Автор этой книги Николай Мизийски живет и работает в болгарском городе Плевене — побратиме города Ростова-на-Дону. В 1977 году издательство выпустило одну из его «веселых повестей для пионеров», которая называется «Желтая маска». Теперь юные читатели Дона могут познакомиться еще с двумя произведениями нашего плевенского друга — повестью «Трио «Тринидад» и занимательными шахматными новеллами, объединенными общим названием «Руки вверх, Ваше Величество!».

Ребята, читавшие «Желтую маску» или видевшие спектакль по этой книжке в Ростовском тюзе, наверное, помнят предприимчивого пионера Сашу Александрова, его не очень расторопного друга Крума Петрова, их одноклассников Жору Бемоля, Калинку Стоянову, отрядного председателя Валентина и других участников забавных таинственных приключений, вызванных проделками «гангстера мирового масштаба» Джерри Блейка.

В повести «Трио «Тринидад» наши читатели снова встретятся с неунывающим Сашей, от лица которого ведется повествование, и с другими болгарскими пионерами, знакомыми по «Желтой маске». Правда, здесь уже нет «разоблаченного» в конце предыдущей книги Джерри Блейка, но юным героям и без него выпадает на долю много хлопот, много таинственного, неожиданного и, конечно же, веселого.

Николай Мизийски любит своих героев, не расстается с ними и не скупится на рассказы об их приключениях. Может быть, и нас ожидают новые встречи с этими ребятами в других историях, описанных добрым и остроумным пером плевенского писателя.

И. Пачева,

Н. Скребов.

— Истории знакомы случаи и потруднее! — улыбнулся я, тогда над нашими головами растаял светящийся купол цирка «Континенталь».

Этими словами мне хотелось подбодрить своего друга, у которого был очень несчастный вид. Но он, поморгав, сказал:

— Как трудно было войти и как легко — выйти! Ни разу в жизни я не выходил из кино или со стадиона, не толкаясь, не наступая на ноги…

Вокруг нас шумел бульвар, как это бывает обычно по воскресеньям, когда движение транспорта перебрасывается на боковые улицы. Не визжат легковые машины, не тарахтят мотоциклы, не обгоняют друг друга на велосипедах мальчишки, для которых не существует даже светофоров. Здесь царство детских колясок, за которыми следуют гордые мамы и бабушки. Никакой опасности для пешеходов. Да и погода превосходная: ни холодно, ни жарко, всем приятно. Такой уж в нашем городе октябрь, пока не пошли дожди. Даже школьники выглядят счастливыми. Ничего, что завтра понедельник! Ничего, что еще не выполнены домашние задания!

На весь многолюдный бульвар насчитывалось только два человека в неважном настроении, с грустными лицами.

— Саша!

— Ну?

— А вдруг нас видел кто-нибудь из знакомых?

— Ты что! Все глазели на мистера Попугайсона и на его синий хохолок.

— Саша!

— Чего тебе еще?

— Если отец узнает, он меня в цирк не будет пускать, по крайней мере, двадцать лет!

— Мой не такой строгий…

— А как тебе трио «Тринидад»?

— Чистая работа!

— Хорошие наездники, а?

— Хорошие.

Две минуты молчания. "Только нашего, конечно. А бульвар продолжал радостно шуметь, вопреки нашим неудачам.

— Крум!

— А?

— В ложе у двери сидела одна мамина знакомая. Что, если она ей при встрече скажет: «Товарищ Александрова, ваш сын…»

— Скажешь тогда, что она приняла за тебя другого.

Несколькими словами перебросились и о танце Хуаниты. Мой друг не специалист по танцам, потому что неуклюж, но насчет танцовщицы мы были единодушны.

— Тссс! — неожиданно насторожился Крум.

Впереди показалась одна из его двоюродных сестер. Я так и не вспомнил ее имени.

— Ты здесь?! — удивилась она.

Вопрос был глупый, но Крум ответил учтиво:

— Кажется, здесь.

— А почему?

— Гуляю вот с Сашей.

— А почему?

— Нагуливаю аппетит.

— Брось эти шутки. К вам приехали гости из Софии, а ты шляешься где-то!

— Они с ночевкой?

— Конечно.

Это была добрая весть. Когда гости хотят использовать какой-нибудь дом в качестве гостиницы, они всегда привозят две-три шоколадки для несовершеннолетних. А дома у Крума несовершеннолетний только Крум.

— Ничего не поделаешь, — извинился он, — долг зовет!

И он отправился домой, а за ним последовала сестра.

Я остался один. Свернул на боковую улочку Восьмую и попал в полумрак, который создавали густые деревья. В одном дворе закукарекал петух, а из другого меня окликнули:

— Эй, Александр, ты здорово подрос!

Я оглянулся и увидел незнакомого человека. Он был заросший, с впалыми щеками и морщинами под глазами. В зубах он крепко держал коричневую трубку. Когда он глотал, кадык его двигался вверх-вниз, как лифт. Рубашка из толстой хлопчатобумажной материи небрежно свисала поверх грязных суконных брюк.

— Откуда вы меня знаете?

Он приблизился к низкой бетонной ограде и просунул руку между воткнутыми в нее железными прутьями:

— Здравствуй! Я друг твоего дяди Владимира. Зовут меня дядя Геннадий.

— Он о вас не говорил…

— Упустил, значит. И не говори мне «вы»! Я же в единственном числе.

— Ладно, дядя Геннадий.

Он улыбнулся и стал рассматривать меня с интересом.

— Сама судьба тебя ко мне подослала!

— Судьба? Почему?

Он не ожидал такого прямого вопроса.

— А, ничего… Ты еще не подрос для подвигов…

Хотя мне было непонятно, какие подвиги он имел в виду, я уверенно доказал ему, что не маленький, что рост у меня метр шестьдесят восемь, к тому же я крепкий, выносливый, сообразительный!

— Как твой дядя! — согласился дядя Геннадий.

Потом он задумчиво почесал затылок и неожиданно сменил тему:

— Ты изучал по истории крепости?

— Какие крепости?

— А те, что остались после пашей и беев.

— Изучал. Недалеко от нашего города есть одна, Бейга.

— Эту я знаю, Александр. Неинтересная… по словам туристов. А ты ходил туда?

— Раз десять, не меньше.

— Давно?

— Несколько лет назад. Мы были еще детьми, играли в солдаты, в войну… А зачем ты об этом спрашиваешь, дядя Геннадий?

— Да просто так. Думал, может, ты нашел…

— Что?

Он усмехнулся как-то особенно:

— Сокровище. Говорят, там есть.

Глаза его округлились, как у артиста, который вживается в роль. Видел я таких по телевидению: когда их снимают, они таращат глаза, а дураки им верят. Но дядя Геннадий не был артистом: таких мозолей на руках у артистов не бывает.

— Нет в этой крепости сокровища, — сказал я. — Даже если и было когда-то, турки его забрали!

Он спокойно посасывал трубку, прикрыв веки. Его интерес ко мне вдруг растаял.

— Я вижу, ты спешишь, — сказал он и отковырнул кусочек ржавчины от прута ограды. — Обязательно передай дяде привет и скажи, чтобы не старел.

— Спасибо. Сейчас дядя отдыхает в Варне, но как только вернется…

— А ты заходи на днях поболтать. Симпатичный ты малый!

Я пошел не спеша и втайне спрашивал у себя, действительно ли серьезно говорит этот чудной человек. Вопрос о сокровище заслуживал внимания, но все-таки…

— Кукареку! — проводил меня сосед дяди Геннадия.

Бумажных ласточек лучше всего бросать перед самым уроком, между первым звонком и вторым. Тогда учителя еще нет, а большинство ребят уже на местах. Благородному состязанию никто не мешает.

— Приготовься! — сказал я Жоре Бемолю, моему самому достойному сопернику.

— Готов!

— Раз, два, три-и-и!

Бумажные птицы стартовали плавно. Жорина взяла курс к доске, а моя — к двери. И тотчас дверь без предупреждения дежурного распахнулась, вошла наша классная руководительница, а вслед за ней три незнакомых мальчика. Рассмотреть их сразу я не мог, потому что следил за полетом своей ласточки. Когда она совершила посадку на голове учительницы Костовой, мне стало понятно, что я, видимо, переусердствовал.

— Так, Саша, молодец! — нервно похвалила меня она.

Учительница бросила мое легкокрылое произведение в мусорную корзину и уже спокойнее продолжала:

— Дети, с этого дня и до следующего понедельника братья Илья, Борис и Петр Досевы, артисты цирка «Континенталь», будут вашими одноклассниками. Примите их, как подобает сознательным пионерам. Помогайте им, если понадобится, потому что жизнь у них нелегкая. Когда вы отдыхаете дома, они на манеже показывают свой опасный номер. Вчера, например, им пришлось участвовать в двух представлениях — дневном и вечернем.

Мальчики были совершенно одинаковы: невысокие, русоволосые, в блестящих серых костюмах. Они даже смотрели одинаково: скромно и вместе с тем задорно. Вы не смогли бы различить их, как не смогли бы различить трех фотографий, отпечатанных с одного негатива.

Со второй парты раздался мелодичный голос Калинки:

— Товарищ Костова, это, кажется, трио «Тринидад»?

Но Крум авторитетно отрубил:

— Глупости! Те трое совсем не похожи: негр, индеец и белый!

Классная руководительница успокаивающе подняла руку:

— Дети, не будем спорить зря. Илья, Борис и Петр все объяснят нам сами.

Кто из них Илья, кто Борис, а кто Петр, наверное, знали только они. Первым заговорил близнец, стоявший слева, — медленно, тихо, немножко в нос. Потом ему стали помогать остальные братья. Мы поняли, что они болгары, но родились на острове Тринидад, в Атлантическом океане, близ берегов Южной Америки. Поэтому и цирковой номер у них так называется. Их отец — фокусник Дими Дос, это сокращенно от имени и фамилии: Димитр Досев, а их сестра — танцовщица Хуанита. Ее так и зовут, это ее настоящее имя. Мать у них умерла, когда им было по два годика. С тех пор они живут в Болгарии. Только в прошлом году они пробыли месяц на Тринидаде, но не как артисты, а как обыкновенные экскурсанты.

Классная руководительница разместила гостей за разными партами: впереди, в третьем ряду, — с Калинкой; в среднем ряду — с Жорой Бемолем и в первом — за последней партой, с Парашкевом. В общем, их усадили там, где были свободные места. Таким образом, один из Досевых оказался недалеко от меня. Я мог незаметно рассматривать его правым глазом, сколько мне хотелось.

— А теперь — успехов вам в учебе! — пожелала Костова и вышла из класса.

Только я хотел было проверить, насколько пострадала моя ласточка, нельзя ли ее реставрировать, как дежурный выкрикнул:

— Класс, встать!

Мы вытянулись, как солдаты. Вошел учитель Ставрев, надрываясь под тяжестью указки, журнала, циркуля и треугольника, — все эти предметы были один больше и тяжелее другого. Дежурный кинулся ему помогать. Когда весь багаж перекочевал на стол, учитель опустил очки на самый кончик носа и сказал:

— Да!

Это означало, что мы можем садиться.

— Сегодня мы познакомимся с геометрическим телом, которое называется конусом. Конус, как вы еще не знаете, но как я сейчас вам скажу…

Внезапная осечка. Что у него, язык отнялся? Или вдруг забыл определение? Но я-то знаю, язык у Ставрева что надо и все задачи, теоремы, определения обычно слетают с этого языка беспрепятственно, потому что он только этим и занимается. Я приподнялся и увидел, что взгляд учителя прикован к тринидадцу, сидящему рядом с Калинкой.

— Новый ученик, а?

Тот вытянулся в струнку:

— Новый, товарищ учитель. Петр Димитров Досев.

— Хорошо, садись.

— Слушаюсь.

Учитель Ставрев медленно пошел к доске. В одной руке он крепко сжимал циркуль, в другой — треугольник. Вылитый рыцарь с копьем и щитом! Я ждал, когда учитель основательно повернется к доске и даст нам возможность расслабиться, как он вдруг резко направился к среднему ряду:

— Досев, сейчас же встань!

Второй близнец встрепенулся.

— Тебе что, за второй партой неудобно?

— Не знаю, товарищ учитель, я ведь здесь, за пятой…

— Согласно школьным правилам ты можешь передвигаться по прямым, кривым, окружностям, эллипсам только на переменах. На первый раз прощаю, поскольку ты еще новенький, но имей в виду, что со мной такие штучки не проходят!

— Я хочу сказать…

— Ты хочешь, а я не хочу. Сядь!

— Слушаюсь.

Чтобы успокоиться, учитель Ставрев сделал несколько шагов вдоль стены, потом к двери, повернул обратно и дошел до последней парты. Когда он увидел там невозмутимо сидевшего третьего близнеца, очки подпрыгнули у него на носу:

— Досев, твое нахальство приближается к бесконечности.

Мальчик учтиво поднялся.

— Ты, кажется, специально выжидаешь подходящий момент, чтобы перебегать с парты на парту?

На этот раз почувствовал необходимость вмешаться наш отрядный председатель:

— Товарищ Ставрев!

Тот повернулся и метнул к нему через очки огненную диагональ:

— Валентин, не вмешивайся!

Но Валентин не оробел. Он скомандовал остальным Досевым:

— Встаньте!

Они выпрямились. Учитель начал их рассматривать, как будто перед ним было чудо, потом, сгибая циркуль, медленно проговорил:

— Прекрасно, мальчики! Вы — как равновеликие геометрические фигуры.

— Это потому, что они близнецы, — объяснил ему Валентин. — Они выступают в цирке и будут учиться с нами неделю.

Учитель Ставрев погладил самого близкого к нему Досева по кудрявым волосам и засмеялся так сердечно, как не смеялся до сих пор никогда. Мы — тоже. Когда человек смеется, секунды летят быстрее. Это особенно важно на уроках математики. Отсмеявшись, учитель вытер слезы большим зеленым платком, снова стал серьезным и сказал:

— Так… Конус есть округлое тело, ограниченное основанием — кругом и замкнутой окружающей поверхностью, заканчивающееся верхней точкой, которая…

На перемене все окружили близнецов, даже те, кто не выучил уроков дома и рассчитывал на десять свободных минут в школе. Дежурные стояли у дверей и разгоняли любопытных из других классов:

— Оставьте нас в покое! Если вам так уж нужны артисты, добывайте себе сами из цирка «Континенталь!

Событием в нашем классе особенно были довольны девочки. Они поглядывали на свои отражения в оконных стеклах, подходили к какой-нибудь из трех образовавшихся групп, умничали и каких только вопросов не задавали:

— Это легко — скакать на лошади?

— Сколько лет вы работаете артистами?

— Скажите, а жокейки тоже бывают?

— А почему в цирке вы одеваетесь по-другому?

— А если я, например, сяду на лошадь, то не упаду?

Почему-то все девочки мгновенно забыли о моих спортивных достижениях. Когда же я напомнил Дочке, что в субботу прыгнул в высоту на метр пятьдесят пять, она только пожала плечами:

— Ну, и?

И продолжала крутиться в толпе. Даже моя подруга Калинка ни разу ко мне не повернулась. А в прежние времена она не упускала случая спросить: «У тебя ластик есть? Если нет, хочешь, я тебе дам?»

Звонок позвал нас ко второму уроку. Ребята неохотно заняли свои места. Вошла Балевска, преподавательница географии. На этот раз она несла не одну, а две карты. Прежде чем развернуть их, она восторженно провозгласила:

— Привет всем и особенно трио «Тринидад!» Вчера вечером я смотрела ваше представление, мальчики. Вы прекрасны!

Я тут же подумал: «Хорошо, что она смотрела их вечером, а не в послеобеденной программе!» Наверное, и Крум подумал о том же самом, потому что тревожно зашевелился.

Учительница Балевска повесила одну из карт рядом с доской.

— Но это же не Азия, а Южная Америка, — сказала Дочка.

— Правильно, — ответила учительница. — В этой четверти мы действительно изучаем другой материк. Но давайте сегодня поговорим немного о тех местах, где родились наши гости. Кто из них расскажет нам что-нибудь о Тринидаде?

Такое желание было у всех троих:

— Тринидад находится в западном полушарии, недалеко от Венесуэлы…

— Если кто захочет отправиться туда на пароходе, то ему надо добираться через Черное море, Босфор, Мраморное море, Дарданеллы, Эгейское и Средиземное моря, Гибралтарский пролив и Атлантический океан — до самого Порт оф Спейна, который является главной пристанью Тринидада…

— Остров открыл Христофор Колумб в тысяча четыреста девяносто восьмом году. Тринидад занимает площадь около пяти тысяч квадратных километров, а значит, он меньше Болгарии в двадцать два раза. Общая длина всех железных дорог там около двухсот километров, а у нас такого участка дороги хватает всего от Софии до Плевена…

— Климат на острове тропический. Там выращивают сахарный тростник, бананы, какао, кофе, кокосы. На плантациях работают негры, индейцы и мулаты, а прибыли забирают себе одни белые…

Перед тем как свернуть Южную Америку и развернуть Азию, учительница обратилась к близнецам в последний раз:

— Тринидад — ваш родной остров, и вы его любите, а где все-таки вы предпочли бы жить?

— В Болгарии! — выкрикнули три голоса.

С дядей Геннадием я встретился в тот же день после обеда. Зашел в сквер на улице Явор. Там есть ларек, в котором продают очень вкусные пончики. Неплохо бы человеку подкрепиться, особенно если перед этим он был на репетиции пионерского драмкружка… Репетиция — занятие скучное: тебя заставляют без конца повторять одну и ту же реплику. И при этом никто не аплодирует, никто не кричит «браво» или «бис». В прошлом году мне очень хотелось прославиться как артисту, но тогдашняя руководительница в первую же неделю освободила меня от занятий. Она сказала, что для такого искусства человеку, кроме желания, нужен еще и талант. В нынешнем году с пионерами нанимается артист Государственного драматического театра Трифон Манолов. В свое время этот человек оценил меня по достоинству и сам предложил мне записаться в кружок. Я принял его предложение, но теперь уже мне что-то расхотелось: много времени теряешь впустую.

Я подошел к ларьку и заказал два пончика с двойной порцией сахарной пудры. Потом присел в сторонке на торчащий из-под земли корень большого дерева. Он возвышался горбом на добрых десять сантиметров, поэтому не имело смысла искать свободную скамейку в аллее. В тот же миг из-за дерева выскочил дядя Геннадий, все такой же помятый и плохо одетый.

— Здравствуй, Александрик!

Я ничем не выдал своего удивления и ответил:

— Здравствуй. Ты не на работе?

Дядя Геннадий опустился на траву и отломил себе кусок пончика:

— Я в ночной смене. Знаешь, так удобнее…

Я чувствовал, что он хочет мне что-то сказать, но не знает, с чего начать. Руками он обхватил свои согнутые колени. На кистях вздувались темно-синие вены. Я решил сам расположить его к разговору:

— На этот раз тебе не хочется говорить, да?

— Что ты! — неопределенно ответил дядя Геннадий.

— Тогда почему молчишь?

— Не уверен, что ты сможешь сохранить тайну.

Это меня задело:

— Если надо, буду нем, как мертвец!

Он засмеялся:

— Иногда и мертвые не так уж молчаливы. Летом, например, я получил весточку от покойника.

— Какую весточку?

— Я тебе скажу, только если обещаешь молчать.

— Обещаю.

Дядя Геннадий вытащил из заднего кармана смятый, местами порванный лист бумаги в тоненькую клетку. Он развернул его и подал мне. На листке было написано темни лиловыми буквами:

— Прочитал?

— Да.

— Все понял?

— Нет.

— Что тебе непонятно?

— Вот это слово, написанное не нашими буквами: «А… Л… Т…».

— Алтын. Слово турецкое, в переводе на болгарский означает «золото»! — при этом дядя Геннадий посмотрел на меня так, словно его карманы были битком набиты этим благородным металлом. — Письмо это от моего дяди Христаки, умершего тридцать лет назад. Я нашел его только теперь, когда рылся в старом сундуке на мансарде. Оно валялось на дне. В то давнее время, еще до того, как я поселился в этом городе, мой дядя занимался кладоискательством. А раз я его единственный наследник, то по закону бумажка с его тайной принадлежит мне. Я нашел ее поздно, но лучше поздно, чем никогда, не правда ли?

Мимо нас прошли две незнакомые девочки. Настороженно посмотрев на нас, они свернули в аллею направо.

— Ты уверен, что эта записка — от твоего дяди? — спросил я после короткого молчания.

— А как же! — ответил дядя Геннадий.

— А почему он сам не выкопал сокровище?

— В тридцать восьмом году он уже был парализован. Такой человек не может копать, сам понимаешь.

Мой небритый собеседник устало вытянул ноги в старых бесформенных сандалиях. В октябре сандалий не носят, но это дело вкуса. Я незаметно покосился на его глаза. Они вглядывались вдаль, неведомо куда, и излучали особый металлический блеск.

— Александр! — сказал он, не отрывая взгляда от дали. — Ты читал о золотоискателях прежних времен?

— Да.

— Наверняка и фильм какой-нибудь видел?

— Видел. О золотой лихорадке в Америке. Назывался он так: «Большой удар Стенли Уоррена». Хочешь, расскажу?

— В другой раз, — сказал дядя Геннадий, пристально взглянув на меня.

Видимо, он надеялся меня загипнотизировать, но не добился успеха. На меня кто только ни смотрел — и учителя, и родители, и соседи, так что я человек закаленный. Только фокусник не пробовал навязать мне свою волю посредством внушения. Фокусники хитрые и всегда понимают заранее, когда их номер пройдет, а когда — нет.

Дядя Геннадий нагнулся, сорвал пожелтевшую травинку и принялся ее жевать. Когда осталась одна верхушка, он сказал:

— У всех этих тогдашних ротозеев было мозгов не больше, чем золотых монет у тебя в кармане! Представляешь себе, что это значит — долбить галереи в скалах, искать золотоносные жилы? Или промывать целые тонны песка из-за одной крупицы? А я, Александрик, в отличие от искателей самородного золота предпочитаю этот металл, переработанный в виде денег! И притом не одну-две монеты, а целые сундучки! Если бы хоть один из них ты попробовал поднять, у тебя шея захрустела бы!

— А если эта записка у тебя еще с лета, то почему до сих пор твоя шея не захрустела?

Дядя Геннадий быстро вскочил, одним махом нахлобучил кепку, сухо сказал «до свиданья» и пошел к выходу из сквера.

У меня тоже не было причин задерживаться здесь. Дома надо было проверить, написала ли мама мое сочинение по болгарскому. Ждало меня и задание по истории. Поэтому разумнее всего было встать с корявого корня, поправить узел пионерского галстука и…

— Дядя Генна-ди-и-ий!

Оказалось, что он недалеко и тут же подал голос из-за ограды:

— Оставь, оставь при себе. Я-то знаю наизусть…

Голос был дружелюбным. Этот признак доверия мне понравился. Хоть я его и подковырнул, но человек не перестал меня уважать. Может быть, отчасти благодаря дяде Владимиру… Я осмотрелся. В сквере не было никого. Даже продавщицы в ларьке не было. Я развернул письмо умершего и снова прочитал:

Я полагал, что интерес к трио «Тринидад» с течением времени уменьшится. Подумаешь, скачут на дрессированных лошадях по манежу цирка «Континенталь»! А были же и есть герои намного смелее во всех концах земли, но люди вспоминают о них только по праздникам да по годовщинам! «Любое чудо — на три дня», — сказал бы мой дедушка Санди, если бы узнал о моих переживаниях. Но три дня уже прошли, а дедушкина поговорка не спешила себя оправдать. Каждый вечер десятки девчонок и мальчишек из нашей школы водили своих родителей под брезентовый купол. И каждое утро те же девчонки и мальчишки толпились у дверей нашего класса, чтобы увидеть «негра», «индейца» и «плантатора». Некоторые были так воодушевлены, что смотрели программу дважды — и с мамами, и с тетями. Только мы с Крумом воздержались даже в ответ на предложения мам.

— Как, ты не хочешь пойти со мной в цирк? — спросила меня мама еще во вторник.

— Говорят, ничего интересного, — ответил я.

Она удивилась, но не стала настаивать.

Подобный разговор был и у Крума. Мы оба не хотели, чтобы капельдинер узнал нас, разоблачил и устыдил как: зайцев.

В школе разговоры не утихали. Чтобы быть свободными на переменах, все, за исключением Стефана Второгодника, стали выполнять домашние задания дома. Впрочем, он их не выполнял и на переменах, потому что ему безразлично, будет он учиться в следующем году или не будет.

— Саша, — сказала мне Пенка однажды утром, — я узнала, что цирковые артисты живут в гостинице «Мусала». У них в номерах телефоны! Семья иллюзиониста Дими Доса тоже там. Вместе с попугаем!

Я ответил так, как она заслуживала:

— Попросила бы этого Дими Доса удочерить тебя. Тогда ты станешь артисткой и перещеголяешь своей болтливостью самого мистера Попугайсона!

Вечером в среду меня разозлил дядя Геннадий. Мама послала меня за вермишелью, а он — гоп! — оказался рядом со мной в бакалее:

— Здравствуй, Александрик! Какая неожиданная встреча!

Я начал было сомневаться, так ли уж неожиданны наши с ним встречи, но виду не подал.

— Мне тоже приятно вдруг тебя встретить. Как ты спал после обеда?

Золотоискатель подмигнул мне:

— Из-за того, что по ночам у меня бывает бессонница, после обеда люблю вздремнуть. — И сразу же спросил: — Кажется, в вашем классе учатся артисты цирка, да?

— Трое. Но второго сорта. Учимся вместе до понедельника.

Одна тетка из очереди спросила:

— Это вы говорите о трио «Тринидад»?

— Да, — охотно ответил дядя Геннадий.

Женщина всплеснула руками так, что чуть не стукнула меня своей сумочкой:

— Мои дочери в восторге! Я тоже! Прекрасные наездники! Ни разу не упали!

В разговор вмешались другие покупатели: как это так — юные артисты мне не понравились! Один даже сказал с какой-то смесью сочувствия и упрека в голосе:

— У тебя, малыш, еще усики не пробились, а ты уже так состарился…

— Пачку вермишели, — сказал я продавщице.

— И коробку спичек, — быстро добавил кладоискатель.

Я думал, что, выйдя на улицу, он опять начнет намекать на крепость, на золотые монеты, пересечение диагоналей… Но он оказался утонченнее — не сказал ни слова о кладах. О цирке — тоже. Как будто его и не было. Упомянул только о погоде, о видах на урожай винограда.

— В общем, до свиданья! — сказал он в заключение, оставив меня, наконец, в покое.

Утром я воспользовался большой переменой, чтобы собрать свой верный отряд: Крума, Жору, Бемоля и Валентина.

— Вам ясно, что происходит?

— Нет.

— По всему городу только и разговоров что о братьях Досевых! Мальчишки забросили футбол, девчонки — вышивки. Все думают и говорят только о цирке! Хуже всего положение в нашем классе!

— Что ж тут плохого? — наивно спросил Жора.

— Мы теряем авторитет. Разве кто-нибудь спрашивает у тебя, когда ты будешь участвовать в концерте? Кто-нибудь восхищается моим прыжком в высоту? Или спокойствием Крума? А о Валентине и говорить не приходится?

— Это почему же? — обиделся наш председатель.

— Потому что уже несколько дней ты председатель отряда только на словах. Каждый делает, что ему заблагорассудится!

— Завтра же соберу класс и прочитаю доклад…

— Прочитай-прочитай! Как раз дашь им возможность поговорить в прениях о трио «Тринидад»!

— Что ты предлагаешь?

— Резко снизить влияние близнецов!

Мы на миг приумолкли: мимо проходили ребята из шестого «А». Выждав паузу с целью конспирации, я дал своим партнерам слово для предложений. Некоторые идеи были высказаны, но все оказались неподходящими: отколотить гостей в темном месте, помазать их учебники клеем, Подложить кнопки на скамьи парт.

— Один как раз рядом со мной! — обрадовался Жора Бемоль.

Я был решительно против:

— Какой смысл делать из них мучеников? Это еще больше возвысит их в глазах одноклассников! Девчонки будут им сочувствовать, мальчишки — бросаться на помощь… Остается одно: переплюнуть их в цирковом искусстве!

— Боюсь, это будет для нас невозможно… — почесал затылок рассудительный Крум.

Я ответил, что это вряд ли так уж трудно. Нужно только, чтобы каждый выбрал себе номер и как можно скорее приступил к тренировкам. Когда же пионеры увидят наши достижения, они сразу отвернутся от злополучного трио.

Заговорил Жора:

— Вчера к нам домой залетела ворона. Очень кроткая и умная. Научу ее говорить не хуже циркового попугая.

— Хорошо, — одобрил я его, — я тебе помогу.

Валентин и Крум с завистью посмотрели на Жору. Им пока ничего не приходило в голову насчет собственных номеров. Я успокоил их, пообещав, что номера придумаю сам. Мы договорились: в два часа встречаемся у Жоры без Валентина, так как у него урок по французскому, а в половине пятого — у меня без Жоры, который продолжит дрессировку вороны самостоятельно.

Зазвенел звонок. Конец большой перемены увенчался договором.

Жора Бемоль живет за городским садом. Там много деревьев и разных птиц. Когда Жора играет на скрипке, окно его комнаты открыто. Его мать надеется, что это поможет соседям на втором этаже поскорее сменить квартиру. Но получилось нечто иное: скрипка привлекла любопытную ворону. Жора отнесся к ней радушно, и число квартиросъемщиков не уменьшилось, а увеличилось еще на одну жилицу.

Удобнее всего было начать дрессировку сразу после обеда, когда взрослые еще на работе и не могут помешать нам излишними наставлениями.

— И мы кое-что в зоологии понимаем, — сказал Крум когда мы пересекали главную аллею парка.

— А также и в хорошем воспитании, — добавил я. — Знаем, как обращаться с пернатыми учениками.

Увидев нас, Жора торжественно открыл дверь. Комната, в которую он ввел нас, была недавно окрашена светло зеленой краской. Мебель и оконные рамы были цвета слоновой кости, а на кровати нежно желтело новенькое покрывало. Вообще вся обстановка располагала к приятной творческой работе.

— Где же ворона? — деловито спросил Крум.

— Га! — ответила она ему лично и вышла из-за коробки на шифоньере.

Черная, блестящая, с круглыми глазами и полуоткрытым серым клювом, она плавно помахивала серым крылом, наверное, в знак приветствия. Такая смирная городская птица, от природы воспитанная и интеллигентная, — прямо сокровище!

— Спустись, дорогая! — ласково пригласил ее Жора.

Она спустилась медленно, словно на парашюте, и села на туалетный столик. Пальцы ее ног, заканчивающиеся длинными, хорошо ухоженными когтями, застучали по полировке. Пух на ее груди начал пульсировать от благородного артистического напряжения.

— Как зовут эту прелесть?

— Не знаю, — ответил Жора, довольный тем, что она мне понравилась. — Она пришла ко мне без своего свидетельства о вылуплении.

— Тогда, может быть, сначала дадим ей имя сами?

— Я согласен. Циркачи редко называют себя своими настоящими именами.

Крум предложил назвать ее сеньоритой Воронитой. Жора сразу же согласился. Артистка тоже приняла предложение без возражений. Только я колебался две-три секунды: «А что, если танцовщица Хуанита подумает, будто этим именем мы намекаем на нее? А что, если это для не прозвучит издевательски?» Но я решил не защищать неприятельскую сестру и потому улыбнулся благосклонно:

— Хорошо, но не придать ли ей более привлекательный вид перед тем, как начнем обучение? Жора, акварель есть?

— Есть.

Он принес целую коробку, три кисти и стакан воды. Каждый из нас умел пользоваться такими принадлежностями еще с начальной школы.

Черная сеньорита клюнула зеленую краску. Поняв, что это не еда, она разочарованно выплюнула все еще сухой кусочек и доверчиво предоставила себя рукам оформителей. Прежде всего на ее груди появились два красивых ряда золотых монист. Потом — широкая белая блузка с разнообразной пестрой вышивкой. Красной краски было мало — мы заменили ее оранжевой. Впрочем, и Воронита тоже продемонстрировала хороший вкус: она несколько раз клювом поправила Жорины каракули.

— Какая же ты капризная! — недовольно пробурчал он и стал красить хвост голубым и желтым. — Хоть бы сюда твой клюв не дотянулся!

Через несколько минут птица стала неузнаваемой, Краски из коробки пошли в ход в самых дерзких сочетаниях. Только черная краска осталась нетронутой, потому что была не нужна.

Если бы ворону могли увидеть обе учительницы-практикантки по рисованию, они лопнули бы от зависти.

— Кончили! — сказал Крум, отдуваясь, и вытер пальцы о рубашку. — Разве есть где-нибудь на земном шаре ворона красивее этой?

Сеньорита была такого же мнения. Застыв перед зеркалом с мечтательными глазами и открытым клювом, она не могла нарадоваться своей новой внешностью. Если бы она умела говорить, она похвалила бы нас: «Отлично, пионеры! Очень вам благодарна!» Но, не будучи еще обучена, ворона только кивала головой и делала реверансы.

— Мы ее расположили к себе, — улыбнулся Жора. — Теперь давайте приступим ко второму пункту. Кто начнет?

Крум сказал, что лучше начать мне, потому что я видел, как работают с попугаем в цирке. Его выбор был травильным, поэтому я не возразил и обратился непосредственно к разукрашенной ученице:

— Когда бы вы желали поговорить со мной, сеньорита Воронита?

Она взглянула на мое отражение в зеркале и, не поворачиваясь, ответила:

— Га-а!

Жора засиял от гордости и удовольствия:

— Слыхали? Она сказала «сейчас»![1].

— Не говорила она «сейчас». Она сказала «га»!

— Может быть, она говорит с сокращениями?

— Я не признаю никаких сокращений. Говорить надо ясно и полно. Что она, грудной ребенок, что ли?

— Ну попробуй опять! Да так, чтобы она повторила какое-то слово, а не придумывала его.

Я согласился. Может быть, Жора был прав. Иногда стоит прислушиваться к менее опытным, потому что они более внимательны.

— Эй ты! — сказал я птице уже не так любезно, как вначале. — Будешь собой любоваться после урока. А сейчас посмотри мне в глаза и повтори за мной медленно и ясно: «Добрый день»!

Не смутившись от моей строгости, ворона сказала:

— Га!

Крум вынул из кармана пиджака полбулочки.

— Устал, — объяснил он, — надо немного подкрепиться.

Я задержался взглядом на булочке, и тут меня осенила новая полезная идея:

— Накормить нашу ученицу! Забыли пословицу: «Голодная медведица не пляшет»? Так вот и наша голодная ворона не говорит по-болгарски!

Крум заколебался. Он знал, что я очень строг, но все же надеялся увильнуть.

— Давай-давай! — протянул руку Жора. — Искусство требует жертв. А мне-то каково каждый день жертвовать по целому часу на нотные тетрадки!

Крум печально склонил голову. Голос его звучал, как из-под подушки:

— Ничего не поделаешь… Я согласен…

Сначала сеньорита подумала, что мы шутим. Только для пробы она клюнула красновато-коричневую коробочку. Потом осмелела, дала нам знак положить булочку на стол и приступила. Видимо, она давно не ела, а может быть, у нее вообще был хороший аппетит. Особенно ей понравилась начинка: повидло с молотыми орехами. Ее действия не имели ничего общего с глаголом «проворонить». Чтобы легче проглатывать, она время от времени опускала клюв поглубже в стакан с крашеной водой и быстро поднимала голову, словно собиралась плюнуть в потолок.

Когда с завтраком было покончено, Крум поднял, наконец, голову и обратился к нам:

— Кажется, теперь моя очередь поговорить с Воронитой?

Мы ему разрешили. Своим самопожертвованием он этого заслуживал.

— Дорогая моя, — начал мой толстый друг, посматривая на остатки булочки, — после того как ты обрекла меня на голодание, не соблаговолишь ли в мою честь произнести «добрый день»?

Она молчала. Колебалась. Крум изъявил свое желание еще более нежно и пылко. Но и на этот раз не последовало никакого ответа. Только после третьего приглашения ворона не выдержала — вытянула шею и сказала:

— Га-а-а!

— Может быть, она не умеет говорить «р» и поэтому смущается? — высказал предположение Жора, но, очевидно, сам не поверил себе.

Мы подбирали слова, в которых этот звук не встречается: «легкая атлетика», «си-бемоль», «салат со шпинатом». Результат был тот же.

— Эй ты, ворона! — крикнул я раздосадованно. — Тебе не стыдно? Не совестно? Какой-то попугай только что приехал из Америки — и уже говорит по-болгарски, а ты, местная жительница, все гакаешь и прикидываешься балдой!

У меня появилось желание стукнуть ее коробкой красок, но вдруг возникла отличная идея:

— Жора!

— Да, шеф?

— Может быть, твоя подруга привыкла переваривать пищу под музыку, а уж потом ей захочется поболтать?

— Вряд ли, — промямлил Жора.

— Ты пробовал?

— Нет. Я обычно играю на скрипке до приема пищи.

— Значит, надо проверить! Неси свой инструмент!

Бемоль неохотно поплелся в другую комнату, а я прошептал Круму:

— Смотри, что сейчас будет!

Сначала прозвучало что-то классическое из Иоганна Себастьяна Баха. Так было написано на обложке нотного альбома. Смычок сильно давил на струны, и они мяукали, как кошки. Крум воткнул в каждое ухо по мизинцу и загляделся на городской сад. Там спокойно гуляли люди. Должно быть, звуки скрипки не доносились до тенистой аллеи или грохочущий посреди улицы грузовик заглушал их начисто. Лично я слушал Жорино исполнение вторично, поэтому у меня была некоторая закалка. Ворона тоже спокойно выдерживала это испытание. Более того, от этой музыки ей захотелось спать.

— Хватит! — сказал я скрипачу. — Попробуй что-нибудь современное!

— Что, например? — спросил он, опуская смычок.

— Что-нибудь джазовое.

— А, не хочу!

— Не хочешь или не можешь?

Он признался:

— Могу, но мама не разрешает.

Я положил руку ему на плечо:

— Сейчас твоей мамы здесь нет. А настоящие виртуозы могут исполнять все. Ты виртуоз?

— Нет.

— Если меня послушаешься, то будешь.

Жора выставил смычок, как шпагу, крутнул им несколько раз и объявил:

— Шейк из репертуара французского ансамбля «Бабочки»!

И чудо совершилось: еще при первых звуках ворон открыла глаза, мотнула головой, бросилась на желтое покрывало и затанцевала. Пока собственник-дрессировщик пришел в себя, там появились десятки зеленых отпечатке пальцев. Точь-в-точь, как травка!

— Ой-ой! — воскликнул Жора и дал печальный заключительный аккорд.

— Га! — недовольно ответила пестрая танцовщица топнула ногой и оставила на покрывале еще охапку травы.

И, словно недовольная тем, что музыки уже не был слышно, она раскрыла крылья и сердито полетела по комнате.

— Вон! — встревоженно взревел скрипач. — Марш сад, к своим родичам!

Крум и я бросились помогать хозяину, но по стенка зацвели семь-восемь новых букетов, один другого пестре и размазаннее.

— Га-а-а! Га-а-а! — кричала ворона. Она сама себе подпевала. Сама отбивала такт. Сама разукрашивала мебель, у которой уже далеко не везде был цвет слоновой кости. Пока мы ее выгнали, комната стала похожа на картинную галерею.

И как раз тогда…

Как раз тогда дверь отворилась и вошла мать Бемоля.

— Кто это наделал?! — спросила она после того, как ее взгляд окинул и оценил весь дрессировочный зал.

— Одна ворона, — ответил я, и это была сущая правда.

— Моя ворона, — дополнил Жора. — Мы хотели превратить ее в попугая.

— И кто же подал такую идею?

Я признался бы сразу, потому что чужим детям дают в таких случаях взбучку поменьше, но бывший владелец сеньориты Ворониты меня опередил:

— Я, мама. И больше не буду. Теперь буду заниматься только скрипкой и школьными уроками!

Женщина скорбно уронила руки, села на краешек кровати так осторожно, чтобы не перепечатать на свое платье какую-нибудь травинку, и обратилась ко мне:

— Сашко, Сашко, ты же ему друг, почему ты не удерживаешь его от таких поступков?

И снова, только я хотел было признаться, Жора лишил меня слова.

— Я вас провожу, — сказал он быстро. — Мама что-то неважно себя чувствует.

Когда мы вышли, он только сказал мне:

— Наивный! Тебе, небось, кажется, что так наказание было бы меньше? Или тебе захотелось, чтобы нам запретила дружить?

Потом он подтолкнул нас к противоположному тротуару и медленно поплелся домой. Из горсада доносился смех. А поскольку смех — это здоровье, мы с Крумом тотчас отправились туда.

Десятки людей глазели на ветви орехового дерева, тыкали туда пальцами (мама мне так не разрешает, потому что это неприлично) и кричали:

— Ну и птичка! Красавица да и только!

— Боже мой, что за расцветка!

— И не гордячка: пристала к воронам, а они, мещанки этакие, не принимают ее в свою стаю…

Один старичок, с усами и в макинтоше, тщательно вытер очки, надел их опять на нос и сказал:

— Такого экземпляра я не встречал еще ни в одной энциклопедии! Возможно, это какая-то редкая разновидность ары или какаду?

Из кроссвордов я знал, что ара и какаду — виды попугаев. Поэтому, несмотря на пережитую неудачу, мне стало приятно от высокой оценки нашего художественного мастерства. Я еще долго, наверное, наслаждался бы удивленными лицами и возгласами, если бы у Крума не развязался язык.

— Это самая обыкновенная здешняя ворона, — сказал он и гордо пригладил свои торчащие вихры. — Мы ее покрасили полчаса назад во-он в том доме!

— Мальчуган того, не в себе, — сочувственно сказала дама в розовых брюках. — Он бредит!

— Я в себе! — вступился за свое достоинство мой друг. — А ворона, как бы ни меняла внешний вид, останется вороной.

Люди засмеялись. Многие не знали причины, но растягивали рты до ушей. Ну и что же, смех — это здоровье. Когда мы дошли до конца сада и нужно было расставаться, я сказал:

— Жду тебя дома в полпятого.

— Ничего себе, — сказал он, — а зачем? Утром ты тоже ничего не объяснил…

— Секрет!

— Может, на сегодня хватит… гм… упражняться?

— Не хватит. И Валентина приведи.

— Пусть он лучше свои доклады сочиняет.

— Ничего подобного! Если его не привлечь к каком-нибудь из наших дел, он обязательно попытается его расстроить. — Как говорит пословица, свяжи попа, чтоб деревня мирно жила!

Крум пошел, но уже на втором шагу обернулся:

— Прямо к тебе приходить?

— Прямо ко мне. Но не звоните. Поднимайтесь тихо по лестнице, проходите мимо нашей двери на мансарду и там ждите меня.

Крум пожал плечами и больше не оборачивался.

С реки потянуло слабеньким осенним ветерком. Кое-кто еще не думал о приближении зимы, другие готовились к ней заранее. На углу перед мясной лавкой был выгружен уголь. Видимо, дожидался лопат. Я подумал: «Хорошо, что у нас дизельная отопительная система», — и собрался было толкнуть ногой крупный черный кусок, чтобы проверить, как далеко он покатится. Но… моя нога повисла в воздухе: я увидел трех своих конкурентов из «Тринидада»! Они шли по противоположному тротуару и оживленно разговаривали.

С ними шла Калинка. Грациозная, как маленькая верна, она переходила то вправо, то влево от трио и объясняла, объясняла, объясняла… До моего чуткого слуха донеслось:

— Теперь мы посетим окружной исторический музей, потом посмотрим сквер с мавзолеем…

«Ого! — сказал я сам себе, потому что больше сказать было некому. — Вместо того чтобы учить уроки, она прогуливается с мальчишками по городу!» И спрятался за ближайшей телефонной будкой. Из двери соседнего дома вышли две тетки с ведрами и лопатами. Они принялись за уголь, но так неторопливо, что это могло продолжаться до вечера. И тут мне пришло в голову: а не позвонить ли Хуаните? Если Калинка может уделять столько внимания братьям, то почему бы мне не обменяться парой слов с их симпатичной сестрой? Может быть, она тоже любительница парков, музеев и скверов? Может быть, она не прочь походить по городу с таким гидом, как я?

С этими мыслями я вошел в будку и посильнее хлопнул дверью, чтобы никто из прохожих не сомневался в том, что этот телефон уже занят. А тетки громыхнули ведрами и понесли их к своей двери. Я опустил в щелку две стотинки, снял трубку и набрал номер гостиницы «Мусала». Он тыл мне знаком, потому что летом в этой гостинице жили пионеры-спортсмены из Софии, с которыми мы иногда болтали о том о сем.

— Алло? — послышался хриплый старческий голос.

— Это гостиница «Мусала»?

— Ошибаетесь, барышня, это частный дом.

Мало того, что автомат слопал мои две стотинки, так меня же еще ни за что ни про что обозвали барышней! Но я настойчив, так просто не сдаюсь. И опять я вложил в аппарат часть своего капитала, и опять закрутил шайбу.

— Кто звонит? — спросил все тот же голос и закашлял.

Я почтительно выждал, пока он там управится, и тоже задал вопрос:

— Если я набираю 28–36, то почему трубку поднимаете именно вы?

— Потому, что вы набираете не 28–36, а 28–35! Сосредоточьтесь, девушка, и не поднимайте меня больше с постели, у меня ишиас…

После непродолжительного раздумья все-таки я догадался, что автомат набирает одной единицей меньше. Я энергично набрал 28–37, и с другого конца провод: ответили:

— Гостиница «Мусала». Что вам угодно?

— Соедините меня, пожалуйста, с номером Димитра Досева.

— С кем, с кем?

— Ну, Дими Дос, иллюзионист из цирка…

Мне повезло. Хоть и приглушенная посторонним гудением, связь все же установилась:

— Алё?

— Это товарищ Дими Дос?

— Именнё он.

— Можно поговорить с кем-нибудь из трио «Тринидад»?

Я нарочно спросил так. Не мог же я сказать, отличается ли этот отец таким же демократизмом, как мой. Ответ гласил:

— Невозмёжнё. Мяльчики на прогюлке.

— А их сестренка?

Одна, две, три секунды. Потом:

— Она на балконе. Я позову ее с удовёльствием.

Ведра на улице снова загремели, гудение в трубке смеялось с каким-то торопливым шелестом. Наверное, Хуанита в гостинице носила свою тяжелую испанскую юбку.

— Добрый день! — сказал я быстро, чтобы не давать времени на раздумье. — Вам звонит один ваш… э-э… поклонник. Когда, о прекрасная сеньорита, вы смогли бы уделить мне частицу своего времени?

Я ожидал, что она ответит резко, ведь хорошо воспитанные барышни не разговаривают просто так с незнакомыми мужчинами. Но у нее было явно европейское воспитанием, потому что она не только не оборвала меня, но и ответила:

— Сейчас.

Ах, этот злополучный телефон! Эти злосчастные ведра! Из-за них голос казался глухим и хриплым. А может быть, это было вызвано ее волнением?

— Я вас что-то плохо слышу, — сказал я и дунул в трубку, чтобы наладить связь. — Мне кажется, Хуанита, что у вас чуточку сел голос…

Она призналась:

— Меня угостили мороженым.

Мне показалось, что она повеселела. Я решил воспользоваться ее хорошим настроением и открыться:

— Александр Александрович Александров, ученик шестого «В» класса школы «Свет». У нас уже несколько дней учатся ваши братья.

— Великое дело!

Почему такой поворот? Может быть, я в чем-то ошибок? Может быть, там в комнате вошел ее отец? Я сделал глотательное движение и сказал:

— Сеньорита Хуанита, вы меня огорчаете таким внезапным пренебрежением.

— Я очень радуюсь.

Бросив трубку на рычаг, я вылетел из кабины, как ракета, четырьмя скачками перемахнул широкую улицу и пошел домой гордой походкой тореадора, упавшего с коня, но все еще не потерпевшего поражения…

Без четверти пять мама взяла в кухне большую нейлоновую сумку:

— Пойду по магазинам.

Я пообещал ей за это время тоже что-нибудь сделать. И не только из уроков. Она удивилась, но была довольна:

— Молодец, вот таким ты мне нравишься! Похвалю тебя отцу.

С этими словами она дооформила помадой свою верхнюю губу, прошла по коридору и бодро захлопнула дверь. Десятью секундами позже я эту дверь открыл. По лестнице, ведущей в мансарду, тихо, как воры, спустились Валентин и Крум. Оба мрачные, как осенние тучи. Но свое недовольство они выразили только в гостиной:

— Здорово ты нас подвел! От сидения на корточках у нас занемели ноги!

— И ко всему прочему, за дверью ходил мышонок…

Я их успокоил, заверив, что все эти невзгоды они переносили ради нашего общего успеха. На улице мама могла бы встретить их в любое время, а в мансарде — никогда! Вот уже несколько дней она избегает подниматься туда именно из-за мышей.

— Ладно, Саша, — согласился Крум и сел в кресло. — Здесь, по крайней мере, можно посидеть на мягком…

Валентин последовал его примеру. Лучи послеполуденного солнца осенили его круглую голову.

— Все готовы? — спросил я.

— Нет, — очень искренне ответили оба.

— Почему?

— Ты нам не объяснил, кто кого будет тренировать.

— Ах какой же я раззява!

Я принес из кухни высокую алюминиевую хозяйственную коробку, которую мне удалось еще заранее обернуть желтой фольгой.

— Я буду директором нашего цирка и по совместительству — фокусником. Эта коробка, так сказать, — часть моего реквизита. Дополнительно я достану себе кое-что другое. Кроме того, на манеже я буду появляться во фраке и цилиндре, чтобы отвлекать внимание публики…

— Пока ты отвлекаешь только наше! — насупился Валентин. — Если ты думаешь, что будешь удивлять зрителей всякими фокусами, а мы с Крумом будем только капельдинерами, то мы к соглашению не придем!

— Какой шустрый! — воскликнул я. — Все делается последовательно! Если спешишь, то уходи. А не спешишь — сиди, смотри, слушай, молчи.

Валентин сказал, что ему спешить некуда, все уроки на завтра он уже выучил. Тогда я принял надлежащую позу, осмотрел присутствующих самым внимательным взглядом и начал:

— Дорогие зрители, уважаемые дамы и господа, перед вами — иллюзионист Алекс Ал, который покажет вам свое большое искусство! — Поклон. — Как видите, эта самая обыкновенная металлическая коробка имеет самую обыкновенную металлическую крышку. Поворачиваем крышку налево… пардон, налево нельзя, поэтому поворачиваем ее направо. Коробка открывается. Всем вам сразу видно, что она пустая. Уважаемый сударь, вы можете проверить рукой, разумеется, если она достаточно чиста… А теперь мы берем из этого шкафа единственный оставшийся там персик, аккуратно кладем его в коробку, добавляем немного сахару, воды из кувшина и снова поворачиваем крышку направо… пардон, налево…

Валентин помалкивал, опасаясь, как бы я его не отослал преждевременно домой. Крум позевывал, но я продолжал, не отвлекаясь.

— Из-за временного отсутствия магической палки мы постукиваем слегка по коробке этим магическим крючком для вязания кофточек. Произносим свое заклинание мысленно, чтобы никто не узнал нашу таинственную формулу. — Краткая пауза, сопровождаемая покачиванием головы. — Наконец мы открываем коробку и наливаем из нее в эти прозрачные стаканы прекрасный айвовый компот, — ароматный, сладкий, состоящий из мелких кусочков…

— О! — воскликнул Валентин.

Крум восхищенно прищелкнул языком.

— Я рад, что вы довольны, — улыбнулся я. — Со временем будут подготовлены и другие номера.

Крум и Валентин попросили — если, конечно, я их считаю друзьями — тут же раскрыть им секрет. Я согласился и объяснил, что продолговатая коробка состоит из двух частей, разделенных пластмассовой стенкой. В одну из них я предварительно налил компот, а вода, персик и сахар попали в другую на глазах у публики. Достаточно только перевернуть коробку — и гоп!..

Крум поинтересовался:

— Компот не из персиков, а из айвы — это, наверное, для эффекта?

— А вот и не угадал. Просто айвовый компот сварила мама.

Городские часы пробили пять. Солнце приблизилось к противоположной крыше. Надо было торопиться, иначе первая репетиция остальных артистов нашего цирка могла не состояться.

— Валентин, — сказал я, — ты будешь поднимать тяжести.

Наш отрядный председатель открыл рот от изумления.

— Прошлой весной, — продолжал я спокойно, — дядя Владимир дал мне интересную книжку «Олимпийские игры и древности». В ней рассказывается, между прочим, и об атлете Милоне, который появлялся на стадионе с огромным быком на плечах.

— Ну и трепач! — улыбнулся Крум, но я великодушно простил ему эту несдержанность.

— Милон начал упражняться, когда бык был еще маленьким теленком. Носил его каждый день, а тот ел и поправлялся. В конце концов, атлет потряс публику и был увенчан лавровым олимпийским венком… Но для Валентина я придумал кое-что поинтереснее!

Пока будущий атлет приходил в себя, я принес из кладовки старую водопроводную трубу полутораметровой длины.

— На концах этой штуки мы прикрепим по креслу. Потом отнесем стол в угол и освободим таким образом хорошую площадку для тренировки. От тебя, Валентин, требуется только поднять эту трубу и оба кресла над головой.

Валентин вытер лоб краем скатерти и выпрямился:

— А не будет ли благоразумнее начать с маленьких стульчиков? Когда привыкну, перейду на кухонные табуретки, а потом смогу приняться и за эти ужасные кресла. Пусть будет так, а, Сашенька?

— У нас нет времени! К тому же упражнение с креслами — это всего лишь начальный этап. Каждый день мы будем добавлять к ним все новые тяжести. Кончится тем, что мы разместим в креслах по балерине. Они будут танцевать, ну, например, танго «Компарсита», а ты позаботишься еще и о том, чтобы они не упали.

Валентин смотрел на меня с отвисшей нижней челюстью.

— А теперь я отведу Крума на кухню. Там я ему объясню, что он должен делать, чтобы стать жонглером.

— Буду работать с тарелками? — деловито спросил мой друг, следуя за мной.

— Никаких тарелок! — отрезал я. — У нас нет фабрики для производства фарфора!

На кухне, обращенной окном к северу, начало темнеть. Я включил свет и показал на раковину:

— Крум, ты можешь выпить литр воды?

— А это необходимо для номера?

— Необходимо.

Крум нагнулся, чтобы не задеть лбом подставку под зеркалом, открутил кран и начал: один, два, три… двадцать три хороших глотка.

— Больше не можешь?

— Не могу. Очень сожалею, но из меня перельется…

Я вынул из бумажного кулька шесть апельсинов. Кругленьких. Оранжевых. Но только шесть. Они были последними в магазине, откуда папа принес их со строгим запретом: не сметь ни под каким видом трогать, потому что завтра вечером должны были прийти важные гости. Ну и хорошо, я принял все меры предосторожности: Крум для них теперь безопасен. Апельсины могут, разве что, падать, но при этом останутся, конечно, целыми. Я их положу в тот же кулек, и сервировка стола для гостей не пострадает.

Круму я сказал:

— Это твой реквизит. Другого нет, но и этот неплох — сияет даже при слабом кухонном свете, а представляешь, каково будет под куполом цирка?

Крум очень грустно ответил, что представляет.

— Подбрасывай сначала только два апельсина. И не слишком высоко. Так, чтобы легче было ловить. Постепенно увеличивай высоту броска и количество апельсинов. А в дальнейшем мы будем для каждого представления приобретать собственный реквизит и в конце, под аплодисменты раздавать его детям…

Разрешив Круму заниматься самостоятельно, я пошел в гостиную. Валентина я застал сидящим в одном из кресел. Трубу он положил рядом с телевизором. Нелегко было закрепить ее между сиденьями и спинкой каждого кресла, но с помощью Валентина мне удалось и это. Потом я похвалил его, сказав, что он не какой-нибудь там дармоед, оттащил стол подальше и крикнул:

— Але — гоп!..

Маленький болгарский Милон нагнулся, напрягся до покраснения, но поднял трубу только на высоту около десяти сантиметров, достаточную, впрочем, чтобы раскачались оба кресла.

— Не могу! — простонал он.

— Можешь, можешь, только ты еще не уверен в своих силах. Представь себе, что ты на стадионе и тебе нужно нести быка!

Не знаю точно, это ли представил себе Валентин или вдруг увидел себя изгнанным из нашей компании, отправленным играть с девчонками… Во всяком случае, он широко расставил ноги, как настоящий штангист, и в следующее мгновение выпрямил руки над головой:

— Ап!

Но, к сожалению, за этим поистине прекрасным мигом последовал ряд других, уже совсем неприятных моментов: труба закачалась, как перекладина весов, одно из кресел описало большую дугу и уперлось в стол, а другое стремительно полетело в мою сторону и, наверное, придавило бы меня, если бы я вовремя не отскочил. В заключение все живое и неживое — штангист, реквизит и директор, — как на поле брани, распласталось на полу.

В наступившей тишине с нижнего этажа через открытые двери балкона донесся голос нашей соседки Пиронковой:

— Что вы там наверху делаете, а?.. Боже милостивый, мой абажур…

Я исследовал наши потери. Пострадала только одна ножка кресла да еще моя фокусническая коробка, помятая другим креслом. Из нее выглядывал персик, вода же была вся на ковре.

— А представляешь, если бы еще были танцовщицы? — задумчиво спросил Валентин.

Снизу Пиронкова продолжала сердиться и кричать, что добьется, чтобы отец хорошенько мне влепил. Но ей не нужно было так бесноваться — я и без нее здорово влип.

— Крум, видимо, сбежал, — предположил начинающий штангист, — пока мы устраняли следы происшествия.

— Это исключено! — возмутился я. — Он мой самый преданный друг!

— Тогда почему он до сих пор там, а не здесь?

— Может быть, не услышал. Когда Крум на чем-нибудь по-настоящему сосредоточится, он становится глухим. Например, однажды…

— Все-таки давай проверим!

Я выбежал на кухню. То, что предстало перед моими глазами, было более чем печально. Крум охал, прислонившись к шкафчику, а дорожка возле него пламенела от апельсиновой кожуры.

— Я покончил с реквизитом, — признался он, понимая, что глупо обманывать, когда истина очевидна. — Просто мне стало жаль детей, которые надеются, что я стану жонглером, чтобы раздавать им апельсины в цирке.

И он скромно потупил взор.

Еще до того как вернулась мама, мы привели в порядок всю гостиную, приставили к стене кресло со сломанной ножкой, тщательно собрали и выбросили апельсиновые корки. Крум и Валентин ушли по домам, а я сел у стола с книгой в руках. Какое материнское сердце не дрогнуло бы от такой сцены? А тут как раз и отец вернулся из шахматного клуба победителем:

— Выиграл на тридцать третьем ходу ферзевым гамбитом, а защиту Каро-Кан свел вничью! — похвастал он и дал мне кусок рахат-лукума. — У кандидата в мастера Спиридонова отнялся язык!

И ночь прошла спокойно: мне снился целый ансамбль танцовщиц, трио же «Тринидад» ни разу передо мной даже не мелькнуло.

Утром в школе прежде всех мне встретился Жора Бемоль.

— Э? — спросил я.

— Пережил трудный послеобеденный период, — нахмурился он. — Я лично смыл тряпкой «украшения» со стен и мебели. Я лично выстирал покрывало. Знаешь, как хорошо, что нам не пришло в голову оформлять ворону масляными красками!

Крум тоже пожаловался:

— За ужином я смог съесть только одну порцию перца, фаршированного рисом, и два стакана кислого молока. Все дома забеспокоились. Тетя Ирина даже заставила меня выпить какое-то лекарство для повышения аппетита. Ух, какое оно было горькое!

Первым у нас был урок русского языка. Мы разбирали стихотворение «Октябрь». Выяснилось, что новые наши одноклассники знают эти стихи наизусть.

— Очень хорошо, Илья, Борис и Петр! — сказала учительница Королева.

Остальные мальчики нашего класса завистливо вздохнули, а девочки так обрадовались, точно похвала имела прямое отношение к ним. Дочка и Пенка, самые усердные зубрилы стихотворений в мире, тотчас предложили гостям соревноваться и обмениваться опытом.

На перемене я подошел к Калинке:

— Вроде бы вчера ты ходила с ними на прогулку?

Калинка перебросила косу с одного плеча на другое:

— Если тебе это известно, так зачем спрашиваешь?

— Мне любопытно, как ты их различаешь? Ведь они похожи друг на друга, как две… нет, три капли уксуса!

Она как будто и не почувствовала издевки.

— Сначала в самом деле было трудно. Потом все же я заметила, что у Ильи на носу одна веснушка, а у Бориса их две.

— А у Петра, небось, три?

— Наоборот, ни одной.

— Ага!..

— Теперь мне легко. Я их узнаю и по голосам, и по движениям. Илья, к примеру…

В это время близнецы нахально подошли к нам. Они поздоровались, но я только холодно кивнул, как при встрече дипломатов недружественных стран.

— Может, пойдем после обеда на стадион? — предложила одна веснушка.

— Там будут волейбольные состязания, — добавили две.

А тринидадец без веснушек попытался сделать мне комплимент:

— Говорят, Саша отличный спортсмен!

Я провел взглядом повыше их светлых голов и сказал, что занят более важными делами. По моему тону и самый законченный дурак понял бы, что компания мне неприятна.

До конца четвертого урока все шло хорошо. Но в начале пятого учитель Ставрев остановился у кафедры, осмотрел нас поверх очков и заворчал:

— Контрольная работа по арифметике! Каждому вырвать из тетради по одному чистому листу!

Нахлынуло оживление. Никто не ожидал такой беды: еще не прошло и месяца с начала занятий, а тут тебе и контрольная!

— Тс-с-с! — предупредил учитель Ставрев и взял мел. — Задача будет только одна, но словесная. Условие буду диктовать медленно, чтобы шумиху потом не поднимали и чтобы матери с жалобами не приходили. Все готовы?

И он стал читать монотонным голосом, выводя в то же время какую-нибудь букву или цифру на классной доске:

— «Из города А в город Б, которые находятся на расстоянии 42 километров друг от друга, выехал велосипедист. Он ехал со средней скоростью — 16,8 километра в час. Через 30 минут в том же направлении выехал мотоциклист. Он ехал со средней скоростью — 28 километров в час. На каком расстоянии от города Б был велосипедист в тот момент, когда мотоциклист доехал до этого города?» Все. Решайте, не разговаривая и не вертя головами. А то я могу и не дожидаясь решения ставить единицы!

Со своей последней парты я видел, как все спины распрямились. Хотя в условии шла речь о мотоциклисте и велосипедисте, задача носила характер совсем не спортивный, а чисто математический. Она мне не понравилась. Но что делать — нужно было думать и рассуждать… «Значит, велосипедист выехал первым. Зачем? Он что, не мог подождать, чтобы не усложнять решение?.. А тот, с мотоциклом, почему ехал со скоростью 28 километров в час, а не 42, так, чтобы скорость была равна расстоянию — тогда бы и вычислить легче было… Почему он не прибавил газу?..»

Только я пришел к выводу, что мой листок так и останется с одним условием задачи, как учитель Ставрев прервал напряженный скрип многочисленных перьев:

— Гости из цирка испытывают затруднения?

Те ответили, что нет.

— Всем хорошо понятно условие?

Те ответили, что да.

Пока учитель Ставрев думал, чем бы нам еще помешать, близнецы двинулись к нему:

— Возьмите, пожалуйста.

— Я тоже решил задачу.

— Она не из самых трудных.

Три счастливчика вышли, сопровождаемые завистливыми взглядами, которые принадлежали четырем пятым класса. Остальная одна пятая уткнулась в свои парты. А я смотрел в потолок. «Ну его, этого мотоциклиста! Он что, бабушку свою вез, что ли, так медленно?..» Я опустил голову и чуть не подпрыгнул: рядом с моим листом лежал еще один, сложенный вчетверо. Я осторожно развернул его и вот что увидел:

Две цифры производили особенно приятное впечатление: единицы имели наверху точечки и потому были похожи на перевернутые восклицательные знаки, а нули были украшены крошечными завитушками.

«Гм, — подумал я, — как не верить после этого в чудеса!» И, пригнувшись, как бы с напряженным выражением лица, я быстро списал решение. После этого я свернул спасительную бумажку восемь раз, положил ее в карман куртки, взял из-под парты свой портфель и направился к кафедре.

— Ты что, отказываешься?

Вместо ответа я подал учителю свой лист с решенной задачей. Он дважды посмотрел на мою работу, тихо шмыгнул носом, чтобы не смутить класс, и так же тихо сказал:

— Поздравляю! Приятного тебе аппетита за обедом!

Итак, он разрешил мне уйти домой.

На школьном дворе маячили близнецы. Они ждали звонка. Я тоже было хотел подождать, чтобы узнать, кто еще правильно решил задачу, но раздумал. Не хотелось мне слушать тринидадские истории. Не хотелось и огорчать союзников, которые увидели бы меня в одном лагере с неприятелем. Лучше уйти через черный ход из школы, прийти пораньше домой и порадовать маму большим успехом.

Дома меня ожидала новая радость: отдыхавший в Варне дядя Владимир приехал полчаса тому назад и решил сразу же навестить нас. Прямо с чемоданами. Его пышные желто-коричневые волосы стали светлее, а лицо потемнело, как у араба. На море человек и осенью может получить шоколадный загар.

— Здравствуй, Саша! — Обнял и поцеловал меня дядя. — Ух, как ты вырос за эти двадцать дней!

После того как я похвастал шестеркой[2] по арифметике, не вдаваясь, конечно, в подробности, мама пригласила нас на кухню. Мы перекусили, потом снова вернулись в гостиную. Дядя Владимир вынул пачку жевательной резинки. Дал мне.

— Ну, как ты? — спросил он. — Что можешь сказать мне с глазу на глаз?

Должен признаться, он приехал как раз вовремя, чтобы я мог уяснить две важные вещи: что собой представляет дядя Геннадий и как овладевать сердцами танцовщиц.

— Геннадий?.. Этот человек работал у нас токарем, — сказал дядя Владимир и сделал шарик из своей жвачки. — Он был человеком порядочным, весельчаком. Только иногда на него нападала лень, впрочем, такое случалось и со мной. А в августе он вдруг ушел с завода. Не хочется ему, видите ли, пачкать руки за какие-то сто шестьдесят левов. Я думаю, он просто «заболел».

— И вовсе он не «заболел». Просто — работает по ночам. Ищет спрятанное сокровище.

Дядя Владимир не удивился:

— До меня тоже дошли такие слухи. На заводе говорят об этом, посмеиваются… Если он и вправду копает, люди правы!

— А может быть, ему удастся найти? Он ищет в надежном месте!

— Откуда тебе это известно?

— Да уж известно… Вот что он нашел в коробке, оставшейся от его дяди Христаки.

Дядя Владимир взял пожелтевший манускрипт, посмотрел равнодушно и вернул мне.

— Это фальшивка. В 1938 году орфография была другая. Тогда были еще две буквы, давно вышедшие из употребления: «юс» и «ять». — Он их написал шариковой ручкой на обратной стороне листка. — Ты сообразительный мальчуган, и этому хитрецу захотелось привлечь тебя как ученика-подсобника, вот он и нацарапал эту записку. Если хочешь развлекаться, то развлекайся, но смотри не пострадай! Просто так, от нечего делать, рыться в памятниках старины запрещается.

— А ты уверен, что в крепости Бейга нет клада?

— Не уверен. Но сам-то я предпочитаю получать деньги у заводского кассира, чем гоняться за ветром в старых крепостях!.. А тебя, кажется, еще что-то интересует?

Я набрался храбрости:

— Если однажды, когда я вырасту большим… встретится мне какая-нибудь, например, танцовщица, которая… например, мне понравится… что мне тогда нужно делать прежде всего?

— Само собой разумеется, пригласить ее на танец!

— А… если я не умею танцевать?

— Научишься.

— Уже теперь?

— Лучше всего теперь. Потом будет поздно.

— А… кто меня научит?

— Ну, это уже не по моей части. Попроси маму, когда у нее будет хорошее настроение.

Дядя Владимир усмехался в усы. Ну и что же! Важно, что он меня приободрил. Я пошел на кухню к маме, помог ей вымыть тарелки и без всяких хитростей спросил:

— У тебя хорошее настроение?

Она ответила без колебаний:

— Конечно же, мой мальчик, ведь сегодня ты получил шестерку!

Я тотчас потребовал, чтобы за эту шестерку она показала мне, как танцуют старое танго. Например, «Компарсита!». Мама не знала, зачем это мне нужно, взглянула на меня как-то особенно и сказала:

— Мастера старого танго — люди пожилые. Например, твоя бабушка. Вот возьми-ка отнеси ей эту корзину яблок, скажи, что твой дядя вернулся с моря, и попроси ее научить тебя этому танцу.

Все было ясно. Меня передавали, как эстафетную палочку. Но я не отчаялся, взял корзину, потому что ее все равно было некому больше относить, сказал дяде Владимиру «до свидания» и пошел к бабушке самой короткой дорогой. Они были довольно тяжелые, эти яблоки, а потому не позволяли мне никаких отклонений от курса.

Дед Санди стучал во дворе молотком — чинил какой-то разбитый сундук. Сидя рядом на стульчике, бабушка Мария вязала шерстяной носок, чтобы ей было теплее зимой. Узнав о главной причине моего посещения, она уронила носок на колени и всплеснула руками:

— Ай-яй, Саша, твоя мать пошутила! Я родом из деревни, из Трепетликово, а там в мое время тангами не занимались. Про такие танцы спроси у деда. Он был городским парнем, ходил в котелке и не пропускал ни одного увеселения в парках, пока не пошел со мной под венец. Хочешь, я тебе покажу фотографию тех времен?

— Нет, бабушка. Я хочу танго.

Дед Санди все время делал вид, что ничего не слышит, но тут выпрямился:

— Только давай-ка пойдем в дом, а то здесь над нами соседи будут потешаться…

Мы вошли в маленькую комнату. Кот предусмотрительно забрался на кровать, чтобы не путаться у нас под ногами. Бабушка тоже пришла вслед за нами — посмотреть, а может быть, и поучиться.

В первую очередь мы прошли теоретическую часть. Мне было объяснено, что в танго шаги более или менее такие же, как в прямом хоро[3], только в обратном направлении. Кроме того, танцующий не должен бить ногами, как лошадь, а должен двигаться легко и плавно, так, чтобы было приятно и ему и даме, которую он придерживает за талию.

— Тебе понятно?

— Понятно.

Мы перешли к практическим занятиям. Это было потруднее, потому что я принялся за это дело впервые, а деду Санди нужно было в одно и то же время напевать мелодию и играть роль дамы, что не очень-то ему удавалось. Но так или иначе, а через полчаса изнурительного труда всего с двумя перерывами я был основательно подготовлен. Моя «дама» вытерла вспотевшие от напряжения очки и отправилась к коту.

— А теперь, — сказала бабушка Мария, снова взявшись за крючки, — дай дедушке полежать, а сам иди учить уроки. Если дядя Владимир еще у вас, скажи ему, чтобы пришел к нам…

Возвращаясь от бабушки, я увидел Хуаниту. Она сидела на облупленной скамейке в городском саду и листала какой-то журнал в пестрой обложке. Ее волосы, длинные и блестящие, спускались на плечи, как пелерина. Над скамейкой развесила ветви старая липа. Ее желтые листья были видны издалека. Время от времени какой-нибудь лист плавно снижался к Хуаните, чтобы подсмотреть, что она читает.

Я еще колебался — продолжать ли свой путь или сделать небрежный поворот и пройти через сад, как вдруг услышал за спиной голос:

— Пожалуйте сюда!

На тротуаре сидел по-турецки смуглый мальчик-чистильщик. Он стучал щетками и подмигивал мне. Глаза его блестели, как маслины. На выпуклый лоб свешивалась кудрявая и черная, как смоль, прядь. Я посмотрел в сторону скамейки. Посмотрел и на свои туфли, пыльные, грязные. Проходить через городской сад в таком виде было неприлично.

— У меня только десять стотинок, — схитрил я.

— Я их у тебя заберу, — ухмыльнулся чистильщик.

Через несколько минут я был готов. Но они мне показались часами. Я все время вертелся: не бросить бы свои стотинки на ветер!

Заплатив, как почтенный человек, я поправил свой новый кожаный ремень и решительно пересек улицу прямо напротив липы.

— Ты что, ослеп? — крикнул позади какой-то шофер.

Хуанита сделала вид, что меня не заметила, она продолжала рассматривать картинки в своем журнале. Только когда я вытянулся перед ней во всем своем величии, она медленно подняла голову:

— Мальчик, не заслоняй мне свет.

Ее голос не был таким хриплым, как вчера по телефону. Видимо, она всю ночь пила чай и сырые яйца, чтобы вылечиться после мороженого.

— Разрешите сесть? — спросил я.

Она бросила беглый взгляд на соседнюю пустую скамейку, вздохнула и ответила:

— Если больше негде…

Я, не дожидаясь повторного приглашения, сел слева от нее. Так повелевает этикет. Я не зря хожу в кино и смотрю телевизор — благодаря им человек может научиться хорошим манерам.

— Вы читаете журнал, не так ли?

— Зачем спрашивать?

— Потому что я тоже люблю заниматься сложными вопросами литературы и искусства…

— Тогда должна тебя разочаровать. Я читаю «Науку и технику для молодежи».

Один-ноль в ее пользу! Загляни я через ее плечо, уж заметил бы, что на журнальной странице напечатан чертеж машины, а не выкройка пальто…

— Можно посмотреть поближе?

— Нет! Хватит и того, что я разрешила сесть.

Меня охватила грусть:

— Сударыня, почему вы относитесь ко мне так пренебрежительно? Я же поклонник вашего искусства!

— У меня их тысячи.

— И чемпион по прыжкам в длину.

— О да, я видела тебя на олимпиаде.

— Умею танцевать танго.

— Ах, какое достижение!

Я прибегнул и к последнему, как мне казалось, самому слабому и ненадежному средству:

— С понедельника мы одноклассники с трио «Тринидад». Меня зовут Сашей.

Ее насмешливый тон сразу смягчился:

— А я думала, что ты хулиган…

Она быстро повернулась ко мне, дала журнал и положила руку мне на плечо:

— И тебе тринадцать лет, да?

— Мне уже шестнадцать.

— Ого!

— Несколько раз оставался на второй год и поэтому…

Хуанита вроде бы осталась недовольна, что я уже такой взрослый.

— Жаль, Саша, — сказала она. — Ты выглядишь умнее…

Щербатый лист медленно опустился с ветки липы на мою правую туфлю. Я надеялся, что хотя бы по этой причине моя собеседница посмотрит вниз и увидит, какой я элегантный, но она посмотрела в сторону. Чтобы не потерять инициативу, я сказал:

— Вчера, когда я говорил с вами по телефону…

Хуанита оживилась:

— Со мной?

— Ну да. В три часа десять минут.

— Может, ошибся номером?

— Да, сначала ошибся, а потом уж набрал точно. Трубку поднял ваш отец и сказал: «Алё…»

— Если алё, значит, это был он.

— Еще он сказал, что вы на балконе. И пошел вас позвать….

— И что же было после того, как позвал?

Я начал нервничать, но себя не выдал. Во время футбольных матчей и диалогов с женщинами человек должен владеть собой.

— Тогда вы подошли к телефону, а я спросил, когда бы вы смогли уделить мне частицу своего времени, и вы ответили: «Сейчас», помните?

Хуанита рассмеялась. Так смеются девчонки из нашего класса, когда их что-то очень забавляет.

— Ты со мной не разговаривал, — сказала она. — В это время я была не на балконе, а в номере у гимнастки Моники. Но могу тебе сказать наверняка, что после слова «Сейчас» ты услышал «Меня угостили мороженым», «Великое дело!» и «Я очень радуюсь».

— Откуда вы знаете?

— Ниоткуда. Наш мистер Попугайсон знает только, это и больше ничего. Живой автомат с хохолком!

Мне сразу все стало ясно: попугай фокусника воспользовался тем, что трубка поднята, и выдал весь свой репертуар. Что бы я ему ни говорил, он отвечал бы точно так же. Кажется, ворона Жоры Бемоля попала в менее неловкое положение: когда она не знала, что сказать, то отвечала «га».

— Хорошо, что мы встретились, — промолвила Хуанита, — а то ты подумал бы, что я дурочка. Наверное, разговор был совершенно бессвязным…

— Ну да, — поспешно согласился я.

Мне не хотелось признаваться, до чего связно и убедительно звучал каждый ответ хохлатого абонента. Хуанита была старше меня, ну и что из этого? Как-то дядя Владимир мне рассказал о своей однокласснице. Когда они закончили школу, им было обоим по восемнадцать лет. Сейчас ему сорок пять, а ей всего-навсего тридцать семь. Значит, женщины стареют медленнее. Когда-нибудь я догоню Хуаниту и даже опережу ее. Кроме того, отращу себе усы, как ее отец, и совсем изменюсь.

— Ты знаешь, мне нравится ваш город, — не переставала между тем болтать она. — Мы приезжали сюда раньше, и очень заметно, насколько он похорошел. Улицы заасфальтированы, площадь совершенно изменилась. Тогда, я помню, здесь были ларьки, в которых продавали котлеты и пончики…

Неожиданно к нам подошел высокий старшеклассник. Даже выше меня. Одет он был, как на выпускной вечер — официальный черный костюм, черный галстук, рубашка с манжетами… У него были даже бакенбарды, хотя с сентября до июня отращивать их было запрещено во всех школах нашего города.

— Почему ты опоздал? — обратилась к нему Хуанита. — Я не умерла от скуки только благодаря этому любезному мальчику!

Она была похожа на разъяренную львицу. Мне стало очень приятно. Но тот тип с бакенбардами не испугался, вынул из своего кармана серебряный перстень с круглым красноватым камешком, размером с таблетку хинина, и отдал девушке.

Злость Хуаниты мигом испарилась. Она внимательной осмотрела перстень, потом надела его на правую руку, мило улыбнулась и сказала:

— Хорошенький. Спасибо.

Мне стало очень грустно.

Когда гимназист понял, что на этот раз ему сошло, он оживился:

— Если нигде не будем задерживаться, доберемся до крепости за десять минут.

— Пешком?

— На такси гораздо проще…

Хуанита сердечно со мной распрощалась. Пожелала мне получше заниматься, чтобы в дальнейшем не быть второгодником ни в одном классе. Обещала передать приветы своим братьям, хоть я вовсе не просил ее о такой услуге. Наконец она поблагодарила меня за компанию и пошла со своим спутником, который уже нервно притопывал ногой. А липа надо мной зашумела издевательски, словно она понимала, как ветрены все женщины, за исключением мамы и бабушки.

После ухода этой пары из-за ближайшего куста вынырнул дядя Геннадий. Он был все в той же помятой, расстегнутой и вылезшей из брюк рубашке, только сухощавое лицо еще больше заросло бородой. Его взгляд излучал неведомую решимость:

— Александр, я его нашел!

Мне было не до разговоров, тем более с таким обманщиком, как он. Я откликнулся неохотно:

— Опять какое-нибудь письмо со «старой» орфографией?

— Опять, мой мальчик! — засмеялся он, не уловив иронии. — Только не на бумаге, а на мраморной плите восемнадцатого столетия!

— Уж не носишь ли ты ее с собой?

Дядя Геннадий дрожащими пальцами зажег свою вонючую трубку и начал объяснять с придыханиями:

— Копал я там, где считал нужным… Выбросил массу песка и камней… И тут наткнулся на что-то твердое… Расчистил это место… И что я увидел?.. Плиту, понимаешь, могильную плиту!..

Я не удивился. Кладоискатели, как мне объяснил дядя Владимир, отличаются богатым воображением.

— И знаешь, что написано на этой плите, дорогой мой Александр?

— Не знаю, дорогой мой дядя Геннадий.

— Вот что! — вынул он листок из заднего кармана. — Списал при свече.

Я посмотрел. Буквы были написаны грубо, криво, с дугами и черточками над ними.

— Ничего не понимаю.

— Э-э, твой дядя Геннадий тоже сразу не разобрался, но потом понял, что это написано по-турецки! — похлопал он себя по груди.

— Ну, а потом?

— Потом я пошел к ходже Исмаилу, угостил его сливовицей, и он перевел мне эту надпись!

— Наверное, она означает: «Здесь имеется зарытое золото»?

— А ну-ка будь повежливее! — убрал свой листок дядя Геннадий.

— Так и быть. Но только скажи, что там было написано.

Кладоискатель понизил голос:

— «Если сойдешь вниз, выхода обратно нет».

— Оно… так и есть.

— Хорошо, но кто сделает такую надпись на могиле? Я подумал и решил: это не могила, а что-то совсем другое, только тот, кто положил плиту, очень хотел, чтобы эту штуку считали могилой! Поэтому вчера вечером я пошел при луне в крепость, засунул кирку сбоку, поднапрягся и…

— Она сдвинулась?

— Нет. Оказалась чересчур тяжелой для одного человека. Да я и не из самых сильных…

Дядя Геннадий попробовал запихнуть рубашку в брюки, чтобы не застудить поясницу, опустил плечи и замолчал. Он ждал, пока я заговорю, но я молчал. А может быть, он, наконец, говорит правду?

— Ну, давай, Александр!

— Что, дядя Геннадий?

— Пойдем со мной к Бейге!

Я в это мгновение подумал, что туда отправилась и Хуанита. Следующий вопрос я уронил автоматически:

— Сейчас?

— Как — сейчас? Хочешь, чтобы нас видело полгорода? Вечером, не раньше восьми!

Я сказал ему откровенно:

— В восемь не могу, у нас будут гости.

Он махнул рукой и стал меня отчитывать:

— Детские штучки! Упустить такой куш из-за куска торта.

Возможно, он был прав. Я спросил осторожно:

— Там… в крепости… перстни есть?

— Какие перстни?

— Ну, золотые, серебряные, с драгоценными каменьями…

— Конечно, есть! Жены пашей носили только перстни с камушками. Даже на ногах!.. Так придешь?

— Не знаю, дядя Геннадий. Не уверен…

— Буду ждать тебя дома до восьми. Если не придешь, найду другого. А ты обещаешь молчать, правда?

— Обещаю.

Мама на кухне делала блинчики. Важные гости очень их любят. Дяди Владимира уже не было, он ушел. Маму никто не отвлекал, и работа шла нормально. Из большой тарелки уже улыбалось около двадцати штук.

— Как там бабушка и дедушка? — спросила мама.

— Хорошо, — сказал я. — Благодарили за яблоки. Они их порежут и высушат для компота.

— А ты почему задержался? Неужели до сих пор учился танцевать старое танго?

— На обратном пути я зашел в Дом пионеров. Я забыл тебе сказать, что на сегодня была назначена репетиция.

Мама на секунду отвела взгляд от сковородки:

— Ну давай, Саша, расскажи, наконец, что ты делаешь два раза в неделю в этом таинственном драматическом кружке. Сегодня, например.

— Я был пажем.

— Пажем?!

— Да. Я крутился вокруг молодой красивой дамы с вот такими длинными волосами. По ходу пьесы дама мне очень нравится, но не обращает на меня никакого внимания.

Мама опять сосредоточилась на блинчиках.

— И ты, как твой дед, — надула она губы. — Вообще, все твои родственники по отцовской линии шутники. Только тебе при твоем росте давно уже надо было стать не пажем, а маркизом или графом!

В гостиной зазвенел телефон. Я сразу метнулся туда. Звонил Валентин. В его голосе звучала издевка:

— Ну как, товарищ директор цирка? Кажется, недавно ты сидел с кем-то на одной скамеечке, а?

— Дядя Геннадий — коллега моего дяди Владимира, вот мы и поболтали с ним немного о заводе.

— А с каких пор этот дядя ходит в платьице?

Он, видимо, надеялся, что я оторопею, но глубоко ошибался. Я ответил небрежным тоном:

— Вероятно, ты намекаешь на Хуаниту Досеву?

— Угадал! — засмеялся председатель. — Это была случайная встреча, да?

— Напротив! Я к ней сел с точно определенной целью. Крепости брать лучше всего изнутри!

Поскольку Валентин принадлежит к сословию любопытных, он пожелал, чтобы я ему рассказал все. И я ему рассказал:

— Вчера я убедился, что из тебя, Крума и Жоры артистов не выйдет. Так мы с трио тягаться не сможем. Нам нужен более надежный способ, чтобы их провалить! Как и у всех людей, у них есть недостатки, поэтому я решил сблизиться с их сестрой. Каждая девушка любит болтать, не составляет исключения и данная гражданка. Ее болтовня дает нам возможность разведать слабые места наших противников…

Валентин долго не мог найти подходящие слова, чтобы выразить свое восхищение:

— Саша, ты гениален!.. Когда ты возьмешь эту «крепость» окончательно?

Я ответил шепотом:

— В самом скором времени!

И положил трубку на аппарат, потому что мама позвала меня совершать хорошие поступки.

Задача моя была не из простых: требовалось вытереть хлопчатобумажным полотенцем мокрые бокалы, вынуть из буфета тарелки, расставить их так, как рекомендует статья «Как нужно встретить гостей, на которых мы хотим произвести хорошее впечатление». Из-за встретившихся в ней опечаток я испортил два прибора. Мама сразу же удалила меня с рабочего места:

— Ты очень неуклюж, сынок! Почему бы тебе не попросить, чтобы на некоторое время тебя назначили на роль дворецкого вместо этого несчастного пажа, — так бы ты научился полезному делу за счет драмкружка!

Когда все в столовой было готово, пришел папа в очень хорошем настроении, с новой стеклянной вазой для фруктов. Он сказал:

— Прежде чем решим, будет ли Саша присутствовать на ужине, давайте обновим вазу апельсинами.

После долгих поисков на кухне, в шкафу, под кроватью и во многих других местах, в течение чего мама повредила двухэтажную прическу, а папа сломал ноготь, я был вынужден признаться, что гости обойдутся без апельсинов.

— Это ты их съел? — ощетинился папа.

Я не нашел иного выхода и соврал, что я.

— А когда мы покупаем апельсины специально для тебя, ты к ним не прикасаешься! — удивилась мама.

Я сказал ей, что не нужно так удивляться, потому что между этими двумя видами апельсинов есть большая разница. Тогда папа велел мне ужинать в одиночестве, отложил приговор до следующего дня, потому что сейчас мог бы и отлупить меня, отправил спать и запретил маме поцеловать меня ради «спокойной ночи».

«Хорошо я влип! — думал я, вытянувшись на кровати. — Так рано я и не засну, и не услышу, о чем говорят взрослые».

Со скуки я стал воображать всякие вещи: будто бы это я кладоискатель, а не дядя Геннадий, но я не мотаюсь по развалинам крепости, а нахожу в том месте, где пересекаются диагонали на фотографии, сделанной с вертолета. Потом я выкапываю экскаватором десять сундуков с золотыми украшениями и становлюсь богатым, до того богатым, что для собственного развлечения приобретаю цирк вместе с персоналом. Например, цирк «Континенталь». Чтобы не было душно, сначала цирк будут посещать всего несколько человек: я, Крум, Жора, Валентин и две танцовщицы, причем каждая в десять раз красивее Хуаниты. Пока она будет исполнять свой номер на манеже, танцовщицы будут сидеть по обе стороны от меня в ложе. На каждом пальце у них будет по перстню в тысячу раз дороже перстенька, полученного Хуанитой от своего одноклассника. И поскольку в цирке не будет мамы, я разрешу танцовщицам взять меня под руки. А в это время строгий капельдинер в блестящем светло-зеленом костюме и фуражке адмирала будет стоять у дверей, как статуя. Если шевельнется, я его уволю и на его место поставлю трио «Тринидад». Пусть жокейчики поймут, что я главнее их! А когда меня перестанет интересовать и это, начну приглашать в цирк незнакомых. Но тот, кто захочет пройти без билета, будет пролезать исключительно под брезентом. Для взрослых мы сделаем щель пошире. Гимназистов же будем допускать только в том случае, если они сбреют бакенбарды…

Громкие возгласы, доносившиеся из коридора, нарушили течение моих светлых мыслей.

— Проходите, товарищ Ташков! Я рад вас видеть, товарищ Пенчев!

— Ах, как вам идет эта кофточка, товарищ Ташкова! У вас очаровательная прическа, товарищ Пенчева!

Я расслышал и другие голоса, но не такие мелодичные, потому что люди, поднимаясь на четвертый этаж, как правило, запыхиваются.

Мужские голоса сказали:

— Здравствуйте, милая семья!

Женские добавили:

— Эта кофточка из Парижа.

— Хотите — дам вам адрес моей парикмахерши?

Потом все затихло. Столовая в противоположном конце квартиры, а через три двери слышно плохо. Да и мама отличная хозяйка — она так оборудует стол, что все рты заняты.

Я попробовал уснуть, но не смог и опять начал мечтать. На этот раз я позволил Хуаните сесть рядом со мной в ложе. Дал ей небрежно пригоршню золотых перстней с камнями, как лесные орехи. От радости и признательности она заплакала. Обещала три года не ходить в школу, чтобы окончить ее вместе со мной. На выпускном вечере мы будем танцевать с ней двадцать шесть раз. И все время танго.

Часы пробили полвосьмого: «Данн!».

Мечты мои разлетелись, и я подумал уже совсем трезво: «Если я пойду с дядей Геннадием и помогу ему, то откроются две возможности: либо найти клад, либо не найти его. В первом случае он все же даст мне что-нибудь. Хотя бы на такси. Во втором — я вернусь пешком и с пустыми руками, но беда не велика. Все равно мне не хочется спать…»

Я встал, оделся. В окно заглядывала круглая луна. «Значит, будет нам освещение!» Я легко прошел по коридору. Если бы жил с индейцами, они, наверное, звали бы меня Бесшумный Шаг. Когда я проходил мимо столовой, кто-то крикнул:

— Стой!

Но это относилось не ко мне, потому что тот же голос продолжал:

— Уже сейчас пора мне распустить пояс. Потом будет поздно!

Через пять минут я был на лестнице, а еще через минуту — на тротуаре. Сделав вид, будто меня послали по делам, я обошел мусорные ведра, которые, как нарочно, поставили перед дверьми, чтобы о них спотыкались запоздалые прохожие. Я не пнул ни одно из них. Звон жести мог бы меня выдать. Да и желания не было. Когда человек наметил высокие цели, он мусорных ведер не пинает.

Следуя все время по маленьким улочкам, я без помех вошел во дворик дяди Геннадия. Он встретил меня удивленно:

— Думал, что ты не придешь! Молодец! Молодец!!! Ты не ошибся… — Он посадил меня на лавочку перед дверью и добавил: — Через минуту буду готов!

Потом он ушел и вернулся с контрабасом. Я оторопел:

— На что тебе это?

— Это не контрабас, а только футляр от него. Одолжил у соседа. Туда я запрятал кирку и лопату, чтобы не привлекать к себе внимания…

Хотелось мне сказать ему, что так он привлечет к себе больше внимания, но смолчал, решив, что, если я буду критиковать, он может отослать меня домой.

— А фонарик у тебя есть? — спросил я.

Он напяливал поверх рубашки старую оборванную кофту:

— У меня есть свеча и спички.

Мы пошли, выбирая улицы потемнее, но когда дошли до цирка, пришлось пересекать бульвар.

— Не лови ворон! — дернул меня мнимый контрабасист. — Навстречу идут дети! Если пойдут за нами, всей нашей затее крышка!

Мы обогнули старую площадь и вышли на шоссе, откуда виден большой жилой дом строителей. Они сделали его себе одиннадцатиэтажным с шестью подъездами — от «А» до «Е». Когда он светится почти всеми своими окнами, то похож на кроссворд с несколькими не заполненными клетками. И тут как раз два соседних квадратика засветились. Как будто в кроссворд вписали еще две буквы. Интересно, получит ли наша задача правильное решение?

— Вперед! — скомандовал дядя Геннадий.

До крепости Бейга скорее всего дойти через молодую акациевую рощу. Днем тропинка видна очень хорошо. Она петляет между деревьями, и пока вы споете какую-нибудь песенку, будете уже у подножия холма. Остается только обойти его, как делает это река, и вы оказываетесь перед шероховатой, почти разрушенной стеной. Когда я учился в третьего классе, то однажды привел сюда бабушку Марию. Все кончилось тогда благополучно — она дала мне денег на семечки, а дома похвалила:

— У нас уже есть свой экскурсовод!

Но ночью пройти через рощицу не так-то просто. Кусты и нижние ветви мешают быстрому продвижению, а может случиться и так, что обнимешь какую-нибудь колючую акацию.

— Держи! — подал мне футляр дядя Геннадий. — Я тебя поведу.

С каждым нашим шагом луна удалялась назад, а потом и совсем спряталась за холмом. Деревья стали какими-то призрачными. Река зашумела убаюкивающе. Я потерял равновесие, и багаж потащил меня вперед.

— Тс-с-с! — сердито толкнул меня кладоискатель. — Тихо! Слышны голоса…

Мы приблизились на цыпочках. Неясный шепот за кустами превратился в разговор между мужчиной и женщиной. Мужчина твердил вдохновенно, что от блеска ее глаз он растаял как мартовский снег. Женщина не оставалась в долгу — рассказывала с легким смущением, будто бы она окунулась в какую-то приятную неизвестность, откуда ей просто не хочется выходить.

— Эти совсем загородили дорогу! — засопел дядя Геннадий у самого моего уха. — Слева река, справа насыпь..»

Внезапно разговор прервался. Мы услышали оркестр, сопровождаемый звяканьем медного колокольчика. Мы обошли кусты — и что же перед нами открылось? Под кособоким ветвистым деревом блаженно храпел незнакомый старик в полудеревенской, полугородской одежде. В правой руке он держал пустую бутылку. Рядом с его головой работал транзисторный приемник. А к дереву был привязан козел, крупный, бородатый, криворогий, с колокольчиком на шее.

— Тебе все ясно? — спросил дядя Геннадий.

Я ответил, что не все.

— Пастух дед Петко хорошо угостился. Вместо него теперь на посту стоит козел. Охраняет его и слушает радио…

Мы осторожно обошли спящего, хотя не было риска его разбудить даже в том случае, если бы мы маршировали под военный духовой оркестр. Такой бутылки ракии хватило бы на то, чтобы свалить весь наш класс, а дед Петко опорожнил ее один. Рот и нос пастуха издавали звуки, трудно воспринимаемые музыкальным слухом. Уж если на то пошло, я, пожалуй, предпочел бы скрипку Жоры Бемоля.

— Старый козел, — проворчал возмущенный дядя Геннадий.

Козел, разумеется, понял, что относилось это не к нему, и не обиделся.

До развалин крепости мы дошли быстро. В прошлом здесь улицы вели к площади с фонтанами, храмами, памятниками. Теперь, все разрушено. Из всего примечательного осталось только одно: летом в старой Бейге водятся ящерицы, нужные нам для того, чтобы пугать ими девчонок.

Дядя Геннадий привел меня к углублению в том месте, где сходятся две стены, расположенные, по-моему, довольно далеко от возможного пересечения диагоналей, упомянутых в письме покойника.

— Открой футляр.

Я открыл.

— Дай кирку.

Я дал. Старший кладоискатель отодвинул высохшую ветку, лежавшую в углу и присыпанную землей.

— Почисть вот здесь лопатой.

Был выполнен и этот приказ. Я не переутомился, потому что земли было мало, только для маскировки. Скоро я добрался до большой шершавой плиты.

— Хочешь посмотреть надпись? — поинтересовался „дядя Геннадий.

— Хочу!

— К сожалению, это невозможно. Прошлой ночью я так ее изрезал, что ничего не разберешь. Мера предосторожности, Александр!

Дружными усилиями, с напряжением и пыхтением, наконец, мы постепенно открыли ход в какую-то дыру. Дядя Геннадий сунул туда зажженную спичку. Спичка потухла, так и не дав нам увидеть, что там внизу. Потом мы бросили туда один за другим четыре комка земли. Их стук тоже мне ни о чем не сказал; но кладоискатель довольно потер руки:

— Неглубоко и с уклоном. Ниже колодец расширяется, и от него в сторону идет туннель.

Радостное возбуждение охватило и меня. Дядя Геннадий вынул из футляра контрабаса длинную крепкую веревку. Я ему помог ее распутать. Когда все было готово, решили, что первым спущусь я, так как я легче. Одним концом веревки я перепоясался, другой дядя Геннадий привязал к большому камню, отколовшемуся от крепостной стены, схватил середину веревки и сказал:

— Давай!

Я стал медленно спускаться. Наклон был не очень крутой. Трижды я поскользнулся, но руки кладоискателя были сильными, веревку опускали равномерно. Когда я добрался до дна, он крикнул, чтобы я зажег спичку. Но она тотчас погасла.

— Нечего отдуваться, трусишка! Пыхти в сторону! — отчитал меня начальник экспедиции.

Вторую спичку я зажег над головой. На этот раз, хоть всего на секунду, я увидел дно неглубокой ямы: неровное, усыпанное камнями, припудренное пылью. Оно не было шире дыры. И никакого туннеля не было. Только пальцы я обжег:

— Ой!

Третья и четвертая спички ничего не добавили к моим печальным наблюдениям. Я сообщил об этом дяде Геннадию, но он не поверил:

— Слушай, ты врешь, наверное, для того, чтобы все забрать себе!

— Честное пионерское! — крикнул я. — На всякий случай брось мне свечку.

— Ну да, ему еще и свечку! Я что, по-твоему, сам не могу проверить? Если ты меня обманываешь, я там же тебя и отколочу!

Дядя Геннадий начал спускаться. Колодец наполнился пыхтением и шарканьем подошв о землю. «Хорошо бы, если б за ним не последовал камень! — подумал я. — А то он здесь нас обоих расплющит…» Я только тут постиг обидную истину: не ради моей безопасности кладоискатель привязал другой конец веревки к обломку стены, а для того, чтобы в решающий момент спуститься сюда самому…

— Тьфу! — высказался кладоискатель, убедившись, что никакого расширения нет. — Мы попали в самую обыкновенную дыру…

Неожиданно к нам соскользнула веревка… Видимо, она отцепилась от камня. Мы стояли на дне и почти не видели друг друга, а через отверстие нам было видно только десяток мелких звезд.

— Давай позовем на помощь, — предложил я.

— Ну да! — засопел дядя Геннадий. — Кроме пьяного пастуха наверху никого нет.

— Тогда как же?..

— Вылезем сами!

Первым попытался я, но безуспешно — соскользнул вниз, как мешок. Хоть наклон был и невелик, но из этой дыры вряд ли выбрался бы и альпинист: земля, так же как сейчас, крошилась бы непрерывно, некуда было бы вбить крючья и клинья.

— Взбирайся мне на плечи! — приказал дядя Геннадий.

Я взобрался. До отверстия оставалось еще около метра.

— Подпрыгни!

Я подпрыгнул, но, согласно закону земного притяжения, упал на голову начальника экспедиции. Он оттеснил меня в сторону и закурил трубку. Так прошло минут десять. Только один раз дядя Геннадий нарушил молчание. Он признался, что никакого письма от своего дяди Христаки не находил, а ту записку, датированную 1938 годом, сочинил сам, чтобы заполучить меня в сообщники. А на плите в самом деле было написано: «Если сойдешь вниз, обратно выхода нет».

Вдруг в отверстии появилась тень: большая голова с бородой и рогами. Дядя Геннадий подпрыгнул:

— Козел деда Петко! Он отвязался и пришел над нами поиздеваться!

Рогатый молча покачал головой. В довершение всего к нам сверху начала спускаться веревка. Мы не были настолько наивны, чтобы хоть на миг поверить в чудеса. Тем не менее кто-то нам помогал…

Когда конец веревки опустился до наших голов, кладоискатель приказал мне подниматься первым. Подъем был медленным, куртка моя наполнилась землей. Но я не рассчитывал на то, что меня вытянут, а сам напрягал мышцы и поднимался вверх по веревке, сколько мог. Дядя Геннадий нервничал:

— Скорее, ну, скорее! Ползешь, как улитка!

Он опасался, как бы я снова не угодил ему на голову.

Но все обошлось благополучно: хоть меня перестали вытаскивать и я вынужден был действовать самостоятельно, все же через минуту я увидел разрушенный угол крепостной стены, торчащий из нее камень, вокруг которого была крепко намотана новая веревка. С моей помощью на поверхность выбрался и дядя Геннадий.

— Спасибо тебе! — погладил он меня своей мозолистой ладонью.

Из-за единственной уцелевшей башни на нас глядела желтая луна. Я подумал, что луна очень взрослая и ей, наверное, довелось наблюдать за кладоискателями всех времен и народов. Что же касается козла, то ему, естественно, все это было в новинку. Если вначале он дергался от нас в сторону, то теперь стал кротко нас обхаживать и разглядывать то одним, то другим глазом.

— Ну что ты вылупился? — напустился на него дядя Геннадий. — Твой пьяный хозяин лучше нас, что ли?

В этот миг наши взгляды скрестились на маленьком желтом предмете, поблескивавшем рядом с мраморной плитой.

— Алтын[4], — прохрипел дядя Геннадий, но после того как он этот предмет рассмотрел и взвесил на ладони, его воодушевление испарилось. — Обыкновенный жестяной значок! — поморщился он и прицепил его к моему лацкану. — Дарю тебе, Александр, носи на память.

Значок был действительно сделан из самого дешевого металла. Насколько можно было увидеть при слабом лунном освещении, посередине была изображена лошадиная голова, а сбоку — цветок и латинские буквы. Дядя Владимир собирает значки, хранит их в старом портфеле, и этот ему как раз подойдет.

— Ме-е-е! — нарушил, наконец, молчание козел.

Дядя Геннадий спрятал кирку и лопату в футляр контрабаса, сердито пнул ногой плиту и сказал:

— Пошли!

Я двинулся за ним, ведя за веревку козла. Дед Петко продолжал блаженно храпеть под развесистым деревом. Горлышко бутылки упиралось ему в нос. Радиоприемник молчал. Наверное, дед выключил его своим могучим дыханием.

Дядя Геннадий привязал козла к дереву. Со стороны акациевой рощи подул ветерок. Мы пошли большими шагами через пустое серое поле и дошли прямо до дома кладоискателя. Когда мы пришли, городские часы пробили десять. Мы почистили одежду щеткой за ржавой оградой.

— А теперь, — сказал дядя Геннадий с особой теплотой в голосе, — попытайся дойти до дому так, чтобы тебя никто не видел…

Его пожелание исполнилось: на улицах я не встретил никого из знакомых, ключ в замке повернулся без помех, мое столкновение с вешалкой в коридоре осталось незамеченным, потому что в столовой пели гости. Еще несколько шагов до кровати… Я уже мог уснуть. А почему бы не уснуть? Ничего особенного не произошло… Но ступни мои судорожно вздрагивали, пальцы рук сжимались, будто все еще держали веревку. Дышал я прерывисто. И только ближе к полуночи, когда гости ушли и мама тайком от папы пришла меня поцеловать, а я сделал вид, будто мне снятся самые прекрасные сны, — только тогда я в самом деле успокоился…

Утром, перед тем как мама открыла дверь, чтобы меня разбудить, я окончательно очистил свою куртку от пыли и спрятал в карман значок с лошадью, цветком и латинскими буквами. Таким образом, я замел все следы вчерашнего приключения. Чтобы отвлечь мамино внимание и усыпить ее бдительность, я даже застелил постель так, как нас учили в пионерском лагере.

И мама очень удивилась, когда вошла меня будить.

До середины пути к школе не случилось ничего интересного. Не было видно никого из ребят, поэтому даже поболтать было не с кем. Так я дошел до поворота на улицу Ком. Там у овощного магазина стояла двуколка. Я чуть было не прошел мимо, потому что меня больше интересуют автомобили, но остановился из-за коня, крупного, с блестящей шерсткой.

— Какой ты красавец! — обратился я к нему. — Не уступаешь своим двоюродным братцам из цирка!

Конь покачал головой в знак согласия и вытянул шею, чтобы откусить свисавшую над ним веточку. А я тотчас представил себе, что двуколка — вовсе не двуколка, а боевая колесница и на мне вовсе не кепка, а сияющий бронзовый шлем римского полководца. Чтобы все было похоже на воображаемую картину, я сел в двуколку и взял вожжи.

— Эй, пацан! — крикнул из магазина дяденька в картузе и кожаной куртке, по всей вероятности, хозяин коня. — Сейчас же слезь!

Я с ним согласился, но события развернулись по-другому: конь фыркнул, встряхнул гривой и поскакал по улице. Если бы я не вжался весь в пружинное сиденье, то перекувыркнулся бы назад. Вожжи я, конечно, уронил. Невозможно держать одновременно вожжи и портфель с учебниками и тетрадями.

— Эй, эй! — продолжал кричать дяденька.

Закричали и другие. Конь испугался еще больше: его шея вытянулась, теперь он скакал галопом. Ехавший навстречу мотоциклист благополучно причалил к тротуару. Мои пальцы, сжимавшие металлические поручни сиденья, окостенели. Я попытался крикнуть: «Ой, мама!», но губы мои застыли без малейшего звука. До конца улицы оставалось не более двадцати метров. Там бы мы влились в поток автобусов, грузовиков и легковых машин, мчащихся по бульвару «Мургаш», а на этой магистрали, как известно, имеются светофоры, которых лошади пока не изучили, ну а несоблюдение их сигналов, конечно же, ведет к аварии!..

Как раз в этот момент справа появилась гибкая мальчишеская фигура, которая прыгнула, как пантера, на коня и схватила узду:

— Тпр-р-ру!

Удивленное животное успело сделать еще несколько шагов, поскользнулось на асфальте и застыло как вкопанное. Инерция сбросила меня с сиденья. Черный конский хвост погладил меня по лицу так внушительно, что сразу же вернул к действительности.

— Ты цел? — спросил мой спаситель, повернувшись ко мне лицом.

Это был Илья Досев, близнец с одной веснушкой на носу.

Пока я отвечал, прибежал дяденька в картузе, взлохмаченный, запыхавшийся. Он схватил меня правой ручищей и едва не оторвал мне воротник. На этот раз меня спасло только торжественное обещание, что больше так поступать не буду.

Мы с Ильей пошли в школу. Он объяснил мне, что оказался в этот момент на улице по той причине, что забыл в гостинице ручку и вернулся за ней. Когда мы скрылись от любопытных взглядов, он сказал почти застенчиво:

— Саша, давай не будем никому рассказывать об этой истории.

— Почему?

— Папа не разрешает мне заниматься лошадьми вне цирка. Он очень строгий!

— И мой отец очень строгий, хорошо бы, если б и он ничего не узнал…

— Значит, ты согласен делить со мной маленькую тайну — одну на двоих?

— Согласен.

— И давай будем друзьями!

— Давай!

Мы остановились, чтобы скрепить договор о дружбе крепким мужским рукопожатием. Тогда-то я и увидел, что на лацкане Ильи такой же значок, какой был у меня в кармане: с лошадиной головой, цветком и латинскими буквами.

— Хороший, а? — спросил он, проследив за моим взглядом. — Я получил его по почте из международного клуба жокеев. Братья мои — тоже…

Мы продолжали идти быстро, не останавливаясь даже на перекрестках. И все-таки опоздали. Мы чуть не столкнулись у двери классной комнаты с учителем Ставревым, потому что на первом уроке у нас была геометрия. Он собрался было выругать нас, но Илья выхватил из его рук большой циркуль, а я — треугольник, и бодрым пионерским шагом мы внесли их в класс. Этот наш благородный поступок тронул учителя, и он вторично — после контрольной работы — взглянул на меня с удивлением.

В конце урока, после того как мы вычислили площади и объемы нескольких конусов, а Крум ценой трудового пота на лбу выбил заслуженную тройку, учитель Ставрев сказал:

— Дети, хоть сегодня у нас и нет урока арифметики, я принес ваши контрольные работы. В общем, я доволен. Правильных ответов больше, чем в прошлый раз. В этом заслуга наших гостей из цирка, и, как это ни странно, Александра Александрова плюс Александрова. Саша, не задавайся!.. Я попросил бы Бориса Досева встать — не знаю, где сидит именно он, — и написать решение задачи на доске.

Из-за соседней парты вышел близнец: двумя веснушками и взял мел. Перед моими глазами снова возникли велосипедист и мотоциклист, ехавшие из города А в город Б. Но увидел я кое-что поинтереснее: почерк Бориса. Его единицы с точками вверху напоминали перевернутые восклицательные знаки, а все нули были с аккуратными закорючками. Дрожащими от нетерпения пальцами вынув из кармана куртки сложенный восемь раз листок, я понял, что вчера никакого чуда не произошло, а просто-напросто решение мне подкинул Борис.

Когда он вернулся на свое место, я тихо сказал ему:

— Спасибо тебе…

Он густо покраснел и так же тихо попросил:

— Не выдавай меня! Пусть это останется нашей тайной.

Я согласился. Хорошо, когда у человека много тайн, — тогда и жить становится интереснее. Хорошо, когда появляются новые друзья — члены международного клуба жокеев, такие, как братья Досевы. У Бориса на лацкане был точно такой же значок с лошадью, цветком и латинской надписью.

В перерыве между уроками я побежал к павильону выпить лимонаду. Нужно же было как-то отпраздновать свой успех. На обратном пути я чуть не столкнулся с близнецом Петром — тем самым, у которого на носу ни единой веснушки.

— Здравствуй! — сказал я великодушно. Было бы просто неприлично пройти мимо него молча, когда оба его брата уже были моими людьми, а он только случайно еще не был… И тут я заметил, что Петр, единственный из всех троих, не носит значка с лошадью. Я показал ему на точку, где должен быть значок, и спросил как можно небрежнее:

— Ты, наверное, подарил его своей сестре… и она… соизволила потерять его в крепости Бейга?

Близнец не выдержал моего проницательного взгляда, отвел меня в сторону и тихо сказал:

— Только не вмешивай сюда Хуаниту! Мне совершенно случайно пришло в голову тебя выследить. Если хочешь, расскажу некоторые подробности.

— Хочу.

Петр обрадовался моей готовности выслушать его и начал объяснять, как было дело. Вчера вечером он шел вместе с братьями в гостиницу. Их номер прошел, и в цирке им уже нечего было делать. Издали он увидел, как я сворачиваю в маленькую улочку вместе с каким-то взрослым человеком. Он решил за мной проследить. Илья и Борис были против, говорили, что это нечестно, но он не стал их слушать.

Я подумал: «Так вот, значит, из-за каких детей нам пришлось обходить площадь стороной!»

Дальше Петр мне рассказал, как он чуть было не выдал себя, потому что у него был насморк и ему очень хотелось чихнуть. Заметив, что я, дядя Геннадий, а затем и веревка исчезли в яме, он решил незаметно нам помочь. Для этого он вернулся к пьяному деду Петко, выключил транзистор, снял с шеи козла колокольчик, а самого козла повел с собой за веревку. Оставить животное без привязи он не решился. Подойдя к яме, он опустил туда свободный конец веревки. Бородатый не стал упрямиться — согласился тянуть вместе с Петром. Особенно ответственным был момент моего выхода. Петр хотел непременно спрятаться за развалинами крепостной стены, а козел вряд ли успел бы вы-тянуть меня сам, потому что борода — не всегда верный признак мудрости и сообразительности. Но близнец нашел выход из создавшегося положения — обмотал веревкой выступ крепостной стены.

— Остальное все ясно. Я пришел в гостиницу раньше папы и Хуаниты. Илье и Борису, сказал, что потерял тебя из виду. Мне не хотелось тебя выдавать. А сейчас — тем более…

Я протянул ему значок. Он так обрадовался, что бросился мне на шею.

На следующей перемене Валентин вышел к кафедре, величественно окинул взором всю классную комнату и замахал руками:

— Внимание! Важное сообщение! Сегодня после обеда цирк «Континенталь» дает специальное представление для пионеров города! Билеты — с пятидесятипроцентной скидкой.

Все девочки заявили, что пойдут, если родители не придумают для них какие-нибудь дела дома. Мальчики же молчали, склонив головы, — они не привыкли решать такие вопросы без меня. Я тотчас вмешался:

— Идем все, коллективно! В конце концов, три артиста этого цирка — наши одноклассники!

Предложение было принято с восторгом. Весь класс был доволен, что не только Валентин по своей служебной линии, но и я проявил великодушие к нашим гостям.

— Где собираемся? — спросил Жора Бемоль.

— Перед входом в цирк, — распорядился отрядный председатель.

— Когда?

Валентин посмотрел на свои часы, хотя вполне мог и не смотреть на них:

— В три тридцать!

Крум немедленно вычислил:

— Надо съесть полдник в три часа. Это неплохо…

Покончив со своими обязанностями, отрядный председатель подошел ко мне, по привычке погладил свою бритую голову и сказал одобрительным шепотом:

— Я боялся, что ты будешь в оппозиции, но ты меня поддержал. Молодец, Саша! Знаю, что тебе это далось нелегко, поэтому еще раз — спасибо тебе! Как говорит известная пословица, друг познается в беде!

Незадолго перед звонком на последний урок подошла ко мне и Калинка:

— Ты по дороге в цирк не зайдешь ко мне, чтобы идти вместе?..

Только я поднял чашку с компотом, чтобы прикончить его побыстрее, как зазвенел телефон в гостиной.

— Возьми трубку! — сказала мама.

Сама она взять не могла, потому что была занята еще больше, чем я, — чистила плитки вокруг раковины зеленоватой губкой.

Врачи не рекомендуют отвлекать людей от еды, но я — воспитанный сын — тотчас пошел в гостиную и схватил трубку:

— Алло?

Это был дядя Владимир. Он звонил с завода. Ему очень хотелось знать, благополучно ли прошли уроки в школе, пойду ли я после обеда на какое-нибудь увеселение и хорош ли у нас дома суп, ибо в заводской столовой суп сегодня идеальный… Я сразу почувствовал, что не только из-за супа он перескакивает, как воробей, с темы на тему. Ответил я коротко и ясно:

— Да.

Дядя Владимир перестал выкручиваться и скоренько перешел непосредственно к цели, чтобы не занимать надолго телефонную линию:

— У меня здесь один твой старый… пардон, твой взрослый приятель. Он хочет с тобой поговорить. Ты тоже хочешь?

Прежде чем я успел ответить, в трубке кто-то кашлянул и смущенно сказал:

— Здравствуй, Александр! Как ты там, мой мальчик, а?

Не буду передавать весь разговор со злополучным кладоискателем. Он словоохотлив, а бумагу надо экономить. Самым важным было то, что он опять поступил на работу. Его приняли не только потому, что он самокритичен, но еще и потому, что как раз в этот день освободилось место токаря. Время от времени в разговор включался и дядя Владимир. Говорил, что дядя Геннадий подстригся, побрился и вырядился, как на свадьбу.

— Железо мне милее золота! — сказал напоследок дядя Геннадий. — Мне кажутся странными чудаки, которые перекатывают камни по полю, вместо того чтобы работать. Мы с тобой, Александр, не из таких, правда же?..

В три часа пятнадцать минут я надел пионерский галстук, причесался, смочив голову маминым одеколоном, а не водой, потому что вода — жидкость без аромата, и пошел прямо к Калинке.

— Как ты точен! — восхитилась она.

Мы пошли рядом. Ее волосы блестели, как сноп лунных лучей. При виде такой красоты умерли бы от зависти все танцовщицы с перстнями и без перстней.

У кассы цирка толпились пионеры и чавдарчата[5] всего города, и все они были без мам и бабушек. Шумнее всех вел себя наш шестой «В». И не без оснований! Ведь только у нас были одноклассники, родившиеся на острове Тринидад, по ту сторону Атлантического океана!

— Пошли! — сказал Валентин, убедившись, что все в сборе. — Время — золото, им нужно дорожить!

Мы послушались.

Уже внутри Крум неожиданно схватил меня за локоть:

— Вон он!

Я посмотрел туда, куда показывал мой друг. Среди моря красных пионерских и голубых чавдарчатских галстуков, как мачта, возвышался капельдинер с безразличным лицом, в светло-зеленом блестящем костюме и адмиральской фуражке. Тот самый, что неделю тому назад нарушил наш покой в ложе. Разумнее всего было бы не попадаться ему на глаза, но он шел прямо на нас. Один… два… три шага! Пути к отступлению не было — посетители навалились со всех сторон. Свободным оставался только манеж. Крум потянул меня туда, но я его остановил. Ведь Калинка вообще ничего не знала, а мы — ее сопровождающие. Да и человек, в фуражке был проворнее нас, через секунду он стоял перед нами и говорил:

— Дети, не волнуйтесь, все сядете!

При этом он учтиво оторвал контрольные корешки билетов, мелко дрожавших в наших руках.

Когда мы заняли места, нас пришли приветствовать наши одноклассники из «Тринидада». Они обменялись несколькими словами с классом, а потом обратились лично ко мне:

— Мы похвалили тебя нашему отцу, — сказал Илья.

— Он не имеет ничего против знакомства с таким талантливым коллегой, — добавил Петр.

А Борис похлопал меня по плечу:

— Он приглашает тебя после представления на обмен опытом!

Весь класс зааплодировал. Из этого я заключил, что мой фокус с «волшебной» коробкой уже приобрел широкую известность. Все, оказывается, гордились моим успехом, с похвалой говорили обо мне родителям. Близнецы даже предположили, что если в конце концов из меня не получится ничего другого, то я стану популярным иллюзионистом.

Раздался звонок. Оркестр заиграл бравурный марш. Трио «Тринидад» с нами попрощалось и пошло готовиться к выступлению.

— Откуда они узнали о коробке? — шепнул я Круму.

Он втянул голову в плечи и с чрезвычайным интересом стал рассматривать пятнышко на своем рукаве.

— Что такое? — полюбопытствовала Калинка.

— Ничего, ничего, — ответил Крум. — Просто разговариваем.

После того как все ложи и скамьи были заняты, звонок прозвенел вторично, и оркестр умолк. На манеж вышел молодой человек в розовом свитере с микрофоном в руке. Его поклон был еще ниже, чем в прошлый раз, потому что теперь он видел перед собой подлинных ценителей циркового искусства. Слова его зазвучали бодро и приветливо:

— Да-а-а! — ответили одновременно две тысячи голосов, особенно звучных после съеденных конфет и пирожков.

Молодой человек продолжал:

Оркестр загремел звонко и весело. Все захлопали в ладоши. И я. И Крум. И Калинка, усевшаяся между нами, как принцесса между генералами. Я дал принцессе и генералу по конфете, и они с благодарностью их съели.

Молодой человек объявил первый номер.

Начиналось лучшее представление из всех, какие мне доводилось когда-либо видеть.

Шахматы такая древняя игра, что люди помнят лишь, когда и где она появилась — примерно пятнадцать веков назад в Индии — и не помнят имени того, кто ее создал. Но весь мир благодарен тому неведомому человеку, который подарил нам вечно молодую и увлекательную игру.

Объяснить популярность шахмат нетрудно: строгие правила их условны, однако за этими правилами — передуманное и перечувствованное многими поколениями людей. В борьбе маленьких фигурок проявляются и утверждаются лучшие человеческие качества: сообразительность и готовность к разумному риску, отвага и решительность, воля к победе и самокритичность. В той же борьбе воспитывается непримиримое отношение к шаблону в мышлении, к лени и самодовольству.

Наша любимая игра неисчерпаема. Почти в каждой партии возникают такие головоломные позиции, что дух захватывает! Но шахматистам этого мало! Они научились сочинять полные загадок этюды и задачи. Тех, кто сочиняет эти шахматные произведения, называют композиторами, а тех, кто решает эти задачи и этюды, — решателями.

Решателем может стать каждый, кто прочтет книгу «Руки вверх, Ваше Величество!» Расставляйте фигуры на 64 клетках шахматной доски, и игра откроется перед вами во всей своей жизненной остроте и сложности.

М. Александров,

Н. Егоров.

Дедушке Василу семьдесят лет. Волосы у него поредели, морщины на лбу резкие, как линии жизни на ладонях, а усы желто-бурые, потому что он дымит, как печная труба. Когда-то он был учителем. Преподавал арифметику и геометрию, Сейчас — на пенсии, не занимается науками, но все равно знает больше всех детей, вместе взятых. Если мы появляемся во дворе нашего большого дома, неизменно выходит на воздух и он.

— Мое почтение, будущие космонавты! — весело приветствует дедушка.

А затем закуривает, произносит несколько слов о вреде курения и начинает играть с нами. Не в футбол, разумеется, — времена, когда он мог заниматься такими подвижными видами спорта, давно прошли. Он играет с нами в шахматы. На десяти улицах и площадях вокруг не найти равного ему в этом древнем искусстве. Притом он скромен и уважителен: не гордится, охотно делится своими познаниями, не оставляет нас на произвол судьбы в лабиринте шахматных полей. Всего-навсего за полтора года он научил нас атаковать и защищать маленьких деревянных королей с мудростью и находчивостью настоящих военачальников.

— Выиграть партию — это пустяки, — утверждал сначала Митко Николов. — Дайте мне белые фигуры, чтоб у меня было право первого хода, и я обставлю всех вас!

Однако довольно скоро Митко убедился, что сделать это не так-то просто! При правильной игре черная армия может не только отстоять своего короля, но и взять в плен короля противника, если противник малоопытен и невнимателен.

Конечно, мы познали еще не все премудрости, что содержатся в специальных руководствах, но того, что познали, вполне достаточно, чтобы почувствовать и понять, в чем красота этой умной игры. Дедушка научил нас, достигнув преимущества, давать мат в несколько ходов. Познакомил нас с шахматной нотацией[6] и приучил записывать наиболее интересные партии. На первых порах нотация казалось нам трудной, как азбука для первоклассника, но постепенно мы освоились, точно перешли в старший класс.

В прошлую субботу мы, как обычно, собрались вокруг стола под старым раскидистым абрикосом, и дедушка Васил, улыбаясь, сказал:

— Сегодня, уважаемые гроссмейстеры, посвятим наш досуг шахматным задачам и этюдам.

Гошо Пейчев признался, что слово «этюд» для него ново, а вот слово «задача» слишком хорошо известно: при одном воспоминании о нем волосы на голове становятся дыбом. Не лучше ли поиграть просто так, без всяких премудростей?

Большинство же из нас, пионеров, считало, что нам необходимо заглянуть и в этот раздел шахмат, если мы хотим стать истинными мастерами.

И дедушка Васил неторопливо начал:

— Задача — это искусственное расположение фигур на шахматной доске. Такого расположения в практической партии можно и не встретить. Каждая фигура непременно должна иметь роль, а не стоять в стороне, вроде зрителя на футбольном матче. Так принято, что белые начинают и через назначенное заранее число ходов объявляют мат черному королю.

— А черные? — спросил Наско Ганев и озадаченно вскинул левую бровь.

— Черные обязаны упорно защищаться, стремясь продержаться подольше. Если они вынудят белых сделать ходов больше, чем указано в условии задачи, значит… значит, мы должны признаться: с задачей не справились.

— А подходящий пример вы нам покажете?

— Конечно, Наско! Разве можно научиться решать без примеров?

Дедушка Васил разложил доску, взял несколько белых и одну черную фигуру и расставил их так.

— Пропал черный король, — авторитетно заявил Гошо. — Кроме ферзя и слона, у белых пять пешек! Если они захотят, то заимеют еще пять ферзей!

Митко добавил, что и без того положение черных безнадежно. Играй он за белых даже с чемпионом мира, и с тем расправился бы в четыре-пять ходов.

— Ну да, — произнес наш старый учитель, отгоняя в сторону дым сигареты. — Только белым надо расправиться с черными не больше чем за три хода.

Одни молчали, глядя на шахматную другие сокрушались:

— Хм!.. Уф!.. Гм!..

Наско, забывшись, сунул палец в рот, как маленький. Не так уж легко взять в плен короля, который по правилам, может передвигаться в разные стороны между неприятельскими солдатами — они ведь неповоротливы, засмотрелись вперед и опасны лишь тогда, когда король оказывается чуть правее или чуть левее их по диагональкам. А я подумал было, что дедушка в шутку поставил условие о трех ходах. Подумал, но из почтения к старшему не проронил ни слова.

А дедушка Васил усмехнулся:

— Дело сложное?.. Но невозможное лаи? — и занес над доской руку. — Итак: осторожно беру пешку «c7», двигаю вперед, и… она превращается… в симпатичного молодого слона:

1. с7—с8С.

— Слабая фигура! — вырвалось у Гоши.

— Ничего у нас не выйдет при таком превращении, — засомневался Митко.

Наверное, вместе со всеми нами засомневался и загрустил абрикос — он уронил несколько листочков.

А дедушка Васил был невозмутим.

— Сейчас его черное величество может пойти только на одно безопасное поле. — Старый учитель задумчиво сжал губы. — И пойдет… потому что обязан сделать это по тем самым строгим шахматным правилам. Но едва ли эта прогулка будет для него приятной:

1. …Кра4—Ь5.

— А теперь что? — спросил я.

— Теперь белый ферзь бодро перебегает на поле «b3», прячась за спиной самого отсталого пехотинца и там подкарауливая черного короля:

2. Фf3—b3.

И теперь, как мы все видели, в распоряжении черного короля оставалось лишь одно безопасное поле. Тут и думать нечего, и потому мы с Наско одновременно протянули руки, чтобы взять фигуру и сделать ход. Мы едва не смешали фигуры, но я — человек воспитанный и уступил Наско. Он молниеносно схватил белую пешку «c6», сбросил ее с доски и водрузил на ее место черного короля:

2. …Крb5:c6.

— Вот почему надо было на первом ходу превращать пешку в слона, а не в ферзя, — объяснил дедушка. — Стой на поле «с8» ферзь, борьба закончилась бы патом. А пат, как вы уже знаете, означает мирное завершение битвы.

— В запасе у нас был еще один ход. Всего-навсего один! И с ним белые фигуры обязаны были выигрывать! Признаться, я не мог сообразить, как этого добиться… Решение нашел Валерий Калинков — он передвинул вперед пешку «b» и защитил пешку «d» слоном «a3» и сделал положение короля совершенно безнадежным:

3. b4—b5×.

Мат!

Мы переглянулись, довольные увиденным и чуть виноватые, оттого что сразу не поверили нашему доброму наставнику. А он, ни в чем не укоряя, продолжал деловито просвещать нас:

— Кроме задач, шахматная композиция включает в себя так называемые этюды. Этюд — слово французское и переводится так: учение, упражнение… Вообще-то значений у этого слова гораздо больше, они зависят от того, в какой области слово употребляется — в литературе, в философии, в музыке или в живописи. Не буду раскрывать все эти значения — кто желает разобраться в них, может заглянуть в энциклопедию.

— Ну, а в шахматах как? — снова поспешил с вопросом любопытный Наско Ганев.

— В шахматах этюд — такое расположение фигур, которое очень напоминает позицию в практической партии. Когда мы решаем этюд, наша цель состоит в том, чтобы победить или сделать ничью за белых при самой сильной игре за черных. Но тут количество ходов заранее не определяется, что тоже отличает этюд от задачи.

— Понятно! — дружно отозвались мы.

Дедушка Васил, погасив окурок, спрятал его под комок земли, чтоб не попался на глаза управдому, и доброжелательно улыбнулся:

— А сейчас я расскажу вам несколько историй. Знаю, что вы любите читать книжки с любопытными историями, с интересными картинками в придачу. Однако я заменю картинки ходами на шахматной доске… Кто против, поднимите руки!

Никто, конечно, не позволил себе этой глупости. Во избежание случайностей мы даже сунули руки в карманы. Совсем притих и абрикос. Хотя он и не разбирался в шахматных задачах и этюдах, любопытство, видно, испытывал не меньшее, чем мы.

Некогда жил-был император Крунг, длинный, тощий, широкоскулый, с черной короной на голове. В тот памятный день, о котором я собираюсь рассказать вам, он, важный и надменный, стоял в почетном углу зала для приемов. Должен заметить, что зал тот был застелен черными и белыми квадратными коврами. Император, сопя, курил большую трубку и выпускал целые облака дыма. В зале находились также четверо солдат дворцовой гвардии — мускулистые, коротконогие, неуклюжие. Их обритые наголо головы блестели в пламени факелов. На каждом солдате — черные доспехи и черные поясные ремни. На то была всесильная воля императора: он считал, что такая форма скорее нагонит страх на народ, заставит подданных беспрекословно подчиняться порядку, установленному воинственным правителем государства. Поводя хоботом, между солдатами топтался дрессированный придворный слон с темной шершавой кожей. Такому животному не место в дворцовых покоях, но что можно поделать, если он — любимец императора! Коронованный владыка желал всюду видеть этого слона, кроме разве самой опочивальни.

К тому времени, к которому относится начало нашей истории, в зале появились, помимо Крунга, его слона и солдат, еще и другие действующие лица. Перед императором стоял иноземный князь Красавчик, в изысканном белом наряде, с цветами вместо погонов, с блестящей саблей на боку. Лицо у него было чистое, свежее, ухоженное. Он был еще холостяком, хотя милые девушки и тогда, в стародавние времена, предпочитали парней с хорошей внешностью.

— Я пришел к вам, ваше величество, с миром, а вы хотите взять меня в плен и завладеть моей страной, — возмущенно говорил князь. — И это вы называете гостеприимством?!

Император взглянул на единственного приближенного князя — на светловолосого бледнолицего моряка, берет которого был украшен кокардой с серебряной ладьей, вооруженной пушкой. Со своим слоном и солдатами император, конечно, превосходил по силам и князя, и его моряка. С таким преимуществом многое можно позволить себе!

— Схватить этого наивного человека! — сиплым голосом распорядился Крунг и нагло ткнул пальцем в сторону князя.

Император был благородных кровей, внуком и правнуком императоров, но воспитанности и учтивости ему не хватало — с особами знатного происхождения это случается…

А надо сказать, что в этот момент за шторой одного окна скрывался добрый и справедливый волшебник. Он умел делать сложнейшие и любопытнейшие фокусы, но придворные чаще обращались к нему не ради развлечений, а затевая дворцовые интриги. На этот раз, не доступный взорам алчных аристократов, он захотел проявить свое искусство по собственному усмотрению.

— Види-гиди-сиди, — шепотом произнес волшебник, — пусть серебряная ладья на кокарде моряка превратится в настоящую боевую ладью, пусть она сможет плавать не только по морям, но и по коврам! Пусть с этого момента все в зале передвигаются подобно шахматным фигурам. Пусть достанется гостям право первого хода и, если они дальновидны, пусть выиграют в пять ходов и тем обяжут императора отпустить их с честью!

Волшебник еще не закончил свое заклинание, а кокарда свалилась с берета моряка и с глухим стуком упала на ковер. Через секунду на том месте возникла белоснежная ладья, которую при необходимости легко можно было направить против вероломного хозяина дворца.

— Эй! — воскликнул Крунг, но не потому, что почувствовал опасность, а потому, что был охвачен обычным царским гневом. — Кто втащил в мои покои это корыто?

Черный властитель, уверенный в своем превосходстве, не дал себе труда оценить расположение своих и чужих сил, не попытался оценить их соотношение. А оно ведь было таким.

Внезапная перемена поразила князя Красавчика. Но так как он был не наследственным бездельником, а храбрым и умным военачальником, выдвинутым в правители страны по воле своего народа, то быстро овладел собой.

«Надо перекрыть путь к отходу врага занять ладьей выгодную позицию на ковре «a5», — рассудил он. — Тогда жестокому императору некуда будет деться: или я проткну его своей саблей, или мой моряк сокрушит его ладьей!»

Князь сделал один шаг по диагонали в северо-восточном направлении:

1. Крb6—c7.

И тут-то Крунгом овладела паника. Кончики его тонких усов дрогнули.

— О! — завопил он, представив, наконец, что ему угрожает после маневра ладьи. — Почему ты так далеко, моя многочисленная свита? Почему вы, слуги мои, глазеете по сторонам, вместо того чтобы выполнять свой долг?.. Эй, солдаты, на помощь!

И гвардеец, стоявший на ковре «d6» и давно мечтавший о боевых наградах, решил воспользоваться я случаем — проявить себя на глазах у императора. «Что произойдет, если я перекрою путь белой ладье? Заняв ковер «d5», я лишу ее возможности выйти на опасную для нас всех позицию. Такая самоотверженность изумит и восхитит его величество! А то, что я вроде бы рискую быть задавленным ладьей, это уже другой вопрос!». Темнокожий воин, с небритым морщинистым лицом, бывалый солдафон, смекнул, что едва ли моряк со своей ладьей причинит вред лично ему, потому что они попадут под удар слона. И тогда Красавчик останется совсем один в неприятельском дворце.

Тщеславный вояка двинулся вперед:

1. …d6—d5.

Ладья была заблокирована. Моряк на ней еще больше побелел — и от ненависти, и от волнения. Что делать? Как заставить Крунга сдаться? Не было смысла сразу атаковать его по восьмой горизонтали — будет потеряно драгоценное время; чтобы победить, надо схватить императора непременно через пять точных ходов!

Сообразительный светловолосый князь тоже понимал это и решил: снова буду действовать сам. А решив, не стал мешкать — вернулся на прежнюю позицию:

2. Крc7—b6.

Сейчас бросок ладьи на ковер «g8» не только не был бесполезным, но и мог, напротив, привести к досрочному окончанию борьбы. Со страха у императора застучали искусственные челюсти: так-так-так!.. Так-так-так!

Того и гляди, сломаются они или вылетят из них зубы. А в ту пору эти самые челюсти были единственными в мире! Новыми не заменишь, а как без них держать во рту трубку?

Солдат на «d5» взялся размышлять вслух, да так громко, что его непременно должен был слышать повелитель:

— Если я еще продвинусь вперед, слон перекроет диагональ «a2 — g8». Враждебная его величеству ладья не сможет занять позицию, на которую стремится… И мой любимый император, перед мудростью которого я склоняюсь до земли, будет спасен!

(Должен заметить в скобках, что рассуждения солдата текли не так уж гладко. Он был из простолюдинов и не получил образования, но летописец, оставивший эту историю в своем манускрипте, приукрашивал былое и, понятно, причесал и мысли солдата.)

— Гоп! — сделал черный воин шаг вперед и открыл диагональ для слона:

2. …d5—d4.

Лицо Крунга засияло. Усы его перестали дрожать.

— Моя армия непобедима! — воскликнул он и в восторге так стукнул себя по груди, что закашлялся.

У князя на этот счет было другое мнение. Неуклонно и упорно стремясь к достижению своей цели, он искал маневр, который лишил бы этого хвастуна возможности защищаться. Он потуже затянул на себе белый лакированный ремень, но не потому, что волновался, а потому, что военный устав его страны требовал: военачальник ты или рядовой, а подтянут будь как следует!

— И снова я здесь! — усмехнулся князь Красавчик, бодро ступая на уже знакомый ему черный ковер:

3. Крb6—c7.

Императору вновь угрожал бросок ладьи на пункт «a5»… Жуткое дело! Все равно что в глухую ночь оказаться в бурном море, средь штормовых волн.

Черные солдаты оглянулись через плечо столь резко, что у них хрустнули шейные позвонки. Как указывают волшебные книги, солдат «b2», выйдя на первую ковровую горизонталь, получает право превратиться в злого и подвижного военачальника, равного шахматному ферзю. Но сейчас этот солдат вынужден был бездействовать: пока такой ферзь вмешается в борьбу, пока настанет его черед проявить свою силу, империя лишится императора, а это-то больше всего заботило черного Крунга.

— Эй, пустоголовые, что же вы не спасаете меня! — заорал он на своих подданных.

От самообладания Крунга, так усердно с восхваляемого придворными поэтами, певцами и сказителями, не осталось и следа.

И все-таки слова его подействовали. Солдат «d7», низкорослый, пружинистый, как пантера, кинулся вперед и телом своим преградил дорогу грозней ладье:

3. …d7—d5.

Этот отчаянный бросок развеселил князя Красавчика — тот насмешливо прищурил свои светлые глаза, подумав: «Черт и его земные родичи не столь страшны, как малевали их старые монастырские художники! Пусть злых боятся женщины и маленькие мальчишки! Настоящие мужчины всегда тверды и смелы».

— Хорошо кувыркаешься, дурила! — подковырнул Красавчик черного солдата.

Волосы и борода Крунга стали дыбом, когда он увидал, что его гость снова шагнул на «b6»:

4. Крc7—b6.

Черную армию охватила ужасная паника. Все стратеги этой армии до сих пор считали, что повторять одни и те же маневры глупо, но случилось вроде бы невозможное: маневры, повторенные молодым князем, оказались очень разумными. Теперь что бы ни предпринимали черные солдаты, как бы ни задирал свой хобот черный слон и как бы жалобно ни хныкал перетрусивший черный император, ничем нельзя было помешать белой ладье попасть на ковер «g8»…

Да-да, на пятом, именно на пятом ходу! Попутно ладья могла повредить своим: окованным медью килем три красивых ковра, мягких и пушистых, составлявших гордость дворцовых ковровщиков. А что же произойдет, когда это боевое судно со своей позиции нацелит пушку в почетный угол зала и выпалит? Что из того, что похоронные марши будут долгими и торжественными? Воскресили они жизнь какого-либо убитого, пусть даже коронованного?

— Сдаюсь! — пробормотал старый Крунг и в расстройстве вырвал свой левый ус. — Если вы меня пощадите, я дам вам возможность уйти и никогда не буду нападать на вашу страну! Я стану сторонником мира.

Услыхав эту клятву, волшебник расколдовал ладью, и она снова превратилась в обыкновенную кокарду на берете моряка.

Поскольку все в конце концов закончилось благополучно, то и мы, болельщики, можем быть спокойны за героев этой истории. С тем и завершим наш первый рассказ — нашу первую историю.

— Любите ли вы историю античного мира? — спросил дедушка Васил, после того как убрал с шахматной доски все восемь шахматных фигурок, что принимали участие в первой задаче.

— Да! — искренне ответили мы.

Лишь Гоша Пейчев промолчал. Позавчера он едва спасся от двойки, по требованию учителя рассказывая о Древнем Риме, — теперь все античное ему крайне неприятно.

— Все-таки перевес за большинством, — в шутку «оправдался» дедушка Васил перед Гошей.

А для нас это был знак того, что сейчас мы услышим вторую историю.

В амфитеатре просторного цирка на скамейках не было ни одного свободного места. Получив свою долю хлеба, зрители ждали законную порцию зрелища. Две тысячи лет назад такое угощение было самым надежным способом укрепить доверие к многомудрому римскому сенату, кстати, в полном составе занявшему в тот незабываемый вечер все ложи вокруг огромной арены. А там, на арене, стояла огромная квадратная клетка. Она имела такие высокие стены-решетки, что только птицы могли преодолеть эту преграду.

— Пора! — ударил в ладоши самый старый и почтенный сенатор и положил в рот большую маслину.

В клетку ввели слона и пятерых гладиаторов: двоих бойцов в белых доспехах, троих — в черных. Под кожей бойцов играли сильные выпуклые мышцы. Круглые щиты и шлемы, затейливые, как петушиные гребни, отражали смешанный свет факелов и солнца, заходившего за храм Юпитера. Самым рослым среди гладиаторов был эллинский архонт Крелемах, вероломно схваченный под стенами старой Спарты. Он не воспет в античных песнях, потому что поэта Гомера уже не было в живых, а здравствовавшие в ту пору стихотворцы посвящали свои оды только победителям. Сопровождали Крелемаха один рядовой безымянный воин, до дрожи зажавший в правой руке короткий меч, и уже упомянутый слон — белый, красивый, смышленый. Его приручили, когда он был слоненком. Он был очень привязан к Крелемаху и понимал его с полуслова, как и полагается настоящему другу.

— Да поможет нам Зевс! — провозгласили эллины, а бессловесный слон в знак согласия взмахнул хоботом.

Напротив эллинов, нахмурив брови, стоял небритый и злой фараон Круканхамон. Он был взят в плен в страшной битве в дельте Нила и доставлен в Рим на галере завоевателей. Он жалел, что в самом начале битвы не бежал в пустыню на своих длинных и сильных ногах, но кто знал, что враги так многочисленны и так хорошо вооружены?.. Сделав его гладиатором, рабовладельцы разрешили ему командовать только парой воинов-:соотечественников, обожженных под африканским солнцем, вооруженных копьями и крепкими веревочными сетями.

— Изида[7] с нами! — сказал Круканхамон своим воинам, которые скорее верили в острые копья, чем в корову, хоть и божественную.

Будем объективны и заметим: и эллины, и египтяне охотнее сразились бы со своими поработителями, если бы не были отделены от них высокой решеткой.

Прозвучал горн, и управитель цирка вскричал:

— Требую тишины!

Зрители на скамьях замолкли. Старейший сенатор встал и воздел руки.

— Не теряйте времени, о ваши бывшие величества и прочее, прочее, прочее, — сказал он с достоинством, проглотив маслину. — Будьте отважны, и я и попрошу богов подарить свободу тем из вас, кто ее заслужит. Я хотел бы, чтобы ваши удары были точными и быстрыми, чтобы они доставили удовольствие всем нашим — от лож до галерки!

Граждане на галерке приподнялись и вытянули шеи: что, мол, дальше последует?

— Эта золотая сестерция решит, — второй по старшинству сенатор показал большую монету, — кому нападать первому!

Он подбросил монету, и по жребию вышло, что это счастливое право отдается белой тройке.

По знаку управителя цирка стороны заняли такой порядок, как на этом рисунке.

Как вы уже могли заметить, пол в клетке был совершенно похож на шахматную доску. Объясняется это просто: часть песка была привезена с золотого адриатического пляжа, часть — с темного берега Тибра. Разбрасывали песок на арене и разглаживали его рабы, которые у себя дома занимались геометрией. Поскольку в Риме им не позволяли чертить любимые фигуры на папирусе, они использовали для этой цели арену.

Безымянный эллинский воин искоса взглянул на египтянина, стоявшего на «h7» в выжидательной, напряженной позе. Белому не так уж трудно было распороть ему живот — кольчуга прикрывала только грудь египтянина. Но что потом? Ведь фараон непременно займет квадрат «g7», и тонкий и острый кинжал, смазанный змеиным ядом, пронзит самого эллинского воина! А без поддержки соотечественника с одним слоном архонт Крелемах не сможет рассчитывать на победу!

Пока воин раздумывал, быстроногий белый слон пересек клетку по диагонали — до решетки:

1. СeЗ — h6+.

Увидев нацеленный на него хобот, Круканхамон ощутил, как от беспокойства сжимается его горло. Что же делать? Обойти своего солдата, безучастно застывшего на темном песке, в квадрате «e7»? На первый взгляд, дело выгодное: сделав этот ход, он выскользнул бы из опасного угла и, продвигаясь вдоль решетки, обрел бы простор для активных действий.

— Да, пожалуй, да, — подбадривало себя его величество, намереваясь исполнить принятое решение.

Но одно давнее воспоминание насторожило его. В юности ему втолковывали всезнающие жрецы: когда простой солдат достигает противоположного края боевого поля, ему даются сила и способность наносить удары сразу во все стороны. Если такое случится, фараону не спастись.

— Ну, нет! Этого я не допущу! — тихо промолвил Круканхамон, рассуждая сам с собой. — Стану против врага плотиной, задерживающей буйные нильские воды, гонимые Изидой с далекого истока.

И, избегая угрозы слона, пытаясь защитить своего воина, он шагнул влево:

1. …Крf8—g8.

Эллинский воин ожил. Кольчуга, покрытая белыми выкованными из металла пластинками, зазвякала в одном ритме со стуком его сердца. Ага! От прямого нападения на врага на «h7» толку не будет — нарвешься на ядовитый кинжал фараона и пиши пропало. А почему бы не пойти вперед? Вряд ли Круканхамон решится пустить в ход свое оружие и перебраться на поле, на котором его непременно настигнет направленный на него хобот слона. Не менее хобота опасны тяжелые и толстые ноги животного! Рискнет ли фараон своей священной особой ради того, чтобы отправить к праотцам рядового безымянного воина?

Прикрывшись щитом, эллинский солдат шагнул вперед и застыл в непосредственной близости от фараона:

2. g6—g7.

Круканхамон вздохнул с облегчением — в этот момент ему ничто не угрожало: меч врага был нацелен под углом в сторону. Кроме того, вступить в гладиаторский бой мог и египетский воин, до сих пор бездействовавший на «e7». Если архонт Крелемах и сразит его, у фараона все равно останется возможность выбрать себе безопасную позицию. Если же он и другой его солдат будут скованы, то борьба закончится и ни победителя, ни побежденного не будет (позже шахматисты назовут это положение патом).

— И чудесно! — радовался фараон. — Раз я сам не могу пронзить врага, то пусть, по крайней мере, и он не пронзит меня.

Однако еще раз оценив возникавшую и как будто бы благоприятную позицию, он немедля отказался от решения направить вперед копьеносца с пункта «e7». И хорошо, что отказался? Независимо от того — на шаг он продвинется или на два, — последствия для Круканхамона будут печальны. Даже при самой хорошей игре, при самых точных защитных мерах и атакующих действиях вот что получится, если повернуть дело так:

2. …e7—e6+.

3. Kpd5—d6, Крg8—f7.

4. Крd6—e5, Крf7—g8.

5. Крe5—f6, e6—e5.

6. Крf6—e6, e5—e4.

7. Крe6—f6.

В этом положении солдату остается пойти на «e3», а слон настигнет и уничтожит его. Немного позже то же самое случится и со вторым египетским воином. Тогда фараон просто будет обязан уйти с поля «g8», и эллинский меченосец, стоящий на поле «g7» под защитой своего архонта, доберется до границы боевого поля, где…

— Гм-да, — пробурчал Круканхамон.

Ничего хорошего не получилось бы, если бы воин фараона сделал сразу два шага вперед — перескочил через поле «e6». Вот как развивался бы этот маневр:

2. …e7—e5.

3. Крd5—e6, e5—e4 и так далее.

В общем, у него оставалось единственное — переход на безопасное поле, и Круканхамон пошел:

2. …Kpg8—f7.

Архонт Крелемах снял шлем, почесал золотые кудри, от которых поднимался пар, и вздохнул:

— А теперь-то как поступить?

Эллинский воин не стал размышлять столь продолжительно — он был решительнее своего правителя и предводителя. Смело шагнул вперед, и все в квадрате «g8» окуталось непроницаемой мглой. В ней что-то сверкало и гремело — свершалось таинственное, сверхъестественное. Минуту спустя мгла рассеялась, и там, куда шагнул обыкновенный белый меченосец, все увидели гордого полубога Фериса, вооруженного стрелами, самими богами наделенного сообразительностью. Самые сильные враги казались рядом с ним бессильными, ничтожными — в общем, он обладал всем, что положено было древнему полубогу:

3. g7—g8Ф+.

Его взгляд скрестился с взглядом фараона, словно предлагал: «Сдавайтесь, ваше величество.

Круканхамон смотрел на Фериса с яростью и отчаянием. Он не поклонялся эллинским богам, а тем более — полубогам, но этот был ловок и силен, более ловок и силен, чем он сам. И вместе с тем Ферис был беззащитен и стоял совсем близко — можно дотянуться до него и схватить…

Так и поступил фараон: пока зрительницы-патрицианки хлопали в ладоши, приветствуя внезапно появившегося восхитительного эллинского полубога, а патриции оказывали первую помощь подавившемуся маслиной наистарейшему сенатору, Круканхамон ступил на соседний квадрат, схватил Фериса черными волосатыми руками и швырнул его за высокую решетку:

3. …Kpf7:g8.

Изумленная публика враз забыла о сенаторе и кинулась приводить в чувство полубога, распростертого в проходе, отделявшем патрициев от плебеев. И в то же время умудрялась уважительно поглядывать на безрассудно храброго фараона — тот гордо выпрямился в клетке, точно был триумфатором. Видно, он посчитал: если и не достиг победы, то, по крайней мере, обеспечил равенство сил в дальнейшей борьбе.

А Крелемах невозмутимо ступил немного вперед и немного вправо, перекрыв путь второму египетскому воину:

4. Крd6—e6.

По условиям гладиаторских боев, Круканхамон обязан был передвигаться. Неохотно, помаленьку, семенящим шагом отправился фараон в угол клетки — все складывалось худо: если не ошибется противник или не выручат боги, считай, погиб:

4. …Крg8—h8.

Дальше события развивались быстро и безрадостно. Архонт Крелемах полностью использовал выгоды своей позиции и решительно двинулся на врага:

5. Крe6—f7.

Пришел черед и воина, стоявшего на квадрате «e7». Правда, на исходе боя его рвение не сказалось бы: два шага он сделает или один — было уже все равно. И только ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на своего властителя, невысокий египтянин в черных доспехах прыгнул через поле. Маневр удался ему легко — он ведь до сих пор не покидал своего квадрата и сохранил силы совершенно свежими:

5. …e7—e5.

И тут же смышленый и беззаветно преданный архонту слон стал лицом к лицу с Круканхамоном:

6. Сh6—g7×.

Это был конец — мат!

Всем в огромном цирке было ясно, что тот из гладиаторов заслужил свободу, кто боролся смело и умно, кто расчетливо передвигался по черно-белым клеткам, огороженным решеткой. А вот освободили ли бойцов от рабства, как обещали перед смертельной схваткой, это уже другой вопрос. В Древнем Риме сенаторы умели обманывать не меньше, чем все другие рабовладельцы во всех других странах и во все другие времена.

Закончив рассказ, Дедушка Васил задумался. И тут с восьмого этажа окликнули Митко — пора ужинать!

Этот зов подстегнул и нас: мы заторопились по домам.

— Ладно, — сказал дедушка Васил. — Отложим следующую историю на завтра… Приятного аппетита!

И тоже отправился подзакусить.

На другой день, не ожидая напоминания, мы все, как один, снова собрались под старым абрикосом.

— Будем продолжать? — спросил дедушка Васил, будто колебался: стоило или не стоило продолжать затею?

— А для чего же мы пришли сюда? — удивился Валерий Калинков.

Валерий — круглый пятерочник. Много читает. Много знает. Серьезен, как директор школы. И, несмотря на все на это, он любит слушать всякие занимательные истории, даже если они от начала до конца выдуманы.

— Тогда приступим, — сказал дедушка Васил и расставил на шахматной доске новую позицию.

Когда шериф Кристофер Крайтон задумал сделать крутую и быструю карьеру, преступники уже настолько приспособились к «работе» блюстителей закона, что тщеславный чиновник не мог поймать и привлечь к ответственности даже самого захудалого карманника. Однако мистер Крайтон не падал духом. Не менее хитрый и коварный, чем неуловимые преступники, шериф обвинил индейского вождя Кроцеолу… в контрабанде: мол, тот незаконно ввозит в страну курительные трубки. Затем он взялся с помощью троих служак арестовать вождя и доставить для допроса в полицейскую тюрьму штата Арканзас.

По внешнему виду сообщники и подручные шерифа были похожи друг на друга, как три капли чернил: все в в черных сапогах, в черных бриджах, в черных куртках из недорогой ткани. Впрочем, такой же была униформа и на коренастом Кристофере Крайтоне, но из-за высоких каблуков и большой шляпы, едва державшейся на густой шевелюре, он казался более рослым, чем его подчиненные. А звездочки на погонах свидетельствовали о его высоком служебном положении.

Сказано — сделано. Шериф со своей командой явился в индейскую резервацию, полный желания немедля осуществить задуманное.

Резервация — ровная квадратная поляна, единственный полусвободный клочок земли, оставшийся от некогда просторной и вольной прерии. С одной стороны поляна была ограничена стремительным ручьем и опушкой рощи. С двух других сторон она была охвачена цепями каменистых холмов. А сторону, лишенную естественных преград, перекрывал забор из колючей проволоки. Почва на поляне была аккуратно и оригинально возделана — она походила на шахматную доску: черные квадраты вспаханной земли перемежались светлыми, покрытыми выгоревшей травой. Городского жителя мистера Крайтона изумила странная индейская причуда, но ненадолго — на одном из вспаханных квадратов появился старый вождь Кроцеола, красивый, гордый, внушающий невольное почтение. Голову его украшал убор из белых орлиных перьев, на плечи была накинута светлая кожаная, ярко расшитая накидка. Увидев вторгшихся на поляну полицейских, Кроцеола встревожился и возмутился. Служители порядка бесцеремонны, а индейцы бесправны — кто защитит вождя в тяжкую минуту? С ним ведь был лишь сын — молодой воин, сидевший на белом разгоряченном коне, — Цветок Кактуса. Но что мог поделать в сложившейся обстановке один-единственный и пока малоопытный индейский всадник? Как ему противостоять бывалым и грубым полицейским?

— Эй ты, квартирант! — стараясь оскорбить старого вождя, крикнул шериф. — Мы пришли, чтобы сделать из твоих ребер палки для полицейского барабана.

Задирая вождя, Кристофер Крайтон не забывал и о своей безопасности. Стремясь занять позицию повыгоднее, он попытался влезть на один из ближайших холмиков. Однако с досадой обнаружил, что не может покинуть поляну. А помешал ему Добрый Дух прерий, еще не погубленный цивилизованными захватчиками. Тот же Дух помог Кроцеоле и Цветку Кактуса использовать стесненное положение шерифа и — если тот не совсем лишился разума и трезвости — вынудить его отказаться от злых намерений.

На поляне все это выглядело так.

Как мы уже сказали, вождь был стар — многие годы весомым грузом лежали на его некогда могучих плечах. А сил стало меньше. Однако он не утратил боевой характер, унаследованный от предков, благородных и свободолюбивых сынов прерий. Медленно, мерными шагами, слегка покачиваясь, Кроцеола приблизился к шерифу, заняв соседний травянистый квадрат. И ни слова не произнес. Только, прищурясь, взглянул на фигуру в черной униформе и шляпе с загнутыми полями: каково, мол, шериф?

Простой и мудрый ход вождя лишал полицейского маневра:

1. Крf6—f7.

— Тьфу! — шериф рассердился и выплюнул жвачку. — Я потомок английского короля Ричарда Львиное Сердце, и мне ли дрожать перед каким-то туземцем? Вот тебе, дорогой, немножко свинца!

Резким движением он извлек из кобуры большой черный кольт и выстрелил — раз, другой, третий… Пули, к счастью, не достигли цели — пистолет был старого образца, и дальность полета пули, вырвавшейся из него, не превышала расстояния, на которое мистер Крайтон выплюнул жвачку.

— Эй, болван, чего ты зеваешь там, действуй! — крикнул тогда шериф полицейскому, что остановился в квадрате «e4». — С нами Злой Дух прерий! Если ты проявишь себя — прорвешься к границе поляны, я назначу тебя своим первым помощником, вооружу автоматом и всем велю называть тебя мистером Ферсоном!

Конечно, чернорубашечник был не против повышения и автомата, но менять свою фамилию не собирался. Да что можно было возразить шерифу, у которого связи со Злым Духом прерий? Он, рядовой полицейский, должен повиноваться.

— О’кэй, сэр! — бросил полицейский через плечо и кинулся выполнять приказ:

1. …e4—e3.

Тут уж забеспокоился молодой Цветок Кактуса. Хотя Кроцеоле ничто еще не угрожало, всадник понял — замышляется коварное. На ком же из четырех неприятелей сосредоточить свое внимание? Кто из них в последующем окажется самым сильным и стойким? Размышлял он всего-навсего миг и все-таки успел за этот миг составить доскональный план. Он учел, что с ним его быстрый друг, его боевой конь, из ноздрей которого рвется жаркий пар, грива развевается на вольном ветре прерии, копыта нетерпеливо бьют землю, покрытую выгоревшей травой. Ему не стоялось на месте, словно он понимал, что незамедлительные действия в этом положении необходимы. Прыжок коня был резок и мощен:

2. Кe8—f6+.

Поставленный здесь знак «+», как вы понимаете, вовсе не выражает математического действия — сложения. Понимал это и мистер Крайтон, однако его напуганным сознанием этот крест воспринимался не только как требование двигаться, но и как символ того креста, который водружают на могиле. Тем более, что о могильном кресте заставлял думать и нацеленный в голову боевой топорик — томагавк. А в уши ворвался яростный, нагоняющий страх, возглас Цветка Кактуса.

— Я отправлю тебя в загробные охотничьи угодья, — обещал всадник на ломаном и все же достаточно понятном английском. — Я сделаю из твоего головного убора корзину для мусора, а из скальпа — игрушку для детей! Мне самому такой скальп ни к чему!

Угроза, соединенная с насмешкой, была не по нутру уважаемому у себя в полиции и явно не уважаемому здесь шерифу. А от одного вида занесенного боевого топорика спирало дыхание.

«Если он ударит меня, — лихорадочно думал мистер Крайтон, — то раскроит череп так, что скальп не пригодится и для детских игр. Надо принимать срочные меры!»

И он попятился в угол, образованный холмами:

2. Крh7—h8.

— Спасибо, храбрый сын мой! — промолвил вождь. — Не забывай все же, что у этой презренной полицейской собаки есть помощники! Если тот, что рванулся к роще, доберется до нее и Злой Дух прерий…

В старости люди чрезмерно словоохотливы, особенно когда дают советы молодым. Слишком говорлив стал и Кроцеола. При этом он отвлекся, с жалостью разглядывая перо, выпавшее из его головного убора. К счастью, это не сбило с толку всадника, не помешало ему оценить обстановку, принять решение и, не дослушав вождя, начать действовать. Цветок Кактуса, толкая коня коленями в бока, заставил его прыгнуть туда, откуда удобнее всего было угрожать томагавком уходящему на край поляны полицейскому:

3. Кf6—d5.

А полицейский, готовый к новому рывку вперед, подумал: «Уж лучше бы этот острый кусок железа на палке был нацелен, как прежде, в большую тыкву на плечах шерифа. Лично я не имею никакого желания вместо нее подставлять свою голову».

Вслух же он произнес:

— Продолжаю продвигаться, мистер Крайтон! Для меня ваш приказ — закон. Вы и вправду единственный королевского величия человек в республиканском Арканзасе!.. Смотрите, я иду, иду, иду!..

3. …e3—e2.

Шериф сунул пистолет в кобуру. Он был уверен, что молодой индейский всадник непроходимо глуп. Разве так вот, прыгая, можно настигнуть опытного полицейского, выполняющего приказ своего начальника? Конечно, если уходящего зацепят копыта коня или томагавк врубится ему в голову, то силы индейцев и шерифовой команды уравняются. Но вряд ли такое случится!

— Хи-хи-хи, — залился шериф ехидным смехом.

Цветок Кактуса не слышал этого. Он не брал мистера Крайтона в расчет — его черед пока не пришел. В эту минуту всадник был занят полицейским, устроившимся на поле «е2», черная фигурка его хорошо выделялась на бледной траве:

4. Kd5—f4.

Теперь Цветок мог нанести два удара — в две стороны, по двум полицейским!

Которому из них спасаться, которому пожертвовать собой?

— Шеф, — сказал тот, что стоял в квадрате «g6», едва сдерживая дрожь в подбородке, — видишь, куда рванулся мой коллега? Видишь, что он покидает тебя в печальную секунду? Пошли его ко всем дьяволам, шеф!

— Нет, — тотчас же ответил Крайтон. — Я надеюсь на победу, обещанную Злым Духом прерий! И потому отправляйся ко всем дьяволам сам! Обещаю тебе благодарный некролог — поверь моему честному слову!

Пока эти двое препирались, полицейский с квадрата «e2» шагнул на «e1» — к роще. И в этот долгожданный момент на его плечах зазолотились две новые нашивки, усы стали длинными и пышными, а кольт превратился в автомат. Недавний рядовой полицейский подумал: «А, наверное, неплохо быть в шкуре первого помощника шерифа и носить звучную фамилию Ферсон!»:

4. …e2—e1Ф.

Опасность, казалось, возросла многократно — этот второй высокопоставленный полицейский чин на кого угодно мог произвести впечатление. Кроцеола занервничал и выпустил из пальцев отвлекавшее его перо. В молодые годы он был схвачен воинами враждебного племени, привязан к столбу, жестоко пытан, и не дрогнул, а сегодня он был уже все-таки не тот — не в силах был скрыть волнения. Не за себя он беспокоился, а за тех, кто верил в него, кто нуждался в его защите, заботе и опыте, — к ним, слабым, протянуты сейчас лапы зверя!

— Моему мудрому вождю не стоит волноваться! — уверенно воскликнул Цветок Кактуса.

Невидимый Добрый Дух прерий уже успел дать понять молодому сыну и наследнику вождя, в чем сила и в чем бессилие усатого Ферсона. Новый помощник шерифа имел в своем распоряжении те вертикали и горизонтали, с которых невозможно было немедля угрожать индейцам!

— Хоуг! — отважный всадник издал боевой клич и бросил коня вперед. Скакун только того и ждал — он не испытывал приязни к людям в черном. Конь стремительно ворвался в квадрат «g6» и так ударил копытами стоявшего там полицейского, что тот вылетел за пределы поляны:

5. Kf4:g6+.

Могильный крест снова замаячил перед мысленным взором шерифа Кристофера Крайтона. По его лицу побежали струйки пота. Рука машинально потянулась к кольту, а в мозгу пронеслось: «Не будь идиотом! С таким оружием теперь можно испугать разве что зайца!» Ему ничего не оставалось, кроме попытки бежать:

5. …Крh8—h7.

Дальше все происходило так, как подсказал Добрый Дух прерий: упорный всадник носился по квадратам «f8» и «h6», а шериф, как заяц, бегал от него с квадрата «h8» на «h7» и обратно. Новоиспеченный помощник шерифа Ферсон словами и жестами умолял своего начальника: разрешите перейти на другую позицию и напасть на Кроцеолу! Шериф не разрешал. Ради того чтобы изловить старого индейца, можно ли подвергать смертельной опасности его, знающего и перспективного чиновника, потомка Ричарда Львиное Сердце? Не разрешал и продолжал бегать, спасая свою жизнь и будущую карьеру.

Лишь полицейский на «h6» невозмутимо грелся под лучами теплого солнца — на него никто не покушался.

— Хи-хи-хи, — словно передразнивая незадачливого шерифа, посмеивался Добрый Дух прерий. Между очередным прыжком коня и перебежкой шерифа послышался сильный хлопок: со зла лопнул Злой Дух прерий, но никто этого не увидел, поскольку дух был бесплотен.

— Мистер Кроцеола, — смиренно обратился мистер Крайтон к старому вождю. — Если я дам вам слово, что покину вашу поляну вместе со своими людьми, вы позволите… гм… прекратить этот странный англо-индейский танец?

Чем окончательно завершились переговоры, о том история умалчивает. Одно и так понятно: благодаря упорству Цветка Кактуса и его белого коня полицейские-чернорубашечники ничего не смогли поделать в резервации. Белые перья головного убора индейского вождя Кроцеолы гордо реяли над прерией, а черный шериф, унося ноги, процедил сквозь зубы с бессильной злобой:

— Никогда не подумал бы, что растение с таким красивым цветком может быть таким колючим… Неужели плакало мое повышение?..

— Так и надо этому Кристоферу Крайтону, — сказал я.

Все остальные пионеры нашего дома подтвердили, что так ему и надо, раз он полез туда, куда не следует лезть. Впрочем, не все подтвердили — Валерий Калинков ни слова не сказал, сосредоточенный на чем-то своем. Мы пристали к нему: дескать, поделись тем, что тебя заботит.

— Имена меня занимают, — ответил Валерий. — Год назад я читал книжку про индейца Оцеолу. А того, о котором рассказал дедушка Васил, зовут Кроцеолой. Слыхал я и о фараоне Тутанхамоне, и о сыне Одиссея Телемахе. А тут нам говорят о гладиаторах Круканхамоне и Крелемахе.

Мы вопросительно посмотрели на дедушку Васила.

— Это свидетельствует о том, что речь идет все-таки не о тех, — промолвил он, закуривая. — Можно предполагать, что наши герои лишь названы в честь тех, знаменитых… Вы заметили, что имена наших главных героев начинается с «кр»? Так ведь начинается и название главной шахматной фигуры — короля.

— И правда! — обрадовался Гошо Пейчев. — Не потому ли и шерифа зовут Крайтоном, его первого помощника — Ферсоном, а упорного индейского всадника — Цветком Крактуса…

— Кактуса, — поправил дедушка Васил и начал следующую историю.

Итальянский герцог Кралини был еще ребенком, когда придворный художник изобразил его на парадном портрете с короной на светловолосой голове. Украшение, конечно, было маленьким — ведь и голова Кралини была мала. Прошли годы, голова выросла, сохранился цвет волос, только вьющиеся кудри стали длинными, до плеч. Однако подходящую по размеру корону на ту — теперь большую — голову не возложили. Италия уже имела, короля, и этому герцогу, несмотря на его высокое происхождение, оставалось лишь мечтать о настоящей короне.

В двадцать лет Кралини влюбился в самую красивую из юных флорентинок. Она была так прекрасна, что он, не принимая во внимание ее низкого происхождения, решил сочетаться с нею браком. Но красавица простолюдинка была расчетлива и остановила свой выбор на другом молодом герцоге. Его звали Кралето. Он тоже был голубых кровей, но богаче и собой виднее: смуглолицый, черноволосый, одетый в черные шелка, обутый в черные башмаки. Тем не менее он в своих темных нарядах возбуждал у девушек светлые чувства. Свадьба должна была состояться после праздника. Пока шла подготовка к свадьбе, одна половина жителей Флоренции радовалась за Кралето, другая сочувствовала Кралини.

— Ах! Ах-ах! — причитал, горюя, светловолосый герцог.

Он обливался слезами и тем докучал своему дяде, достопочтенному кардиналу Ферзарио, у которого гостил. Тот дядя был уже в весьма преклонном возрасте, но не имел представления о великой силе любви. Он сердился на племянника и предостерегал его от дьявольских соблазнов. Даже помолился богу, прося просветить ум племянника. Однако на тысяча восьмом «ах» нервы старика не выдержали.

— Милый мой Кралини, владетельный герцог, хватит проливать бессмысленные и бесполезные слезы, — сказал кардинал племяннику. — Не лучше ли нам с тобой побывать на карнавале, в верхней части города. Может быть, там, среди простого народа, песни паяцев и чистый воздух рассеют твою печаль?

— Хорошо, — смирился Кралини.

Они взяли с собой для охраны невысокого, но крепкого солдата, одетого в светлое, и для разнообразия — толстого дворцового повара Слонардо, на голову которого дядя нацепил карнавальную маску слона — белую, картонную, с длинным изогнутым хоботом.

Приближалась полночь. Городские часы показывали без трех минут двенадцать. Из-за колокольни кафедрального собора выглядывал мечтательный полумесяц. Он слабо освещал шестьдесят четыре черные и белые плиты, в восемь рядов уложенные на маленькой, охваченной зданиями площади.

— Ах! — в тысяча девятый раз-воскликнул Кралини.

Но кардинал не упрекнул его — он видел, что на этот раз надоевшее «ах» вызвано уважительной причиной: на площади находился преуспевший соперник — герцог Кралето. Трое разбитных воинов в черных одеждах сопровождали его в ночной прогулке.

— Добрый вечер! — свысока приветствовал Кралето, приближаясь со своими людьми.

В общем-то, Кралето не был настроен воинственно. На следующее утро его ожидала официальная, но приятная церемония — появление перед народом об руку с красавицей флорентинкой. И ясно же, что ему не хотелось подвергать себя риску в дуэли с отвергнутым и потому особенно опасным соперником. И все-таки, не скрывая торжества, он с наигранной учтивостью поклонился, сказал не без насмешки в голосе:

— Могу ли я надеяться, что десятого числа этого месяца вы удостоите своим присутствием мой свадебный праздник? Я распорядился приготовить специально для вас ваши любимые лягушачьи лапки.

Кто-нибудь другой на месте герцога Кралини поискал бы концом своей шпаги грудь Кралето. Однако несчастный светловолосый влюбленный, не ожидавший такой дерзости, лишь подумал: «Если я его убью, то паду в глазах своей возлюбленной. Лучше его вынудить убить меня, чтоб он был заточен во влажные стены подземной темницы, — тогда она станет жалеть меня, так рано и невинно погибшего».

И Кралини, пылкий и отважный, решил во что бы то ни стало умереть сегодня же — ровно в полночь, через три минуты!

Ферзарио, Слонардо и безымянный солдат сразу разгадали его печальные намерения. Их охватил ужас, но они не могли помешать страшному свершиться в те романтичные и жестокие времена любое желание герцога — закон для его приближенных, даже если тот герцог пребывает не совсем в своем уме.

— Немедленно в угол! — приступая выполнению своего замысла, приказал Кралини повару Слонардо.

Слонардо повилял картонным хоботом и без колебаний подчинился:

1. Сb2—a1.

По какому-то странному стечении обстоятельств в описываемую ночь все люди, так же как и герцог Кралини, были немножко не в себе и по плитам площади передвигались, ходами шахматных фигур. И оказалось, что при этом действующие лица, облаченные в черное, не могли действовать: они были стеснены и не имели ни шага в своем распоряжении. Кроме, конечно, самого герцога Кралето. Да и у него был всего-навсего один неопасный ход — на квадрат «a1», где стоял маскарадный слон. Не сомневаясь в своем праве, герцог попросту столкнул незадачливого повара в ближайший подвал:

1. …Крb2:a1.

Кардинал Ферзарио сжал губы. В обществе он слыл справедливым священнослужителем. При других обстоятельствах он лишь хладнокровно взглянул бы на соперника своего племянника и не стал бы ввязываться в стычку. «Глупо благородным людям отправлять друг друга в царство небесное, — всегда, утверждал он. — Если мы станем обращаться к дуэли при каждой ссоре, то скоро на земле не останется благородных». В эту же ночь, когда часы показывали двенадцать без двух минут, сердце его взяло верх над разумом. Если племянник решил умереть по собственной воле от оружия Кралето, почему бы не помочь положить конец его душевным терзаниям? И пусть та красотка поймет, что предпочла жениха, черного и одеждой, и шевелюрой, и сердцем! И пусть она походит потом вокруг тюрьмы, в которую упрячут Кралето, пока не закружится ее девчоночья голова!

Кардинал Ферзарио вытащил из-под своего пышного белого облачения большой серебряный крест и перешел на позицию, с которой ему более всего был доступен главный враг:

2. Фe1—c3+.

— Отец святой, неужели вы хотите запятнать кровью высочайший символ нашей веры? — тихо спросил Кралето под нацеленным в его голову тяжелым металлическим предметом.

— Что делать, Кралето? — ответил Ферзарио. — Кто виноват, что тебе не сидится дома за любовными письмами и стихами? Дорога тебе жизнь, не броди в столь позднее время по городской площади и не форси перед отвергнутым влюбленным и подданными короля!

«Кардинал обнаружил нас», — растерянно подумали окрестные жители из числа благородных, что глазели на ссору сквозь приоткрытые занавески. Но ни один не покинул своего наблюдательного пункта. В конце концов не они виноваты в том, что потомки знатных предков докатились до такого любопытного представления!

— Ох! — уже громко произнес Кралето. — Вы меня толкаете на страшное, кардинал, а я не намерен драться с вами!

И герцог в черном вернулся на прежнее место:

2. …Крa1—a2.

— «Давай, дядя, жребий брошен и пути назад нет!» — Кралини процитировал своего далекого предка, имя которого вдруг вылетело из головы. — Через минуту наступит полночь, городская стража появится на площади, и мой замечательный план может провалиться.

Жалость и страх вытеснились из сердца кардинала Ферзарио. Осталась одна злость, которая была так сильна, что бросила его туда, где скрестились пламенные взгляды племянника и его соперника.

Не дав договорить Кралини, кардинал нарисовал крест в воздухе перед лицом Кралето и в гневе взревел:

— Читайте свою последнюю молитву, герррцог Кррралето!

3. Фc3—b2+.

Над будущим счастливым молодожене:: нависла неминучая беда. Мечтательный полумесяц закрыл один глаз, чтоб видеть не больше половины трагедии. Чуть-чуть свели занавески на окнах благородные зеваки.

— Кардинал Ферзарио, вы, случайно, не состоите на учете у психиатра? — не шутя спросил Кралето.

— Молч-а-ать! — провозгласил кардинал, растягивая последние звуки, как при пении псалма.

И нацелил серебряный крест в голову герцога.

Времени было в обрез, но как же спастись от грозящего удара? Если он сам, Кралето, попробует сбросить с квадрата «b2» кардинала Ферзарио и занять его место, шпага Кралини воткнется ему между ребер. И невесте придется ходить не вокруг тюрьмы, а вокруг фамильного склепа герцогов Кралето.

— А ты куда уставился? Не знаешь, что делать надо? — внезапно озаренный, крикнул черный герцог черному солдату, стоявшему за спиной.

И солдат, не обученный нежному обращению с высокопоставленными духовными лицами, сделал шаг по диагонали, обхватил кардинала, как мешок с мукой, и отволок его в сторону.

— О! — всхлипнул Ферзарио, повиснув на ближайшем низком балконе. В ночном мраке он был похож на мешок, из которого высыпали муку.

— Задание выполнено, ваше сиятельство, — гордо доложил солдат и, ступив на темную плиту, скрестил шпагу с белым герцогом:

3. …a3:2+.

Говоря шахматным языком, был объявлен мат!

Улыбка удовлетворения заиграла на бледном лице Кралини. Вопреки желанию своего соперника он оказался-таки в безвыходном положении. Если он перейдет на квадрат «d1» или «d2», то наткнется на шпагу какого-либо из черных солдат. Если предпочтет квадрат «b1» или сразит того, кто занимает квадрат «b2», то черноволосый герцог вынужден будет сам прикончить Кралини, чтоб спасти свою жизнь.

Подробности дальнейшего флорентийские летописи не содержат. Точно известно, что, когда пробил двенадцатый час, Кралини был уже мертв. Кралето до хрипоты доказывал суду, что невиновен, но ему не поверили. Свидетели, стоявшие за занавесками, спрятались, как суслики, они не хотели обременять себя свидетельскими показаниями. Они рассуждали так: какая им, свидетелям, польза от того, что правда станет известной всем? Один герцог — покойник, другой — затворник, и у них, знатных горожан, больше шансов приблизиться к его величеству королю. Ведь теперь сразу на двух претендентов меньше, и это — главное…

— Не люблю герцогов, но мне все же жалко и того и другого, — заговорил Гошо Пейчев. — Когда вырасту, не буду вести себя так нелепо, как они.

Мы, все остальные пионеры, тоже решили, что не станем вести себя так нелепо. И снова смолчал лишь Валерий, над чем-то задумавшийся.

Через некоторое время он восстановил на доске первоначальную позицию и задумчиво сказал:

— А интересная задачка…

Валерий повторил решение.

— В шахматной композиции это называется «обратный мат», — сказал дедушка Васил. — В практической игре такое неприемлемо, а в композиции допускается и даже поощряется на конкурсах.

В ожидании застыл абрикос. Тихо сидели и мы. Выражая наши общие чувства, Митко заговорил:

— Как все это интересно. А не знаешь ли ты, дедушка Васил, и другие такие вот истории?

Дедушка Васил выпустил спиралью струю дыма, погладил голову Митко и весело ответил:

— Знаю, но думаю, что пока вам достаточно и этих. Когда вы станете хорошими шахматистами и хорошими решателями задач и этюдов, когда у вас наберется много всяких жизненных наблюдений, появятся и любопытные идеи. И что-нибудь вы сами сочините — мир маленьких шахматных фигур, сражающихся на 64 клетках, сказочен и так же разнообразен, как наш человеческий мир.

Дедушка Васил достал из кармана пиджака несколько шоколадок и раздал их нам. И наш день от этого стал еще приятнее…

Ростовским журналистам часто кажется, что дружба с коллегами из города-побратима Плевена не имела начала, она была всегда. И хотя память рассудка подсказывает, какими торжественными были наши первые встречи на донской и плевенской земле, у памяти сердца законы свои: по ним хороших людей мы знаем и ценим чуть ли не с детских лет.

Мне повезло: давно знаю и люблю болгарский язык, поэтому и произведения Николая Мизийски, Спаски Гацевой, Георгия Стойкова, Хинко Георгиева, Руси Русева и других плевенских литераторов я читала в подлиннике до встреч с ними. Потом помогала в работе над переводами их произведений ростовским поэтам и журналистам Вениамину Жаку, Николаю Костареву, Лидии Акентьевой, Анатолию Ансимову, Владимиру Залужному и другим. А рассказы Николая Мизийски мне захотелось перевести самой. Некоторые из них печатались в газетах «Молот», «Комсомолец», журнале «Дон», два отобраны издательством для этой книги.

Думаю, наши ребята улыбнутся, читая о своих болгарских сверстниках. А с этой улыбки тоже начнется дружба, которая будет с детства и — навсегда.

В. Животкова.

Это произошло на большой перемене. Апрельское солнце выманило всех во двор, и трудно было сказать, кто же сделал эту пакость. А пакость зеленела на белой стене, как раз под снимком, запечатлевшим скалу на окраине Плевена с пещерой у подножия. Какая пакость-то? В общем, не такая уж большая, но обидная — вопреки порядкам в школе и правилам хорошего поведения неизвестная рука написала: «Марианна — шЕмпанзе!».

Классная руководительница седьмого «А» пыталась заглянуть в опущенные глаза своих питомцев. Мальчишки и девчонки сидели за партами удивительно кроткие. Только Марианна нервно дергала косичку и сердито шмыгала носом. Едва ли кто мог усомниться в ее невиновности, едва ли кто мог помыслить, что это она сама написала о себе зелеными чернилами на белой стене такие слова…

В последовавшем разговоре было установлено, что дежурили Петр и Владимир. Они обсуждали в коридоре мировое футбольное первенство, однако кое-что видели. Например, как дочка директора вырвалась из кабинета отца и заскочила в их седьмой «А». Туда же прошел директор, чтобы вернуть дочь обратно. Но трудно было заподозрить ее: девчушке всего три года, и она еще не умеет писать. Не было сомнений и в отце, хотя ручка у него с зеленым стержнем. Человеку, занимающему такой важный пост, вряд ли до царапанья на стенах. Кроме того, товарищ директор, человек высокой грамотности, и не написал бы: «Марианна — шЕмпанзе!»…

Классная руководительница, пройдя между партами, стала у кафедры и сказала тоном, не терпящим возражений:

— У вас есть около часа, так как учительница математики не пришла. Никто отсюда не выйдет, пока нарушитель не будет выявлен…

Классная руководительница удалилась. К стенке, где висел снимок с зеленым изречением под ним, стал отрядный председатель Пламен.

— Ну? — произнес он. — Когда-то в этой пещере жили люди, неразвитые и невоспитанные. Царапали ли они, однако, такое на стенах? Не царапали — не найдены следы такого! А школа, дорогие пионеры и пионерки, — наш второй дом с правилами внутреннего распорядка!

Пламен, задумавшись, тронул пушок под носом. Так как он был председателем плюс поклонником детективов, то именно он должен был отгадать, кто же нацарапал на стене. Должен был, но не мог… Требовалось, пожалуй, вмешательство милиции: на стене — Пламен был уверен в этом на все сто процентов — остались отпечатки пальцев злоумышленника.

Несмотря на напряженность момента, Васил с передней парты рассмеялся. Вероятнее всего, криминалисты обнаружат отпечатки пальцев тех, кто вешал фотографии скалы, или следы какой-нибудь мухи…

Но злоумышленник здесь, в классе. Едва ли кто будет это оспаривать. Осталось только разоблачить его, потому что вряд ли он захочет признаться сам…

К черной классной доске вышла Донка Игликова. У нее был внушительный рост, и она могла поколотить любого мальчишку в классе. Выражение Донкиного лица быстро утихомирило болтунов.

— Будем рассуждать логично, по системе исключений, — сказала Донка, беря мел.

— Что за система такая? — спросил двоечник Пантелей.

Его не исключали из школы, потому что был он тихим, а только оставляли в каждом классе на второй год.

— Ш-ш-ш! — зашикал весь класс.

— У кого из нас ручки с зеленым стержнем? — И Донка написала на доске: — Канчо, Ганка, Йото, Спас.

Никто не возразил. Промолчали и эти четверо, хотя насупились.

Донка продолжала:

— У кого есть что-то против Марианны?.. У Ганки, потому что в прошлый четверг Марианна подсказала ей неправильный ответ на задачу по алгебре. У Йото, потому что вчера она не дала ему пирога. У Спаса — из-за заметки в стенгазете. Еще Боян разбил Марианнино окно, и его мать заплатила ее матери…

Донка написала еще четыре имени:

— Ганка, Йото, Спас, Боян.

И четверо сказа ли: «О»! А Донка Игликова показала на анонимную надпись на стене:

— В слове «шимпанзе» первая гласная «И», а не «Е». Однако среди нас есть такие, кто не в ладах с правописанием, хотя они уже почти взрослые. Как зовут этих «грамотеев»?

С первых рядов продиктовали четыре имени:

— Спас, Боян, Васил, Пантелей…

Потом Донка протерла очки, как будто их запорошило мелом, помолчала, чтобы все вникли в написанное, и сказала:

— Только одно имя фигурирует три раза, оно — в каждом ряду. Если обладатель этого имени захочет поколотить меня, могу его отколотить и я!

Спас встал из-за парты. Не совсем охотно, не очень быстро, но встал.

— Я счищу написанное ножичком… Марианна — не шимпанзе, а Донка — гений криминалистики. Мое почтение!

Все крикнули «ура» и хлынули во двор — в их распоряжении было еще десять минут. Осталась только Марианна, чтобы помочь Спасу…

Его курчавые волосы, небрежно подстриженные, сливались с черной кожаной спинкой сиденья. Рассказывал он увлеченно, без лишних подробностей и описаний природы, но пассажиры почему-то оставались безразличными даже к самым интересным эпизодам. Ритмично покачиваясь в просторном купе, старики у окна подремывали и похрапывали. Студентки у двери шушукались, обмениваясь мнениями о весенней софийской моде и приближающейся экзаменационной сессии. Как бы ни иллюстрировал рассказчик свою речь выразительными движениями левой ноги, они все равно были очень далеки от проблем современного футбола. Благо похожая на шар женщина средних лет в серьгах и с двойной ниткой красных бус выдавала себя за любезную слушательницу.

— Не волнуйся, миленький! — говорила она, пользуясь нечастыми паузами. — За лето совсем поправишься и поиграешь еще, назабиваешь голов.

Вошел кондуктор, разбудил стариков, улыбнулся студенткам, у всех проверил билеты. Полная женщина подала ему два.

— За малыша? — спросил кондуктор.

— Мой племянник уже не малыш! — защитила она честь своего спутника, и серьги ее закачались. — Ему уже тринадцать!

Кондуктор взглянул на него сочувственно:

— Как тебя зовут?

— Пею Ленков. Сокращенно — Пеле.

— И, конечно, играешь, как твой бразильский тезка?

— Не знаю. Встречаться не приходилось.

— А это… гипсовое украшение… воспоминание о матче?

— Нет, о «Шкоде».

Тетя объяснила все детально: в пятницу Пею приехал в гости к ней, в Софию. Чтобы развлечь, она повела его по магазинам. Взяла и свою дочь Малинку, первоклассницу, отличницу, но еще не знающую дорожных знаков. На одном переходе ее шалунья Малинка неожиданно вырвалась и побежала через улицу сама. И в этот момент появился серый автомобиль. Он задавил бы ее, как глупого цыпленка, если бы Пею не толкнул девочку на безопасное место. Но сам он отскочил неудачно и поломал ногу. И вот теперь тетя везет его к матери, чтобы объяснить ей, что мальчик не виноват, напротив, ради маленькой двоюродной сестренки пожертвовал самым ценным для футбола — правой ногой, лишь бы не допустить…

— Браво, Пеле! — воскликнул кондуктор, прежде чем перейти в другое купе. — Желаю тебе выздоровления, а в дальнейшем — по четыре гола за матч!

— Даже по пять! — заулыбались студентки, которым тонкошеий футболист вдруг стал очень симпатичен.

Незаметно промелькнуло много станций. Поезд приближался к Плевену. Пионер встал, прихватив свой чемоданчик:

— Тетя, вы домой сообщали? — спросил он через плечо.

— Нет. Зачем тревожить маму раньше времени?

— А я написал другу своему, Ради. Даже сообщил, когда приедем.

— Думаешь, придет встречать?

— На сто один процент уверен. Ради — не только друг, он мое левое крыло… Ну, понимаешь, левый нападающий. Самые красивые голы я забивал с его подачи. Он не Лилия, которая дразнит меня «футбольеро» и уже дважды отказывалась приходить на мои матчи.

— Не думай ты про эту Лилию! Подумаешь, не слишком большое огорчение, что эта красивая задавака не хочет смотреть на твою игру!

Сбавив ход, поезд подошел к оживленному плевенскому вокзалу. Из вагонов хлынули десятки нетерпеливых пассажиров. Люди, сумки, чемоданы забили проход. Остальные пассажиры, еще более нетерпеливые и шумные, протискивались между ними.

— Свежие пирожки, мороженое! — кричали лоточницы, протягивая свой товар к открытым окнам поезда.

Несмотря на суматоху, Пею и его тете удалось благополучно сойти на цементный перрон.

— Ну, видишь где-нибудь своего Ради? Чемодан-то ему бы больше подошел…

Пею не ответил. Взор его шарил в пестрой толпе с лихорадочной надеждой. Не мог же друг не получить письма. К заказным отправлениям связисты так внимательны. Не может быть, чтобы…

«Вот-вот заплачет, — подумала тетя. — Дружба между мальчишками крепкая, потому и разочарование такое сильное…»

Но ее племянник не заплакал. Просто направился к выходу с перрона. Что Лилия не обращала на него внимания, это еще полбеды, а вот Ради…

«Скрыц-бум-трак! Скрыц-бум-трак!» — скрипели ботинок, гипсовая пятка и палка.

Полная женщина в серьгах и бусах двинулась в том же направлении, таща багаж.

«Вот характер, — продолжала размышлять она. — В отца. У них у всех в роду такие характеры!»

Вышли на широкий тротуар. Тетя предложила взять такси, но Пею отказался. Лучше пусть на эти деньги они купят шоколадку. Еще придет время, когда он, Пеле, будет разъезжать в легковых машинах и даже летать самолетами, они еще ему надоедят. А сейчас достаточно и рейсового автобуса № 3.

У бетонированной площадки остановился автобус. Первыми из него выскочили мальчишка и девчонка в пионерских галстуках.

— Опоздал из-за Лилии! — оправдывался мальчуган, хватая из тетиных рук вещи. — Захотела ехать вместе со мной, а когда я зашел за ней, была еще не готова.

— Ради прав, — улыбнулась девочка виновато, — но и ему нужно было бы скорее познакомить меня с письмом Пею, вместо того чтобы грозить этой злополучной «Шкоде».

Нежная, тонкая рука взяла героя-спасителя под локоть. Не такое уж подкрепление, а силы его сразу же удвоились.

— Пошли… Пеле! — тихо сказала красавица Лилия и с любопытством заметила, как бесцветная капелька предательски блеснула в ресницах «футбодьеро». — К матчам ты будешь как раз готов, точно!