение, а не воля, придает ему сил и заставляет двигаться вперед. Берн не знал, можно ли назвать волей упорство Мэдли или Глейзера, но был уверен, что воли у них побольше, чем у Плаксы, а воображение победнее, хотя и не скажешь, что оно напрочь отсутствует. А вот Миллер мог быть из тех, чья душевная неуравновешенность была близка к безумию. Возможно, он и не был таким уж трусом, и, возможно, люди изначально были правы, видя в нем немецкого шпиона, хотя, скорее, он все же был англичанином. И тут неожиданно для себя Берн оторвался от размышления над загадочными сторонами характера Миллера и с тревогой обратился к собственной личности, на мгновение заглянул в себя. Одной секунды было достаточно. Когда подходишь к такой грани, как тайна собственной личности, сразу открывается слишком много неисследованных ранее областей, и тут же все оказывается зыбким и ненадежным. Он быстренько отогнал эти мысли и решил дальше не ждать сержанта Тозера. Однако, выходя со двора, столкнулся с ним нос к носу. Сержант отказался от приглашения.

— Ночью мне придется находиться здесь, в расположении роты, присмотреть тут, — мягко объяснил он. — Так и так дел полно. А перед сном накачу в канцелярии с сержантом Галлионом и штаб-сержантом. Ну, а ты как устроился? В порядке?

В ответ Берн солидно кивнул. Сержант одобрительно хмыкнул.

— Ну что, очко играет? У нас у всех играет. Слушай, давай в атаку с нами. Старый приятель возвращается к своим, чтобы вместе идти в бой. Возвращайтесь, все трое возвращайтесь. Только не болтай о том, что я тебе сейчас скажу. А скажу я вот что: дело будет, и слышал я, что все будет как надо. Возвращайся. Ты роту знаешь, людей знаешь. Здесь будет намного лучше. Верняк лучше, чем хороводиться с посыльными и связистами и быть у них в резерве.

Берн согласился, и ему сразу полегчало. Капитан Моллет когда-то угадал его слабую сторону, заявив, что Берн рассматривает любую проблему шиворот-навыворот, ставя ее с ног на голову, а в итоге делает как раз то, что сделал бы в данных обстоятельствах обычный человек. На самом деле это качество никогда не мешало ему мгновенно принимать решение и действовать. Но всякий раз его тревожили бесполезные сомнения в правильности своего выбора, хотя выбор каждый раз оказывался не просто правильным, но и единственно возможным в данный конкретный момент. И все же его очень беспокоил этот краткий миг нерешительности. Он уже не раз задавался вопросом, каковы же будут его функции во время атаки, и теперь, узнав, наконец, что будет со своей ротой, понял, что все встало на свои места.

— Слыхал, тебя собираются отправить на комиссию, — сказал сержант и без всякой связи добавил: — Вот закончим дело, такой кутеж устроим в Бю. Жаль, не могу присоединиться к вам сегодня.

Они распрощались, и Берн побрел в расположение связистов, чувствуя себя намного спокойнее. В нем не было ни уверенности, ни радости, просто на какое-то время он избавился от сомнений и перестал тревожиться за будущее. В последнее время он заметил в себе новую склонность впадать в странное состояние, близкое к трансу: не упоительный отрыв от реальности и не элементарная рассеянность, а некая удивительная пустота, и в минуты одиночества он становился ее частью. Из головы исчезали все мысли, и разум лишь отражал окружающий мир, как маленькие лужицы на дороге отражают осколки светлого неба.

Но он не спал и не грезил наяву, и, чтобы проснуться, ему не нужно было толчка, не нужно было трясти головой, чтобы сбросить с себя дрему, в которую на секунду соскользнул. Он всегда остро и определенно чувствовал присутствие рядом других людей. Через пару минут ему повстречались двое солдат и тихонько бросили ему: «Доб рый вечер, приятель!» — «Добрый вечер!»

Они канули в темноту, эти неведомые тени, исчезли, словно летучие мыши в ночном сумраке. Все они в конце концов уйдут так же, как сейчас разошлись, едва встретившись, неприкаянные странники, закрученные и разбросанные неодолимыми порывами ветров. Останется от них лишь мимолетный отблеск воспоминания в чьей-нибудь смутной мысли.

Берн зашел в амбар и обнаружил там лишь Мартлоу, который и сообщил, что Шэм вместе с капралом Хэмли отошли на полчасика, а его оставили охранять припасы. Берн развалился рядом с Мартлоу на пыльной травяной подстилке, однако это была не обычная надоевшая солома, а настоящее сено, сухое и колкое.

Так или иначе, прежде чем залечь спать, они выпьют вина, поедят чего-нибудь и спокойно побеседуют. По крайней мере в этом они пока оставались полными хозяевами жизни, и никакой злой рок не мог лишить их того, что они сейчас имели. Еда и сон — все, что нужно в отпущенный им отрезок времени. И как можно больше того и другого. Как только начнется наступление, их мир в лучшем случае будет разбит вдребезги, и его осколки им придется долго собирать по кускам. Ему не верилось, что после наступления его отправят в Англию, где снова будут муштровать, как новобранца, а когда он наберется ума-разума, одетого в Бедфорд-корд[136] и затянутого в Сэма Брауна[137], вернут сюда, и он займет совершенно иное по отношению к этим людям положение. Ему придется о многом забыть. И уже сейчас, когда он думал о том, что многое забыть будет просто невозможно, Мартлоу смотрел на него, сморщив губы в понимающей усмешке.

— Помнишь тот вечерок, когда мы набрали картохи и брюквы на поле под Рекленгамом и сварганили их с тушенкой в жестянке из-под печенья? Ништяк была жратва!

На лице Берна заиграла растерянная улыбка человека, получающего от жизни одни колотушки, но даже в таких условиях выжимающего из нее все лучшее. Пережитые вместе мелкие бытовые ситуации связывают людей гораздо крепче священных клятв, и вот, глядишь, уже держат твою память цепкие руки, не давая кануть в Лету людям, с которыми свела когда-то судьба, и всплывают в ней их полузабытые лица и почти стертые из памяти имена. А Мартлоу только улыбался все шире, думая, что Берна развеселило воспоминание об этом незатейливом эпизоде.

— Я, когда брюхо набью, плевать хотел, даже если черный снег пойдет, — продолжал развивать мысль Мартлоу. — Самое хуевое в наступлении, что ты вечно усталый и голодный. И чувствуешь себя выпотрошенным. Знаешь, так сосет под ложечкой, что просто охуеваешь. Как будто тебя наизнанку вывернули.

Зашли Шэм с капралом, и Мартлоу вопросительно глянул на них, а Берн принялся доставать из-под одеяла бутылки и банки консервов.

— А там, на дороге, стало оживленнее, — сообщил капрал. — И вы бы особенно порадовались их песням. А мы с Шэмом только что пропустили по бокальчику пивка.

Они взяли по банке сосисок в томате, обсудили, не лучше ли будет погреть их над очагом, но плюнули — лениво было, да и жрать хотелось — и решили съесть холодными. Берн откупорил шампанское, и в котелок уже полилась пузырящаяся пена, когда открылась дверь. Все, как по команде, обернулись и увидели, что зашел Плакса Смарт. Он глянул на них, смущенно проследовал в свой угол, куда едва проникал свет от штормового фонаря и тлеющих в очаге дров, и сел там с унылым видом.

— Тащи сюда свой котелок, Смарт. Выпей с нами, — позвал Берн.

Смарт протестующе вскинул руку.

— Да не, не надо. Спасибо. Я ж сюда зашел не на хвоста вам падать. Знал бы, что вы тут, я б и не заходил.

— Давай котелок, тебе говорю! — настаивал Берн. — Такая уж твоя доля, делить с нами долю. Че ты там уселся один? Ты че, лучше других?

— Какой я, на хуй, лучше других, — ответил Смарт. — Мне нечего кинуть в общий котел.

Берн взял свой котелок и, не дожидаясь, пока Смарт подойдет, плеснул в него щедрую порцию. Ему было немного неловко и стыдно сознавать свою власть одарить хоть чем-нибудь это одинокое нескладное создание. Как будто бы он посягает на чью-то независимость.

— Ты ж не откажешься разделить со мной порцию чая утром, — Берн сделал еще одну робкую попытку пошутить.

— Ну как скажешь, а я че? — угрюмо ответил Смарт.

Он вдруг смутился от своей нелюдимости. Он взял котелок, сделал хороший глоток и, прежде чем вернуть его, глубоко и с наслаждением вздохнул.

— Это, бля буду, лучшее пойло, что мы, бедняги, можем ебнуть! — оценил он с благодарностью, за которой не смог скрыть зависти. Он придвинулся поближе к ним, а заодно ближе к теплу и свету. Вино немного смягчило его всегдашнюю колючесть, и он вроде бы стал немного дружелюбнее, но все равно держался в стороне, почти не участвуя в разговоре. Он немного смущал их своим присутствием, но они старались не подавать виду и время от времени, как будто невзначай, передавали ему какую-нибудь еду. Они прикончили вино и выбросили бутылки, когда в помещение по двое-трое начали возвращаться люди из отделения связи, некоторые слегка навеселе. Берн роздал остатки миндального печенья — все, что осталось от их посиделок, и они приготовились к отбою.

Пробыв три дня в Луванкуре, они вернулись в Бю и около четырех пополудни были уже расквартированы на старом месте. Они побросали ранцы, составили винтовки у стены сарая и уже собрались было отдохнуть, когда прибыла почта. Перед канцелярией роты тут же собралась толпа.

Почты было навалом. Шэм куда-то отлучился, и ко гда одно из первых писем оказалось для него, его забрал Берн. Для Мартлоу были письмо и посылка. Но самым удивительным в этой почте был рекорд Берна — четырнадцать писем и посылок. Почту в этот раз даже не сортировали предварительно, она грудой лежала на полу, и капрал-почтальон раздавал ее сам. Обычно кап рал-канцелярист забирал почту в конторе почтальона и приносил ее в канцелярию, и сержант-квартирмейстер выкликивал имя адресата и просто бросал ему конверт. Однако в этот раз, желая побыстрее отделаться от этой рутины, а заодно перекинуться парой фраз с квартирмейстером, капрал-почтальон сам принес почту в ротную канцелярию еще до того, как они прибыли из Луванкура. Младший офицер был чем-то занят, и почтарь сам занялся сортировкой, а квартирмейстер тем временем сидел за столом и занимался своими делами, проявляя слабый интерес к происходящему. Примечательным было и то, что множество приятелей Берна разом проявили столь живую заинтересованность в его обогащении. После пары посылок и трех писем, отданных ему, очередное повторение его фамилии сопровождалось такими стонами и оханьем, что даже капрал-почтальон, казалось, был возмущен количеством посланий, которое ему пришлось тащить на своем горбу для одного адресата. «Берн!» — раздраженно крикнул он и, точно бумерангом, запустил в того очередным письмом. Кипа помаленьку уменьшалась, но имя Берна нет-нет да повторялось, сопровождаемое хором насмешек и шутливых жалоб. «Че, сука, всю кучу решил захапать?» — крикнул кто-то.

Неожиданно возросший в связи с этой оказией авторитет казался Берну смешным, и он по-детски веселился и наслаждался происходящим. Наконец остались всего несколько писем и большая коробка из трехслойной фанеры с этикеткой на крышке. Одно из писем также досталось ему, и теперь оставалась лишь одна коробка. Капрал поднял ее обеими руками и прочел этикетку.

— Берн! Держи, сука, до кучи! — грозно заорал почтальон, и его полный горечи голос, казалось, сотряс весь дом.

В коробке оказался сливовый пирог. Вернувшись в расположение отделения связистов, Берн роздал содержимое посылок, оставив себе лишь сигареты, кекс и пирог со свининой, который прислала жена его приятеля-фермера. В посылках по большей части была еда, хотя попались и несколько шерстяных шарфов, невообразимых носков, которые в армии никто не стал бы надевать, а также парочка книг, которые едва ли кто-нибудь в армии стал бы читать.

Пребывая в Луванкуре, солдаты почти не видели своих офицеров, получавших, видимо, последние указания и распоряжения. Теперь же все изменилось, начиналась муштра. Напаренный офицер выскочил из помещения канцелярии и объявил построение для получения приказов. Первый касался шинелей. Каждый солдат должен был идти в атаку с шинелью, en banderole[139], и поскольку большинство из них не владели искусством скатывать шинель, пришлось учиться у нескольких кадровых солдат, умевших это делать. Это было испытанием терпения и выдержки для всех. Шинель сворачивалась в трубу, один ее конец вставлялся в другой и закреплялся там. Затем нужно было просунуть в получившийся хомут голову и одну руку так, чтобы скатка лежала на одном плече и проходила под другой рукой. Первый совершивший сей ратный подвиг стал героем в глазах своих товарищей.

— Какая сука, блядь, придумала эту хуйню с шинелью? — возмутился Глейзер.

— А мне охуенно интересно, как вааще такое можно было выдумать? И как, блядь, по-ихнему я должен надевать противогаз? — интересовался Мэдли.

— Ты наденешь свой противогаз после, — ответил Уилкинс, кадровый солдат, обучавший их этому мастерству. — Только мне сомнительно, сможешь ли. Повесь на себя обычное снаряжение, да пару дополнительных подсумков для патронов, да противогаз, а уж потом эту ебаную скатку.

— А я вот че скажу, — вмешался Плакса. — Первое, что сделаю, когда идем в эту ебаную атаку, брошу, на хуй, эту скатку. Как тут работать штыком, если в ней не повернешься, рукой не двинешь?

— Я охуеваю, — согласился Мэдли.

— Выходи строиться, — просунув голову в дверь, скомандовал капрал Маршалл.

Бросив на время свое мучительное занятие, они вышли на улицу, погруженную в сумерки. На этот раз здесь был капитан Томпсон в сопровождении полкового штаб-сержанта, а при них — список вещей, которые должен иметь при себе каждый солдат, идущий в атаку: два дополнительных подсумка с патронами, две гранаты и кирка или лопатка. За этим следовал еще один неожиданный приказ: солдаты должны быть направлены в сапожную мастерскую, где на подошвы их башмаков будут набиты кожаные полоски, чтобы не скользить по грязи. И с той же бесподобной армейской логикой, столь часто сопровождающей подобные приказы, солдатам запрещалось покидать места расположения, пока приказ не будет выполнен. Сапожников было всего трое, поэтому почти сразу было установлено, что работа будет производиться по отделениям, чтобы освободить солдат от бесконечного ожидания очереди. Как ни удивительно, но солдаты были совершенно не против последнего распоряжения, поскольку сразу уяснили для себя его пользу. Эта предусмотрительность даже вселила в них некоторую уверенность в завтрашнем дне. К тому же вскоре выяснилось, что приказ о ношении шинелей в скатках вызвал некоторое недоумение и у самих офицеров.

— Это дело с шинелями нужно еще как следует прояснить, — сказал капитан Томпсон штаб-сержанту.

— Похоже, они думают, что мы пробьемся и уйдем в глубокий прорыв, — хохотнув, ответил полковой.

И те немногие, кто слышал этот разговор, передали сказанное остальным. Солдаты замерли в строю и были само внимание. Притихшие и покорные, они с трогательным воодушевлением пытались понять смысл любого приказа. Даже в отношении скаток, значительно стесняющих движения, они теперь готовы были терпеть неудобства ради возможности иметь при себе шинель. Резкий тон офицера, наверняка раздраженного объемом свалившейся на него работы, и ругань сержанта, который тоже не сидел сложа руки, вызывали теперь лишь легкое раздражение.

— Теперь мы все ровня, что они, что мы, — сказал Плакса, когда Хэмфриз ляпнул, что, мол, мистер Рийс слишком уж раскудахтался. — Теперяча им без нас никуды. Что господа, что мы — все теперча под Богом.

Казалось, от мысли, что все они теперь вровень, он стал увереннее в себе, хотя перемена была скорее показной. Всегдашний его пессимизм и меланхолия никуда не делись, но теперь из них рождалась решимость. Глядя на эту худощавую, неуклюжую, но необычайно мощную фигуру с ненормально длинными руками и огромными ладонями, становилось понятно, что такой человек может оказаться очень полезным в бою. И в нем не было жестокости. Бесконечная жалость к самому себе, при всей его озлобленности и завистливости, распространялась и на других. Глейзер был из тех, кто убивает автоматически, не мучаясь сомнениями или угрызениями совести, а Плакса был совсем другим. Мысли об убийстве приводили его в трепет и не оставляли ни на минуту, но теперь в нем чувствовались некая отрешенность и покорность судьбе, словно он стал орудием правосудия, готовым совершать самые чудовищные злодеяния. Когда Берн вроде бы как в шутку, говорил Плаксе, что тот считает себя лучше других, он был не так уж неправ. Плакса понимал, что все остальные, включая, возможно и самого Берна, не воспринимают войну вполне реальной. Они никогда не думают о ней всерьез, разве что непосредственно во время боя, но и тогда их мысли не идут дальше оценки целесообразности предпринять определенные действия и становятся не более чем стихийным порывом. Просто большинство из них раз и навсегда приняли для себя решение и готовы были смириться с последствиями этого выбора, не вдаваясь в подробности. Бесполезно было сравнивать изначальный душевный порыв, приведший их в армию, с бесконечными горькими страданиями, выпавшими на их долю. Но они приняли этот вызов и теперь, проходя испытание огнем, задавались единственным во просом: не дрогнут ли? Люди это понимали и говорили себе: мы выдержим. Придется учиться на собственных ошибках, подавить сомнения, преодолеть мелкие человеческие слабости, пересилить себя, при этом понимая, что человеческую природу не переделаешь.

Берну, Шэму и Мартлоу было приказано явиться к штаб-сержанту, чтобы тот дал распоряжение на починку их обуви вместе со всей ротой. Сапожники торопливо работали, окруженные толпой людей, ожидающих своей очереди. Получив отремонтированную обувь, солдат должен был тут же предъявить ее мистеру Созерну, который лишь небрежно кивал, одобряя работу. Когда Берн с приятелями предстали перед штаб-сержантом и мистер Созерн поинтересовался, какого черта им здесь нужно, штаб-сержант доложил, что с завтрашнего дня и до окончания наступления они вновь приписаны к роте. Офицер, не желая, чтобы они околачивались тут и путались под ногами, приказал немедленно починить их башмаки. Как только работа была закончена, Берн направился к двери, но обернулся к следовавшим за ним приятелям.

— Ради бога, пошли отсюда скорее. Съебемся куда-нибудь, где жизнь бьет ключом, — бросил он таким раздраженным тоном, будто именно они были причиной их задержки в лагере. Хотя, если уж говорить честно, следовало признать, что, несмотря на спешку и напряженность, организовано все было отлично, без задержек и путаницы.

— Может, лучше сперва с капралом переговорим? — спокойно возразил Шэм.

Он, как и Мартлоу, заметил язвительный тон Берна.

— На полчасика можете отлучиться, — безразлично ответил им капрал Хэмли. — Но позже вы можете понадобиться. Сегодня на передовую направляется команда подносчиков.

Новость была так себе, но они приняли ее спокойно. Просто зашли в кабачок, выпили по рюмке и вернулись. Конечно же, их назначили в команду, и они отправились в Курсель. Сначала ехали на передках орудий, а остаток пути проделали на своих двоих. Было холодно, луна едва проглядывала сквозь облачную завесу, в ее бледном свете клочья тумана походили на свернувшееся молоко.

Когда они стояли у складов в ожидании загрузки, послышался приближающийся звук чего-то огромного и тяжелого, и они, посмотрев вдоль дороги, в первый раз в жизни увидели танк. Он тыркался по сторонам, словно обнюхивая дорогу в клочьях тумана. Казалось, его задранный нос чувствует заданное направление и цель, и они затаили дыхание, немного удивляясь ощущению невероятной мощи, исходившей от него, хотя в целом танк не был таким уж грозным, как им показалось вначале. Открылась боковая дверь, мелькнула полоска света, и когда голос изнутри обратился с вопросом к стоявшему у дороги человеку, в его решительности сквозили усталые нотки.

— Если мне нельзя находиться в этой штуке, то уж лучше бы держаться подальше от нее, — решительно сказал Плакса.

Команда двинулась в путь, а танк в это время начал маневрировать для разворота. На обратном пути они все пытались разглядеть его в тумане, но танк уже исчез. Весь путь назад к месту дислокации они проделали пешком, устали как собаки за этот длинный день и, выпив чаю с ромом, улеглись спать.

Проснувшись рано поутру, Берн услышал грохот орудийной стрельбы. В барабанной дроби далеких залпов время от времени слышалось гулкое стаккато, в котором угадывался странный ритм. Он прислушался: обстрел, кажется, становился все интенсивнее. Голова была почти пустой, в ней лишь бродила смутная мысль, что немцы, должно быть, тратят уймищу снарядов. Он облизнул сухие губы не менее сухим языком. Воздух в помещении был сырым и затхлым. Берн поглядел на спящего рядом Мартлоу. Вместо подушки под головой у него был вещмешок, и детская мордашка с насупленными бровями и приоткрытым в глубоком, спокойном сне ртом вдруг показалась Берну удивительной в своей наивности. Сон был их единственной благодатью и счастьем. Берн подтянул колени к груди, положил на них подбородок и уселся, сцепив пальцы на лодыжках, ни о чем не думая. По другую сторону от него шевельнулся Шэм, закашлялся, прочистил горло, приподнялся на локте, прислушиваясь.

— Ты слышишь это? — спросил он.

— Да, — коротко ответил Берн, и Шэм снова вытянулся на спине, уставившись в стропила крыши. Берн несколько мгновений сидел неподвижно, затем набрал полную грудь воздуха, быстро выдохнул и снова замер.

— Зачем ты так делаешь? — спросил Шэм.

— Что делаю?

— Так дышишь. Знаешь, у меня была тетка, вот так же дышала и померла от сердечного приступа.

— Меньше всего мне грозит смерть от сердечного приступа, — коротко и сухо ответил Берн.

Он снова улегся и натянул одеяло до подбородка. Было еще рано, всего-то полшестого, и вскоре оба снова спали под ритмичное буханье пушек, похожее на удары басового барабана.

После завтрака Берн, проходя мимо палатки полкового штаб-сержанта, увидел на пороге его ординарца. Тот, видимо, только закончил с бритьем и теперь сидел на ящике у входа. Берн обратил внимание, что подошвы его башмаков подбиты.

— Не думал, что ты собираешься с нами в атаку, Бартон, — сказал Берн, удивлением придавая фразе тон вопроса.

— Полковой не хочет, чтоб я шел, — ответил Бартон, застенчиво улыбаясь. — Он пытался сделать, чтобы мне не идти, но не получилось.

Он улыбался и краснел, как бы извиняясь.

— Не знаю, зачем было так беспокоиться, — рассудительно продолжал Бартон. — Это вполне справедливо, что я иду вместе с остальными. А по мне, что идти, что нет. Иногда думаешь: может, лучше зашланговать? Но чем я лучше остальных? Пожалуй, лучше мне пойти.

Последние слова он произнес медленно и как бы с трудом. Усилие, которое ему понадобилось, чтобы выговорить их, и торопливость, с которой он завершил фразу, доказывали, что все это правда. Понимание высшей необходимости заставило его отбросить все другие, менее существенные соображения. Он думал о своей жене и ребенке, о том, что оставил их в сравнительной безопасности, и о той доле, которая выпадет им, случись с ним худшее. А еще о том, что война — жестокий и ревнивый бог, безжалостно уничтожающий своих соперников.

— Ты ведь из роты Б, нет? — спросил Берн в попытке увести разговор от этой неудобной темы.

— Да, — бодро отвечал Бартон. — Знаешь, там отличные ребята, в роте Б. И офицерский состав, и унтер-офицеры. Хорошие парни.

— Ну что ж, удачи тебе, Бартон, — пожелал Берн на прощание. А что еще было сказать?

— И тебе счастливо, Берн, — ответил тот тоном человека, не верившего ни в счастье, ни в удачу.

Весь день прошел в приготовлениях, было много неразберихи и бестолковой спешки. Но так могло бы показаться только неискушенному наблюдателю, на самом деле за этим поверхностным бардаком скрывался четко отработанный подход. Тем, кто не знаком с напускной небрежностью в действиях британских офицеров и солдат, включая даже самых опытных, могло бы показаться, что дело поставлено из рук вон плохо. А между тем процессы были организованы самым тщательным образом, все мелочи скрупулезно проверены, а ошибки и недочеты исправлены. Берн, Шэм и Мартлоу выходили на построения с ротой А, хотя их вещи и постельные принадлежности до сих пор оставались в помещении связистов. Они были рады оказаться в отделении капрала Джейкса под началом сержанта Тозера. Джейкс, на первый взгляд производивший впечатление туповатого и упрямого парня, на самом деле был хладнокровным и рассудительным бойцом, решительным, но расчетливым и наделенным достаточно гибким умом, чтобы извлекать максимум пользы в любых обстоятельствах. Как и большинство его земляков, он был невысок, широкоплеч, полон здоровья и жизненных сил.

Мистер Финч в отличие от мистера Созерна был в то утро в самом центре событий. Он выстроил людей и произвел проверку противогазов со всей серьезностью и тщательностью, принятыми в полку, а когда проверка была окончена, улыбался, будто школьник, которому вскружили голову собственные успехи. Да и остальные были взволнованны, радостное возбуждение нарастало. Кажущаяся бестолковой суета, вызванная построениями, проверками и смотрами, сменялась периодами затишья, столь же иллюзорного. Мистер Финч куражился, внезапно разражался пронзительным хохотом и резко себя обрывал. То и дело вспыхивали короткие яростные стычки между людьми, но тут же гасли, и вновь наступало хрупкое затишье.

Замечено, что люди могут без труда скрыть свое волнение. Куда сложнее скрыть то, что волнение скрывается. Казалось, люди вовсе не замечают друг друга. Одни бесцельно слонялись по территории, другие с мрачным видом сидели, нахмурив брови, третьи небольшими, по два-три человека, группами спешили по каким-то своим делам, обмениваясь на ходу короткими репликами, при этом лица их были тревожными и полными отчаянья. Пожалуй, самой странной была именно овладевшая всеми потребность куда-то спешить. Кто-то, увидав знакомого, корчил рожу в нервной ухмылке, по-собачьи скаля зубы, и тут же стирал ее скучающим зевком. Эти признаки запредельного напряжения эпизодически, на мгновение, вырывались наружу, в той или иной степени они присутствовали у каждого, и тем не менее общий настрой был спокойным и серьезным.

Берна иногда удивляло, насколько же батальон, укомплектованный людьми, призванными из Лондона или главных городов провинций, отличается от их батальона, сформированного из сельских жителей и небольшого количества шахтеров, обитателей мелких рабочих поселков. Они смотрели на жизнь просто, и это придавало им определенное достоинство, поскольку они не забивали себе голову всякими глупыми условностями. Конечно, им не чужды были никакие человеческие желания, а вместе взятые, они воплощали в себе большинство известных человечеству пороков, но они не зацикливались на своих желаниях и пороках и могли совершенно спокойно обходиться без их удовлетворения, поскольку даже в сладострастии есть доля чистоты. На первый взгляд это были грубые и жестокие натуры, однако им удавалось не только успокаивать и ободрять друг друга, но и помогать смириться с выпавшей им долей. И делали они это с такой чуткостью и тактом, какие редко встретишь в жизни. У них отобрали все, включая даже собственные тела, превратив их в орудия войны, а они отвернулись от жизненных катастроф и страданий и обратили свой взор к небу, но увидев, что рай пуст, вгляделись в собственные безмолвные сердца. Их довели до последней черты, где гаснет всякая надежда, и тогда они просто обнялись за плечи и с пылкой убежденностью заверили друг друга, что все будет хорошо. Хотя давно уже не верили ни во что, кроме себя и друзей.

Бесконечные работы, построения и проверки не очень их беспокоили, настолько вошла в их жизнь привычка повиноваться. Как-то раз во время перерыва Шэма и Мартлоу отправили с каким-то поручением на склады. Мартлоу прислонил винтовку к стене сарая и, бросив мимоходом несколько слов Берну, поспешил вслед за Шэмом. Мистер Финч, стоявший в нескольких футах от них и все слышавший, обратился к Берну:

— Стыд берет посылать в атаку такого мальчишку, правда? — тихо и мягко проговорил он.

— Этот мальчишка был с нами при Сомме в июле и августе, сэр, — ответил Берн, хотя было очевидно, что он и сам считает это постыдным.

— Был там? — восхищенно воскликнул мистер Финч. — Крепкий парень! И все равно стыдно.

Он с силой треснул своим стеком по комку грязи.

— Ну и говно погода. Как тут наступать? — еле слышно, как бы говоря с самим собой, пробормотал он. — Но нам остается только хорошо делать свое дело.

Подошли несколько человек, и мистер Финч побрел своей дорогой. Донесся грохот орудий, и Берн подумал, что здесь не такой жестокий обстрел, как при Сомме. Появился сержант Тозер, зашел в пустую хибару, и Берн последовал за ним.

— И что вы думаете об этом, сержант? — спросил он.

— А что тут, сука, сделаешь? Сам-то как думаешь? В конце концов, что, блядь, стряслось-то? Ну, прорвемся мы и в этот раз, как не раз, блядь, прорывались. Нормально все будет. Не думаю, что в этом деле будет больше бардака, чем в предыдущих. Подай-ка мне вон тот черенок от лопаты, этот сучий сапожник пробил мне гвоздем подошву.

Он размотал обмотку, стянул башмак и, сев прямо на землю, принялся нащупывать проклятый гвоздь, причинявший неудобства. С раздражением, но терпеливо он отыскивал его и попытался загнуть или отломить острие железной пяткой на рукояти лопаты.

— Заебала эта хуйня! — раздраженно ворчал он себе под нос.

В конце концов ему удалось справиться с гвоздем, и, критически ощупав место, где торчало острие, он обулся.

— Ты ж не собираешься мозгоебством заниматься? — мягко спросил он.

— А кто тут мозг ебет? — обиженно ответил Берн. — За меня будьте спокойны, сержант. Я-то не подведу. Если я и получу пиздюлину, то хоть вся эта хуйня для меня закончится.

— Ну и хорошо, сынок! — сказал сержант. — Ты пойми меня правильно. За тебя я не беспокоюсь. Просто у самого мозги раком встали. Вот начнется дело, и все станет как надо. Все равно ведь сделаем.

Он поднялся на ноги, наклонился, поправил брючину над башмаком, повернулся с поднятой рукой и посмотрел, ровно ли сидят обшлага над каблуками. Расправив плечи, он слегка вздернул голову и выпятил подбородок, чтобы придать лицу агрессивное выражение, и шагнул за порог в дождливую муть.

— Готов поклясться, что наша артиллерия так взъебет этих фрицев, — начал он, обернувшись через плечо и не замечая входящего в помещение мистера Финча, — и если они пока еще не всосали, то сильно удивятся… О, пардон, сэр! Не заметил, что вы зашли.

— И что, сержант, мы победим? — улыбаясь, поинтересовался мистер Финч.

— Еще бы, сэр! — мрачно отозвался сержант. — Но не прямо сейчас.

— Да, сержант, насчет тех гранат… — начал мистер Финч, и Берн, козырнув, вышел и направился к помещениям связистов.

Вечером они много не шлялись. Зашли в кабачок, распили на всех бутылку винца, затем прошлись по городу из конца в конец. Городок был растянутый, хаотично застроенный, в нем оставалось много гражданских, из неплотно закрытых ставней пробивались полоски света. Желания выпить дрянного вина или пива в переполненном и шумном ресторанчике у них не возникло, так что они решили обойтись положенной им порцией рома. На обратном пути к казарме они зашли в контору Юношеской христианской ассоциации выпить какао. В зале Ассоциации было так же шумно, как и в кабаке, да к тому же тут дурачились и кривлялись. Один мужик распевал «Хочу домой»:

пританцовывая в темпе вальса. Трое солдат курили и разговаривали за соседним столиком, сквозь шум и галдеж были слышны обрывки фраз. Берн заказал какао, расплатился, и они немного поболтали с Вестоном, парнем из обслуживающего персонала, который когда-то бывал в западных графствах. Потом тот ушел, а они еще посидели, покурили. За соседним столиком один солдат рассказывал двум другим:

— И что там с этой девчонкой? — спрашивает его офицер. — Не знаю, сэр, — отвечает Сид. — Вошла она в один из тех домиков вместе с Джонсоном, а потом, я слышал, Джонсон пошел за доктором. Сказал, у нее припадок. — А, — говорит офицер, — похоже, очень плотненько так припала.

Все засмеялись. Берн взглянул на их глумливые лица и отвернулся. Ему захотелось поскорее убраться из этого шумного бардака, но, кинув взгляд в сторону двери, он увидел над ней полосу красной ткани, по которой белыми буквами было начертано: «ПОД МЫШЦАМИ ВЕЧНЫМИ»[140]. Протянувшиеся через всю стену над галдящей толпой простенькие, безыскусные буквы, составляющие надпись, тронули его за живое, и он в который раз ощутил глубокую убежденность в столь правильном устройстве высшего миропорядка, что в нем тонула всякая суета мирской жизни.

— Ну что, пошли? — спросил он, и все последовали за ним на улицу, в темень, туман и слякоть.

Выпив положенную порцию рома, они разулись, сняли мундиры и закутались в одеяла. Было холодновато, и сверху они укрылись шинелями. Берн успокоился и почти засыпал, но внезапно проснулся — сна ни в одном глазу — и, повернувшись, разглядел, что Мартлоу лежит, бездумно глядя в темноту.

— Ты чего, малыш? — прошептал он и тронул руку паренька.

— Да нормально со мной, — тихо ответил Мартлоу. — Знаешь, Берн, мне все равно, че с нами будет. Че бы ни было, кончится-то все хорошо.

Он отвернулся и уже через несколько мгновений спокойно спал, в отличие от Берна.

Следующий день казался повторением предыдущего, во всяком случае, во внешних проявлениях. Они попили чаю, умылись, побрились, позавтракали, покурили, вышли на построение — всё как обычно. Дополнительный вес, который им предстояло носить на себе, был согласован, а вот проблему шинельной скатки еще предстояло прояснить. Ходили слухи, что полковник послал в Бригаду человека, экипированного согласно приказу, чтобы там воочию убедились в абсурдности отданного распоряжения. Он прибыл к казармам первой роты как раз в тот момент, когда Берн, Шэм и Мартлоу приближались к группе солдат, обсуждавших что-то особенно важное.

— В чем дело? — спросил он.

— Да Миллер, бля! Он опять съебался. Шпион ебаный, точняк. Надо было его сразу шлепнуть, чтоб не съебался. А я, сука, так и знал, что этот пидор сдристнет. Вонючий бош, а они дали ему уйти!

В их негодовании сквозило какое-то странное торжество на грани восторга, а в смехе — злорадство.

— Ага, дали съебаться этому черту! А вот если бы кто-то из нас, ебанутых, так бы сделал, нас бы на электрический стул отправили. Точно! И чего, что мы здесь кровь мешками проливаем? По хую!

Они перебрасывались злыми и горькими словами, туда-сюда летали насмешки. Берна, зашедшего в сарай, гораздо больше поразило побледневшее лицо сержанта Тозера и его суровый вид. Он ни о чем не спросил. Они просто коротали время, а возникшую паузу прервал пришедший Берн.

— Вам не в чем себя винить, сержант, — сказал Берн. — Вы не виноваты.

— Да нормально, — ответил сержант Тозер. — Я и не виню себя. Просто встреться мне на пути этот пидор, я б всадил в него пулю, и не было бы никаких забот с этим ебаным военным трибуналом.

Солдаты встали в строй, на построение вышли капитан Марсден с мистером Созерном и мистером Финчем. Последний смотр был самым тщательным. Берн отметил, что Марсден, всегда славившийся своим суховатым насмешливым тоном, сдерживает себя, произнося минимум слов. Заметив, что один из подсумков у Берна плохо застегнут, он сам попробовал кнопку и понял, что она сломана. Тогда он проверил, крепко ли сидят обоймы в подсумке, и, удостоверившись, что они не выпадут, пока не отстегнута вторая кнопка, ничего не сказал. Потом он расстегнул чехол фляги, достал ее и потряс, проверяя, наполнена ли. Пока все это продолжалось, Берн стоял неподвижно, как манекен, а капитан Марсден смотрел на него в упор, словно пытаясь прочесть его мысли. Берн злился, но виду не подавал, стоял с каменным лицом, хотя по-настоящему единственным его желанием было хватить камнем по лицу капитана. У некоторых фляги оказались пустыми, и уж тут им объяснили, какой досадной ошибкой природы они являются! Наконец все это закончилось, и они разошлись по своим сараям и хибарам коротать там оставшееся время, поди знай сколько. Ясно одно — они уходят. А вот вернутся ли? На этом месте можно ставить крест, да и черт с ним, но вместе с тем в эти последние минуты появлялась странная раздвоенность сознания: облегчение от того, что приходит их час, и вместе с тем нарастающее раздражение и негодование, такое сильное, что, кажется, сердце не выдержит. Кожа на лицах натянулась и казалась глянцевой, глаза горели из-под козырьков. Казалось, любой вопрос взрывал мозг, отвлекая от важнейших мыслей ни о чем. Время от времени Мартлоу поднимал глаза на Берна или Шэма, собираясь что-то сказать, но тут же, передумав, отводил взгляд.

— Нам троим лучше постараться держаться вместе, — невозмутимо сообщил Шэм.

— Ага, — разом согласились оба других, жалея, что не сказали этого первыми.

И тогда один за другим они поняли, что у каждого теперь свой путь, и идти по нему придется в одиночку, и что каждый уже сейчас сам по себе, пусть еще и продолжая помогать остальным, но уже глядя на них глазами постороннего. А окружающий их мир в это время становится призрачным и пустым, и они уже оказались в этой изменившейся реальности, где нет и не может быть никакой помощи и поддержки ни от кого.

— Выходи строиться на дорогу!

Облегченно вздохнув, они повиновались, подхватили винтовки и заторопились к дороге, пролегавшей пятью футами ниже, скользя по узким ступенькам, расквашенным дождями и множеством ног. Дежурные и наряды по лагерю столпились вокруг, провожая их. Они построились, рассчитались, разобрались четверками в две шеренги и встали «вольно» в ожидании; все это заняло лишь десяток секунд. Уже в нескольких ярдах в тумане люди виделись лишь смутными тенями. Вскоре последовала команда «смирно», и вдоль строя проследовал полковник. На этот раз Берн смотрел не сквозь и мимо него, а прямо в глаза. При всей непроницаемости суровое, четко очерченное лицо полковника светилось теперь задором и добродушием, не теряя при этом прежней загадочности. Полковник на серой лошади едва спустился к дороге, а из тумана уже слышался его высокий звонкий голос. Одна за другой звучали команды ротных офицеров, слышался шорох от движения многих людей, повинующихся командам, звук шагов. Подошла их очередь: топнули ноги, тела качнулись немного вправо, колонна двинулась, и нечеткий ритм шагов, казалось, отсчитывал уносящиеся мгновения их жизней, а жидкая грязь засасывала ноги при каждом шаге, липла к башмакам, и все же вскоре они перешли на широкий походный шаг. Шли молча, дома и постройки Бю-ле-Артуа уплывали назад, по сторонам дрожала и клубилась туманная мгла. Они шли, а земля, жизнь и время не замечали этих солдат, словно никогда и не было их на свете.

Грохот орудий продолжался, снаряды рвались все чаще. Казалось, над головой несется шторм, и волны прибоя одна за другой с шумом и грохотом накатываются на позиции, а секундное затишье между ними делают эту адскую музыку совсем уж невыносимой. Люди скрючились в окопах, словно пытаясь укрыться от бури. С истошным визгом ликования что-то налетело на них сверху и, взревев напоследок, разорвалось на части, обдавая их градом осколков, комьями земли и потоком грязи, плеснувшей по траншее и полоснувшей брызгами по заполненным водой воронкам. Люди напрягались все сильнее, кто-то пытался плечом проложить себе дорогу сквозь сгрудившихся товарищей, в ответ они теснее прижимались друг к другу, теряя равновесие и чертыхаясь, навалившись на соседа.

«Еб твою мать, двигай отсюда своими ногами, но только не по мне!» — сердито ворчал кто-то, и волна идиотского веселья кругами расходилась от эпицентра скандала. Берн отхлебнул чаю, на душе стало легче. Чай, пусть и чуть теплый, хотя бы снял сухость во рту. Берна колотила дрожь, и он уверял себя, что это от простуды.

Во тьме медленно полз туман, оседал на людях мелкими каплями, словно касаясь их призрачными пальцами. Влага конденсировалась на касках, покрывала бусинками капель ворс шинелей, тяжелила ресницы, легкими струйками стекала по скулам. Все вокруг было липким и мерзким, уже в паре ярдов тонуло в мутном мраке, но сама темнота, казалось, излучала слабое свечение. Во влажном воздухе острее ощущались запахи. Несло гнилью и разложением, кисло воняло грязной одеждой и немытыми телами. Над головой летели снаряды, вздыхая, ноя и требуя крови. Воздух трепетал. Но фрицам и этого было мало. С нарастающим ревом очередной снаряд взрыл землю прямо перед ними, в полном отчаянии люди еще сильнее скрючились, вжались в стены траншеи. Грянул мощный взрыв, со звуком лопнувшей струны часть стены осыпалась внутрь, похоронив под собой несколько человек. В тесноте траншеи их нелегко было вытащить из-под завала.

Берна колотило все сильнее. Чтобы унять дрожь, он изо всех сил стиснул зубы, а потом сделал глубокий вдох и с тихим стоном выдохнул воздух. Немного полегчало. Страх леденит кровь, но умение вовремя распознать его признаки помогает хоть немного справиться с собой. Берн дышал часто и прерывисто и слышал судорожное дыхание окружающих его людей. Как и все вокруг, он беспрерывно облизывал губы и с трудом сглатывал слюну, стараясь хоть немного уменьшить сухость во рту. Осознание, что остальные страдают так же, как он, если не больше, странным образом успокаивало. Из окружающей темноты доносились непроизвольные стоны и всхлипывания, люди словно пытались сбросить с себя невыносимую тяжесть. Берн встретился глазами с Шэмом и прочел в его взгляде немой вопрос. Оба тотчас же отвернулись, чтобы не видеть ужаса в глазах друг друга. Он украдкой взглянул на Мартлоу, тот стоял опустив голову. Волна жалости и симпатии накатила на Берна и вызвала еще один судорожный вздох, а парень вскинул голову, блеснув белками глаз из-под каски. Взгляд был удивленно-недоверчивым, нижняя губа дрожала. Сзади послышался возглас. «Держись, братишка!» — почти умолял кто-то. «Да мне ваще насрать», — послышалось в ответ. В нем была горечь и презрение к сочувствию.

— Ты нормально, малыш? — Берн постарался придать голосу непринужденный тон. В ответ Мартлоу лишь утвердительно кивнул. Берн перенес вес тела на другую ногу и почувствовал дрожь в колене расслабленной ноги. Дело, конечно, было в простуде. Было бы легче, найдись для них хоть какое-то занятие — например, очень кстати было бы приготовить лестницу и установить ее в нужное положение. Ожидание леденит человеческий разум и сковывает неподвижностью само время, но команда ломает лед. Поступает команда, лед лопается, все чувствуют облегчение и уже готовы действовать. Они глубоко дышали и уже спокойно смотрели друг другу в глаза, вопросов больше не было.

— Это мы уже проходили, — проговорил Шэм.

Они должны поддерживать друг друга, хотя бы до тех пор пока неодолимая сила окончательно не сокрушит их и не сведет на нет их слабенькие усилия. Грохот взрывов достиг ураганной ярости. И тут, наконец, возникло движение, в котором угадывалось хоть какое-то осмысленное действие. Люди начали примыкать штыки. Кто-то сунул в руку Шэма кружку. «На троих. Не пролей эту дрянь, больше ни хуя не получишь».

Шэм отхлебнул рому и передал кружку Берну.

— Пей сколько хочешь, малыш. Мне по хую, пить или не пить, — сказал Берн, протягивая ее Мартлоу.

— Я много не буду, — ответил тот, сделав хороший глоток. — Сушняк, конечно, будет долбать, зато немного согревает.

Берн допил кружку и вернул ее Джейксу, чтобы тот снова налил и передал дальше. Ром немного взбодрил.

— Ну, теперь уж скоро все закончится, — прошептал Мартлоу.

Вроде бы рассвело, но плотный туман скрывал все вокруг. Послышались звуки движения, и внезапная тревога пронзила всех мучительной болью, непостижимым образом смешанной с облегчением. Их троица обменялась рукопожатиями, затем пожали руки тем, кто был рядом. «Удачи тебе, браток. Удачи. Удачи».

Вначале он только чувствовал, как колотится сердце, а затем, с удивлением сознавая, что особо не нужно делать над собой усилие, двинулся к лестнице. Мартлоу был к ней ближе всех и шел первым. Следом, неуклюже карабкаясь по ступеням, выбрался из траншеи Берн, за ним Шэм. Оказавшись наверху, Берн поскользнулся и чуть не упал. Уходящий вниз склон пригорка, где до него оскальзывались и другие, был словно вазелином смазан, а сразу за ним башмаки по щиколотку погружались в грязь, где не успеешь выдернуть одну ногу, тут же засасывает другую, как в кошмарном сне, когда пытаешься убежать от опасности, а ноги приклеиваются к полу. Еще хуже будет, когда они доберутся до болотистой низинки. Теперь его охватил тяжелый леденящий ужас, и все же, если не считать неловкого подъема по лестнице и нечаянного скольжения на склоне, он чувствовал себя более раскованно и, кажется, был способен полностью контролировать себя.

Они выдвигались в две линии, в артиллерийском порядке: роты C и D впереди и роты А и B за ними. Еще один снаряд с визгом пронесся у них над головами и с ревом торжествующей ярости разорвался позади траншеи Данмоу. Последствия этого взрыва дошли до них в виде причудливо закрученных в спирали клочьев тумана и негромкого голоса, зовущего санитаров. Какому-то счастливому пидору повезло оказаться вне игры — навсегда или хотя бы на время. Берн даже почувствовал что-то вроде зависти. И чем острее было желание немедленного действия, тем сильнее наваливался ужас, и он никак не мог избавиться от мысли о неминуемой развязке. В эмоциональном взрыве, когда уже пройден предел восприятия опасности, исчезают различия между противоположными чувствами, а их пиковые точки становятся практически одинаковыми. Теперь уже невозможно отделить друг от друга стремления и страх, который их сдерживает. Надежда становится равной отчаянью, которое ее убивает, решимость измеряется только ужасами и трудностями, которые приходится преодолевать. Все нелепые и жалкие нормы обычной жизни ничего не значили в столкновении этих противоположностей. Оставалось лишь пытаться удержать хрупкое равновесие между ними.

При ясной погоде сейчас было бы уже светло, но туман не давал рассвету пробиться. Берн поднял руку и помахал перед лицом, как бы пытаясь разогнать мрак, и вдруг увидел перед собой дурацкое, искаженное кривой усмешкой лицо Джейкса, человека отнюдь не глупого. Вот же чертов мудак, подумал он с беспричинной злобой. Казалось, Джейкс крадучись отходит на цыпочках, учудив что-то невероятно смешное.

— Мы едем, едем, едем, — тихо проговорил он и расплылся в широченной улыбке, какой мог бы улыбаться голый череп.

В этот момент и без того ураганный обстрел усилился до невероятности, в грохоте волны, прокатившейся по немецкой линии обороны, утонули отдельные звуки и осталась лишь безумная ярость, налетавшая то с одной стороны, то с другой. И тогда они пошли. Берн даже не понял, прозвучал ли приказ, понял только, что они уже идут. Под ногами предательски скользила жирная грязь. Они пересекли траншею Монк и еще пару и, сбитые с толку, сгрудились в кучу. За Монком идти стало совсем невозможно, каждый шаг давался с трудом, ноги скользи ли и разъезжались, как на льду. Из тумана на мгновение вынырнул мистер Финч с лицом встревоженным, но полным решимости, затем мелькнул сержант Тозер, но это были лишь короткие вспышки в сплошной туманной мгле. Берн понемногу закипал от ярости. Почему мы медлим, чего дожидаемся? А в следующий момент ему показалось, что самым медленным тут был он сам и стоило поднажать. С немецкой стороны налетел новый огневой вал, мир горел и трещал по швам от тучи снарядов. Фрицы основательно подготовились к встрече и только ждали, когда противник раскроет свои намерения.

Пока пересекали свою линию обороны, навстречу им попадались отступающие в беспорядке люди, некоторые израненные и в крови, другие целые и невредимые. Последние отпускали издевательские шутки и глумились. Раненые бессмысленно глядели, брели дальше и исчезали в тумане. Джейкс и сержант Тозер собрали своих людей и постарались без потерь преодолеть это пространство всеобщей деморализации. Джейкс ревел и ругался, а они лишь растерянно глядели на него и продолжали двигаться вперед, увязая в грязи, как мухи в патоке. Че за хуйня? — не понимали они, озираясь вокруг и стараясь хоть что-то разглядеть в проклятом тумане. Он трясся, вибрировал и завивался в спирали, и все вокруг полнилось пляшущим мерцанием снарядных разрывов и воем осколков.

Берну казалось, что все проклятые орудия немецкой армии разом палят именно в него. Он обходил развороченные тела, которым явно уже нечем было помочь. Мимо, спотыкаясь, ковылял солдат с измученным окровавленным лицом, за ним еще несколько беспорядочно отступавших, и это зрелище окончательно добило их, казалось, они сами вот-вот повернут. Один из отступавших набросился на Джейкса, и этот невысокий коренастый боец ловко сшиб его на землю точным ударом приклада в челюсть. Словно из-под земли перед ними возник ротный штаб-сержант Гласспол.

— Вы, суки, по немецким приказам, что ли, действуете? — заорал он и в безумном порыве бросился вперед.

В какой-то момент они и сами были готовы сломаться и повернуть назад, в другой — броситься на своих. Но они держались, и только сержант Тозер орал, чтоб не обращали внимания на окровавленную требуху и двигались вперед. Берн, увязая в грязи, чувствовал себя одновременно самой жалкой тварью и венцом божественного творения. Он задыхался и стонал от нечеловеческих усилий и обиды, сознавая, что они брошены сюда чужой волей, и это опьяняло его странной радостью, а все помыслы, казалось, уперлись в жестокую и ясную необходимость действия. Высшая степень боли и запредельное наслаждение наложились друг на друга и совпали.

Как и другие, он видел, что их огневой вал быстро уходит вперед, а что происходит вокруг, не знал никто. В любой атаке, даже если она развивается самым удачным образом, атакующие в какой-то момент перестают получать информацию о состоянии дел, а тут они потеряли связь почти с самого начала. Они ненадолго остановились, и Берн разглядел, что мистер Финч, слава богу, с ними. А вот Шэма не было. Минтон сказал, что видел, как того ранило в ногу, и теперь Берн старался держаться ближе к Мартлоу. Их потери, насколько он мог судить, были пока невелики.

Они снова двинулись вперед и, еще не успев понять, что и как, уперлись в проволочное заграждение. Несмотря на то что колья были с корнем вырваны, проволока, пусть и перепутанная, была цела и почти не порезана. Джейкс бросился было вдоль нее, но не успел сделать и нескольких шагов, как из почти разбитой траншеи раздались выстрелы и полетели гранаты. В ответ они тоже бросили несколько гранат и отчаянно ринулись прямо сквозь заграждение на торчащие стальные шипы, которые цеплялись за обмотки и рвали штаны. Но вот последняя нить была прорезана, а может, перебита взрывом. Прилетело еще несколько гранат, и Берн в последнем бешеном броске был сбит с ног и очертя голову полетел в траншею. Он поднялся, но кто-то кинулся на него сзади, оба повалились, вопя во все горло и задыхаясь от ярости. Послышался предсмертный крик, и Берн успел заметить, как уже мертвый немец бьет каблуками по изломанным доскам траншеи. Он крикнул сбившему его с ног солдату, чтобы тот шел дальше, а сам бросился догонять остальных. Траншея была практически уничтожена, обломки досок и столбов беспорядочной грудой заполняли широкую канаву, по которой текла жидкая грязь. За поворотом траншеи послышались взрывы гранат, и они повернули обратно. Увидели пару пленных с поднятыми руками, уже едва держащихся на ногах от страха, — двое солдат методично и жестоко пугали их.

— Бросьте. Дайте им шанс. Пусть идут под свой же ебаный заградительный огонь, — крикнул Берн, и пленных вытолкнули наверх и отправили по ничьей земле к позициям противника.

На другом фланге тоже никого не оказалось. Кроме горстки людей, встреченных ими в самом начале, траншея была пуста. Там, где они ворвались в траншею, три передние линии сходились довольно близко, и они решили, что слишком удалились вправо. Несмотря на попавшуюся им группу немцев, было ясно, что другие волны наступающих опередили их и нужно было немедленно двигаться вперед, однако соблюдая некоторую осторожность. Их было всего пара дюжин. В дневном свете туман отливал медью и был насыщен дымом. Впереди слышались ужасающий грохот их огневого вала и барабанная дробь немецких орудий. Они не успели отойти от траншеи и на пару ярдов, как раздалась ружейная стрельба. Мартлоу был в паре шагов от Берна, и тому было хорошо видно, как паренек слегка покачнулся, колени его подогнулись, и он повалился лицом вниз, дернул ногами, содрогнулся всем телом и затих. Берн бросился к нему, опустился рядом, приподнял тело и позвал:

— Малыш! Ты в порядке, малыш? — закричал он.

С ним было все в порядке. Когда Берн поднял обмякшее тело, каска свалилась с головы паренька и стала видна затылочная часть его черепа, развороченная пулей. Кровь закапала на рукав и на штаны Берна. С ним уже все было в порядке, и Берн опустил тело на землю, а сам поднялся в тупом безразличии, еще не в силах осознать случившегося и переполненный какой-то болезненной нежностью и в то же время запредельно спокойный и бесконечно холодный.

Нужно было спешить, чтобы не затеряться одному в этом тумане. Снова послышались выстрелы, взрывы гранат, и он, пригнувшись, побежал на эти звуки, а когда оказался рядом с Минтоном, увидел троих немцев, с громкими воплями бегущих прямо на них с поднятыми руками. Он приложил приклад винтовки к плечу, прицелился и выстрелил. Лютая ненависть стерла теперь даже боль, наполнила его ликованием, и ничто не могло обуздать его жестокость. Он стрелял снова и снова. Последний из троих был уже совсем близко, от ужаса его мотало, точно пьяного. Как только он упал, Берн бросился к нему, носком ботинка повернул голову и убедился, что она прострелена. Минтон с тревогой следил за тем, как Берн сначала судорожно стиснул зубы, затем уголки его губ поползли вверх и обнажили зубы в радостном оскале.

— Вперед! Прорвемся! — взволнованно крикнул Минтон.

Берн снова рванулся вперед, тяжело дыша и сдавленным голосом приговаривая:

— Смерть ебаным пидорам! Бейте этих блядских свиней! Бей их!

Все известные ему матерные слова и грязные ругательства горохом сыпались сквозь стиснутые зубы, но в целом выражения эти были тупыми и ненатуральными. В последовавшей сразу после этого сшибке один из немцев бросился на Минтона, и Берн достал его штыком под ребра, прямо в печень, штык застрял, и, чтобы быстрее вытащить его, Берн нажал на спусковой крючок. После выстрела штык вышел легко.

— Бей пидарасов! — бормотал он непослушным языком.

В траншее он наскочил на сержанта Тозера.

— Спокойно, сынок! Спокойно! Тебя зацепило? Ты весь в крови!

— Они убили парнишку, — ответил Берн, неожиданно четко выговаривая каждое слово, хотя дыхание было сперто и грудь тяжело вздымалась. — Его убили. Угандошу любого пидора, что под руку попадется.

— Спокойней! Останешься при мне. Ты мне нужен. И вы двое тоже. Мистер Финч ранен, слыхал? Где этот ебаный гранатометчик?

В поисках противника они прошли ярдов сто вправо, забросали гранатами блиндаж, из которого никто не отозвался на окрик, снова столкнулись с небольшой группой фрицев и, обменявшись с ними несколькими гранатами, разошлись. Джейкс с десятком человек, похоже, добрался до третьей линии траншей и тоже, встретив небольшие группы немцев, забросал их гранатами и вернулся.

— Давайте-ка глянем, сэр, — сказал сержант Тозер, взяв руку мистера Финча.

— Да нормально все, — нетерпеливо прервал его молодой человек.

Но сержант вынул его руку из рукава и перевязал рану от пули возле плеча.

Было ясно, что без поддержки им здесь делать нечего, и было решено поискать взаимодействия с группами, действовавшими на левом фланге. Идти дальше тоже было бессмысленно, поскольку стало совершенно ясно, что впереди нет ни одной из наступавших с ними рот, а со стороны Серра велся плотный огонь пулемета. Они двинулись по траншее налево и вскоре услышали шаги. Идущий первым солдат предупреждающе поднял руку, и они приготовились бросать гранаты и ринуться в штыковую, когда услышали уверенный оклик:

— Эй, кто такие?

— Вестширцы! — закричали они в ответ и двинулись навстречу капралу и трем солдатам гордонского полка. Те ничего не знали о своем батальоне, поскольку заблудились, но были уверены, что хоть одна их рота достигла передовой линии обороны противника. Эти четверо гордонцев были самыми толковыми и расторопными из всех, кого им довелось сегодня встречать. В их взглядах читалась некоторая тревожность, но эта тревога объяснялась лишь тем, что они не знали, как быть дальше. Мистер Финч приказал им присоединиться к своей группе, и почти тут же они услышали звуки разрывов ручных гранат. Немцы обследовали траншеи. Сержант Тозер со своими людьми сейчас же отправился им навстречу. Как только за ближайшим поворотом окопа прогремели взрывы, они поспешили вперед, забросали следующий фас окопа гранатами и сразу же ворвались туда. Одного оказавшегося там фрица закололи штыком, остальных некоторое время преследовали, прежде чем вернуться назад к своим. После этого мистер Финч отвел их обратно к первой линии обороны немцев с намерением оставаться там до тех пор, пока не восстановится связь с остальными штурмовыми группами. Своей густотой туман не уступал грязи, но если раньше он мешал им действовать, то теперь стал союзником. Немец не мог оценить их численности, и теперь несколько разрозненных штурмовых групп словно играли в прятки. Мистеру же Финчу предстояло решить главный вопрос: стоит ли здесь оставаться? Они обыскали передовые траншеи по левую руку, но не обнаружили ничего, кроме фрицевских трупов и нескольких убитых гордонцев.

Один из примкнувших к ним гордонцев тронул Берна за плечо и кивнул на окровавленную руку и вымазанный кровью рукав.

— Мужик, ты не ранен? — с участием спросил он.

— Да нет, приятель, я-то цел, — ответил Берн, покачав головой, потом вздрогнул и замолчал, окаменев лицом.

Огневой вал снова двинулся вперед, но они не могли действовать, поскольку до сих пор не имели связи с другими штурмовыми отрядами. Фрицы, словно признавая, что понятия не имеют о происходящем, принялись молотить собственную передовую линию обороны. Сразу пошли потери: был убит парень по имени Адамс, а Минтон получил легкое осколочное ранение в плечо. Теперь было совершенно ясно, что другим полкам не удалось дойти даже до первой линии обороны немцев. Оставаться на месте было бессмысленно, а двигаться вперед означало погибнуть или попасть в плен.

— Сержант, — с горечью подытожил мистер Финч, — мы возвращаемся.

Сержант Тозер медленно повернулся к нему.

— Вы ранены, сэр, — мягко проговорил он. — Если вы уйдете и заберете с собой Минтона, я смогу продержаться еще некоторое время, а потом выведу людей. Под мою ответственность, сэр.

— Буду последним пидором, если оставлю вас здесь из-за сраной царапины. Вы настоящий мужик, сержант. Да чего там — просто лучший из настоящих мужиков…

Если в этих словах и была пафосность, то она тут же исчезла, поскольку сержант ответил спокойно и просто:

— Да все нормально, сэр, — и с ядовитой усмешкой добавил: — Мы сделали все, что могли. И мне вааще по хую, какой пидор будет че пиздеть!

— Собирайте людей, сержант, — хрипло проговорил мистер Финч.

Сержант отошел, переговорил с Джейксом и капралом гордонцев. Проходя мимо Берна, который только что закончил перевязывать рану Минтону, он остановился и спросил:

— Что там с Шэмом?

— Вернулся. Ранен в ногу.

— Его ранило в самом начале, когда фрицы накрыли нас заградительным валом, — уточнил Минтон, бесстрастно сообщив подробности.

— Этот долбоеб от чего хошь отмажется со своей раненой ногой, — подвел итог сержант Тозер.

— Не хуево он отмазывался, на карачках полз и рукой подгребал, — безучастно сообщил Минтон.

Стали готовиться к отходу, и все время этой неожиданной передышки мысли Берна были о Шэме, о том, что старина Шэм — надежный товарищ, спокойный и отважный, без показухи и без лишних слов.

Наконец двинулись и сами не заметили, как выбрались из траншеи и перелезли через проволоку. За спиной усилился обстрел, фрицы доколачивали собственную передовую, готовясь контратаковать пустые окопы. Отходили медленно и мучительно, по пути были еще потери, пришлось тащить раненых. Досталось одному из гордонцев, он получил рану и перелом бедра. Его несли осторожно, нежно, по-матерински успокаивали и подбадривали. Весь боевой пыл угас, они с трудом тащились по липкой грязи. Вскоре подошли к месту, где среди множества трупов обнаружилось несколько беспомощных тяжелораненых, их забрали с собой.

Уже у своей передовой тяжелый снаряд вспахал грязь и рванул неподалеку от Берна, но он остался цел и невредим, хотя взрывная волна чуть не сбила его с ног. Оглушенный, он медленно приходил в себя. Траншеи и ходы сообщения их передовой линии сильно пострадали от обстрела. Мистера Финча еще раз ранило в уже раненую руку. Они сильно растянулись, и те, кто уже достиг траншеи, вернулись, чтобы помочь. Те, кто тащил или помогал идти раненым, медленно продвигались вперед. Берн шел рядом с капралом Джейксом, сменившим его на переноске раненого гордонца; в такой ситуации он не мог позволить себе торопиться, а один раз даже остановился и бессознательно оглянулся через плечо. Наконец они соскочили в разбитую траншею.

Услышав, что получен приказ возвращаться в траншею Данмоу, мистер Финч повел их по траншее Блаенау. Он был бледен и мучился от ран, но выглядел готовым к новой схватке. Он доложил о прибытии адъютанту и вместе с другими ранеными отправился на перевязочный пункт. Остальные проследовали дальше и, сгрудившись в блиндаже, молча жались друг к другу, прислушиваясь к грохоту снарядов над головой. Раздали чай, и они пили, пытаясь предугадать, что же будет дальше. Не успел Берн расположиться неподалеку от двери, как Джейкс поднял его, затащил в какую-то нишу и протянул котелок с чаем и ромом.

— Робинсона ранило, и его отправили в тыл. А его место занял сержант Тозер, — прошептал он.

Вскоре подошел и сам Тозер. Он посмотрел на Берна, как тот, глядя перед собой пустыми глазами, сидит и медленно прихлебывает чай, поговорил с Джейксом о текущих делах и о том, что им предстоит в дальнейшем.

— Поговаривают о возобновлении атаки, — коротко подытожил он.

В ответ Джейкс улыбнулся и с циничной прямотой объявил:

— А ты как думал! Это ж мы, блядь, накосячили.

Сержант Тозер не ответил, а повернулся к Берну и с беспощадной прямотой спросил:

— Неохота и думать о таких вещах, так ведь? Ну чего ж теперь. Сделанного не воротишь.

Берн посмотрел на него с тупым безразличием, допил чай, пристроил котелок на сидушке, поднялся и направился к своему месту у входа. Там он сел, оперся затылком о земляную стену, закрыл глаза и сложил расслабленные руки на коленях. Ему все казалось, что он приподнимает чье-то тело и заглядывает в маленькое озорное личико с недоуменно задранными бровями, перепачканными кровью из раны на виске. Затылок почти начисто снесен, но лицо остается спокойным и невозмутимым. Он просидел так несколько часов, неподвижный и безразличный, не замечая, что сержант Тозер время от времени поглядывает на него. Обстрел потихоньку стихал, но он не замечал и этого. Сержант Тозер поднялся и сердито сказал:

— Эй, Берн, давай на пост. Другим пора отдохнуть.

Подхватив винтовку, он вслед за сержантом вылез наружу. Вскоре сержант вернулся в блиндаж, и Берн остался в одиночестве. В морозной ночной темноте клубился туман. Он внутренне подобрался, сосредоточился и снова был готов тащить службу. Примерно через полчаса послышались звуки приближавшихся по траншее людей, они были уже за ближайшим поворотом.

— Стой! — предупреждающе крикнул он низким голосом.

— Вестшир. Офицер с раздатчиками пайков.

Он увидел, как капитан Марсден подошел к мистеру Уайту и заговорил с ним. Мимо проходили какие-то люди, дневальные и дополнительный наряд, несли свертки и коробки с пайками. Внезапно перед ним возникло растянутое в улыбочке лицо Снобби Хайнса из сапожной мастерской.

— Ну, как оно было? — на ходу спросил тот.

— Ад, — коротко ответил Берн.

Снобби двинулся дальше, а остальных Берн вроде как и не замечал. Дурацкий вопрос. Как можно спрашивать человека, каково оно было. Он поднял лицо кверху и сквозь летящую туманную дымку увидел месяц, окруженный огромным светящимся нимбом. Невероятный покой разлился вокруг, и он ощущался еще острее, когда изредка его прорезал свист летящего снаряда.

Весь следующий день их сильно обстреливали, да и свои орудия вели интенсивный ответный огонь.

— На этой ебаной войне слишком уж много ебаной артиллерии, — раздраженно объяснил им Джейкс, как будто они сами не могли до этого додуматься. — Не дают, блядь, поспать.

Он спокойно проспал все свое дежурство. Ближе к вечеру стало тише, и они, сменившись, двинулись обратно в Бю-ле-Артуа. Погруженный в тишину поселок с полосками света, пробивавшимися сквозь щели в ставнях, словно вымер и выглядел неприятно. Во всем ощущалась жестокая и холодная реалистичность, убогая и безрадостная, как правда.

Берну было приказано оставаться пока в роте, и он отправился к связистам за своими вещами и постелью. Он повидался с капралом Хэмли и столкнулся с неизбежными расспросами и рассказами. Он узнал, что Глейзер был убит прямо в окопах первой линии, а Мэдли ранен, верно, тем же снарядом. Плакса, бросив свои дурацкие флажки, взял на себя обязанности Мэдли. Плакса был единственным, кто расположился неподалеку от закутка, где обитал капрал, и все слышал, хотя сам в разговор не вступал. Берн, в свою очередь, рассказал им про Мартлоу. Он старался рассказывать ровным, безразличным тоном, в голосе не было и следа волнения, и все же ему казалось, что парень так и стоит у него перед глазами. Капрал Хэмли проявил гораздо больше чувств, и, когда Берн начал рассказывать о Шэме, он резко встал и поднял ранец Мартлоу, который Берн старался не замечать. Было одно дело, за которое Берну никак не хотелось браться, хоть он и знал, что все равно придется это сделать, как ни противься. Капрал Хэмли держал в руке письмо, и Берн смог разглядеть адрес, а дальше, слева, твердым, прямо-таки деловым почерком через всю страницу: «Мой дорогой мальчик». Стараясь скрыть набежавшие слезы, Берн с напускным безразличием озирался по сторонам в полутемной хибарке, но строчки письма, казалось, отпечатались в воздухе.

— Бедный старина Шэм, — тихо проговорил он. — Рад, что для него все закончилось.

— Везет же некоторым. Так и прет удача до сраной жопы, — с завистью произнес капрал.

А Берн не мог понять, почему это мертвые всегда остаются немым укором выжившим; они же такие безобидные и безразличные ко всему, эти мертвые. Не сказав ни слова, капрал Хэмли вышел на улицу, забрав ранец парнишки; канцелярия роты была в соседнем помещении. Берн собрал свои шмотки и направился к выходу. Когда он проходил мимо Плаксы, тот протянул руку:

— Я взаправду страшно как огорчен, — только и смог сказать он, и они обменялись рукопожатием.

— Спасибо тебе. Будь здоров, Смарт, — ответил Берн дрогнувшим голосом, отпустив его руку.

Вернувшись в месторасположение роты А, Берн застал там штаб-сержанта Тозера с «короной» на рукаве.

— Собираешься куда вечерком, сынок? — спросил тот.

— Устал сегодня как собака, — нехотя ответил Берн. — Хотелось бы лечь пораньше.

— Вот и хорошо, — одобрил штаб-сержант. — Но там, в канцелярии роты, затарили немножко рому на бакшиш. Ты и уснешь получше, как бухнешь малость. Айда со мной.

В ротной канцелярии они застали полкового штаб-сержанта за беседой с квартирмейстером. Человеческое горе часто выплескивается в виде гнева и упрямства.

— Ебаный свет! — говорил он хриплым непослушным голосом. — Я те говорю, хлебну я говна, пока найду такого человека, как Бартон.

Еще не отошедший от своих переживаний Берн, потрясенный и ошеломленный услышанным, пытался понять, как это получается, что раскуроченное тело бедняги Бартона еще не успело окончательно утонуть в грязи, а эти двое уже спокойно говорят о нем, поминая добрыми словами многие его способности и качества, которые у него действительно были. И тут штаб-сержанта снова прорвало:

— Можно было, сука, дать ему хоть какой-то шанс!

— А я считаю, что ни один человек не должен получать больше шансов, чем остальные, — спокойно возразил сержант-квартирмейстер Хейлс.

— Я уже сыт по горло этой ебаной жизнью, — говорил полковой, и по его тону Берн прекрасно понимал, что тот ищет себе неприятностей. Однако они посидели еще некоторое время, попивая ром и вспоминая погибших. Потери были не очень велики. Когда сержант Тозер собрался уходить, Берн с радостью последовал за ним, а вскоре обнаружил, что шагает несколько неуверенно: столько всякой чепухи не могло бы прийти ему в голову еще каких-то полгода назад. Сняв лишь верхнюю одежду, он завернулся в одеяло, чувствуя себя одиноким и несчастным. А потом внезапно провалился в сон. И ощутил себя бредущим в тумане, который был лишь немногим жиже, чем грязь под ногами. Дышать становилось все труднее, воздуха почти не осталось, а грязь начала засасывать его, и уже невозможно было вытаскивать из нее ноги. Снаряды рвались вокруг ломаными красными молниями, и страшные руки, ужасные мертвые руки тянулись к нему из ожившей грязи, хватая его, цепляясь и неумолимо утягивая вниз, а грязь, оказывается, была насквозь пронизана ржавой негнущейся проволокой, и люди со звероподобными лицами с ликующими воплями бросались на него, а он отчаянно боролся, отбиваясь.

— Эй, чо за шухер? — поинтересовался капрал Джейкс. — Чо за хуйня такая?

Вынырнув из сна, Берн обнаружил, что пытается душить ничего не понимающего парня, который спал рядом, а Джейкс пытается оторвать его от несчастной жертвы.

— Не ссы, паря, это он со сна.

— От сна? Да что за еб твою мать? На хуя он сюда спать приперся, весь дом, на хуй, перевернул, — вопрошала озверевшая от злости жертва.

Берн пробормотал какие-то невнятные извинения и, отвернувшись, снова закутался в одеяло.

— Если не ругаться, когда бодрствуешь, то наверстываешь свое во сне, — резюмировал капрал Джейкс, снова погружаясь в прерванный сон.

Первое, о чем узнал Берн утром, была новость о полковом штаб-сержанте. Он, оказывается, поругавшись с Рейнольдсом, сержантом из канцелярии, настаивал на встрече с адъютантом, чтобы доказать тому, что совершенно трезв. Адъютант, в свою очередь, нашел этот вопрос слишком деликатным, чтобы разрешить его без медицинского заключения, и теперь полковой находится под стражей, и его ожидает трибунал, поскольку доктор дал однозначное заключение не в его пользу. Берн нашел его в круглой палатке на заднем дворе под присмотром штаб-сержанта роты D. Он ушел в отказ, отвергал обвинения и был полон презрения к жизни, а с Берном говорил лишь о том ночном кутеже в Милхарборе. Невозможно было не восхищаться его отказом делиться своими горестями с кем бы то ни было.

Утром было только одно построение для переклички, и Берну пришлось подробно доложить капитану Марсдену о гибели Мартлоу и Адамса, а затем о ранении Минтона. Притчард рассказал о ранении Шэма и подтвердил по некоторым пунктам показания Берна в отношении остальных. Это было долгое и безрадостное дело. Во второй половине дня они выдвинулись вперед, чтобы занять новую линию обороны справа от Блаенау. Теперь им все было безразлично, все стало просто рутиной.

Пару дней спустя в предрассветный час Берн стоял в стрелковой ячейке траншеи. Рядом, в том же отсеке, дрых капрал Джейкс. В эти дни погода стала значительно лучше, дожди прекратились. Вскоре после начала смены Берн впал в какое-то странное состояние, перестав ощущать себя. Он вовсе не спал и не терял связи с окружающей реальностью; напротив, каждый его нерв был напряжен до предела. Он пристально вглядывался в темноту, полную неумолимой скрытой угрозы, и его сознание проникало сквозь эту тьму, прощупывая шаг за шагом те сорок — пятьдесят ярдов территории, в которой ничто не должно было ускользать от его внимания. За ее пределами лежала совсем уж терра инкогнита, о которой он не мог предположить ничего определенного. Эта попытка обострить свою восприимчивость сверх всякого предела закончилась, по крайней мере на этот момент, не только вытеснением его собственной личности и ее слиянием с теми объектами познания, которые он еще мог воспринимать, но и трансформацией самой реальности во что-то вовсе уж невероятное и фантастическое. Он давно привык к таким фокусам восприятия и перестал придавать им малейшее значение.

Ночь была безмолвной. Лужи и другие плоские мокрые поверхности отражали то, что лишь слегка напоминало свет. На фоне светлеющего неба у горизонта ему были видны обрывки проволоки и покосившиеся опоры, а за ними в густеющую темноту уплывали беспорядочные клочья полупрозрачного тумана. Да и сама темнота постоянно менялась, то проясняясь до почти полной прозрачности, то снова затуманиваясь. Луна скрылась за грядой облаков, и без ее света звезды еще ярче сияли в морозном воздухе. Временами напряженность тишины нарастала сверх всякого предела, так что казалось, она вот-вот лопнет с треском ломающейся льдины. Затем ее пресекал визг снаряда, или же несколько снарядов один за другим проносились над головой, завывая на все лады, раздавался глухой звук разрывов, им вторила сбивчивая трескотня пулемета вдалеке. Мозг, столь трепетно реагирующий на малейшую вибрацию в окружающем пространстве, просто не реагировал и не фиксировал в памяти такие звуки, если в них не было непосредственной угрозы. В то же время ухо пыталось уловить другие звуки — неуверенные шаги в темноте, скрип и позвякивание колючей проволоки. А глаза искали крадущуюся тень где-нибудь там, на границе стелящегося тумана.

Его окружало глубокое неземное спокойствие, и он готов был молиться, лишь бы хоть что-нибудь случилось и он мог бы убивать или быть убитым. Рано или поздно что-то должно прийти из враждебной ночи. Он был почти уверен, что вот сейчас произойдет нечто неожиданное. Воздух был пересыщен влагой, туман конденсировался на каске, и она поблескивала в темноте. Старая, полуистлевшая прорезиненная плащ-палатка с капюшоном, скрепленным на шее шнурком, пропиталась влагой и тоже блестела.

Капрал Джейкс спал, и Берну было слышно его размеренное дыхание, но если уж быть точным, он слышал и собственное дыхание, как будто рядом дышал кто-то третий. И тут в границах небольшого пространства, которое уже осознавалось им как своя территория, что-то шевельнулось. Он сделал короткий вдох, задержал дыхание, и все его притушенное бездействием сознание сконцентрировалось теперь на одной точке. Движение было едва заметным, словно чуть-чуть сместился комок грязи, но вскоре оно возобновилось, и он смог разглядеть маленький сгусток тьмы на темной поверхности земли. В следующий момент Берн выдохнул, сморщившись от отвращения, поскольку разглядел крысу, семенившую в его направлении на своих коротеньких изящных лапках. Заметив его, крыса остановилась в нескольких ярдах от бруствера, поводила мордочкой, прислушиваясь, уселась, вся такая сытая и лоснящаяся, погладила передними лапками усы и двинулась своей дорогой параллельно траншее. Старательно обходя лужи и воронки от снарядов, она пробиралась по гребню бруствера, будто боялась промочить ноги. Вид крыс всегда вызывал у Берна омерзение. Он слегка пошевелился, чувствуя себя окончательно промерзшим и задубевшим. Рукавицы покрывал слой жидкой грязи, приклад был скользким от воды. В небо взметнулся тонкий серебряный стебель, изогнулся и расцвел ярким шаром света, который разрастался и пульсировал, заливая, словно изрытую оспинами, поверхность земли. Потом шар начал медленно падать, уменьшаясь, наконец, совсем погас, и все вокруг погрузилось во тьму. Эти несколько секунд рядовой Берн не шевелился, а когда шар отгорел, повернулся и перешел к другой стенке стрелковой ячейки. Злобно пророкотал пулемет. Спящий проснулся и сел, сдвинув с лица сползшую каску.

— Фрицы раздухарились? — сонно спросил он.

— Все спокойно, — небрежно бросил Берн, лишь немного понизив голос.

— Постой еще немного, я смену приведу. Пора тебя менять.

Он было поставил ногу на ступень, но тут же оба откинулись в разные стороны и присели: что-то разорвало воздух между ними, выбило камень из тыльного траверса окопа, тренькнуло, как натянутая струна, и ушло вверх. Берн первым пришел в себя после инстинктивного движения своего тела, переложил винтовку поудобнее, пригнулся к самой земле и замер в ожидании.

— Просто оборзели, пидоры! — проговорил капрал Джейкс с некоторым даже одобрением.

Берн не ответил. Теперь, когда его одинокое дежурство подошло к концу, он чувствовал усталость и раздражение. Возня и шепот другого человека только трепали и без того натянутые нервы. У пули снайпера имеются вполне определенные цели и предназначение, поэтому ее невозможно вот так запросто выкинуть из головы сразу после того, как она пролетела. Это как взрыв шального снаряда. Даже пулемет с его возможностями выбирать жертвы путем беспорядочного рассеивания пуль не дает такого эффекта интимности. Так что Берн припал еще ближе к винтовке.

Немцы явно начали находить что-то подозрительное в этом тягостном затишье. Внизу, на левом фланге их позиций, взвился еще один осветительный снаряд, проливая свой потусторонний свет на опустошенную заболоченную местность, и когда он почти затух, его место занял следующий. Берн безуспешно пытался вернуть себе контроль над небольшим участком местности, которым совсем недавно владел полностью. Его бесстрастное лицо подалось вперед. Весь его вид: и крючковатый нос между лихорадочно блестящими глазами, и обострившиеся скулы над впалыми щеками, и рот с тонкими губами, хоть и плотно сжатый, но слишком чувственный, чтобы скрыть признаки нерешительности, и упрямо выпяченная челюсть — все выражало крайнюю настороженность и спокойную решимость. Он еще немного приподнял голову, чтобы лучше рассмотреть местность, и в этот момент прямо напротив него ярко вспыхнул еще один снаряд. Оставаясь неподвижным в его сиянии, Берн скосил глаза вправо и сосредоточил взгляд на развалинах какой-то фермерской постройки ярдах в ста от него. Джейкс с полным безразличием глянул туда же. Свет погас, и в наступившей темноте Берн повернулся к своему спутнику.

— Не-е-е, он нас не видел, — пробормотал он сам себе. — Он просто решил наугад пальнуть в траншею.

И Джейкс с серьезным видом посмотрел на Борна.

— Не верь этим педрилам, — кратко бросил он.

В траншее показался штаб-сержант Тозер со сменой, они немного запаздывали. Когда Джейкс упомянул о снайпере, штаб-сержант повернулся к Берну.

— Как думаешь, где он? — тихо спросил он.

— Где-нибудь там, в развалинах, — ответил Берн без особой уверенности. — В куче битого кирпича, где печная труба рухнула. Думаю, там он лежит.

— А ты не думай, — посоветовал Тозер. — Если капитан Марсден спросит, ты уверен, а не думаешь, сечешь? Бригадного генерала Буллока уже подстрелили здесь. Это придаст заинтересованности нашим ребятам.

Он сказал несколько слов смене, занявшей стрелковую ячейку, и в сопровождении Джейкса и Берна двинулся к блиндажу.

— Есть шанс, что вы правы, — говорил он, не оборачиваясь, — и если это действительно так, я хочу, чтобы его накрыли.

Они пригнулись и начали по очереди спускаться в блиндаж, нащупывая ногами ступени. Две из них от дождей уже просели и превратились в скользкую горку. Спустившись ниже, они нырнули под закрывавшее вход промокшее одеяло, и звездный свет для них померк. Пошарив в темноте, нащупали еще одно одеяло, скрывающее свет в блиндаже. Берн вошел, и его ноздри прямо-таки затрепетали; от затхлого воздуха в нем, казалось, проснулся дремавший глубоко внутри звериный инстинкт. Тусклые огоньки свечей окружали нимбы. Но ни свечи, ни табачный перегар, ни дым от жаровни не могли заглушить смрада, исходящего от давно не мытых тел и одежды, многократно пропитанной потом и высыхавшей прямо на людях. Когда они вошли, немногие бодрствовавшие подняли головы, на лицах было написано полное безразличие, только встревоженно блеснули глаза. Остальные спали беспокойным сном и в неверном свете казались не более чем тенями. Примерно треть блиндажа, имевшего два выхода, была отгорожена одеялом, там разместились офицеры.

— Капитан Марсден хочет вас о чем-то порасспросить, капрал, — сказал Тозер. — Берн, и тебе лучше пойти.

Они прошли за одеяло, и капитан Марсден поднял голову и окинул их тяжелым взглядом, точно так же, как минутой ранее на них глядели сидящие в другой части блиндажа солдаты. Мистер Созерн спал, наморщив брови. Всем им было одинаково плохо.

— Капрал Джейкс, сэр, — доложил штаб-сержант.

— Ах да, — проговорил капитан Марсден, и тень озабоченности исчезла с его лица. — Капрал, вчера вы были в патруле с мистером Созерном, и я слышал, вы видели убитого капрала в воронке от снаряда. Это так?

— Да, сэр, — со своей обычной серьезностью отвечал капрал. — Лежал он головой в воронку, ноги наверху. Это была довольно свежая воронка, сэр. Воды в ней было совсем немного.

— Эх, — сказал капитан Марсден. — А вы знали капрала Эванса из роты D?

— Нет, сэр. Имя слышал, но самого его не могу сказать, что знал. Лично не знал. Он ведь совсем недавно появился в батальоне, сэр.

— Понятно. Если это и был пропавший без вести капрал Эванс, вы не смогли бы опознать тело? Но вы уверены, что это был капрал?

— Да, сэр. Я видел две лычки. На что еще я обратил внимание, так это на его шинель. Это была отличная шинель, почти новая. А я давно уже ищу себе хорошую шинель, но не было времени забрать ее. Прилетело несколько снарядов, да и мистер Созерн, кажется, очень торопился.

Офицер с неодобрением посмотрел в лицо, полное простодушного непонимания своей вины.

— И вы даже не знаете, какого он полка? — продолжал он вопросительно. — Нет, конечно. Вы же говорите, времени не было.

Он говорил тихим ровным голосом, как будто был занят другими делами. Затем снова поднял глаза.

— Но я полагаю, что вы можете хоть как-то описать его, не так ли, капрал? Это был человек небольшого роста? И как, по-вашему, он был убит?

— Здоровый мужик, сэр, покрупнее меня. Лежал там, вытянувшись, так что, думаю, и ростом повыше меня будет. Лежал лицом вниз, я видел только затылок. Думаю, застрелили его.

— В последний раз капрала Эванса видели в тот день, когда мы прибыли сюда, ну а как, по-вашему, тот человек, которого вы видели, мог пролежать там несколько недель, а?

— Нет, сэр. Этот не мог там лежать долго. Крысы еще не обработали его.

— А, понятно. Крысы здесь злющие, так, капрал? Ну, это, пожалуй, все, и больше мы ничего не узнаем. Что ж, жаль Эванса, говорят, неплохой был парень. А вам что нужно, Берн?

Он повернулся к Берну, и его обращение стало заметно холоднее.

— Прошу прощения, сэр, — доложил штаб-сержант Тозер. — Как раз перед сменой Берн и капрал Джейкс были обстреляны снайпером. Берну показалось, что он его засек.

Берн хотел было возразить, но что-то в поведении капитана Марсдена остановило его. В таких ситуациях оба чувствовали некоторую неловкость. Несмотря на то что условности, разделяющие офицеров и солдат, немного стираются в действующей армии, отношения между людьми примерно одинаковых социальных групп имеют тенденцию усиливать неловкость. Оставаясь один на один даже на короткое время, оба молчали, как бы признавая некую двусмысленность во взаимоотношениях. А с вмешательством в ситуацию унтер-офицера, как было сейчас, неловкость только усиливалась.

Штаб-сержант Тозер еще не закруглил своего заявления отчаянным враньем, а капитан Марсден уже взял со стола, покрытого вместо скатерти армейским одеялом, химический карандаш и с бесстрастным видом верховного судьи принялся обдумывать этот вопрос.

— Ну, — твердо начал он, — вы что-нибудь видели, капрал?

— Нет, сэр, — ответил Джейкс. — Но я готов поклясться, что пуля прошла прямо между нами.

— Единственное, в чем вы можете поклясться, так это в том, что пуля прошла в неприятной близости от вас, — сказал капитан Марсден с легким сарказмом.

Штаб-сержант Тозер слегка опешил от столь явного равнодушия своего ротного офицера.

— Боюсь, сэр, я немного поторопился. Рядовой Берн точно не видел, откуда стреляли, но поскольку он казался абсолютно уверенным, я подумал, что вам будет интересно узнать об этом. Снайперы доставляют много хлопот на этом участке. Берн был в каких-то двадцати ярдах от того места, где попали в бригадира. А потом еще этот капрал Эванс, сэр.

— Ну, Берн, — раздраженно проговорил капитан Марсден, — что вы имеете сказать?

— Я думаю, стреляли с той стороны, сэр. Подходящее место для снайпера. Если б я за это отвечал, разместил бы его именно там. По звуку трудно судить, но похоже, пуля прошла прямо между нами и попала в камень позади нас.

— Что ж, пожалуй, мне самому стоит взглянуть. Вам незачем идти, штаб-сержант. Лучше отдохните немного до подъема.

В его голосе слышались теплые нотки, и штаб-сержант, сам не зная почему, перестал испытывать раздражение. Ему всегда было нелегко угадать, о чем думает его ротный офицер и как его собственные соображения влияют на принимаемые капитаном Марсденом решения.

Берн вслед за офицером поднялся по ступенькам и вышел в холодную ночь, сочащуюся звездным светом. Через несколько шагов капитан Марсден заговорил:

— Вы знаете, Берн, — сказал он. — Штаб-сержант Тозер считает, что мне следует уделить больше внимания вашим словам, и, конечно, в какой-то степени это верно, но не следует допускать, чтобы распространялось такое впечатление. Да, я знаю место, о котором вы говорите. Я сам удивился бы, если б фрицы не включили его в свою систему обороны.

Берн не очень понимал, с чего бы это вдруг капитан Марсден взял на себя труд объясняться с ним. Он действительно чувствовал себя несколько обиженным, но после атаки в его поведении вообще появилось нечто странное.

— Там ничего нет, сэр, — сказал он. — Только обвалившаяся труба и никаких подвалов…

— Откуда вы это знаете?

— Я бывал там. Как-то раз мы забирались туда с мистером Финчем, обследовали их проволочные заграждения. Почти сразу после того, как мы пробрались через проволоку, услышали немецкий патруль. Мы присели в низинке и оказались ниже их уровня, так что могли видеть их в тумане на фоне светлого неба. Мистер Финч жестом велел соблюдать молчание, но я каждую секунду ждал, что кто-нибудь не выдержит и выстрелит. Шесть немецких фраеров, и только потяни за курок — и им крышка, война для них закончилась. Так все просто. Они были словно тени на шторах в окне. Они вылезли за свою проволоку и ушли наискосок, оказавшись между нами и нашим проволочным заграждением. Когда они прошли, мы, возвращаясь, сделали большой крюк и вышли как раз к этим развалинам. Мы там ничего не обнаружили, была только легкая дорожка следов.

Их негромко окликнули, и капитан Марсден поднялся в стрелковую ячейку, но даже в бинокль он не смог толком обследовать развалины, нужна была осветительная ракета с немецких позиций, чтобы в ее свете разглядеть подробности. Даже днем они сливались с окружающей местностью.

— Все спокойно? — спросил он стоявшего рядом парня.

— Так точно, сэр. Тока вот штаб-сержант говорил, тута снайпер затарился. Они кидают осветительные, то тут, то там, но далековата. Само-та место я вижу, а разглядеть-та там че-нибудь не могу, глаз-та не успевает привыкнуться к свету. Ан что-та там есть.

Капитан Марсден снова принялся обшаривать взглядом темноту, но так ничего и не высмотрел. Он решил, что если парень и видел что-то под осветительной ракетой, то продолжает видеть и в темноте, поскольку предмет просто отпечатался на сетчатке глаза. Но тут вдалеке зажглась осветительная ракета, и он сумел разглядеть что-то как раз там, где говорил парень. Капитан Марсден вылез из стрелковой ячейки.

— Смотри в оба глаза, мой мальчик, — весело сказал он парню. — Может быть, еще увидишь там что-то интересное. Ладно, Берн, пора возвращаться. Думаю, выпьете чаю или еще чего-нибудь и покурите. Я рад, что пошел, и рад, что вы кое-что знаете об этом месте. Я знал, что там нет подвалов, но мне было интересно, откуда вы узнали об этом. Отличный парень этот Финч, всегда умел сосредоточиться на порученном задании и делал много полезного. Прекрасно действовал в атаке и получил приятную поездку домой. Я рад, что вы станете одним из нас, Берн. Вам давно следовало отправиться за офицерским званием. Возможно, полковник захочет повидать вас, когда нас сменят.

Берн козырнул. Офицер ответил на приветствие и удалился, а Берн зашел в блиндаж через другой вход. Скользнув, как положено, по двум стертым ступенькам, сопроводив это действие соответствующими матерными фразами, он спустился в блиндаж и сразу увидел в углу штаб-сержанта Тозера и капрала Джейкса.

— Тут пара капель чая, он еще горячий, — сказал штаб-сержант, — и твоя порция рома.

— И что он собирается делать со всем этим? — поинтересовался капрал Джейкс более прямолинейно.

— Ну, он меня в свои дела не посвящал, — ответил Берн. — Но, похоже, капрал, он хочет, чтобы вы пошли и похоронили парня, которого видели.

— Хорошенькое дело, — со всей серьезностью ответил Джейкс. — Мне бы тоже хотелось верить, что меня закопают. Ну, сам понимаешь, если меня ухлопают. Что меня более всего умиляет в капитане, так это его манера говорить с тобой так, будто тебя здесь и нет. Заметили, сержант?

Штаб-сержант Тозер вообще-то не одобрял высказываний капрала о командире роты, но в кои-то веки посмотрел на это сквозь пальцы.

— А что меня поражает, — в сердцах сказал он, — это как он смотрит тебе вслед, когда ты уходишь.

«Посыльный!» — раздалось из-за одеяла, и посыльный очнулся от транса и отозвался, неуклюже торопясь на зов. Берн передал свой котелок сидевшим рядом с ним солдатам, прикурил сигарету и откинулся спиной на мокрую стенку. Он мельком оглядел сонные лица окружающих, которые не выражали ничего, кроме крайней степени изнеможения. Только двое, он сам да Притчард, не считая, конечно, сержанта Тозера, и остались из всех, кто составлял их отделение при Сомме в июле. Остальные были ему незнакомы. Затем ему привиделось, что перед ним стоит Мартлоу, строптивый школяр, ревнивый максималист, упорный в своих антипатиях, но полный благородных порывов, не доверяющий никому в целом свете, но открытый и восприимчивый ко всему, что скажет ему тот, кто завоевал его доверие. Он случайно подошел к ним с Шэмом в Песчаных карьерах вскоре после того, как закончилось последнее дело в Гийемонте, и с тех пор не отходил от них. Это было делом случая, все трое были совершенно разными людьми, не имевшими ничего общего, и все же не было связи прочнее той, что в нужде свела их вместе. Никто никогда не покушался на независимость другого. И если бы отпала нужда, они разошлись бы, сохранив друг о друге лишь смутное воспоминание и благодарность, лишенную, впрочем, какого-либо основания. С Шэмом-то все в порядке, у него свой путь, а вот для Мартлоу путь окончен, и Берну суждено теперь всегда видеть его насупленные брови и чувствовать тяжесть его безжизненного тела. Он закрыл глаза.

Паренек в стрелковой ячейке пристально осматривал местность перед собой. Ожидание увидеть хоть какое-то движение или внезапную вспышку в развалинах стало почти навязчивой идеей. Но движения не было, мир оставался неподвижным, темнота редела, подходило время подъема. Теперь он хорошо видел развалины, и там ничего не было. Ничего. Мир замер в ожидании рассвета. Он немного отвлекся, и, когда снова поглядел на развалины, что-то ударило по ним прямо с небес, туманная местность перед ним дрогнула и встряхнулась, и, прежде чем до него докатился звук взрыва, темный столб дыма поднялся в воздух, клубясь и сгущаясь наверху в шляпку дьявольского гриба. А когда дым рассеялся, стало видно, что развалин и груды щебня больше не существует.

— Господи Иисусе, — прошептал паренек. — Хорошо пошла.

После очередной смены в траншеях им поменяли пункт расквартировки для отдыха и разместили в постройках рядом с Бю-ле-Артуа, в роще. Военный трибунал понизил полкового штаб-сержанта до сержантского звания, и он был отправлен в роту А, под начало штаб-сержанта Тозера. Он воспринял это спокойно, только стал суровым и необщительным, хотя Берн иногда все же умудрялся вывести его из себя. Тозер обходился с ним деликатно, сам не обращался за советом, но всегда прислушивался к его мнению, если таковое высказывалось, словом, вел себя так, будто они были в одном чине. Он знал, как помочь человеку в трудную минуту. Да и солдаты не держали на него зла, наказание сняло все претензии, которые к нему были. Манеры его не сильно изменились, и хотя командовать он стал более осторожно, на вещи продолжал смотреть свысока, даже с презрением.

А Берн стал угрюмым и необщительным. Случай довольно часто сводил его с Морганом, сержантом-гранатометчиком, и время от времени они вместе отправлялись в Бю в какое-нибудь заведение, где можно было выпить кофе с ромом и спокойно поговорить. Морган пил мало, его редко видели в кабачках. Это был резкий, энергичный, уверенный в себе человечек. Иногда к ним присоединялся еще один гранатометчик, высокий парень, похожий на цыгана. Берн познакомился с ним еще в Рекленгане, где они стояли на одной квартире, и поскольку тот никогда не получал ни писем, ни посылок, Берн иногда делился с ним своими. Они немного сблизились, и однажды Берн поинтересовался, чем тот занимался в мирное время.

— В школе был, — ответил тот после минутного колебания.

Берн посмотрел на него с удивлением, на вид ему было никак не меньше тридцати. А Уитфилд довольно спокойно объяснил, что отбывал срок в тюрьме. Очевидно, он был вором, но даже не пытался оправдать выбор такой профессии — опасной и низкооплачиваемой. Берн, оправившись от минутного замешательства, счел его признание конфиденциальным и не предназначенным для чужих ушей. Ему нравился Уитфилд как человек, да и как гранатометчик он всегда был на высоте. Решив строго хранить тайну этого человека, Берн однажды все-таки обратился к сержанту Моргану с вопросом, чем занимался Уитфилд до войны.

— У него была мастерская по ремонту велосипедов, — сказал Морган. — Знаешь, он охуительный парень, один из лучших, что у меня есть. Я пару раз уже подавал ему на повышение, чтоб дали нашивку капрала, но, похоже, никто на это внимания не обращает. Ему по хрену, а я все равно буду продолжать его рекомендовать. Тебе бы стоило сходить с нами, когда снова окажемся в окопах. Немного кто из ребят видал такое, но оно и взаправду хорошо так поиграться. Можешь делать все что захотишь. Конешно, какой-никакой приказ тебе дают, они там придумывают какой-никакой план, но это все бряхня. Об ентом и думать забываешь, как только начнется дело, и тогда уж дуй, как сам знаешь. Я уже брал с собой скольких офицеров, они все похожие, в основном вполне приличные ребята. Они сварганят свой план, потом идут ко мне, просят глянуть, все ли там ништяк. Да все ни штяк, сэр, я им говорю, токо вы заткните его в жопу или оставьте в канцелярии, а мы уж сделаем все, что можно сделать. Вот один офицер — тот да, тот подложил мне говна. Дали нам этого придурка — называть неохота, ну его на хуй, — но гондон как есть. Военный крест, нашивка, короче, убийца-сорвиголова, и мы потеряли одного из наших лучших капралов из-за этой сволочи. Да ну его на хуй, говорить неохота.

Берн мельком слыхал эту историю, но не стал вдаваться в подробности. Он раздумывал над другим — не то чтобы всерьез, а так, хоть помечтать. У него появилось желание еще раз заглянуть в немецкие траншеи. Желание то нарастало и захватывало, то слабело и почти исчезало, как мимолетный сон, но он слишком хорошо знал, как обстоят дела на самом деле. Они допили кофе и ром и направились в казармы.

— Где ты пропадаешь? — накинулся на Берна штаб-сержант Тозер. — Похоже, времени у меня теперь все меньше, но сегодня вечером я тебя искал. Думал, мы выйдем в город и посмотрим, что делается в этой богом забытой дыре.

— Мы, штаб-сержант, — ответил Берн, — ни в какой город сегодня не пойдем. Лучше я постараюсь раздобыть бутылку виски, и завтра вечером мы с сержантом Хоупом и капралом Джейксом устроим посиделки в ротной канцелярии. И не спрашивайте, как я добуду виски. Подразумевается, что вы об этом знать не должны, это не входит в курс подготовки пехотных подразделений.

На следующее утро в лагере только и разговоров было, что о дезертире Миллере, арестованном близ Кале и доставленном назад под конвоем.

— Лучше б шлепнули этого пидора, избавили нас от дальнейших забот, — высказался по этому поводу штаб-сержант Тозер.

— А все ж слинял он от вас, — презрительно хмыкнул сержант Хоуп.

— И вправду слинял, — признал Тозер. — Так ведь он же не был под арестом.

За несколько дней до этого к ним пришел новый полковой штаб-сержант, переведенный из другого батальона. Сержант Хоуп его немного знал и сказал, что это «пакэ»[144] солдат, — сдержанный и требовательный, но очень рассудительный. В этот день в половине шестого он зашел в расположение роты А и спросил Берна. Берн выскочил к нему на полусогнутых и получил приказ привести себя в порядок, поскольку в шесть вечера ему надлежит явиться к командиру по поводу его производства в офицеры. В первый момент Берн почувствовал непреодолимое желание бросить все к черту и включить задний ход, если это еще возможно, но потом смирился и пошел умываться и чиститься. Когда он уже накручивал обмотки, подошел сержант Хоуп.

— А вы не могли бы попросить полкового штаб-сержанта присоединиться к нам сегодня вечером? — спросил он.

— Вы сами его спросите, сержант, — в тон ему ответил Берн.

— Мне-то по херу, — сказал Хоуп, — я-то не против, чтобы он был в курсе дел. Он отличный мужик, старина Трэйл, хотя немножко переигрывает, изображая высокомерие. Будет очень хорошо, если вы скажете ему, что это вроде как отходная пьянка. А нам приглашать его не с руки. Так-то он мог бы решить, что это мы вас надоумили, но после вашего вызова к полковнику вы вполне можете приглашать его.

Берн согласился, хотя и без особого энтузиазма. Ему было несколько неловко, ведь он не был знаком с полковым штаб-сержантом, и все это дело представлялось ему, мягко говоря, сомнительным. Как только он оделся, штаб-сержант оглядел его с ног до головы и сказал:

— Если ты готов, можем идти. Но я хотел бы побеседовать с тобой.

Они пошли вместе не спеша, часто останавливаясь, и штаб-сержант приступил к разговору. Он, несомненно, знал о Берне все, что было известно всем в батальоне, и все его замечания были к месту. Дисциплина дисциплиной, говорил он, но разумному человеку она всегда предоставляет некоторую свободу действий.

— Ты правильно делаешь, что поддерживаешь со всеми дружеские отношения, но только до тех пор, пока сам ведешь себя прилично и не пытаешься извлечь выгоду из своего положения. И ты прекрасно знаешь, что многие из тех, с кем ты дружишь, отлично выполняют свои обязанности, но не стоит по ним судить обо всей армии. Тебе придется многое забыть, многое начать сначала, и это значит, что на многое придется взглянуть по-другому. Ты знаешь этих людей. Но когда станешь офицером, считай, ты этих людей не знаешь. Повезет, если тебе попадутся знакомые уоррент-офицеры, тогда ты сможешь переложить большую часть этого на них. Но тебе придется держать их в рамках, давая при этом понять, что доверяешь им.

Они зашли в канцелярию, и штаб-сержант напоследок еще раз оглядел Берна. Полковник сидел за столом, покрытым вместо скатерти неизменным одеялом, и, похоже, дело Берна было лишь одним из множества дел, которым он посвящал свое внимание. Он выглядел скорее задумчивым и озабоченным, чем усталым, и, глядя на Берна колючими серо-голубыми глазами, предложил рассказать о себе и своей жизни до войны. По мере того как разговор продвигался вперед, тон полковника становился все более доброжелательным, хотя сам он продолжал оставаться несколько отстраненным. Прекратив, наконец, спрашивать, он напоследок дал Берну несколько советов, мало отличавшихся от тех, что тот уже слышал от полкового штаб-сержанта.

— Пока вам будет присвоено звание младшего кап рала, — закончил он. — Но, боюсь, пройдет несколько недель, прежде чем дело пройдет все инстанции. Кроме того, вам еще придется получить одобрение бригадира. Думаю, им повезло с вами, ибо считаю, что из вас выйдет хороший офицер.

Берн поблагодарил, отдал честь и вышел. Он ждал штаб-сержанта на улице, пребывая в странно приподнятом настроении. Похвала и одобрение полковника наполняли его чувством благодарности, и все же было что-то, что сдерживало его энтузиазм. Несмотря на все восторги, его не покидало труднообъяснимое чувство сожаления, и единственное, что он мог сказать на это, были слова, которые он говорил себе месяц за месяцем все это время: попробовать может всякий, да не всякий успеха добьется. Наконец штаб-сержант вышел на улицу.

— Сэр, — обратился к нему Берн, — поскольку теперь меня могут в любой момент отослать, я пригласил штаб-сержанта Тозера, сержанта Хоупа и капрала Джейкса выпить со мной вечерком, и я буду чрезвычайно рад, если и вы составите нам компанию. Имеется бутылка шотландского виски.

Штаб-сержант заинтересовался, откуда же она взялась, но, увидев, что вопрос привел Берна в замешательство, прикрыл улыбку рукой, как бы поглаживая усы.

— Полагаю, что это особый случай, — успокоил он Берна. — Я зайду к вам в восемь. В конце концов, бутылка виски нанесет меньше ущерба пятерым, чем четверым.

И он скрылся в сумерках, а Берн отправился в свой сарай.

— Ну как ты пообщался с командиром полка? — спросил сержант Хоуп. — Тут для тебя письмо.

Берн с удивлением принял письмо. Это был дешевенький глянцевый конверт с тонким черным обрезом, адрес был тщательно выписан явно женской рукой старомодным, аккуратным и легкоузнаваемым почерком. На штемпеле значилось Сквелсби.

— А, все хорошо, — рассеянно ответил он.

— Придет вечером полковой штаб-сержант? — спросил Хоуп.

— Да, — ответил Берн, забыв даже добавить принятое «сержант».

Хоуп удивленно посмотрел на него и больше ничего не сказал. Берн подвинулся поближе к огоньку свечи, вскрыл конверт и прочел письмо. Оно было от миссис Мартлоу.

Он убрал письмо обратно в конверт, спрятал его в нагрудный карман и застегнул на пуговицу. Мартлоу, оказывается, рассказал о нем матери все, даже то, что будет скучать по Берну, когда тот уедет, чтобы «сделаться офицером». Ему вдруг вспомнилось, как они возвращались в Рекленган из Винкли, старик священник с непокрытой головой в сумерках, упрек в голосе парня, когда он спросил, правда ли то, о чем говорил штаб-сержант Робинсон. Он поднялся на ноги и вышел на улицу, чтобы немножко пройтись среди деревьев. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Необычная сдержанность и мужество в тоне письма этой женщины, болезненная манера, с которой она словно пыталась достучаться до него, по кусочкам собрав его образ из писем сына, как будто ожидала, что у него сохранилось что-то навсегда для нее потерянное с гибелью мальчика, все это тоже звучало упреком ему. И о Шэме ничего не было слышно. Шэм был в каком-нибудь госпитале, поправлялся после ранения. Он полностью исчез из его жизни, исчез настолько, что Берн уже и не ожидал услышать его снова. Вот так просто люди исчезали из виду, не оставляя, казалось, и следа. Их сроки вышли. Но Мартлоу по какой-то причине, которую Берн никак не мог уловить, продолжал оставаться в памяти. Казалось, он только что скрылся из виду, завернув за угол дома, или вот прямо сейчас появится в дверях. Берн вернулся и сел рядом с Хоупом.

— Уж не получил ли ты плохих новостей, а? — спросил его Хоуп.

— Нет, сержант. А, это вы о письме? Нет, это был просто ответ.

Они вместе отправились в барак, где располагались ротная канцелярия и каптерка; капрал Джейкс и штаб-сержант Тозер уже ждали их там. Вскоре прибыл полковой штаб-сержант, и Берн, вытащив складной нож, медленно и аккуратно вытащил пробку. Джейкс, приложив язык к небу, щелкнул, подражая звуку вынимаемой пробки, и тут же притворно смутился, как бы извиняясь, что нарушил правила хорошего тона. Берн старался уделить больше внимания полковому штаб-сержанту и капралу Джейксу, поскольку полковой никак не мог остановиться и не изображать из себя председательствующего, а Джейкс чувствовал себя не в своей тарелке и подергивал плечами, словно одежда стала ему тесна. Но вскоре неловкость сгладилась, и Берн чувствовал приятную теплоту и легкость, когда компания оценивала его анекдот и радовалась шуткам.

— Ты, похоже, сегодня в ударе, — заметил штаб-сержант Тозер.

— Полагаю, нашивки младшего капрала будут у тебя уже завтра, и скоро придет время нам распрощаться надолго, если не навсегда. Забавная штука — жизнь. Сейчас мы просто сидим тут и болтаем, как будто сидели так с начала времен, а когда один или два старых товарища вдруг выбывают, их место занимают новые, и этому даже не удивляешься. И все же мне кажется, мы будем помнить тебя дольше, чем ты нас.

— Да о чем, бля, речь, — рассудительно заметил полковой. — Как забудешь человека, который сумел надыбать бутылку скотча в такой дыре?

— Выпьете еще, сэр? Капрал?

— Еще капельку — и хорош. Мерси, ебануло знатно, — сказал капрал.

— Я хочу сказать, что все мы останемся здесь, — объяснил Тозер. — А ты будешь где-то там. И все это станет для тебя как сон.

— Ты лучше не думай об этих вещах, — посоветовал капрал Джейкс.

И все принялись сбивчиво говорить о войне. Полковой штаб-сержант был уверен в успехе, но иллюзий не питал. Война закончится только тогда, когда Германия будет полностью разгромлена, но до этого еще далеко.

— Я потерял старшего сына, — тихо сказал он.

Берн перевел взгляд на него. Перед ним был человек, имеющий личные счеты к немцам. Странно, подумал он, как редко мы вспоминаем, что солдаты — люди. Как-то забываешь, что каждый солдат чей-то муж, отец или сын, и видишь в них лишь безликую массу.

Они продолжали разговор и пили, пока не кончился виски. Наступила пауза, их охватило чувство умиротворения, царили непринужденность и дружелюбие, а потом все пошли спать, каждый своей дорогой.

На следующий день Берн был отдан приказом на присвоение звания младшего капрала, получил лычку и сразу зашел к портному, чтобы тот пришил ее на рукав кителя. Он дал портному немного денег, чтобы тот тоже обмыл его лычку.

— Похоже, пойдешь сегодня кутить со штаб-сержантом и сержантом Хоупом, — одобрительно заметил Сноби Хайнс.

— Нет, сегодня в койку, — ответил Берн. — Сержант Хоуп сегодня в наряде.

Утром стало известно о новом героическом поступке Миллера, дезертира. Его держали под арестом в полицейской палатке на краю лагеря, у каменоломни. Трое полицейских спали тут же, да еще один был снаружи, на часах. Ночью Миллер, откинув край фартука, выбрался из палатки и в темноте спустился в каменоломню, а потом пробрался в лагерь и свистнул велосипед у одного из посыльных.

— Он заслуживает помилования, — сказал штаб-сержант Тозер, но несчастный сержант Хоуп, лично отвечавший за арестованного, сунул в карман револьвер, взял другой велосипед и в отчаянии колесил по окрестностям. Он вернулся с пустыми руками и даже не мог выразить словами то, что чувствовал. Во второй половине дня они убыли на передовую, в окопы.

Из Бригады пришел приказ произвести разведку для уточнения некоторых данных, и роты должны были предоставить добровольцев. Это донесение доставил ходивший в штабной блиндаж Плакса Смарт. Его вместе с младшим капралом Имсом и солдатом по имени Джексон на эту смену в окопах придали роте А для обес печения связи. Он вручил донесение штаб-сержанту Тозеру, а тот доложил капитану Марсдену, и они принялись вполголоса обсуждать предстоящее дело. Немец проявлял некоторую активность на нейтральной территории, и было бы ошибкой позволять ему действовать безнаказанно.

— На задание пойдут десять человек под командованием мистера Кросса и сержанта Моргана.

Берн был в рабочей команде, осушал низкий участок траншеи, нуждавшийся в ежедневной откачке. Траншеи прогнили от сырости, и в мороз их стенки рушились. Он со своими людьми вернулся в блиндаж как раз в тот момент, когда капитан Марсден и штаб-сержант Тозер обдумывали детали. Капитан Марсден поднял глаза, увидел его, по пояс вымазанного в грязи, и сказал:

— Младший капрал, сегодня ночью мы собираемся провести разведку вражеских позиций. Я полагаю, вы кое-что знаете о характере местности, куда предстоит идти. Желаете принять участие? Нам нужны добровольцы.

— Младший капрал Берн убывает на комиссию, сэр, — вмешался штаб-сержант Тозер, — и возможно…

— Все это я знаю, — прервал его капитан Марсден. — Что скажете, младший капрал?

Берн почувствовал, как сердце будто подскочило вверх, затем ухнуло вниз и сжалось.

— Как пожелаете, сэр, — ответил он безразличным тоном.

— Это не вопрос моего желания, — холодно заметил капитан Марсден. — Мы набираем добровольцев. Думаю, ваш опыт может пригодиться.

— Я полностью в вашем распоряжении, сэр, — так же холодно ответил Берн.

На несколько секунд воцарилась тишина, а затем неожиданно вскочил Плакса Смарт. Выкатив глаза и все еще прижимая телефонную трубку к уху, он торжественно объявил:

— Коли нада, я готов!

Капитан Марсден глянул на него с изумлением и равнодушно ответил:

— Я не уверен, что ваши должностные обязанности допускают ваше участие в таком деле. Но я внесу ваше имя в предварительный список.

Вызвался лишь один доброволец, молодой парень по имени Гаймер. Они немного перекусили и теперь молча курили. Через некоторое время Берну, Смарту и Гаймеру было приказано выходить строиться у штабного блиндажа. При дневном свете траншея выглядела такой же унылой и безжизненной, как и ночью, только сейчас не было в ней никакой таинственности. Просто голая промерзшая межреберная впадина на теле земли. Понемногу собрался весь отряд, из блиндажа вылез адъютант и поговорил с каждым по отдельности. Казалось, он не особенно знает, что сказать. На Берна он взглянул с некоторым сомнением.

— Считаете, вам стоит идти, Берн? — поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше.

Штаб-сержант Тозер улыбнулся Берну и шепнул:

— Все будет в порядке. Просто глянешь на них, подкинешь сюрприз — и назад.

Берн увидел, что и Уитфилд тоже здесь, и у него вдруг возникло острое желание поохотиться с ним на пару. А в целом он был абсолютно спокоен, почти безучастен, если не считать предчувствия приключения, вызывавшего волнительную дрожь в теле. И тут же, с присущей ему извращенностью ума, он посмеялся над собой и обозвал дураком, а когда миновала и эта стадия, понял, что думает о капитане Марсдене со смутной неприязнью. В любом случае, убеждал он себя, ни одно из наших действий не производится по доброй воле. Если и нет явного принуждения, то оно всегда подразумевается. Затем он поймал себя на мысли, является ли его истинной сущностью та решимость, которую он с каждой минутой ощущает в себе все острее, или она возникает только под давлением обстоятельств.

Они отошли в пустой участок траншеи, и там офицер начал объяснять им, что предстоит делать, а сержант Морган периодически вставлял свои замечания и дополнения. Им показали кроки вражеских траншей, обозначили точку, намеченную для прорыва, пост, который нужно будет атаковать, если там окажутся немцы. Затем людей распределили на конкретные задачи. Берн оказался в паре с Плаксой, имея приказ держать участок траншеи с примыкающим к ней ходом сообщения, ведущим к основным окопам, и сообщать о любом движении неприятеля по траншее.

Было отмечено, что неподалеку от их участка может находиться пулеметная точка, но с этим до конца нет ясности. Коротко говоря, их задача состоит в том, чтобы прикрывать фланг группы и при необходимости поддержать огнем. Если возникнет необходимость применить гранаты, то после этого они должны немедленно отступить и присоединиться к главным силам отряда, не переставая при этом осуществлять посильную поддержку. Если сигнал будет подан свистком, они должны выдвигаться прямо к проходу сквозь проволочные заграждения, и если соединиться с основными силами отряда будет невозможно, самостоятельно и как можно быстрее пробиваться к своим траншеям. Их также предупредили об опасности обстрела своими часовыми и необходимости сразу называть пароль в ответ на оклик часового.

Мистер Кросс, убедившись, что солдаты поняли план в целом, а также отдельные, относящиеся к ним детали этого плана, повернулся к сержанту с вопросом, не забыл ли он чего-нибудь. Сержант был абсолютно уверен, что ничего не забыто, но счел необходимым самому повторить всю информацию еще раз. В вопросах о важности совместных действий он, в отличие от офицера, был не столь оптимистичен и сильнее напирал на то, что даже в общем деле, где скоординированы все детали и проработаны вопросы взаимодействия, каждый боец должен полагаться на самого себя и проявлять личную инициативу.

— Короче, хотим и рыбку съесть, и в воду не лезть, — иносказательно выразился он, и всем это здорово понравилось, хотя не все поняли смысл этой фразы.

Затем они разошлись по своим подразделениям с приказом собраться в девять часов на стыке траншей Делоне и Монк, и уже через несколько шагов Берн и Плакса остались наедине.

— И на шо же теперча нам, сраным придуркам, надеиться, — причитал Плакса.

— А зачем ты вызвался, Смарт? Я-то думаю, ты поступил очень благородно, но все же объясни, — попросил Берн.

— Как увидал, что этот гад-надсмотрщик на тя глянул, так думаю про сам себя: и я, штоль, пойду. Я ведь завсегда себе говорю про тебя, мол, этот раздаст друзьям все, што есть у самого. И никогда не кличет человека каким дурацким погонялом обидным. Вот я и думаю — иду! Это ж не впервой, не перша наша вылазка да и непоследняя. Чего бздеть-то? Я уж сам за собой пригляжу, да и за тобой, друже. Будь спокойн, положись на мени.

Он был все такой же, определенность придавала ему решимости. Берн на секунду задумался, затем поднял голову и взглянул на своего спутника.

— Не думаю, что капитан Марсден задумывал что-нибудь такое. Ты же знаешь, Смарт, у него просто манера поведения такая. Он всегда делает то, что считает правильным.

Плакса бросил на него бешеный, но полный сочувствия взгляд:

— Ну ты и мудак, бля, — только и сказал он.

Но и этого хватало, Берн горько усмехнулся сам себе. Ведь действительно, к командиру роты он всегда чувствовал инстинктивную неприязнь.

«Дайте только шанс, я уж покажу этому уроду», — мысленно поклялся он сам себе.

Шанс. Они все балансировали на грани и зависели от случайности, от шанса, который кому-то может выпасть, а кому и нет. У них не было свободы действий, поэтому, если и удавалось что-то совершить, в этом свершении не было практически никакой личной заслуги. Вслед за Плаксой он спустился в блиндаж.

Штаб-сержант Тозер с капралом Джейксом стояли у самых ступенек.

— Тебе бы надо получше о себе заботиться, понимаешь? — серьезно сказал Тозер. — Капитан не имеет права вот так, запросто, посылать тебя.

— Тоже мне, блядь, рубаха-парень! — съязвил Джейкс.

— Вам не следует так выражаться, — оборвал его штаб-сержант Тозер и, повернувшись к Берну, добавил: — Тут чуток чая и ром. Глотни, если хочешь.

— Нет, спасибо, штаб-сержант, — отказался Берн. — А вот мой паек приберегите до моего возвращения. И не беспокойтесь за меня. Со мной все хорошо. Я хочу пойти.

Он знал, что хочет идти, вполне определенно знал. Это часть его пути, куда бы он ни вел. Он отошел, присел рядом с Плаксой Смартом, и они немного поговорили, перебросились парой фраз. С остальными они не заговаривали, но нет-нет и чувствовали на себе чей-нибудь задумчиво-безразличный взгляд.

В лунном свете тускло мерцал туман — клочковатый, где гуще, где реже. Его то и дело сносило ветром, слишком слабым, впрочем, чтобы разогнать полностью, вопрос был лишь в том, как долго он еще продержится. Они намазали лица грязью и пошли, а вскоре опустились на землю и, стараясь не шуметь, медленно поползли вперед. От мороза грязь подмерзла, но не настолько, чтобы лужи покрылись льдом и хрустели под тяжестью тел.

Несколько раз останавливались, и сержант Морган шептался с офицером, а Берн буквально давился от смеха, поскольку становилось слышно тяжелое дыхание некоторых бойцов, громкое, как у стада коров на ночном выгоне. Наконец остановились надолго, и Уитфилд с еще одним солдатом поползли вперед. Остальные ждали, напряженно вслушиваясь в темноту. Было очень тихо. Внезапно застучал пулемет, но это, похоже, был всего лишь беспокоящий огонь. Потом послышались шорох потревоженной проволоки и легкий скрежет, они затаили дыхание. Берн и Плакса лежали рядом с парнем, вооруженным булавой[145], которую еще называли кашерной палкой, и Берн с любопытством поглядывал на нее. Он был спокоен, но понимал, что застряли они здесь, похоже, надолго. Наконец Уитфилд вернулся и почти сразу снова пополз вперед, за ним последовал сержант, далее двинулись мистер Кросс, люди с булавами и остальные бойцы отряда.

Берн с удивлением обнаружил, что ползет словно по лужайке из колючей проволоки, втоптанной в грязь. Ржавые обрывки цеплялись за одежду, вырывая из нее клочья. Двигаться приходилось очень медленно, он до смерти боялся задеть какую-нибудь нить, подающую сигнал. Всякий звук, казалось, превращается в грохот, любая мысль перерастала в мучительное предчувствие. Наконец он понял, что прошел, и увидел, как Уитфилд и второй боец соскользнули в траншею и вылезли с другой стороны. Сержант Морган указал рукой направление. Плакса пополз вперед, Берн двинулся следом, стараясь запомнить направление, чтобы потом найти дорогу к проходу в проволочном заграждении. Траншею пересекли вместе, Плакса схватил его за руку и без видимых усилий вытащил на другой стороне. Этот парень был силен как бык. Они снова поползли вперед и продвигались, пока не вышли на свою позицию, в точку, где ход сообщения образовывал острый угол с основной траншеей. Траншея несла на себе следы их огневого налета и была распахана взрывами. Сразу за местом примыкания хода сообщения она резко меняла направление и выдвигалась вперед, словно стремясь сблизиться с британской линией обороны. Теперь они были в воронке от снаряда, вернее в двух, слившихся в одну. Плакса наблюдал за ходом сообщения, Берн — за основной траншеей.

Туман поредел, казалось, он вот-вот рассеется. Берн слегка сдвинулся, устраиваясь поудобнее. Он уже держал наготове гранату, продев палец в кольцо запала. Сдвинувшись, он увидел ярдах в десяти, не больше, слабый отблеск желтоватого цвета, совсем не похожего на призрачный свет луны. Он толкнул Плаксу ногой и молча указал пальцем. Свет блеснул снова. Он шел, по всей видимости, из большой воронки, прикрытой для маскировки куском брезента, из-под которого то и дело мелькали отблески света, когда полог приподнимался. Плакса почти беззвучно прошептал что-то, словно выдохнул. Где-то вдалеке в небо взмыл осветительный снаряд.

Внезапно послышался вскрик, за ним вопли, негромкие звуки схватки, приглушенные, словно из-под земли, взрывы. И тут же прямо перед ними разразился спотыкающимся лаем пулемет, у обреза ствола заплясали всполохи огня. Тогда Берн бросил гранату и попал прямо в щель под занавеской. Он пригнулся, приготовил и бросил вторую, но Плакса бросил свою даже раньше. Три взрыва последовали один за другим почти без промежутков. Послышался свисток команды на отход. Пулемет был подавлен, но Плакса бросился к развороченной пулеметной позиции и швырнул туда еще одну гранату, потом толкнул Берна к траншее. Сквозь туман они разглядели свою группу уже у самого прохода в проволочном заграждении и услышали взрыв прощальной гранаты Плаксы Смарта.

Отряд под командой мистера Кросса совершил обходной маневр, описав широкую дугу, и, тихонько подкравшись на расстояние броска, стремительно атаковал траншею. Обернувшийся на шум часовой получил удар булавой в висок и был добит штыком. В этом же фасе траншеи было еще двое немцев, один со сломанной ударом булавы рукой. Этот визжал. В блиндаж полетело несколько гранат одновременно, а двое бойцов бросились на другого немца — прусского сержанта, который пытался оказать сопротивление, но его сшибли с ног, отпинали и выкинули из траншеи. Потом добили тех, кто выжил после взрывов в блиндаже, и еще одного пруссака в следующем фасе.

Уводя к проволоке прусского сержанта и солдата со сломанной рукой, они слышали, как Берн и Плакса забросали гранатами пулеметное гнездо и мистер Кросс подал свистком сигнал к отходу. Тут же взлетел осветительный снаряд и поднялась беспорядочная стрельба. Они уже перетащили пленных за проволочное заграждение, когда немецкий сержант неимоверным усилием высвободился и, повернувшись к ним, вскинул руки и с криком «Halte!» бросился на сержанта Моргана. Оба повалились. Мистер Кросс выстрелил и, по счастью, убил пруссака.

— Хочется верить, что вы больше так не сделаете, сэр, — сказал сержант Морган, поднимаясь на ноги.

— Забери его каску.

Ремень каски намертво впился в жирные складки под подбородком. Сержант попытался поддеть его штыком и в итоге перерезал все мягкие ткани шеи, так что голова откинулась назад. В конце концов каску удалось снять, и они с оставшимся стонущим от боли пленником поспешили дальше.

Плакса шел первым, когда они с Берном добрались до разрыва в проволочном заграждении. Теперь осветительные снаряды вздымались почти без интервалов, вся передовая была на ногах. Завели свою трескотню пулеметы, но один-то все же молчал. Гремел ружейный огонь, но сгустившийся туман был их союзником. Перебравшись за проволоку и придерживаясь за нее рукой, Берн видел Плаксу в двух шагах перед собой и еще дальше, ярдах в двадцати, их отряд, исчезающий в тумане. Он был рад, что проволока осталась позади. Взлетел еще один осветительный снаряд, и оба замерли в его ослепительном свете. Торопясь изо всех сил, они снова двинулись вперед. Берн чувствовал внутри ликование и азарт ухода от погони. Теперь немцы уже не могли их видеть. Но что-то стукнуло его в грудь, прошло навылет, кровь хлынула изо рта, и его мучительный вскрик был едва слышен. Ноги подломились под ним, и он упал.

Плакса глянул через плечо, прислушался, остановился и повернул обратно. Он увидел, что Берн силится подняться и, задыхаясь и захлебываясь кровью, едва слышно шепчет:

— Давай вперед. Я убит.

— Я уж тебя не оставлю, — сказал Плакса и, склонившись, нежно, словно ребенка, поднял своими огромными неуклюжими руками.

Берн еще пытался что-то говорить, но внезапная усталость и заливавшая горло кровь не давала вымолвить хоть слово. Голова бессильно падала на плечо Плаксы. Наконец, еле шевеля губами, он выдавил из себя несколько слов:

— Мне конец. Ради бога, оставь ты меня в покое. Ты ж не можешь…

— Уж я тебя не брошу, — яростно повторял Плакса.

Он почувствовал, как Берн у него в руках судорожно вытянулся, дернулся и вдруг обмяк, сразу потяжелев. Он тяжело шел вперед, увязая в распаханной снарядами земле, пробираясь сквозь загадочный туман, убегавший от него, словно призрачное войско. Остановился, перехватил тело левой рукой за талию и, придерживая правой, перекинул через плечо. Теперь он был уже у своего проволочного заграждения, и его тут же окликнул часовой. Он назвал пароль. Найдя проход в заграждении, он, шатаясь под тяжестью своей ноши, спустился в траншею, миновал короткий участок Делоне, свернул в траншею Монк и догнал остаток отряда прямо возле блиндажа роты А.

— Я притащил его, — в отчаянии крикнул он и вместе с телом рухнул на дощатый настил на дне траншеи. Кое-как поднявшись и взяв себя в руки, он бессвязно, пересыпая речь грязной руганью, рассказал, как все было.

— Че ты там сопли жуешь? — прервал его сержант Морган. — В первый раз убитого видишь?

Штаб-сержант Тозер, стоявший у входа в блиндаж, смерил Моргана недобрым взглядом и положил руку на плечо Плаксы.

— Спустись в блиндаж, мужик, выпей чаю с ромом, тебе полегчает. Я б хотел поговорить с тобой, когда придешь в себя.

— Нам нужно идти, сержант, — спокойно сказал мистер Кросс.

— Хорошо, сэр.

Отряд двинулся дальше, и на какое-то время штаб-сержант Тозер остался в траншее один на один с сержантом Морганом.

— Я видел его уже по нашу сторону их проволоки и думал, что уж теперь-то все в порядке. Честное слово, я б за ним сам вернулся, если б знал.

— Да. Такая вот фортуна… — обреченно проговорил штаб-сержант Тозер.

Сержант Морган ушел, а штаб-сержант остался стоять, глядя на мертвое тело, прислоненное к стенке траншеи, и понимая, что придется его убрать, зрелище было не из приятных. Он скривился от жалости и внезапного осознания неприглядности смерти. Берн сидел у стенки, свесив голову набок, лицо его было все еще разрисовано грязью, как перед выходом, рот и подбородок темнели густыми подтеками запекшейся крови, а остекленевшие глаза невидящим взглядом уперлись в луну. Тозер пошел прочь, понимая и принимая, что все кончено. Он думал о том, что ему очень жаль Берна, жаль даже больше, чем можно было бы выразить словами. Странный это был парень, загадка, размышлял он сам с собой, нащупывая ступени лестницы, ведущей в блиндаж. Была в нем какая-то тайна, но ведь начни только задумываться над этим, и получится, что в каждом из них есть своя тайна. Он откинул закрывавшее вход одеяло и в неверном тусклом освещении разглядел повернувшиеся к нему лица солдат, их глаза были полны терпеливого, почти животного страдания.

А потом они снова опустили головы, согнувшись под тяжестью собственных мыслей, прислушиваясь к тяжелым ударам снаружи, где фрицы не жалели боезапаса, осыпая их позиции в отместку за налет. А они сидели молча, и в каждом из них была своя тайна.