Эту книгу можно назвать антологией обреченных. Обреченных друг на друга. Двоих, у которых иногда получается, а иногда нет — как у всех, вот только красок в их жизни гораздо больше. А значит, и счастья, за которое все равно приходится платить…
Борис Берлин
© Берлин Б., 2018
© Состав, «Время», 2018
«— Наоборот? Это как?
— Как вам объяснить… Некоторые великие мастера умели так изобразить на полотне взгляд — с какой стороны ни посмотришь, глаза с портрета всегда направлены прямо на тебя. Всегда. Неотрывно. А вы смотрите в глаза, а взгляд поймать — невозможно. Наоборот…»
Ждешь цимеса, непременного, обещанного, законного лакомства… Получаешь что-то… наоборот.
«— Хорошее кончается… Обязательно кончается?
— А как же иначе? Оно всегда кончается… Это только плохое тянется, и никуда от него…
— Но есть же на свете счастливые люди?
— Я не встречала…»
Артистичный переклик женской и мужской «половинок» души — мелодический принцип Бориса Берлина. Трепетное переглядывание. Попытка контакта… Проба счастья…
Борис Берлин — из того поколения, которое теперь получает наконец и Россию, и весь мир — в законное наследство Это поколение не застало ни войны, ни послевоенной сталинской диктатуры. Им сейчас — пятьдесят «с хвостиком». Или, если очерчивать другую границу, — шестьдесят «без хвостика». Наследники!
Но дело не только в том, что входят в жизнь наследники, — это, так сказать, хронологическая неизбежность. Дело в том, что они получают миропорядок, которого не чаяли дождаться ни их отцы, ни деды, ни вообще страна, в которой они выросли. Страна, которая вышла, покалеченная, из эпохи мировых войн и смертельных смут. Да и до того веками или отбивалась от захватчиков, или готовилась от них отбиваться.
И вот наконец ситуация переменилась. Призрак атомной катастрофы заставил человечество отодвинуться от этой грозящей жути. Семь десятков лет — без войны! Неслыханно, невиданно, нереально…
И встает перед наследниками эта нереальность — как новая, неопробованная реальность.
И что же? Как вживаются наследники в эту неведомость? Чувствуют счастье, которое им привалило?
Да наоборот же! Чувствуют боль, которой грозит обернуться неслыханное счастье.
«— Про разноцветную жизнь — да, все понятно. Но счастье наше неизмеримо больше того, что может представить себе обычный человек. Разве это рассказать возможно? Все равно получится только бледная, ускользающая тень. Тень нашего счастья».
Любимый человек, как и обещал, возвращается после службы.
«Поначалу не узнала: вместо левой руки — пустой рукав, вдоль левой половины лица — шрам».
Инерция кровавого века?
А это что за инерция? Героиня в метро на эскалаторе «…споткнулась уже почти на самом верху. Еще бы несколько секунд — могла без руки остаться. Даже понять не успела, как это произошло, увидела только, как ступени уходят куда-то — под…»
Вот оно, мирное время. Повернешь голову не туда — катастрофа. Если и не летальный исход, то на всю оставшуюся жизнь — оставайся калекой…
А если головы не поворачивать, так что будет? Счастье?
«— Он был пьяный, уселся на перила, а я… просто толкнула его в грудь. Несильно, слегка. И он упал с десятого этажа. Вот и все…»
Смерть — рядом.
«Счастью всегда что-нибудь мешает. Всегда».
Это ожидание неотвратимой беды и выносит из нового миропорядка молодое поколение.
«Вечная тоска от невозможности овладеть красотой». Можно устроить жизнь, можно найти спутника или спутницу… Любовь все равно глубже. Глубже всего, чем можно овладеть. Или хотя бы понять.
И неизбежно рядом с ожиданием: «Люби!» — ожидание конца: «Убей!»
Любовь и гибель — вместе. Неразрывно. Словно в природе человека, агрессивной и безжалостной, есть что-то, делающее счастье несбыточным. Или эта несбыточность — в самой природе мироздания, которое объявлено мирным?
Прикосновение к любви — прикосновение к смерти. Неизбежно! Читаешь тексты Бориса Берлина — и уже от его имени и фамилии веет какой-то германской интеллектуальной неотвратимостью… Хотя в поле его зрения — вовсе не германцы, а непредсказуемые славяне. Более же всего — евреи, привыкшие находить опору в ситуации, изначально и окончательно беспочвенной.
«— В каждой стране небо разное. Поэтому и люди разные, понимаешь? Русские не такие, как французы, итальянцы отличаются от немцев. Вот, например… Небо Франции — оно легкомысленное, веселое — безмятежная лазурь, а на ней штрихи, мазки, птичьи всплески — сплошной импрессионизм. В России глубокое, как колодец — синева молчалива, а на дне может быть и счастье, но вдруг — тяжесть и нечем дышать…»
Дело не в той или иной национальной традиции. Дело в той бытийной трагедии, которую прозревает Борис Берлин в самой попытке людей стать счастливыми. Счастливыми — в любви.
Модель такая: раньше с нами никогда такого не было. И после нас такого уже не будет. И окружает счастливую пару ощущение пустоты — круговой бесконечности. Эта пустота не заполнена ничем. Она зияет. И пахнет гибелью.
Смерть — естественный, закономерный и неизбежный финал любви.
«— Умереть не для того, чтобы не жить. Умереть для того, чтобы обрести покой. А обрести покой здесь, среди такой красоты, что может быть лучше?»
«— Ты плачешь, значит, испытываешь боль, значит — любишь».
«Одиночество приносит с собой пустоту. Сама по себе пустота не страшна, но как только ты пытаешься ее заполнить, делается все хуже и хуже, делается просто невыносимо».
«— Смерть — это не наказание, это избавление, пропуск в рай».
«Труднее всего понять, что счастье кончилось. Особенно, если оно еще длится».
«…за всем она следила так, словно от этого зависело, наступит или нет конец света. Вернее, делала вид, что еще не наступил. Счастье ведь ужасно странная штука: не важно, приходит ли оно, покидает ли — и в то и в другое одинаково трудно поверить».
«Жизнь слишком беспощадна, мир слишком несправедлив…»
«— Тебе когда-нибудь было так хорошо, что хотелось умереть?»
«— Желать абсолютного счастья — грешно».
«Чем больше счастья, тем меньше времени на него отпущено. И кто объяснит — почему?»
«…мы в самом деле все время рассуждаем про любовь и даже вроде бы хотим ее, а сами — боимся ее. Да и как тут не бояться… Разве можно остановить время?»
«Я люблю тебя, а любовь — это как химическая реакция, когда два человека, встретившись, сливаются мыслями, привычками, запахами — всем. Правда, иногда получается гремучая смесь. И что тут поделаешь, если она взрывается? Всё от любви…»
«— …любовь — это бесконечная величина: чем дольше длится счастливое сегодня, тем дольше не наступает завтра, то есть время останавливается. А значит, наступает смерть».
«— Люди не умирают. С концом одной жизни наступает другая. Это как пересесть из старой лодки в новую, чтобы плыть дальше по реке времени.
— Куда плыть? И зачем?
— За тем, что каждый из нас стремится найти. Свое отражение, свою тень, а на самом деле — себя. Ведь каждый человек лишь половина целого, половина того, чем может быть, вот он и ищет недостающую половину. Но одной жизни для этого бывает мало».
«Нюта любит повторять, что, встретив друг друга, мы с ней нашли бога, хотя и она, и я знаем, что на самом деле бог — это лишь вечные поиски его. Во всем. Обретения, потери и вечная жажда. Бог — это все мы, отчаявшиеся, голодные, неправедные, ищущие».
«— Никогда не бойся того, что придет. Ведь все уже было, все было…»
«— Адамчик, а что такое любовь?
— Наверное, то, что у нас с тобой. Ведь так?
— Раз наверное, значит, ты не уверен.
— Не знаю, я ведь кроме тебя никого еще не любил. Тогда скажи сама.
— Любовь, миленький, это взаимная капитуляция.
— Выходит, вся остальная жизнь — это война?
Да, так оно и есть на самом деле. Вся жизнь война, и только иногда случаются маленькие передышки. Вот как ты сейчас…»
«— Когда ты меня бросишь, это будет нестерпимо больно. Это будет невыносимо…»
«С самого начала, кроме нежности — что-то еще…»
«Наверное, так оно и должно быть, ведь на то оно и счастье, что понять его невозможно. Не успеешь задуматься, а оно уже и улетело…
А бывает, чтобы счастье — и без подвоха?..»
Может, достаточно?
Понятно ли, почему для меня так существенно понимание счастья Борисом Берлиным и почему его исповедь так важна в нынешней литературной ситуации? В безоблачном варианте и осмыслять нечего. А если рядом в душе дремлет и просыпается зверь? И только смерть становится избавлением от этой напасти?
Трагическая готовность к «напасти» позволяет вынести ее даже тогда, когда вместо обещанной сладости цимеса судьба подкладывает тебе что-нибудь… «наоборот».
«Легче воздуха мои мысли о тебе…»
Журавлев морщится, захлопывает папку, бросает на меня взгляд исподлобья и недовольно произносит:
— Ты в самом деле уверен, что мне это надо читать? Что мне стоит это читать?
Господи, встать бы, выхватить у него из-под носа рукопись, повернуться и хлопнуть дверью. И забыть сюда дорогу. Только вот… Приходится жить в условиях окружающей реальности, данной нам в ощущениях. А ощущения почти напрямую зависят от чего? Вот именно. Их — деньги — пока еще никто не отменял. Правда, когда-то давно, в прошлом веке, что-то такое вроде было. Обещали вроде, но так до сих пор и…
— Слушай, у тебя настроение плохое? С Машкой что-то? Или живот прихватило? Ты меня сколько лет знаешь, а? Сколько ты моих книг издал и сколько ты, между прочим, на них заработал? Я к тебе не просто как к издателю пришел, а как к моему издателю, понял?
— Вот я тебе как твой издатель и говорю, другому бы не сказал. Ты посидел, в окно на дождь поглядел, о бабе своей или чужой подумал, и пошло-поехало. Глядишь, через месяц-два повесть, а то и поболе. И вагон самомнения. А мне что делать? У меня от вашей гениальности уже руки по утрам трясутся. Только прочесть это все…
— Коля… — я несколько секунд молчу, а потом тянусь к лежащей перед ним папке с рукописью. — Так, ясно. Я пошел.
Его рука на рукописи не двигается. Наконец он устало изрекает:
— Ладно, ладно, не гоношись. Прочту. Погляжу я твои «мысли легче воздуха»… В ближайшие дни не обещаю, но прочту. Скоро. Созвонимся. Пока. Иди…
Я выхожу из издательства и иду домой — к своей любимой. Вот приду и обниму ее.
— Здравствуй, птичка моя.
А она уткнется всем своим лицом прямо мне в шею, в мой колючий шарф, и замрет на секунду. И тоже обнимет меня прохладными тонкими руками и зашепчет прямо в ухо разные свои глупости. И негромко — только ей одной — я скажу:
— Знаешь, любимая, а я все-таки отнес в издательство эту повесть.
— Какую? Неужели «Легче воздуха»? — спросит она, задохнувшись.
— Конечно. Ведь это лучшее, что я написал.
— Зря… — поникнет она своей светлой головкой. — Я же тебя просила.
— Да. Но я так и не понимаю — почему?
— Потому что она… Она слишком счастливая, эта твоя повесть.
— Ну и что?
— Люди могут не так ее понять и, прочитав, натворить глупостей. Потерять голову, понимаешь?
— Нет, не понимаю.
— Ну как же, сам подумай. Живет себе человек, живет. Думает, что счастлив и все у него хорошо. И вдруг оказывается, что все это время ему показывали черно-белое кино. А тут оторвался он от экрана, окно распахнул, а жизнь-то вокруг — разноцветная. И так ему обидно сразу. Так обидно, что он от этой самой обиды в это самое окно и…
— Все равно не понимаю. То есть про разноцветную жизнь — да, все понятно, мы с тобой ее уже вон как долго проживаем. И счастье наше неизмеримо больше того, что может представить себе обычный человек. Я лишь попытался о нем, но разве нас с тобой рассказать возможно? Все равно получится только бледная, ускользающая тень. Тень нашего счастья.
— Нет, получилось слишком хорошо, слишком небесно, не по-людски, — и она по-детски упрямо сожмет губы, а я поцелую ее в самый их уголок, над ним как раз родинка, — чтобы улыбнулась.
А может… Может, этого ничего и не будет. И лишь холодный дом встретит меня. Пустой холодный дом, говорящий сквозняк, пустые вешалки и пустые бутылки. Да еще фотография в рамке с треснутым стеклом. Ее опрокинуло ветром, и стекло треснуло. А на ней улыбается женщина, и та же родинка. Только стекло треснуло — сквозняк…
В общем, все было, есть и будет, как я захочу. Как я напишу, так и будет.
А пока — вот:
«Легче воздуха мои мысли о тебе»…
«Легче воздуха мои мысли о тебе»…
— Журавлев, это что за «легче воздуха»? Снова чью-то рукопись принес? Ну что ты опять все в прихожей навалил? Бумаги, бумаги… Сколько можно работу домой таскать? И грязи от нее… Лорд, фу! Уже не только у меня, у собаки на нее аллергия. Лорд, я кому сказала! Фу! Отдай, собака! Отдай, слышишь! Ах ты… А теперь марш на место! На место пошел, быстро! Вот порвет он тебе однажды какую-нибудь рукопись так, что неприятностей не оберешься, может, хоть тогда до тебя дойдет…
В руках у нее та самая папка со следами собачьих зубов, с беспорядочно торчащими из нее листами. Она раскрывает ее, поправляет, подравнивает листы и вновь останавливается на первой строчке:
«Легче воздуха мои мысли о тебе…»
Она пробегает глазами еще несколько слов, потом несколько строк, потом присаживается на табуретку прямо здесь же, в прихожей, погружается в чтение, начинают шевелиться губы…
— Маш, ты что-то сказала? Прости, я не слышал, у меня тут вода шумела в душе. Маш!
— Что, Коля? Да нет, ничего, ничего… Там ужин на столе, иди поешь…
— Маш, ты рукопись положи на тумбочку в спальне, может, я перед сном почитаю, если не усну, ладно?
«Легче воздуха мои мысли о тебе. Легче этого только твое дыханье. Я не знаю, зачем встретил тебя в мудрую пору своей жизни. Неужели для того, чтобы снова наделать глупостей? Забудь, забудь это слово — любовь. Нашего слова еще не придумали…»
Она вздыхает, смотрит в окно, в сумерки. Опускает глаза, продолжает читать дальше: страница, еще одна, еще…
Как странно выходит. Столько лет, а будто и не было ничего. Ни радости, ни горя — ничего.
— Милый мой, милый, — шепчут губы. — Митя…
Дрожат пальцы, перелистывая страницы…
— Девушка, простите! Вы не могли бы мне помочь?
Маша оборачивается и видит худого мужчину спортивного вида. Еще молодой, а виски седые. И глаза такие, что хочется верить. Синие, как…
— А в чем дело?
— Да в принципе ничего особенного. Видите ли, я за вами наблюдаю все время, пока едем, а как вас зовут, не знаю. Имени вашего не знаю. Должно же мне быть известно, кого я сегодня вечером пригласил… в кафе и потанцевать. Скажем, в девятнадцать часов? А еще лучше — давайте я вас провожу. По дороге и познакомимся. Вам когда выходить?
— Мне… на следующей.
— Ну тем более, мне тоже. По-моему, это судьба, вам не кажется?
Оказалось, он живет через дом от нее. Она была студенткой второго курса, а он офицером-афганцем. По дороге от остановки она его спросила:
— А вы в отпуске?
— Почти, да не совсем. Командировка, груз сопровождал к месту назначения. Ну и заодно десять суток дома.
Это потом, много позже, она узнала, что такое груз двести, а тогда…
Им было весело вместе и так — звонко…
Целых полторы недели. Он нежил ее, любил, лелеял. На руках носил, как пушинку, — сильный. Он был, как никто потом, после. Единственный.
На вокзале, прощаясь, он сказал:
— Жди. Мне уже немного осталось, полгода, чуть больше. Вернусь — никому тебя не отдам.
И не вернулся. Вернее, вернулся, но не через полгода, много позже и не к ней.
Маша увидела его случайно, совершенно случайно, на другом конце города, у гастронома. Поначалу не узнала, а потом… вместо левой руки пустой рукав, вдоль левой половины лица шрам. И все — снова. Он ведь и одной рукой так мог обнять, что она себя забывала. И глаза его те же, синие, как…
Через месяц родители вошли к ней — счастливой — в комнату и сказали:
— За увечного замуж — никогда. Думать забудь.
Это бы и ничего, она все равно бы не послушалась, но отец и с ним поговорил. По-мужски. Объяснил. И все кончилось, как будто и не было никогда. Месяц ходила черная, зареванная, да не ходила, а дома почти все время просидела, выходить не хотелось, жить не хотелось…
А потом…
С Николаем ее познакомил брат. Молодой перспективный журналист, да еще московская прописка…
«Это значит, если мне сейчас сорок семь, то ему должно быть… пятьдесят пять. Помнит ли? И что мне, даже если помнит? У меня вон сын взрослый, Николай, дача двухэтажная. Господи, да при чем здесь дача-то… Митенька, родной мой, как же я все это время, так долго, без тебя, а?»
А почему рядом с ним она таяла — и не вспомнить. Только было, было что-то, чему и названия нет. Легче воздуха.
И куда подевалось потом?
— Мам, ты что, плачешь, что ли? Случилось что?
— Да ничего, сыночек. Это я лук резала.
— Здесь, в прихожей?
— Так я как раз сюда и убежала от лука-то. Злой попался…
— А-а-а…
— А ты что хмурый такой?
— Все нормально, мам, не обращай внимания.
— Обедать будешь? Я пойду разогрею.
— Нет, не хочу, спасибо.
— Так ведь ты же не обедал, я знаю. Не обедал, да?
— Ну не обедал, не важно.
— Даже очень важно. Иди умойся пока, я позову.
Сашка посмотрел на лежащую рукопись, взял в руки.
«Наверное, опять отец с работы. Муть какая-то… Будешь тут хмурым, новости такие получать. Обухом по темечку… А, мне пофиг, сама дура. Сама пусть и разбирается, как хочет. Не первая и не последняя. Так, что тут? Точно — муть. Легче воздуха… Ну и что там легче воздуха?»
— Саня, Санечка! Обед на столе, кушать иди.
В ответ — тишина. Нет ответа. Сын сидел на той же табуретке в прихожей, читал рукопись. Мать он даже не слышал.
Маша постояла, посмотрела на него. Долго стояла, минуту, не меньше. И ушла — молча. Ничего, ничего, пусть почитает, долго ли разогреть еще раз. Пусть…
Он перевернул последнюю страницу и застыл, уставившись в угол. Потом поднялся и, войдя в свою комнату, достал сверху, из шкафа, из самого дальнего угла, старую коробку от компакт-дисков, а из нее тощую пачку купюр. Пересчитал, вытащил из кармана сотовый телефон, поглядел на фото на дисплее — Ленка улыбается. Это еще до… Когда же он ее снимал, а? Прошлым летом вроде. Вот время летит. Звонит.
— Лен, послушай. Забудь все, что я сегодня наговорил, ладно? Ну сама подумай, я просто слетел с катушек. Так ведь любой бы… Забудь, и все. Мы по-прежнему вдвоем и вместе. Я тебя люблю, не думай. И денег достану. Если не хватит… короче, достану, не беспокойся. И все будет нормально. Просто будем осторожнее, и все. Справимся. А ребенок… Ну куда нам сейчас, ни денег, ни жилья. Успеем. Жизнь только начинается. И пожалуйста, не надо, не начинай снова реветь, ладно? Ну Лен…
«Легче воздуха мои мысли о тебе. Легче этого только твое дыханье. Я не знаю, зачем встретил тебя в мудрую пору своей жизни. Неужели для того, чтобы снова наделать глупостей? Забудь, забудь это слово — любовь. Нашего слова еще не придумали. Да и какая разница? Кто бы мне сказал раньше, что за одно-единственное прикосновение к женщине я… И я протягиваю к тебе руки — через всю прошедшую без тебя жизнь».
Журавлев лежит на спине, заложив руки за голову. За окном темно. Ночник уже давно потушен, лишь на потолке мутное, желтоватое пятно света от уличного фонаря. На тумбочке рядом она, та самая, «легче воздуха». Рядом, спиной к нему — Маша. Спит, даже дыхания не слышно. Она вообще спит очень тихо. И почему-то спиной к нему. Всегда спиной к нему. А вот Женя…
Почему счастье — это всегда, почти всегда прошлое? Только и слышишь: я был счастлив, я была счастлива, они были счастливы. Был, была, были… Как будто счастье — это еще и функция времени. А что, может быть. Очень даже может быть. Скорее даже не функция времени, а функция молодости. Но и времени — тоже. Потому что… ну сколько мне тогда было лет, уже за сорок, какая, к черту, молодость. Всего-то двенадцать лет прошло. А счастье было, и понимание этого было тоже. Но все равно… Нежелание причинять боль, нежелание ее испытывать, ломать устоявшийся порядок вещей. Санька… Как у всех и всегда. Неоригинально. Только вот она, Женя, никогда не поворачивалась ко мне спиной. Ни разу. А однажды мы так и уснули — в поцелуе. Губы в губы… Чего уж теперь. Поздно. Двенадцать лет и один инфаркт тому назад. И сын, который вырос без отца. Лешка, Алексей Николаевич… Нет, не Толстой, но и не Журавлев. Да и знает ли он вообще? Все-таки хотелось бы. Я бы ему помог, я ведь кое-что могу в этой жизни, пока еще могу. И было бы у меня два сына. А? Завтра прямо с утра найду их, Женю найду, единственную женщину мою, сына от нее — моего сына. Всех на уши поставлю, Сереге позвоню, если что, мало ли, они же и уехать могли, а у него доступ есть к закрытым базам данных. И вообще… Всю сеть перелопачу. Чем черт не шутит? А может? Завтра… завтра… зав…
Маша проснулась с улыбкой — ей снился Митя. Он держал ее за руку и улыбался тоже. И что-то говорил, не важно что. Еще они куда-то шли… Она открыла глаза — уже светло, должно быть, часов девять, не меньше.
— Журавлев, доброе утро! Ты еще дома? Журавлев!
Наверное, уже ушел на работу. Она села, потянулась всем своим, очень еще даже ничего, телом, увидела укрытые одеялом его ноги, повернула голову.
И — закричала…
В тот день я вернулся домой поздно. Было дождливо и ветрено, и вечер. За окнами громыхало, и наш пес скулил, потому что боялся грозы. А ты — ты встретила меня в прихожей и поставила передо мной тапочки.
— Ну что? Как дела с твоей рукописью? С той, «Легче воздуха…». Напечатают? Ну что же ты молчишь?
— Понимаешь ли, никто ничего мне не сказал. Им там не до меня, владелец издательства вчера умер. Ночью. Совершенно неожиданно — лег спать и не проснулся. Вроде сердечный приступ. Все говорят — легкая смерть. Жена его утром проснулась, а он — уже…
— Вот ужас, а? Беда…
— Н-да… Бедлам там у них сейчас страшный, полный бедлам. Где рукопись — неизвестно, да и не искал никто. Кого она сейчас интересует? Я так думаю, потеряна она, не найти. Потеряна окончательно. Ну ничего, я еще распечатаю. Человека вот жалко. Он неплохой мужик был, правда. На самом деле…
— Бедный он и бедная жена. Представляешь, вот так проснуться и… А рукопись твоя — я ее наизусть помню. И даже если бы она совсем-совсем потерялась — не страшно.
Потом прижалась ко мне, улыбнулась и произнесла престранную фразу:
— Ах, милый мой, если бы ты только мог любить меня поменьше.
— Это как? Почему?
— Потому что все всегда кончается. И я не переживу, если…
— Ну уж это нет, дудки. Бог не допустит. Да и я не допущу тоже. Я могу, ты же меня знаешь.
— Я знаю тебя. Я знаю про тебя все…
Потом мы долго сидели в нашем любимом кресле. Я в кресле, а ты у меня на коленях. Твои губы искали мой голос. Ты прямо так и сказала:
— Говори со мной, а я буду целовать твой голос.
И я снова рассказывал про книгу, про нас с тобой и вообще про все. И было ужасно щекотно от твоих губ. А когда ты уснула, я поднялся и отнес тебя в спальню и смотрел на тебя спящую. И вдруг понял, что это такое: любить тебя меньше. О чем это…
Дело ведь даже не в будущем, все гораздо проще. Ты боишься настоящего, нашего, сиюминутного настоящего. Того, что невозможно испытывать восторг каждую минуту, всегда. Есть быт, работа, болезни, десятки и сотни других — важных и не очень — дел, мелочей. А если думаешь все время только об одном…
Ты сказала мне как-то:
— Не хочу тебя растерять…
Это ведь когда — по кусочкам. Рассыпать.
И еще:
— Тебя во мне столько, что ничего больше и не умещается.
А когда возникал разговор о детях, ты сразу испуганно замолкала, и я замолкал тоже. Ведь сначала была — ты. И потом тоже — ты. Хотя, конечно, я мужчина, я сделан по-другому. Просто по самой природе вещей в меня вмещалось еще многое. Сначала. Пока я не стал все больше и больше замыкаться на тебе. Короткое замыкание — в самом прямом смысле. И ты меня тормошила и отвлекала сама от себя. Может, беспокоилась за меня, может, за себя, — ведь зависеть гораздо удобней, чем быть за кого-то в ответе. Ты и не умела никогда быть в ответе. Зато как ты умела — любить.
Именно поэтому легче воздуха мои мысли о тебе.
Если бы не сквозняк.
Если бы…
Впрочем, я отменил «если бы». А значит, и бояться тебе нечего.
Я написал про нас книгу. И любой, кто прочтет ее, проживет каждую секунду нашего счастья по-своему. И пусть.
А ты просто повторяй за мной:
«Легче воздуха мои мысли о тебе. Легче этого только твое дыханье. Я не знаю, зачем встретил тебя в мудрую пору своей жизни. Неужели для того, чтобы снова наделать глупостей? Забудь, забудь это слово — любовь. Нашего слова еще не придумали. Да и какая разница? Кто бы мне сказал раньше, что за одно-единственное прикосновение к женщине я… И я протягиваю к тебе руки — через всю прошедшую без тебя жизнь. Через прошлое, настоящее и будущее. Через все, что не случилось и не случится уже никогда. Но все равно, все равно, все равно — что сделала ты со мной, что сделал с тобой я? Забудь, забудь это слово — любовь…»
Повторяй.
И время — остановится.
Почти через год после смерти Журавлева Маша споткнулась на эскалаторе, уже почти на самом верху. Еще бы несколько секунд, всего несколько — могла без руки остаться. Она даже и понять не успела, как это произошло, увидела только, как ступени выравниваются и уходят куда-то — под. Может, она бы и испугалась, но чья-то очень сильная рука подхватила ее, подняла в воздух и поставила обратно уже по ту сторону — на обычный, неподвижный пол.
— Что же вы в таком месте падать надумали, девушка? Лучше не надо, можно, знаете ли, без руки остаться.
Худой, заросший седой щетиной нищий смотрел на нее и усмехался. Пустой левый рукав. Глаза — синие, как…
«Девушка, простите! Вы не могли бы мне помочь?»
«За увечного замуж — никогда…»
«Легче воздуха мои мысли о тебе…»
— Митя, — прошептала она, — Митенька… Господи…
Вдруг вся жизнь, та самая, которая так и не случилась, вернулась, будто и не уходила никогда. Только несказанных слов оказалось так много, что они встали комом в горле, но она все-таки выдохнула:
— Ты же не знаешь еще, у нас ведь с тобой внук родился. Счастье-то какое. Внук, понимаешь, мальчик. Митенькой назвали…
— Девочки, я тут какие-то листочки нашла. Они, видно, в этой папке были, почти совсем рассыпались. Я собрала. Что делать-то с ними теперь? Может, что-то нужное?
— Да выбрось ты их, Кать. Здесь бумаг этих… Тут ведь раньше, до нас, издательство какое-то было или редакция…
— Так может, это рукопись чья-нибудь, что-то нужное? Название «Легче воздуха».
— Наверное, про летчиков.
— Нет, не похоже. Похоже — про любовь…
— Тогда читай вслух. Про любовь — это всегда интересно. А там посмотрим…
Светлая головка склоняется над нашим счастьем, и я слышу, как она произносит:
— Легче воздуха мои мысли о тебе…
— Я бы хотел тебя нарисовать. Можно?
— Легко…
Так я познакомился с Ню.
Ее звали Аня. Ню — потому что рисовал я ее почти всегда обнаженной, вернее голой, — понимаете, в чем разница? У профессионалов не принято говорить «голой», принято — «обнаженной», «полуобнаженной»… «Завтра у меня обнаженка…» Натурщицы голыми не бывают. Со всеми до нее так и было. И со всеми после. И даже во время. А вот с ней…
Она сидела на лавочке — маленькая, зареванная, совершенно одна. Куча народу проходила мимо, и никто даже не обращал на нее внимания, ее просто не видели. Ни опухшего от слез лица, ни рук, теребящих сумочку, ни высоченных каблуков ее туфель.
Знаете, с чего начинаются войны? С необдуманных поступков. То-то и оно…
Я не просто ее увидел — я подошел. Но почему-то, вместо того чтобы спросить, не нужна ли ей помощь, или хотя бы протянуть носовой платок, я вдруг произнес вот это самое:
— Я хотел бы тебя нарисовать…
Так все и началось…
Я звал ее по-разному: то Нюрой, то Нюшей, иногда просто Ню. Ей было все равно. Кто-то думает, что рисовать обнаженную женщину — значит обязательно с ней спать. Это не так. Врачи тоже довольно часто имеют дело с обнаженным женским телом, но никому и в голову не приходит… Конечно, профессия. Конечно, бывает все. И даже нередко, но художник — это тоже профессионал, и его отношение к натурщице — отношение профессионала. И тот свет, то чудо, которое потом все мы видим на полотне, это не отражение натурщицы как таковой, а отражение того неуловимого «нечто», которым ее наделил художник. Это не она. Это — его ощущение ее, то есть совершенно разные вещи. Ну и умение это нечто изобразить.
Ню без одежды была неописуема. Она была невероятна. Все эти рассуждения совершенно к ней не относились. Они любили друг друга — Ню и свет. Ее можно было рисовать в любой позе, при любом освещении и в любом ракурсе — свет всегда падал на нее, ложился на нее, обтекал ее так… В общем, она начинала светиться сама.
Каким образом я смог почувствовать это неким верхним чутьем, и подошел к ней, и спросил, и — услышал в ответ?.. Не знаю.
Я почти никогда не просил ее принять определенную позу, она просто снимала с себя одежду, выходила из-за ширмы и вставала, садилась или ложилась так, как хотела в данный момент сама. И в мастерской становилось светлей.
А уж если она молчала во время сеанса…
В своем обычном состоянии она была ужасная болтушка. Аутист, который вдруг заговорил, и за все годы молчания… При этом никаких авторитетов, никаких правил и совершенно точечный кругозор.
Но иногда мне удавалось упросить ее помолчать. Или у нее вдруг было такое настроение… И тогда на два часа я чувствовал себя равным Рембрандту, или Босху, или Леонардо…
Любил ли я ее?
Я и сейчас ее люблю…
Но в тот год я в своем отношении к ней оставался прежде всего художником. С ней я был способен на многое и понимал это. И желание, которое владело мной, — положить ее на холст, написать ее. Написать ее так…
Ню стала моей Моной Лизой, моей голубкой, моей девочкой на шаре.
Моей мечтой о себе…
— Гоша, уже давно пора сделать перерыв, слышишь? У меня нога затекла. Левая… И в туалет. И рефлектор у тебя барахлит, почти не греет, холодно…
Сколько ни прошу не называть меня Гошей — бесполезно.
— Ну почему Гоша?
— А почему Нюша?
— Так ведь ты Аня!
— Ну а ты?
— А я — Марк, но логика у тебя железная. Женская логика…
Может, она и в самом деле забывала, как меня зовут…
Вначале она приходила редко, раз в полторы-две недели. Плела что-то про строгого отца и занятия в институте. Я даже не помню наш первый раз. Наверное, тут же, прямо на полу, на брошенном на пол чехле от подрамника или в углу, на старом продавленном диване… Как обычно. Девчонка — еще одна, только и всего…
Мне на самом деле было безразлично и про институт, и про отца, и про личную жизнь. Она ведь тоже дистанцию держала, и вполне со знанием дела, вполне. Она как ежик была, еще до меня, иголки наружу и в свою жизнь — ни-ни… Да и у меня ни времени, ни желания не было на нежности всякие. Натурщица от бога, одна на миллион, а остальное… Главное и единственное: только бы она продолжала приходить. Чтобы снова увидеть игру света на ее груди и бедрах, прозрачность кожи, тень, заплутавшую в подмышечной впадине… И — рисовать, рисовать, рисовать…
Ее единственный каприз: с дороги чай с баранками и сахаром вприкуску — чтобы похрустеть, затем сразу же за ширму и — к станку…
А потом… С началом зимы она стала появляться гораздо чаще, причем безо всяких видимых причин — наши отношения остались прежними, но… В общем, я постарался и кое-что о ней узнал. Ну хотя бы заботясь о собственной… безопасности.
Аня, как оказалось, жила с бабкой, родители умерли. Год назад бросила институт и… Что может молоденькая девчонка в ее положении, и чего вы об этом не знаете? А сейчас она встречалась с каким-то… и подрабатывала в ночном клубе. По крайней мере, пластика движений у нее была от природы такая…
За это время я сделал с нее сотни эскизов всем, чем только возможно — от угля до пера и акварели, и два портрета маслом, в довольно необычной манере. Думаю, что в этом все дело. За манерой я потерял ее. Настолько был уверен, что само ее присутствие на холсте и есть чудо, что чуда не произошло. Не случилось…
Я прислонил к стене оба портрета, а между ними поставил ее. И раздвинул шторы…
…Пока она бегала в магазин, я изрезал их на куски. Потом мы сидели за столом, и она смотрела на меня, как никогда раньше. На этом же столе она впервые стала моей. Я не оговорился, мы были любовниками уже несколько месяцев, но первый раз моей Ню стала именно тогда…
Наутро мы уехали в Крым, к морю.
Две недели мы жили в старом, покосившемся теткином доме, почти на самом берегу. Он достался мне в наследство, и я с самого начала не знал, что с ним делать. Заниматься ремонтом слишком дорого, продавать слишком дешево. Я называл его: теткин дом. Так он и стоял…
Мы валялись на теплом песке, грызли семечки, покупали на рынке парное молоко и мохнатые персики. Вечером разводили костер и пекли картошку и молодую кукурузу. И странное дело, Ню вдруг стала меня стесняться. Как только я это почувствовал, я захотел ее по-настоящему. Как не хотел женщину уже очень давно. Та чертовщина, которая возникла между нами… Не знаю, что это такое, может и…
— А маленьких чаек я называю знаешь как? Чаинками.
— Что? Что ты сказала?
— Я говорю, что маленьких чаек…
— А-а-а-а…
— А ты умеешь ловить ртом виноградинки?
— Я… не знаю. А зачем?
— Как зачем? Чтобы поймать!
— Нет, не умею.
— А я вот — запросто. Гляди.
— Ню-ю-ю-ш… Я сплю, Нюша…
… — Гоша…
— Что?
— А почему ты уже не ругаешься, когда я тебя Гошей зову?
— Привык…
— Вот и я тоже. Если привыкну к кому, потом не отдерешь. Хорошо, что к тебе привыкнуть невозможно, а то бы я, наверное, влюбилась…
— Почему невозможно привыкнуть?
— Так ты разный. Вот как море. Ах, Гоша, Гоша, море ты мое…
… — Скажи… А ты часто влюблялась?
— А я все время влюблена.
— Как это так — все время?
— Вот так — все время, а что?
— И сейчас влюблена?
— Конечно.
— В кого, можешь сказать?
— Да в парня одного. Так, ничего особенного.
— Ты спишь с ним?
— А как же. Тут самое главное обмен жидкостями.
— Это как? Какими такими… жидкостями? — сон сразу как рукой…
— Ну… всякими. Пот, сперма, слюна… Еще вдохновение…
— А это еще что такое?
— Что-то типа оргазма по-вашему.
— По-нашему…
— Сложно объяснить, Гоша. Да и ни к чему тебе.
Она опустила голову на подушку, прижалась ко мне так крепко-крепко и уснула. Прямо в старой вылинявшей футболке. Улыбаясь.
А я только под утро…
…Луна глядела на нас потому, что на море глядеть ей уже, наверное, надоело. Ню лежала рядом, обессиленная и нездешняя. И улыбалась как-то вовнутрь. А мне вдруг страшно захотелось узнать, о чем она думает, когда, как сейчас — сразу после…
Прежде мы никогда не спали вместе, в одной кровати рядом. Мы спали друг с другом, но в другом смысле, по-другому. А когда — засыпать и просыпаться…
Я подумал, что рай, очень может быть, существует…
Когда она перестала быть для меня обнаженной натурой? Телом? Ню?
Иногда — сразу после — мы болтали.
… — Гоша, скажи… А вот ты, когда портреты мои резал…
— Ну?
— Ты сильно… переживал?
— Переживал…
— А как?
— Что как? Переживал, и все.
— Понимаешь, об этом лучше говорить.
— О чем об этом?
— О смерти.
— О смерти? А кто умер? Не мы с тобой — это точно…
— Картины. Ты же их убил. Значит, они умерли. А тех, кто умер, надо вспоминать, иначе они умирают на самом деле…
Я поворачиваю к ней голову и вижу только ее силуэт на фоне ночного неба. Ну вот откуда у нее…
— Ты же не хочешь, чтобы они умерли совсем?
— Наверное, нет…
— Тогда говори…
— Ну как тебе объяснить… Было два момента. Первый — я никогда раньше не работал в такой технике. Очевидно, это в какой-то момент стало доминировать, а я не заметил. И получилось — техника ради техники. Это, конечно, упрощенно, но тем не менее… И потом — это не главное…
— А что главное?
— Пожалуй, излишняя самоуверенность. Вот… ты приходила, позировала, я на тебя смотрел… Иногда просто смотрел, даже ничего не делал, ни одной линии, ни одного мазка — ничего. Я тебя впитывал, понимаешь. Ну вот… Мне когда-то давно попались стихи, там строчка была такая, я ее запомнил. «Твоих мелодий гибельная суть, твоих шагов ленивое начало…» Лишь когда ты в меня входила и наполняла меня, и твои мелодии начинали звучать, и я слышал эти шаги, я принимался рисовать. И однажды мне показалось, что в этом уже нет необходимости, что ты во мне — всегда, что я могу в любой момент, не глядя, передать этот свет — тебя и из тебя. И эту твою мелодию. Иллюзия… Мне показалось, что я до конца познал то, что познать нельзя. Свет — неисчерпаем. Но оказалось, что и ты неисчерпаема тоже… Слишком сложно, да?
— Послушай, Гоша… А хочешь, мы это повторим, ну, еще раз. Я тебе помогу, подскажу…
— Ты — мне? Что ты можешь подсказать?
— Что надо сделать, чтобы все получилось.
— Да? И что же?
— Ты должен… сам меня раздеть. Попробуй — раздеть меня — сам. Вот увидишь…
— Как ты сказала? Раздеть?
Но Нюша уже спала…
Я все никак не мог на нее наглядеться. Вот просто… Даже подглядывал, надеялся увидеть нечто такое, чего еще… Потому что было всегда мало.
Она была невысокого роста, ямочки на щеках, румянец, совершенно беззащитные плечи. Копна каштановых волос. И самое главное, у нее были потрясающе правильные пропорции тела. Она вся была как золотое сечение — идеальная соразмерность во всем — и необыкновенный, только ее оттенок кожи. А если до нее дотронуться. Положить на нее ладонь. Провести по ней… Порой мне было жаль, что я не скульптор, мне хотелось передать не просто форму, цвет, тепло, но — чудо прикосновения к Ню…
Как-то раз она уснула на берегу, а к ночи у нее подскочила температура — она, конечно же, обгорела. Порывшись в теткиных шкафах, я нашел какую-то, на мой взгляд, подходящую мазь, перевернул ее, сонную, на живот и стал осторожно натирать ей спину и плечи. И вдруг поймал себя на нежности к ней. В эту секунду Ню кончилась. Или, наоборот, началась…
…Утром, двигаясь на мне, она наклонилась, поцеловала меня в губы и произнесла только одно слово:
— Марик…
Мы начинались вместе — Ню и я…
— А ты уже приезжал сюда с женщинами?
— Приезжал.
— А ты был уже женат?
— Угу, был…
— А хочешь еще раз?
— Жениться? Нет…
— Вот и я нет.
— Ты еще молодая… Но вообще-то и молодые тоже хотят замуж. Все хотят.
— А я не все!
— Это я уже успел понять. Так почему нет?
— Это больно.
— Что — жениться?
— Да нет. Ты балда… Больно потом, когда хорошее кончается.
— Обязательно кончается?
— А как же иначе? Оно всегда кончается. Это только плохое тянется, тянется и никуда от него…
— Но есть же на свете счастливые люди…
— Я не встречала…
Солнце палило. И ее горячий живот под моей рукой. А губы, вот они, наклонись и пей. И я пил. Пожалуй, действительно, и я не встречал тоже…
Так что очень может быть, она…
Однажды перед самым закатом мы случайно набрели на заброшенный яблоневый сад. Покосившийся забор из прогнившего штакетника, и дыр больше, чем этого самого забора. Но сад… А какой там стоял запах…
Нюша носилась между деревьями, хватаясь за стволы и радуясь как ребенок. Подбирала валявшиеся повсюду яблоки и ела. А они хрустели у нее на зубах…
— Смотри, сколько их тут, — она повела рукой вокруг. — Они же просто пропадут и все, сгниют, жалко. Давай возьмем с собой, ну хоть немного, хоть на сегодня, а?
— А во что? У нас же ничего нет, Нюша…
— Я сейчас что-нибудь придумаю, подожди минутку…
Она шустро стянула через голову свою белую майку, простую, на резинке, юбку задрала до подмышек — получилось платье. Не слишком длинное, до середины бедер…
— Вот, из этого можно сделать узелок, видишь?
— Вижу… — я смотрел на ее голые плечи. — Знаешь что, верни-ка юбку на место…
— Но я…
— Я сказал — верни юбку на место, слышишь…
Она стояла передо мной — смущенная, враз покрасневшая и почему-то беспомощная. Я ее такой…
— Ну…
— Я… Я стесняюсь.
— Кого? Здесь же никого нет.
— Ты есть. Я тебя стесняюсь…
— Почему? Я что, тебя голой не видел?
— Это совсем другое, это работа. А сейчас…
— А ночью? Тоже работа?
— Ночью темно…
— Ну и что? Что изменилось?
— Ты не понимаешь…
— Ну так объясни.
Она подняла на меня глаза и несколько секунд молчала. Потом отвернулась.
— Если ты часто будешь видеть меня голой, я тебе надоем… тело мое тебе надоест. Я ведь для тебя — тело. Ты его рисуешь. Ты его… — она запнулась. — А я не хочу… надоесть. Хочу, чтобы ты каждый раз удивлялся мне, вот…
Передо мной стояла — смущенная, покрасневшая и вся целиком моя — Ню…
— Я понял. А теперь верни юбку на место…
…Ню медленно подняла руки, ухватила ткань и потянула ее вниз. Ее глаза были полны слез.
— Еще, — сказал я. — Сними ее совсем, все сними… Вот так, да…
… — Что… дальше? — спросила она, хлюпая носом.
— Подойди к дереву и прижмись к стволу. И не хлюпай ты, дуреха. Чуть опусти голову и чуть вправо… левую ногу… все… замри и не шевелись…
Я знал ее тело. Я помнил каждый его изгиб и каждую ложбинку. И как она сказала: попробуй раздеть меня сам… Я сделал это — ее руками, и все в самом деле получилось. Я написал ее «Портрет в солнечном свете», хотя солнца почти уже не осталось — закат, закат, закат… Но она — светилась. И техника была особая, уникальная. Когда все мазки выполняются одной-единственной кистью — нежностью.
Такой же слепящей и обжигающей, как…
Назавтра мы уезжали.
Умри мы вместе, одновременно, в ту последнюю ночь, было бы легче потом, потому что этого «потом» не было бы вовсе…
Город ждал нас. И жизнь резво взяла меня в оборот, так что уже на следующий день Ню оказалась почти призрачным существом и жить без нее стало возможно. Не слишком весело, все-таки я к ней изрядно привык, но возможно. Да и куда мне ее — в заваленную подрамниками и старыми холстами мастерскую с завтраками на этюднике? И отсутствие стабильного заработка… Даже при моем нездоровом отношении к светящимся женщинам. Правда, не светилась больше ни одна из… Ни как Нюша, ни вообще…
Ее не было месяца три. На звонки не отвечала, сама не звонила, ее просто не стало. Я, конечно же, мог ее отыскать, но когда представлял, как являюсь к ней нежданный-незванный… Возможно, застану ее не одну, а с…
В один прекрасный день она появилась и осталась аж на две недели. И разумеется, это были совсем другие две недели, не те — крымские, морские, яблочные. Снегопад и сосульки…
— Нюша, где ты была все это время?
Она молча стояла, прижавшись ко мне всем телом, и, по-моему, дрожала.
— Замерзла?
Несколько раз подряд судорожно кивнула.
— Ладно, потом расскажешь, проходи, чаю горячего, с баранками, да?
… — Ну? Теперь рассказывай все, слышишь? Все. Где была, что делала?
— Была…
— Я звонил, а ты не отвечала…
— Не хотела…
— Допустим. А что сейчас?
— Ничего особенного. Вот только… бабушка умерла. Теперь у меня никого…
— Как это никого, а я? — но этого я не сказал…
… — Слушай, Марик, можно я поживу у тебя недельку, а то мне пока некуда идти…
— Живи, разумеется. А почему некуда идти? У тебя же вроде квартира была?
— Да. Там сейчас Алик…
— Кто это — Алик?
— Ну тот парень. Который ничего особенного. Помнишь?
— И почему он там, а тебе некуда идти?
— Не знаю. Не хочет уходить. Но я разберусь…
…Как-то само собой мы оказались в постели, и резанула воспоминанием линия загара внизу ее живота… И нежность, тенью проскользнувшая на кончиках пальцев. И вкус яблок на ее губах. И что не моя. А может, все это мне только…
Утро теперь состояло из омлета и кофе, день — из оформления очередной выставки в очередном доме культуры, вечер — из усталости, душа и легкого ужина, ночь — из Ню… Жизнь то ли остановилась, то ли еще не началась.
Чем она занималась дни напролет, я не спрашивал, но видно было, что дома не сидела. Не то чтобы меня это совсем не интересовало, но… Некое подсознательное мужское нежелание раздавать авансы. Чтобы не подумала, не строила иллюзий. Чтобы…
Встречала почти всегда одинаково — улыбкой и голыми плечами. Она знала мое отношение к ее телу и показывала мне его украдкой, словно случайно, ненароком, дарила себя. И я перестал ее рисовать. Совсем…
Вечерами мы болтали, даже не помню о чем. О ерунде.
— Нюш, скажи… А вот ты пришла именно ко мне. Почему?
— А что, мешаю, да? — и сразу испуганные глаза, вот-вот рванется вещи собирать.
— Да нет, ну что ты, в самом деле, я просто так спрашиваю, ну… Да живи ты сколько хочешь…
Она выдыхает и мгновенно успокаивается — верит.
— А что тебе непонятно-то? Что — почему?
— Ну… У тебя своя жизнь, свои друзья. Мало ли. Неужели среди них — никого…
— Дело совсем не в этом.
— А в чем? Я и спрашиваю…
— Ты — хороший.
— Это ты ошибаешься, точно. Это не про меня.
Она уставилась на меня исподлобья, вот-вот полезет драться, защищать меня от самого себя.
— Ты добрый. Ты не врешь. Ты не такой, как другие.
— Я вру, и еще как! И часто. А доброта моя… Ну, может, зла прямо такого во мне и нет, но и доброты особой…
— Ты мне не врешь, понимаешь? Мне. И все, мне достаточно. И со мной ты добрый. И открытый. Я же для тебя тело — картина — девочка. Не больше. Но и не меньше. И ты этого никогда не скрывал, не требовал от меня больше, чем получаешь. Не пытался взять больше, чем я отдаю. Ко мне ты добрый, а что еще надо…
Она пожимает плечами, и я утыкаюсь ей в шею. И думаю о том, как я буду жить без нее дальше, если она…
Когда она снова пропала, я затосковал.
Сначала я пытался завалить себя работой, потом поехал к ней домой — в ее квартире жили незнакомые люди. А потом работа закончилась, и я начал пить. Сначала понемногу, но в одиночку, а дальше…
Весна пришла серая и слякотная, жить не хотелось.
Ню появилась в конце апреля — исхудавшая и какая-то встрепанная, как воробей. Влетела и повисла у меня на шее.
— Гоша!
И увидела пустые бутылки…
Она набрала полную ванну и засунула меня туда. Следом и себя. Так я и отмокал — постепенно. А когда более-менее отмок и попытался ей улыбнуться — заплакала…
— Почему ты пьешь?
— Мне пусто.
— Что такое пусто? Чего тебе не хватает?
— Тебя.
— Ты врешь!
— Тебе — нет. Тебе я не умею…
— Больше не пей!
— Больше не уходи…
— Раз ты просишь, не уйду.
— Я хотел тебя найти. Я пытался…
— Напрасно. Раз не прихожу, значит, так надо.
— А что с квартирой? И этот, как его, Алик? Что с ним?
— Все в порядке, Гоша. Квартиру я продала. А Алик… Его я убила.
— Что ты сказала?!
— Что я его убила.
— Нюша…
— Что?
— У тебя с головой — как?
— Как всегда. И вообще, теперь все хорошо…
— Теперь?
— Да. Теперь я смогу к тебе приходить, когда захочешь. Хочешь — рисуй, а хочешь…
— А раньше нет?
— А раньше мне надо было долг вернуть. И много разного другого сделать…
— Вернула?
— Да, весь, до конца. И еще кое-что осталось, могу не работать. Так мне приходить?
— Нет, не надо. Не приходи…
— ?..
— Ты просто не уходи. Не уходи — и все. Совсем…
Она осталась…
— Нюша, я сегодня поздно…
— Хорошо, я дождусь.
— Не надо, ложись спать, я тут сам…
— Хорошо.
Вернувшись, я находил ее спящей, свернувшись калачиком на узкой кушетке, прямо у входной двери. Рядом, на этюднике — клубника и плитка шоколада.
Я брал ее на руки и нес в постель.
— А шоколад-то зачем?
— Чтобы грустно не было.
— А клубника?
Улыбается…
— Клубника для запаха.
— А почему у двери, тоже, чтобы грустно не было?
— Нет… — смотрит.
— А почему?
— Чтобы, как собака хозяина…
— Ох, Нюша… Нюша… ты…
И никогда ни одного вопроса. Ничего.
Так не бывает.
А летом мы снова уехали в Крым.
Я не хотел брать с собой этюдник и краски. Потому что не хотел писать. В том числе и ее, Аню. А может быть, ее прежде всего… Наверное, просто боялся, что если еще раз…
Она меня, конечно, уговорила. И даже тащила на себе здоровый, тяжелый, полный кистей и тюбиков с красками, этюдник до самого вокзала.
Я не мог ее рисовать, я не мог ее подчинить. Она никогда не спорила, покорялась во всем, глядя на меня снизу вверх или, наоборот, сверху вниз преданными, только что не собачьими глазами, и всегда все выходило по ее. Я это видел, понимал и ничего не мог поделать. Она была сильней. Я был ей не нужен. Она светилась — сама…
А сад нас помнил. Мы навещали его раз в два-три дня, уносили с собой яблоки и этот дурманящий плодовый запах…
Дней через пять после приезда, ночью, пришла гроза. По крыше и стенам дома застучали капли, потом начался настоящий ливень. Мы проснулись. Аня встала, чтобы прикрыть окно, и в этот момент совсем близко сверкнула молния, на долю секунды осветившая все. Впервые за долгое время я увидел ее снова. Снова и заново, другую Ню, Ню-незнакомку. Она вернулась ко мне в постель, прижалась и спросила:
— А теперь ты будешь меня рисовать, скажи?
— Может быть. Завтра…
— У тебя получится, все получится, вот увидишь.
— Откуда ты знаешь?
— Ты смотришь на меня по-другому. И видишь по-другому. Я и есть другая. Попробуй, ну…
И я пробовал ее всю оставшуюся ночь — до утра…
Я снова начал рисовать ее, практически постоянно. Везде. Дома, в саду, где-то еще… Словно не мог напиться — ею, собой, светом, который вернулся. И в каждом наброске, в каждом эскизе, в каждом этюде Ню была действительно другая — моя…
…Потом еще три недели я писал ее портрет. Привез из города станок, холст, и она позировала мне до изнеможения — ее и моего. Практически я построил ту же композицию, которую увидел тогда, в саду, в самый первый раз.
Только смотрела она теперь с портрета прямо в глаза. И — румяное, спелое яблоко в протянутой руке… «Яблоко Ню»…
… — Как ты не понимаешь, мы же не можем провести всю жизнь в этой развалюхе! И на что? Денег хватит максимум еще на неделю-полторы. А что потом? На базаре яблоками торговать?
— А почему ты не можешь работать здесь?
— А что я буду здесь делать? В городе у меня мастерская, какие-никакие связи, возможности, долги наконец…
— Ты забыл, я же квартиру продала, у меня есть деньги. Я могу отдать твои долги, и еще останется. Мы сможем еще довольно долго…
— Я никогда не возьму твои деньги, поняла? Никогда. И больше никогда не хочу об этом слышать.
— Почему?
— Потому. Ты женщина, я мужчина. С этим ничего не поделаешь. И забудь.
— Но…
— Забудь! И потом, я помню Алика. Не знаю, что там у вас было и как, но — помню. И с этим тоже ничего не поделаешь…
— Это же никак не связано, я тебе расскажу, и ты поймешь. Ты ведь и не спрашивал никогда. Это совсем-совсем другое. Там — наркотики…
Я опешил. Некоторое время я смотрел на нее молча, а в голове прокручивались разные картины на эту вот тему: наркотики… и Нюша.
— Господи! Ты и туда влезла…
— Да нет, Марик, никуда я не влезла. Я к ним никогда даже не прикасалась, ни сама, и никак иначе — правда! А он… Понимаешь, он меня любил, мы долго были вместе, больше года. И помогал мне, когда… Ладно, не важно. Я просто очень долго не знала, что бы ты обо мне ни думал. А потом мне рассказали. И я стала следить, потому что не могла просто так взять и поверить. И убедилась. Сама убедилась. Увидела, что он на самом деле продает дозы. И кому? Детям. Тринадцати-четырнадцатилетним детям. Я видела их лица… Однажды мы с ним были в гостях, он выпил и позвал меня на лоджию — проветриться. И я ему сказала, что все знаю, а он стал хвастать, что скоро купит виллу на Багамах и мы будем там жить. Он был пьяный, уселся на перила, а я… просто толкнула его в грудь. Несильно, слегка. И он упал с десятого этажа. Вот и все. Меня вызывали на допрос, потом отпустили, сказали, что хоть и случайно, но в общем-то вышло по справедливости. Так ему и надо. Вот и все, — она замолчала и повторила — Я видела их лица, понимаешь. Этих ребят. Он не должен был жить…
Через пять минут она уже спала и улыбалась во сне…
Счастью всегда что-нибудь мешает. Всегда…
Через месяц моя «Ню» прошла конкурс, и я выставил ее в престижной галерее. Вскоре пришло предложение выставить ее на… У меня появились заказы, клиенты, деньги, не было только Ню. С тех пор как я оставил ее в моем-теткином доме, я не знал о ней ничего. А может, не хотел знать. Потому что — проще. Потому что за счастье надо платить. Потому что — всегда…
«Ню», попутешествовав по разным галереям и залам, вернулась ко мне в мастерскую. Продавать ее я отказался. Но и смотреть на нее, видеть изо дня в день тоже не мог. Лишь изредка снимал чехол, ставил ее к стене и раздвигал шторы…
…Письмо я получил в начале августа. Текста не было, только фотография — Ню и два маленьких свертка у нее на руках. Слева и справа. Голубые ленты — мальчики… На обороте надпись: «Яблочки Ню. 17 июня».
Счастливые глаза.
И я бросился в аэропорт…
— Сердце — это ведь всего-навсего мышца, — произнес профессор кафедры судебной медицины Ч. и прикрыл глаза. Круглый такой, крепкий, с густым, седым ежиком волос, запрятанным под белую накрахмаленную шапочку, и ангельским выражением лица, не оставлявшим сомнений в гнусности его натуры. Но Ч. в моем рассказе занимает настолько незначительное место, что не стоило бы о нем упоминать вовсе, если бы в этот сентябрьский день я впервые не заметил Сашеньку.
То есть я, разумеется, видел ее и раньше, но обычно внешним зрением, снаружи, а так, чтобы внутренним, когда раз — и вздрогнешь… И сердце, которое, оказывается, есть, хоть и не более чем мышца, вдруг замирает на одну крохотную, бесконечную секунду, и я даже не успеваю понять эту огромную наставшую пустоту внутри, как оно снова бросается в погоню — бу-бум, бу-бум, бу-бум…
Такого не было никогда, клянусь.
Она, Сашенька, была самая младшая на курсе, потому что закончила школу экстерном, на два года раньше сверстников и, стало быть, ей к началу третьего курса не исполнилось даже полных восемнадцати лет. К тому же она была такая миниатюрная, розовощекая, и когда улыбалась — а улыбалась она всем и всегда — невольно хотелось улыбнуться в ответ. Маленькая ведь совсем, можно сказать — ребенок. А вот почему именно в тот день я на нее внимание обратил и увидел вдруг совершенно по-новому, не так увидел… Только сейчас, оглядываясь назад, понимаю. Улыбки на ее лице не было. И щеки ее были не розовые, как обычно, а мраморные, а взгляд был обращен не на мир вокруг, а в себя, вовнутрь, на видимое только ей одной, да с таким затаенным отчаянием, что смотреть на это… Невозможно было на это смотреть.
В общем, после лекции подошел я к ней, задал какой-то вопрос, она ответила невпопад, не глядя на меня, даже не посмотрев. Как можно, в другой раз обиделся бы на нее, а тогда, понимаете, просто жутко стало. Видно же — горе у человека. Смотрю, глазам не верю — она на этого Ч. уставилась, взгляд отвести не может. А ведь более незначительной фигуры для моего рассказа и выдумать невозможно. Это я, Ладо, вам говорю.
Но только это жизнь была, а не рассказ. Ч. быстро прошмыгнул от кафедры к выходу, на ходу запихивая бумаги в портфель, а она, Сашенька, вдруг кинулась ему наперерез и ломким таким голосом:
— Сергей… Петрович…
А его уже и след простыл. Может, не услышал, а может, вид сделал…
Домой ее в тот день я отвел. Просто взял за руку и повел, и она пошла. По лицу ее текли огромные, как лесной орех, круглые слезы, на которые я, мужчина, старался не смотреть. Потому что — не мог… Отвел я ее домой, она с бабушкой жила, у которой комнату снимала, передал с рук на руки, а назавтра, сам не знаю почему, ждал ее утром около дома. Так мы и стали ходить вдвоем, можно сказать — дружить. Потому что маленькая она совсем была, а как же иначе…
Сначала она молчала больше, улыбалась редко, как раньше — вообще никогда. Ну а потом, куда деваться, стала привыкать ко мне, уже не стеснялась, не вздрагивала, когда я до нее дотрагивался или в щечку ее бархатную чмокал на прощание. Она для меня почти как младшая сестра была, понимаете. Почти. Да. А потом рассказала. Все как было…
А было все как раз обычно совсем, как всегда бывает с провинциальными девочками, приехавшими в столицу учиться. Да и сама она была обыкновенная, хотя об этом мне трудно судить. Уже — трудно. И сейчас, когда думаю о ней, сердце колотится, а уж тогда… И еще почему-то казалось, что дом этот, в котором она жила, — наш с ней дом. Будто к двери подхожу, вставляю ключ с бороздкой по краю в скважину и бесшумно так дверь открываю, а за дверью она, Сашенька, меня уже встречает и в глаза заглядывает — что, мол, соскучился? И ластится, и прижимается ко мне вся целиком, и подходим мы с ней друг к другу, как этот самый ключ с бороздкой к фигурной замочной скважине.
Сумасшествие, понимаете? Форменное сумасшествие…
— А почему ты вчера со второй пары ушла? Сказать можешь?
И сразу — взгляд исподлобья, ощетинивается, как ежик, а ведь только минуту назад шла рядом, разве что не вприпрыжку, и щебетала.
— Надо было.
— Между прочим, через неделю зачет.
— Знаю, не маленькая. Нечего меня опекать.
— Как не маленькая? Как раз маленькая ты, — я поворачиваю ее лицом к зеркальной витрине магазина. — Девочка еще совсем. Разве сама не видишь?
На нас смотрят из витрины худой долговязый парень с густыми черными волосами и она, Сашенька — мягкий рот, нежный овал лица и это покорное выражение ее глаз…
Она высвобождается движением плеч и смотрит на меня.
— Ты и вправду считаешь меня такой… несмышленой? — ее нижняя губа дрожит от обиды — Сашенька вот-вот заплачет. — На самом деле?
— Э-э-э… Что, пошутить даже нельзя? Сразу обижаешься, да? Знаю я, что ты на курсе самая умная, одну тебя в пятнадцать лет в институт приняли, больше никого, да? Знаю. Но волнуюсь я за тебя, я как бы за тебя… отвечаю, понимаешь? Перед собой, перед тобой, перед всеми. Кто я тебе, скажи? Друг.
Сашенька послушно кивает и снова улыбается, а потом, через минуту уже, опять хмурится и задумывается.
— Сашенька, когда ты так смотришь, у меня появляется желание сделать харакири.
— Харакири — это у японцев, а ты грузин. И ты все время надо мной смеешься…
— Честное слово, нет! Когда я над тобой смеялся? Если кто-нибудь только посмеет над тобой смеяться, только скажи, я и ему харакири сделаю. Ты не думай, у меня кинжал есть, настоящий, мне его дедушка подарил, отец моего отца, когда мне двенадцать лет исполнилось. Очень красивый и очень острый.
— Ты такой хороший, Ладо. И что бы я без тебя делала, просто не знаю. Ты лучше всяких подружек. Как ты думаешь, я ему на самом деле нравлюсь, а? — она снова хмурится и указательным пальцем крутит локон.
— Са-а-а-ша-а! Опять?
— Опять, да, опять… Я вообще-то совсем не это спросить хотела. Чего сразу кричать-то?
— Не кричу я. Мужчины вообще не кричат, потому что мужчины. Спрашивай, ну?
— Ладо… — она морщит нос и задумывается. — Я не знаю, как сказать… Ну вот правда, что есть такие люди, которых обижать все время хочется?
— Как это — все время обижать? Не понимаю…
— Попробуй вспомнить, может, встречался тебе такой человек… не то чтобы враг тебе или раздражал сильно — нет. Просто человек, обычный, слабее тебя, но неплохой, да, неплохой… А тебя вот так и тянет ему… Ну не знаю… что-то плохое сделать, обидеть, насолить, понимаешь? Встречался, нет?
Я фыркаю и уже хочу ответить ей что-то резкое, но тут вспоминаю… Вспоминаю одноногого Гочу. Маленького одноногого Гочу из параллельного класса.
Он вместе с родителями приехал в наш город из какой-то горячей точки, у него не было половины левой ноги. Вместо нее протез. Но не в этом дело. Странный был парень, то в друзья набивался, то враждовал со всеми сразу, никого не признавал. Очень был странный парень. Почему-то его всегда жалко было. Не потому что одноногий, а — просто. Жалко, и все тут. Может, потому, что сам он жалкий был, хоть и дрался с нами, и все такое. А вот было в нем что-то… Как будто виноваты все перед ним, что ли. И когда за драку, в которой ему же больше всех и досталось, его исключили из школы, все вздохнули с облегчением. И я тоже. Потому что — чужой. Хотя и жаль его было, конечно, но… не до конца, что ли.
И я рассказываю Сашеньке про Гочу, но она перебивает, мотает головой и слушать не хочет.
— Я совершенно не об этом! Не про «жаль не до конца». Про это всем известно, чужой — он чужой и есть. Я совсем про другое.
Она останавливается и несколько секунд молчит, подыскивая слова.
— Вот представь, идешь ты по улице, холодно, дождливо, осень. И знаешь, что всего через несколько минут окажешься дома, в тепле и сытости, и про погоду эту мерзкую даже не вспомнишь. И вдруг видишь, как у стены дома, прижавшись к водосточной трубе, под проливным дождем, сидит бездомный котенок. Голодный, замерзший и несчастный. И тебе его сразу же жалко. Инстинктивно, правда? Тебе его отогреть хочется, накормить, за пазуху посадить, так ведь?
— Ну?
— Я и говорю… Но даже если тебе все равно — и так бывает — прошел мимо и забыл, мало ли бездомных котят, всех ведь не отогреешь.
— Всех точно не отогреешь, правда.
— И тут, то ли оттого, что котенок этот, это создание божие, уж слишком жалобно на тебя глядит, то ли оттого, что ты знаешь — помочь ему все равно не сможешь, вот тут ты этого самого котенка со злости-то и пнешь ногой — п-ш-ш-шел вон, тварь бездомная… И вовсе не потому, что ты маньяк какой-то или по природе своей жестокий — нет. И не только потому, что чувствуешь свое бессилие, знаешь, что жизнь все равно сильнее тебя. Нет, есть еще что-то, понимаешь? Этот котенок слишком уж жалок, слишком — просящ. Не трагедия, а словно карикатура на трагедию. Но и это еще не все. Есть, есть в глазах у него, на самом дне, некая неприятная тебе мысль, чувство превосходства, вывернутое наизнанку, — ага, вот ты идешь весь из себя такой теплый и всеми любимый, а я тут подохну у этой трубы, прямо здесь, и дворник утром меня дохлого подберет и на помойку выбросит. И пусть, пусть, зато тебе — мучиться этим воспоминанием всю жизнь. Не то чтобы ночей не спать, но, как привкус такой неприятный во рту или озноб — вдруг, в жаркий день, если вспомнишь. И так тебе и надо… — она вздыхает. — И как тут ногой-то не пнуть, а? Скажи на милость?
— Ты… Ты что говоришь вообще, а? Ты думаешь, я не понимаю, о чем ты? То есть я не знаю о чем, но не о кошках, не о котятах. Немедленно рассказывай все! Все! Говори, слышишь!
Но тут Сашенька замолкает и улыбается, будто сама себе, будто что-то вспомнила, что только ей известно и больше никому.
Совсем никому.
Совсем…
Я ведь уже сказал, да, что было с ней все совсем как у всех, она влюбилась. Просто по-детски влюбилась, безумно, то есть — без ума. Правильно, в того самого Ч., круглого, седого, хитроглазого. С точки зрения двадцатидвухлетнего грузинского парня, с моей точки зрения, в полное ничтожество. Сначала я даже верить не хотел, понять этого не мог. А потом… Потом я, Ладо, стал ее охранять и оберегать, утешать тоже стал — кто скажет, почему? Я и сам не знаю, сам себе не могу ответить, как такое могло случиться. Это позже, много позже мне пришло в голову, что любил я ее уже тогда…
Впрочем, я и сам был мальчишкой, иначе все могло закончиться совсем-совсем по-другому. Так по-другому, что вы бы ничего этого сейчас не читали, а Сашенька… Хотя нет, не буду я догадки строить. Что было бы, если бы… Не буду. Случилось то, что случилось, и так, как случилось.
Он был у нее первым. Первым мужчиной в ее неполных восемнадцать лет. Я сейчас не об уголовном кодексе, разнице в возрасте — это ладно. Но она оказалась в полной его власти, абсолютной. Как он это сделал и почему она ему позволила… Не знаю, до сих пор не знаю, а только Сашенька буквально таяла от одного его мимолетного недовольного взгляда. Только что руку не целовала. А может, и целовала, не знаю. Какие секреты ему были известны и что он сумел в ней увидеть и раскрыть… Я его ненавидел.
Он боялся всего — жены, начальства, Сашенькиного возраста — девочка же совсем, почти ребенок, и делал все тихо и незаметно. Только я иногда знал, где и когда они… Это если она, Сашенька, просила ее встретить и домой проводить. Да-да, такое тоже было, да. Говорю же, сам мальчишкой был…
Страшная штука — любовь. Тогда я об этом не думал, ни о чем вообще не думал, только жалел, наверное, ну и ревновал, может сам того не понимая. И мысли мне разные в голову приходили, ведь кинжал-то у меня в самом деле был, понимаете? И я мог его… Но и я молодой был, и Сашенька, которая уже хорошо научилась мысли мои читать, как-то раз сказала:
— Ладо, ты учти, пожалуйста… Ты единственный, кому я все, почти все рассказываю. Потому что ты мне — как брат, и я тебя очень люблю. Но если ты ему что-нибудь сделаешь — не прощу. Не прощу…
И посмотрела так, как никогда раньше не смотрела. Ну вот… у нее глаза почернели, честное слово. Я даже за нее испугался.
— Слушай, но ведь он изверг, зверь! Сама не видишь?
— Пусть. Значит, так тому и быть. Значит, заслужила. И мне без него жизни нет.
В жизни всякое может быть. И хоть бы он умер, сам умер, Ч. этот самый. Да, хоть бы он…
Утром прошел слух, что привезли труп.
Для занятий по судебной медицине старые, проформалиненные трупы не годятся, а свежие, да еще если невыясненные обстоятельства смерти, в самый раз.
За ширмой, на прозекторском столе, лежит тело. Старушка повесилась, видимо от тоски — одинокая, никому не нужная. Жизнь протекла мимо, и надоело ей жить, чтобы просто пищу пережевывать. Повесилась.
Мы сидим вокруг, слушаем, как преподаватель объясняет про странгуляционную борозду, а я… А мне видится эта старушка. Сидит одна. Глядит в окошко и думает: «Вот сейчас повешусь, а солнце? Да что там солнце, бог с ним. Пусть его светит дальше…» Грустно мне стало от таких мыслей, смотрю на Сашеньку, а она… взгляд у нее такой… невидящий, вовнутрь обращенный, в себя. Я к ней такой привык, уже даже и не спрашивал, о чем она думает. И так ясно было. Но вот она чувствует мой взгляд, поднимает голову и слабо так улыбается, но — не мне, не мне. Как же мне хочется, чтобы он…
А назавтра она не пришла в институт. Только вечером я узнал, что Сашенька… она пыталась покончить с собой. Наглоталась аспирина, еле откачали, хорошо еще бабушка эта, хозяйка ее, вовремя вернулась и увидела, а так бы… Прибежал я к ней в больницу, она лежит в палате, лицо землистое такое, но улыбается и говорить уже может.
— Ладо, миленький, не бойся, все уже хорошо. Правда хорошо. Правда-правда.
— Какое хорошо? Откуда хорошо? Ты себя убить хотела — это хорошо?
— Я знаю, я все знаю, что ты мне скажешь, и со всем согласна, честное слово! И что жизнь у меня еще длинная впереди, и что детей рожать, и все остальное. Это был просто аффект, все уже прошло, ну поверь. Я не вру, у меня же здесь ближе тебя никого…
С трудом, но я все-таки выпытал у нее, что произошло в тот вечер. Выпытал.
Рядом с ней и на самом деле никого ближе, чем я, не было, и, пусть не сразу, она мне рассказала. А когда рассказала… В общем, случись с вами такое, и вы бы наглотались. Аспирина или чего другого, не знаю, но не в этом дело. А ее, Сашеньку, я не сужу, да…
В тот вечер Ч. пришел не один, он еще кого-то с собой привел, какого-то знакомого, приятеля. Тот случайно однажды Сашеньку увидел, и очень она ему приглянулась. Все случилось по общему согласию, прилично. Она просто не способна была сказать ему нет. Так и лежала, глядя ему в глаза, пока не потеряла сознание от… Не знаю, как назвать, в моем языке таких слов нет, понимаете? Но слава богу, что все-таки — потеряла.
Убивал я его медленно. Очень. Я с кинжалом с детства обращаться умею и крови не боюсь, я же с Кавказа.
Когда лезвие вошло ему под печень, он стал мне рассказывать, как все было на самом деле. Кинжал я так и оставил в теле, чтобы кровь вытекала медленно. Его рассказ длился почти восемь минут, пока он не умер. Он рассказал что успел. И я что успею — расскажу. Потому что мне все тяжелее дышать — уж больно сердце дергается. Не бьется, а дергается. Так еще и не было никогда. И — душно.
— Я ее… люблю. По глазам вижу — не веришь. А я — люблю… Так, что даже умирать из-за любви этой — не жаль. Она… Понимаешь, околдовала она меня… С первого взгляда, как увидел ее перед прошлым семестром, случайно, она в деканат пришла стипендию оформлять. И, ты снова не поверишь, знаю, но и она — тоже… Она тоже… сразу… Я ничего не мог с собой поделать, да и не хотел… Только вот ошибся, думал, просто еще одно приключение, тем более молоденькая совсем… Ты не представляешь, какое у нее тело, и как же я его хотел… И получал — да… А самое-то главное — безропотность ее… Я ведь, чего уж теперь, и ударить мог… По-всякому… и с любовью, и без… Потому что в глаза ей заглядываю, а там, на самом-самом дне, в черной глубине, будто лепечет кто: убей меня… ну убей меня, только люби — всегда… И я бил и обижал ее, и словно легче становилось, понимаешь? Да нет, конечно, куда тебе… Я потом ноги ей целовал — прощения просил… А она смеялась и повторяла только: «До свадьбы заживет, ничего. Ведь свадьба — нескоро…»
…И еще. Я боялся, что надоем ей… Чего только не выдумывал, чтобы удивить, привязать к себе… Такое с ней вытворял… Лишь бы только насладить ее, понимаешь? Насладить… Сделать — сладко…
А как-то она мне и говорит, что так меня сильно любит, что само удовольствие… понимаешь от чего, да? Что оно ей вроде уже и не важно… Лишь бы мне хорошо было… А ей ничего уже и не надо… Будто и не любовь это, а другое чувство, неведомое еще, какого и не бывает вовсе…
Я, конечно, не поверил… И подумал — значит, я уже не могу ее удовлетворить… Старый я для нее… Потому и выдумки все эти… Ну и спросил: а если бы еще одного мужика позвать, согласилась бы? Она поглядела так… Прозрачно… И говорит: «Все, что ты хочешь. А ты хочешь все, я знаю».
И я позвал Митьку… Хотел ей — сюрприз. А вышло… вон как вышло… Потом, после всего, я ее домой отвозил. Она все время молчала, только, когда уже почти приехали, спросила:
— Ну как, любимый, тебе понравилось?
— А тебе?
— А я будто умерла на время, не было меня там. Но если ты так сильно этого хочешь, зови его снова, я потерплю.
Он вздыхает глубоко — не по-человечески уже — и добавляет:
— Об одном… жалею… Так и не понял я… Неужели и правда… есть такое чувство, чтобы даже умереть… хоть и на время… Или я что-то пропустил в жизни?
Я сижу на привинченной к полу табуретке и сжимаю руками свое сердце. И качаюсь ему в такт — вперед-назад, вперед-назад. Иначе оно выпрыгнет. А уж если мое сердце выпрыгнет — значит, все. Вот как у меня с Сашенькой. Обратно дороги нет. Да и бог с ней, с дорогой. И бог с ним, с сердцем.
А вот кто теперь о Сашеньке позаботится?
Может, я зря его убил?
Или нет?
Я его не убил. Все-таки — не убил. Правда, соблазн был, очень большой был соблазн. Ведь я с Кавказа. Именно поэтому мечты мои так… подробны, что ли. Потому что знаю точно: все бы так именно и было. Но не убил… Встретил вечером, после занятий, и сломал ему нос. И еще кое-что. Я это хорошо сделал, так, чтобы совесть свою успокоить. А он меня даже не узнал, не успел, да.
После этого он в институте недели три не появлялся, потом пришел — как новенький. Но с Сашенькой больше — ни-ни. Ничего. Да и она с ним — тоже. Так она мне обещала. А иначе, сказал я ей, на самом деле зарежу. Без шуток.
И еще дело в том, что и наши отношения с ней, с Сашенькой, изменились. С той самой минуты, как я понял, что девочка моя, что Сашенька моя — прикосновенна. Понимаете, что я хочу сказать? Я вдруг осознал, что и мне тоже — можно. Можно — ее. Можно ее — по-всякому. Была она девочка, бабочка была с цветными крылышками, и я ею любовался, вот как. А теперь… Нет, я не перестал ею любоваться, нет. Просто она из бабочки превратилась в куколку. И я понял, что могу взять эту самую куколку и сжать в кулаке. А если вдруг она дышать перестанет — пусть. Главное, чтобы никому другому не досталась…
Женщина без хитрости погибнет. Никуда ей без хитрости, это ее природная сила.
А Сашенька… Она другая совсем. Не как все. Я смотрю на нее, такая она слабая и покорная, как такой выжить? Ее же всякий обидит, всякий с ней что захочет, то и сделает. У мужчин жесткие руки, иногда даже жестокие. И поэтому без меня ей — не выжить. Не выжить, и все. Я знаю…
— Ладо, ты что такой грустный?
— Я не грустный, я задумчивый.
— И о чем же ты думаешь?
— О тебе.
— А что обо мне думать-то? Вот еще, нашел занятие. Я самая обыкновенная, к тому же всегда рядом.
— Э-э-э… Обыкновенная — это да. А вот рядом, нет, не всегда.
— Да что ты? За то время, что мы вместе проводим, так уже могли надоесть друг другу.
— Но ведь не надоели?
— И что из этого? Хорошо же, правда?
— Хорошо, да не совсем.
— Это как? Я не понимаю.
— А так, Сашенька, что мало мне тебя. Хочу, чтобы ты у меня всегда под рукой была.
— Так ведь вот она я, под рукой. Можно даже потрогать, — она улыбается и еще ничего не подозревает. Она не знает, что во мне проснулся зверь. А зверя надо кормить…
— Я потрогаю, да…
Я кладу руку ей на голову, ерошу солнечные пряди, пропускаю их между пальцев… Потом хватаюсь за них чуть крепче и тяну. И ее лицо запрокидывается, в глазах удивление и — бог ты мой — никакого страха, испуга, даже тени сомнения — ничего. А потом она откидывает голову еще дальше назад и, смеясь, радостно мне сообщает, что с такими добрыми глазами я никого не смогу испугать.
Даже если захочу…
Ночью я не смог заснуть. Даже глаз не сомкнул. А наутро пошел в спортзал и качался там, пока совсем не сдох — ни дыхания, ни сил, ничего во мне не осталось. Только стук сердца отдавался в висках, а сердце у меня слабое. Вернее, не слабое, а чувствительное. Ведь именно из-за него я тогда — ох, как же давно — к Сашеньке, к девочке моей прикипел. Так что уж теперь-то? Ничего не знаю, только одно знаю точно: будет она моей. Будет, и все. И хорошо бы, лучше бы — добром, потому что если нет — залюблю я ее до смерти, девочку мою маленькую. Как пить дать, не шучу…
Произошло это очень скоро. Конечно, не до смерти, но…
К летней сессии мы готовились вместе. То есть других вариантов не было. Просто не могло быть, понимаете?
Три недели, обложившись учебниками, конспектами и шпаргалками, мы зубрили, спали, ели — вместе. Везде — в ее комнате, за кухонным столом, на балконе, на диване.
Как раз на нем-то все и случилось — на диване. Потом — на кухонном столе, а ближе к ночи, когда уже почти стемнело, на балконе. И, если бы мне такое рассказали, я бы тоже не поверил, но одно только у меня в голове, в памяти, от нашей с ней близости и осталось: невероятная, просто чудовищная нежность. И еще — пальчики у нее на ногах, крохотные совсем, как у ребенка…
…Она свернулась калачиком у меня на груди, и, прежде чем уснула, я все-таки успел шепнуть ей в самое ушко:
— Тебя попробовать, а потом и умереть не жалко…
И еще я подумал: если что, теперь-то уж точно — убью…
Не трогать ее, Сашеньку мою, было невозможно. Она вся, просто вся, была для этого создана. И еще — для меня. После сессии я просто увез ее в свой город, как украл.
Привести ее домой к родителям я, сами понимаете, не мог. Пришлось поселить ее в доме троюродной сестры и взять с нее клятву, что молчать будет. Я понимал, что рано или поздно все обо всем узнают. Но это потом, а пока я мог приходить к ней, к Сашеньке, каждую ночь и любить ее, любить — везде, хоть под открытым небом, на берегу моря. Вот он — берег, близко, очень близко. Ближе только ее грудь в лунном свете. Знаете, каково это, всегда, все время, жить — с ее вкусом на губах…
Кто ей рассказал про Тину, ума не приложу. Это невеста моя, уже давно. Мы с ней еще совсем детьми были, когда наши родители решили породниться. Она очень хорошая девушка, Тина, — чернобровая, стройная, тихая. Наша свадьба должна была состояться через два года, когда я закончу институт. Говорили мы с ней мало, да и наедине почти никогда не оставались, всегда кто-нибудь из ее или моих родных был рядом. Так у нас принято, понимаете. Да и о чем нам с ней говорить? Еще целая жизнь впереди, успеем наговориться. А из-за Сашеньки я про нее просто забыл. Забыл, что невеста, что через два года она и я… Все забыл. Совсем. Мне даже в голову не приходило, что, женившись на Тине, я могу Сашеньку потерять. Что я вообще могу ее потерять. Не важно почему. А когда приехал, увидел ее и вспомнил…
Первая мысль: отложить свадьбу, ослушаться родителей. Вторая: за что мне это все, господи?
И я приходил к Сашеньке, утыкался в нее лицом, и все вокруг просто исчезало, даже время. Пока она не уехала — вдруг. Я пришел и нашел записку, прижатую к столу старой глиняной плошкой.
«Ладо, милый, прости. Вчера я узнала про Тину — так ее зовут, да? Здесь мне нет места, это ваш мир — твой и ее, поэтому я уезжаю. То, что между нами, не может продолжаться так, как будто ее нет. Это неправильно, и я не хочу. За меня не беспокойся, я прекрасно доберусь сама. И мы же все равно увидимся. До встречи. Не скучай. С.»
Назавтра я уехал вслед за ней. Ни родители, ни родственники совсем ничего поняли, а Тина сказала на прощанье:
— Это совсем не важно для меня — кого ты хочешь. Но не меня. Я знаю кого, Ладо… — и отошла, опустив глаза.
Два августовских дня прошли через меня сутолокой на перронах, запахом абрикосов в бумажных пакетах и тепловозными гудками. Я был занят одним-единственным делом — думал о ней, о Сашеньке. Я перебирал ее запахи, ее оттенки, ее всю. Я хотел ее — на всю жизнь.
Навсегда…
Мы встретились, как будто не расставались. Она даже не удивилась, что я, Ладо, бросился за ней следом, как мальчишка. А может, ей было все равно.
Она ничего не спрашивала, ничего не просила, ни на чем не настаивала — просто обняла меня за шею, и я повел ее за собой, куда хотел. Потом… потом я лежал и гладил ее по голове, по щекам и в отчаянии думал, что того, что у меня внутри, хватает на нас двоих. С этого момента она стала во мне звучать. Не помню уже, от кого я впервые услышал это выражение: «голубая нота». Когда ты слышишь звук и понимаешь: вот оно — да! То, что всегда в унисон с тобой, с тобой — всяким, в любую секунду. Ты сам можешь меняться, и она меняется тоже, с тобой вместе. Всегда созвучна. Сашенька стала моей голубой нотой, она была созвучна мне — не потому, что хотела, нет. У нее просто не получалось по-другому, вот в чем дело…
— Скажи, что ты делала без меня?
— Да разве я была без тебя? Всего-то один день…
— Пусть один. Так что?
— Ничего особенного, так, пустяки…
— А все-таки?
— Я… Я была у Ч.
— Ты — что?!!!
— Я… понимаешь, я не была уверена, что ты вернешься. И он вдруг позвонил. Неожиданно…
— Саша, повтори. Повтори, что ты сказала. Что ты сейчас сказала, ну…
— Как что? Правду. Я всегда говорю только правду, тогда не запутаешься.
— Дальше.
— Ты хочешь спросить, спала ли я с ним? А зачем? Зачем тебе это знать? Разве это что-то изменит? Гораздо важнее другое…
— Что же, по-твоему, важнее? Ну!
— Важнее — хочу ли я встретиться с ним снова…
— А ты — хочешь?
— Нет, — она замотала головой. — Нет, не хочу. Уже не хочу. Теперь — не хочу.
— Ага. Теперь-ты-не-хочешь… — цежу я сквозь зубы.
— Да. Мы с ним не виделись почти полгода. И мне… Мне плохо было без него. Как без руки…
— Без руки…
— Да, без руки. А ты не понимаешь. Ты совсем ничего не понимаешь! — и она бросается лицом в подушку и — плачет, плачет…
…Кинжал теплый. Он согревает мне ладонь и успокаивает сердце. Я в чем мать родила стою у окна, а за моей спиной, уткнувшись в подушку, лежит Сашенька и всхлипывает. Потом вдруг она оказывается рядом, я протягиваю к ней руку и пропускаю сквозь пальцы ее золотистые, шелковые пряди… Тяну, тяну еще сильнее. Я смотрю в ее запрокинутое лицо и знаю, ей больно… Но там, в глубине ее глаз, на самом дне, бьется беспомощно, как птенец: убей меня… ну убей меня, только люби — всегда…
Как я ее ударил — не помню. Зато помню, очень хорошо помню, что почувствовал после. Покой снизошел на меня. Потому что в ту самую секунду она стала моей — вся. Целиком.
Как-то я ее спросил:
— Скажи, а зачем ты мне тогда соврала?
— Когда?
— Ну, будто встречалась с Ч.?
— А как ты догадался?
— Не важно. Догадался и все. Так зачем?
— Чтобы ты наконец ударил меня.
— А по правде?
— Так я по правде. Понимаешь, я не хотела тебя — друга, любовника. Я хотела тебя — хозяина.
— Значит, я понял правильно. Но ты сумасшедшая. Мы оба — сумасшедшие.
— Пусть. Но тебе со мной хорошо. А цена… цена есть у всего на свете.
Она смотрит на меня тихо и радостно, и лишь на самом дне ее глаз — то самое превосходство наизнанку.
Иногда она исчезает. Всего на полдня, нечасто, несколько раз в год. Моя Сашенька, моя покорная и улыбчивая девочка, моя жена, моя любовь. Просто пройтись по магазинам, посидеть в кафе, поболтать с подругой. Она возвращается, и я не могу поймать ее взгляд, он обращен вовнутрь, в себя, и так… прозрачен. И совсем как тогда, миллион лет назад, в самом начале, мое сердце вдруг замирает на одну крохотную, бесконечную секунду, и я даже не успеваю понять эту огромную наставшую пустоту внутри, как оно снова бросается в погоню: бу-бум, бу-бум, бу-бум… Потом я ухожу к себе в кабинет, отпираю ящик письменного стола, открываю его и смотрю на лежащий поверх всего старый кинжал — очень красивый и очень острый. Просто смотрю. И сердце постепенно успокаивается и начинает тихо-тихо петь, и я слышу ее, ту самую голубую ноту. А что же еще может это измученное сердце, которое всего-навсего мышца, как говорил профессор судебной медицины Ч. — самая незначительная фигура моего рассказа.
«Теперь-то уж точно — убью».
Девушка встала со своего места и приподнялась на цыпочки, чтобы достать сверху, из кармана дорожной сумки, упаковку бумажных салфеток. Коротенькие джинсовые шорты обтягивали ее так туго, только что не лопались на круглой попке. Затем снова уселась и зарыдала вновь. Совершенно бесшумно, только плечи вздрагивали, и сползшая от этого бретелька ее майки открыла ослепительно белую полоску незагоревшей кожи. А волосы у нее были с рыжеватым отливом…
Мы неслись со скоростью почти триста километров в час, вещи на полках едва заметно покачивались, небо сломя голову разбегалось в разные стороны.
«Н-да, все-таки постарел… — подумал я. — Раньше бы я на слезы даже и внимания не обратил, а только на… Вот он — пятый десяток, как ни крути…»
И, не медля ни секунды, я поднялся, сделал несколько шагов и оказался сидящим двумя рядами впереди — рядом с ней. Вернее — напротив.
Она подняла свое опухшее, зареванное лицо, и я пропал.
Дело в том… Понимаете, я ее уже видел. Раньше. И не раз, не два, а… Ну вот знал я ее, и очень хорошо. Очень хорошо знал.
Так мы и сидели, я — онемев от удивления, она — обиженно скривив надутые губки. Подумаешь, немолодой, явно потертый жизнью итальянский чико мешает хорошенькой и совершенно незнакомой девушке предаваться ее нехитрому горю. Ах, какая бестактность…
— Держите… — я вытаскиваю из кармана и протягиваю ей носовой платок.
— Спасибо, — она кивает на салфетки. — У меня…
— От бумажных салфеток бывают раздражения на коже. Особенно на такой, как ваша. Он шелковый, ну, держите. И не беспокойтесь, абсолютно чистый.
Сколько ей лет? Двадцать? Двадцать два, двадцать три? В двадцать три умерла Мия…
Мия, Мия…
…Я разглядываю ее откровенно, в упор.
Покатые плечи, маленькие узкие ладони, ступни совершенно непринужденно, по-балетному, носками наружу. И тоже — маленькие. А еще — золотистые брови, матовые скулы, губы чуть приоткрыты и вот-вот выдохнут — «Да…»
В общем, почти все, о чем можно мечтать.
— Вы смо́трите — наоборот…
— Наоборот? Это как?
— Как вам объяснить… Некоторые великие мастера умели так изобразить на полотне взгляд — с какой стороны ни посмотришь, глаза с портрета всегда направлены прямо на тебя. Всегда. Неотрывно. А вы смотрите в глаза, а взгляд поймать невозможно. Наоборот…
— Никогда о таком не думала…
— Хм… Верю. Я вспомнил об этом потому, что однажды уже видел подобное — прекрасное юное женское лицо и взгляд, который неуловим. Всем — и никому. И лучше не пытаться его поймать.
— Почему?
— Потому что потом уже не вырваться. Не отпустит. А может, сам не захочешь…
— Вы говорите странно… Кто она? Как ее зовут?
— Ее? Ее звали… Нет, сначала… А как зовут — вас? Тебя?
— Сима… То есть Симона…
— Пожалуй… Я буду звать тебя — Симонетта.
— А почему — пожалуй?
— Потому, что это имя тебе подходит, а ты — ему. И это хорошо. Вообще все хорошо, ведь мы встретились. Откуда ты знаешь итальянский?
— Это моя специальность — европейские языки. Английский, французский, итальянский…
— И почему ты плачешь? Впрочем, это не важно. Просто не плачь, и все. Оно того не стоит, и он — тоже.
— Откуда вы знаете?
— Говори мне «ты». Мое имя Сандро. Пожалуйста, всегда говори мне «ты».
— Сандро…
— Тебе идут слезы, но все-таки вытри их, а…
— Но у меня… неприятности. Вам легко говорить…
— Тебе. Тебе легко…
Она послушно кивает.
— Тебе легко говорить.
Послушная… Послушная девочка, послушная дочь, послушная любовница… Та, что еще не проснулась. Та, чей взгляд невозможно поймать.
Симонетта…
Размазывая слезы по щекам и забавно растягивая гласные — что-то славянское в ее лице и этом милом акценте — она долго и путано рассказывает мне свою историю. После окончания университета поехала с другом в Италию, сначала, конечно же, Венеция, а там бурная ссора с Ромео, разрыв, вот уеду — ему назло, уеду — одна… жара, суета и сутолока вокзала, и, в довершение всех бед, пропажа кошелька и документов, обнаруженная ею уже прямо здесь, в поезде, несущемся со скоростью почти триста километров в час… все это ради того, чтобы забыть, забыть изменчивую, прекрасную, истекающую солнцем Венецию и оказаться в ладонях Тосканы — в моих ладонях.
Мои ладони… Они шершавы и горячи. Такие, какими их сделала долгая работа с камнем. А я работаю с ним всю жизнь, сколько себя помню. Я возвращаю ему красоту и тепло, наполняю солнцем. Мои руки знают благородство его линий, его дыханье и его смерть… Среди моих предков — каменотесы, известные не только во Фьезоле — по всей Тоскане. Скульптор, реставратор, каменотес — Сандро. Странно, я все время забываю, что Мия — умерла… Я все время об этом забываю.
Зато вижу ее живую — смуглокожую, хрупкую, зеленоглазую, с влажными от страсти черными завитками на тонкой шее, чувствую ее горячечный озноб. А ведь больше двадцати лет прошло… Не отпускает она меня, Мия… Сын вырос, жена ушла к лучшему другу. Осталась только работа, камень, его живое чудо… И моя неистовая Мия, которой всегда будет двадцать три…
— И что ты собираешься делать?
Сима пожимает плечами, смотрит — сквозь меня — доверчиво, склоняет голову чуть набок. И я вижу Симонетту…
Я пишу ее вновь и вновь, уже почти пятьсот лет. Пишу ее живую, потому что красота не умирает. И пусть она любит не меня, все это время, все эти пятьсот лет. Я привык.
И потом, у меня все же была — Мия…
Из Флоренции мы сразу же отправились в Фьезоле. Симу даже не пришлось уговаривать, все произошло само собой. Само собой, как и должно было быть…
Я просто подхватил ее сумку, полуобернулся:
— Ну, идем?
И она побежала за мной вприпрыжку.
— А это вот и есть Флоренция, да?
…Автобус карабкался по холмам, рядом щебетала Симонетта, а я… Я глядел на залитые солнцем, раскаленные добела улицы моего детства и удивлялся сам себе — почему меня совершенно не утомляет ее почти детская болтовня? И ждал. Увидит ли она? Поймет ли?
И она…
Именно на этом повороте, почти на самом верху, она кинула мимолетный взгляд в окно и… Тому, кто ни разу этого не видел, не расскажешь. Любые слова тусклы и незначительны по сравнению с нежной прелестью этих округлых красно-зеленых холмов. Но если хоть однажды…
Она вдруг вцепилась в мою руку, замолчала и выдохнула:
— Вот это — да-а-а-а…
И целых десять минут после не произнесла ни слова. Ее тонкие пальцы в моей ладони, ее вздохи у моего плеча…
От автобусной остановки пешком — все выше и выше, и вот они — прочные чугунные ворота, вязь решетки, ржавый, давно никому не нужный замок. Поблизости, в зарослях плюща, лаз, о котором уже так давно знаю только я один. Вот он — дом моего детства…
За забором — старый заброшенный сад, дремлющие под солнцем оливы и кипарисы.
Двадцать лет забвения. Вывороченная, тоскующая по прошлому земля…
Дом заброшен и местами разрушен, но правая половина сохранилась гораздо лучше, почти целиком. Особенно столовая с узкими высокими окнами вдоль всей стены: тронь ставни — и вот оно, небо. Небо Тосканы…
Я не хотел возвращаться — что толку от давних детских воспоминаний, от этого полуразвалившегося дома… Невозможно похоронить себя в этой глуши, прекрасной, но какой же, боже мой, глуши. Только после развода я решился.
Все-таки — наследство.
Все-таки кров и — кровь…
Сима кружит по комнатам и смеется.
— Сандро, погляди, какое чудо — настоящий Дом! Он живой, он дышит. И поскрипывает от старости.
— Верно, но он, хоть и старый, еще ничего. А сколько всего он помнит.
— Мы на самом деле можем тут остаться? Можем тут жить?
— Почему же нет… Мне только надо зайти в мэрию и еще кое-куда. Подождешь? А потом мы сходим на рынок и накупим всякой всячины, а?
Она улыбается. Ее губы, которые вот-вот выдохнут: «Да…»
Я знаю ее так давно. Наверняка и она чувствует то же самое. Я подхожу близко и наклоняюсь к ее лицу. Я помню его до самой последней черточки, до крохотных морщинок в уголках вдруг пересохших губ, до…
— Симонетта, — шепчу я про себя. — Моя Симонетта… Скажи мне, ты ведь вся-вся — моя. Правда?
Как трудно ее — писать.
Как легко ее — любить.
Весь город, вся Флоренция любит Симонетту. Еще бы, ее полюбит каждый, кто посмотрит ей в глаза. Ни за что не поймать взгляд этих синих глаз, ведь ей интересна лишь она сама. Но если повезет и она вам улыбнется, то вы… вы упадете — в небо…
Мы лежим неподалеку от дома, на вершине холма — Сима и я. За кронами деревьев внизу видна его крыша. На траве между нами остатки обеда — почти пустая бутылка белого вина, сыр, хлеб, маслины, виноград. Сима грызет травинку и смотрит в небо. И произносит — лениво и глуховато:
— Знаешь… Я понимаю, почему все люди — разные…
— Правда? Ну расскажи — почему же? Мне интересно.
— Только не смейся, ладно? Я серьезно. Я никогда ни с кем об этом не говорила. Вот только сейчас — с тобой… — она поворачивает голову, смотрит на меня и продолжает: — Может потому, что, как сейчас, у меня еще никогда не было, а может… может потому, что больше — не будет. — Она снова откидывается на спину и молчит. Минуту, две…
— Хорошо, что ты не говоришь со мной, как все: ты еще молодая, у тебя все впереди, жизнь прекрасна. Я и сама знаю. Ты тоже думаешь, что я маленькая и можно меня за ручку — как сегодня.
— И что в этом плохого?
— Ничего. Просто это значит — как все.
— Нет, об этом можешь не беспокоиться, ты ведь — Симонетта, и я слишком хорошо тебя знаю. И слишком давно…
— И об этом ты мне тоже расскажешь, ладно?
— Ладно. Но сначала — ты. Ты ведь начала про…
— Про то, что все люди разные.
— Нет, про то, что ты понимаешь почему… Так — почему?
— Ты не поверишь и будешь смеяться. Ну и пусть… Скажи, чего на свете больше всего? Ну, вот ты смотришь вокруг, и что ты видишь? Чего — больше всего?
— Тебя…
— Конечно… Но я не об этом. Я — о мире вокруг.
— Так и я о том же. Тебя…
— Нет, Сандро! Неба! Больше всего — неба. Всегда. Всегда и повсюду, для всех.
— Хм, допустим. И что из того?
— А то из того! Я, сколько себя помню, всегда любила на него смотреть, вверх. С детства.
— Ну, это недавно…
— Пусть. Все равно… Я ведь родилась в России. Есть такой городок недалеко от Питера, то есть от Санкт-Петербурга, — Выборг. Вот там. Это почти север России. Потом училась в Москве, стажировалась в Европе… Я много поездила, и ты не думай, что я совсем, ну… неопытная.
— Я так не думаю… Так что, все дело в небе? Небо виновато?
— Да. И ты зря смеешься. В каждой стране небо разное. Поэтому и люди разные, понимаешь? Русские не такие, как французы, итальянцы отличаются от немцев. Вот, например… Небо Франции — оно легкомысленное, веселое, безмятежная лазурь, а на ней — штрихи, мазки, птичьи всплески — сплошной импрессионизм. В России — глубокое, как колодец, синева молчалива, а на дне может быть и счастье, но вдруг — тяжесть и нечем дышать…
— Ты — умница… А какое оно здесь?
— Такого, как здесь, я не видела никогда. Такого близкого мне. Такого моего. Это — как нежный голубой взгляд, обращенный вовнутрь, в себя, — небо словно любуется собой, и эти кудрявые облака… Мне все кажется, за каждым прячется маленький ангел, похожий на ребенка. Как на старых полотнах. Такой упитанный, в кудряшках…
Она улыбается, а я наклоняюсь над ней, беру ее руки и целую. Кончики пальцев, ладони, тонкие запястья — ниточка пульса под нежной кожей. Потом я чувствую губами солоноватый привкус ее пота в локтевой ямке и закрываю глаза…
Сима сначала сосредоточенно сопит, затем начинает сдавленно хихикать и вдруг заливисто смеется — уже не сдерживаясь — хохочет и хохочет, до слез, задыхаясь от смеха и с трудом выговаривая:
— Ой, пусти… отпусти, Сандро… Это ужасно… щекотно…
И я отпускаю ее — наконец…
Когда я первые увидел Симонетту, ей едва исполнилось двадцать.
Прием был в самом разгаре, она стояла рядом со старшим из герцогов, посредине всего этого великолепия и отвечала на приветствия. Она с любопытством оглядывалась, кивала гостям, произносила несколько вежливых слов, потом поворачивалась к мужу и что-то тихо ему говорила… Легкая улыбка и рыжеватая прядь, спадающая на ее точеное нежное плечо…
Едва увидев ее, я понял, что это — навсегда. И сразу, в ту же секунду, захотел ее — писать. Любую — в парадном платье, зашнурованном наглухо до самого подбородка, в тонкой батистовой сорочке, сулящей много больше, чем скрывающей, даже — невозможно поверить — нагую…
— Хочу представить вам одного из самых известных наших живописцев, Сандро Боттичелли. Синьор Боттичелли, синьор Марко Веспуччи и его супруга — синьора Симонетта. — Лоренцо склонил голову набок и улыбнулся.
— Синьора, — кланяюсь я.
— Синьор Боттичелли, — произносит она и улыбается — не мне.
Так вот что это такое — тоска…
В восемь лет я впервые побывал в галерее. Это была галерея Уффици, и из этого посещения я не запомнил ничего. Ничего, кроме того, что впервые увидел ее — мою Симонетту. Разумеется, она никогда не была моей, да и ничьей она не была. Женщина-мечта, женщина — пена морская.
Вокруг толпились люди, смотрели, долго не отходили, и когда я наконец пробрался вперед… Сначала я увидел раковину — я сам собирал такие, только поменьше, во время наших поездок к морю. Потом прочел надпись на табличке — «Сандро Боттичелли. Рождение Венеры». А потом… Потом я поднял глаза и увидел…
Она… Она действительно была богиней. Нежная, неземная, невесомая. Венера по имени Симонетта. Конечно, не мог восьмилетний мальчик Сандро понять все то, что хотел передать Сандро-художник, но, пусть неосознанно, я ощутил его вечную тоску. Понимание пришло позже, но она — эта тоска — поселилась во мне тогда. Она — это невозможность овладеть красотой. Невозможность ею владеть. Не любовь — глубже, страшнее. Вечность — и один благосклонный взгляд. Может ли мужчина предложить больше?
Так может быть, мое имя — не случайно? Я — Сандро.
И значит, она всегда должна быть рядом — моя Симонетта…
Я постелил ей в родительской спальне. Сквозь прорехи между балками заглядывала Малая Медведица. Ночь была теплая. Сам я устроился рядом, в соседней комнате, и, перед тем как провалился в сон, — видение? Сима — тоненькая, в короткой ночной сорочке, ее легкий поцелуй в щеку, пожелание спокойной ночи… И — уже в полусне — последняя отчетливая мысль: какая же она вся-вся — моя…
Меня разбудило пение птицы — одна-единственная короткая трель, музыкальная фраза, бесконечно повторяемая на все лады. И я вышел ей навстречу, на крыльцо, встречать восход. Уселся на гладкие каменные ступени, посмотрел на восток. С первым лучом солнца я почувствовал — рядом и сзади — ее, Симу. Вот она неслышно подходит, садится, обхватывает руками колени и кладет на них голову. Улыбается, смотрит на солнце, молчит.
— Еще очень рано…
— Пусть… Зато хорошо. Мне всегда жалко времени, когда хорошо…
— Ты в самом деле уверена? Правда — хорошо?
— Да, очень.
— И отчего же?
— От красоты. От того, что здесь — тихо. Оттого, что — дом…
— Но ты — чужая, ты же с севера. Что тебе эти холмы?
— Не знаю… Мне кажется… Я еще никогда не думала о старости, о смерти, а сейчас вдруг… Я вдруг поняла: есть места, где хотелось бы умереть…
— Тебе — умереть? Что за глупости…
— Не глупости, не глупости. Умереть не для того, чтобы не жить. Умереть для того, чтобы обрести покой. А обрести покой здесь, среди такой красоты, — что может быть лучше?
— Вот как. Обрести покой…
— Все ищут покой. И ты тоже. Разве нет?
Я наконец поворачиваюсь и смотрю на нее.
Волосы спутаны, ласковое, утреннее, чуть припухшее со сна лицо. Яркие — вот-вот брызнут соком — губы. Открытые плечи, еще не тронутая солнцем грудь…
Зачем она здесь? После стольких лет тоски — что мне в этих словах, в этих губах, в этом теле? Разве можно утолить мой голод, которому столько лет? Взять ее сейчас — легко. Взять, выпить… А что потом? Вечность — ведь это колодец без дна. Бросишь камушек — и ни звука в ответ…
— Ты — Симонетта. Ты — мой камушек. Я тебя…
Но я молчу.
…Солнце вылупилось из-за горизонта, залило холмы, потекло по горным тропинкам, пришло в город и затопило его весь. Всю Флоренцию.
Снова, как всегда, настало утро…
— Симонетта, одевайся, нам пора. Летиция ждет нас к завтраку…
Здесь тихо. Грубые полотняные скатерти, простая еда, теплый хлеб. Летиция — моя кормилица, моя крестная мать. Я помню ее столько же, сколько помню себя. Она просто была — всегда. Так же, как и улыбка на ее широком добродушном лице. А еще — обжигающий кофе и болтовня сквозь смех. У нее восемь детей, и она рассказывает про каждого отдельно. Четверть часа — и они говорят с Симой так, словно она выкормила и ее тоже.
Потому что — как же можно не любить Симонетту?
Когда они спускаются в сад, я вижу ее, пронизанную солнечными лучами, и не верю сам себе — неужели, неужели я ее нашел? Все-таки — нашел…
Теперь — лишь бы не потерять.
Она любила другого и рано, очень рано умерла. В этой фразе — моя судьба и эта бесконечная тоска.
Я не попробовал ее — женщину, зато я ее писал. Я писал ее всюду и всегда, всю жизнь. Я обессмертил свое имя, рассказывая о своей любви к ней. И какой в этом толк? Ведь я так ее и не вкусил.
Хотя порой мне кажется: испробуй я ее, не смог бы ее писать. Потому что исчезла бы тайна. Впрочем, если бы она не умерла от чахотки, я бы ее, конечно, убил. Ибо — так желать…
Но я пишу, пишу…
Кости ее давно истлели, губы превратились в прах, а люди приходят и говорят: «Поглядите, какая Венера». Я сумел продлить ее жизнь, я сделал ее вечной. Но вот уже сотни лет я просыпаюсь по ночам в холодном поту с ее именем на губах — Симонетта.
Мое неиспитое вино…
Я с детства не такой, как все, другой.
Сначала я не понимал отчего. Потом… Потом я начал искать гармонию, а находил… Особенно трудно было с женщинами. Не знаю почему, но они тянулись ко мне всегда. Может, потому, что каждая, пусть не ведая, надеялась оказаться Симонеттой. Сколько их было…
Они появлялись ненадолго и исчезали навсегда. Моя неутолимая жажда вела меня дальше — к тем, кто приходил следом. Никто из них не прошел через мое сердце, мне нужна была Симонетта.
Пока я не встретил Мию.
Пусть ненадолго, она меня победила. Она смогла заслонить Симонетту, и я испугался.
Не сразу, а когда понял…
Мы просто ехали в Ниццу. Я так хотел показать ей голубые камни на побережье.
…когда я вылез по склону обратно на шоссе, на мне не было живого места — кровоподтеки, синяки, ссадины. Потом, в больнице, даже нашли трещину в голеностопе. Целых три недели на костылях и в гипсе. Мия почти не пострадала внешне, она лежала рядом с машиной ничком, уткнувшись лицом в траву. Когда до нее добрались, она была… она умерла. Всего-то одна-единственная глубокая рана на левом виске — случайный камень, и… Это было проще всего — я подобрал его накануне, чтобы он был под рукой — когда… Рассказывать — долго… Разбить бутылку масла вблизи от края дороги, пересадить Мию на место водителя, придавить булыжником педаль газа, выпрыгнуть и прокатиться вниз несколько десятков метров… Вот и все. Зато Симонетта вернулась ко мне навсегда. Это главное, а значит, и я не мог поступить иначе, ведь в моем сердце есть место только для одной женщины, и предать ее — означало бы предать красоту, предать мою любовь и мою тоску. Хорошо, что Мия умерла. Да и не умерла она вовсе, я ведь так часто вижу в толпе ее лицо, слышу ее голос… Особенно когда вновь проезжаю это место почти на самой вершине. Невозможно описать прелесть этих округлых красно-зеленых холмов. Тот, кто не видел, не поймет. Но если хоть однажды…
Через несколько лет я женился. Она сказала, что беременна от меня, и я поверил. Я привык к ней и к ребенку и даже расстроился, когда она меня бросила. Впрочем, все это было не важно, ничто не мешало мне искать и любить Симонетту. Желать ее — безумно.
И вот теперь…
Нет, я все еще не могу поверить до конца, что эта маленькая Сима, девушка с ускользающим взглядом, и есть моя выстраданная и все-таки появившаяся любовь.
Понимаете, я так долго ждал, что никак не могу ошибиться.
Именно поэтому я ее не трогаю. Ведь если я ошибся и Симонетта вновь ускользнула от меня, на что мне эта восхитительная плоть?
— Избавься от нее, — шепчет мне кто-то внутри — и делается так страшно…
Целых пять столетий одиночества — немудрено, что я так недоверчив.
— Избавься от нее. Избавься. Горная дорога, вино, которое впитало так много солнца. А потом снова — вечное томление, вечное ожидание Симонетты, и никто никогда не сможет тебе помешать.
Желать — ее…
Днем мы поехали во Флоренцию.
На Симе легкое белое платье и босоножки из тонких золотистых ремешков. Я веду ее на самый верх, обзорная площадка — всего четыреста одиннадцать ступеней, и мы в небе.
— Смотри, теперь весь этот город — твой…
— Сандро, понимаешь, я ужасно боюсь высоты.
Она стоит, прижавшись к стене и не поднимая глаз.
— Ты ошибаешься. Ты боялась высоты, да. Но с тех пор, как ты со мной, как мы — вместе, твой страх прошел. Потому что сейчас ты уже научилась летать. Ты ведь и сама это знаешь, правда? Вот эта пропасть перед нами — сделай шаг, и полетишь.
Она смотрит на меня недоверчиво, поднимает руку и кладет ее мне на грудь — слева.
— А это зачем? — смеюсь я.
— Пусть твое сердце скажет мне то же, что и твои губы…
— Ты… ты не доверяешь моим губам?
— Тс-с-с… — другой рукой она накрывает мне рот, и — непроизвольное движение — поцеловать ее легкую, прохладную ладонь… — Я слушаю твое сердце…
Тепло от ее руки поднимается вверх, к лицу, к глазам, заливает их, превращается в жар. Его так много, он обжигает, начинают слезиться глаза и…
— Хорошо. Это хорошо, Сандро. Ты плачешь, значит — испытываешь боль, значит — любишь. А тому, кого любишь, лгать невозможно. — Она убирает руку, и я ощущаю в этом месте пустоту.
— Ты забрала мое сердце.
— Нет, я забрала только твою тоску…
— Но откуда ты знаешь?..
— Я — женщина, Сандро.
— Я хочу твою руку тут — всегда.
— Она вернется, я обещаю…
Сима отрывается от стены, подходит к парапету и заглядывает вниз — на лежащий под ногами город.
— Вот видишь, я же говорил. Страх прошел…
— Нет, милый, он не прошел, он по-прежнему внутри. Но ты — сильнее страха.
— Мы ведь знакомы всего несколько часов. Ты уверена? Ты уверена во мне?
— Я уверена в себе. Над нами небо Тосканы, и я знаю, что смогу… — она оборачивается, и ее взгляд впервые направлен на меня — прямо в сердце.
— Расскажи мне про город, Сандро. Про мою Флоренцию…
Мы просто бродили, и я показывал ей город таким, каким знал его с детства — его пропитанные солнцем, горячие камни. Я рассказал ей про Симонетту и Джулиано и даже про Сандро — не все, но многое. Только про Мию — нет. И все же еще никогда и ни с кем я не говорил — так. А Сима — она прижималась ко мне горячим бедром, слушала и улыбалась, напевала и пританцовывала. И все время, все время не сводила с меня глаз.
Мы вернулись затемно, и — еще в саду — ее лицо, ее закрытые глаза оказались так близко, а ее губы выдохнули: «Да-а-а…» и раскрылись…
Нежность — самая гибельная форма страсти.
Я гладил Симонетту по лицу и укачивал — как ребенка.
Я не могу ошибиться… Мия должна мне помочь, она ведь еще жива, она дышит, она всегда рядом. А Сима… Сима — это другое. Она не рядом, она — во мне. И если я ее потеряю, выходит, я потеряю себя, правда?
Я пью ее и не могу напиться — пятьсот лет жажды утолить невозможно. Я так боюсь, ведь тогда снова вернется тоска. Я обнимаю ее изо всех сил, прижимаю к себе и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, уже почти задремав, говорю:
— Давай завтра поедем в Ниццу? Прямо с утра. Там дивные голубые камни на побережье. Таких нет больше нигде, ты увидишь. А какая чудесная дорога, помнишь? Особенно тот поворот, почти на самом верху, откуда потрясающий вид на холмы. Возьмем с собой корзинку с едой — хлеб, сыр, виноград. И обязательно бутылку вина, белого вина, в нем так много солнца. Поедем?
Я чувствую ее тело и слышу ее сонный голос:
— Не хочу в Ниццу… Никуда не хочу… Хочу тебя… Давай лучше останемся дома и весь день не будем вылезать из постели… А сейчас — спать… спать…
Мия молчит… Раньше я всегда слышал ее смех, ее голос. И знал, что делать. Отчего она молчит? Неужели смерть все-таки взяла свое и она покинула меня совсем? Я убил ее — да. Или… Нет, не помню… И значит, Симонетта наконец снова осталась одна, и никто не может мне помешать любить ее, как раньше, только ее одну. Тогда… Может, это и правда возможно — остаться дома. Как бы мне этого хотелось… Может, у нас получится, а? Как вы думаете?
Впервые за пятьсот лет.
Просто остаться дома…
Как сказать, с чего все началось?
Просто. Женщина летела в Геную. Есть такой портовый город в Италии, не похожий ни на какой другой. Он лежит, как рыба, выброшенная на берег, и тяжело дышит, подставив солнцу соленый бок. Копит силы, готовится к прыжку обратно туда — в море. Вращает круглым холодным глазом — маяком. И плавники его буры от песка и крови.
Генуя… Женщина летела туда, хотя ее там никто не ждал.
— Что за бессмыслица? — восклицали ее самые близкие подруги. — Лететь куда-то за тридевять земель, в этот грязный портовый город — одной. Тебя ведь там и не ждет никто. Не ждет?
— Не ждет, — соглашалась она и упрямо наклоняла голову, так низко, что обнажалась шея под завитками мягких волос на затылке, где всегда тень и шелк.
— Тогда зачем?
Она не спорила. Просто смотрела на них темными от осени глазами и улыбалась. Немного, едва-едва. Вот как на этой самой фотографии, да.
Все рейсы из Рима в Геную были отложены — она даже толком не поняла, из-за чего.
— Надо же, — сказала она самой себе, — и здесь сентябрь. Пролететь полмира и снова угодить в сентябрь. Может быть, хотя бы в Генуе весна.
У римского аэропорта было имя — Леонардо. Ну, так его звали. Ей это понравилось, потому что она верила в переселение душ и прочую ерунду. Тому, кто верит, — проще. Наверное, поэтому она так часто улыбалась. Из-за этой самой улыбки все и случилось. Почти случилось…
Мужчина внимательно посмотрел на себя в зеркало и, смочив ладони туалетной водой, приложил их к лицу. Похлопал по щекам, посмотрел на пальцы — нет, вроде не дрожат. Ну почти, а почти не считается. И голова свежая. Врут, все врут насчет алкоголя…
Он хотел было сказать своему отражению что-то еще, но раздумал.
Через четверть часа он вышел из своей одинокой квартиры в туман и отправился в аэропорт. Скорее всего, чтобы встретить именно ее — Наташу. А для чего же еще?
Этот мужчина — я.
На самом деле ничего этого не было.
Но какая разница, если мы с ней все-таки встретились.
— Мне просто необходимо попасть сегодня в Геную. Это очень важно. При чем здесь забастовка? Какая забастовка? У меня же билет…
— Мадам, компания приносит вам свои извинения, — девушка за стойкой улыбнулась и пожала плечами. — Мне в самом деле очень жаль, но мы ничего не можем сделать, это профсоюз. Такое иногда случается, — она посмотрела на стоящую перед ней женщину и после крохотной паузы добавила: — Не думаю, что это закончится раньше полуночи, но если хотите, я могу записать ваше имя, вдруг появится какая-нибудь возможность, тогда мы вам сообщим.
— Конечно, запишите, спасибо. Наташа, Наташа Лурье. Я из Монреаля, это Канада.
— Да, мадам, я знаю, — дежурная снова улыбнулась и добавила: — Будем надеяться, что вам повезет.
— Уже. Вам уже повезло. Потому что я там живу.
Мягкая замшевая куртка, шарф, на голове черная бейсболка. Глаз из-под козырька почти совсем не видно, впалые щеки. Среднего роста. Он стоял справа, у торца стойки, и обращался именно к ней.
— Через пару часов, даже меньше, вы можете быть в Генуе. Конечно, если захотите. Хотите?
…шли по летному полю, и я смотрел, как она придерживает руками плащ и ветер. В ней не было ничего особенного, может, только улыбка. Еще, конечно, имя. Вернее, то, как она его произнесла там, у стойки: Наташа. Наташа Лурье. Совершенно беззащитно, по-детски, словно отвечала на вопрос учителя. Ну как можно было пройти мимо?
— Это правда ваш самолет? На самом деле? Он ужасно похож на веретено или на рыбу с огромными добрыми глазами. Просто красавчик.
— Иногда я называю его и так тоже. По настроению.
— А как еще? У него обязательно должно быть имя.
— Обычно я зову его «Аванти мио». Когда мы встречаемся, я говорю ему: «чао». Когда прощаемся: «грацие».
— Аванти — ведь это вперед, да? Ему идет.
— Это его настоящее имя, которое он получил при рождении.
— А вы? Какое имя при рождении получили вы? Мое вы слышали — Наташа.
Я киваю.
— Верно. А я… Можете называть меня Счастливчик — не ошибетесь.
— Хорошо. Но почему?
— Потому что так и есть. Я умею делать то, что люблю, и могу себе это позволить. И все то, что я люблю, у меня есть. Ну почти… Хотите со мной в кабину?
Он указал мне на правое кресло и подал руку. Помог пристегнуться и надеть наушники.
— Зачем? — спросила я.
— Чтобы было интересней. Сами увидите, — затем ловко скользнул на свое место и начал нажимать разные кнопки. В наушниках раздалась почему-то английская речь, в которой я не поняла ни слова, но один из голосов оказался его. Потом заработали двигатели, и мы куда-то поехали. А когда остановились, я услышала: «Наташа, дайте руку. Не бойтесь, не бойтесь, ну…». Счастливчик взял мою левую руку, положил ее на какие-то рычаги между нами и накрыл своей. Улыбнулся, и я увидела, что глаза у него, оказывается, оливкового цвета. Он произнес: «Аванти!», и рычаги вместе с нашими руками ушли вперед, а бетон перед нами побежал назад, все быстрее и быстрее, и я вдруг перестала видеть землю. Мы — взлетели…
…Мы взлетели. В кабине стоял запах моря и вина. Молодого белого вина — теплого, еще живого винограда, в котором вкус солнца и любимой женщины. И не говорите, что кабина герметична и этого не может быть, — это так. Над морем я положил самолет на правое крыло и сказал ей: «Смотрите, Наташа, внизу, вон там — Рим».
Она сидела справа от меня и улыбалась.
Мы летели в Геную.
Мы летели в Геную, и я наконец-то поняла — зачем. Где-то я прочла однажды, что счастье — это такая болезнь, которой очень трудно заразиться. Но, может, все-таки удастся?
— Смотрите, Наташа, внизу, вон там — Рим.
Мы летели над морем…
Все дело в том, что я пошел в свою мать, другого объяснения не нахожу. Впрочем, уже давно и не ищу. Отец всю жизнь занимался одним — делал деньги. Скупал компании, расчленял, продавал, покупал снова — без конца. И спал и видел, что я займусь тем же самым. Но мне хотелось летать — больше всего на свете. И я научился и даже получил лицензию коммерческого пилота — на его деньги. А мать… Она была способна смотреть на звезды, на море — часами. Просто стоять, и смотреть, и думать о чем-то своем, не произнося ни слова. У нее были глаза цвета спелой вишни. Отец так ее и называл — моя вишенка. Она любила его. Откуда я это знаю? Очень просто: когда он ушел, она стала пить. Сначала — чтобы забыть. Потом уже не могла остановиться. Она высохла и пожелтела. И умерла всего через пять лет после развода. Итальянское вино — страшная штука. Хотя… все врут насчет алкоголя. Руки — они ведь почти не дрожат, а почти не считается. И они вновь и вновь ложатся на штурвал — каждый раз, как впервые.
Да и как это возможно, летчику — пить?
А вскоре погибла Ро.
Я ни разу не слышал, чтобы кто-то назвал ее полным именем. Она просто не успела дожить. Оно написано только на ее могиле: «Роберта (Ро) Бартоли». Ей едва исполнилось двадцать два. Шесть из них она была моей. До нашей свадьбы оставался месяц.
В тот самый день, когда она не стала моей женой, отец сказал мне: «Плачь не плачь — Роберту не вернешь. Ты еще молод, тебе только двадцать восемь. Надо жить. Надо жить дальше». Он не понимал, что этого я как раз не хочу совсем. Но он был мой отец, он был стар и мудр, как змей, и я его услышал.
Я перестал плакать и стал пить. Сначала понемногу и только вино. Тогда я еще не знал, что вино — это самые горькие слезы. Ведь с чего начинается новая зависимость? С потери старой. Эта огромная дыра в груди, которая всегда голодна… Ее надо кормить. Все время.
И какая, в сущности, разница — чем…
Под нами Генуя. Самый обычный, как все, город. Вот разве что море. Разве что маяк. Берег, похожий на плавники, бурые от песка и крови. Знать бы еще, что она собирается тут делать? Зачем она здесь? И зачем с ней я?
— Вон маяк. Видите?
— Еще бы. По-моему, он виден даже с другого конца света.
— Это ля Латерна. Ей почти тысяча лет.
— А почему ей? Маяк же — он.
— Но у него женское имя, и это ведь неспроста. Кто лучше женщины способен позвать мужчину, указать дорогу домой? Вам это известно никак не хуже меня, правда? Вот и здесь, сейчас я оказался именно из-за вас. За тысячу лет мало что изменилось. Ля Латерна продолжает указывать дорогу.
— А вы не только летчик, Счастливчик. Вы поэт.
— В ближайшие минуты будет важно, какой я летчик. Мы садимся, Наташа. Она под нами…
Город упрятан между горами и скрыт облаками, ты почти пролетаешь мимо. Но вот самолет ложится на крыло, и долина раскрывается цветком, а в ногах ее — море. И значит, это в самом деле она — Генуя.
В этот момент наушники вновь ожили, и зазвучала та же непонятная английская речь. Счастливчик слушал, что-то говорил сам, снова нажимал разные кнопки и щелкал переключателями — ему было не до меня. Потом раздались какие-то звуки, шум ветра снаружи изменился, и самолет почти остановился в воздухе — во всяком случае, мне так показалось.
Не глядя на меня, он произнес:
— Если хотите по-настоящему удивиться и получить удовольствие, не смотрите вперед. Смотрите направо, на воду, не пожалеете.
Конечно же, я сделала, как он сказал. Справа было только море и ничего больше. Мы снижались, водная поверхность приближалась все больше, летела мимо все быстрее. Суши не было и не было, я решила, что мы садимся на воду, а ведь у самолета нет поплавков, и в тот самый момент, когда мы должны были ее коснуться и я от страха хотела зажмурить глаза, внизу промелькнул берег, бетонные плиты побежали навстречу, самолет словно завис над ними, не желая возвращаться на землю, чуть поднял нос, и я ощутила едва заметный толчок — мы приземлились…
… — Наташа, а я ведь не самый плохой пилот на свете, — его глаза смотрели на меня, и он смеялся. — На самом деле неплохой. А почти — оно ведь не считается, верно?
И я киваю и смеюсь в ответ его оливковым глазам, и внутри у меня начинают петь птицы. Я уже знаю, чувствую, я даже почти уверена, хотя как он только что сказал? Почти — оно ведь не считается, верно?
Она засмеялась, и я увидел, что она красива.
Но удивляет меня до сих пор совсем не это, потому что, когда тебе перевалило за сорок, то уже… И вспоминаю я не ее фигуру, ее тяжесть, гладкость и аромат ее кожи — а как она засмеялась тогда, мне в ответ. Ее прижатые наушниками светлые волосы и серые туманные глаза. Вот как на этой самой фотографии, да.
Впрочем, и ее тяжесть тоже.
И это не имеет ровно никакого значения — я ведь уже сказал, что на самом деле ничего этого не было. Не случилось. Просто не случилось, и все.
Только ей я об этом не рассказываю.
Никогда.
— Хотите, я покажу вам город?
Именно с этих слов все и началось.
В воздухе нет права на ошибку, хотя они все же случаются, и тогда чаще всего уже некого спросить: почему?
А на земле? Оказывается, что бутылка кьянти или мерло — единственно она и может ответить. Да и то если сама захочет.
На самом деле мне почти все равно, что пить, потому что все решает одно-единственное короткое мгновение — за секунду до — когда наконец-то можно почувствовать себя слабым. И поддаться, чтобы заглушить эту привычную ненависть — к себе, к этой самой слабости и даже к Ро, за то, что умерла.
Я откупориваю бутылку и наполняю бокал, и вино раскачивает его, глядя на меня глазами-виноградинами, и говорит со мной обо всем — о вечности, о Ро и еще о том, как же я все-таки похож на свою мать.
Потом — не помню, но только хочется еще и еще.
И даже небо, даже оно уже не спасает.
…Собственно, почему бы и нет? Она ведь всего-навсего красивая женщина со странной улыбкой и именем Наташа.
Вот именно.
— Хотите, я покажу вам город?
— У меня в жизни постоянно что-нибудь случается, я привыкла. Это трудно объяснить. Мне просто надо было сюда приехать, и все. Пока что я и сама не понимаю до конца — зачем. А слушаю себя и не заглядываю слишком далеко в будущее, потому что не вижу в этом никакого смысла. И когда что-нибудь такое приходит в голову и не отпускает, я верю… Ведь все вокруг неслучайно, правда?
— Не знаю. В жизни иногда происходят странные вещи. Странные и необъяснимые. Страшные. И, оглядываясь назад, понимаешь, что лучше было не доверять, не принимать никаких решений, не шевелиться. Может, небо бы и не рухнуло.
— Это не небо, Счастливчик, это иллюзия. Вам ли этого не знать. В настоящем мы с вами побывали совсем недавно, верно?
— Пусть. Не важно, как мы это назовем, сути это не меняет.
— И в чем же она, по-вашему?
— В том, что ранит больнее всего. В одиночестве. В одиночестве, которое не кончается.
— Кончается все, и одиночество тоже.
— Да, но только вместе с нами, когда уже поздно.
— А как же надежда? Она ведь не умирает. Потому что иначе — кому она была бы нужна?
Я смотрю на нее долго и, сам не знаю почему, вдруг говорю:
— Видите ли, Наташа, все очень просто. Дело в том, что у моей матери были такие вишневые глаза…
Ветер раскачивает мачты, запускает пальцы в волны, ерошит волосы.
Мы смотрим на море, и я понимаю, что хочу ее. Может быть, даже не только на сегодняшний вечер. Но об этом я стараюсь не думать. Изо всех сил. Несмотря на надежду, которая в самом деле не умирает.
Я так и не предложил ей показать город и ничего другого тоже. Ни к чему начинать то, что рано или поздно обязательно закончится.
И скорее всего — плохо.
Утро было, как назло, звонким и радостным. Солнечные иглы проникали сквозь жалюзи, сквозь опущенные веки, кололи и совершенно не давали спать. Я открыл глаза. Стоявшая на столе, прямо напротив кровати, бутылка была совершенно пуста — и это первое, что я увидел.
Впрочем, скорее всего и это тоже иллюзия — кто знает?
Но ведь что-то же должно остаться. Хоть что-то — море, маяк, Аванти.
И конечно же — Наташа…
…Почти вплотную пробегают, покачивая стройными бедрами, оливковые рощи. За ними степенно вышагивают по склонам виноградники — с изящными лигурийскими усиками и в шляпах. Я веду машину и изображаю Наташе знакомого священника, почти совершенно глухого, с которым все время случаются из-за этого разные истории. Она хохочет и хохочет, запрокидывая голову, и концы ее алого шелкового шарфа на ветру, как снопы пламени из реактивных сопел — аванти, аванти, вперед…
Санта Маргарита — всего-навсего рыбацкая деревушка, превращенная в курортный городок, но пока не отлакированная туристами, как соседнее Портофино. Зато там есть лагуна с медленной водой, баюкающей небо и все на свете, и дома, похожие на разноцветных рыб, забытых на берегу последним отливом.
— Смотри, здесь купаются.
— Обязательно, а как ты думала?
— Но ты ничего не сказал, и я не взяла купальник.
— Очень надеюсь, Наташа, что это действительно так. Именно ради этого я…
Вчера она просто пришла ко мне и осталась. Вначале, когда я предложил ей вина, удивилась:
— Зачем? Я пьяна и без этого.
— От чего же?
— От жизни, ну как ты не понимаешь? От того, что вокруг, от тебя, от себя. От всего.
Я налил себе, и Наташа посмотрела на меня, на бокал в моей руке и сказала:
— А если завтра тебе придется лететь? Я почему-то думала — летчикам нельзя.
Я разозлился и тут же опустил глаза — только бы она не заметила, и от этого разозлился еще больше и даже подумал, что вот сейчас…
Она просто подошла, положила руку мне на грудь и почти неслышно, одними губами произнесла: «Прости меня, ладно?»
Будто сразу все поняв.
Только вот понимать было нечего. Это лишь один бокал вина, здесь, в Генуе, на закате солнца. И никто не виноват, что до сих пор не изобрели лекарство от невозможности простить себя или, в крайнем случае, забыть. Это — единственное. А один бокал… Всего один. И — легче…
— Знаешь что, я так и буду называть тебя — Счастливчик. До тех пор, пока ты сам не захочешь…
Потом она выскользнула из платья и исчезла в ванной. Запросто, как будто мы уже давным-давно, бог знает сколько времени…
Мы сидели напротив друг друга, завтракали приготовленными на скорую руку гренками с сыром и запивали их кофе. Я поймал себя на мысли, что через пару дней она, скорее всего, уедет, и мне будет ее не хватать. Как могло случиться, что я… Что нам хорошо вместе?
— Хочешь спросить, как мне было? С тобой?
— Зачем? Но ты все равно скажи.
— Мне было — улет. Ты же летчик. И вообще — счастливчик. У тебя есть все, что ты любишь. Ну почти…
— Ты запомнила? Мы ведь совсем не были знакомы вчера, просто два чужих человека, и все. Почему?
Она не ответила.
В Санта Маргарита я рассказал ей о Ро — не знаю зачем. Наташа молчала, отвернувшись, и молчанье было таким долгим, что я почти успел пожалеть.
— Спасибо тебе, Счастливчик. Немногих помнят ТАК.
Мне не стало легче, нет. Мне стало — спокойнее. Ведь теперь если со мной что-то случится — Наташа знает и, значит, будет помнить вместо меня. И тогда Ро не придется умирать снова.
Она так и не повернула голову. Солнце стояло как раз за моей спиной, и на него было просто невозможно смотреть — а почему же еще?
Мы бродили по крутым узким улицам, держались за руки, и Наташа разговаривала со всем, что видела, а оно оживало и улыбалось ей в ответ. И вместе со мной удивлялось — разве в одном человеке может быть столько души?
Она все-таки пошла в воду — прямо в шелковых крохотных трусиках, обвязав грудь своим алым шарфом. И само море улыбалось ей в эту минуту.
Возвращались мы уже затемно. День пролетел размытым солнечным пятном на мокром, словно сразу после дождя, асфальте. Почти всю дорогу Наташа просто спала, положив голову мне на плечо и уютно свернувшись на сиденье калачиком. Она умела и это тоже. Перед тем как выйти из машины, я чуть было не спросил: «Скажи, где ты была раньше?»
И она бы мне ответила: «Какая разница? Зато теперь я точно знаю, что не ошиблась. А еще — что имя Счастливчик ужасно тебе подходит».
Это все могло бы быть, могло бы случиться, но вышло по-другому. Желтый вечер вытек из бутылки и превратился в такую же желтую ночь. Ну и что? Думаете, вино нужно, чтобы избавиться от одиночества? Нет, вовсе нет. Но одиночество приносит с собой пустоту. Сама по себе она не страшна, но как только ты пытаешься ее заполнить, делается все хуже и хуже, просто невыносимо.
И тогда пустота становится — кричащей…
Мы лежим и изучаем друг друга — медленно.
— Ты улыбаешься, верно?
— Да. Но как ты увидела? Ведь темно.
— Сама не знаю. Здорово, да?
— Скажи, как ты жила раньше?
— Я жила без тебя, но всегда верила. И ждала — как все.
— Верила в кого? И где он — твой бог?
— Он внутри. Но верила я в себя и, конечно, в тебя.
— А я сейчас верю только тебе. Хочу верить. А вот себе — нет. Почему я верю тебе, Наташа?
— Не знаю. А что в этом странного?
— Это странно для меня. И совсем на меня не похоже.
— Ты слишком поглощен прошлым, и это лишает тебя сил в настоящем.
— Но настоящее вырастает из прошлого — всегда. Как же быть?
— Может, просто радоваться — сейчас, в эту минуту.
— Это то, что дает тебе силу?
— Это помогает преодолевать боль, которая есть всегда. Счастливчик, я ужасно хочу спать. Обними меня, а?
Все эти дни я почти не пил. Наверное, мне просто было некогда — она, Наташа, занимала все мои мысли. Оставались только редкие бокалы по вечерам, и тогда она просто отводила глаза. А днем я показывал ей город, соединивший для меня все самое главное в жизни: море, небо, Наташу и Ро.
День ее отъезда приближался, но мы почему-то об этом не вспоминали. Оба. По крайней мере вслух. Только мои ласки становились все жестче — чтобы дольше помнила, только тело мое уже тосковало по ее телу. Пустота вернулась. Да и исчезала ли она вообще?
Всего-то и надо было предложить ей поменять билет или просто порвать его в клочья. Но я не мог, если вы понимаете, о чем я.
Вместо этого я напился. Напился — это громко сказано, всего-то пара бокалов. Ну ладно — почти бутылка. Виски. Это было так просто — зайти в бар, где тебя хорошо знают. Да и кто мне может указывать, что можно, а чего нельзя.
И я ведь так похож на свою мать…
Ее и мое молчанье летели навстречу и разбивались друг о друга, как две холодные стеклянные птицы. Оказывается, все эти дни я жил с совершенно чужим человеком. И откуда эта упрямая складка в уголках рта? Наверное, я просто не замечал ее раньше…
Она угадала мои мысли. Достаточно было один раз поднять на меня глаза. Она сделала это и снова услышала то, о чем я не хотел молчать.
Тогда она просто повернулась и пошла собирать свои вещи. А я стоял и пытался удержать слова, которые рвались наружу, ведь она должна, обязательно должна была их услышать. Иначе…
— Я люблю тебя, Наташа!
Она даже не попыталась не заплакать.
И что дальше?
— Я знаю. Я все-все знаю.
— Откуда?
— У нас же все одинаково. У нас жизнь одна на двоих.
— Почему же ты молчала — так?
— Именно поэтому. И потому, что сначала — ты.
— И что теперь с этим делать, как ты думаешь?
— Ничего. Жить.
— Ты не должна уезжать. Ты ведь тоже этого не хочешь, я знаю. Останься, хотя бы ненадолго, а потом мы можем полететь туда вместе, в эту твою Канаду. Аванти ведь отлично умеет летать. Я не буду больше пить — никогда. Я же Счастливчик, и теперь у меня есть все, что я люблю, — без почти. Ну?
— Хорошо…
— Помнишь, ты обещала называть меня так до тех пор, пока я…
— Тс-с-с… Подожди до утра, ладно? А сейчас — пойдем спать, уже поздно.
— Наташа, я обещаю, слышишь?
— Конечно, слышу. Ну пойдем же, утро вечера мудренее…
Ночью я обнимаю ее, я укрываю ее от всего мира и рассказываю, рассказываю, рассказываю — без конца. Молча, но она, конечно же, слышит — про жидкость цвета виноградной крови, почти сумевшую отобрать у меня небо и ее, Наташу. Почти — ведь теперь-то уж…
Вы не услышите от меня, как случилось на самом деле. Потому что — какая разница?
Наутро ее не было так, как будто не было никогда. И в то же время — она была абсолютно везде.
Пустота по имени Наташа.
Счастливчиком называла меня только Ро.
У нее было гибкое тело золотой ящерицы, и она совсем не умела плакать. В шестнадцать лет она поклялась мне в вечной любви. Оказалось, любовь и вечность плохо уживаются вместе — уж слишком разный у них темперамент.
Я изо всех сил стараюсь ее не вспоминать. Лишь иногда — вспышкой, солнечным пятном на мокром асфальте — ее лицо…
Она хотела быть со мной везде, и в небе тоже. Я сам учил ее летать. Это был ее подарок мне — в мой день рождения. Именно в этот день она так хотела, так мечтала наконец полететь одна. Маленький двухместный самолетик, простой — ручка, педали, рычаг газа и всего пять приборов — что еще надо, чтобы летать, если не как птица, то почти как я? Она была уверена в себе, и я был уверен тоже. И разрешил… Ро взлетела, а через двадцать минут я увидел на мокром асфальте — ее лицо…
Она приблизилась к скалам чуть ближе, чем надо. Немного, всего на каких-то сто — сто пятьдесят метров, но этого оказалось достаточно, чтобы машину подхватило восходящим потоком, тряхнуло, резко потянуло вверх. Скорее всего, Ро просто растерялась. Я стоял, смотрел на это и ничего не мог сделать. Всего несколько сот метров между нами…
Я видел, как нос самолета задрался, как он потерял скорость, свалился на крыло, вошел в штопор, сделал всего полвитка и упал прямо на шоссе. Господи, как ужасно долго это длилось — целую жизнь, которую она так и не смогла прожить…
Я вижу все это до сих пор, как сейчас. И кого мне еще винить, кроме себя? И скажите, почему, ну почему до сих пор, через столько лет, мне кажется, что она вернется? И я вскочу на крыло и увижу в кабине ее сияющее лицо, ее счастливые глаза, ее охваченные наушниками светлые волосы.
— Привет, Счастливчик! Ну как, ты доволен? Я вернулась!
Я не пил месяц — проверял себя. Ни одного грамма, совсем. Я поверил, что в самом деле смогу. И тогда я полетел к ней, к Наташе. В ее Канаду.
Все было чужим, странным и совершенно незнакомым, но я всю дорогу мечтал о ней, о том, как сожму в своих ладонях ее лицо.
Когда это произошло, она даже не удивилась.
— Почему? — выдохнул я. — Почему ты…
— Я знала. Я ждала тебя все это время, — она улыбалась своей странной улыбкой. Она улыбалась мне.
— Почему ты так уехала? Как ты могла уехать — так?
— Я и не могла. Просто это был единственный выход.
— Объясни, я хочу понять. Понять до конца. Тебя, себя, все…
— Настал такой момент… Понимаешь, когда щенячий восторг начинает превращаться в сучью привязанность. Если бы я осталась, ты бы уже не смог оторвать меня от себя. Никакими силами. А решения все-таки должен принимать мужчина. Ну и шоковая терапия, конечно, совсем немного. Я не ошиблась?
— Ах ты! Ты — Наташа, Наташа, Наташа…
Я прижимаю ее к себе изо всех сил, так крепко, как только могу, чтобы — не потерять, не потерять, не потерять…
Я просто возьму бутылку и вылью в себя то, что там еще осталось. Ибо от слабости и ненависти так устаешь, что уже нет сил даже на них самих. Остается единственное спасение — забыть. И Наташу, и Ро, а прежде всего — себя. Потому что только тогда наконец открывается дверь, она входит, и я все-таки слышу: «Привет, Счастливчик! Ну как, ты доволен? Я вернулась!»
И лицо ее, как на этой самой фотографии, да.
Как жаль, что на самом деле ничего этого так и не случилось.
Не было. Не было, и все. Почти ничего.
Почти ничего.
Почти…
Бинго мы завели совершенно случайно. Собак почти всегда заводят случайно. Потому что, как только начинают думать об этом заранее, сразу находится множество причин этого не делать, а еще потому, что ответственность обременительна. Другое дело, когда вдруг попавшийся на глаза грязный, голодный, несчастный щенок…
Тут-то она и произнесла:
— Один мой знакомый говорит, что собаку надо брать не тогда, когда хочется, а когда не можешь этого не сделать. Невозможно оставить его здесь. Значит, придется взять.
Еще через минуту от щенка остались только кончик черного кожаного носа и одно ухо. Остальное оказалось укутанным в ее пушистый вязаный шарф.
— Ко мне нельзя, — сказала она, — придется к нам.
Это означало — ко мне.
— Назовем его Бэмби. Ты не против?
— Не знаю… По-моему, лучше Бинго. И вообще, может, это девочка?
— Это мальчик. Ладно, пусть будет Бинго.
В общем, она меня перехитрила. Как всегда.
Собственно, нас как «нас» и не было. Был я — не слишком успешный, но вполне самодостаточный. Все-таки какой-никакой, но свой дом, сад, правда совершенно дикий и заброшенный, в котором стоял мой старый, самый первый автомобиль, заросший по самую крышу всем чем угодно и больше похожий на диковинную клумбу. Еще у меня с недавнего времени появилась Бусинка, а теперь вот и Бинго. Ну, про него вы уже знаете. Дома, более-менее приведя его в порядок, мы убедились, что это самый что ни на есть французский бульдог, белый, с черными пятнами. Маленький, невероятно живучий, по-детски упрямый. Такой же, как Бусинка. Так я называл ее, свою любимую. Почему называл и почему — именно так? Вот об этом и речь.
Как все началось…
Бусинка, она тоже нашлась случайно. А остального я просто не помню. Точно знаю, чем закончилось, но это потом. А вот остальное… Может, как раз потому, что самые счастливые моменты человек проживает быстрее всего, стремительно, как бы насквозь. Поэтому и не помнит ничего, да и привыкнуть-то к нему, к счастью, по-настоящему не успевает тоже. Моргнул, и нет его. Как сквозь одинокое облако на сверхзвуке — чик, и все. И объяснить невозможно. Если что и остается, то послевкусие, что ли, некое неясное ощущение… всеобщего блаженства. А я знаете что помню? Как ветер поет, да еще птицы. Сколько же птиц вокруг и у каждой, у каждой — доброе лицо. Значит, было, было. И так долго, что я успел запомнить даже это.
То есть — почти все.
К тому моменту, когда мы встретились, я уже лет пятнадцать считался сугубо богемной личностью. Зарабатывал, сидя дома. В основном переводами с французского и немного с подстрочников. Так, чтобы хватало на жизнь, не более того. А в остальное время писал стихи. Они роились во мне, как осы, кружились, жужжали, садились на цветок или травинку и снова взлетали. Но в конце концов я усаживал их, каждую на свое место, и они застывали, словно залитые янтарем — навечно. Я был Повелителем ос — ну что тут непонятного?
Своим французским я был обязан старушке — соседке по коммунальной квартире, в которой я жил когда-то с родителями, то ли из бывших, то ли нет — но именно благодаря ей я могу сегодня напрямую разговаривать с Верленом или Ростаном. По крайней мере, с нее это как раз и началось. А стихами… За них благодарить некого, да и неизвестно, стоит ли вообще благодарить. Они ведь наркотик, зависимость, и если уж в тебе это есть — пиши пропало. В каком угодно смысле.
Да и моя поэтическая известность была какой-то… кривобокой, что ли. За все эти годы одна-единственная книжка, правда почти мгновенно раскупленная и в силу этого уже давно ставшая раритетной. Еще, конечно, периодические полуподпольные выступления, не потому что полуофициально, а потому что проходили они в основном в полуподвалах: две-три сотни человек в душном зале, аплодисменты в конце и томные барышни, падающие в обморок от моего чуть придушенного «р-р-р-р». В общем, этакий современный Северянин, знающий себе цену и вполне циник.
А Бусинка… Она не пришла, не появилась, она — вернулась. Словно была здесь всегда и только вышла на минутку за молоком или сигаретами. Вернулась и сразу стала умничать. Не понимаю, почему я так на нее повелся — поэтому или из-за моего стремительно приближающегося к переходному возраста. А может, я все это просто выдумал — не знаю, но она сидела передо мной, с самым серьезным видом поглядывая в свой блокнот, и пыталась задавать умные вопросы. В общем, косила под взрослую, опытную журналистку.
Выглядела лет на двадцать с небольшим. Как сейчас помню ее нежную перламутровую щечку — мне была видна только правая. Сидит, чуть отвернувшись и наклонив голову, словно не решаясь смотреть на меня открыто. Завитки коротких пепельных волос на тонкой шее, вроде бы зеленые глаза. Или, может, серые? Яркие, молодые, будто нарисованные губы. Кто я для нее? Поэт? Бог? Скучная сорокалетняя субстанция?
— А можно теперь мне задать вам вопрос?
Поднимает голову, смотрит в упор, в глазах удивление. Никакой нерешительности и пиетета нет и в помине. Она… Ей все равно.
— Конечно, почему же нет? Задавайте. Только мне кажется, я знаю, что вы хотите спросить.
— Да? Ну тогда спросите себя сами, а я послушаю — угадаете вы или нет.
— Скорее всего, вы хотели узнать, почему, с какой стати я выбрала именно вас. Да? Угадала?
— Если честно, то в общем… Да.
— Вот видите. Только все очень просто. Больше всего на свете я не терплю банальных заданий и банальных ситуаций. Достаточно того, что вся наша жизнь — одна долгоиграющая и всеобъемлющая банальность. И мне захотелось выбрать что-нибудь… этакое. У меня так все время. Последнее интервью, например, было в тюрьме, с охранником.
— И на какую тему?
— Гуманизм отдельно взятой личности.
— В оригинальности вам не откажешь. Так почему вы выбрали для интервью именно меня?
— Потому что главным образом говорят о ваших стихах, а не о вас. Про большинство — как раз наоборот. А еще по фотографиям. Вы выглядели веселее других.
— Хм… А теперь?
— И теперь. Именно то, чего я хотела. Контингенту понравится.
— Контингенту?
— Я имею в виду — читателям нашего журнала.
— Как-то вы о них… не слишком.
— Ну а как вы хотите? Это ведь ненастоящие ответы на ненастоящие вопросы для ненастоящих людей. Вы должны это понимать уж никак не хуже меня. Ведь если бы мы с вами в самом деле говорили о том, что важно и интересно для нас, кто бы это стал читать? А мне совсем ни к чему терять работу.
— Допустим. Но можно и просто поговорить — для себя.
— Зачем?
Она спросила это таким ледяным тоном, что стало очевидно — глаза у нее могут быть только голубые.
— Вы мне симпатичны и любопытны, а такое нечасто бывает. Обычно я отношусь к журналистам несколько по-иному. И было бы жаль упустить такую возможность. Разве нет?
— А разве — да? Ну поговорим, а дальше что?
— Я скажу, чего точно не будет — стихи я не буду читать. А вот кофе могу предложить прямо сейчас. Согласны?
— На кофе — да. А в остальном… Понимаете, мы с вами настолько… разнополюсные, что ли, нам не то что разговаривать серьезно, нам по одной стороне улицы ходить и то опасно. Искрить будет. Точно. У меня интуиция — звериная.
— Ваш голос звучит так уверенно, что волей-неволей начинаешь сомневаться…
— Тогда… Давайте, я задам вам пару вопросов, и если мы не подеремся сразу же, то… — она вдруг сбрасывает зеленые бархатные башмачки, забирается в кресло с ногами, и я вижу ее нежные белые ступни и тонкие щиколотки. И отпадают два главных вопроса: зачем и что дальше?
— Вы верите в бога?
— Да, верю.
— И что же он такое — в вашем понимании?
— Я думаю — прощение.
— Вот как. Значит, вы из добреньких?
— Ну уж нет. А вы разве про меня?
— Вы… У вас хорошая реакция.
— Значит, теперь вы это знаете. Дальше.
— Пожалуйста. Если он — прощение, почему он допускает смерть?
— А почему же нет? Смерть — это не наказание, это избавление, пропуск в рай.
— Для всех?
— Разумеется, а как же?
— Но тогда — а что же такое ад? Кто попадет туда?
— Ад — это наша жизнь. Мы все проходим через это. Наши тела и души. И последним, между прочим, намного сложнее.
— Из-за переселения душ, да?
— Именно. Но в конце — всегда избавление.
— Может быть… Логично. Во всяком случае насчет нашей жизни я, пожалуй, соглашусь.
— Ну вот, а говорили — подеремся…
— Погодите, еще не вечер. Выходит, прощены в конце концов будут все, и убийцы — самые ужасные — тоже?
Я смотрю на нее и киваю.
— Вы страшный человек, еще хуже, чем адвокат.
— А адвокаты-то чем вам не угодили?
— Не важно. Мы не про них, а про вас.
— Правда? А я думал — про бога…
— Хм… Вам и на самом деле палец в рот не клади.
— Ну, почему же? Попробуйте. Не исключено, что вам понравится.
Молчит. Смотрит на меня и молчит. Потом набирает в грудь воздуха и…
— А как вы относитесь к женщинам? И чем мы, по-вашему, отличаемся от мужчин? И главное: как понять… как найти?
— Вы утверждали, что избегаете банальности, а задаете самые банальные вопросы на свете. Но не огорчайтесь, банальность ведь бывает разная. Такая — простительна.
— Какая — такая?
— Как вам сказать… Бывают вещи, банальные по своей природе, изначально. Как супружеская измена, например. То, что случается сплошь и рядом, не требует вопросов и не вызывает удивления. Потому и считается банальным. А в ваших вопросах банально не то, о чем вы спрашиваете, а то, что вы это делаете. Понимаете? То, что задаете вопросы. Они и банальными стали именно потому, что задают их все и во все времена. И — будут.
— И пусть. Но вы — мне и сейчас — можете ответить?
— Конечно. Иначе вы бы не стали спрашивать.
— И?
— Пожалуйста. Мое отношение к женщинам определяется исключительно тем, что я мужчина. Иногда, редко, бывают оттенки, нюансы. В зависимости от… Достаточно? Или детали тоже?
— Нет, дальше вот — как найти?..
— А это самое простое и потому необъяснимое. Не подлежащее объяснению.
— Потому что — бог?
— Именно. Вы ведь и сами знаете, правда? Ты сама знаешь. Ведь ты — женщина.
— А ты — поэт.
— Иногда. Это не главное мое занятие.
— То есть как? — от удивления она широко раскрывает глаза, и я вижу, что они синие, все-таки синие. — Ты же — поэт, поэт…
— Я — Повелитель ос. Но это только тебе и по секрету. Никому не рассказывай, ладно? Просто Повелитель ос.
И когда она наконец улыбается, я вижу — Бусинку.
Настоящую.
Я проводил ее до метро. Сначала — до метро. Потом до ее остановки, до ее улицы и ее дома. И уже стоя у дверей ее квартиры, мы решили вернуться назад, ко мне — она захотела посмотреть сад и тот самый автомобиль-клумбу, а я… я не против был ей их показать. По дороге нас обогнал вечер, и когда мы вернулись, над машиной уже вовсю носились светлячки. Все еще не переставая улыбаться и закрыв глаза, она сказала:
— Гляди-ка, эти светлячки — они как бусинки. Даже с закрытыми глазами я вижу, как они дрожат и переливаются.
…Впервые в жизни я не решался дотронуться до женщины. Она мне казалась ребенком. Более того — совершенно дикое чувство — моим ребенком.
Потом я заварил чай, и мы пили его в саду. Она хрустела сухарями, беззаботно прихлебывала и болтала без умолку.
— Когда я шла к тебе, я ужасно боялась. А ты оказался такой… Не важничал, не воображал и не строил из себя. Понимаешь, от страха я обычно совершенно наглею, и кажется, что я провоцирую и нарываюсь. Я хочу тебя кое о чем попросить, можно?
— Конечно, только давай теперь я попробую угадать. Ты хотела, чтобы я почитал, верно?
И я — читал. Долго. Она сидела, обняв колени, иногда вышептывая вслед за мной отдельные слова, строчки, строфы, впитывая ритм и звук, и все. Она умела слушать.
Ночь все-таки настала. И, обнимая ее — уже сонную, голую, шелковую и вдруг ужасно родную, я шепнул ей в волосы:
— Ты будешь моей бусинкой, ладно?
Она кивнула, засыпая, и мне вдруг показалось, что жить — не такое уж бессмысленное занятие.
— Ты — смешной…
Заснули вместе просто мужчина и женщина, а проснулись…
Мы не знали друг о друге ничего — ни привычек, ни пристрастий, ни прошлого — и даже не собирались задумываться о будущем, но расцепить руки, отвести глаза, просто отстраниться казалось абсолютно невозможным.
Я сказал ей, что со мной такое впервые.
В ответ она бросила, смеясь:
— Привыкай.
Проделась в мою футболку и убежала в сад.
На завтрак мы пили кофе с малиной, крыжовником и ее особым запахом. И я почему-то совсем не удивился, что счастье, оказывается, пахнет ею — Бусинкой…
Бинго был на ее стороне всегда и во всем. Он просто ложился у ее ног и смотрел на меня так… Бусинка стала и его божеством тоже. И произошло это сразу и как-то само собой.
Оказавшись у нас, то есть у меня дома, он стал изо всех сил делать вид, что несчастней его нет существа на свете. Мы его вымыли, вытерли и накормили, но этого ему, очевидно, показалось мало. Он лежал, положив голову на лапы, и время от времени громко вздыхал и поскуливал. Глаза его следили за нами неотрывно. Бусинка время от времени почесывала ему за ухом, или теребила, или просто брала на руки, прижималась лицом и целовала в морду. Короче, всячески давала понять, что все неприятности позади, теперь у него есть еда, крыша над головой, а еще она — Бусинка. Поэтому, когда она было засобиралась уходить, он сначала поднял голову, потом сел, посмотрел на нее и сказал:
— Куда же ты? А я?
И она осталась.
Та осень была сумасшедшей.
Снег никак не хотел выпадать, а может быть, он просто таял высоко-высоко над землей и из него получался беспросветный, тягучий дождь.
Она была Бусинкой, и что было с этим поделать. Уходила, приходила, я не знал заранее, когда увижу ее снова. Единственным верным признаком ее появления был Бинго. Уже за час он усаживался напротив двери и застывал, а вслед за ним застывал и я.
Ко мне он относился довольно снисходительно, думаю, я был для него кем-то вроде дворецкого или домохранителя при Бусинке. Но было и то, что нас объединяло, — нам обоим остро не хватало ее.
Когда она приезжала, я не мог писать.
Когда ее не было, я сходил с ума.
Поначалу она пыталась уговорить меня жить вместе.
— Ты не понимаешь, — говорила она. — Такого ведь не бывает. Нам удалось дотронуться друг до друга не только глазами, руками, губами. У нас вышло дотронуться — жизнями. Вспомни, как мы проснулись тогда, в первое утро, и это длится до сих пор, каждый раз, каждый день, прожитый нами вместе. Мы открыли для себя рай на земле, и даже не надо умирать — просто быть рядом, и все.
— Да. Но ты забываешь, ведь я — Повелитель ос.
— И что? Что из того?
— Понимаешь, рай — такое место… В раю мои осы будут сыты. У них все будет: цветочный и какой там еще бывает — нектар. Им не нужно будет его собирать, перелетать с цветка на цветок, кружить, жужжать, умываться росой. Им ничего не будет нужно. А значит, и они никому не будут нужны. А значит, и я. И что же мне тогда прикажешь делать? Писать стихи — это ведь не на работу ходить. Каждый день к девяти…
Она все понимала, моя девочка. Только вздыхала и снова исчезала в свою обычную и такую далекую от меня жизнь. Зато — возвращались стихи. Их было столько, что Бусинка как-то сказала:
— Потомки назовут эту нашу осень Болдинской.
— Потомки?
— Да. Ты и сам не понимаешь, какие стихи ты пишешь. Ты поэт, милый мой. Это объясняет все, даже то, что объяснить невозможно. И прощает — тоже…
— Не надо ничего объяснять. И прощать тоже. Не надо. Просто — будь…
Однажды она появилась только через месяц. Загоревшая и веселая, чуть-чуть чужая. Бинго от счастья описался. А она бросилась мне на шею.
— Я ужасно скучала! По тебе, по твоим осам…
— Ты — моя Бусинка. Наконец-то…
Страсть может иссякнуть, нежность — никогда.
Я водил губами по ее коже и изо всех сил старался не думать. Ни о чем. И вдруг сказал:
— Не уходи больше, а? Совсем. Черт с ними, с осами. Ну зачем они мне? Зачем они мне — без тебя?
И когда все то, что она, подается мне навстречу, и я уже ничего не…
Все-таки она перехитрила меня снова.
С тех пор я не написал ни строчки. Повелевать было некем, разве что Бусинкой. Но скажите, как можно повелевать ветром? И зачем?
Как-то за завтраком, держа в руке чашку с кофе, она замерла на секунду, подняла на меня глаза и сказала:
— Знаешь, по-моему, ты ужасно похож на Маяковского. Такой же беззащитный…
Она меня — жалела.
Труднее всего понять, что счастье кончилось.
Особенно — если оно еще длится.
Однажды ночью, еще не придя в себя, еще тяжело дыша, она проговорила:
— Я поняла, что такое твои стихи. Почему они ушли и когда вернутся.
— Расскажи. Может, я соглашусь…
— Это выходят твоя любовь и твоя тоска. Когда уже нет сил удержать их внутри. А сейчас…
— А сейчас?
— Любовь забрала я.
— А тоска?
— А тоска осталась. Но это ненадолго. Твои осы — они прилетят обратно.
— Когда?
Она поворачивает ко мне свое лицо и говорит — одними губами:
— Поцелуй меня…
В день рождения я подарил ей ожерелье черного жемчуга.
Она долго стояла перед зеркалом, трогала его, потом произнесла — почти неслышно:
— Бусики для Бусинки… — и заплакала.
Зима уходила мучительно, как и Бусинка.
Она собирала свои вещи, а мы с Бинго молчали. Это было недолго.
— А что с ним? — я кивнул на Бинго. — Он же без тебя не сможет. Его божество — ты…
— Да, я знаю, — она взяла поводок и присела. — Иди сюда. Иди сюда, малыш…
Они ушли вместе — Бинго и Бусинка, и я не смотрел им вслед.
Она позвонила дней через десять.
— Понимаешь, — сказала она, — он ничего не ест. Бинго ничего не ест — вообще. И почти не пьет. Я не знаю, что делать. Мне кажется, он скучает, тоскует по тебе. Что, если я его привезу?
…Я не взял его на поводок, не пытался удерживать. Он мог побежать за ней, он видел, как она уходила. Он не побежал. А может, у него уже не хватало сил.
Собачьей еды у меня не было. Я размочил в бульоне немного сухарей, размял, положил в его миску, поставил — он даже не посмотрел в ее сторону.
А ночью вернулись осы. Не помню, как я оказался у компьютера, как забегали по клавиатуре пальцы. Я быстро писал, зная, уже зная, что вот оно — первое стихотворение моей новой книги.
Это пришел «Повелитель ос».
Было так хорошо, что в отчаянье врос
По макушку. Прощенья не чая,
Назначаю себя Повелителем ос,
Утешителем слез назначаю.
Не тревожу — прости. Не шепчу: «Позабудь».
Все проходит — и страсть, и истома.
Осы высосут сердце, захлопнется грудь,
Вот теперь ты не вырвешься. Дома.
…Я оторвался от экрана и клавиатуры лишь под утро. Было тихо — птицы еще спали. Небо словно залили серым молоком.
— Ну вот, малыш, — сказал я, потянувшись, — видишь, они вернулись, они жужжат, они живы. Ну, скажи мне что-нибудь. Ты же умеешь, я знаю.
Я повернулся вместе с креслом и посмотрел на него.
Бинго по-прежнему лежал на своей подстилке.
И не дышал.
У моего зайца было всего одно ухо — всегда.
Я мало что помню из той моей детской жизни, а вот его — да. Он был когда-то плюшевым, розовым, но почему-то всегда одноухим. Может быть, поэтому я и любила его больше, чем… Скорее всего, да.
Не обращайте внимания, я часто так говорю, не заканчивая фразу, — привычка. Кому надо, поймет. Ну а кто не поймет…
Мама часто спрашивает, почему у меня нет подруг. Ведь в детстве, в юности, да и после — целый хоровод вокруг, — а сейчас… Почему?
Я уже так давно не маленькая, а глубоко взрослая женщина. И подруг у меня действительно нет, она права. Но зато столько всего другого.
— Аня, так ты идешь? Стол накрыт, между прочим. Или мы сегодня не ужинаем?
— Ой, Левушка! Ты уже вернулся? Как же это я…
— Больше часа назад. Ты меня, кстати, встретила и поцеловала. Хоть и мимоходом, но все равно очень даже… И я было подумал… А ты, оказывается, даже не заметила. В эмпиреях витаешь или где?
Близорукие глаза за стеклами очков и все еще черные брови, мягкая линия рта и вдруг резкие, будто каменные скулы — вот он стоит в дверях — мой единственный мужчина на земле.
— Витаю, конечно. И все мои эмпиреи называются твоим именем. Видишь ли, я до сих пор…
— Вижу. Потому что и я до сих пор. Хотя на самом деле нет никаких «сих пор», и «не сих» тоже нет. Просто ты, я и Остров. А больше ведь ничего и не надо.
— А заяц?
— Какой такой заяц? Я знаю только одного зайца — тебя.
— Я же тебе рассказывала. Ты забыл. Когда я была маленькая, мы жили на севере, и однажды папа подарил мне зайца. Он был плюшевый и почему-то розовый. Папа меня очень любил, называл «моя капелька». А у зайца было сначала два уха…
— Вот и у тебя тоже. Ну, иди ко мне.
— А ужин?
— Ко мне совсем на чуть-чуть, а потом сразу за стол.
— Ты строгий…
— А как же иначе? Мы тоже на севере, и не просто на севере, а на Острове. Я тебе тут и папа, и мама, и край земли тоже. Поняла? У людей моей профессии только так. Социология — общественная наука, но любой социолог — это всегда волк-одиночка. Ну а если он еще и писатель…
Мы действительно живем на краю земли. И если он, Остров, смотрит на все четыре стороны света, а видит лишь океан и северных птиц, если синий берег подступает к самому крыльцу, а дом хлопает крыльями-ставнями, словно желая улететь за короткой ветреной осенью, а мужчина рядом с вами говорит такие слова, то о чем еще можно мечтать?
Каждое утро я просыпаюсь и вижу, как прямо надо мной всеми цветами радуги расцветает и лукаво улыбается потолок.
Есть такое редкое природное явление.
Забыла, как называется.
Сначала я еще пытался ее переделать. Под себя. Под свою уравновешенность и вполне глубоко запрятанный темперамент.
Оказалось — это невозможно.
Как же мне было далеко до нее — тихой девочки с покорным взглядом.
Оказалось, рядом с ней я становлюсь непредсказуем, бешен и взбешен гораздо больше и чаще, чем раньше, чем мог предполагать вообще.
Оказалось, я просто не знал себя, потому что не знал себя с ней. Себя — настоящего.
И она, Аня, — тоже.
Рядом с ней даже думать времени не было, только успевай жить. Его — времени — словно не стало. И сам не знаю как, но очень скоро случилось непоправимое: я к ней привык. Ведь что такое привычка? Это когда не рассуждаешь, не сравниваешь, не сомневаешься — просто протягиваешь руку и берешь. Безошибочно и всегда именно то, что надо в эту самую секунду.
Чудеса, да и только.
— Аня, Анечка, ну?
Она подходит к столу, усаживается.
— А помнишь, в самом начале, я ведь и не знала, что ты умеешь готовить.
— Я и не умею. То есть умею кое-что, но только если для тебя.
— Ты меня балуешь…
— Даже слишком. Ну и что? Балуйся на здоровье, шали, мне это доставляет удовольствие.
— Скажи, а что ты думаешь, если после ужина мы…
— Давай.
— И потом, вот еще я…
— Конечно, и это тоже.
Думаете, я просто потакал ей, исполнял ее желания, умилялся ее капризам? Вовсе нет, нам всего лишь хотелось одного и того же — ей и мне. Всегда, с самого первого дня.
Познакомились мы, разумеется, в интернете, где же еще? Нет, не на сайте знакомств и не в социальных сетях — на обычном туристическом сайте: полеты, круизы, путешествия. Их тысячи, но именно здесь она написала о недавней поездке на Остров — всего несколько фраз.
Помню первый вопрос, который я ей задал: «А какие там чайки?»
И она ответила — не задумываясь и не удивляясь: «Такие же, как люди. Только гораздо свободнее нас».
Разве можно было на этом остановиться? Конечно же нет. И тогда пески наконец запели свою песню — запели для нас.
Вот с них-то, поющих человечьими голосами, все и началось.
Во всем мире не более десятка мест, где пески поют именно так. Впервые я услышал их в Чили, потом недалеко от Кабула. Затем еще и еще. Они пели, я слушал, записывал их вечные голоса и щелкал затвором своего «Кэнона», тщетно пытаясь остановить время. Я искал их, и находил, и искал снова — повсюду. Пока благодаря ей не появился Остров, пески которого тоже умели петь. Он находится бог знает где, на самом краю света, у восточного побережья Канады, и почему я решил, что буду там жить? Не знаю. Может, еще в прошлой жизни или в преддверии будущей? Если кому и известен ответ на этот вопрос, то только ей — Ане. Ведь она единственная, кто знает про нас все. Может, поэтому я ее и не спрашиваю никогда. Зачем?
Наши письма друг к другу мы называли святым писанием. Они носились между нами тысячами бабочек с разноцветными крыльями — туда и обратно. Они были про все на свете, пока вдруг мы оба, не сговариваясь, не произнесли это слово: любовь… Разумеется, о ней все уже давно было сказано и написано до нас, но все равно каждый раз, когда я открывал ее очередное письмо, сердце начинало колотиться, как запыхавшийся заяц.
Почему?
Про Остров рассказать необходимо. Прежде всего потому, что он совершенно живой и заслуживает даже не отдельной главы, а целой книги. Если бы не он, не было бы и нас — не тех, какими мы казались самим себе, да и вам тоже до сих пор, а всамделишных — голых, беззащитных нас, прилепившихся друг к другу лепестками истомившихся тел. Значит, не было бы и этого чувства, о котором я пытаюсь сейчас рассказать. Зачем? Может быть, чтобы предостеречь себя, Аню, всех вас от невозможности счастья и непоправимости разлуки? Или наоборот — вспоминать и вспоминать снова наш единственный и всегда первый раз, длящийся уже так долго, дольше, чем даже эта пресловутая, всем надоевшая и почти недосягаемая вечность…
Остров был моей мечтой давно, с самого детства. Сверху он похож на лежащего на боку уставшего зайца. По крайней мере, таким он мне показался в самый первый раз, лет в восемь, когда я нашел его на карте и, сам не знаю почему, объявил всем домашним, что когда-нибудь обязательно там окажусь. И ведь оказался — сорок лет спустя. А между этими двумя событиями мне пришлось научиться смотреть на многое именно так, сверху, с высоты птичьего полета. С высоты полета чайки.
Леса и дюны. Поющие пески. Голубые сойки. Старый скрипучий маяк, устало поводящий вокруг своим единственным глазом. А вокруг — всегда — валуны, океан и чайки. А еще — Аня. И он, Остров, тут совсем ни при чем. Может быть, даже его не было вовсе на той самой карте. Да и на что нам карта и сам этот Остров, если вот она, точка нашего пересечения — прямо под моей ладонью. Точка Глубокой Грусти. Правда? Ну скажи, правда?
— Откуда ты знаешь про эту точку?
— Просто знаю. Я просто знаю все твои точки, многоточия и прочие знаки препинания. А те, что пока мне не известны, это всего лишь наше с тобой завтра.
— Левушка, когда ты так со мной говоришь, это как музыка. Я слышу тебя внутри, я слышу тебя повсюду.
— Именно так и должно быть. Ничего странного.
— И еще мне кажется, что ты уже начал ко мне привыкать.
— Тебе бы этого хотелось?
— Очень.
— Тогда запомни: я начал к тебе привыкать задолго до того, как мы встретились. Задолго до того, как тебя узнал. Даже еще до того, как ты родилась.
— Разве это возможно?
— Возможно все. Не забывай, ведь я родился гораздо раньше тебя.
— Вовсе нет, всего-то на…
— Все равно это было страшно долго. Ждать — когда же ты наконец…
Мы свалились друг на друга, как снег на голову, вопреки всем и всему, совершенно неожиданно и непредсказуемо для обоих. Моего короткого вопроса и ее короткого ответа оказалось достаточно для того, чтобы… Представьте себе снежную лавину, или камнепад, или не важно что, главное — ни изменить, ни убежать, ни бороться с этим невозможно. Да и не хочется.
Границы, которые пролегли между нами, не смогли нам помешать — мы встретились. А встретившись, заблудились друг в друге. Заблудились, и все. В привычках, жестах, вкусах, словах — во всем. Угодили в лабиринт, у которого нет выхода, только вход. Мы вошли и поняли, что уже не расстанемся. Никогда.
— Нашего слова еще не придумали — помнишь? Это ведь как раз про нас, про нас с тобой. Потому что слов таких не найти. Вот туман над водой, дюны, яблоко откусить — да. А слова нет, словами трудно… До сих пор удивляюсь, как же это я тебя почуяла — с первой минуты, с первого письма, сразу. Каким-то верхним чутьем.
— Как зверь зверя?
— Нет. Как добыча охотника.
— И сама пошла навстречу? Не страшно было?
— Левушка, милый, страшно было совсем другое — а вдруг не дойду…
Небольшой коттедж почти на самом берегу, шум океана, крики чаек и, конечно, расцветающий потолок — Остров принял нас, как большая, добрая, лохматая собака: вильнул хвостом, улыбнулся и снова уронил голову на лапы — дремать дальше. Да и чего ему было беспокоиться — все, к чему мы прикасались, оживало и пело. А уж когда мы прикасались друг к другу…
Это было так долго, бесконечно долго — целых четыре года. Четыре ласковых года до наступления Substantia Nigra.
Точки Глубокой Грусти…
Она просто случилась, и все.
Пришла, заглянула в окно, поскребла узловатым пальцем по стеклу.
Она смеялась нам в лицо, и ничто не могло ее заглушить — ни поющие пески, ни даже шум океанского прибоя.
Мы испугались — я за Аню, она за меня и…
…у профессора с совершенно непроизносимой фамилией. Он выслушал и осмотрел меня, затем долго глядел, прищурившись, на томографию и все остальное, а потом всего за четверть часа объяснил нам с ней все про Черную Субстанцию и смерть нейронов.
— Болезнь гениев, — произнес он невозмутимо. — Бывает, знаете ли. Так говорите, у вас пока что только правая рука, так?
…и значит, остальную жизнь мне предстоит прожить одному, без Ани. Но разве без Ани можно жить? Такое возможно?
И не говорите мне, что возможно все…
— Возможно все, понимаешь?
Слава богу, она вздохнула, — я было подумал, что она перестала дышать.
— Это все равно что черный квадрат или черная дыра, я не могу, не знаю, как сказать по-другому. Черное нечто, в котором все что угодно. Вернее, может быть все что угодно… Пустота, пропасть или сгусток энергии вроде сверхновой. Эта черная субстанция есть в каждом из нас, всегда, она только ждет своего часа. А чем она окажется — всем или ничем, зависит лишь…
— От чего?
— От нас. От того, какую суть мы смогли ей придать — от рождения до часа икс.
— Это когда она…
— Да. Этот час наступает по-разному, для кого раньше, для кого позже, но всегда. Черная субстанция раскрывает свои лепестки.
— Или щупальца…
— Если лепестки — это излечимо.
— А если щупальца?
— Ты ведь и сама понимаешь, правда? Болеют все, даже праведники. Ведь боль — это всего лишь…
— …изнанка любви. Значит, надо просто вывернуть боль наизнанку, и все. Я поняла.
— Ты умница. Но вывернуть и все — легче легкого, главное не это.
— А что?
— Не забыть об этом. Вернее, не забывать.
— И каждый день, каждый час — этим жить.
— Но это очень трудно, иногда даже невозможно.
— Возможно все. Я тебя научу, вот увидишь, вот увидишь…
Той осенью она была как никогда деятельна, деловита и даже немного строга. Мы не говорили ни о врачах, ни о моей болезни, зато за приемом лекарств, специальной гимнастикой и вообще за всем она следила так, словно от этого зависело, наступит или нет конец света. Вернее, делала вид, что еще не наступил. Счастье ведь ужасно странная штука: не важно, приходит ли оно, покидает ли — и в то и в другое одинаково трудно поверить.
Письма, статьи и переводы я теперь диктовал, стараясь не глядеть на Анины пальцы, порхающие над клавиатурой, как бабочки, — их движения завораживали. Тогда я терял мысль и… Навести объектив фотокамеры стало так же невозможно, как попасть ниткой в игольное ушко во время шторма. Сначала я шутил, потом отнес камеру на чердак, только для того, чтобы не запустить ею в стену. Потом замолчал.
— Это все пройдет, — она упрямо сжимала губы и смотрела на меня с испугом. — Ты же ведь объяснял мне про лепестки, помнишь? А еще у меня интуиция сам знаешь какая — звериная. Надо просто немного потерпеть.
Мы гуляли гораздо больше, чем раньше. Океан, дюны, осень — вокруг было все, что мы так любили раньше — до того, как время перестало быть вечностью.
— Ты меня выгуливаешь, как щенка, как собаку, — неужели я сказал это в самом деле? Может, только подумал?
Впрочем, какая разница…
Еще до Острова, в прошлой жизни, Аня говорила, что хотела бы от меня ребенка — непременно девочку. Я соглашался, хотя мы оба знали, что поздно, уже поздно. Она говорила, что испытывает ко мне порой почти материнские чувства, и когда я кладу голову ей на грудь… Наконец-то она смогла проявить свой материнский инстинкт в полной мере — хотя бы по отношению ко мне.
Осень зрела, Остров менялся, готовился к зиме.
Иногда Аня даже улыбалась и, глядя на меня, произносила — то ли вслух, то ли про себя:
— Когда выпадет снег, Остров станет совершенно похож на тебя, а ты на него. И что же тогда я буду с вами делать? — Потом добавляла: — Знаешь, чайки, оказывается, могут быть ужасно терпеливыми, ты не замечал?
Нет, я не обижал ее. По крайней мере — я этого не хотел.
— Левушка, вот, я приготовила тебе чистую рубашку, ты вчера просил, помнишь? Ту, которую мы купили в Париже. Ну синюю, шелковую, твою любимую.
— И что я с ней буду делать, скажи пожалуйста? Любоваться? Или снова тебя просить пуговицы застегнуть?
— Мне нетрудно, даже приятно, ты ведь знаешь. Но если ты не хочешь…
— Хочешь — не хочешь… Не в этом дело. Я просто надену свитер, вот и все.
Мы выходим и идем вдоль берега. Воздух вокруг сладкий, равнодушный, густой, словно пудинг. Кажется, его можно разрезать ножом. Вот только кто? Кто сможет это сделать? Мне ведь его — нож — даже не удержать…
Мои шаги делаются мелкими и частыми, я иду, почти не отрывая ног от земли. Это случается всегда, когда я устаю, а устаю я теперь быстро, слишком быстро. В свои пятьдесят с хвостиком…
Аня молча идет рядом, держа меня под руку, приноравливаясь к моим шагам, потом протягивает руку, поправляет шарф, плотнее укутывает горло. Я чувствую ее холодные пальцы на своей шее.
— Левушка, Левушка мой…
Как маленького, честное слово…
— Господи, да оставь же меня наконец! Оставь, хватит!
И — вот оно:
— Неужели ты не понимаешь, не видишь, что с тобой только хуже?
Небо если падает, то всегда с криком…
…словно глядишь на мир, написанный красками прямо на оконном стекле, и дождь, дождь — без конца. Краски текут, оплывают, унося с собой все: предметы, запахи, звуки. Остаются капли — прозрачные и чистые, как моя память.
Это случилось не сразу. Я хорохорился и старался не показывать вида даже перед собой. Скрывал себя от себя и себя от нее, от… Господи, опять забыл имя. Но это ничего, ничего, я вспомню… Так вот… Я не выходил к завтраку, потом… мы почему-то оказались в разных комнатах. Но изредка, если, проснувшись, я не находил ее в доме, делалось страшно, как никогда раньше. Тогда я бросался на поиски нашей дочери, ведь мы же так хотели девочку, правда?
И все чаще и чаще…
Все чаще и чаще наступал вечер. Я накручивал на шею колючий шарф, накидывал старое толстое пальто и выходил в сад — один на один со своей изорванной памятью. А она пряталась от меня за деревьями, за их голыми стволами, пряталась, и ухмылялась, и швыряла себя, словно облетевшие листья, мне в лицо.
…Я стою в саду и разговариваю с ней, с моей Substantia Nigra — Черной Субстанцией.
С деревьев начинают падать яблоки, они катятся во все стороны по мокрой земле, и снова взлетают, и виснут на ветвях, чтобы упасть вновь, — без конца.
Но стоит мне обернуться… стоит мне обернуться, и в ослепших окнах нашего игрушечного дома — в каждом из них — отражение ее заплаканного лица.
Да-да, ее — Ани.
Вот, видите, все-таки вспомнил…
Как осколки разбитого зеркала…
Это были слезы из-за меня, слезы, которые я не мог ни выпить, ни остановить. Я не мог ничего — впервые в жизни. И значит, выбора не оставалось: оторвать ее от себя, как присохшую к ране, набухшую от крови повязку, — чем быстрее, тем лучше.
Я очень старался не смотреть ей в глаза — пустые, деревянные слова, без конца, не умолкая, главное, чтобы без пауз, говорить, говорить, говорить… Наверное, в глубине души она тоже этого хотела, это было так легко, она просто поднялась и вышла из комнаты и из моей жизни, словно делала это уже тысячу раз. А может, так оно и было, кто знает, спросить ведь не у кого, разве что у того самого одноухого зайца.
Его-то уж у меня никто не отнимет. Зачем?
…зато ко мне часто приходит дочка, почти каждый день, иногда даже остается на ночь. Она уже совсем взрослая, моя капелька. Тихая, заботливая и такая красивая. Плоть от плоти, кровь от крови. Я смотрю на нее и вижу… как же ее звали, снова забыл… но я вижу ее как живую, наша дочь так на нее похожа.
Ах, да, Аня, конечно. Все-таки вспомнил.
Нет-нет, я все сделал правильно, иначе…
В любви надо уметь быть жестоким, чтобы не пришлось стать жестоким — беспощадно. И при чем тут слезы? Мужчины не плачут, никогда не плачут. Если бы не чертова Черная Субстанция, это она во всем виновата. Он именно так и сказал тогда, тот самый профессор:
— Substantia Nigra. Это ваша ахиллесова пята, ваше слабое место, ничего не поделаешь. С другой стороны — это ведь болезнь гениев. Утешение, конечно, слабое, но все же… Увы, за все приходится платить, вы это и сами знаете, верно? Так что…
Нашу дочку зовут Надежда. Ведь Надежда — самая неизлечимая болезнь на свете. Едва я вспоминаю об этом, мне сразу хочется назвать ее… да-да, Аней. Анечкой… Но нет, нельзя.
Мы много гуляем, просто медленно идем рядом, держась за руки, и дюны поют нам свою песню — как ни в чем не бывало. Иногда она приходит ко мне по вечерам, садится у ног и слушает, слушает, слушает — молча. И скоро, очень скоро ее делается так много — внутри, вокруг и повсюду, что я не выдерживаю.
— Тебе уже пора. Спокойной ночи.
Она уходит — она всегда была послушной девочкой. Уходит и уносит с собой на всю долгую-долгую ночь свой запах, и взгляд, и теплые ладони, и мягкие завитки волос на шее. Если бы она была… Аней, я бы знал, я бы точно знал, как с этим справиться. Схватил бы ее, сжал, скрутил, зацеловал до смерти. Запер бы — накрепко и навсегда.
И чтобы ключ только у меня, — а так…
А так…
Я пробираюсь в детскую и смотрю, смотрю…
Одеяло совсем сбилось, ее плечи открыты, кожа отливает серебром. Я едва слышу ее дыхание — как же тихо она спит, боже мой…
И я… протягиваю руку… Яблоки падают и катятся, катятся прямо под ноги. Они требуют: «Наклонись, подними меня, возьми меня, съешь…» Они стонут. Голод ослепляет, лишает меня воли и…
…Прости меня, моя капелька.
Страсть можно победить только нежностью — моей нежностью к тебе.
Прости, я не трону тебя.
Не трону тебя…
Не трону тебя…
Я не…
…лет, как он меня не узнает. Или делает вид, и я все еще не понимаю почему.
Ему гораздо лучше: движения увереннее, да и руки уже почти совсем не дрожат, почти-почти совсем. Вот только… Мне кажется, он уверен, что живет один, что рядом никого, меня-то уж точно. Вместо меня пустота, и у нее совершенно другое имя.
Он все прекрасно помнит и все понимает, он такой же, как раньше, — во всем, кроме меня. Меня в нем не осталось совсем.
Мы по-прежнему живем в том же доме. Тот же океан, те же дюны, и чайки, и поющие пески. Почти каждый вечер и каждое утро мы гуляем вдоль берега. И я делаю вид, что держусь за него. Изредка он поворачивает ко мне лицо и что-то негромко говорит. Мне — своей, нет, нашей дочери. Наверное, он уверен в этом на самом деле, а я…
Я просто проживаю его — как жизнь.
С сумерками я вхожу к нему в кабинет, усаживаюсь напротив и молча жду, когда он поднимет на меня глаза. Иногда долго, но я привыкла. Зато можно будет укрыть его руку своей ладонью, поднести к губам, прижаться к горячей сухой коже и попросить:
— Левушка…
— Что, моя хорошая? Я и не заметил, как ты вошла. И почему по имени?
— Папа… Почитай мне, а? Можно?
И моя единственная любовь, мой муж, читает мне.
Знать бы, кому — кому из нас?
Его голос заполняет меня, переливается через край моего сердца, и когда луна разливает свое молоко, часы бьют в ладоши, а сверчки переходят на шепот…
Вот она — Точка Глубокой Грусти.
На одно короткое бесконечное мгновение…
Почти навсегда…
Я возвращаюсь. Я читаю свое имя в его глазах, узнаю себя его руками, его губами, его словами:
— Аня, Анечка, ты пришла? Почему так долго? Ну скажи, что бы ты хотела на ужин? Я приготовлю.
И я снова и снова отвечаю — не задумываясь ни на секунду, которой нет:
— Тебя. Отныне и навсегда, до скончания времен.
Аминь…
— Хочу, чтобы ты забрал меня к себе.
— Что значит — к себе?
— Домой. К себе домой.
— О чем ты, воробей? О чем? Ты же сама знаешь, что это невозможно. Никак.
— Нет такого слова — никак. И невозможно — тоже нет.
Она сидит на диване, сложив ноги по-турецки, мнет и перебирает свои пряди. На ней лишь короткая полупрозрачная сорочка и массивный, весь в патине, серебряный браслет. А в рыжих волосах запутался солнечный луч.
В комнате столько солнца, что хочется снять не только одежду — даже кожу.
Я прижимаю к щеке высокий ледяной стакан с минералкой и смотрю ей в глаза. Долго.
— Ты совершенно права. Совершенно. Именно поэтому ты со мной всегда. Нет, не так. Мы вместе — всегда. Всегда и навсегда.
— Мы так договорились, да…
— Что значит договорились? Разве ты чувствуешь по-другому?
— Я чувствую холод, когда просыпаюсь одна. И тоже — всегда. Или почти всегда — какая разница? Забери меня к себе, ну? Иначе…
— Иначе — что? Что иначе, Катя?
— Иначе я приду к тебе сама. Вот возьму и приду. И останусь.
— А куда придешь-то?
— А вот дверь откроешь и увидишь.
— Ты мой воробушек. Маленький и до одурения рыжий. Дверь, она ведь давно открыта, распахнута она, понимаешь? Настежь. И ты уже бог знает сколько времени внутри. У меня внутри, во мне. Скажи, ну куда уж ближе? Ближе — невозможно. На самом деле. Никак…
Она вскидывает лицо мне навстречу, и прямо в глаза — солнце.
Тома, Тамара, царица Тамара — это моя жена. Ухоженная, по возрасту чуть пышная, в общем — красавица. Царицей она звалась еще до меня, то есть всегда. Потому что я у нее был первый, а в двадцать она уже родила Славку. То есть — до было у нее только детство и еще чуть-чуть.
А теперь вот — Катька.
Никакая не царица, просто птенец, птаха. Даже не птаха — пташонок. Залетел случайно в открытую форточку, головкой своей любопытной покрутил и сразу так прямо и уселся на протянутую ладонь — зернышки клевать. С таким безоглядным доверием, что выбора-то и нет. Хочешь не хочешь, а — твой.
Да, все ужасно обычно и точно, как полагается в таких случаях. И знакомы мы всего ничего, меньше года. И умру я раньше.
Ну и что?
— Том, где мой синий галстук? Тот самый, любимый, а?
— А где он может быть? Там же, где всегда. Все знают, что твои галстуки — табу.
— Не только галстуки.
— Угу. Вот и ищи, там они — и галстуки, и не только. Посмотри получше.
— Ага, точно. Нашел. А ты что такая нервная? В чем дело?
— Вот в этом дело, — она входит в комнату, и я вижу ее отражение в зеркале. Бордовое платье, драпированное складками, сидит идеально, в меру подчеркивая и в меру скрывая, — одеваться Тома умеет. Тонкое гранатовое ожерелье под цвет платья и такие же сережки, прекрасный цвет лица — цветущая женщина в самой силе.
Я оглядываюсь.
— Вот в этом, — она вздыхает и проводит руками по бокам. — Видишь? Платье сидит ужасно, прямо хоть не ходи никуда. Поправилась на целый килограмм.
— Милая моя, — я снова отворачиваюсь и начинаю завязывать галстук, — ты ведь совершенно точно сама знаешь, что красива, более того, ты чертовски красива. Более того, ты еще и чертовски притягательна. И в твоем случае это просто лишний килограмм красоты, вот и все.
Она улыбается, но лишь на секунду.
— Я твои комплименты наизусть знаю. Только время все равно не остановишь.
— А вот сейчас проверим…
Я поворачиваюсь к ней и прижимаю к себе. Крепко. Шепчу в самое ухо:
— А теперь?
Она чуть-чуть, едва заметно обвисает в моих руках.
И…
Славка пришел как раз. Мы только-только успели: Тома — поправить макияж, а я — снова завязать галстук.
— Ну вы как, готовы? Марик просил не опаздывать слишком. Первыми приезжать, разумеется, ни к чему, но и к шапочному разбору тоже. Иначе кроме грязных тарелок и пустых бокалов там ничего и никого уже не останется. Вы сами знаете. Большинство на вернисажи только за тем и ходит — выпить на халяву и при случае попасть в светскую хронику. А твое появление там ему очень важно, надо, чтобы тебя там увидели…
— Да? А мама вот куксится. Так может, не поедем? Том, ты как? Все еще или уже получше?
И вдруг понимаю, что время на самом деле не остановишь. Оно движется, и гораздо быстрее, чем раньше. Неумолимо.
— Ладно, поехали, что ли…
Не заметить ее было невозможно — ее рыжие волосы притягивали взгляд, хочешь не хочешь. Она сновала между гостями, перебрасывалась несколькими словами то с одним, то с другим, улыбалась, оставляла визитку, то есть вела себя именно так, как принято на такого рода мероприятиях, — быстро, легко и ни о чем. Тусовка.
…когда я наконец оторвался от одного из полотен. Девушка с яблоком в руке. Собственно, из-за нее-то и был весь этот сыр-бор, из-за этой самой картины — из-за «Ню». Остальное было только фоном, а — она… Вокруг нее вообще было много разговоров. В общем, я не пожалел, что приехал. Мы не пожалели. К тому же Славка оказался знаком с автором и тот — просил…
Так вот, я только-только отвел взгляд от картины, а она — рыженькая — уже стояла рядом. На груди камера, не слишком продвинутая, так себе, средненькая.
— Здравствуйте, — она перевела взгляд с меня на Тому, потом снова на меня. — Меня зовут Катя, я профессиональный фотограф. Я тут немного пощелкала то, что происходит, лица, в том числе и вас. Надеюсь, вы не против? Фото совершенно бесплатно. У меня недалеко студия, вот тут адрес на визитке, телефон, мейл — в общем, все. Буду рада выслать вам фото, или приходите, если захотите посмотреть мои работы. Портреты, арт. Там написано…
— Скажите, Катя, она вам нравится? — спросил я, засовывая в карман визитку.
— Кто? — она снова посмотрела на Тамару.
— Нет, не моя жена. Она нравится мне, и этого предостаточно. Я о картине. Нравится?
Она смутилась.
— Простите, пожалуйста, я не хотела вас… Я не поняла…
— Я понял, что не поняли. Так нравится?
— Да… Композиция, освещение, цвет…
— Катя, вы знаете, кто я такой?
— Да. Вы владелец… — она произнесла название моего журнала.
— И подошли не совсем случайно, правда?
— Ну… да, — она покраснела.
— Тогда ответьте на мой вопрос, или мы так и не увидим, что вы тут нащелкали.
— Она… У нее свет особый. Везде, даже в тени. И она любит того, на кого смотрит. Очень. Вот… — она взглянула на меня.
Так это началось…
Женщины у меня были всегда, чего уж там. Не то чтобы каждый день другая, но… в общем — были. Разные. Правда, потом, когда я с ними или они со мной — в общем, мы с ними — расставались, задним числом я обнаруживал в каждой из них что-то от Тамары, моей жены. И это вызывало у меня нечто вроде снисходительного умиления и, если хотите, некоего налета псевдоверности. Изменяю, да, но ведь как похожа…
Катя… Не знаю, почему и как я ее учуял. Не дал просто пройти мимо, заговорил. Не выбросил визитку. Необъяснимо, и все тут. Мало ли таких — с камерой наперевес, с папкой эскизов или фотографий под мышкой — пруд пруди. Промелькнут — не различишь, не запомнишь. Нет, я вовсе не спешил ей звонить, да и не думал о ней, то есть она присутствовала в моих мыслях, но как бы фоном: да, надо, надо, вот завтра-послезавтра, через неделю…
— Слушай, а помнишь ту рыженькую, ну когда мы «Ню» ездили смотреть? Щелкунчика? Она еще фото обещала. Помнишь?
— Да. А почему вдруг — щелкунчик?
— Так она же нас щелкала. Сама сказала. Впрочем, не важно. Ты бы позвонил, а? Может, на самом деле прилично вышло…
Вышло-то как раз неприлично. То есть просто здорово вышло. Умопомрачительно.
Я позвонил, она прислала фотографии, и они, как ни странно, оказались вполне на уровне, это я оценил сразу. Увидеть и передать — это она умела. Дальше, как обычно и почти само собой, я пригласил ее к себе в офис и попросил захватить портфолио, а затем тут же предложил — нет, конечно, не в штат, но вполне серьезную работу. И все-таки, было что-то еще. Может, какой-то аромат того вечера у «Ню»? Или нечто на генном уровне? Веснушки? Черт его знает.
Но — так неприлично хотеть женщину…
И так сразу…
Я овладел ею легко и быстро, уже через пару дней. Овладел почти насильно — она просто не могла мне сопротивляться, она боялась… за меня.
— Ты был тогда совсем бешеный. Когда ты на меня смотрел, мне тут же хотелось раздеться. Не потому, что этого хотела я, ну то есть может и хотела, но сама еще не понимала. А вот ты… От тебя просто било током. Ты был, как цунами. Как можно сказать «нет» цунами?
— И что? С тех пор что-нибудь изменилось?
— Да нет. Разве что…
— Ну? Говори.
— Раньше только ты был бешеный, ты один. Сейчас — мы оба. И чем дальше, тем…
Честно говоря, я и не помню почти ничего, и потому что сам был как в угаре, и потому что был уверен: скорее всего первый раз станет и последним. Скорее всего. Она же мне в дочери годится. Вот Славке — в самый раз…
А ночью я проснулся, и единственное, о чем мог думать, — ее глаза, и что я в них увидел, почувствовал. То, чего она не сказала.
— Можешь делать со мной, что хочешь. И не спрашивать. Всегда…
Власть — сладкая забава…
Я ошибся — тот раз не оказался последним, он так и остался первым.
Мы встречались почти всегда у нее. Маленькая квартира-студия на последнем этаже, под самой крышей. Тут она жила, тут она работала, тут жили ее птицы. Пташонок — это ведь было неслучайно. Птицами были увешаны все стены. Летящими, сидящими, кормящими своих птенцов, купающимися — всякими. Даже улыбающимися. Казалось, дом вот-вот взмахнет крыльями и закурлычет, запоет, защелкает. А моя любимая фотография — «Птица счастья». Воробей трепыхается в луже, встряхнулся, перья торчком, брызги во все стороны и его счастливое лицо.
— Я вот думаю, на какую из своих птиц ты больше всего похожа?
— И на какую?
— Наверное, все-таки на того самого воробья, только рыжего.
— Воробьи рыжими не бывают.
— Бывают. Только редко. Исчезающе редко. Вас ужасно мало, понимаешь?
— Ага. А сколько точно, знаешь?
— Ну я как-то пытался сосчитать. Вышло — только ты одна. Единственная…
— Ты хитрый…
— Иногда. Но до тебя мне все равно далеко. Как до луны.
— До луны — это близко. Но и это неправда.
— Это правда. Ты самая хитрая на свете. Знаешь почему?
— Почему?
— Ты никогда со мной не споришь и всегда соглашаешься.
— Потому что ты всегда прав.
Когда слышишь такое от женщины, так хочется верить. А если это женщина, которая вот только что…
Я даже приподнимаюсь на локте и смотрю ей прямо в лицо — сверху.
— Ты это серьезно?
И она закидывает руку за голову, и то же выражение в ее глазах, уже знакомое, но все равно каждый раз — снова и снова — сносит крышу. Губы, чуть дрогнув, раскрываются, и я слышу, хотя она вновь не произносит ни слова:
— Делай что хочешь и не спрашивай. Всегда…
Мы встречались так, будто не расставались. Не как любовники, не как муж с женой. Может, как птицы? Мы встречались на работе, мы встречались у нее, мы говорили, мы думали друг о друге — все время. Расставаться не хотелось никогда. Мне было мало ее, даже когда она — едва успокоившись — сонно затихала у меня под мышкой. Зато ужасно хотелось что-то для нее сделать. Такое было со мной впервые. Чтобы незнакомый человек так быстро и глубоко вошел в мою жизнь…
— А я не незнакомый человек. Ты не знал моего имени, где я живу и сколько мне лет. Не знал даже, как я выгляжу. Только я все равно была рядом, всегда, всю жизнь.
— Нет, просто у нас с тобой одна душа на двоих. И поэтому, когда мы наконец встретились, оказалось, что узнать друг друга так легко…
— Ну вот. Я же говорю, ты всегда прав. Так и было написано, точь-в-точь.
— Где написано? Не понимаю…
— А я когда-то читала один рассказ. Я уже не помню, как он назывался, потому что давно.
— И что там, в этом рассказе?
— Две любящие души говорят друг с другом перед тем, как снова вернуться в наш мир, чтобы дотронуться друг до друга, испытать прикосновение. И душа-мужчина спрашивает: «Как ты найдешь меня? Ты не знаешь ни моего имени, ни моего лица».
— И что же ты ответила?
— Это просто, милый. Я почувствую твою боль. Приду и положу руку тебе на грудь. И не все ли равно, что потом…
Лето было — задохнуться. Раскаленный асфальт, пыль, жара.
Тома решила сделать мне подарок: две недели на французской Ривьере.
— Ничего с твоим журналом не случится. За такое время — точно. И вообще дело не в Ривьере.
— А в чем?
— В нас. Я решила подарить тебе себя. На две недели. А себе — тебя. У нас, между прочим, как раз годовщина свадьбы. Вот там и отметим — вдвоем. Да и просто отдохнуть тебе надо точно. Даже похудел в последнее время, дома почти не бываешь…
Две недели без…
Мы лежим под горячим французским солнцем, я почти дремлю и привычно думаю о ней, о Кате. Я даже ощущаю ее близость, невероятно, дико реально, словно это она вот рядом, на соседнем лежаке — протяни руку, и ее горячая кожа…
— А знаешь, ты был прав.
— В чем?
— Небо на закате действительно огненно-рыжее. И море тоже. Интересно как. Никогда раньше не замечала…
— Ну, значит, две недели прошли не зря. Хотя бы ради этого стоило.
— Вообще-то стоило не только ради этого. Мы оба это знаем, правда?
Она замолкает, а потом произносит:
— Тебе бы художником быть, а не редактором модного журнала. Ну да еще не вечер, может, так оно в конце концов и будет, кто знает…
— Угу, мне же восемнадцать только стукнуло, я и забыл совсем. Вся жизнь впереди.
— Что у тебя впереди, тебе и решать, кому же еще.
— Вот я и говорю — самое время. Баба в сорок пять — ягодка опять, а чем мы, мужики, хуже?
— Да при чем здесь мужики. Я о тебе, милый мой, только о тебе одном.
Я поворачиваю голову и смотрю на лежащее рядом сильное, красивое, холеное женское тело, тело моей жены, открывшееся мне за последние дни так, как я никогда и не думал, не представлял, что она — Тома — и на такое…
— Ты ужасно загадочная женщина, Тома, ты знаешь? За это время ты мне столько загадок загадала, что еще одной уже не удивишь, да и разгадки твои так пленительны…
— Я знаю. И силу свою женскую знаю тоже. И то, что тебе не безразлична. И что ты меня по-прежнему хочешь, даже очень. Я хотела убедиться и убедилась — точно. Поэтому слушай. Завтра мы улетим домой, и начнется у нас с тобой совсем другая жизнь. Совсем. Как прежде уже не будет никогда. Я знаю, — у тебя кто-то есть. Меня не интересует — кто, это не важно. Да и раньше ты… Не перебивай! Я не спрашиваю, я говорю, а ты — слушай. Пока это были просто… шалости, я позволяла тебе. Делала вид… чтобы сохранить семью, ну ты понимаешь. Но не теперь. То, что теперь, уже не шалость, и этого я не могу ни простить, ни забыть, ни позволить. Тебе придется с ней расстаться. Как только мы вернемся. Я знаю, что ты можешь это сделать и сделаешь. Я уверена. Но если нет… — она глубоко вздохнула. — Мне неприятно тебе это говорить, но ведь твой журнал, он принадлежит мне с самого начала. Ты, наверное, забыл, но это так, увы. Он был и остается подарком моего отца — мне. А ты просто… тот, кого я наняла. Вернее, ты им станешь, если… Повторяю — я уверена в том, какое решение ты примешь. У нас с тобой замечательная семья, взрослый сын, устроенная и безбедная жизнь. Да и по-женски я… В общем, многие тебе бы позавидовали, правда? Ты мне ничего не отвечай сейчас и вообще не отвечай. Не надо ничего говорить и ничего обещать. Я пойму сама. Просто увижу. И все.
Она вытягивает гладкую загорелую ногу, смахивает с бедра невидимую песчинку и лениво произносит:
— А теперь, милый мой, не мог бы ты заказать еще один стакан того фруктового коктейля? Все время забываю название. Что-то птичье…
В детстве всем всегда хочется чего-то такого… чего-то невозможного, недостижимого. Иногда потому, что это есть у кого-то, а у тебя — нет. А иногда — просто потому, что хочется. Мне хотелось щенка и немецкую игрушечную железную дорогу.
Я знал, что никогда не получу ни того ни другого — мы жили… ну… небогато, и мне ничего не оставалось, как придумать способ усмирять свои желания, если уж никак невозможно их удовлетворить. Я клал на пол два стула ножками друг к другу, садился между ними и представлял себя в кабине самолета. Старый зонт с деревянной рукояткой заменял мне ручку управления, а педали… я прекрасно обходился без них. Я взлетал и поднимался на такую высоту, с которой и щенок, и железная дорога казались такими маленькими, что о них и думать не стоило. Вот сейчас бы мне эти два стула. А впрочем, не влезу ведь, не влезу, вырос… Не помогут они мне забыть о Кате. Невозможно. Потому что есть только одна женщина на свете, готовая на все именно ради меня. На все. Любовь? Да нет, какое там. Разве от любви умереть хочется? Ну, может, не то чтобы хочется, а не важно, лишь бы с ней, рядом.
Я скажу ей — после. Ну хоть еще один раз, один, и все. На веки вечные. Ее руки, ее губы, ее тяжесть, ее запах…
«Делай все что хочешь и не спрашивай — всегда…»
Ну, иди же ко мне.
И не все ли равно, что потом…
Она всегда плачет — чуть-чуть.
В тот крохотный, бесконечный миг, когда самое-самое… Говорит — от счастья.
Я хочу увидеть эти ее слезы. Еще раз…
Выпить их…
Вот — сейчас… сейчас… сейчас…
— Ка-а-ать-ка-а-а-а…
— Поздно, Катя, уже поздно. Слышишь?
— Что? Я задремала… Заснула я… Как хорошо, что ты меня разбудил, а не ушел, и все. Хоть я и ненавижу тебя провожать, но это все равно лучше, чем просыпаться одной. Засыпать с тобой, а просыпаться…
— Ты больше не будешь — так… Этого больше не будет, не может быть этого больше…
— Так и я о том же. Это же так просто — не уходить, и все.
— Все на самом деле просто, на самом деле. И не уходить — тоже. Все, что для этого надо, — не приходить…
— Как это — не приходить? Я не совсем… Ты… что ты хочешь сказать?
— Сегодня был последний раз. Совсем последний. Я больше не приду, Катя. Мы не увидимся. Мы — расстаемся…
— Мы рас… А-а-а-а… Ну да… я понимаю… я… мне… тогда что же, мне надо собрать твои вещи? Ой… Сейчас я встану, соберу… Подожди, сейчас…
— Какие вещи, Катя? При чем здесь вещи?
— Ну вот бритва твоя, зубная щетка… Еще тапки… Больше вроде ничего… Слушай, а может, пусть остаются, а? Когда ты вернешься, они будут тебя ждать. И я — тоже… То есть я, конечно, тебя забуду, кого-нибудь встречу, устрою свою жизнь наконец… Или не устрою? А лучше всего, знаешь что, познакомь меня с кем-нибудь из своих друзей… Вот было бы здорово, правда? Мы бы встречались в день рождения, на Новый год… Или просто так, изредка… Она все узнала, да? Узнала… Я бы тоже узнала, догадалась бы… Но кто — она не знает? Просто поняла, что на этот раз… Она умная, Тома твоя… Ривьера… Только я бы не стала это все… Привязывать тебя к себе — так… Я бы тебя убила. По голове бы ударила и… Все равно — чем. Слоником… Знаешь, раньше у всех на телевизоре стояли или на серванте… Семь мраморных слоников — вот таким. Нет — семью. Всеми семью слониками, чтобы наверняка.
Я всегда знала, — она ходит по комнате как слепая, натыкаясь на мебель, — всегда знала, что так и будет когда-нибудь. Зато как хорошо было, правда? Небесно. Ни у кого до нас так не было. Ты, когда другую женщину встретишь, ну — встретишь, ты не люби ее так. Люби ее по-другому, не как меня любил… Или вы всех одинаково любите? Нет, конечно нет. Не может быть. У меня раньше тоже были другие мужчины — до тебя. Я их не помню. И тогда не помнила. Я их забывала сразу, сразу — после. Еще до того, как за ними закрывалась дверь. А ты… Слушай, если тебе сейчас так же тяжело, как и мне, — мне тебя ужасно жалко, знаешь. А себя — нет. Я все равно с тобой буду. Еще не знаю как, но буду. Миленький, ты меня не слушай, ладно? Забудь, забудь все, что я сейчас говорю, — я безумна сейчас, я не должна все это говорить, мне молчать надо. Мне ведь сейчас все силы нужны, чтобы выжить и тебя спасти. Может, и зря, но я так хочу… А теперь — иди. Ну иди, быстрее. Сейчас мне будет так плохо, очень плохо, я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Это будет неправильно. Ты запомни меня рыжей. Солнечной и рыжей. И иди, ну. Уходи, уходи!
Это было… Я работал так много и так, как никогда не работал. Время тянулось — целых два года. Почти без выходных. Еще, конечно, Тома. Будто второй медовый месяц наступил. Она была настолько красива, нежна и покладиста. И все еще так желанна. Однажды у нее даже появились мысли о втором ребенке, но все-таки возраст… Правда, временами мне казалось, что у нее есть кто-то еще, — уж слишком она была со мной предупредительна. Так бывает, когда женщина… Впрочем, что я знаю о женщинах? Оказалось — ничего. А еще оказалось, у нас с Томой серебряная свадьба. Вот так…
— Я заказала отдельный зал на пятьдесят человек, ты доволен? Все, как мы хотели, и народу будет не так чтобы слишком много, но достаточно. Я тебе список гостей положила, посмотри в кабинете. Только не откладывай, ладно? Все родственники — твои и мои, потом твои друзья с женами, мои девочки с мужьями и… еще из редакции — руководство, ну и нужные люди, совсем немножко, правда. Как раз и набирается.
— Вот и хорошо. Ты все это лучше меня знаешь. Мы ведь уже обсуждали, кого и сколько. Рассылай приглашения, чего тянуть…
— Между прочим, сын наш собирается девушку свою привести, сам сказал. Он уже полгода… ну не знаю, что там у них, но пусть приведет, поглядим. Самое время ему остепениться, да даже и жениться, как ты думаешь?
— Я думаю, он нас не спросит. Вот что я думаю. А что за девица-то, не говорил?
— Нет. И я особо не расспрашивала. Не хочу раньше времени… Но глаза у него горели, я его таким раньше и не видела, пожалуй. Не удивлюсь, если он надумает объявить нам именно таким образом и именно сейчас. Уж больно он… светится. Ох, чует мое сердце…
— Ну если твое сердце чует, тогда — да. Очень может быть, очень. Ты ведь у меня ясновидящая?
— А как же иначе? Я женщина, милый мой, хранительница очага. Вот и храню.
— Вот и слава богу, и храни, — я похлопываю Тому по тому, что ниже талии. — А я тебе помогать буду, хочешь?
— Ты не помощник, ты — мужчина, хозяин, — она глядит на меня, прищурившись. — Муж…
— Тоже верно. — Я оглядываю ее с ног до головы. — Тогда пойдем, время уже позднее…
Ну вот… Как все безоблачно, и привычно, и как всегда. А что там, на обратной стороне луны, — отсюда не видно.
Никто и не увидит. Никто и никогда…
Так не все ли равно, что там на самом деле?
Они очень подходили друг другу — Славка, высокий, спортивный, загорелый и она — хрупкая, белокожая, немного робкая.
Он подвел ее к нам.
— Мама и папа, это Катя. Кать, это мои родители. Познакомьтесь…
— Здравствуйте, Катя. Очень приятно. — Тома улыбнулась. — Имя у вас чудесное. Если бы у нас была дочь, тоже была бы Катя. Правда? — она смотрит на меня.
— Без сомнения, — киваю я, пожимая протянутую мне узкую прохладную руку и чуть задерживая ее в своей, словно вспоминая. — Без сомнения. Добрый вечер, Катя. Мы вам рады. Слава, усади Катю и не давай ей скучать. И не оставляй одну, понял?
Она смотрит на Славку сияющими глазами.
— Да вы не беспокойтесь, он у вас хороший, очень. Я иногда сама себе не верю — как мне повезло.
— Вы, главное, ему поменьше об этом напоминайте, а то нос задерет…
— И пусть. Мне нравится. К тому же ведь и тебе повезло не меньше, Слав, да? Ну скажи…
— Нет слов, как повезло, — Славка смеется. — Я уже совсем было надежду потерял, и вдруг ты на меня свалилась. Просто свалилась, и все.
— Вот и хорошо, — я киваю. — Ну, развлекайтесь, веселитесь, знакомьтесь. И поверьте моему опыту: свалиться и все — это самый надежный способ.
Они уходят, смеясь и держась за руки, — молодые, счастливые — Катя и мой сын. Ну и что? Да мало ли на свете рыжих, с веснушками и такой белой кожей? А ведь мало. Всего-то одна-единственная, да и той больше нет. Нет?
Я вижу, как она оглядывается и, слегка нахмурив брови, одними губами беззвучно произносит:
— Тс-с-с…
Или мне только показалось?
Как же все странно складывается. Из цветных стекляшек — изумительные витражи. Из сверкающей радости — черное страдание. Из бесконечности времени — мгновенная смерть.
А бывает и наоборот — кажется, и не жив уже, нет тебя до такой степени, как будто никогда и не было. И вообще ничего не было. Вот только угнездившаяся в сердце, или в мозгу, или не знаю где крохотная песчинка ослепительно белой боли не дает забвению победить — было, было…
И как мне жить с этим дальше? Живу.
А Катька, она все равно придет. Усядется рядом — рыжая, счастливая, горячая. И когда я захочу дотронуться, поднесет палец к губам и жарко и бесшумно — как всегда — прошепчет:
— Тс-с-с… Погоди. Рано еще. Я скажу, когда можно, — обязательно, слышишь? Ты не думай ни о чем, положись на меня, ведь это так просто. Я почувствую твою боль. Приду и положу руку тебе на грудь. И не все ли равно, что потом, даже если впереди — вечность…
И я никуда не уйду, а буду сторожить ее сон — ведь она так не любит просыпаться одна. Значит, так тому и быть.
Так тому и быть.
Так тому и…
В конце концов меня нашли в небольшой квартире на улице Форначчи, всего в двух шагах от собора святого Петра. На полу валялся раскрытый чемодан, из него небрежно свешивались и сползали на пол мои вещи. Сейчас они были живее, чем я.
Признаков насильственной смерти на моем теле не оказалось, и комиссар сразу же обронил коронеру, что строить версии до получения результатов вскрытия — заведомо пустая трата времени. Нечего и думать.
«Эти странные русские, — подумал он, провожая взглядом выносящих мое тело санитаров. — Вроде молодой еще, крепкий. Да и вообще как можно умереть в такую жару?»
Выглядел комиссар, честно говоря, не очень — то ли хронический недосып, то ли заботы. И как-то само собой возникало в голове все остальное: не слишком высокая зарплата, собачья работа, по утрам жена с располневшим, в сонной испарине, телом. Впрочем, когда-то она…
Отчего он так меня раздражает? Странно, может, потому, что он жив, а я нет?
Утро и вправду выдалось невыносимым. В распахнутую балконную дверь врывались нетерпеливые гудки машин, колокольный звон, крики птиц. Но ни малейшего дуновения ветра. Мир словно остановился — все было совсем как вчера.
Не было только меня.
Кроме вещей, документов, сотового телефона и ноутбука была найдена и приобщена к делу фотография Марии. Вот она идет чуть впереди, почти вприпрыжку — от радости, от молодости, от самой себя. Обернулась на ходу, медные волосы взметнулись, зовет меня — телом, взглядом, улыбкой, всем. Такая невысокая, лицо совсем детское, и глаза смеются. Всего четыре года назад, мой самый первый приезд в Рим…
А больше — зачем вам?
Ее, конечно, найдут, и мне тревожно.
Она рассказала нам, что приехала в Рим учиться петь — после четырех курсов Московской консерватории. А увлечение историей Ватикана — это просто хобби, за которое довольно неплохо платят, в этом все дело. Ведь надо же оплачивать занятия, да и просто жить наконец.
И вот мы с Лешкой стоим под сводами Сикстинской капеллы, задрав головы к расписному потолку, а она, Мария, рассказывает почти шепотом — разговаривать громко нельзя — о том, как и почему Микеланджело провел здесь целых девять лет своей долгой жизни.
Взгляд мой против воли все время обращается к ее теплой коже, нежному, совершенно детскому подбородку, к плавным движениям ее тела. И что поражает меня больше — этот самый потолок или?.. Лешка, конечно, все видит и едва заметно ухмыляется: мол, а что? Она и в самом деле ничего себе… Мы с ним знаем друг друга уже черт знает сколько лет, у нас разный характер, разные привычки, разные вкусы — во всем, кроме женщин. И когда его глаза прилипают к ее коленкам, светящимся через модные прорехи в джинсах, я слегка поворачиваюсь и сую ему кулак под ребра. Не сметь, моя…
Я вижу — себя…
Я вижу себя, изможденного работой, на лесах, под самым потолком. Правая рука затекла, плечи и шея налились свинцом. Даже кисть — она всего лишь продолжение пальцев, а значит, болит и немеет ничуть не меньше. От запаха краски раскалывается голова, а еще он смешивается с запахом пота и серы. Откуда здесь сера? Ах, да, конечно, яма. Бездонная яма, куда скатываются грешники. Верю ли я сам в то, что пишу изо дня в день уже столько лет? Об этом не знает и никогда не узнает никто. Только Виттория, может быть, догадывается. Но и она понимает, что даже я, Микеланджело, не могу сказать «нет», если сам папа… Она просто приходит. Приносит обед: сыр, хлеб, вино, виноград, рассказывает новости — я ведь уже несколько недель не выхожу на улицу, только бы скорее закончить и домой, домой, в Тоскану. Там я наконец буду один, там я смогу быть с Витторией. И что мне ваш Страшный суд, когда вот ее груди, так похожие на флорентийские холмы…
Все вещи собраны и пронумерованы, тело увезено в морг, квартира опечатана, соседи опрошены. Даже бедная маленькая Мари-Флоранс, хозяйка квартиры с совершенно французским именем, которой я никогда не причинял никаких хлопот, уже вызвана в полицейское управление для допроса. Впрочем, что она может рассказать? Два раза в год, на месяц, в течение четырех лет — всего двести сорок дней и ночей с ней, с Марией, — вот и вся наша семейная жизнь.
Дома Эльзе я говорил — дела, да она никогда особо и не…
Но как только я пересекал границу…
Как только я пересекал границу, сердце начинало стучать по-другому: Мария… Мария… Мария…
Когда умираешь, вспоминается только хорошее, — если бы не эта странная тревога. Почему они говорят, что меня убили, — разве такое возможно? Хотя утверждают, что возможно все. Наверное, так и есть. К тому же люди гибнут — красота остается.
Я помню. Я их слышал — эти слова.
Микеланджело уже исполнилось шестьдесят один. Она была младше на шестнадцать лет — недоступная и все еще прекрасная. Она писала стихи, воспевающие божественную любовь. Виттория — он просто сходил по ней с ума.
— Вы не любите меня.
— Вы ошибаетесь, я люблю вас больше, чем вы когда-нибудь сможете себе представить.
— Тогда — почему?
— Все очень просто. Вы великий мастер и достойны лишь не менее великого чувства. Главное — стремление к прекрасному, и оно будет с вами всегда. Идите за ним, и оно приведет вас к бессмертию.
— А вы?
— Моя любовь к вам больше, чем радость принадлежать вам. И потом — я умру раньше вас. Поцелуйте меня, когда это случится.
…В тот год он вернулся к Сикстинской капелле второй раз, второй раз вернулся в Рим. Папа и «Страшный суд» ждали его, и он не смог отказать. Но…
«Пусть будет, как сказала Виттория. Моя любовь, мой талант и мое отчаяние сильнее их правил и догм. Они хотят Страшного суда? Что же, они его получат. Они увидят…»
Кардиналы возмущенно переговаривались вполголоса, ожидая выхода папы.
— Все эти фигуры совершенно обнажены. И такие непристойные позы.
— Посмотрите, у Иисуса даже нет бороды. Просто чистое лицо.
— И такое… безжалостное.
— А его тело? Разве оно божественно? Это скорее тело мужчины, атлета — тело человека…
С церковью не поспоришь. Вердикт предписал: тела прикрыть.
И Микеланджело ответил:
— Наготу прикрыть легко. Но это не сделает мир более пристойным.
Виттория прожила еще десять лет. Он был с ней в ее последние минуты. Потом поцеловал холодную узкую ладонь. Заплакал.
И все восемнадцать лет без нее — до самой своей смерти — помнил ее гладкое, теплое и такое знакомое тело. Уж он-то знал, что без земной любви божественная мертва.
И об этом вам не расскажут ни в одном музее мира.
Мария смотрит на нас и улыбается.
— Вы замечательный экскурсовод. Если вы так же поете, как рассказываете…
— Учиться петь — это долго, всю жизнь. Я в самом-самом начале.
— Но вот эта история про Микеланджело, про его «Страшный суд»… Вы ведь придумали ее сами, правда? — спрашивает Лешка.
— Вовсе нет. Однажды я ее просто увидела и поверила.
— Что все случилось именно так?
— Что для того, чтобы так в открытую смеяться над невежеством, мало быть гением, надо быть еще очень счастливым человеком.
— По-вашему, он сам не верил в то, что писал? В свой «Страшный суд»?
— Он верил в красоту, то есть в любовь. А она может быть только в человеке, поэтому он единственное, что стоило увековечить.
— И с тех пор мало что изменилось. Видите ли, мне вдруг ужасно захотелось увековечить вас. Гением это меня не сделает, а счастливым, скорее всего, да.
Не важно, произнес ли я это вслух или только подумал. Не важно.
Она услышала.
— София, мне уже пора, я пошел. Позвоню…
Жена что-то отвечает из кухни, он даже не слышит. Хлопает себя по карманам — где, черт возьми, ключи от машины… Выходит, закрывает дверь, спускается по лестнице. Он терпеть не может просыпаться, как сегодня, — раздраженным и усталым. Всю ночь ему снилась эта девушка с фотографии, она не оставляла его даже во сне — почему? И утренний кофе не помог, да и какой это кофе… Кофе был раньше, до всех этих проблем с сердцем, а это так — подкрашенная водичка. Себе-то зачем врать? Нелегко научиться жить с ощущением, что жизнь прошла. А ведь прошла… И уже ничто не удивляет и ничто не случается впервые, вот в чем дело. Еще живешь, но все уже было. А вот она почему-то…
В прошлом году врач сказал, что у него слабое сердце. Он был маленький, круглый, выбритый до синевы, очки в золотой оправе. Сказал, равнодушно глядя мимо. Комиссар не поверил и постарался забыть эту фразу — с такой работой, как у него, это было несложно. Он старался не вспоминать о ней, даже когда слегка пекло в груди. Иногда. Пока не настало то сентябрьское утро: сквозь холодные больничные окна — белые облака, воробьи на подоконнике, платаны вдоль набережной Тибра — вот они мелькают в окне автомобиля, как ни в чем не бывало. Все чудовищно красиво и будто в последний раз, и острый, чужой запах смерти: спирта, пота и почему-то жареных каштанов — просто невозможно дышать.
Девушку с фотографии привезли к нему вчера под вечер. Слава богу, комиссару не пришлось самому сообщать ей о случившемся, в таких случаях слова казались ему незрячими — мечутся, натыкаются друг на друга и все равно падают как подкошенные. Он их ненавидел. А девушка… Вернее, молодая женщина. Хорошенькая, несмотря на заплаканное лицо и полное безразличие к происходящему. Она смотрела мимо него, как тот самый доктор. Прежде, убежденный в собственной незначительности, он бы этому не удивился, а сейчас… Люди, с которыми ему приходилось сталкиваться на службе, делились на живых и мертвых. В молодости ему были интереснее первые, но со временем он стал предпочитать вторых — они, по крайней мере, уже не притворялись, и им можно было верить.
Она не относилась ни к тем ни к другим, а может, и к тем и к другим сразу. Было в ней нечто, и вот отдалось — раздражением и тяжестью в теле. Она показалась ему деревянной игрушкой, которую, в отличие от Пиноккио, так и не смогли или не успели оживить. Она была бы в отчаянии — если бы смогла, а так… Даже ее фотография была живее, чем она.
«Наверное, она умерла вместе с ним», — подумал комиссар. Ему и раньше изредка встречались люди, казавшиеся гораздо более мертвыми, чем на самом деле. Особенно запомнилась одна женщина, уже пожилая. Она убила своего мужа — устала от постоянных побоев и убила — неумело, грязно, почти случайно. Но когда поняла, что осталась одна, будто умерла вместе с ним. Суд ее оправдал, но какая разница, если она забыла, что надо есть и пить, забыла, что жива? Если уж умерла, так умерла.
Марию он отпустил под подписку о невыезде. Хотя в жизни все не так, как в книгах, — гораздо проще. Ведь на самом-то деле некуда убежать…
К полудню комиссару принесли наконец результаты вскрытия, и он повеселел: в теле нашли следы сильнодействующего яда. Такие дела гораздо легче распутывать. К тому же любовная интрижка… Да и вообще, русские — что с них взять, все преступления у них либо от глупости, либо от страсти.
Позвонила София узнать, не заедет ли он домой пообедать, и он чуть было не ответил: «Может быть, если не умру».
Разумеется, у него бывали женщины, связи на стороне. Любовницы. За тридцать лет супружеской жизни — а женился он рано — ему было что вспомнить. Почти все они чем-то напоминали его жену: добродушные, не слишком думающие, любвеобильные. Ни из-за одной из них он не смог бы умереть. Не променял бы свою жену ни на одну из них. Не потому что любил ее так сильно, вовсе нет. Да и что такое эта ваша любовь? Страсть? Ее не было. Никогда. Страсть ведь — это напиться, заплакать, избави бог — убить. Привычка — она все равно сильнее. Дом, удобное кресло, запахи из кухни, уют. Даже ворчание Софии — пусть. Зато он всегда точно знал: завтра — новый день…
Нет, конечно, он ее не сказал, эту фразу, но вот умри он сегодня на самом деле, она, София, тоже так же…
Жара на улицах Рима дошла до точки кипения. Особенно тяжело приходилось мотоциклистам в шлемах — казалось, еще немного — и из-под них поплывут расплавленные мозги. Узкие каменные улицы накалялись не только от солнца — от прикосновений ботинок, туфель, кроссовок, сандалий, да просто всего на свете.
Патологоанатом ответил отрицательно на два вопроса и положительно на один. Все именно так, как он и думал. Все-таки он пока еще ничего, еще ничего. Голова соображает, ну и опыт, конечно…
Мари-Флоранс Баух. Она понравилась ему с первого взгляда, несмотря на имя. Фамилия уж точно звучала странно: немецко-еврейско-непонятно какая. Зато легкая походка, прямая спина — просто балерина на пенсии. Глаза молодые, невзирая на возраст, серый шифоновый шарф на шее, такие женщины всегда очень успокаивают.
Она смотрела прямо, глаз не отводила. Отвечала тихим, спокойным голосом так, словно ее-то уж ничем не удивишь и она абсолютно точно знает, кто и зачем отравил этого русского парня Сергея с совершенно непроизносимой фамилией, которую она так и не смогла запомнить за все это время. Но она словно видела, что случилось во вторник, тринадцатого июля, в залитой солнцем квартире на улице Форначчи, окна которой выходят на собор святого Петра.
Видела, знает, но не скажет.
Потому что все это — суета сует. А важны только те мгновения истины, которые случаются на закате, когда небо склоняется к Средиземному морю — в последнем поцелуе.
До утра…
— Вы не думаете, что это слишком дорогая цена? То, что любимый вами Ватикан не только не осудил фашизм, а продался ему и лично Муссолини? Какому богу там молились в это время? И стоит ли весь этот холодный камень того, к чему это привело?
Я вижу, что Лешка начинает заводиться, характер у него бывает еще тот. Но тут Мария тихо произносит:
— Бог тут совсем ни при чем. И зато удалось спасти красоту. Разве она того не стоит?
— О чем вы? Фашизм — это ненависть, при чем тут красота?
— Она при чем всегда. Не случайно ведь говорят, что красота спасет мир, разве не так? Но кто спасет красоту? Кто-то должен… Если бы Ватикан не уступил Муссолини, всего этого могло бы уже не быть, а крови, скорее всего, было бы никак не меньше — даже больше. И ни вы, ни я, никто уже никогда бы не увидел все это.
Лешка от возмущения открывает рот, но она поворачивается ко мне.
— Это ведь совсем непросто рассказать. Я и сама не сразу поняла, правда. Ну вот… Помните Пьету? В ней ведь не только скорбь. Христа уже не оживить, но красота осталась. Это живой камень. Он живее некоторых из нас, тех, кто приходит сюда, смотрит, трогает его. А он — вечен. Потому что в нем бог, который и есть — любовь…
«Который и есть — любовь»…
Пожалуй, эти ее слова стали бы хорошим названием для книги, вздумай я ее написать. Книгу про нас с Марией. Слава богу, я не собираюсь этого делать, ведь писать книги — это раздеваться прилюдно. А меня и так скоро разденут — в последний раз и чужие руки.
— Вы только поглядите, — сказала она. — Здесь даже стены улыбаются.
На самом деле улыбалась только она — Мария.
— Да, Ватикан не осудил фашизм — фашисты не осквернили красоту, — и совсем тихо добавила: — Люди гибнут — так было всегда. Красота остается. И дело совсем не в боге… И потом, смерть тоже может быть прекрасной, если дарит жизнь. Этот камень — чем дольше на него смотришь, тем живее становишься. Разве не так?
Она смотрит на меня — и тревога в ее глазах, и улыбка, и их оливковый цвет.
— У вас совершенно итальянские глаза, — говорю я невпопад, и шея ее розовеет.
Ах, как она смущалась и розовела сначала. И потом.
И еще, еще — без конца…
— Я ведь не впервые участвую в уголовном дознании.
У Мари-Флоранс молодой голос и мраморное выражение лица. Собранные высоко на затылке седые волосы. Она приехала на своем крошечном «фиате» из Итри, и для этого ей пришлось встать в пять утра. Впрочем, она встает так каждый день, почти каждый. В Итри у нее домик, сад, розы…
— Я знаю.
Комиссар смотрит на нее и старается дышать не так шумно, как обычно. Отчего-то она ему интересна, эта женщина, интересна настолько, что он даже позволяет ей продолжать.
— Значит, вам известно, что я была свидетелем обвинения по делу об убийстве, — она замолкает и глядит в окно, потом снова на него.
— Совершенно верно. Обвиняемый был признан виновным и приговорен к смертной казни.
— Это был мой жених, — ее точеная головка даже не шевельнулась. — И это было давно, сорок лет назад.
— Да, синьора. Но это совсем другая история.
— Вы правы, комиссар, я лишь хотела убедиться. Теперь я отвечу на все ваши вопросы.
В Итри есть невероятно узкие улицы, может быть самые узкие на свете. Есть каменные ступени, спускающиеся к морю, похожие на рассвете на розовые лепестки. Вероятно, поэтому кажется, что в этом городе так много роз. А главное, ее любимый Джакомо — он тоже родился здесь. Правда, умер совсем молодым. Говорят, потому что убил человека, но я-то знаю, как было на самом деле.
…У Джакомо крепкие плечи и глаза, как черные оливы. С ним весело, смешно, беззаботно. Он может подхватить ее на руки и кружить, кружить, кружить — без конца. А однажды он подарил ей колечко с алым камнем — будто капля его крови на ее руке, его метка — теперь оно всегда будет с ней. Они вот-вот поженятся — Джакомо и крошка Мари-Флоранс — какая чудесная пара. Но вот… Но вот она сидит напротив другого комиссара, сердитого, с толстыми волосатыми пальцами, — ей ужасно страшно и все время хочется плакать. Пусть даже Джакомо запретил ей бояться и обещал, что все будет хорошо, но все равно… Она рассказала и в полиции и в суде все точно, как он велел, — слово в слово. Кто же знал, что все так обернется потом. И на всю жизнь.
Как же давно это было, боже мой. Как давно…
Она мало что знала про этого русского и еще меньше могла рассказать. К тому же многое было уже известно из допросов соседей и других свидетелей. Да, он приезжал примерно каждые полгода, как правило на месяц или около того. Аванс платил заранее кредитной карточкой. Остальное перед отъездом и всегда очень аккуратно. Ни о каких денежных проблемах ей не известно, впрочем, о других тоже. Она только сдавала ему квартиру и ничего больше. Хотя он был ей симпатичен и вообще выглядел и вел себя вполне достойно. Конечно, она сожалеет, он был надежным и аккуратным, ну и вообще…
Да, у него была девушка или молодая женщина, как комиссару угодно. Сначала Мари-Флоранс увидела случайно ее фотографию, а потом пару раз их вместе, вот и все… Красива, и такие чудные волосы цвета меди, кажется зеленые глаза. Чем-то очень похожа на портрет, который Мари-Флоранс видела однажды в музее, потому и запомнила. Скорее всего, в Лондоне. Не уверена, но, по-моему, он называл ее Марией.
Нет-нет, все было, как всегда. Он не выглядел ни расстроенным, ни подавленным. Даже сказал, что в следующий раз приедет, как обычно, просил не сдавать квартиру на это время. Ну разумеется, у нее нет ни малейшего понятия. Она не лезет в чужие дела. По-видимому, он был достаточно состоятелен. Ну хотя бы судя по его вещам, одежде… Нет, он никогда не говорил про жену, про то, что женат, вообще. Сама она, конечно, не спрашивала, зачем? Эта его… подруга не походила на жену, нет. На любовницу? Пожалуй, тоже… Четыре года — это долго. И потом, они не выглядели, как любовники. Конечно, уверена — в ее-то годы… Скорее, как две половины целого — вот. Не страсть — любовь? Может быть… Впрочем, какая разница? Все когда-нибудь кончается, вот и у них тоже. Жизнь — это не детектив, чаще всего совсем наоборот, и гораздо проще и больнее. Но в конце концов ко всему привыкаешь, да-да, и к боли тоже. Его ведь убили, да? Ну почему? Если бы он умер естественным образом, сам, комиссар не задавал бы ей все эти вопросы. А раз задает, значит… Спасибо, мне на самом деле приятно, несмотря ни на что. Я хочу сказать… Конечно, может быть деньги, бизнес, про это я ничего не знаю. Но если женщина — одна из них? Жена, конечно, наследница, у нее все права, но это было бы слишком просто, именно поэтому. А вот эта его девочка с зелеными глазами — целых четыре года… Приглядитесь к ней, комиссар. Знаете, каково ей было каждый раз отпускать его? К другой. Иногда легче убить. И я бы не удивилась…
— Вы весьма убедительны, синьора, весьма. Не могу не отдать должное и вашему чутью, и вашему… опыту, — комиссар помолчал секунду. — Скажите, вам его жаль?
Бывает, он задает неожиданные вопросы — даже для самого себя. Почему?
Мари-Флоранс кажется удивленной и даже несколько растерянной. Жаль? Не станет же она объяснять абсолютную бессмысленность, более того, наивность этого вопроса. Жизнь слишком беспощадна, а мир слишком несправедлив — она убедилась в этом уже так давно. Ее собственная жизнь прямое тому доказательство. Она не испытывает жалости даже к себе, даже к Джакомо, — пожалуй, только к своим розам, когда видит, как они увядают. Увядание, вот что достойно жалости. А смерть… Всего лишь еще одна нелепая и никому не интересная жизнь и такая же нелепая смерть одного маленького человека. Умирает все, даже счастье, которого так чудовищно мало, что и в самую малую толику невозможно поверить. А уж у этих двоих оно было, что и говорить. Было… Вот и хватит — счастливые не должны жить долго. Нельзя, чтобы одним все, а другим… И она пожимает плечами и отвечает так, как думает на самом деле, — правду. Она уже очень давно предпочитает правду — с тех самых пор.
— Нет, комиссар. Не думаю, что он достоин жалости. Он жил, как хотел, лучше многих. И это вполне искупает его смерть. Особенно после того, что было между ними — я имею в виду эту женщину, его подругу. Такое бывает нечасто, я ведь живу уже долго — и не встречала. А платить, вы ведь и сами знаете, приходится за все. Вы хотите спросить что-нибудь еще?
…Он смотрит ей вслед и в ту секунду, когда она берется за ручку двери, произносит — прямо в ее прямую, балетную спину, в ее строгий затылок:
— Он ведь был невиновен, ваш Джакомо, правда?
Мари-Флоранс оглядывается и с совершенно безучастным лицом таким же безучастным голосом отвечает:
— Простите, я не понимаю вашего вопроса.
Она выходит из здания, садится в крохотный желтый «фиат» и — скорей, скорей домой, в свой сад, прочь из этого безжалостного города, к розам, к этой бесконечной кромке берега, принадлежащего только ей и ее Джакомо.
И больше никому.
Его обвинили в убийстве с отягчающими обстоятельствами на основании показаний Мари-Флоранс. Других свидетелей не было.
…Отчим стал домогаться ее уже через неделю после смерти матери. Поначалу она еще пыталась… еще надеялась, боялась рассказать — даже Джакомо. Боялась и терпела, пока… Он подошел сзади, когда она стояла у кухонного стола и резала овощи. Одной рукой он полез ей за пазуху, другой начал задирать юбку — молча. Было только его тяжелое хриплое сопение прямо ей в шею. Мари-Флоранс повернулась, увидела его глаза и улыбку и…
Она бросилась к Джакомо. Рассказала все. Когда они вернулись, отчим уже истек кровью. Оказывается, она ударила его дважды — нож так и остался в теле.
— Не бойся, — сказал Джакомо. — Смени одежду, я ее заберу с собой. И умойся, на тебе не должно быть крови.
Он снял рубашку, обтер ею рукоять ножа, испачкал кровью правую руку и взялся за рукоять снова.
— Вот и все, — он выпрямился и посмотрел на нее. — На ноже мои отпечатки пальцев, твою одежду не найдут. Скажешь, что он пытался тебя изнасиловать, и в это время вошел я — твой жених. Завязалась драка, он угрожал мне, кричал, что убьет и ему ничего за это не будет, кричал, что ты его и только его. Как все получилось, ты даже не поняла. Ты ведь тоже была не в себе. Запомни это.
Она кивнула — сказать она ничего не могла, губы не слушались.
— Мне много не дадут, года три, четыре, может, меньше. Ничего, я вернусь, скоро вернусь. Слышишь? Ты просто жди меня, и все. Я вернусь, обещаю. А тебе в тюрьму нельзя, таким, как ты, там не выжить. Главное — ничего не перепутай, говори все так, как я велел. Только так и никак иначе. Не перепутай. Иначе будет плохо…
Он все рассчитал, Джакомо, он не был наивным. Но и он был молод, поэтому полагался на справедливость и сочувствие — справедливость суда и сочувствие присяжных. Может быть, все бы именно так и было, если бы убитый не служил в полиции. Он был сержантом, служил давно, его знали все. Следствие постаралось: репутация полиции осталась незапятнанной. Мари-Флоранс объяснили, что скорее всего она сама пыталась соблазнить отчима, и если она не хочет неприятностей, хочет остаться в городе, в родительском доме…
Джакомо вынесли смертный приговор. Апелляцию отклонили. Через четырнадцать месяцев его казнили. Последний раз она видела его в суде, когда оглашали приговор.
Конечно, в ее жизни были мужчины. Были, но…
Она ехала домой. По-прежнему светило солнце, а море было таким же лазурным, как раньше, как всегда. Мари-Флоранс ничего этого не видела, она просто вела машину и привычно думала о том, что все случилось так, как случилось. И комиссар прав — это совсем другая история.
Убить легко. Очень.
И все же — как он догадался?
Святой Петр наконец выпускает нас из своих каменных объятий, и сразу становится светло. Мария прощается с нами. Мы стоим в самом центре площади, у фонтана, рядом по-воробьиному чирикает группа увешанных фотокамерами черноглазых и черноволосых японцев.
Я молчу и пытаюсь представить, как это может быть: вот сейчас она уйдет, и я больше никогда ее не увижу. Лешка говорит:
— Мария, из всех здешних экскурсоводов вы единственная, кто рассказывает про Ватикан — так.
— Спасибо, но я об этом не думаю. Просто я его очень люблю. А вы? — она смотрит на меня. — Вам он понравился?
— Честно говоря, нет. Слишком много…
— Бога?
— Красоты.
— Разве ее может быть слишком много?
— Не знаю. Мне так показалось. Как в замке снежной королевы, красиво и холодно. А может, мне просто не хватало вас.
— Но я была рядом. Все время.
— Очевидно, этого было мало. Скажите, Мария, что, если мы изменим время с прошедшего на будущее? Вместо «была» — «буду». Сегодня же вечером. А?
— Не знаю… — все-таки она улыбается. — Допустим, а что дальше?
— Дальше будущее перейдет в настоящее — «есть».
— Вы торопитесь…
— Напротив, вы не представляете, каких усилий мне будет стоить дождаться вечера. На самом-то деле вы мне нужны прямо сейчас. И были нужны вчера и даже еще раньше. Просто необходимы.
…Я ждал ее в кафе на набережной недалеко от моста Святого Ангела. На ней было черное платье, крохотная сумочка через плечо и серебряный браслет, но все это я увидел уже потом. Ее глаза были напротив, совсем рядом, и я не мог и не хотел от них отрываться.
Наверное, я просто сошел с ума.
Быстрее всего люди узнают о чужой смерти. Иногда даже быстрее, чем о своей собственной. Нет, это я не о себе. Но, по крайней мере, не скучно.
Эльза написала Лешке сообщение ночью, перед самым вылетом. Когда он ей перезвонил, она была уже в Риме. В соболезнованиях Эльза не нуждалась, разговор получился вполне деловой — бизнес есть бизнес, а он у нас с ним один на двоих, ну и похороны — так, чтобы к моменту возвращения Эльзы с моим телом все было как полагается — место на кладбище, цветы, поминки. Одним словом, как у людей. В конце разговора мелькнула у Лешки странная мысль: а кто плакать-то будет на похоронах? Кто-то же должен… Эльза, конечно, может, и прослезится, но… Сам он уж точно плакать не собирался. Скорбь выразить, помянуть как полагается — само собой, а слезы… Раньше, он слышал, плакальщицы были, пусть за деньги, но все прилично выглядело. Вот если бы Мария приехала, что ли… Хотя и с ней тоже может быть непросто, ох, непросто. Он до сих пор помнит это ее: «Люди гибнут — красота остается». Чужая душа потемки, кто ее знает. Могла, а почему нет. Четыре года жизни в никуда, это вполне может крыша поехать. Так что — запросто…
Мог бы Лешка меня убить? Не исключаю, нет, не исключаю. Только зачем? И вообще, из-за чего люди, в частности, мужчины, убивают друг друга? Защищая — родину, семью, женщину, себя. Еще из-за денег, конечно, из зависти, из ревности. Защищать отпадает — некого и незачем. От меня-то уж… Деньги? С этим несколько сложнее. Хотя гораздо проще было со мной договориться, по крайней мере попытаться, и риска опять же никакого. Лучше бы, конечно, ему не знать в принципе, что я почти с самого начала был в курсе некоторых его не вполне объяснимых поступков. Сумма набежала приличная, но не настолько, чтобы так примитивно взять и убить. Себе дороже. К тому же я, можно сказать, нет, не забыл, но простил. И ни словом, ни взглядом. Все-таки дружим мы… дружили мы долго, одним словом, так что… Остается зависть или ревность. Это навряд ли. Поднимались вместе, я вперед никогда не рвался, как и он, кстати. Дорогу друг другу не переходили. Ревновать? А к кому? К Марии — невозможно, я бы почувствовал, потому что все, что касается ее… Короче, нет, и все. Эльза? Хм, ну допустим… Да я бы, пожалуй, порадовался только, и за них и за себя. Пожалуй, да. Значит, выходит, что не Лешка это. Не Лешка, и все.
А кто?
— Пожалуйста, синьора, подпишите здесь и вот здесь. С моих слов… Да, спасибо. Очевидно, нам с вами придется встретиться еще, может быть даже не раз. Пока следствие продолжается… Вы понимаете. И прошу вас не уезжать из города. Ничего не поделаешь, увы.
…спускалась по чудовищно долгой лестнице к выходу, эти слова прыгали вслед за ней по ступеням, подскакивали, катились горошинами и вроде бы даже посмеивались. Наконец дверь на тугой пружине вытолкнула ее наружу, и тут же, будто желток из треснувшего яйца, под ноги плеснуло солнце, а мир раскололся надвое — до Сережиной смерти и после.
До было счастье, но Мария о нем не думала, потому что привыкла, что оно есть всегда. Даже сейчас, когда оно уже умерло, это продолжало быть так — по привычке.
После была непонятная пока для нее, неизведанная пустота, поэтому она не плакала. Правда, в голове у нее была легкая путаница, наверное вместо слез — так ей казалось. Слезы придут потом, когда она состарится, заведет кошку или собаку и вдруг захочет ее погладить. Та прогнется и замурлычет от удовольствия или заурчит, и она вспомнит, как Сережа протягивал к ней руку и гладил, а она прогибалась под ней и урчала тоже. Тогда можно будет и поплакать — а сейчас…
Рим был похож сам на себя, почти такой же, как обычно, но что-то в нем изменилось, она никак не могла понять что. Затем она обнаружила, что идет по мосту Святого Ангела, она точно шла сюда, но зачем, так и не смогла вспомнить. Зато вспомнила, что они с Сережей очень любили это место, — впрочем, они любили Рим целиком. И он отвечал им взаимностью — до сих пор…
Господи, но как ужасно болит голова. Ну конечно, она ведь ничего не ела со вчерашнего дня — целые сутки. Только сутки? И значит, впереди еще целая жизнь? Неужели? Зачем?
Эльза моя наполовину немка, наполовину бог знает кто. Мать свою она не помнит, но знает, что та происходила из семьи поволжских немцев, сосланных во время войны за Урал. В восемнадцать она уехала в Москву, поступать в театральный, но не поступила, зато забеременела и родила красавицу-девочку — Эльзу. Только это она и успела для нее сделать, родить и дать имя. После этого оформила отказ от ребенка и выписалась.
До девяти лет у Эльзы все было, как у всех: дом ребенка, детский дом — один, другой. Со всем, что полагается. А дальше ей повезло, она почему-то приглянулась директрисе — одинокой, бездетной, вся жизнь работа. А тут моя красавица Эльза… Нет, та ее не удочерила, но росла Эльза у нее, как дома, даже в школу нормальную удалось ее определить. Называла ее тетя мама. Именно от этой женщины — своей названой матери и узнала она в конце концов о матери настоящей — хоть что-то.
А еще Эльза с детства обожает собак. Говорит, что, кроме них, научилась верить только двоим — мне и тете маме. Впрочем, та умерла тоже — еще раньше.
Когда мы познакомились, Эльза показалась мне красивой, даже очень, и немного надменной — цену себе она и в самом деле знала. Поженились мы всего через полгода, я даже и не успел понять, как и почему. Она была хорошей женой: понимала меня, да и умна была по-женски, подыгрывала, когда надо было, в глаза умела смотреть. Идеальный брак, и все тут. Не припомню, чтобы мы ссорились, просто оба понимали, что можно, конечно, портить себе жизнь выяснением отношений, но зачем? То есть это ее заслуга, Эльзы, теперь, задним числом, я это понимаю. Взрослая она была, умела держать себя в руках и приспосабливаться к обстоятельствам невероятно. И не только потому, что детство у нее было… вернее, что его не было, но и по природе своей тоже.
Жаль только, что у нее не могло быть детей. Не знаю почему. Она на эту тему не то чтобы говорить не любила — хотя, конечно, не любила, — а как-то всегда выскальзывала, уходила от ответа, от разговора. И я перестал спрашивать — привык. И еще она меня совсем не любила. Совсем. Но из всех своих поклонников выбрала меня. Может быть, как раз поэтому, просто решила, что я достаточно предсказуем и со мной будет легко поладить. Не знаю. Но со временем я оценил ее такт, а равнодушие уже не задевало. Потом, позже появилось еще что-то… Наверное, ощущение, что без меня она пропадет. Хотя — глупость, конечно. Или нет?
Вот она сидит в самолетном кресле — ухоженная молодая женщина в элегантном темном костюме. Синяки под глазами от бессонной ночи — понятно. Бледная, даже белая, такая же, как костяшки ее пальцев, впившиеся в подлокотники, — Эльза до ужаса боится летать.
Она не боится темноты, она не боится одиночества — и того и другого в ее жизни было в избытке, сколько она себя помнит. Но именно в самолете ее охватывает животный страх — отчего? Может, оттого, что надо же все-таки бояться хоть чего-то?
Ей придется увидеть мое неживое тело. Зачем? Ну умер и умер, и ладно, и оставьте ее наконец в покое. Она не хочет. Не хочет, и все! Разве того, что было, недостаточно? Недостаточно быть брошенной собственной матерью или мотаться по детским домам, и каждый раз — все снова? Недостаточно оказаться раздетой и запертой на всю ночь в холодильной камере — просто потому, что красивая, — и уже с пятнадцати лет знать, что никогда, никогда, никогда не сможешь иметь детей? И что единственный близкий человек из-за тебя прожил на бог знает сколько лет меньше, чем… Тетя мама… мама…
И вот теперь — снова…
Никто и никогда не сможет понять, каково это — отпускать. Каково снова и снова оставаться одной. Иногда, наверное, действительно проще…
«Они сказали, что тебя убили. Будет дознание, будет следствие. Они ведь такие дотошные, эти полицейские. По крайней мере, они ее найдут — эту… эту дрянь. И я ее увижу. Я ее не знаю, но знаю, что она есть. Именно тут — в Риме. Проклятый, проклятый город… Виновата только она — во всем. Ведь если не она, то кто? Кто?»
Она долго сидела в том самом кафе на набережной, за уже давно облюбованным ими с Сережей угловым столиком. Молоденький официант, разносящий кофе и крохотные пирожные в высоких серебристых вазочках, проходя мимо, вздыхал и сочувственно смотрел на ее дрожащие руки.
Сейчас уже и не вспомнить, когда в первый раз эта ледяная мысль… эта совершенно ледяная мысль пришла ей в голову.
«…улетал домой, и мы даже не знали, увидимся ли снова. Точнее, это я не знала, он-то, Сережа, был как раз почти уверен, что скорее всего никогда. И все это было совсем неоригинально, потому что мы были вместе уже целых три дня — целую вечность».
— Ты не рассердишься, если я спрошу?
— Конечно, спрашивай, почему я должен сердиться?
— Ты будешь меня вспоминать?
— Ты ведь знаешь, сама знаешь, верно?
— У нас осталось целых полчаса, и я не представляю, что с ними делать.
— С ними ничего не надо делать. Я закажу еще по чашке кофе, а когда мы его выпьем, полчаса уже закончатся.
— Наверное. Все дело в том, что я тебя еще никогда не провожала. Сегодня в первый раз. У меня нет опыта, понимаешь?
— Ничего страшного. Все когда-нибудь случается в первый раз.
— Спасибо, Сережа…
— За что?
— За то, что ты не продолжил фразу, иначе это было бы…
— Нет такого — «было бы». Есть «было».
— Это прошедшее время.
— Настоящее тоже. Помнишь, что я сказал три дня назад: будущее время перешло в настоящее — «есть».
— А через полчаса оно превратится в прошлое и тоже станет «было».
— Оно по-прежнему останется с нами — несмотря ни на что.
— Дурацкий вопрос… Скажи, ты же приедешь еще?
— Официант, пожалуйста, еще два кофе…
… — Тебе когда-нибудь было так хорошо, что хотелось умереть?
— Я запомнил твою фразу: «Люди гибнут — красота остается». Так, кажется?
— Кажется…
— У тебя просто сейчас такое настроение… Постой, постой, ну вот, как раз объявляют мой рейс…
Он вернулся. Еще раз, и еще, и еще. Но это было уже потом. Он сходил по ней с ума и был голоден ею, и это было счастье. Он звал ее Аве Мария и пел ее имя.
И что? Разве от этого легче?
Потому что есть то, к чему невозможно привыкнуть. Знаете, каково это, каждый раз — отпускать?
От себя — в другую жизнь, к другой женщине.
Иной раз кажется — легче убить. И начинаешь думать об этом.
Думать об этом.
Думать…
Римский закат бесконечен…
Он длится и длится, обжигает плечи и самые кончики пальцев. Он нескончаем, как жизнь, которая течет мимо: улица, еще, крошечный каменный дворик, стена, увитая плющом, чайки над куполами, колокола, — ветер, ветер, ветер…
Ее допрашивал сам комиссар. Это было совсем не страшно и почти совсем не больно. И вопросы были тоже самые обычные: про их отношения с Сережей и когда они виделись в последний раз. Когда он произнес «в последний раз», ей даже на секунду стало смешно — откуда же она могла знать, что он будет последним? И было неприятно слышать слово «любовники». Ну потому что… А последний раз был накануне, то есть вчера. Уже почти сутки.
В кабинете было ужасно душно, так душно, что ее стало знобить, правда, недолго. Комиссар спросил, нет ли у нее подозрений, может быть она знает что-нибудь такое…
Она пожала плечами:
— Нет… Нет, не знаю. Я не думала об этом.
— А если подумать? Попробуйте вспомнить, он мог вам рассказывать о своих врагах, друзьях, партнерах по бизнесу. О своих планах.
— Нет. Никогда. Мы… Понимаете, мы говорили только о себе, только про нас — все время. Он приезжал ненадолго. Месяц — это так мало, ужасно мало… Я совсем не знаю, как он жил там — без меня…
— Синьора желает еще кофе? Или воды — сегодня так жарко? — мальчик-официант стоял рядом и ждал ответа.
Она почти уже произнесла:
— Пожалуйста, как всегда, два кофе, — но все-таки осеклась.
Комиссар, этот чужой человек… Она могла бы ему рассказать, как Сережа называл ее, как он пел ее имя, но зачем? Невозможно передать словами музыку. Четыре года небесной музыки, и каждый раз, каждый раз легче умереть, чем расстаться. За это можно отдать жизнь, за это можно убить. Но не его, только не его. Зачем с ним — так?
…Я все еще слышу твой голос, и вижу тебя, и пою твое имя. Остальное не важно — пусть. И я обнимаю твои колени. Я кладу на них голову, припадаю к ним и пью, пью, пью их тишину — без конца. И все мне мало.
Аве Мария моя… Аве Мария… Аве Мария…
На закате Рим похож на кастрюлю с золотистым бульоном: бурлит и переливается разноцветными разводами, плещет из окон брызгами заходящего солнца — вот я какой, глядите…
София выходит на их крохотный балкон выкурить первую за день сигарету. Она, собственно, является и последней — муж не одобряет ее вредных привычек, особенно с тех пор, как сам бросил курить, а София привыкла его слушаться.
Она по-прежнему его любит, но почему-то до сих пор стесняется этого чувства, словно ей, как и раньше, пятнадцать, а он закадычный друг ее старшего брата Антонио. Конечно, с тех пор прошло уже так много лет — больше тридцати, она раздобрела и отяжелела. Это и понятно, она ведь никогда не работала, ни одного дня. Вокруг всегда было столько забот и тревог: муж, дочь, дом, болезни, покупки и многое другое, — чтобы сделалось уютно, и вкусно, и тепло. Даже в молодости ей было трудно сосредоточиться на чем-то, кроме этого, и вот теперь она стесняется своего располневшего тела, своего молчания по вечерам, зато она умеет замечательно слушать, именно поэтому он до сих пор рассказывает ей — нет, не все, все рассказать невозможно, — но многое. Иногда даже о работе. Тогда она снова чувствует себя той пятнадцатилетней девчонкой в коротенькой юбке, с маленькой грудью — и у него снова такие нежные руки…
Счастье — его ведь не надо искать и придумывать. Оно просто или есть, или…
Вот как этот несчастный русский. Это же надо, приехать из этой далекой России сюда, в Рим, и вдруг умереть. Как такое представить? Правда, муж накануне обмолвился, что у него нашли фотографию какой-то молодой женщины. Разумеется, он лишнего не скажет, на то он и комиссар, зато как интересно бывает строить свои собственные догадки, гораздо интереснее, чем все эти сериалы.
Конечно, этот человек мог умереть от болезни, мало ли что бывает, но почему-то ей кажется, что нет. Даже себе она не может этого объяснить, но недаром же она, в конце концов, жена комиссара полиции и уже так долго. Она тоже кое-что понимает, и у нее тоже есть интуиция… Это мог быть соперник, партнер или конкурент по бизнесу, но гораздо интереснее думать, что это женщина. Потому что — страсть. Неужели это та женщина с фотографии? Скорее всего, он ее любил, да и она его, наверное, как же иначе? Может, он именно к ней приехал. Только зачем убивать того, кого любишь? И как жить после? А вот жена — очень даже может быть… Тогда тут не только ревность, месть, а еще и наследство. Конечно же, у него есть наследство, и, наверное, немаленькое, раз она пошла на такое. Значит, сильная женщина, вот она, София, никогда бы… Хотя…
Она вдруг отчетливо представила себе, как ее родной муж, ее комиссар скучным голосом бросает ей, не глядя:
— Я ухожу. Совсем. Пожалуйста, собери мои вещи и, главное, не забудь две мои любимые рубашки и костюм в серую полоску. И ради бога, София, ради бога, не надо устраивать сцен. Поздно. Уже поздно.
София глядит перед собой, и глаза ее слепы, а сигарета уже почти обжигает пальцы. Воздух темнеет, вечерняя синева накрывает город.
«Нет, этого просто не может быть, — она встряхивает головой. — Этого не будет, и все. Никогда. Потому что если… Нет, ни за что. Все равно. Это все глупые фантазии. И потом, а где берут яд?»
Она водит тонким пальцем по моей груди и что-то едва слышно напевает. Окна, как всегда, настежь, утро заполняет все вокруг, ласкает наши тела, стекает по плечам, по бедрам, становится светом и голосом. Мария говорит:
— Надо же, как бывает. Никогда бы не поверила.
Я молчу.
— Ты не хочешь знать, чему? — она прижимается щекой к моему животу и смотрит на меня — снизу.
— Я знаю, но если скажу «нет», ты замолчишь, а я хочу слышать твой голос.
— Тогда скажи.
— Ты удивляешься тому, что мы до сих пор не надоели друг другу. Верно?
— Нет. Я удивляюсь, что мы не можем надоесть друг другу. Может, это потому, что мы редко видимся?
— Не думаю. Просто мы идеально друг другу подходим — все наши выпуклости и впуклости. Вот и все.
— И мы именно такими были созданы?
— Ну, это тебе виднее. Из нас двоих к богу ближе ты.
— Почему я?
— Во-первых, потому что ты ангел. У тебя ангельский голос, и ты так же красива. Во-вторых, ты живешь в Риме, а город этот божествен. А в-третьих, потому что я тебя обожествил. Захотел и обожествил. Просто.
— Ты меня не просто обожествил, ты меня создал. И мои счастливые глаза, и мое тело — погляди на него, дотронься до него. Дотронься здесь и здесь, везде. Ты сам не понимаешь, не понимаешь…
— «…и были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились этого» — написано в книге Бытия. И разве что-то изменилось с тех пор?
— Нам придется умереть в один день.
— Ну, если ты так хочешь… Но я бы еще немного повременил, конечно, при условии, что и ты тоже.
— Между прочим, я не шучу. В один день и еще два вздоха — после.
— Какие два вздоха? Умереть — это более-менее понятно, а что ты еще придумала?
— Это не я. Разве ты не слышал эту историю про два вздоха?
— Услышу сейчас от тебя. Давай, рассказывай, ну…
— Тогда отпусти меня. Хоть чуть-чуть.
— Не могу.
— Самую капельку, а я, как только закончу, сразу назад. — Ее лицо возникает у меня из подмышки. Она улыбается и тянется, как кошка.
— Спасибо. Скажи, ты знаешь, что происходит с человеком после смерти?
— Насколько я помню, его закапывают в землю, и из его тела вырастают цветы. Впрочем, могут быть варианты…
— Это ты мне рассказываешь про тело. А я говорю о человеке. Целиком.
— Извини, сейчас я могу думать только про тело.
— И правильно. К этому мы еще вернемся. Но слушай дальше. После смерти тело человека остывает, потому что его покидают воспоминания и любовь, ведь только они согревают нас по-настоящему. Чтобы они не пропали совсем, нужно всего лишь два раза вздохнуть. Иногда это называют агонией — два редких вздоха, когда уже перестало биться сердце. Но агония здесь ни при чем — человек всего лишь пытается удержать то, что нельзя потерять.
Первый вздох — все самые светлые его воспоминания. Второй — любовь. Если, конечно, ему повезло ее встретить.
— И что же дальше?
— Первый вздох дается без труда. Второй… второй случается редко.
— А если все же случается?
— Тогда человек не умирает. То есть физическое тело уже не вернуть, но дело ведь вовсе не в этом. То, что дорого на самом деле, — воспоминания и любовь — остается рядом с тем, о ком они и кому принадлежат.
— А когда умирает он?
— Они снова встречаются и обретают друг друга.
— Ну что же, красивая сказка.
— Пусть. Но ты увидишь, что она и про нас тоже — рано или поздно.
— Согласен. Только лучше бы поздно, ладно?
— Все будет, как ты скажешь, как ты хочешь. А теперь можно наконец обратно?
Я обнимаю ее, обхватываю собой всю — как только могу. Пусть мне не удержать молодость, пусть не удержать время, но уж ее, Аве Марию мою, не выпущу из рук, не отдам, не отдам, не отдам…
Коронер скучным голосом зачитывает еще неделю назад написанный им же самим текст:
— «…наличие в тканях и органах быстродействующего яда — растительного алкалоида из семейства… латинское название… Указанное вещество могло попасть в организм жертвы как с водой, так и с пищей;
…незначительные следы его были обнаружены в упаковке с мятными таблетками, найденными в кармане жертвы;
…ни в одной из оставшихся таблеток следов или наличия указанного вещества не обнаружено;
…все найденные на упаковке отпечатки пальцев принадлежат потерпевшему;
…таким образом, можно утверждать, что яд содержался только в одной из таблеток и был принят потерпевшим сознательно или случайно тринадцатого июля… года, между тринадцатью и четырнадцатью часами, что и явилось причиной смерти;
…каким образом и с чьей помощью упомянутая таблетка оказалась в упаковке среди прочих, в данный момент установить не представляется возможным.
…дает основания просить о закрытии дела».
Вечер на пьяцца Венеция был душным и шумным, и сегодня комиссар все-таки позволил себе настоящий кофе. Конечно, он испытывал угрызения совести, представляя молчаливый укор жены, но, во-первых, сегодня ему было что ей рассказать, а во-вторых… ему просто очень захотелось ощутить почти забытый вкус, может быть, даже заказать вторую чашку, чтобы ее-то уж выпить не торопясь, с удовольствием, маленькими горькими глотками и не думать, не думать ни о чем, кроме…
Он уже давно перестал удивляться происходящему, и с годами у него появилось очень неплохое чутье. Он знал, что занимает свое место по праву, — он и в самом деле неплохой комиссар, даже очень неплохой. Настолько, что, хотя никогда бы не признался в этом вслух, верил, что дороже всего на свете — истина. До такой степени, что иной раз легче умереть, чем сказать ей нет.
И никакой Страшный суд не в силах помешать.
Ни его начальство, ни его подчиненные об этом не догадывались, как и том, что он уже давно никого не осуждал, зато очень часто жалел. Не потому что был сентиментален, просто это здорово помогало в работе. Человек таков, каков он есть, и что тут поделаешь?
Это дело было не сложнее и не проще, чем многие другие. Яд мог оказаться среди таблеток за пару недель или пару минут до смерти, кто знает? Это могло быть сделано где угодно — здесь или в любом другом месте, близким другом или оскорбленной женщиной. Может быть, просто случайное совпадение места и времени — не важно.
Комиссар знал, кто НЕ убивал, остальное его не волновало.
Потому что есть нечто сильнее смерти, сильнее всего на свете. То, что не в силах разрушить даже время. Об этом шумит море и поют птицы, но нет таких слов — ни в одном из человеческих языков.
Ни логики, ни здравого смысла, ни улик — ничего.
А просто: Рим, лето, платаны…
Вдруг понять, где твой дом, и обратный билет не понадобится.
Он и не понадобился.
Комиссар тяжело вздыхает, отодвигает чашку с недопитым кофе, неуклюже поднимается из-за стола.
— Все-таки надо бы успеть к ужину, — бормочет он сам себе. — София, наверное, уже заждалась…
Если пойти от площади святого Петра вниз, на юг, спуститься в подземный переход рядом с туннелем, бросить мелкую монету сидящему на асфальте нищему, выйти на залитую солнцем булыжную мостовую, то сразу за небольшим безымянным перекрестком попадешь на улицу Форначчи. Она узкая и кривая, будто неправильно пришитый рукав, одна сторона ее всегда в тени. Именно здесь, напротив обычного уличного кафе, в доме под номером семьдесят восемь, в квартире на пятом этаже мы с Марией встречаем наши закаты.
У нас есть балкон, совсем крохотный, на каменных перилах герань. Купол собора накалился и сияет, как медный шар. Нас двое за круглым столом, и хочется плакать от счастья.
— В такие минуты начинаешь верить в вечную жизнь.
— Или в вечное сейчас.
— Что это значит?
— Лучше, чем сейчас, уже не будет. Никогда. По-другому — да, но не лучше. И в этой неповторимости — вечность.
— Твое сейчас проходит так быстро — быстрее, чем вздох.
— Пусть — даже если я завтра умру. Даже если после — ничего. У меня есть право на два вздоха после смерти. Ты обещала.
— Не шути так, Сережа, не надо. Мне страшно.
— Не бойся. Я не умру. Я не умру, пока ты любишь меня, а значит, я не умру никогда.
Слова кончаются.
Прикосновения взлетают и становятся музыкой. Ночь опускается на город, и тяжесть ее прекрасна…
— Смерть подождет, — шепчет она. — Ведь есть еще два вздоха, целых два вздоха — после.
— Аве Мария…
И тогда он подарил ей канарейку.
Он был крайне аккуратен и обязателен, а потому к каждому своему приобретению относился вдумчиво и старательно. В особых случаях даже с некоторым размахом — вот как сейчас. Размах, правда, был небольшой, зато от души, именно поэтому Катя получила не только клетку и к ней мисочку-поильник, но и цветастый, кажется плюшевый, платок, чтобы эту самую канарейку накрывать. На ночь.
Катя была рада. Не платку и не канарейке, а тому, что они ясно намекали на серьезность его намерений. То есть выказывали некую определенность, которой Катя хотела и которой ждала уже почти полтора года. Ровно столько, сколько любила. Не той любовью, от которой кровь закипает, а той, от которой в груди словно ниточка обрывается, и что-то тяжеленное вдруг ухает разом до самых печенок, и снова взлетает так, что дышать нечем.
Обычной, как все, вернее — почти все.
А вот кто был рад в самом деле, по-настоящему, так это Антошка. Потому что уже почти целых пять лет, то есть с самого рождения, ему жутко не везло. Ведь и невезучие дети рождаются тоже, что тут поделаешь?
Во-первых, он родился без отца. Вернее, отец-то у него, конечно, был — они есть всегда, но у всех по-разному: у кого-то просто есть, а у кого-то, вот как у Антошки, — вроде бы да, а на самом-то деле… Пока он, конечно, об этом не задумывался по-настоящему, да и вообще никак не задумывался, потому что маленький — и по возрасту, и просто, сам по себе. Ну да ничего, скоро ему, как водится, объяснят, расскажут — мальчишки во дворе, бабушки на лавочке у подъезда — кто же, если не они? Во-вторых, он, Антошка, часто болеет, из ангин почти не вылезает. Врачи говорят — миндалины. Только для операции пока рановато, пусть подрастет немного, вот тогда. Лет ему, как уже было сказано, и в самом деле немного, еще и пяти нет. Хотя и на это как посмотреть — ведь не говорит до сих пор, а пора бы уже, давно пора, другие вон в его-то возрасте — ого-го как…
Катя про все это Антошкино невезенье, конечно же, не забывала, ведь как про такое забудешь? Бывало, даже всплакнет тайком — в подушку или отвернувшись к окну, — солнце, оно ведь так слепит, что слез не удержать, а вы что подумали? Только чаще всего гнала от себя эти мысли, может, и сама того не сознавая. Он ведь совсем маленький еще, все впереди, вся жизнь, кто знает, как повернется, зачем же раньше времени… Да и какая разница, ее ведь он, ее кровинушка, другого-то все равно нет, да и не надо его, другого, не надо, и все. Ну и сама она тоже совсем еще молодая — тридцати нет, ведь и для себя чего-то хочется и верится пока еще в лучшее — человек, он для счастья рождается, иначе и быть не может, ну что тут непонятного? А иначе откуда бы он появился, скажите на милость, этот ее любимый? Правда, совместное будущее они между собой не обсуждали, но ведь и так понятно, что человек настроен серьезно — по всему видно. Вот и канарейка тому прямое подтверждение. Ну кто, по-вашему, канарейку дарит просто так — от щедрости душевной, из любви к животным или еще почему? Да никто — умысел тут, и все. Явный умысел.
На самом-то деле это вовсе не канарейка была, а кенар, то есть мальчик. А они, как известно, поют, и поют так, что заслушаешься. Вот и наш тоже пел, и не просто пел, а лучше многих других, можно сказать — талант. Только пения его никто никогда не слышал, разве что случайно, потому что пел он почти всегда про себя — с самого своего детства. Кто знает, почему? Может, потому, что ни матери своей не помнил, ни братьев и сестер, а оказался почему-то почти сразу в зоомагазине, среди щеглов и волнистых попугаев в соседних клетках. Они, может, и ничего были ребята, только ужасно глупы и разговорчивы. А что может быть невыносимее для такой чувствительной птицы, каким был наш мальчик? Ему даже петь было неловко рядом с их пустыми, крикливыми разговорами ни о чем — чтобы не подумали чего, не начали коситься, — какие ни есть, а, как ни крути, соседи. Все же лучше, чем этот огромный желтый удав в вольере напротив. Вроде и не шевелится, лежит себе кольцами. А только однажды поймал малыш на себе его тяжелый взгляд и… Разве захочется после такого петь, да и до пения ли тут вообще? Хорошо хоть, вольер из крепкого толстого стекла, а все равно лучше не видеть…
Больше всего любил он ночь, когда наступала наконец тишина и можно было просто сидеть на жердочке и смотреть на небо — хоть и виден был лишь небольшой треугольник его между оконным переплетом и соседними крышами. Зато, когда ночь выпадала ясная и безоблачная, именно в этом месте появлялась маленькая мерцающая звездочка. В такие минуты как раз и хотелось петь, так хотелось, что невозможно было терпеть. Тогда-то он и придумал вот это самое — петь про себя. Ах, если б кто-нибудь мог услышать эти его трели, если б мог…
Может, и трудно во все это поверить, а может, и не надо вовсе. Главное, что сейчас его клетка стоит на широком белом подоконнике, и шторы никогда не задергиваются, можно видеть разноцветные деревья, и облака, и автобусы, и сколько угодно неба. И хоть за окном шумно, а как будто тихо-тихо. И петь хочется по-настоящему, в голос.
Антошка просовывает сквозь прутья клетки крохотный кусочек халвы и улыбается — молча.
— Антоша, скажи птичке: Кеша. Ну скажи: Ке-е-е-ша-а… Птичке ведь надо знать, как ее зовут, правда? — Катя подходит сзади, опускается на корточки, обнимает сына, прижимает к себе.
У халвы незнакомый запах и вкус незнакомый, странный, влекущий, хочется клевать и клевать без конца. А мальчик-то вроде ничего, надо бы к нему получше приглядеться. Халвы вот принес…
Антошка по-прежнему улыбается и по-прежнему молчит. Ему привычно хорошо и уютно — вот на подоконнике клетка с птичкой, за ней окно, за окном старый тополь. С ним, кстати, еще предстоит разобраться, вчера вечером на узловатой, самой ближней к окну ветке появился совершенно незнакомый белый кот и так нахально разлегся, словно весь этот тополь его и больше ничей, хотя на самом деле он давно уже Антошкин. Да, видно, придется разбираться и с котом, и с тополем вместе. Он чувствует сзади привычное Катино тепло, ее руки, и пахнет от нее вкусно: утром, сном и гренками. Еще от нее тишина, сквозь которую слышны даже канареечные мысли, такие же легкие, порхающие, заливистые, как сама птица. Вот они перелетают с подоконника на диван, оттуда на полку с книгами и дальше, дальше — на самого Антошку, на маму — изучают и даже вроде бы радуются.
— Давай-ка, Антошенька, прибирай потихоньку свои игрушки, а я пойду на стол накрывать, ладно? И пальчик в клетку не надо совать, а то птичка испугаться может и клюнуть. Больно будет. Понял?
Про игрушки он забывает сразу же, вернее — даже не вспоминает. Какие уж тут игрушки, если стоит протянуть руку — и пожалуйста, живая канарейка. К тому же своя собственная, домашняя, можно сказать член семьи, за которого он, Антошка, в ответе. Больше-то некому — у мамы свои взрослые дела, работа, кухня, магазины. Дядя Сережа, хоть сам канарейку и принес, и на подоконник поставил, и даже объяснял маме, как за ней ухаживать надо, вроде бы про нее забыл. Так, глянет мельком, ага, вот она, клетка, там же, где и раньше, порядок, значит. И отворачивается. На кого же птичке надеяться — только на него, на Антошку, так получается. У него тоже, конечно, дел хватает, иногда ни минуты свободной не остается, но птичка, она ведь живая, не игрушка, под шкаф или под диван не забросишь. Вот опять клюв раскрыл, наверно есть хочет. Сейчас мы его…
Кенар и правда раскрыл клюв, наклонил голову и с любопытством поглядел на Антошку: интересно, что это он с задвижкой возится? Неужели и в самом деле откроет клетку? И что тогда делать прикажете — улететь? Хм… Вроде полагается, конечно, только как это сделать, он же в дверцу руку свою просунул ладошкой кверху, а на ней… Неужели снова халва? Как же тут улетишь? Как? Детская ладошка мягкая, душистая, Кеша — ладно, так и быть, пусть будет Кеша — осторожно поднимает лапку и ставит ее сначала на большой палец, потом перескакивает на ладонь, перебирает коготками — не больно, а как-то странно, Антошка никогда такого не испытывал, тепло и словно щекотно внутри. «А она ведь и в самом деле живая, эта птица», — эта мысль мелькает и тут же исчезает. Зато делается так хорошо, как никогда еще не было, и ужасно хочется Кешу погладить по крохотному желтому хохолку, как мама гладит его самого — по утрам или вечером, перед сном. Вдруг и птичке тоже понравится?
Детские мысли короткие, чистые, а птичьи похожи на детские — может, поэтому им так хорошо вдвоем?
— Антоша!
Антошка убегает на зов Кати. Дверца клетки остается открытой, и кенар опасливо поглядывает в ее сторону — и хочется вылететь, и страшно. А еще это ощущение детских пальцев на своей головке… В дверь звонят, и он подскакивает от неожиданности — господи, даже задуматься нельзя, как же эти люди любят громкие звуки.
Вокруг стола трое: Катя, Сережа и Антошка. И не в кухне, как обычно, а в столовой — праздник, что ли, у них какой? На Кешу никто не обращает внимания, никто не видит, что его клетка открыта. Зато он видит всех и даже вполне серьезно подумывает выйти, перелететь на стол и пройтись по белоснежной скатерти от тарелки к тарелке. В конце концов, он здесь тоже не посторонний — уже не посторонний. Пора бы и показать себя, так, на всякий случай. Тут повисшая над столом тишина отвлекает его от размышлений — что случилось? Птицы вообще невероятно любопытные существа, а уж наш-то… Он замирает, наклоняет голову, прислушивается, осторожно выглядывает из клетки. Блестят круглые черные глаза-бусины, перескакивают с одного лица на другое — ну, в чем дело?
Сережа держит в руке бокал с шампанским, видно, как пузырьки поднимаются вверх, лопаются, шипят.
— Ну что, Катя? Ну что же ты молчишь? Ты рада, скажи?
Молчит. Глаза огромные, смотрит на него, вроде бы улыбается, в глазах — испуг, радость и что-то такое еще, что словами никак не передать. Даже Антошка перестает ковырять вилкой в тарелке, поднимает на мать глаза, тоже прислушивается — точно как Кеша.
Откуда ни возьмись, на скатерти появляется маленькая бежевая коробочка. Сережа открывает ее и поворачивает к Кате. У нее все то же выражение лица, та же поза, только отчего-то влажная дорожка уже тянется вниз по щеке с той стороны, которая видна Кеше с Антошкой. Неужели слезы? От счастья? Из коробки достается колечко, надевается на правую Катину руку. Руку Сережа подносит к губам, целует.
— Ну вот, — говорит он. — Вот и все. Видишь, как просто.
Она кивает.
— Ну не молчи. Хотя бы поцелуй меня, что ли? Разве ты не рада?
Непонятно, почему, ну почему в словах его тоска? Вернее, не в словах, а в мыслях. Правда, они глубоко, и спрятаны, и слышатся словно издалека, как скрип двери, которую то открывает, то закрывает ветер — туда-сюда, туда-сюда — без конца…
«…а что же, конечно, просто. Куда уж проще. Только понимать это начинаешь не сразу, потому что, если бы сразу, столько всего бы не случилось. Жил бы себе спокойно, когда положено; женился бы, когда положено; ребенка б родил, может, даже и не одного. Дом, семья, работа — разве плохо? Все так живут, чем я лучше? Или хуже? И вообще, можно сказать, повезло, такая, как Катя, не каждому попадается и нечасто, очень-очень нечасто. Красивая, неглупая, преданная, самостоятельная. И что такое муж-летчик, знает не понаслышке. Конечно, ребенок маленький, так ведь и сама не девочка уже, слава богу, женщина, молодая женщина, в соку. К тому же это не просто ребенок, а Лешкин сын, так что… Короче, посмотрим, будет твердая мужская рука, глядишь, все и образуется. Да и своего еще родим, почему же нет? Отчего же тоскливо-то так, а? Сам себя уговариваю, словно… То, что было, — было, уже не вернется. Похоронено временем и засыпано его опавшими листьями. Есть то, что изменить невозможно. Была она, Саша, и нет. И уже не будет никогда. А выходит все так, как написано в той самой книжке. Вот она стоит на полке, ее, Сашин, подарок. Может, предчувствие — разлуки или не знаю чего, а только не могу забыть ни сами эти слова, ни как она их произнесла тогда: “И я протягиваю к тебе руки — через прошлое, настоящее и будущее. Через все, что не случилось и не случится уже никогда”.
Не могу, и все. Никак…»
У нее были аквамариновые глаза и светлые, почти белые волосы. Он зарывался в них лицом, припадал к ней и на секунду затихал, понимая, что время остановилось. Затихнуть больше чем на секунду он просто не мог — вот же она, рядом: ее губы, ее руки, она вся.
Однажды и совершенно неожиданно для самого себя он сказал ей:
— Саша, давай поженимся, а?
— Милый мой, — улыбнулась она. — Ну конечно, конечно же, мы поженимся, но только в другой жизни, ладно? В следующей. В этой нам и так слишком уж повезло, что мы встретились. Желать большего — все равно что желать абсолютного счастья — грешно. Многим и многим, ты и сам знаешь, крохи достаются, а нам смотри сколько солнца. Может, это ты его привозишь на своем самолете — каждый раз по чуть-чуть?
— Ага, каждый раз по лучику — для тебя.
— Ты мой лучик.
— Я не лучик, я летчик. Но все равно — твой…
Сережа таял — от ее слов, от ее голоса, от того, что она всегда рядом, так близко — даже тянуться не надо.
…Командировка была долгая, больше полугода, связи почти никакой, — есть, есть еще такие места на земле и такие командировки, что тут поделаешь.
Невозможно было поверить, что она просто не дождалась. Он и не верил, только от этого было не легче. Саша исчезла, словно и не было ее никогда, — совсем. В ее квартире жили чужие люди, по телефону отвечали разные незнакомые голоса — какой-то офис. Ее окружение, сослуживцы, те, кого он знал, кого смог найти, пожимали плечами — вдруг уволилась, уехала, куда — не сказала, попрощались по телефону, обещала звонить…
Время вернулось, а жизнь… нет, не кончилась, конечно. Она просто стала серая — цвета исчезли, не стало их больше, словно отменили. И он понял, что Саша и была его единственная любовь. Не то чтобы он задумывался об этом, нет, вот только тоска не ушла, стала привычной, временами почти незаметной, прижилась, — и это было хуже всего.
Только много позже — прошло целых три года, случайно — он узнал. Увидел однажды у метро ее подругу, вспомнил, подвез до дому. Та и проболталась…
Очень редкое заболевание, называется просто: «картонная кожа». Разумеется, у него есть обычное медицинское название, и латинское тоже есть. Нет только лечения, вот в чем дело. Настоящего — нет. Кожа постепенно, иногда очень медленно, грубеет, теряет чувствительность, делается неживой, как картон. Это может длиться долго. Иногда — годы.
Она знала. И позволила себе быть счастливой сколько смогла, до тех пор, пока… То, что его в тот момент не было рядом, все упростило: не было объяснений, вопросов, сочувствия, вообще ничего не было.
Не стало и ее, словно тоже не было никогда. Мираж…
А теперь вот — Катя.
«…наконец, а я? Молчу, как дура, глаз на него поднять не могу, а ведь ждала, и как ждала. Что же делать-то? Если бы раньше, всего на несколько лет, еще до… Он же не виноват, Сережа, никто не виноват. Мы же с ним живем, не просто в кино по вечерам. И Антошка, да и привыкла я к нему, уже привыкла. Слово-то какое ужасное, господи. Лешенька, миленький, хоть ты мне подскажи — оттуда. Ну пожалуйста, только ты один и можешь…»
Вот откуда это берется — стоит перед тобой совершенно незнакомый человек. Вроде бы самый обычный, ничего особенного, а губы твои уже улыбаются и не просто улыбаются, а в ответ на его улыбку. И ты уже совершенно точно знаешь, о чем он думает и что скажет, и что это все совсем не важно, потому что сердце твое начинает биться и трепетать, как у самой настоящей канарейки. И молчишь не оттого, что вдруг перехватило горло и забылись все слова, а потому что они — слова — бессильны. И начинаешь петь каждым своим движеньем — глаз, рук, движеньем души, всем своим существом, всем горлом — вот как птица.
И нет этому конца…
А началось все с обычного театрального буфета.
— Простите, можно задать вам вопрос?
— Какой?
— Видите ли, мы тут поспорили, кто вам больше нравится: Онегин или Ленский? Чисто по-женски, а?
— Если по-женски, ни тот ни другой. Или вы в смысле вокала?
— Нет-нет, я совсем в другом смысле, вы совершенно правильно поняли. Так кто?
— А вы с кем поспорили?
— С Лешкой, простите, с Алексеем, так его зовут. И меня тоже. А вас?
— Значит, Алексей и Алексей. И где же он, этот ваш приятель?
— Так он это я и есть. И я тоже я, понимаете? Два в одном, представляете, как вам повезло?
— Ага, понятно. А тот второй такой же самоуверенный, как и вы?
— Ну что вы, гораздо больше. Я против него… Но вы так и не ответили на мой вопрос — кто?
— Пожалуй… Гремин. Да, конечно, Гремин. А вам? Наверное, Татьяна?
— Не угадали. Нам нравится Пушкин, Александр Сергеевич. А если серьезно… Как вас зовут, вы тоже так и не ответили.
— Катя.
— Вот вы и нравитесь больше всего — Катя…
Потом было много чего. В армии засчитывают день за три, год за три — это если война. А как засчитать день счастья? А если их, этих дней, набралось на целых два с половиной года, и каждый был, как первый и последний, как единственный.
— Знаешь, иногда я смотрю на тебя, особенно если долго не видела — ну, день или два, — и мне сразу плакать хочется. Почему?
— Это Бахти. Девятая степень божественной любви.
— Все-то ты знаешь… А почему девятая?
— Потому что, если любишь по-настоящему, оказываешься на девятом небе. Именно там.
— Сразу на девятом? А как же первые восемь?
— Они не считаются, и все. Кришнаиты знают в этом толк. И летчики, конечно, тоже.
— Конечно. Вы вообще немножко другие, не как все. Ну вот как будто знаете что-то такое, что обычному человеку неведомо.
— Потому что у нас ведь на целую степень свободы больше, чем у остальных, — это очень много. И если хоть однажды ее почувствовал, уже никогда не забудешь. А ты умница, ты все-все понимаешь. От тебя тепло и запах родной, хочется припасть и долго-долго не отрываться.
— Припадай, Лешенька, припадай сколько хочешь, и не на долго-долго, а навсегда.
— Навсегда не бывает. Навсегда — это только после смерти. Но ты не бойся, мы ведь с тобой и умрем в один день.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, и все. Иначе просто не может быть. Ну вот скажи, разве ты сможешь без меня жить? А я без тебя?
— Ты же знаешь, что нет. Я о таком даже думать не хочу.
Так все у них было просто и радостно. Встретились, словно только для этого на свет родились: для восторгов и тайны прикосновений друг к другу, вздохов, вздрогов — и до, и после, и во время, всегда. Рассказать об этом невозможно, а вспоминать невыносимо, потому что чем больше счастья, тем меньше времени на него отпущено. И кто объяснит — почему?
Катя была уже беременна Антошкой, она была на седьмом месяце, когда… Открыла дверь — два человека в военной форме, а дальше, как в замедленной съемке: вот они снимают фуражки, вот опускают глаза…
В тот же день, ближе к вечеру, родился Антошка.
— Ну что ты, Сережа, я так рада. Просто иногда трудно найти слова. Я уже давно… Мы уже давно… — Катя улыбается изо всех сил — ему, себе, Антошке, да хоть бы и канарейке этой — все равно, кому. Кеша слышит ее мысли, видит, как она старается. Колечко блестит на пальце, играет огнями, слепит…
Клетка так и осталась открытой, и никто, совсем никто этого не заметил.
Катя ушла укладывать Антошку. Она тихо сидела рядом и едва-едва, кончиками пальцев гладила его по голове, так же, как сам он еще совсем недавно гладил Кешу. Сережа курил на балконе почему-то очень долго и разговаривал с кем-то, вернее не разговаривал, а пел. Только молча, про себя и так тихо, что Кеша даже не сразу понял. Потом он решил, что это и не важно вовсе, ведь кому надо, тот все равно услышит.
Неубранные тарелки на столе погрустили немного и тоже начали переговариваться, к ним присоединились недопитые бокалы. Все были немного озадачены, никто толком не понимал, что произошло, но осадок остался какой-то странный, нехороший. Подумав, Кеша гордо отвернулся от стола: вот еще, не хватало ему с посудой разговаривать. Легче и проще всего было бы, конечно, с Антошкой — если не поболтать, то помолчать-то уж точно. А может, и спеть вместе, дуэтом — человек и птица, что в этом такого? Он уже знал, что будет дальше: Сережа вот-вот отправится в ванную, он любит долго стоять под душем, шуметь водой, фыркать. Потом заглянет в детскую, и оттуда выйдет Катя. Она положит голову ему на грудь и руки на плечи, прижмется и скажет, как всегда беззвучно: спаси, сохрани, защити нас. Интересно, кому? А вот Сережа ничего не скажет, только обнимет ее сильными руками и уведет в спальню на всю долгую-долгую ночь.
Улететь, что ли? И клетка открыта, и балконная дверь приотворена, и вечер ясный. Тополь тоже совсем близко — взмахнул крыльями раз, другой и затерялся в листве. Тут Кеша вспомнил про кота, но сказал себе, что кот этот — животное гордое и разумное и уж никак не станет охотиться за маленькой и, можно сказать, знакомой птицей. Не зря же они все последние дни переглядывались друг с другом через окно и этот осенний стеклянный воздух. Пожалуй, любопытно было бы проверить. Удивляясь собственной храбрости, он вышел из клетки, слетел на пол, заперебирал лапками по направлению к балкону, подошел к самой двери — еще один, последний шаг и свобода. Кеша прислушался. Из спальни доносились какие-то странные звуки, будто кто-то скрипит, или плачет, или стонет, или все вместе. Почему-то он решил, что если плачет, то Катя, а вот скрипит и стонет, конечно же, Сережа. Ну да бог с ними, что же теперь делать, они большие, умные, сами разберутся. Не может же он один за всех беспокоиться, у него своих собственных дел вон сколько накопилось. Из Антошкиной комнаты долетали и, крадучись, исчезали в конце коридора едва слышные всхлипы, один за другим, чередой, вдох-выдох, вдох-выдох. Их-то Кеша понял сразу, он знал, что мальчик один в темноте боится и, если вдруг просыпается посреди ночи, начинает плакать — горько, неслышно, без слез, пока не уснет. Все потому, что Сережа решил вырастить из него настоящего мужчину, так он сказал. Что это такое, Антошка еще не совсем понял, но слова запомнил. Он вообще-то все очень даже хорошо понимает, может, даже больше, чем надо, и запоминает тоже, вот только не говорит. Пока не говорит.
Кеша задумался. Вдруг показалось, что комната эта похожа на клетку, только совсем непрозрачную. И другие комнаты тоже, из них ведь почти ничего не видно. Так и ходишь из одной в другую — без конца. А воздух, осень, деревья остаются так далеко, что и не добраться вовсе. Ему стало ужасно жалко всех — и Катю, и Сережу, и Антошку, и даже того самого кота. И вовсе не потому, что они из этих своих клеток улететь не могут, а потому что не замечают даже, что давно-давно в них сидят. Привыкли. Само это слово ему тоже совсем не понравилось, чувствовалась в нем какая-то обреченность, что ли. Не хватало той самой степени свободы, про которую говорил когда-то Сережа и которой сам Кеша обладал от рождения — просто потому что птица.
Он вернулся в клетку, попил из поильника. Задумался.
«Нет, останусь. Ну как они тут все без меня, особенно Антошка? Ему ведь еще многому надо научиться, не только говорить, — петь, летать, например. Иначе не только до девятого, до обычного неба не добраться. И кто его научит, если не я? Хотя он мальчик способный, недаром с ним так легко. Жизнь длинная. Будет еще и другая осень, и другие деревья, и даже другое небо. Главное — чтобы всегда хотелось летать и петь. Даже если молча — не важно, тебя услышат. Те, кому надо, — услышат.
И какая, в сущности, разница, человек ты или канарейка…»
Вишни расцвели.
Не открыть сегодня мне
Тетрадь с песнями[2].
— Если не знаешь, с чего начать, начинай с описания природы — всегда.
— Всегда? И даже не важно, о чем пишешь?
— Конечно. Это совершенно универсальный способ, независимо ни от чего.
— Почему? Разве такое может быть?
— Ну как тебе объяснить… Просто посмотри вокруг. Ты видишь это небо, лужайки, эти деревья? Слышишь, как они шепчутся, как говорят друг с другом? Обо всем, что вокруг, о каждом из нас.
— Значит, и о нас с тобой тоже?
Мы с ней в самом сердце Лондона, а Лондон — это, конечно же, Гайд-парк. Вот его клены и платаны — бредут, понурив отяжелевшие после недавнего дождя, набухшие влагой головы. Неподалеку, под старой, уже так давно склонившейся над водой ивой, парочка подростков — рваные джинсы, наушники, беззаботные лохматые макушки. Тут же, рядом, селезень, уткнув нежный клюв в утиную шею, самозабвенно топчет перышки своей подруги.
Точеная Наташина головка послушно поворачивается из стороны в сторону и вдруг оказывается у меня на плече.
— Рита… — она на несколько секунд умолкает, словно подбирая слова, и продолжает: — Ты сначала говоришь странные вещи, а потом всегда оказываешься права. Как тебе это удается, скажи?
Мне сорок два, ей семнадцать. Она называет меня по имени и обращается на ты. Для нее все просто: я — замученная бытом и кризисом учительница английского и на ближайшие несколько дней что-то вроде бонны для нее — красивой капризной девочки из богатой семьи, пожелавшей прогуляться в Лондон, — всего и только. Жизнь иногда подкидывает очень странные сюжеты. Вот и этот, наш с ней, тоже…
— И еще: именно тебя не удивило, что я решила изучать японский язык, у всех остальных просто глаза на лоб. Почему?
— Во-первых, японский язык — это прекрасно, хотя бы потому, что это Басё. А во-вторых, я все-таки немножко знаю тебя.
— Хм… А что говорит Марк?
— А что Марк? Ты же знаешь, как замечательно он умеет молчать и как любит это делать.
Еще он любит меня. Он звонит мне дважды в день, каждое утро и каждый вечер, говорит, что я превратилась в его привычку — не ту, которая убивает чувства, но ту, которая делает их еще острее. И это совершенно ни на что не похоже. Наташу он не любит совсем, вернее, не воспринимает ее всерьез, ворчит, что я во всем ей потакаю. Он прав и в этом тоже, потому что он прав всегда, с тех самых пор, как мы…
— Она чересчур избалована для своего возраста, ты не можешь этого отрицать. Слишком многое ей позволено. Почему с ней должна лететь именно ты, у нее ведь есть собственные родители? Мать-то уж могла бы…
— Потому что санкции, ты же знаешь. Много денег — много хлопот. Кроме того, ей надо практиковаться в языке.
— Насколько я помню, она собирается поступать на японский, а твоя специальность английская литература. Разве нет?
— Английский необходим в любом случае, ты же не будешь с этим спорить? И в любом случае лучше быть разносторонне образованным человеком.
— Как ты?
— Таких, как я, больше нет. Только вчера ты сам…
— Да, но ты каждый раз заставляешь меня проходить через ноль — осознавать это снова и снова. Как это может быть, скажи?
— Неужели все в самом деле так уж плохо? — смеюсь я.
— Улетно. Кажется, так она говорит, эта твоя Наташа? Послушай, ну не улетай, а?
Мы улетели. Потому что содержать двух моих, пусть уже совершеннолетних, мальчишек… Вот тебе и Лондон, милая моя. Все включено — кажется, так это называется.
— Рита, ты ведь любишь его, да? Если честно?
— А почему ты думаешь, что я стану об этом — с тобой? И с чего это вообще пришло тебе в голову?
— Потому что, когда ты о нем говоришь, когда мы о нем говорим, у тебя глаза такие… особенные.
— Это какие же?
— Я не могу… Я не знаю, как сказать.
— Ну вот, а собираешься в филологи. У филолога в голове слов знаешь сколько должно быть?
— Пусть. Есть чувства, которые больше слов. Так ты любишь его, скажи?
— Да. Пожалуй, да.
— Тогда почему вы не вместе?
— Так… Ты помнишь наш уговор? Если непременно хочешь вести взрослые беседы, мы сразу переходим на английский.
— Хоть на китайский, у тебя все равно ничего не выйдет. Все и так очевидно, не скроешь.
— Да я и не пытаюсь особо. Просто сейчас и с тобой не хочу об этом говорить.
— Потому что я, по-твоему, маленькая? Да?
— А разве нет? Есть вещи, которые тебе совершенно ни к чему. Ты просто-напросто не захочешь их понять, а тем более принять. По крайней мере пока.
— Ты говоришь, как все, — зачем? Я и так знаю, что вы, взрослые, умеете все усложнять. Ищете любые отговорки, лишь бы все-таки не оказаться вместе: семья, дети, деньги, бизнес. Вы все время боитесь ошибиться и все время ошибаетесь. Ошибочно женитесь, ошибочно разводитесь, остаетесь в одиночестве — тоже ошибочно.
— Все верно, Наташа, в твоем возрасте именно так и положено думать.
— Ну да. Сейчас ты скажешь, что потом жизнь все расставит по своим местам.
— Расставит, милая моя, конечно, расставит и даже не спросит. Только это будет потом, а пока наслаждайся молодостью и ее способностью все упрощать.
— Ты никак не хочешь понять, Рита. Я ничего не упрощаю, даже не собираюсь этого делать. Зачем, если все и так просто?
— Что ж… В таком случае, ты нашла рецепт счастья. Я за тебя рада, поверь, но мне отчего-то грустно.
— Его не надо искать, ну как ты не понимаешь? Он есть, и он в тебе, вот и все. В тебе, во мне, в каждом из нас.
— Значит, у тебя есть ответ на любой вопрос? Вернее, в тебе?
— Не на любой. Но на тот, который я слышу у себя внутри, — есть.
— И что же это за вопрос, моя птичка? И что же это за ответ?
— Только не смейся и не отмахивайся. То, что я скажу, настолько очевидно, что тебе сразу станет досадно, как ты сама не додумалась. Просто послушай и услышь.
— Хорошо, я попробую. Ну?
— Жизнь — это быть с тем, без кого ее нет. Без кого не выжить. Все.
— Все?
— Ничего не говори, просто вслушайся — не только в сами эти слова, но и в тишину после них.
Наташа встает, и ветер тут же подхватывает и начинает трепать ее светлые волосы. Она еще слишком юна, чтобы называться красивой, но вот-вот расцветет. Чуть раскосые, влажно-зеленые глаза, слегка выступающие скулы и матовая кожа — ах, эта вечная капля дикой монгольской крови. Еще у нее сильные стройные ноги и тонкие руки, которыми она размахивает, когда волнуется, — вот как сейчас. Временами она кажется мне почти родной, может, потому, что так похожа на меня прежнюю. Тогда я удивляюсь — то ли тому, что тоже была когда-то молодой, то ли тому, что на самом деле такой и осталась, если не считать отражения в зеркале. И все-таки мне совсем не хочется спорить с ней, и доказывать, и…
— Не понимаю. У тебя такое лицо, такой взгляд… Снисходительный. Почему, Рита? Ну что такого особенного ты успела в жизни? Увидеть больше стран? Прочесть больше книг? Узнать больше мужчин?
Она в самом деле завелась не на шутку, даже губы дрожат — вот-вот заплачет.
— А я знаю, почему! Ты боишься: а вдруг я права? Потому что ты сама когда-то думала так же. Когда-то давно. И верила в то, что уже почти совсем забыла сейчас. Потому что в тебе сидит страх. Страх показать, что у тебя внутри на самом деле. У вас у всех так, поэтому вы называете себя взрослыми. Вы без конца твердите о любви, а сами спешите задушить ее, едва заподозрив, что она может появиться. Разве нет? Хотя вы никогда не признаетесь в этом — ни один из вас, и ты тоже.
— Наташенька, да что с тобой? Если ты сама все понимаешь, так о чем же спорить? Просто каждому возрасту свое — ничего не поделаешь. И хорошо, что так.
— А я не хочу! Не хочу, как ты! Бояться своих слез, своей любви — не хочу!
Ну вот, наконец-то она расплакалась — беззвучно, только слезы, слезы, слезы. Плачь, милая, плачь, после этого всегда легче, почти всегда. Но все-таки: что же это такое? Что-то с ней не так, я же вижу. Влюбилась, что ли?
— Ну-ка, погоди… — я беру ее за руку. — Что-то случилось, да? Что-то, чего я не знаю и никто вообще не знает, ни родители, никто?
Аиста гнездо на ветру.
А под ним — за пределами бури –
Вишен спокойный цвет.
Сколько времени мы знакомы? Да всю ее, Наташину, жизнь. Все ее семнадцать лет, даже больше. Потому что Маришка, ее мать, — моя школьная подруга. Мало того, даже работали мы довольно долго в одной школе — я преподавала английский, она математику. Правда, она работала больше для удовольствия — ставка у нее была мизерная, — в основном чтобы показаться в учительской в новом дорогом наряде и рассказать, в каком ресторане они с мужем ужинали накануне вечером. Впрочем, это продолжалось не слишком долго: как и полагалось владельцу полулегального бизнеса и шальных денег, он довольно скоро ее бросил, и она снова оказалась прежней Маришкой — незаменимой и почти родной. У меня, между прочим, к тому времени уже был горячо любимый муж и наши драгоценные двойняшки: Котя и Мотя — Костя и Матвей. Маришка часто приходила к нам, мы пили чай, болтали, иногда она нас выручала — сидела с мальчишками, даже оставалась ночевать. И вдруг…
Самое смешное — когда я была такой же, как сейчас Наташа, мне казалось, что нет ничего ужасней скучной, монотонной жизни, такой, как у всех, без «вдруг», с обязательным многоточием в конце. Я пребывала в уверенности, что уж у меня-то впереди значительные и незабываемые события, а главное — совершенно небанальные.
Именно так и случилось.
Однажды солнечным воскресным утром мой любимый муж, обстоятельно позавтракав и промокнув салфеткой рот, произнес:
— Рита, послушай… Я хочу, чтобы ты все правильно поняла… все обстоятельства… Мне нелегко говорить, но и молчать я больше не могу — все зашло слишком далеко. Понимаешь, мы с Мариной… Я прошу тебя дать мне развод. Она… Она беременна. Так уж получилось, прости. Дети, разумеется, могут остаться с тобой, я буду помогать, не сомневайся. На квартиру я тоже не претендую. Ты должна понять…
И я поняла. Я всегда была очень понятливая, я вообще схватываю быстро.
Через семь месяцев родилась она — Наташа.
Гайд-парк в ясную погоду — это много зеленого, голубого и чуть-чуть серого. Он не умеет грустить и не умеет плакать, для этого тут заранее предусмотрены дожди и туманы.
— Наташа, я же вижу, я ведь все пойму, ну?
Она свернулась калачиком прямо на траве. Спрятала лицо в моих коленях, плечи все еще вздрагивают. Я глажу ее по голове, перебираю волосы. Маленькая большая девочка, дочь моего любимого мужа и лучшей подруги. Ее первому мужчине повезет, у нее сильное, красивое тело и правильные инстинкты. От нее уже пахнет женщиной.
— Ну все, все, уже прошло. Ты и сама хочешь мне рассказать, правда?
Наташа молча кивает прямо мне в колени, и я слышу оттуда ее приглушенный голос:
— Как же я могу рассказать то, что рассказать невозможно?
— Хорошо, тогда давай по порядку. Скажи, у родителей, дома все нормально?
Такой невинный вопрос, но и сейчас, спустя семнадцать лет, я жду ответа, нет, не затаив дыхание, но… Почему?
И ведь уже почти пять лет я люблю совсем другого мужчину, я люблю Марка — мучительной, зрелой и, скорее всего, последней любовью. И разве можно сравнить это чувство с тем, первым и наивным, к светловолосому юноше, на которого так похожи мои близнецы, мои Котя и Мотя.
Мужа я простила, сама того не заметив, сразу после того, как родилась Наташа, — скорее всего потому, что никогда не любила по-настоящему. К тому же беременность у Марины протекала тяжело, она лежала на сохранении почти все время, и где-то месяца через три я стала носить ей передачи. Вернее, мы носили их по очереди — он и я. Девочка родилась слабой и совсем крохотной, а Марине во время родов внесли инфекцию. Когда наконец они обе оказались дома… В общем, пришлось помогать. Иногда мне казалось, что мы живем одной большой семьей, у меня уже трое детей, вот только ночью трогают не меня, а ту, которая то ли еще беззащитней, то ли безжалостней…
Наташу, слава богу, выходили, Марина выздоровела и даже похорошела, и мы наконец отдалились, расцепились на самом деле. По Наташе я, конечно, скучала, — ну и что?
Потом они как-то быстро разбогатели, а я наоборот, впрочем, это неинтересно. Главное — мы перестали видеться совсем.
И вдруг через бог знает сколько лет…
Да-да, позвонила Марина и предложила заниматься с Наташей английским. Вернее, не предложила, она сказала по-другому: «Я хочу, чтобы ты…», ну и так далее. Словно мы расстались вчера, а может, и не расставались вовсе. «Хочу» я пропустила мимо ушей, зато ужасно обрадовалась. И даже не из-за денег, хотя и они были очень кстати. Оказалось, мне не хватало Наташи, и я вовсе не пыталась понять, почему.
Она выросла. Была живой, подвижной, умной, причем от природы — по-женски — уже тогда. С ней было легко говорить и вообще легко. Порой мне казалось, что она умеет читать мысли, и, возможно, не только мои. И знаете, так мне кажется до сих пор.
В тот же день вечером я встретила Марка.
И вот уже пять лет я для Наташи… Если я и могу чему-то ее научить, то лишь языку, всему остальному, наоборот, учит она меня, не догадываясь и не прикладывая никаких усилий. Нас ревнуют друг к другу — мои дети и даже Марк, только ее родители нет. А я довольно улыбаюсь про себя, как волчица, которой вернули щенка, пахнущего ее молоком. И вот мы с ней здесь, в Лондоне, и ее голова лежит на моих коленях.
— Ну так как? Дома все в порядке?
— Как обычно, — она поворачивается на спину, и глаза ее становятся синими, потому что в них отражается небо. — Скажи… Можно ли быть счастливым, сделав несчастным другого человека?
— Почему ты спрашиваешь? И почему ты спрашиваешь меня?
— Ох, Рита, тут столько всего, столько всего…
— Но я на самом деле не знаю. У меня нет ответа, понимаешь?
— Этого не должно быть, это неправильно. Ведь от настоящей любви светло. Нельзя быть счастливым за счет кого-то.
— Почему же? Таких людей очень много, ты ведь и сама уже знаешь.
— Ну да, например мои родители. Только на самом деле они несчастливы, просто не знают об этом. Или не хотят знать. А вот еще… Ты веришь, что ложь может быть во благо?
— Конечно. Правда, знаешь ли, нужна далеко не всегда. Слишком часто именно она делает нас несчастными.
— Значит, по-твоему, лучше врать? И тому, кого любишь, тоже?
— Иногда да. Если это помогает уберечь его от боли. Но вообще-то не обязательно именно врать, можно умолчать, не сказать о чем-то. У каждого может быть что-то свое, потаенное, правда?
— Выходит, я могу просто не говорить тебе, что люблю одного человека? Не говорить, и все?
— Ну, это как ты хочешь. Хотя я не думаю, что такая новость может меня расстроить или огорчить. В твоем возрасте как раз все и начинается. Люби себе на здоровье.
— Ну что ж… — она внезапно садится. — Если так, я и правда скажу. Не потому, что не боюсь причинить тебе боль, а потому что — хочу. Я хочу, чтобы ты почувствовала то же, что чувствую я, когда дважды в день звонит этот твой чертов телефон и глаза твои делаются сучьи, потому что это он, Марк. Два раза в день, утром и вечером, я тебя ненавижу, остальное время я ненавижу себя. Я люблю его, Рита. Уже полтора года это наша с ним тайна. Наша, слышишь? Моя и его. Через месяц мне исполнится восемнадцать. И тогда…
Вот она я — сижу на траве Гайд-парка и смотрю на облака. И думаю, что облаков на свете все-таки гораздо больше, чем слез. Вот и мои давно уже высохли, а облака все плывут и плывут. Поодаль, надев наушники, сидит Наташа. По ритмичным движениям ее головы я понимаю, что она слушает музыку, и рефлекторно думаю, что лучше бы упражнения по фонетике. Неужели это я совсем недавно плакала так горько и безутешно? Правильно, слезы, они в самом деле помогают почти всегда. Почти. Потому что кто знает, какая ерунда вдруг возьмет и придет в голову, и ты даже не понимаешь, как от нее избавиться. Вот, например, Наташа вроде бы говорила что-то такое про Марка и…
— Наташа!
Ее головка поворачивается.
— Что, Рита?
— Ты говорила недавно что-то такое… какую-то ерунду. О чем? Или мне показалось?
Она глядит на меня как-то очень долго, потом вздыхает.
— Да, я вспомнила, это насчет Present Perfect Continuous. Я уже давно хочу спросить, но все забываю. Только знаешь, давай не сейчас. По-моему, вот-вот дождь пойдет. Пора собираться, как ты думаешь?
И наконец я ясно понимаю — так ясно и больно, — что Марк в самом деле, в самом деле, тоже ее любит.
Полевой цветок
В лучах заката меня
Пленил на миг.
— Наконец-то! Почему так долго? Как вы долетели?
— Все нормально, все хорошо. Ты скучал?
— Ну а как ты думаешь? Ты все сама знаешь, верно?
— Все равно скажи. Мы, женщины, любим ушами.
— Ах ты, моя женщина… Господи, кто бы мог подумать. Все это время я только и делал, что смотрел на телефон, ждал твоего звонка.
— Вот-вот, и об этом тоже.
— А о чем же еще? И скажи наконец, когда мы встретимся? Когда ты…
— Не знаю. Меня пасут с утра до вечера, ты ведь помнишь, послезавтра первый вступительный экзамен. Но я все равно должна тебя увидеть — еще до.
— Ага… Тогда погоди. Мы не виделись уже так долго, лишняя пара дней ничего не решит. Тебе на самом деле надо заниматься.
— Мне на самом деле необходимо увидеть тебя.
— Что-то случилось? У тебя правда все в порядке?
— Конечно, ничего такого особенного. Ой, погоди, меня зовут… Послушай, давай через три часа на нашем месте. Ладно? У меня будет целых полчаса. Пока. Лю…
У этого есть много названий, и я знаю их все или почти все. И самым подходящим было бы «связался черт с младенцем» — если бы только этим младенцем не оказался я. Еще я знаю, что такое чувство быстро проходит — и это правильно. Потому что так должно быть. Так было, есть и так будет. Вот только, боюсь, не с нами. Мы-то как раз завязли глубоко и крепко, и скорее всего потому, что из нас двоих черт на самом деле именно она, Наташа.
Началось это вовсе не полтора года назад. Гораздо раньше — до нашей встречи и, может быть, даже еще до ее рождения. Я понял это в ту самую минуту, когда ее увидел. Ну а уж с той минуты, как увидел… Было ей тогда — да-да — тринадцать, и она стала со мной сразу резко, по-подростковому агрессивна: защитная реакция животного, зверя или девочки, которую я так мучительно, с первого взгляда — полюбил? захотел? учуял?
К тому времени я уже полгода встречался с Ритой. Как обычно и бывает, все вышло случайно, по крайней мере на первый взгляд. По крайней мере, мне тогда так показалось. Я открыл дверь своим ключом, вошел и услышал не Ритино обычное: «Марик, это ты?», а два голоса, говорящих по-английски: Ритин — тихий и до мелочей знакомый, и монотонный, чуть даже хрипловатый и резкий — другой. Помнится, сразу захотелось, чтобы этот другой замолчал, — почему?
Рита нас и познакомила, вернее, представила мне — ее. Они вышли из комнаты, и она сказала: «Познакомься, вот та самая девочка, про которую я тебе рассказывала, — моя почти что дочка, хоть и ученица. В общем, вот она, Наташа». Конечно же, я помнил эту историю, ведь ее главной героиней была Рита, которую я любил. Тогда — любил…
Я протянул Наташе руку, она вложила в нее свою, маленькую и горячую, как лед, ладошку, тут же поспешно выдернула, покраснела и, что-то пробормотав себе под нос, буквально вылетела из квартиры. По-моему, на ней была какая-то майка с тонкими бретельками, совершенно детская короткая юбка — почему-то она показалась мне голой.
— Господи, как она смутилась, бедняжка, — засмеялась ей вслед Рита. — Это из-за тебя. Ну ничего, скоро она поймет свою силу, еще года три-четыре, и тогда…
Я кивнул и проглотил слюну. Она по-прежнему стояла передо мной: чуть раскосые серо-зеленые глаза, матовая кожа и гладкие, почти детские коленки. На одной была свежая ссадина и капля запекшейся крови. И я вдруг захотел ее. Чудовищно и необъяснимо. Даже не как женщину, а как… неведомого зверька — гибкого, хитрого, опасного, который пока что и сам не осознал свою опасность и свою силу.
Я всегда любил зрелых женщин. Я и сейчас их люблю. То, что произошломежду нами — мной и Наташей, — случайность, ошибка, совершенно дикая, невероятная флуктуация. Этого ни в коем случае не должно было произойти — и все-таки произошло. И если кому-нибудь по ту или по эту сторону добра и зла захочется вменить это мне в вину, я поклянусь чем угодно — нет. Потому что дело не в возрасте, дело в сути. В том, что играет, поет, переливается всеми цветами неба и земли у нее внутри, — все это создано для меня и мое, и проклят будет тот, кто не понял бы меня.
Я не трогал ее — до прошлого лета. Я не мог и не хотел лишить ее детства. Смешно сказать… Мы встречались украдкой, чтобы держать друг друга за руки и болтать обо всякой ерунде. Она росла у меня на глазах и писала мне смешные письма, она посылала мне свои фотографии, от которых кипела кровь и мутилось сознание. Она так стремительно взрослела и однажды — вдруг — отдала мне себя навечно, не спрашивая и не сомневаясь. И от этой ее уверенности в себе, в своей прелести и силе, в правоте того, что должно было случиться, я потерял голову еще больше.
Июнь и небо. Пахнет свежескошенной травой. Домик-развалюха, зато на самом берегу. Под окном молодая береза, клевер и пчелы — они ведь любят, где сладко. Сладко ли ей сейчас? Впервые я задумываюсь о том, что чувствует женщина, которая рядом. Сколько их было… Я всегда был уверен, что им со мной хорошо. А сейчас… сейчас мне этого мало. Мне необходимо знать наверняка, что ей, Наташе, так же хорошо, как и мне. Не лучше, нет, потому что лучше не бывает. Потому что лучше — просто не может быть.
И что же это — такая власть женщины надо мной?
Неужели зло?
Все волнения, всю печаль
Твоего смятенного сердца
Гибкой иве отдай.
…лежать на стареньком одеяле прямо под яблоней и смотреть, как солнце клонится к горизонту. Там, за горизонтом, уже другой день, другая жизнь. Но разве это так уж обязательно — дожить до завтра? Счастье — вот, протяни руку и дотронешься. Наташина голова на моей груди, и этот сумасшедший запах лета и ее тела, и единственное, чего хочется на самом деле, — остаться в этом предзакатном сегодня навсегда, навсегда, навсегда…
— Как ты думаешь, зачем человек рождается на свет?
— Ну как зачем? Чтобы жить.
— И все?
— Конечно. А разве нет?
— Тогда это скучно. Должно быть что-то еще.
— И что же? Ты знаешь?
— Да. Но если я скажу, ты будешь смеяться.
— Не буду. Честное слово.
— Будешь, будешь. Ты все время надо мной смеешься, только я не обижаюсь. Потому что это ты, а не все остальные. Ты любишь.
— Кто это — остальные?
— Ну мама, папа, даже Рита. Все.
— И что? Разве они тебя не любят?
— Они заботятся, это совсем-совсем другое.
— Я думал — одно и то же.
— Вовсе нет. Любить — значит получать удовольствие.
— Наверное, еще и доставлять?
— Так в этом-то и фишка. Если нет, это просто… сожительство — по-вашему, по-взрослому. Как у…
— У кого?
— Да хотя бы у мамы с папой.
— Мне казалось, у вас хорошая, дружная семья.
— У нас обычная семья. Моим родителям достаточно того, что у них есть. Большего они не то что не хотят, просто не видят. Не знают, что оно существует. Хотя отец погуливает, — она усмехнулась. — Но, по крайней мере, никто хоть про это не знает.
Я смотрю на нее с удивлением: вот, оказывается, как…
— Никто, кроме тебя?
— Я хотела узнать и узнала. Ничего особенного.
— Но зачем?
— Просто интересно. Мне интересно про людей, понимаешь? Узнавать про них разные вещи, и вообще… Их слабости.
— Но как ты… Ты что, следишь за собственным отцом?
— Сейчас уже нет.
— А раньше, значит, — да?
— Значит. Мне с самого детства твердят, что жизнь нелегкая штука и надо быть готовой к трудностям.
— Да о каких трудностях ты говоришь? Ты же еще маленькая такая…
Наташа поворачивает голову и смотрит на меня — долго. Произносит:
— Ты уверен? — снова откидывается на спину и добавляет: — Самое трудное — это удержать счастье. И если кто-нибудь захочет этому помешать…
— И что же ты называешь этим словом?
— Быть с тем, кого любишь.
— И все?
— Нет, это только начало. Я хочу с каждым днем становиться для него все больше и больше необходимой. Хочу его всего — целиком.
— Так ты хищница?
— Я кузнечик в кулаке.
— Как? Кузнечик в кулаке? Что это?
— Первая строчка моего хокку.
— А ты разве?.. Почему же я не знал? И давно ты их… сочиняешь?
— Всю жизнь.
— И много их у тебя?
— Нет, только это: кузнечик в кулаке.
— Ну что ж… А ты знаешь, тебе идет. Пожалуй, и в самом деле…
— А еще я зверек. Твой зверек. Ты меня так называл — помнишь?
— Почему называл? Ты и сейчас мой зверек. И будешь им, и останешься им. Поняла?
— Давно, с первой минуты. А сейчас иди сюда. Иди ко мне. Скорее, ну…
Наше место — обычная скамейка в Нескучном саду, в стороне от аллей, совершенно незаметная посреди кустов шиповника. Еще прошлым летом мы набрели на нее и влюбились — в тишину, в запахи и друг в друга — снова.
Наташа немного опоздала и сразу кинулась мне на шею — открыто, шумно и смешно.
— Скучал?
Я киваю и вдыхаю ее всю сразу — и ветер, и вечер, и тревогу.
— Что-то случилось, да?
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что знаю тебя. Тебе неспокойно, тревожно. В чем дело?
Она кладет голову мне на грудь, прижимается сильно-сильно, как никто больше, и выдыхает:
— Я все рассказала Рите.
— Что — все?
— Все о нас.
И я молчу, молчу, молчу…
— Не молчи, говори, Марик, ну.
— Хорошо. Видишь, солнце заходит.
— При чем тут солнце? Ну заходит, и что?
— Ничего. Зачем ты это сделала?
— Не стерпела. Она вела себя так, будто ты ее собственность. Я разозлилась.
— Ну и что теперь? Тебе стало легче?
— Нет. Оказывается, я ее все-таки люблю.
— Знаешь, оказывается, и я…
— Что?
— И я. Не как тебя, конечно, — по-другому. По-другому…
— Так не бывает. Нельзя любить двоих одновременно. Ни по-другому, никак.
— Ты ужасно умная, Наташа, и ужасно взрослая, я до сих пор не понимаю, как это возможно, но все равно маленькая. Есть вещи, которых ты не знаешь. Запомни: бывает все.
— Это просто слова. Ты тоже запомни: я ни с кем не собираюсь тебя делить. Ты или мой, или…
— Или — что?
— Ничего, просто мой и все. Без или.
Как же я ее выучил. Я вижу ее насквозь, предвкушаю ее хитрости, ее желания и знаю ее тайные мысли. Даже те, что не хочу знать, я знаю тоже. Но, но, но… Она нужна мне, и именно такой — вся, всегда и навсегда. Дело за малым: зафиксировать степень близости — что-то вроде брачного контракта, в котором подробнейшим образом будет указано все: статья, степень вины, срок и все, что полагается. На меня надевают наручники, я оборачиваюсь и все-таки успеваю увидеть ее бледное лицо, красные искусанные губы и глаза, полные слез. Конвой…
— Почему ты молчишь?
— А что я могу сказать? И что ты хочешь услышать? Рита знает, значит, осталось только рассказать твоим родителям. Может быть, кстати, уже… Ну а дальше наряд полиции, следствие, суд и… Конечно, ты будешь меня ждать. Может быть, даже целый год или два. Потом забудешь. Рита погрустит, поплачет и в конце концов начнет писать мне письма просто потому, что у нее доброе сердце. Вернусь я, само собой, к ней — если вернусь. И мы наконец поженимся. Скучно…
— Вот как ты себе это представляешь…
— Я просто проигрываю варианты и выбираю наиболее вероятный, а может быть, даже единственный.
— Все, что тебе надо, это выбрать меня.
— Я сделал это уже так давно. Ты же знаешь.
— Это просто слова и больше ничего.
— Тебе, как всегда, мало?
— Да. Я ведь сказала, что хочу все.
— У тебя, поверь мне, есть гораздо больше, чем все. С самого начала.
Она встает.
— Мне уже пора.
— Да, конечно. Идем.
Наташа хватается за мою руку и держится за нее цепко, как ребенок. У подъезда утыкается мне в грудь, поднимает на меня глаза и спрашивает:
— Ты позвонишь Рите?
— Конечно.
— Прости меня.
— А разве у меня есть выбор?
…Наш поцелуй длится и длится, и нет в нем горечи, словно мне, как и ей, Наташе, еще целых две недели и один день — до восемнадцати лет.
Снег согнул бамбук,
Словно мир вокруг него
Перевернулся.
Он позвонил и сказал, что придет через полчаса.
Все на самом деле просто, как обычное уравнение. Не то чтобы мне до сих пор не дает покоя школьный курс математики, а как-то не получается забыть. Я — всегда вычитаемое. Меня вычитают, вычеркивают из жизни в который раз, и именно те, кого я люблю. Неизвестный член уравнения — это Наташа. Потому что, хоть я и знаю ее всю жизнь, оказалось, не знаю совсем. И, наконец, Марк, которого, как корень из числа, уже совершенно ни к чему извлекать из Наташи, да и вообще извлекать, ведь для меня его все равно уже нет, и какое мне дело до всего остального?
Пять лет счастья — это не так уж и мало.
Он нашел меня во мне и раскрыл — как цветок или раковину — до самой перламутровой сути. Он пользовался мной многократно и со вкусом для своего и моего удовольствия — чего же еще? О чем еще может мечтать одинокая учительница английского за сорок, с таким жизненным опытом, как у меня? Наташа права: мы в самом деле все время рассуждаем про любовь и даже вроде бы хотим ее, а сами — боимся ее. Да и как тут не бояться…
Разве можно остановить время?
Чтобы больше никаких «вдруг» и никаких многоточий. Просто поставить точку, и все. Свернуться на диване в позе зародыша, обхватить плюшевого зайца, прижать к животу — не хочу, оставьте меня все… И именно сейчас, когда уже ничего не осталось, вспоминать все самое хорошее, самое дорогое с одной-единственной целью — похоронить…
Звонок обрушился на плечи, как ледяной душ, заставил подняться, подойти к двери, открыть.
— Здравствуй. Можно войти?
— Входи, — отступаю в сторону.
— Прости, я не стал открывать своим ключом.
Пожимаю плечами, поворачиваюсь, иду в комнату. Позади его шаги.
— Рита… Рита, ну подожди же, постой…
Останавливаюсь, поворачиваюсь, поднимаю на него глаза. Жду.
— Нам надо поговорить. Все совсем не так, как кажется, как может показаться, как ты думаешь. Совсем… Ты сможешь понять, я знаю. Только ты и сможешь. Пусть не простить, хотя бы — понять. Ты же меня знаешь, как никто, ты же все помнишь, не можешь не помнить. Я объясню, и ты поймешь, ты должна…
Почти двадцать лет, и ничего не изменилось, слова все те же: ты — должна — понять. Всю свою жизнь я только и делаю, что отдаю, — и все еще должна. А самое странное, что так оно и есть. Мой последний оставшийся долг — самой себе. И его-то уж я отдам. Сегодня же. Сейчас же. Поэтому я произношу единственное, в чем еще остался хоть какой-то смысл:
— Уходи.
На полке маленькая статуэтка из бронзы — нагая девушка на коленях, запрокинув голову, глядит на кого-то снизу вверх. На кого-то, видимого только ей. Руки безвольно опущены, вся она истома и желание. Желание забрать у меня мою последнюю любовь. Она еще не знает, что опоздала, потому что сейчас я…
Можно взять телефон и позвонить моему бывшему любимому мужу и бывшей подруге, а можно открыть балконную дверь и…
И то и другое, скорее всего, закончится довольно грязно, но я готова.
Осталось только выбрать.
Взмах весла, ветер
И брызги холодных волн.
Слезы на щеках.
У Наташи начались занятия в институте, и наши встречи стали не такими частыми. К тому же все уже было известно ее отцу. Но ни первое, ни второе, ни третье не имело никакого значения. Она уже была мне родной, а значит, больше, чем любимой.
О будущем я почти не думал. Рита не стояла между нами, и мне вдруг показалось — а почему бы, собственно, и нет? Я уже не мыслил себя без Наташи — мне хотелось просыпаться рядом с ней, трогать ее — каждый день и каждую ночь…
«Люди живут вместе и при гораздо большей разнице в возрасте», — уговаривал я себя. Совершенно безотчетно, не принимая никаких решений, я уже выстраивал нашу судьбу.
Осознание того, что все на самом деле возможно, переполняло меня. Наташе я об этом не говорил, предвкушая этот момент, как долгожданный подарок, как откровение. Да и к чему было торопиться, если и сейчас, вот в эту самую минуту — так неправдоподобно, так сказочно хорошо жить.
Начались спокойные, почти семейные будни, пусть безо всяких обязательств и быта, зато с той долей привычки к Наташе и к обладанию ей, которая во многом хоть и напоминала то же самое с Ритой, но по-настоящему сводила с ума. От ощущения доступности ее — в любую секунду — просто сносило крышу. Мне стало казаться, что я приручил ее до конца, — я забыл, что нельзя, невозможно приручить ветер, или радугу, или парящую в небе просто так птицу. А Наташа была всем сразу — и радугой, и ветром, и птицей, — так уж она была устроена.
Со временем я начал замечать, что Наташа то ли погрустнела, то ли стала задумчивей, чем обычно, чем раньше. Нет-нет, она все еще оставалась прежней, но я начал беситься. А потом… В общем, чем больше она отдалялась от меня, тем больше я ее хотел. Уже давно она перестала быть для меня тринадцатилетним зверьком-подростком. Она стала моей женщиной, и я знал ее наизусть — ее мысли, ее вкус, ее желания, ее фантазии…
Я не смогу передать, как это было. А просто — будто у скрипки лопнула струна.
Счастье оказалось непосильным.
Так бывает.
Цветы засохли,
Но семена летят,
Как чьи-то слезы.
Полгода — не такой уж долгий срок. Голос у нее остался совершенно тот же: чуть хрипловатый и, несмотря ни на что, ужасно родной. Только слова она выговаривала медленно, будто нехотя, — как никогда прежде.
— Привет, это я. Мне очень нужно тебя увидеть. Можно, я приду прямо сейчас?
Все-таки она изменилась, а может, просто стала старше. А может, изменилась я — или, в конце концов, элементарно соскучилась. Удивительно. Нет, не то, что случилось, — это, за исключением некоторых деталей, как раз более чем банально. Другое… Я винила Марка — разумеется, Марину, бывшего моего мужа, — конечно, себя, наконец. Только ее — нет. Не могу сказать, что не пыталась, но…
— Ты не поздравила меня с днем рождения.
— Да.
— Я ждала.
— Значит, я не оправдала твоих ожиданий, ничего не поделаешь.
— И с поступлением тоже.
Я пожимаю плечами — молча.
— Еще я скучала. Ты, наверное, не веришь, но это так.
— С некоторых пор это слово не входит в мой лексикон — увы.
— Пусть, это не важно. Я скучаю по тебе, Рита, может быть, даже тоскую. Что-то есть между нами, какая-то связь, что-то общее. Иногда мне кажется, что ты мне родная. Хотя и по родным чаще всего так не скучают и, уж во всяком случае, не тоскуют.
— Я не стану с тобой ни соглашаться, ни спорить. Если ты так думаешь…
— Я не думаю, я чувствую. Послушай, а что если я — это ты, только на четверть века моложе? Тогда все сходится. И любим мы одного и того же мужчину.
— Ты пришла поговорить именно об этом?
— Не знаю, может быть. Хотя вряд ли, я хотела просто поговорить. Просто так. Ты знаешь, взрослеть ужасно скучно.
— С твоим характером и в твоем возрасте — не думаю, что это проблема, вокруг тебя всегда было много народа. Насколько я помню…
— Это все совсем не то. Все эти люди посторонние, чужие, не мои. Никто из них не знает, что я такое, что у меня внутри на самом деле.
— У тебя есть родители.
— Ну и что? Есть, да… Мама занимается только собой, а отец… У него слишком много женщин, а на них нужно время. Конечно, есть еще Марк, — Наташа на секунду замолкает, глядя на меня, отводит взгляд, видит ту самую бронзовую статуэтку. — Я ее помню. Мне всегда казалось, что мы чем-то похожи — то ли она на меня, то ли я на нее. Можно, ты мне ее когда-нибудь подаришь? Когда-нибудь потом? — она вздыхает. — Прости. Ну вот… Марк, он любит — да, но он любит всю меня целиком, какой он меня видит, какая я есть или какой я ему кажусь. Даже он не знает меня настоящую, меня до конца. А ведь я иногда думаю о страшном, темном, гадком…
— Не вижу в этом ничего особенного. В каждом человеке…
— Только не говори так. Я не каждый.
— Я так и не думаю. Как тебе объяснить… Ну вот есть дальтоники — люди, которые видят меньше цветов, чем обычный человек. А есть, наоборот, те, кто способен увидеть больше. Больше цветов, больше звуков, больше самих себя — не важно. Это как способность читать мысли, своего рода жизнь в три-де вместо двух.
— По-твоему, я такая?
— Да. Только это чаще всего не легче, а наоборот, ничего не поделаешь.
— Рита, ты добрая. Ты знаешь про меня больше других и понимаешь лучше всех, я не ошиблась. А главное — тебе про меня интересно. Но…
— Что?
— В общем… Это не помешало тебе тогда позвонить папе.
— Я все еще женщина. А женщина не бывает доброй, когда у нее отнимают… самца. Впрочем, я в самом деле была тогда не в себе.
— А сейчас?
— Не важно, что сейчас. Мы говорим не про меня.
— Мы говорим про все. Его ведь в самом деле могли посадить по этой идиотской статье, хотя совратила его я, и это ясно, как божий день.
— Я уже сказала, что была не в себе. И его все-таки не посадили — это главное.
— Только потому, что отец решил сначала поговорить со мной.
— Я рада, что ты смогла его уговорить.
— Вовсе нет, даже не пыталась. Просто объяснила, что у каждого из нас есть право на свою личную жизнь. Не только у меня — у него тоже.
— Вот как… Вот как ты…
— Вот так, да. Женщина не бывает доброй, когда у нее отнимают самца. Это ведь ты сказала.
— Ну да…
— О чем ты сейчас подумала?
— Как ни странно, о Марке. Мне его жаль.
— Почему? Со мной он счастлив. По-настоящему.
— Тогда зачем ты пришла?
— Рита, ты умная. Скорее всего, ты права, вот только он еще об этом не знает.
— Чего же тебе не хватает на этот раз? Все ведь получилось взаправду, точно как ты хотела.
— Может, да, а может, и нет — не знаю. Я еще не поняла.
— Тогда поторопись, мы ведь все живые, знаешь? И Марк в том числе.
Наташа вдруг начинает кусать губы, я вижу, что она волнуется.
— Ну, в чем дело? С преамбулой мы закончили. Зачем же ты все-таки пришла?
— Хорошо, — ее взгляд становится молящим и беспомощным, как у больной собаки. — Ты и правда все видишь и все понимаешь. Я… Скажи, а что, если бы Марк к тебе… вернулся, а?
Еще несколько месяцев назад я бы, наверное, просто задохнулась, как рыба, выброшенная на берег, от этих ее слов, но сейчас…
— Ты маленькая, жестокая и бестолковая девчонка! По-твоему, люди — это марионетки, которыми можно управлять, дергая за ниточки? Так ты думаешь, да?
— Ну… в большинстве случаев это именно так и есть, — она пожимает плечами. — Разве нет? Но не с тобой, честное слово, не с тобой. Ведь я — это немножечко ты, поэтому я здесь. Рита, я правда не такая уж плохая, вот правда. Даже наоборот.
— Вот-вот, ты — это наоборот, точно.
— Рита, послушай, я…
— А кроме «я» для тебя еще что-нибудь существует? Знаешь, что ты делаешь? Ты проводишь опыты над людьми. Над живыми людьми, над теми, кто тебя любит, — над нами. Смешно, да? Наблюдать, как мы дергаем лапками? И знаешь, что самое страшное? Тебе даже бывает нас жаль.
— Ты права, но ведь это делают все со всеми, чаще всего грубо и неумело. Так было всегда. А я… Я просто умнее, вот и все.
Она сидит на диване, скрестив по-турецки свои красивые ноги. Сквозь шелковую блузку просвечивает тело. Она стала женщиной. У нее удивительные линии и нежная кожа. Нет, она не красива — она прекрасна. Я ловлю себя на том, что любуюсь ею, Наташей. А может, собой, только на двадцать пять лет моложе. И значит, пора перестать сопротивляться, надо всего лишь продолжать ее любить, ведь она — это я. И она это знает.
— Слушай, у меня к тебе совершенно патологическое чувство, ему даже нет названия.
— Тогда, может, ты глубоко внутри лесбиянка?
— Вот сейчас я сделаю то, что хочу уже очень давно и очень сильно: я тебя отлуплю, а там посмотрим… — и я хватаю ее в охапку, и мы падаем, обнявшись, на диван и начинаем — что бы вы думали? — дико хохотать. Хохотать и плакать — навзрыд.
Больно…
Жадно пьет нектар
Бабочка-однодневка.
Осенний вечер.
Любимый мой, родной!
Я хочу рассказать тебе то, что не рассказывала никому и никогда, только сейчас и тебе — ведь ближе тебя у меня нет никого.
Мы все вышли из детства, и я тоже. Оно было у меня самым обычным и даже гораздо лучше, чем у многих. Я не знаю, почему все вышло так, а не иначе, но вышло именно так.
Сколько я себя помню, в детстве я любила представлять, что меня никто не любит. Будто родители меня бросили, взяли и сдали в детский дом. И мне там страшно и горько, но я все равно их люблю и жду, так же, как и все остальные. Но вместо родителей меня берут совершенно чужие, незнакомые люди, и мне обязательно надо им понравиться, потому что иначе они просто вернут меня обратно. И я стараюсь изо всех сил. Я улыбаюсь, заглядываю им в глаза, пытаюсь угадать их желания. Я словно все время говорю им: «Вы не ошиблись, я хорошая, вы никогда не пожалеете, честное слово». Нет, я не произношу этого вслух, но думаю, думаю, думаю эти слова — без конца. И — о чудо! — меня в самом деле начинают любить, жалеть и даже желать. Но в этом самом месте, когда все наконец сбывается, — мне отчего-то делается скучно. И я начинаю искать других, пока еще чужих и хмурых, — пусть и они полюбят меня тоже.
А потом вдруг оказалось, что можно играть в такое по-настоящему. И я играла, играла, играла — без конца. Это было так однообразно и скучно — со всеми, кроме Риты. А потом — почти сразу — появился ты.
Я люблю тебя, а любовь — это как химическая реакция, когда два человека, встретившись, сливаются — мыслями, привычками, запахами — всем. Правда, иногда получается гремучая смесь. И что тут поделаешь, если она взрывается? Все от любви, мой родной, все от любви.
С тех пор, как мы расстались…
Почему мы расстались? Разумеется, из-за меня — потому что была слишком глупа и наивна. Мне казалось, что невозможно быть счастливой, отобрав счастье у кого-то. «Бог обязательно накажет нас, — думала я. — И он разлюбит меня очень скоро». Еще думала, что скоро надоем, боялась, что слишком молода и незрела для тебя, что она подходит тебе больше. Ты звал меня, а мне казалось, что ты обращаешься к ней. Я все время, каждую минуту помнила, что ее уже предавали раньше. Это было так мучительно, что в конце концов я не выдержала и предала себя, а вместе с собой и тебя.
Именно тогда они и начались, мои письма к тебе. Я пишу их, пишу и не отправляю. Вот и это тоже умрет неотправленным.
Через несколько дней я улетаю на стажировку в Японию, на целый год. Представляешь, буду вести уроки японского в местной школе. Конечно, это долго, но я обязательно вернусь, что бы ни случилось, пусть даже землетрясение. Вернусь, и приду к тебе, и скажу, что так и не научилась жить без тебя. И это неудивительно, потому что жизнь — это быть с тем, кого любишь. Без кого не выжить, — помнишь? Моя жизнь — это ты.
До встречи, любимый.
Твоя Наташа.
Туман и осенний дождь.
Но пусть невидима Фудзи,
Как радует сердце она.
Все кончается, и эта история тоже.
Мы с Марком часто вспоминаем Наташу, особенно по вечерам, когда восходит луна. Мне даже кажется, что на самом деле ее родина там. Мы любили ее, может, поэтому все случилось именно так. Всю свою жизнь она искала любви и никак не могла насытиться — еще, еще, еще. Наверное, она знала… Не предчувствовала, нет, — знала, она ведь была особенная, она была — Наташа.
Ее присутствие ощущается до сих пор, временами так остро, что я спрашиваю себя: а была ли она вообще? Что, если это всего лишь наша неосознанная тоска — по любви, по себе? Вот и пришлось придумать маленькую девочку — неведомого гибкого зверька, — так чудесно и безжалостно распорядившуюся нашими мыслями, желаниями, поступками, нашей судьбой… И то страшное землетрясение — тоже.
Но если так, откуда у меня этот белый лист тонкой рисовой бумаги и несколько строк — ее рукой, ее почерком, ее сердцем:
«Рита, он единственный понял меня до конца. Вот:
Взгляд не отвести –
Луна над горной грядой,
Родина моя.
— Ты могла бы завести собаку.
— Уже. Кавалер-спаниель, бело-рыжий. Зовут Паганель. Страсть какой любопытный и жутко умный, все знает, все понимает и молчать умеет — мужик. Красавец к тому же. Представляешь? Люблю ужасно. Хоть ему не надо ничего объяснять. Еще дом новый, большой и красивый, аж сама не верю. Если бы мне лет двадцать назад кто-нибудь сказал, что такое возможно, не поверила бы. Так что, видишь… А еще чуть ребенка не родила. Вот была бы хоть на пару лет моложе — тогда точно. Ну да еще не вечер, в следующей жизни рожу, какие наши годы.
Она поворачивает голову и глядит в окно, а я вижу ее затылок и нежный, детский завиток у самой шеи.
— Оля…
— Что? — ее взгляд снова обращается ко мне, и завиток прячется. — Ну что?
— А ведь ты счастливая.
— Да я и сама знаю.
— Ничего ты не знаешь. Тебя же бог поцеловал — в самую макушку.
Она смеется тихо-тихо, почти про себя.
— Не в макушку, совсем в другое место, и даже не в одно. Мне еще в детстве бабушка про это рассказывала.
— Про то, куда поцеловал?
— Ну да. Что если родинка, значит, тебя туда бог поцеловал. А у меня, представь, целых две. Одна вот здесь, — она касается ладонью груди, как раз там, где сердце. — А вторая…
— А вторая? — спрашиваю я.
— Не важно, — и снова смеется. На этот раз громко, беззаботно, совершенно по-детски.
Ну вот, смеется. Слава богу, хоть к вечеру разошлась. Совсем ведь недавно смотрела на меня огромными своими глазами и мяла в руках платок — вот-вот заплачет.
Нет, я не психолог, боже упаси, просто жилетка для старой подруги, только и всего. К тому же обстоятельства помогли: большая часть моего семейства — муж, дети и Собакин — благополучно отбыла в город, оставив главную добытчицу восстанавливаться после очередного выигранного турнира, гулять по лесу, слушать тишину и отсыпаться.
Не тут-то было…
Я бы, по правде говоря, лучше про лес рассказала, про июль, про запахи эти. Про полутона и полутени. Про то, как еж повадился в наш малинник — топает, шуршит, даже, по-моему, бормочет что-то на своем языке, и никакого с ним сладу.
Ан нет, сижу со счастливой женщиной и слушаю, как она плачет и жалуется на свое счастье.
— Знаешь, Люсь, как я тебе завидую? Ты вся такая рациональная, правильная, спокойная, и жизнь твоя похожа на шахматную партию — все продумано на много ходов вперед. Сколько лет тебя знаю, а не припомню, чтобы ты хоть раз теряла голову. Или все-таки было?
— Было, не было… Я просто такая, какая есть. А с шахматами мне и правда повезло. Если бы не они…
— Ага, в детстве ты ведь совсем бешеная была. Куда что девается?
— Как раз туда — в шахматы. Меня ведь в наших шахматных кругах знаешь как прозвали? Именно так — бешеная.
— Вот никогда бы не подумала. А на самом деле?
— Ну как тебе сказать. Бывает…
— А я зато тихая была. Тихая и задумчивая, помнишь?
— Еще бы. В тихом омуте…
Мы с Олей знакомы с детства, то есть давно, даже очень давно. Видимся, конечно, редко, особенно в последние лет десять. Понятно, у каждой своя жизнь, да и живем в разных концах мира, даже в разных полушариях, а земля, хоть и сильно уменьшилась в размерах, но…
Она просто позвонила из своего полушария и сказала, что нужно поговорить, очень. Не по телефону.
— Приезжай, — ответила я, не задумываясь. — У меня тут лес, тишина и даже несколько дней совсем свободного времени — как раз для тебя.
В шахматы я действительно играю неплохо. Даже хорошо. Иногда даже больше, чем хорошо. Уже давно они просто моя жизнь — в самом прямом смысле. Там мне интереснее, там я — я. Еще, разумеется, семья и Собакин, остальное интересует меня весьма отдаленно, да и времени на это остальное при таком количестве турниров… Короче, лишних встреч я избегаю, и это не просто блажь. Она, Оля, конечно, подруга детства, но детство-то давно кончилось. Не знаю, почему я так легко, словно ждала этого ее звонка, произнесла это самое слово: «Приезжай».
Произнесла — и удивилась сама себе.
Первое, что она сделала, выйдя из душа, — плюхнулась в собственное Собакино кресло, окинула взглядом стол, стены и вид из окна и сказала:
— Слушай, а есть что-нибудь покрепче? Чай с вареньем — это прекрасно, плюшки вообще улет, только не виделись мы сколько? Надо же как-то… отметить.
Пока я ставила на стол вино, оливки и сыр, пока доставала бокалы, она просто сидела и наблюдала за мной. Потом вдруг громко вздохнула.
— Я ведь чего прилетела-то? Мне позарез надо, чтобы ты меня выслушала. Просто выслушала и больше ничего. А под вино легче. И учти — я буду реветь. Не обращай внимания, поняла?
…поставила на стол уже полупустой бокал и, прищурившись, спросила:
— Ты когда-нибудь испытывала оргазм? Только честно.
Я поперхнулась оливкой и с трудом откашлялась.
— Ты проехала полмира, чтобы спросить меня… об этом?
— Не удивляйся, ладно? Я тебе все-все объясню. А пока просто ответь.
— Хм. Ну хорошо, хотя… В общем, доводилось, да. И что из того?
— Детали я у тебя выяснять не собираюсь, не беспокойся. И вообще это всего лишь термин, потому что надо же как-то назвать это состояние, чтобы ты поняла, о чем речь. Я ведь не о сексе, по крайней мере не только и не столько.
— Уже легче, — усмехаюсь я. — Просто камень с души. Ну?
— Дело в том, что он у всех разный, но есть одно свойство, общее для всех его видов, подвидов и прочих разновидностей. Не догадываешься, какое?
— Не догадываюсь. Честно говоря, даже не и пытаюсь. Дальше…
— Я так и думала. Это все твои шахматы. Выбрала… как это у вас называется… дебют, и ни налево, ни направо.
— А ты откуда про это знаешь? Тоже в шахматистки подалась или как?
— Или как, но это ничего не значит. У меня, между прочим, среди них даже любимые есть — целых три.
— Что? Среди дебютов? И какие же, позволь узнать?
— Пожалуйста. Ферзевый гамбит — раз, итальянская партия — два, сицилианская защита — три.
Я подумала, что на этот раз вино подействовало как-то слишком быстро, а вслух спросила:
— И почему же именно они? Ты и объяснить можешь?
— Люсенька, милая моя, да легко. Ферзь — это королева, то есть женщина и самая сильная фигура, без нее никуда — как в жизни. А остальные два… ну, я просто Италию люблю, вот и все.
— Так, — кивнула я. — С точки зрения логики гениально и, в общем, понятно… Теперь давай обратно к нашим пирогам, вернее к плюшкам. На чем мы там остановились?
Она забрасывает ноги на подлокотник, и я вижу, что у нее совсем детские коленки.
— На том, что есть нечто общее для всего, что принято называть оргазмом. Для архетипа как такового, понимаешь?
— Это ясно, как простая гамма… Слушай, в тебе умер великий оратор или дипломат. Дизраэли, например. И не захочешь, заслушаешься. Это дар.
— Между прочим, все очень серьезно, напрасно ты…
— Это не я, это вино. Сама виновата. Ну ладно, ладно, не дуйся, я в самом деле слушаю, ну…
— Ничего, у меня самолет только через пять дней, привыкнешь. Так вот. Это общее свойство: невозможность выдержать его — оргазм — дольше, чем… чем это возможно, понимаешь? Как счастье. Невыносимо быть счастливым долго — в самом прямом смысле: сердце лопнет, крыша улетит, мозг взорвется. Ведь правда?
А у нее на самом деле глаза женщины, которую любят. И не просто любят, а хотят, даже вожделеют. Чего уж там — счастливые глаза. Такие нечасто увидишь, скорее исчезающе редко. У меня самой такие — были ли вообще? Нет, не из-за призов и чемпионских званий, а вот как у нее, у Оли?
— А теперь представь, что ты угодила… в ураган, в шторм, не знаю, как сказать… Короче, вот в такой оргазм — в самую середину. И он все не кончается, словно время отменили, все длится и длится, и так тебе хорошо, что даже и не пытаешься удержать последние остатки своей уже и так улетевшей крыши. Люсь, ну ты куда? Ты меня не слушаешь совсем.
Я и правда отвлеклась.
Вспомнила — тот вечер и то утро. И восторг, и ветер, и звезды, полный набор, прямо как в романах. И надо же, столько лет прошло, а словно вчера, так остро и так… Ах, Оля, Оля, лучше бы она остановилась, не продолжала, потому что скоро мне неизбежно станет скучно. Все сведется к заурядному адюльтеру или легкому флирту, а то и просто виртуальному знакомству — без встреч, без букетов, но и без разочарований. Чудес не бывает, по крайней мере я в них уже давно не верю. Это просто издержки ее эвристического мышления и такого же характера — не она первая, не она последняя. В шахматах, слава богу, все совсем иначе.
… — Слушаю, и очень внимательно. Время отменили, крыша улетела, и тебе хорошо. Так?
— Ты поскучнела как-то, потухла, а зря! Я ведь самого главного еще не сказала. Понимаешь, я не могу так больше жить. Физически не могу. Это как передоз — когда слишком хорошо и слишком долго, можно умереть, без шуток. Я же вижу, ты думаешь, что я прилетела сюда к тебе, чтобы все пять дней только и делать, что рассказывать о своей сумасшедшей любви. Вовсе нет.
— Тогда для чего же?
— Да просто убежала, удрала.
— От чего? Или от кого?
Она поворачивается к окну.
— Смотри, как будто кровь разлилась над лесом. Красиво как и жутко.
— Оля, это закат. Так для чего убежала?
— Просто чтобы убежать. Только это все равно бесполезно, никуда мне от него не деться и от себя тоже.
— Вам что, действительно так хорошо вместе?
— Не то слово. Только я не об этом, об этом все равно не получится. Любить человека долго — годы — страстно, взаимно и с каждым днем все сильнее, — я знаю, так не бывает, но именно так все и есть. И выходит, что любовь — это бесконечная величина: чем дольше длится счастливое сегодня, тем дольше не наступает завтра, то есть время останавливается. А значит, наступает смерть.
Она тянется к бокалу, замирает на секунду и делает глоток.
— Люсь, понимаешь, я умираю. От счастливой любви. Чтобы этого не случилось, надо убежать. Вот я и пытаюсь — изо всех сил…
Я-то думала, что это возможно только в шахматах — нажимаешь кнопку на часах и останавливаешь время, а оказывается, и в жизни тоже. Во всяком случае, она этому, похоже, научилась. Только вот жизнь не шахматы и не игра вообще. А впрочем, кто знает? Да и какая разница, если больно…
Солнце, опускаясь, проникает в дом, перетекает через подоконник, заливает собой деревянный пол — скучно ему там, на небе. Вечер проходит сквозь нас, словно нож. Оля наконец начинает плакать. Немного вина на дне бокала — оно почему-то качается и никак не хочет успокоиться. Скоро утро.
Она заснула в слезах прямо там же, в Собакином кресле, а проснулась — веселая и беззаботная — в нашей с мужем постели, куда я перетащила ее лично почти на себе. Перед этим я убрала со стола и повесила в шкаф всю ее верхнюю одежду из чемодана, который она так и не удосужилась открыть. Было там, кстати, десять веселых, цветастых, летних сарафанов — только и всего. На всякий случай я решила запомнить, что следует брать с собой, убегая от счастливой любви, — а вдруг понадобится…
Остальной день мы провели беззаботно, празднично и праздно — на то он и июль.
Но вечер все-таки наступил и, как ни в чем не бывало, уселся с нами на веранде — пить чай. Честно говоря, вел он себя на этот раз довольно смирно, лишь временами шептал что-то себе под нос, словно удивляясь — ну что же это они тянут с продолжением?
Мы просто болтали, пока я не заметила, что плечи ее вдруг поникли. Луна глядела на нас сверху и тоже ждала.
— Слушай, — сказала я, — а почему бы тебе не рассказать обо всем по порядку? Раз уж ты здесь, и вечер, и июль, и луна, а?
— А ты что, в самом деле хочешь знать? Все-все?
— Конечно хочу.
— Мне вот показалось, что ты как раз не слишком любопытна, что ли…
— Это не любопытство и не его отсутствие. Это… Представь, что ты увидела цветок, который никогда не видела раньше. И тебе хочется его коснуться, ощутить его запах, потрогать лепестки…
— От тебя и про лепестки — странно, — она посмотрела на меня как-то очень по-взрослому. Покачала головой, вздохнула. — Никак не ожидала. Хорошо, расскажу и про лепестки тоже…
— Я человек с инстинктами. Я чувствую опасность еще до того, как опасность почувствует меня, поэтому неудивительно, что наше первое «настоящее» свидание с Володей — именно так его зовут… В общем, когда ко мне вернулось сознание и я снова смогла дышать, моими первыми словами были: «Володенька, а ведь ты страшный человек». Он ничего мне не ответил, только улыбнулся, и я поняла, что он меня может погубить. И испугалась — но не этого, а того, что не смогу убежать, ведь то, что я испытала… Дело вовсе не в том, как нам было в первый раз, а в том, что это «было» не кончается, и я без него уже не могу. Но и это не все, потому что главное — его полная, безраздельная власть надо мной.
У меня ведь и раньше были мужчины. Про некоторых ты знаешь, про других нет — не важно. Они, конечно, были разные, но все же такие одинаковые. И само собой — ни малейшей зависимости от них, никакой их власти надо мной, ни сном ни духом. Как только они начинали занимать слишком много места в моей жизни, я их оставляла. Потому что — инстинкты. А тут… он только взглянет на меня, и я сразу понимаю любое, веришь ли, любое его желание. И выполняю.
Мы встретились случайно — оказались за одним столиком на какой-то вечеринке, — как же давно это было, господи. Знаешь, даже стыдно рассказывать. Я еще ничего про него не знала, ни кто он, ни как зовут. А он просто посмотрел на меня, и я… почувствовала себя голойи то, что мне это нравится. Ну вот. А уж когда мы наконец разделись в самом деле…
Это продолжается до сих пор. Лавина, из которой не вырваться, летишь все быстрее, и конца этому нет. И страшно, и молишься, чтобы дальше, дальше, дальше — не важно куда, лишь бы не прекращалось, лишь бы вместе. Вот говорят: найти своего мужчину. Может быть, то, что происходит, как раз и есть вот это самое: найти своего мужчину. Потому что если нет, то что это тогда вообще? Наверное, никто не сможет понять меня до конца или почти никто, может, единицы — не знаю. Испытать — нет, испытывать такое…
Оля перевела дыхание. Взяла чашку с остывшим чаем, подержала и поставила обратно на блюдце.
— Понимаешь, мне надо во всем разобраться. Сама я не смогу, здесь нужен человек с холодным сердцем и рассудком, способный если не отбросить эмоции, то по крайней мере зажать их в кулак, не дать одержать над собой верх. Я перебрала всех, кого только могла, и остановилась на тебе. Потому что шахматы. Потому что логика. Потому что воля, наконец. А еще ты не станешь притворяться, что знаешь все лучше меня, не станешь успокаивать и убеждать, что я не первая и не последняя и он — Володя — такой же, как все, — задурил мне голову. Или станешь?
— Вообще-то я именно так пока и думаю, но говорю об этом только потому, что ты спросила. Увещевать, уговаривать тебя я не буду, не беспокойся. И потом, кто знает, может, ты заставишь меня думать по-другому. Так что рассказывай, не бойся.
— Ага. Ну хорошо. Представь, несколько месяцев он меня не трогал, так же как я его. Ты пойми, ему не надо было меня завоевывать, и мне его тоже — это было ясно с первой секунды. Но мы мучили друг друга — фантазиями, мечтами, недоговоренностями — совсем как дети, хотя оба знали, что все уже случилось и это непоправимо. Зато потом…
Ее лицо розовеет, и я уже знаю почему, и вдруг завидую — мучительно и остро.
— Тогда-то я и произнесла ту самую фразу про страшного человека. С тех пор я боюсь себя — незнакомой, той, которая родилась и которой все больше и больше. Я не знаю, что с ней делать, если вообще надо что-то делать. Но… — в ее глазах почти отчаяние. — Я ведь действительно теряю сознание, а когда прихожу в себя, оказывается, что на самом деле — нет. Я прихожу не в себя, понимаешь? И пожалуйста, не смотри на меня так, я не сошла с ума, я просто из него вышла… — она вздрагивает и умолкает.
…Небо сверкнуло зарницей, потом еще, еще. Вечер поднялся из-за стола и вышел. Ветер, шум листвы отовсюду.
Ночь.
Вот-вот начнется гроза.
Утром все еще шел дождь. Мы провалялись в кровати почти до полудня — пили кофе, болтали, смотрели старые фотографии. Развиднелось только после обеда, и мы наконец вышли из дома. Пахло прелой землей и лесом. С деревьев падали последние тяжелые капли. В малиннике все нижние ветки были голыми — ни одной ягоды.
— Неужели твой еж слопал?
— Как пить дать. Аппетит у него… Отъедается перед спячкой.
— А может, он не один, а с подругой?
— Нет, они поодиночке живут, я читала. Самцы и самки сходятся, только чтобы произвести потомство, и сразу разбегаются.
— Все-таки насколько природа умнее нас — никаких страданий, душевных мук. Сбежались — разбежались. Вот бы и мне так…
— У тебя для этого колючек маловато. Но сходство все же есть — малину ты любишь не меньше.
— Ага, — она срывает ягоду и отправляет в рот. — Очень. А насчет колючек ты не беспокойся, еще неизвестно, у кого больше.
Я усмехаюсь.
— Говори, говори…
— Ну так говорю же. Это, между прочим, совсем непросто — говорить, рассказывать, пусть даже тебе — моей старой подруге.
— Разве ты здесь не для этого? Сама захотела, сама позвонила, сама прилетела…
— Люсь, неужели ты так и не поняла? Какое там захотела? Я же погибаю! Я спасаться прилетела — к тебе. Я вообще не думала, что когда-нибудь с кем-нибудь — об этом…
— А с ним?
— С кем? С Володей? — Оля вздыхает. — В том-то и беда, что с ним я говорю обо всем. Обо всем абсолютно. У меня не остается ничего для себя — никакого личного пространства, никакой, даже самой интимной, мелочи или потаенного желания. Ничего, понимаешь? Я, как шкатулка без крышки, или без дна, или без того и другого вместе.
— Без дна и крышки, милая моя Оля, это просто дырка. А ты… тогда уж, скорее, артефакт.
Она смотрит на меня удивленно и долго, молча шевелит губами, наконец я слышу:
— Ух ты, а ведь и правда. Какая же ты все-таки умная, Люся, — вот так вот взяла и сразу все по полочкам.
— Если бы все… По твоим словам, у вас тянется уже довольно долго, и он все еще тебя любит, более того, хочет. То есть ты продолжаешь его удивлять, оставаться для него новой, иначе мне трудно представить мужчину, способного на такое постоянство. Конечно, может быть привычка. Но она всегда основана на быте, а у вас, насколько я понимаю, этого самого быта кот наплакал. Я не ошибаюсь?
— А ты на это способна? Знаешь, как-то раз мы сняли домик на озере — целых четыре дня, представляешь? Я приготовила ему солянку…
— Мясную или сборную? — смеюсь я.
— У тебя вместо мозгов компьютер, — смеется она в ответ. — Ни ту и ни другую — мою собственную.
— И как, что-то изменилось?
— И да, и нет. Это очень трудно объяснить, потому что всего лишь оттенки, а они заметны только нам и больше никому.
— Ну, это понятно.
— А мне непонятно, и чем дальше, тем больше. Мы ужасно много времени проводим вместе: или встречаемся, или говорим по телефону — каждый божий день. Иногда часами. На целую жизнь хватит, и не на одну, и представляешь, нам все еще мало. Я просто не знаю, что с этим делать, у нас нет двух похожих дней, двух одинаковых минут — и это при том, что мы знаем друг друга до последней… до последней родинки.
— Ну да, до той самой, я так и думала.
— Смейся, смейся, я ведь еще про секс даже слова не сказала.
— Так скажи.
— И скажу. Хотя про это вообще страшно.
— Да что же у тебя за страсти за такие? Про секс страшно, про любовь — вообще смертельно. Так просто не бывает, разве что в книгах, в реальной жизни нет. Я, во всяком случае, не встречала.
— Ага, все так думают, вот и ты тоже. Да я и сама, честно говоря, пока не влипла. По полной, — она поднимает на меня глаза, и явижу, что взгляд у нее в самом деле растерянный.
— А как иначе? Ты ведь не в кунсткамере живешь, не в музее. Ты работаешь, и я могу себе представить, как работаешь, потому что знаю, кем и как ты к этому пришла. Семью твою я знаю тоже, правда давно не видела, но все равно. Кстати, как там они — Олег, дети? Я имею в виду, во всей этой ситуации?
— Дети, слава богу, выросли, хотя живем вместе, но это ничего, дом большой, пусть. Бывает, по нескольку дней не видимся, так что сама понимаешь. А Олег… Короче, мы с ним на разных этажах.
— То есть как? — я делаю большие глаза. — Вы разошлись, что ли? И ты все это время молчала?
— Вот говорю. Нельзя же сразу все. Тебе, по-моему, и так хватило. Нет?
— Хватило — не хватило, ох… И давно вы по разным этажам… разъехались, разошлись — не знаю, как сказать? Значит, он догадался, да? Поэтому?
— Не совсем. Он не догадался, он догадывался. Пока я сама ему все не рассказала.
— Но зачем? Ты что, маленькая?
— Нет, но иногда ужасно хочется ею быть. Он, Володя, слишком меня избаловал, в этом все дело. С ним я чувствую себя ребенком, и не просто, а его ребенком. Даже когда мы… когда у нас вот это самое, понимаешь?
— Оля, послушай, а тебе не кажется, что все это здорово смахивает на патологию?
— Еще как! Я же с самого начала об этом тебе и толкую! Именно что патология, как врач тебе говорю. С тех пор как мы с Володей вместе, я сама не своя. Я совершаю странные поступки, я думаю странные мысли, я уже вроде бы и не я. Вот и Олегу рассказала все как раз поэтому, словно затмение какое-то. Дитя и дитя, что с него возьмешь.
— Тогда в чем же дело? Ты же хирург от бога. Кому как не тебе знать: если невозможно вылечить, надо удалить. Хотя, — я провожаю глазами очередную ягоду, которую она вполне беззаботно отправляет в рот, — мне, честно говоря, непонятно, если Олег все равно уже знает и вы с ним… на разных этажах, почему вы с Володей твоим до сих пор не вместе? Насколько я понимаю, он свободен, ничем особо не обременен. В чем проблема-то?
— Да ты что? Упаси бог! Упаси бог нас обоих! И больше не смей меня так пугать, слышишь? Значит, ты забыла все, о чем мы говорили, если предлагаешь такое. С чего мы начали наш разговор три дня назад? Помнишь?
— Ты спросила… спросила, испытывала ли я оргазм.
— Вот именно. И ты, между прочим, ответила утвердительно.
— Да, и что?
— А то, что нет никакой проблемы, нет, и все. Есть оргазм — непрекращающийся, и конца ему не видно. Да и не хотим мы, чтобы он заканчивался, потому что счастье. Мы стали наркоманами от любви, вот. Оба.
— Так я и говорю, если вам так хорошо вместе, почему не попробовать — хотя бы попробовать — вместе жить?
— Очень просто. Пока мы врозь, у каждого из нас остается хоть немного обычной жизни — чтобы на работу ходить или по магазинам, иногда встречаться с друзьями, функционировать на растительном уровне, что ли. А если мы посвятим друг другу все свое время… — она вздрагивает и поводит плечами, как от озноба.
— Ну и что тогда? Говори.
— Мы просто убьем друг друга, вот и все. Залюбим — до смерти.
Следующий вечер начался с самого утра. Он, собственно говоря, не прекращался вообще, и ночью тоже, — сон мне снился все время один и тот же и совершенно дурацкий. Представьте: мой собственный обожаемый Собакин, улыбаясь и что есть силы виляя хвостом, ее, Олиным, голосом проникновенно изрекает: «Залюблю до смерти». Проснулась я с головной болью.
За завтраком, глядя, как она, устремив взгляд в окно, задумчиво прихлебывает кофе и временами тихо улыбается в себя, я не удержалась.
— Ну и чему ты улыбаешься? Мне все это кажется довольно мрачным, да и тебе, думаю, тоже. Зависимость — это ведь ужасно тяжело.
— Не знаю. Мне не мрачно и вовсе не тяжело. Но у меня инстинкты, и они мне говорят, что я должна с этим что-то сделать. Вот и все.
— Тогда делай, уже пора.
— Делаю, Люся, делаю. Вот к тебе приехала, собаку завела.
— Так ты поэтому ее завела?
— Конечно, чтобы было с кем поговорить. Ведь кому еще такое расскажешь? Он, между прочим, все-все понимает и вообще чудо. Только, знаешь, странно… Он меня любит, даже боготворит, ревнует ко всем, а когда я прихожу от Володи после… этого, он не бросается ко мне, как обычно, а робко так подходит, как будто с опаской, как будто к чужой. Словно чует, что это уже не совсем я, а может, совсем не я, понимаешь? И только после того как обнюхает, снова признает.
— Оля…
— Что?
— А может, оставить все, как есть? Сама же говоришь — счастье…
— А все и останется, как есть, — она зябко поводит плечами, обхватывает их, смотрит в окно. — Скорее всего. Все, кроме меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Что в один прекрасный день возьму и не проснусь. Или проснусь, но уже не собой. Со временем не шутят. Там, где нет его, не может быть и нас. Только дело в том, что мне все равно. Потому что мое сегодня того стоит. Страшно другое: та, которой я стану, — не окажется ли она такой же, как все?
— А что в этом плохого?
— Наверное, ничего, только время снова станет ко мне — к ней — безжалостно.
— Да. Но ведь это происходит со всеми.
— И что, от этого должно быть легче? Нет. А еще… — глаза ее набухают слезами. — Вдруг она — я та — предаст Володю? И как же он тогда? Я точно знаю, ему без меня не…
Больше не было у нас разговоров про любовь, оргазм, жизнь и смерть. После обеда вернулось наконец остальное семейство с Собакиным вместе, в доме стало шумно, многолюдно и даже весело. Правда, Собакин повел себя как-то странно. Обычно он вполне с чужими приветлив и вежлив: и хвостом повиляет, и погладить позволит, если уж очень, а тут… Он вел себя так, словно ее, Оли, нет и никогда не было. Пустое место. Он ее просто в упор не видел, отворачивался даже, но старался держаться подальше. К креслу своему подошел, понюхал и отошел, ничего не говоря. Только через месяц или два забрал его себе снова.
Оля уехала наутро. Слова были сказаны, слезы — те, что были, — выплаканы, сарафаны сложены. Последний наш с ней поцелуй и…
— Вспоминай меня, ладно? Или не забывай. Пожалуйста, а то мне иногда в самом деле кажется, что меня нет, кончилась. В общем, ты все уже слышала, — она вздохнула. — А психиатр мне не нужен — ты ведь об этом подумала вчера? Психиатры счастливым без надобности.
Она весело махала нам — и людям, и собакам — пока такси не скрылось за поворотом. Я постояла немного и пошла в дом, к компьютеру и шахматам — до следующего турнира оставалось всего три недели, и было необходимо срочно проверить одно интересное и абсолютно новое продолжение ферзевого гамбита, пришедшее мне в голову накануне, завершающееся невероятно острой и красивой жертвой ферзя.
Может, и случайно, кто знает?
…конечно же, случайно. Я шла по зеленому коридору к залу прилета, надеясь, что организаторы не подвели и меня встречают. До города далеко, брать такси совсем не улыбалось, да еще пробки. И вдруг — ну а как еще — услышала совсем рядом:
— Ой, Люся! Неужели?
Это в самом деле была она. Оказывается, мы прилетели почти одновременно, оказывается, бывает и так.
Мы обнялись. Платье на ней было зеленое с синеватым отливом, как змеиная кожа или кожура неведомого фрукта. Она была ослепительна — в самом прямом смысле.
— Привет! Ты в Лондон по делам? Опять турнир, да? Надо же, вот так просто взять и встретиться. Я ужасно рада тебя видеть.
— Я тоже. Конечно, турнир, а что же еще может быть? Я редко уезжаю из дома просто так, ты же меня знаешь. Слушай, а как это — путешествовать в таком виде? Удобно?
— Вполне. Когда летишь первым классом, это почти не имеет значения. И времени нет переодеваться, до начала всего два часа, пока доедешь по этим пробкам…
— До начала чего?
— У нас заказана ложа в опере. Там сегодня «Травиата», одни звезды. Представляешь, пришлось билеты за полгода заказывать. Ты здесь надолго? Мы ведь бог знает сколько не виделись — целых два года, с ума сойти.
— Даже больше. Ты была у меня в июле, а сейчас начало октября.
— Ну вот, даже больше. Давай завтра встретимся и спокойно обо всем поговорим, хорошо?
— Нет, Оля, я не смогу, у меня завтра первый игровой день. Турниры начинаются вовремя и при любой погоде. Так что…
— Нет, ну невозможно так разойтись, и все. Тогда… давай хоть здесь где-нибудь посидим, кофе выпьем, что ли? Хоть несколько минут, а?
— Понимаешь, меня встречают, у меня трансфер, я не могу.
— Подождет твой трансфер, Ленечка сейчас все устроит. Кстати, вот он, познакомься, — и я только сейчас замечаю благообразного, хорошо одетого мужчину с седыми висками. Он стоит рядом, смотрит то на Олю, то на меня и вежливо улыбается. Через руку перекинут женский плащ. Я киваю ему и улыбаюсь тоже.
— Очень приятно…
Оля смеется:
— Да он по-русски почти ни слова не понимает, сколько ни бьюсь, бесполезно.
Она что-то быстро говорит ему по-французски, он улыбается еще шире, и… у него оказывается довольно приятный голос:
— Enchanté, madame! Ne vous inquiétez pas[3].
Он уходит, а я задаю ей совершенно дурацкий вопрос:
— Ты же сказала — Ленечка?
— Ну да, — смеется она. — Потому что Леонидас. Он грек, но очень давно живет во Франции. Я его так зову. По-моему, довольно мило. Он договорится с твоим трансфером, не беспокойся, доедешь в лучшем виде. Пойдем, вон там кафе, видишь?
… — Ну расскажи, как дела? Как ты, как муж, как дети? Как Собакин?
— Да все как всегда, как обычно. Как-то и рассказывать особо нечего, даже Собакин все в том же кресле — ничего нового. Вот у тебя, я вижу, кое-что в самом деле изменилось. Я права?
— Конечно, господи! Прежде всего, я уже не оперирую, да и из больницы ушла. И знаешь, не жалею. Ты ведь помнишь, я когда-то мечтала о медицине — и, смею думать, кое-чего добилась.
— Конечно, помню, еще бы. Ты молодец, всегда им была. Ты сильная, Оля.
— Была бы слабая, не смогла бы — ни из больницы уйти, ни жизнь новую начать.
— И что же это за жизнь? Расскажи, хотя бы в двух словах.
— Перешла в университет, преподаю, иногда консультирую, но нечасто. Когда-нибудь стану профессором и пришлю тебе монографию с надписью: бешеной Люське от автора с любовью.
— А что, — отвечаю я, — давай, присылай. И про бешеную ведь не забыла, а!
Мы смеемся.
— А вот и Ленечка вернулся, — они снова говорят по-французски, и Оля переводит: — Ну вот, я же тебе обещала. У нас есть еще время, немного, но есть, твой трансфер подождет. Ленечке это на раз.
— Спасибо, — говорю я. — Слушай, он, конечно, ничего мужчина, импозантный, а как же… Володя, кажется, да? Из-за которого ты тогда приезжала? Я ведь так ничего и не знаю, как там у вас.
Она смотрит на меня с недоумением, с удивлением даже и после паузы произносит:
— Люся, ты о чем? Какой Володя? Я к тебе приезжала — соскучилась я по тебе, между прочим. Ну и отдохнуть немного — заодно. И что?
— Погоди, так ты что, ничего не помнишь? Ни вина, ни грозы, ни твоих веселых сарафанов? А малину, малину помнишь? Слова свои, те самые, помнишь?
— Да бог с тобой, Люсенька! Какая малина? Я ее с детства терпеть не могу, у меня на нее вообще аллергия, если хочешь знать. Слова… Да мало ли я их тебе говорила. А что говорила-то?
— «Я не сошла с ума — я просто из него вышла» — вот как ты говорила. Про свой страх, про вашу с Володей ненасытность — неужели не помнишь?
В ее глазах лед, и я понимаю, что перешла черту, что пора прощаться, и чем скорее, тем лучше. Но Оля делает это первой.
— Я думаю, мы сможем договорить в другой раз. Как-нибудь… Хорошо? Сейчас нам в самом деле пора, прости, времени уже почти совсем не осталось. Да и тебе, наверное, тоже — трансфер и все такое… Так здорово было тебя увидеть, ты не представляешь. Ну…
Мы обнимаемся снова, улыбчивые глаза ее спутника, легкий поклон, вот и все. Неужели ничего, совсем ничего не осталось? И я делаю последнюю отчаянную попытку — прямо в ее уходящую спину:
— Оля! Оля, подожди!
Она оборачивается, и мой звенящий голос:
— А Паганель? Он теперь всегда тебя узнает?
Последнее, что я успеваю увидеть, — ее искривленный гримасой, готовый заплакать рот, дрожащие губы и набухшие слезами глаза — точно как тогда. И ухожу — быстро и не оглядываясь. Завтра первый игровой день, а шахматные турниры всегда начинаются вовремя и при любой погоде.
Они не только начинаются, но и заканчиваются тоже — все и всегда. Правда, по-разному, я имею в виду — для участников. Этот и для меня оказался удачным невероятно: первое место и топ-десятка мирового рейтинга. Но больше всего грел душу приз за самую красивую партию. Я впервые применила в ней то самое продолжение ферзевого гамбита, я назвала его Паганель — про себя и чтобы никто раньше времени не догадался, что это такое вообще.
Эта партия… Каждый ход, каждый оттенок, каждая мысль были так совершенны, что хотелось остановить время. Больше всего на свете я хотела, чтобы это продолжалось вечно, если бы не заключительная — страшная и прекрасная — жертва ферзя. Противник покачал головой и остановил часы.
Зал аплодировал мне стоя.
Совсем не прийти на заключительный банкет я, разумеется, не могла, но после официальной части, поздравлений, восторгов и прочего постаралась уйти как можно быстрее и незаметнее, как раз по-английски — две с половиной недели такого напряжения даром не проходят. Ужасно хотелось домой — к семье, к Собакину, в лес…
Все так и было, как всегда, как обычно, кроме малины и ежа — октябрь. Скоро, совсем скоро уже и зима. Прошло не более четверти часа с момента моего приезда, как мой взгляд абсолютно рефлекторно остановился на шахматном столике со стоящими на нем фигурами. И столик, и фигуры были самые обычные во всем, кроме одного — это был мой первый, еще детский приз, полученный страшно сказать сколько лет тому назад.
Одной фигуры не хватало — белого ферзя.
— Дети, взрослые и собаки, кто трогал шахматы? Куда фигуру задевали? Даже ненадолго нельзя уехать, сразу вещи пропадают. А ну-ка, признавайтесь — быстро! Она дорога вашей маме как память. Ну…
Увы, мы так и не смогли ее найти. Я, конечно, не собиралась делать из этого бог знает что, но все же…
Ближе к ночи я согнала Собакина с места, чтобы перед сном поправить ему подстилку. Между подушками кресла моя рука наткнулась на что-то твердое. Это был именно он — обглоданный и изгрызанный белый ферзь, вернее то, что от него осталось. Мне отчего-то стало грустно. Вдруг вспомнилось Олино лицо там, в аэропорту, когда она оглянулась. Вот тебе и Паганель, вот тебе и жертва ферзя. Собакин тихо зарычал — ему не нравилось чувствовать себя виноватым.
— Ну успокойся, — сказала я, потрепав его по голове. — Успокойся. От тебя-то уж точно ничего не зависело.
Первый раз я увидела в его в глазах слезы — то ли от любви ко мне, то ли…
А может, мне это только показалось?
Как же хорошо, что мы, лошади, не умеем разговаривать. Зато мы умеем скакать. А скачка — это… Еще мы умеем видеть и слышать. Ну и, конечно, больше времени для размышлений…
Малышом называл его только я. Еще Дина, конечно. Другим он этого не позволял. Просто делал вид, что его не касается, или отворачивался, даже морковка не помогала. Вообще лошадиные имена — это целая наука. От кого, через кого, инбридинг, кровь, линии, породы. Знатокам и то сложно бывает, да и знатоков-то настоящих по пальцам одной руки пересчитать, как и настоящую скаковую лошадиную элиту.
На самом деле кличка у него была обыкновенная — Лабиринт. Не так чтобы очень благозвучно, но для лошади вполне нормально и на слуху. Зато у родителей его имена были что надо — Лавиния и Бинго. Правда, красиво? Представьте, полные трибуны, музыка, зеленое поле ипподрома, и диктор объявляет: «По третьей дорожке стартует Бинго под седлом мастера-жокея…»
Нет, с Малышовым отцом дела мне иметь не пришлось, да и не проявил он себя особо как спортивная лошадь, так, средненькие результаты показывал, а к четырем годам, когда ясно стало, что в гладких скачках[4] удача ему не светит, сначала решили было его в стиппльчезы[5]. Но не повезло ему и там: упал, повредил сустав, и отправили его обратно в завод как производителя, кровь-то в нем самая что ни на есть скаковая. Полукровка — карачаевская и английская скаковая порода. А почему именно так, а не иначе вышло, кто знает. Иногда, кроме крови, еще и характер чемпионский надо иметь. Лошадь, она в этом смысле от человека ничем не отличается. Да и во многих других смыслах тоже.
А Малыш, ну Лабиринт то есть, с ним у меня такая история вышла…
Вы сами знаете, скачки — это тотализатор, то есть деньги. Большие скачки — большие деньги. А стало быть, всегда найдется тот, у кого интерес не только и не столько спортивный. К чему я это говорю?
Я жокей, понимаете? Я с лошадьми с детства, я их люблю и нутром чувствую. И опыта у меня достаточно, и чувства пейса[6]. Я — жокей… А вот оказалось недостаточно всех этих качеств, чтобы войти в элиту, что ли. Туда, где лучшие лошади, лучшие ипподромы, лучшие, лучшие, лучшие… Ну и призовые, а как вы думаете? Но надо, чтобы не только ты всего этого захотел и был достоин, а чтобы и тебя там захотели тоже. Как везде. В общем, я на хорошем счету был, победы уже были, заметили меня, лошадей стали доверять, ставки делать. И вот в один прекрасный день перед стартом подходит ко мне один наш близкий к определенным кругам сотрудник, отводит в сторону и тихо говорит:
— Догадываешься, кто меня послал?
— Догадываюсь, — говорю, — а что?
— Раз догадываешься, — отвечает, — то велено передать… Короче, в последнем повороте возьмешь на себя, понял? Не пожалеешь.
Для непосвященных перевожу. Это он мне так предложил перед выходом на финишную прямую придержать лошадь. Зачем и почему именно мне и именно тогда?
Очень просто: лошадь, на которой мне в тот день предстояло скакать, была явным фаворитом, и ставки, соответственно, были в основном на нее. А представьте, что вместо фаворита первой приходит другая лошадь — темная: сколько тот, кто на нее поставил, может в этом случае получить?
Конечно, за этим следят, результаты скачки могут аннулировать, жокея дисквалифицировать, даже уголовное дело открыть, но… Ведь те, кто такие дела делает, они тоже с мозгами, и неплохими. Почему именно последний поворот? А там самая рубка и начинается — каждый хочет перед финишным рывком позицию получше занять, чтобы не затерли, не задели, не помешали. И происходит маленькая давка между лошадьми и жокеями за место под солнцем. Попробуй угляди тут, ты взял на себя или тебя взяли в клещи…
Послал я его. Правой — на пол. Жокей, как и лошадь, перед скачкой на взводе, и уж коли кто или что мешает…
Скачку я выиграл, да и не я, в общем, лошадь сама за меня все сделала, мое дело было не мешать, ну я и не стал. Класс, он и есть класс, что тут скажешь. И лошади, и всадника.
Н-да… А карьеру жокейскую свою, выходит, проиграл. То, что мне в тот же вечер… Это ладно, конный спорт занятие не для слабых. Но вот назавтра получаю я командировку на конезавод молодняк отбирать, жеребят перспективных. Это в разгар сезона! Классного жокея отправлять за тысячу километров от скачек, в горы… Я, конечно, сразу все понял — вот как вы сейчас. Понял и поехал. А что прикажете делать? В милицию (тогда еще по-старому было — милиция) идти жаловаться?
Конезавод — это такое место… Место, где начинается все. Вся лошадиная жизнь, весь конный мир начинается там. Рождение классной скаковой лошади планируется специалистами на годы, на поколения вперед. Ни одной случайности, ни одного непродуманного шага. А настоящая конная романтика — это табуны. Весной, летом сотни лошадей отправляются на пастбища, в предгорья. Свежий горный воздух, мягкая молодая трава, свобода… Там-то они и растут, силу нагуливают, класс свой кровный, характер.
За полторы недели мы с начконом отобрали положенное количество жеребят-полуторалеток, и все бы на этом и закончилось, вот только… На второй день я обратил внимание на одного пегого жеребенка с большими белыми пятнами по крупу, по шее — у него даже уши разные были, одно белое, другое черное. По кондициям своим он вроде ничего особенного не обещал и в призовые скакуны не метил, дело в другом. Не отходил он от меня, понимаете? Когда и где только было возможно, как тень. Сначала-то издалека, а потом уже и поближе, и совсем близко. А однажды утром увидел меня, подошел и голову мне на плечо положил. И так мне тепло стало… Ну и люди кругом тоже ведь видят. Был там один старик табунщик, вся жизнь его в табунах прошла, профессор в своем деле, живая легенда конезавода. Он мне и сказал однажды:
— Тебе, парень, с этим конем расставаться никак нельзя. Вы друг для друга. Я такое за всю свою жизнь только два раза видел, понял? Так, значит, наш лошадиный бог захотел, так тому и быть. Если не возьмешь его, плохо будет. И ему, и тебе.
Мне нечего было ему возразить. И к списку отобранных жеребят добавился…
Знаете, на самом деле речь-то ведь совсем-совсем не об этом пойдет, не о лошадях. Начал я с них, с Малыша, потому что переплелось все слишком, не отделить одно от другого, да и понять одно без другого тоже никак.
Что может быть проще и сложнее любви? Если и вас она не обошла стороной, считайте, вам повезло, многие этого чувства так и не узнают и не поймут. Но все равно хотят и вроде бы стремятся. А когда она им наконец встретится…
Ну вот как мне — Дина.
Есть такое чувство — чувство лошади. А есть — чувство женщины.
Главное здесь не соврать. Самому себе и как результат ей. Научить этому нельзя.
Вот чувство лошади — это способность всадника ощущать ее движения и ее желания. Это ее физика и физиология, ее рычаги, ее плечо, ее скаковое тело и ее характер. Но можно сидеть в седле и просто… Ну еще пятьдесят пять килограммов лишнего веса, и — будь она хоть трижды элитная чистокровка… А иной и неказист вроде, а в седло сядет словно сросся с лошадью, не расцепить, и нет его и ее, есть один организм — гармония движения, гармония души, гармония скачки. Ей и посыл не нужен, она сама.
А чувство женщины… Это когда потребность ее касаться становится непреодолимой. Вдруг понимаешь, если сейчас, сию минуту не дотронешься — погибнешь.
Если бы мне кто-нибудь такое раньше сказал, я бы не поверил. Ну что, в самом деле, мало я их трогал? С удовольствием, с трепетом, с дрожью даже. А вот чтобы такая появилась — никогда. Никогда раньше.
Познав такую женщину — свою женщину, начинаешь чувствовать ее даже на расстоянии. И не только мысли, а малейшие движения души и потаенные желания ее узнавать. И падает на тебя целый новый мир, и ты понимаешь вдруг, что не один. И только одно желание: быть одновременно и внутри ее, и снаружи. Везде. И всегда. И сразу так хорошо жить…
Мы возвращались с утренней проминки, я вел Малыша под уздцы, а он время от времени фыркал и тыкался теплыми губами мне в ухо, словно желая пощекотать. Кстати, может, так оно и было на самом деле, очень даже допускаю…
Неожиданно по другую сторону от него раздался женский голос:
— Простите, вы не подскажете, как пройти к пятому отделению?
Я остановился, Малыш тоже. Девушка была худенькая, миловидная, светловолосая. Под мышкой большая картонная папка.
— А вы к кому обращаетесь? — спросил я в ответ. — Ко мне или вот — к Малышу? — и похлопал его ладонью по морде. Тот снова фыркнул и затряс головой.
— К обоим, — улыбнулась она. — А его правда Малышом зовут или это так… ну, ласкательно? А почему у него уши разные?
— Да как вам сказать… Э-э-э…
— Дина.
— Юрий. Уши разные, говорите? Пегий он потому что. Пегой масти. Так у него в документах написано.
— А Малыш?
— Ну, это только между нами. Он и я. А больше он на это имя и не откликается никому, только мне.
— Правда?
— Хотите убедиться? Пожалуйста, — я достал из кармана куртки полморковки и протянул ей.
— Держите. Это его любимое лакомство. Он за морковку… Но и это не поможет. Не отзовется он.
— А как проверить?
— Просто. Вы отойдите в сторону, позовите его по имени и протяните морковку. Вот и все. Сами увидите. Не возьмет.
Она отошла чуть в сторону, метра на два, неуверенно вытянула руку с морковкой и сказала:
— Малыш… На, Малыш, на…
Малыш повернул голову на ее голос, сделал шаг, вытянул шею и — взял.
И Дина вошла в нашу жизнь.
— Юр, Юра…
— Что, заяц?
— Ну а сейчас, скажи, о чем ты думаешь?
— О том же.
— О чем — о том же?
— О нас.
— О нас с тобой?
— Угу.
— И что?
— А я вот думаю… Что было бы, если бы Малыш тогда у тебя морковку не взял?
— И что бы было?
— Страшно даже представить.
— И мне.
— Н-да… Правильно мне тот старый табунщик сказал. Вы — друг для друга.
— Это про нас?
— В общем, да. И про нас тоже. Про все…
На самом деле все просто.
Для того чтобы дать человеку почувствовать состояние абсолютного счастья, бог пускается на всяческие ухищрения.
Здесь и случайные якобы встречи, и необычайные на первый взгляд совпадения. А еще бывает, редко правда, цепочка мгновений, слипшихся, слившихся воедино. Так что глаза слепит от незабываемости их.
Кто придумал, что за все надо платить?
Правильно придумал.
Иначе бы люди умирали от счастья. Хотя иногда и такое бывает. Но представляете такой диалог:
— Хороший был человек.
— Да. Жаль, что так внезапно.
— И отчего же?
— Да от счастья, говорят…
— А-а-а-а… Хоть не мучился?
В то лето я понял, что когда-нибудь умру.
Потому что такие мысли приходят, только когда есть что терять. А Дина…
Я не читаю любовных романов. Я и вообще не слишком к таким вещам привык. Вот насчет пейса, как лучше лошадь до кондиции скаковой довести, взять от нее ровно столько, сколько она может дать, и даже чуть больше, это да, мое. А романы…
Но если после двух суток любви, едва расцепив руки и губы, испытываешь звериную тоску и голод по тому, другому телу… И лишь одна мысль: почему, ну почему мы не сиамские близнецы?
— Который час?
— Не знаю. Сейчас посмотрю… Девять, вроде девять вечера. Почему ты спрашиваешь?
— Хочу запомнить…
— Запомнить что?
— Хоть что-нибудь, хоть время.
— Зачем?
— А вот буду когда-нибудь умирать, совсем уже ослабею и соображать ничего не буду, и вдруг захочется вспомнить что-нибудь хорошее.
— Ну?
— Ну вот ты мне и шепни на ухо в этот момент: «Девять вечера…»
— Но почему?
— Потому что я запомню эту минуту как минуту абсолютного счастья. Ты шепнешь, и я возьму на себя, задержусь на целую бесконечную секунду и умру счастливым…
Что вы понимаете в любви?
Что понимаю в ней я?
Да и не любовь это — мутация, неутолимая жажда. Ежесекундная потребность видеть, слышать, трогать. Образ жизни — как страх, страсть, пристрастие, зависимость.
А вы говорите — любовь…
Дни летели, похожие на осенние листья.
Все было, как обычно: тренировки, диета, скачки, пустая холостяцкая квартира. Только одно было не как всегда, вернее — как никогда. Чувство ее постоянного присутствия.
То, что между нами произошло, то есть происходило, было так… ново и необычно для обоих, что необходим был почти постоянный выброс эмоций, нас зашкаливало друг от друга. Словно коня, получившего последний посыл и последний вопль всадника перед самым финишным створом — прямо в ухо, и так уже летящего полным махом и вовсе не к этой полосатой штуковине, врытой в землю слева, а потому, что пейс в крови…
Поэтому я все время пропадал на ипподроме, иногда даже ночевал там, в каптерке, вместе с конюхами и сторожами, возвращаясь домой только к приходу Дины. А она (помните папку у нее под мышкой, там рисунки были, и лошадей тоже) набрала кучу какой-то халтуры, что-то где-то оформляла, мы в основном перезванивались, встречались вечерами два-три раза в неделю, и только по субботам она приходила ко мне и оставалась.
А воскресений я не помню. Часто мы даже не вылезали из постели. Соприкосновение наших наэлектризованных тел стало таким же необходимым условием существования, как сон или восход солнца.
Смешно, но после ее посещений целых два дня я мог не думать о диете. У нас знаете как? Пятьдесят пять килограмм вместе с седлом, все остальное — проигранные секунды. Даже поговорка такая есть: на завтрак у жокея сырое яйцо, на обед его запах, на ужин воспоминания о нем… Если ты маленького роста, еще куда ни шло. Недаром есть целые жокейские династии, в которых маленькие женятся на маленьких, чтобы следующие поколения… Были даже случаи, когда жокеи вырезали не нужные для скачек мышцы, чтобы уменьшить вес. А мне с моими ста семьюдесятью пятью сантиметрами роста… По жокейским меркам великан. Дина все время пеняла мне, что у меня кожа да кости, непонятно, где во мне мужик прячется. Ну, на это у меня ответ всегда один был…
И вот парадокс: несмотря на постоянное, острое желание быть рядом, мы совсем не стремились жить вместе, хотя и препятствий особых для этого не наблюдалось. Мы были одиноки, ничем не связаны, но прорастать друг в друга, раздвигать чужую жизнь своими корнями казалось слишком, потому что и у счастья есть пределы, — так мы думали. Как же можно еще больше, если и так уже…
Ближе к зиме что-то между нами сломалось, что ли. Заболело…
Началось это как-то незаметно: Дина сделалась задумчивой, тихо вздыхала. И прижималась крепко-крепко, словно боялась, что отберет кто. Так и говорила: «Чтобы никто не отобрал…»
Жила она довольно далеко, за кольцевой, снимала там квартиру пополам с подругой, не любила по общежитиям. Училась, я уже говорил, в Строгановке — то ли дизайн интерьера, то ли… Не знаю точно, не разбираюсь я в этом. И все время рисовала животных, любила это дело страшно. Только портретов Малыша собралась у нее целая галерея. Один я даже в рамку вставил и на денник его повесил.
Почему-то она стала на меня обижаться из-за пустяков, приходила усталая, грустная. Любил я ее теперь нежно и бережно, как будто боялся разбить. И от этой боязни, от этого страха причинить боль начал по-настоящему сходить с ума. Дотронешься до нее — вся подается навстречу, а я обниму ее, прижму и замираю. Пусть на мгновение, но замираю.
А потом я заметил, что она похудела. А потом…
— Юра, привет!
— Привет. Как дела, моя маленькая?
— Ты знаешь, я сегодня не приду, не смогу…
— Почему? А когда сможешь?
— Ну… Может, через неделю…
— Дина, скажи… Ты… Ты меня больше не хочешь?
Знаете, чего мне стоило задать этот вопрос?
— Нет, совсем нет. Дело не в этом… — и она наконец заплакала в трубку.
Она открыла мне дверь, и я едва успел ее подхватить.
Я гладил ее вихры, запавшие щеки, губы — сухие, в трещинках, голодные, соленые…
— Юра, у меня такое чувство, что… Ну вот есть обрученные, когда перед свадьбой, а есть обреченные, понимаешь? Обреченные друг на друга. Это мы с тобой. И даже не на всю жизнь, а навсегда.
Она заболела…
Болезнь — это всегда и обязательно излишек: тромб, опухоль, гнойник. По крайней мере, это так выглядит. Мы боимся себя растратить, растерять внутреннее тепло, и в отместку разгораются угли и начинает гудеть пламя — жар, судороги, пепел…
— Скажите, доктор, насколько это… серьезно?
Я хотел сказать «опасно», но вовремя спохватился, чисто подсознательное стремление спрятать голову в песок.
— Это серьезно. Лейкоз — это всегда серьезно, — в его глазах усталость и грусть. А может, просто привычное выражение лица.
— А точнее?
— Точнее? Точнее… — он опускает глаза и постукивает шариковой ручкой по столу. Скольким он вот так же объяснял, что жизнь уже почти… — Точнее, ей может помочь пересадка костного мозга. В принципе, это дает довольно высокую вероятность благополучного исхода. В противном случае, ну… несколько месяцев. Может быть, год.
Он поднимает на меня глаза. Я молчу.
— Я знаю, какие вопросы вы хотите задать, потому что их задают все. Почти все. Поэтому или запишите, или запомните, у меня не будет времени объяснять это второй раз. Теоретически такую операцию можно сделать и у нас в России, но… лучше все-таки не здесь. Обычно мы рекомендуем Германию, Израиль. Там очень неплохая статистика таких операций, а общее состояние медицины… Ну, вы понимаете. В Израиле это несколько дешевле, хотя общий уровень вполне сопоставим. Примерная стоимость порядка … тысяч долларов. Если у вас есть такая возможность в принципе, лучше не откладывать этого в долгий ящик. Поиски донора иногда занимают немало времени. Необходимые анализы и выписки мы вам подготовим. По-моему, все…
Ее белое лицо на белой больничной подушке. Испуганные глаза. В них небо и вся моя…
— Юра, Юрочка, а почему ты не на работе? Ты за меня не беспокойся, я в порядке, я себя вполне нормально чувствую. Ну…
На ее тумбочке горка апельсинов — наверное, друзья из института.
И я почему-то не могу на них смотреть — как на солнце. Слепит, и такой яркий свет режет глаза…
Как же нам быть теперь, когда счастье кончилось, а любовь только-только началась…
Я наклоняюсь и прижимаюсь к ее щеке — не хочу, чтобы она видела…
— Ты меня совсем не слушаешь. — Я чувствую по тону, как она неуверенно улыбается. — Ты у врача был? И что?
— Тебе можно помочь. Тебя можно вылечить, слышишь? Это он так сказал, доктор. А значит, так оно и будет, и чтобы никаких сомнений, понимаешь? Никаких… Вопрос только в деньгах, а значит, вопроса нет. Деньги будут. И будет столько, сколько надо. Просто поверь мне, и все. Если поверишь, все будет хорошо, я обещаю. Да?
И я чувствую, как она кивает своей плотно прижатой к моему плечу головой, и от этого с нее сползает косынка, прикрывающая…
— Все будет хорошо, малыш… Все будет замечательно…
Я уже знал, где взять деньги, уже понял. И сразу возненавидел себя. Сомневался ли я? Ни одной минуты. Ведь страсть — категория звериная, и ее пропасть, у которой нет дна.
А ведь всего-то навсего — категория любви…
Я его нашел, того, которого правой — на пол. Помните? За час мы не только договорились, но и систему разработали определенную, и по датам скачек, и даже о процентах условились. Профессионалы…
По прикидкам выходило, месяца за четыре-пять можно реально рассчитывать на нужную сумму. Риск, разумеется, но выхода-то ведь другого все равно нет. Так что об этом можно было не думать. Ну а если уж очень невмоготу, вспомнишь Динины глаза и сползшую косынку.
Возможности у них, конечно, были серьезные. Ведь вариантов-то всего два: или прийти первым, когда от тебя этого не ждут, или проиграть на фаворите — другого нет. Если делать это все в лоб, тебя уже на второй-третьей скачке возьмут за жабры, и всю оставшуюся жизнь будешь на ипподром ходить только через кассу, как все. Когда выйдешь. Поэтому стратегию таких событий умные люди давно разработали, и она действовала. Сбои, само собой, случались, ну а где их нет? И потом, выхода не было все равно — я ж говорю…
Через пять недель необходимый аванс был у меня в руках, еще через четыре дня некое лицо перевело на счет израильской клиники требуемую сумму, и, как говорила в свое время одна популярная личность, процесс пошел.
Я смотрел вслед креслу-каталке, на котором ее увозили к самолету, и… Да, конечно, я надеялся, я даже почти верил, но видеть ее, Дину, такой и не испытывать сомнений… Не думать, что, может, в последний раз вижу ее живой, вижу — вообще… В тот момент и слезам бы не удивился. Но я стоял, как каменный истукан, и смотрел вслед самолету, рулившему к началу взлетной полосы, смотрел, как он разбежался и взлетел, смотрел, когда он уже исчез в небе, и, наверное, стоял бы еще не знаю сколько, если бы меня не взяли за локоть и я не услышал:
— Юра, пора. До начала два часа. Пока доедем…
В этот день я чуть не проиграл скачку. Попался один упрямый, такой же, как я когда-то, и я знал, что уже сегодня вечером ему… Но не в этом дело. А вот бока у моего коня были изранены шпорами и ходили ходуном. Михалыч, конюх, набросивший на него попону победителя, покачав головой, бросил мне:
— Ну, Юра, загнал ты его сегодня, загнал… Ему после такого не отдых нужен — лечение… Я-то думал, ты к ним с сердцем. А ты…
Я промолчал…
Иногда я говорил с Диной по телефону. Оставалось меньше недели. Ее уже готовили к операции, которая должна была состояться в ближайший понедельник. Был найден подходящий донор, какой-то молодой мужчина. Когда она мне об этом сказала и добавила, что они познакомились и он очень симпатичный, я даже… В общем, глупости, конечно, но я почувствовал, что все то, ради чего, обретает какие-то реальные очертания. И не то чтобы отпустило, но я снова начал… ощущать мир вокруг.
Сама операция была уже оплачена почти целиком. В воскресенье скачка. Президентский приз — главный приз сезона. Я получаю и перевожу очередную сумму, в понедельник операция, а дальше — послеоперационный период и… ремиссия — мне Дина по телефону это слово сказала, что-то вроде времени, необходимого для полного исчезновения симптомов болезни. Конечно, если все пройдет…
Но об этом мы с ней не говорили.
— Все отменяется, все! Понял? У нас менты на хвосте, ты можешь это понять? Сесть хочешь? Скажи спасибо, что тебя вовремя предупредили, а то бы… Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем, ясно? Кому-то из дирекции мало показалось, что ли… Короче, все. Мы всех своих лошадей со скачек снимаем, а ты можешь хоть верхом на метле.
Вот и все. И все — зря…
— Юра, вставай, слышишь! Просыпайся, ну. Ты уже тут до вечера долежался, хорош. Вставай…
Михалыч трясет меня за плечо и приговаривает:
— Это же надо так нажраться, а? Я тебя таким сроду не видел, ты же вообще непьющий, ты же жокей, каких мало, тебе надо форму держать. Тебе — нельзя.
— Можно, уже можно. Теперь уже все равно… — я спускаю ноги на пол и сажусь. Та же каптерка, тот же топчан, стол, на котором…
— Про это потом. А пока вот, — он достает из-за пазухи небольшую флягу и наливает в стоящий на столе пустой стакан на два пальца. — Пей, ну! А теперь ступай в душ. Вернешься, поговорим про твое все равно…
— Я же тут уже больше тридцати лет при лошадях. Я и про ипподром, и про лошадей наших все знаю. Думаешь, я не видел, как ты последние месяцы удачу оседлал? И не знаю, как ее зовут? Знаю. Только я думал, что ты это все из-за денег.
— Так из-за денег и есть.
— Нет, раз такое дело, женщину свою спасаешь… Тогда расклад совсем-совсем другой.
— Все, Михалыч, нет больше никакого расклада. Нет у меня лошадей больше, сняты они все, понял? И я снимаюсь. Не на метле же мне скакать…
— Ты, Юрка, жокей от бога, а дурак. Пейс ты понимаешь, а жизнь — ни хрена. Лапки вверх задрать и нажраться, как сегодня, это ты можешь. А мозги напрячь и работать заставить…
— Так. Если есть что сказать, говори. А лекции твои…
— Да пожалуйста! Ты сказал, тебе не хватает… — он называет сумму. — Так?
— Да, так. И что?
— Если бы все по-прежнему, сколько скачек тебе еще надо было взять, чтобы эти деньги заработать?
— Три-четыре… В зависимости от… Сам знаешь.
— А ты возьмешь те же деньги сразу. За один раз, понял? Жокей…
— Михалыч, не понимаю…
— Не понимаю… Ты сколько отстегивал с каждого приза? Вернее, сколько отстегивали тебе?
— Ну… двадцать пять — тридцать процентов. И что?
— А призовой фонд на Президентский приз какой? И делиться тебе ни с кем не надо. Плюс ставка… Усек?
— Усек. Но у меня же лошади нет…
— Мозгов у тебя нет, я говорил уже. А Малыш?
— Да, господи, он же… Он же ни одной победы за всю свою лошадиную жизнь не одержал. Кровь — да, но он не чемпион.
— И слава богу, что не чемпион! Значит, на него и не поставит никто! А он выиграет… Ты понял? Ты не только эти деньги заработаешь, у тебя еще останется, чтобы мне бутылку поставить. И не забывай, между прочим, что лошадь к победе, к финишу, на себе везти надо. Это ты его, Малыша своего, на своем горбу привезешь, а не он тебя, — он помолчал и добавил: — А ставку за тебя сделают, не беспокойся. Есть у меня…
Как сделать — пусть даже из чистокровки с прекрасной родословной — будущего чемпиона за четыре дня? Не знаю. Более того, точно знаю, что невозможно. Не стоит и пытаться. Я и не пытался. Я просто вспомнил… один давний рассказ одного старого жокея.
Позанимался я с Малышом — да, но не усердствовал особо. За такое время и в самом деле невозможно ничего изменить. Общий тонус, ветосмотр, с кормом не переусердствовать, суставы, сухожилия, копыта, подковы. Правую переднюю пришлось подковать заново. На этой же ноге на сустав компресс. Пару-тройку галопов на кругу, чтобы дыхание открыть и чтобы дорожку вспомнил, и все, пожалуй. Он, конечно, сразу понял, что к чему, все признаки налицо: скачка. Разумеется, и у лошади нервы, да еще какие. Есть особо чувствительные, так они за несколько суток психовать начинают, кроме своего конюха никого не подпускают, храпят, кружат на одном месте как заведенные, без перерыва. А жокею вообще в это время к лошади лучше не приближаться: увидит, решит, что вот сейчас на круг, и перегорит. И всю работу подготовительную начинай сначала. Да жокею вообще лучше лошади глаза зря не мозолить, только перед самой скачкой, перед стартом…
С Диной пару раз сумел поговорить. Она совсем слабенькая уже стала, девочка моя, ей как раз перед операцией химиотерапию делали. Но держалась молодцом, шутить пыталась, чтобы я, значит, себя соблюдал и от нее ни-ни. Что костный мозг у донора уже взяли и все в порядке. Что не мешало бы и в голове что-нибудь тоже пересадить, потому что совсем поглупела от любви ко мне. Что скоро вернется…
Накануне скачки я домой не пошел. Лег в той же каптерке, на том же топчане, заснуть, конечно, не могу. Голова пустая, мыслей нет. Знал бы как, помолился бы. Но я не знаю — и тоже поздно, ничего уже не изменить. Вот только единственное, что приходит в голову:
«Спаси и помилуй, Господи! Спаси и помилуй нас обоих — и ее, и меня. Не жить нам друг без друга, Господи, обреченные мы. Друг на друга и навсегда. Будь милостив к рабам твоим. Спаси и помилуй. Спаси и помилуй. Спаси и по…»
Мы все движемся друг за другом соответственно номерам в скачке, и пока мы шагом и рысью не спеша проходим вдоль главной трибуны, голос диктора представляет по одному:
— Под первым номером стартует… под седлом мастера-жокея международной категории… Под вторым номером стартует…
«Ну, международной категории у нас нет и, скорее всего, не будет, но это мы с тобой как-нибудь переживем, Малыш, да? Не это главное в жизни, не это…»
— Под пятым номером стартует Лабиринт под седлом мастера-жокея Юрия…
Всю нашу скачку я, само собой, изучил и просчитал еще накануне, все лошади и их всадники были мне знакомы, кроме одной темно-гнедой кобылы и паренька на ней. И лошадь, и всадник были мне не известны, от таких как раз не знаешь, чего ждать. Может пустышка, а может… Движется вроде ничего так. И сидит парнишка неплохо. Стремя очень уж высоко, коленями до подбородка достать можно, — молодой еще, под знаменитых жокеев работает. Ладно, поглядим…
Голос стартующего:
— Занять стартовые позиции!
Для лошади совсем неприятно втискиваться в тесноту стартовой кабины, она узкая — если раздвинуть носки сапог наружу, то в стенки упираешься. Тут внимание нужно, лошадь вылетает из кабины, как пуля из ствола. Упаси бог задеть ногой. В лучшем случае сломаешь ногу, в худшем — голову…
— На старт!
Одновременно с выстрелом стартового пистолета открываются створки ворот и — первый посыл…
Мы качаемся в седлах, вернее сказать, в стременах, седел мы даже и не касаемся, жокейская посадка высокая. Чем выше стремя, тем меньше ты мешаешь лошади, меньше ограничиваешь естественную свободу ее движений. По сути дела, ты все время стоишь, согнувшись, на стременах, которые движутся со скоростью сорок-пятьдесят километров в час и при этом ходят под тобой в такт движениям лошади. Поэтому главное в умении сидеть на лошади — баланс, постоянный и доведенный до абсолютного автоматизма.
Двенадцать лошадей в скачке. Мы уже почти прошли первую прямую, но никто не рвется, не пытается взять на силу или на ура, все друг друга сторожат, ждут, кто первый проявит свои намерения. Малыш скачет спокойно, ровным широким аллюром, и у меня перед глазами его разноцветные уши. Как Дина спросила тогда: почему у него уши разные? Стоп! Думать только о скачке, внимательно, не прозевать рывок, не отпустить слишком далеко, не дать себя зажать в повороте. Хорошо бы занять бровку. Умный какой, все хотят… Ну вот, а я так… Все, бровка моя. Передо мной одна лошадь, остальные справа и сзади. Если обходить справа, ловить просвет… А для чего же я здесь сижу, не спать же я сюда пришел. Ничего, ничего, есть у меня пара сюрпризов в запасе, поглотайте пыль-то мою… Молодец, Малыш, молодец, мальчик… Сам, как в табуне, со всеми вместе, без посыла, без хлыста, без ничего. Вот она — кровь…
Краем глаза вижу, чувствую какое-то движение сзади-справа. Неужели кто-то уже… Нет, не должны на силу брать, тут финишеры одни, до последнего будут ждать, сидеть, сторожить, чтобы в последние секунды «выстрелить». Это я их брать буду, как они и не ждут… Делать их буду… Пошли второй круг. Полдистанции уже. Ничего, Малыш, хорошо…
Так, уже нужно приготовиться потихоньку, после поворота еще метров двести и — пора. Просвет нужен… Срочно просвет… Полцарства за просвет. Ну!!! Посыл!!!
Малыш уходит из-под меня, значит, посыл принял, я уже вровень с лидером скачки, он смотрит на меня, как на дурака: куда, мол, лезешь, еще ехать и ехать. Это тебе ехать и ехать, а мне… Дину спасать… Вперед, вперед! Работаю шенкелями, через два темпа добавляю хлыстом. Малыш хлыста не пробовал еще никогда, поворачивает голову, смотрит на меня с упреком… Терпи, мальчик, терпи, терпи… Я впереди уже на корпус, и разрыв растет, увеличивается… До последнего поворота еще пятьдесят метров, вот рубка начнется, только без меня, я по бровке, чисто, в одиночку. Три корпуса разрыв, не меньше. Все пока, как надо, как хотел. Ах, если бы все всегда, как хотел… Да знаю я, мальчик, что ты устал, знаю. Сейчас они тебя доставать начнут и достанут, чудес не бывает… Ну, что делать, не родился ты чемпионом, не родился, зато я родился жокеем… Я жокей от бога, я эту скачку еще до старта выиграл… Главное, не проигрывать больше корпуса. Больше корпуса нельзя, никак нельзя… Вот они сзади, уже почти вплотную… Выход из поворота и финишная прямая… Стук копыт, дыхание лошадей, крики жокеев. Наступают уже на пятки… Я засовываю правую руку в рукав левой и рву то, что там приклеено клейкой лентой… Двести метров до финишного створа! Не отдавать больше корпуса, не отдавать бровку, ну, родной, давай!!! Шпорами, хлыстом на каждый темп, Малыш устал, хрипит, справа меня уже обошли на полкорпуса… Ничего, ничего, еще не время, рано, рано… Ну… Семьдесят метров, шестьдесят, почти на корпус он впереди, этот, на гнедой кобыле. Вот она — темная лошадка… Ну, Малыш, пора, прости… И клеммы маленькой, плоской и очень мощной батарейки впиваются в покрытую потом лошадиную шею…
Малыш ответил на посыл… Я и сам не ожидал такого, он ушел из-под меня с такой силой, что я чуть не вылетел из седла. Оставшиеся метры он пролетел в три гигантских прыжка, распластавшись в воздухе, как в шпагате, и просто потому, что весь вытянулся в струну, смог, успел высунуть вперед полморды. Даже не полголовы — полморды, фотофиниш определил точно…
Кто сказал, что лошади не умеют говорить? Ну не все, конечно, но у некоторых получается. Конечно, если захотеть. Или если есть что рассказать…
Я тут уже почти полгода. Трава тут мягкая, вода вкусная, свежий воздух. Все, как раньше, когда я был еще молодым, полтора года тому назад. Можно скакать без седла, в свое удовольствие. Хотя с тех пор, как на меня надели чемпионскую попону — тогда, помните? — мне это занятие не очень по душе. После той скачки ко мне в денник приходило много разного народа, и он тоже. Каждый день приходил, морковку приносил, сахар, разговаривал со мной. Потом… Потом я оказался здесь снова. И еще одно. Я этого никому никогда не рассказывал, только вам. Я начал видеть сны, разные. Их много. Но есть два, которые снятся чаще всего. Первый — это та самая скачка, когда он… Тогда я начинаю ржать, и кружиться, и бить копытами от страха. А второй — самый мой любимый, самый-самый… Я еще совсем молодой, и солнце, и она протягивает ко мне руку с морковкой и говорит:
— Малыш… На, Малыш, на…
И я — беру…
Царство Мое не от мира сего.
Они молчат или говорят очень мало. Не оттого, что не умеют, а оттого, что не хотят лгать и пустословить. Не хотят притворяться. Их пугает шум, который на самом деле — пустота. Их молчанье — крик наглухо захлопнувшейся двери.
Они — аутисты.
Нюта родилась в Мексике и всю свою жизнь разговаривала только с родителями, а еще с Бертой и Мигелем. Ей едва исполнилось семнадцать, когда родители расстались и мать, забрав Нюту, вернулась в Москву. Оказалось, для того чтобы мы с ней встретились, но не только. Правда, понял я это гораздо позже, да и то не до конца.
Единственно, на что я тогда повелся, — ее работы. Как о женщине я о ней не думал ни в тот день, ни еще много дней потом. Слишком она была маленькая, молчаливая, слишком в себе. Они никак не подходили друг другу — Нюта и ее картины. Девочка и бездна, девочка и небо, а скорее всего и то и другое сразу, — как такое может быть? Пожалуй, я ее даже немного опасался, пусть и вполне безотчетно.
Поначалу гораздо опаснее показалась мне ее мать. Свое невероятное имя она носила, как корону, а морщинки в уголках глаз делали ее совершенно неотразимой. И смотреть на нее почему-то хотелось снизу вверх.
Я обратил внимание, как она парковалась — прямо под окнами мастерской, быстро и точно, по-мужски.
— Здравствуйте! Я Этери, — ладонь у нее была узкая и очень живая. Она обвела взглядом все вокруг: подрамники, холсты, увешанные картинами и набросками стены, потрогала лежащий на столе незаконченный витраж и тихо сама себе пробормотала:
— Ну что же, может быть, в самом деле…
Лет сорок — сорок пять. В матери она мне не годилась, но глядела очень строго.
— Я готова показать вам то, что привезла. Вас не затруднит принести из моей машины картонную папку? Она на заднем сиденье, вы увидите, — и, не дожидаясь ответа, протянула мне ключи.
… — Здесь только графика и несколько акварелей. Если я не ошиблась, совсем скоро вы увидите и остальное.
— Не ошиблись во мне? Что я способен оценить то, что вы хотите мне показать?
— Не в этом дело. Оценить способен каждый — увидев такое хотя бы однажды, уже не забудешь. Нужен человек, способный поверить.
— Во что же?
— В то, что это возможно. Даже у меня получилось не сразу, а ведь речь о моей дочери.
— Очевидно, я не понял… Я почему-то думал, речь о вас.
— Нет-нет, о ней. Ее зовут Нюта, то есть Анна. Анна Вагнер, — она потянула за тесемку, развязывая папку. — Она — гений. И я ничего не могу с этим поделать…
Так это началось.
Два года назад мама сказала, что мне было бы полезно завести дневник. Так и сказала: «Полезно».
— Разве я больна? — спросила я.
— Нет, что ты. Откуда такие мысли?
— Ты сказала: «Полезно». А это слово находится в коробке «Здоровье».
— Видишь ли… Бывает, что слова перескакивают из одной коробки в другую.
— Как зайцы?
— Ну да. Только солнечные.
— Потому что они неживые?
— Слова-то? — мама задумалась и вдруг улыбнулась. — Слова, они как раз живые, даже слишком. Может быть, поэтому, вместо того чтобы произносить, ты раскладываешь их по своим коробкам. Дневник тебе поможет.
— Чем поможет?
— Выпустить слова на волю.
Про эти мои коробки отдельная история. Я расскажу, но не сейчас, ведь если начинаешь отвлекаться с самого начала, до конца, скорее всего, так и не доберешься. А не доводить начатое дело до конца — это никуда не годится, так говорит папа. Вернее, он так говорил раньше, потому что мы с ним больше не живем. Такая незадача — расставаться с тем, кого любишь. Как-то вдруг, и не потому что он меня и маму не любил или обижал, — нет. Но однажды мама полюбила другого мужчину. Хотя я думаю, она и папу продолжает любить, она сама так говорит, а значит, это правда. Только того, другого, гораздо больше. Так бывает. Поэтому мы с ней уехали, хотя и не сразу. Сначала мама становилась все грустнее, это было долго, и папа все понял без слов. То есть все его слова тоже остались в своих коробках. Когда я спросила, почему, мама сказала, что словом можно убить. Так что, может быть, все к лучшему. Только вот разве солнечным зайцем убить можно?
В аэропорту, когда мы прощались, папа хотел сказать очень много, но вышло только два слова: «Если что…» Я видела, что губы его совсем не слушались. Мы улетели.
Я никогда не бывала раньше в Москве, потому что родилась и все время жила в Мексике. Прошло уже полгода, а я все еще не привыкла. И мне очень не хватает моего дневника, того самого, который я завела два года назад. Он стал мне настоящим другом, почти как Мигель. Перед самым отъездом я подарила его папе, чтобы ему не было так одиноко. Там и в самом деле много смешного, правда. Ну и совсем чуть-чуть грустного. Еще там всякие глупости, которые я и повторять-то стесняюсь, но папа все поймет правильно.
Бабушка Алекс нашла маме человека, который поможет устроить выставку моих картин. У него странное имя — Саша. Он приходил к нам домой, чтобы все увидеть самому, и я даже успела заглянуть в его коробки со словами, правда совсем немного. Я ужасно обрадовалась, потому что так бывает не всегда и не со всеми. Мама пока не знает, что я завела новый дневник, чтобы рассказать про Мексику, про то, почему я рисую и почему я — это я. Это будет даже не дневник, а настоящая книга. Начало — вот оно. Окончание тоже будет, хотя до него еще далеко. А между ними мне предстоит написать много-много слов, которым давно скучно и тесно в своих коробках. И когда они будут написаны, может быть, исчезнет это странное чувство внутри, что его, чувства, нет. Ничего нет. Будто там, где солнечное сплетение, — дыра и все слова улетели. Разве так бывает?
У нее были необычайного цвета глаза — темно-синие, почти фиолетовые на детском, неожиданно бледном лице и прямые черные волосы, собранные в хвост. Ни дать ни взять школьница, лет пятнадцать, не больше.
— Привет! Ты та самая Нюта, верно?
Прозвучало покровительственно и совершенно по-дурацки. У меня никак не получалось совместить то, что выходило из-под ее кисти, и ее облик. Этери была права, я еще не научился верить, что этот, в сущности, ребенок способен видеть, понимать и передавать такое. К тому же я был почти в два раза старше и казался себе вполне умудренным жизнью.
Она промолчала. Она вроде бы и не смотрела на меня, но впервые в жизни я почувствовал себя прозрачным, как стекло.
Я не знал еще, что у Нюты синдром Аспергера — нечто вроде легкой формы аутизма, не знал, что она разговаривает только с Этери, я еще ничего не знал. Много позже, когда между нами уже появились слова, она призналась, что с детства боится незнакомых. Почти всех.
— Почти? — спросил я. — Значит, кого-то нет?
— Тебя. Ты был не как все.
— А остальные? Ты продолжаешь их бояться?
— Наверное. Да. Они не такие, как я.
— Что же в этом плохого?
— Не знаю. Но это страшно. Будто входишь в лес.
— И что? Лес — это всего лишь деревья.
— Нет. Деревья, когда каждое отдельно, а лес — все вместе.
— Какая же разница?
— С деревьями я могу говорить, они мне как родные. Раньше я всегда разговаривала с секвойей и с цветами в саду. А еще с Мигелем, нашим садовником.
До этих слов было еще далеко, очень далеко. А сейчас она просто стояла напротив, повернувшись спиной к окну, — маленькая, хрупкая, и от ее фиолетовых глаз делалось горячо и больно в груди. Словно там зажглось солнце и ты вот-вот сможешь понять…
Я не услышал, как подошла Этери. Поступь у нее была мягкая, как у кошки, скорее даже как у пантеры — с таким именем по-другому просто не могло быть.
— Привет, Саша!
— Здравствуйте, Этери. Мы вот тут с Нютой беседуем…
— Я вижу, но не торопитесь. И вам, и ей понадобится время, чтобы привыкнуть друг к другу.
Она подошла к Нюте, обняла, они тихо о чем-то заговорили, и я понял, что совершенно для них не существую. Они были вдвоем и одно — не такие, как все, не такие, как я. И почему-то вспомнились слова Маугли из детской книжки: «Мы с тобой одной крови — ты и я».
— Я вам очень благодарна, Саша, — Этери оторвалась от Нюты и обратилась ко мне. — Вы были правы, это именно то, что нужно. Пространство просто идеальное, и свет, самое главное — свет. Через неделю там смена экспозиции, и у нас будет целых четыре дня до открытия следующей. Четыре дня в одной из лучших галерей — и это благодаря вам.
— Нет, это Нюта и ее картины, — я покачал головой и посмотрел на девочку. — А что, если я захочу тебя о чем-то попросить? Не сейчас, когда-нибудь потом. Можно?
Она продолжала молчать, затем перевела взгляд на мать и заговорила — тихо-тихо, почти одними губами, я, во всяком случае, не услышал ничего. Вместо нее ответила Этери:
— Нюта знает, о чем вы хотите попросить, так она сказала. Еще она сказала, что пока нет. Не обижайтесь и не удивляйтесь, Саша, вы ведь уже немножко поняли, правда? И хотя бы чуть-чуть поверили.
— А разве у меня есть выбор? — я улыбаюсь и пожимаю плечами. — Нюта, очевидно, мне пора переходить с тобой на вы. Может, начнем прямо сейчас? Ты не против?
Здесь она впервые мне улыбнулась.
Так что там говорил Маугли?
Мои родители познакомились и поженились в Москве. Папа — немец, он был тогда дипломатом, так же, как его отец и его дед. Он работал в посольстве, а мама только что закончила университет. Кажется, это называлось германо-романские языки, я точно не знаю. Они встретились на какой-то выставке, и случилась любовь. Но чтобы жениться на маме, папе пришлось оставить службу. Тогда они решили уехать. Когда я спросила маму, почему в Мексику, она засмеялась и рассказала, что в тот момент им было все равно, они просто ткнули в карту наугад, и это оказалась Мексика. Когда у них родилась я, папа привез из Германии Берту, и она стала моей няней. В Москве осталась мамина мама — моя бабушка Алекс. На самом деле ее зовут Александра и я ее никогда не видела, только на фотографиях. По-моему, между ними что-то произошло, но мама не любит об этом вспоминать.
Дома мы всегда говорили с мамой по-русски, с папой на его родном немецком и английском, а с Мигелем на испанском. Получается, что я говорю на четырех языках, но на самом деле ни на одном, потому что я говорю только с ними и немного с Бертой, а больше ни с кем. Это потому, что у меня синдром Аспергера и я разговариваю только с теми, с кем могу, а могу только с ними. Я уже привыкла, но иногда думаю, что, может быть, появится кто-нибудь еще. Когда-нибудь потом. А пока у меня есть дневник и еще — слова внутри. Мигель всегда говорил, что самое главное — то, что внутри. Что это и есть бог, и хотя он у каждого свой, но в то же время один на всех. Мне это непонятно, но я ему верю. Скорее всего, я говорю только с теми, кому верю, а таких всего четверо. Если не считать деревьев. Правда, они не отвечают мне — так же, как я всем остальным. Может быть, я тоже немного дерево?
Я много раз пыталась вспомнить, когда начались картины, но так и не смогла. Наверное, потому, что они были всегда или даже еще раньше. И раньше, чем я. Я точно знаю, что и мысли, и слова, и картины живут сами по себе, в своей собственной вселенной. Как они попадают к нам, и зачем мы им нужны? Может, чтобы питаться нашей любовью, а может, чтобы помочь любить нам. Непонятно. Но они — единственная ниточка между нами и той, другой жизнью, жизнью без боли. Хотя скорее всего и там она тоже есть. Не может не быть.
…Мне пять лет, и я бегу к маме. У меня в руках рисунок.
— Погляди! — я почти кричу. — Ну погляди на это дерево. Оно ухватилось руками за землю. Оно стоит на руках и улыбается. Как в цирке, видишь? Оно живое!
Мама берет в руки рисунок и разглядывает его так долго, так ужасно долго, что уже нет сил ждать. Наконец, не отрывая глаз от рисунка, мама прижимает меня к себе.
— Нюта, доченька, ты очень хорошо рисуешь. Даже слишком хорошо. Я обязательно поговорю с папой. Это надо показать художнику. Может быть, тебе стоит учиться.
Мои рисунки в самом деле показали одному художнику, и я стала ходить к нему в студию. Вернее, меня возил туда папа. Два раза в неделю. Нас всегда провожали мама и Берта. Они стояли рядом. Мама светилась горячим оранжевым, а Берта холодным синим, зато видно ее было почти отовсюду. В студии занимались и другие дети, но я их не помню. Я вообще об этом не помню почти ничего, потому что была там очень недолго. Художник сказал папе, что не сможет меня ничему научить, и мы перестали туда ездить. Я не огорчилась, потому что дома было гораздо лучше, и там я могла не только рисовать. Те, кто умеет говорить, никогда меня не поймут, ведь они не представляют, как им повезло. Может быть, если бы я была, как они, мне не пришлось бы рисовать. Я не жалуюсь, хотя краски меня мучают с детства, а несказанные слова еще больше. И еще то, что всем в этой жизни больно. Всем. И людям, и деревьям, и даже облакам. Сначала я рассказывала об этом маме, она слушала, а потом плакала, но потихоньку и тайком. Я перестала рассказывать, и несказанных слов стало еще больше.
Афиш было всего две: одна на улице, у самых дверей, вторая внутри. Заказывать больше не имело смысла — народа не ожидалось, да и не могло быть много, по крайней мере в первый день. Я пригласил тех, кого было можно и кого полагал нужным из своих, то же самое сделал владелец галереи. И, конечно, Алекс — Этери называет ее именно так — с ее связями и кругом знакомых.
В углу, у входа в зал, сидит Нюта, держа в руке пластиковый стаканчик с водой. Кажется, что происходящее не имеет к ней никакого отношения, точно так же, как она к нему.
Зал квадратный. Шестнадцать картин — по четыре на каждой стене. Еще одну, семнадцатую, появившуюся неожиданно лишь накануне, поначалу не замечаешь вовсе, но вся экспозиция подводит тебя именно к ней — миновать ее невозможно.
Мы с Этери осматриваем и проверяем все в последний раз — от освещения до набора напитков.
— Саша, ну как?
— Удивительно. Знаете, в самый последний момент обязательно что-то оказывается не так, какая-нибудь мелочь. А мы всего за сутки поменяли, ни больше ни меньше, всю философию экспозиции. Эта ее «Магнолия», ее последняя работа, сразу оттянула все на себя, да иначе и не могло быть. От нее невозможно оторваться, хочется смотреть и смотреть. И как точно Нюта нашла ей место. Но, Этери, если не секрет, почему так внезапно? Почему Нюта не хотела ее выставлять с самого начала?
— Это ее желание, я могу лишь догадываться. Конечно, спроси я, она бы скорее всего ответила, но я задаю ей не все вопросы.
— Наверное, я не должен этого говорить, и вы удивитесь, но мне кажется, я знаю, почему.
— Нет, — Этери посмотрела на часы. — Боже мой, еще целых полчаса, время остановилось. Нет, Саша, в вашем случае не удивлюсь. Иногда я на самом деле боюсь. Именно поэтому.
— Чего? Что не услышите или не поймете ответ?
— Чаще наоборот, что пойму, — она еще раз огляделась вокруг и сказала: — Все вот это и еще многое сделано за пять лет. Первую картину она написала, едва ей исполнилось двенадцать. Это был «Эль Мирадор», и с него начались «Майя». Именно тогда я стала понимать, что такое Нюта на самом деле. Вернее, кто она такая. Впрочем, — она вздохнула, — сейчас не время. И лучше, если об этом вы услышите от нее.
— Но как? Она ведь говорит только с вами. Она не может…
— Она может. Я слишком хорошо знаю свою дочь, поверьте. Она готова с вами заговорить. Впервые в жизни с почти посторонним человеком. Это меня тревожит. Очень.
— Почему? Разве это плохо?
— Нет, просто я не уверена, что к этому готовы вы. Но и об этом не время тоже, — Этери улыбнулась. — Знаете что? Приходите к нам, когда все это закончится, ладно? Хотя бы в ближайшую субботу. Отпразднуем первую Нютину выставку. Узкий круг, только свои…
Не понимаю, каким образом, но с появлением публики выставка ожила. Люди переходили от картины к картине, и на их плечи садились птицы, а под ногами шуршали облетевшие листья. Воздух и камни оживали и превращались в слова, которые, казалось, невозможно забыть. Может, потому, что картины и люди наконец увидели друг друга? Научились друг с другом говорить?
— Погляди, какие они молодые, счастливые, красивые! Какие лица! И вдруг понимаешь, что на самом деле их уже нет. Разве такое возможно?
— Эта девочка изображает не людей. Она изображает их судьбы…
— И то, какими они могли бы быть. Мне кажется, она ощущает мир целиком. Весь и сразу…
— Дело не в том, что она видит так глубоко. Дело в том, что она видит так.
Около «Магнолии» все затихали, было слышно только дыхание. И я так до сих пор и не знаю — может быть, это дышала сама картина.
Нюта была в фойе. Она сидела на подоконнике, болтала ногой и смотрела на улицу. Я подошел.
— Поздравляю! Я не знаю, как это назвать. У меня просто нет слов, вот и все. Ну а то, что ты оттуда ушла… Нюта, ничего не поделаешь, это просто надо пережить, как ветрянку, — я уселся рядом с ней, и она… она вдруг взяла меня за руку — будто ребенок — и выдохнула:
— Да.
Показалось, что мы разговариваем весь день, не умолкая. А еще я внезапно осознал, что у меня есть сердце.
Что оно в самом деле бьется.
Москва не понравилась мне сразу. Все было слишком большим и слишком шумным. И очень мало солнца. Люди показались серыми, пасмурными и почему-то все на одно лицо.
В аэропорту я впервые увидела бабушку Алекс — мамину маму. Для своих лет она выглядела на удивление молодой и очень живой. Я представляла ее совсем иначе. Рядом с ней мама вдруг сделалась похожей на ребенка, они обнялись и заплакали, было видно, как они рады, что помирились. Меня она обняла и поцеловала тоже. Это было забавно. У нее необычная профессия — историк моды, даже профессорское звание, потому что она читает лекции в университете.
Мы все живем в доме, который бабушка называет зимней дачей. Здесь самый большой телевизор, который я когда-либо видела, и целая коллекция одежды разных времен. Рассматривать ее ужасно интересно — много новых слов и они не такие, как раньше. Зато телевизор работает почти круглые сутки. Я было решила, что из-за этого никогда не смогу здесь рисовать, и даже рассказала об этом маме. Мама засмеялась и ответила, что телевизору, наверное, просто скучно и не с кем поговорить и что я, конечно же, сильнее его.
Она очень изменилась. Бабушка Алекс считает, что во всем виноват «этот человек» — так она называет того мужчину, из-за которого мы уехали от папы. Еще ей не нравится быть бабушкой, вернее, само это слово. С самого начала она сказала, что вовсе не чувствует себя старухой и хочет, чтобы я называла ее просто Алекс. Может быть, когда-нибудь так и будет, а пока я разговариваю по-прежнему только с мамой.
Так вот, про «этого человека». Я никогда его не видела, но мне кажется, что он присутствует в нашем доме почти все время, хотя мама не говорит о нем ни слова. Вечерами она часто уходит, а возвращается красивее и, может быть, счастливее, чем была. Я за нее рада, хотя… нет, она не стала мне чужой — она стала не только моей. Оказывается, он приезжал в Мексику по каким-то своим делам, и надо же было им с мамой случайно встретиться. Все очень похоже на то, как когда-то она встретилась с папой. Так говорит Алекс. Тогда они уехали отсюда, чтобы быть вместе. А теперь, наоборот, чтобы быть вместе с «этим человеком», маме пришлось сюда вернуться. Странно, как все замкнулось. Продолжу завтра.
Только что от меня ушла Алекс. Я записываю услышанное от нее сразу, не дожидаясь завтрашнего дня, ведь у меня в голове сейчас океан слов, и все они рвутся наружу из своих коробок. Она рассказала мне про моего дедушку — маминого папу. Я запишу ее рассказ слово в слово, это нетрудно — слова ведь не исчезают. Не важно, скачут ли они, как зайцы, или просто перешептываются друг с другом о чем-то своем, — забыть их невозможно.
«Мы с твоим дедушкой познакомились случайно, хотя чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что случайностей не бывает. Может быть, ты об этом уже догадываешься или просто знаешь, ведь в тебе и его кровь тоже. Ты сама и есть лучшее подтверждение этой мысли. Мне было двадцать два, я училась на последнем курсе Суриковского института. Навряд ли тебе это о чем-то говорит, это просто часть моей жизни. Самой лучшей, самой близкой моей подругой была Тамара, или Тамрико, так ее звали все. Она была родом из Тбилиси, из семьи грузинских евреев, хотя тогда это не имело для нас никакого значения, мы просто учились в одной группе. У нее был жених, и летом, после окончания института, в Тбилиси должна была состояться их свадьба. Разумеется, она пригласила и меня, и я поехала. То, что произошло дальше, — это или мистика, или судьба, или боюсь даже думать что, хотя поняла я это, лишь когда увидела тебя. Теперь… теперь, мне кажется, я знаю ответ. Несмотря на то, что свадьба должна была быть светской, неделей раньше состоялось обручение по еврейской традиции, когда для всех остальных мужчин на невесту налагается запрет. Там все и случилось, и знаешь, как будто это было вчера. Один из друзей жениха… Его звали Давид, он был в черном костюме и ослепительно белой рубашке. Дело не в том, что он был красив, красив по-мужски, и не в том, что я увидела его и пропала. Мы с ним пропали одновременно. Оба и сразу. И уже ничего не надо было объяснять ни себе, ни друг другу. На следующее утро он заехал за мной, чтобы показать город, и все произошло, и не было в моей жизни ничего прекраснее. Но… Давид был сыном раввина, как раз того самого, что проводил обручение моей Тамрико. С самого начала и он, и я знали, что не сможем быть вместе. Отец никогда не позволил бы ему на мне жениться, а пойти против воли отца… На вокзале, перед самым отъездом, Тамрико передала мне его письмо. Я помню его на память — каждое слово. Вот что там было:
“Не удивляйся и не спрашивай почему, я не смогу тебе ответить. Я знаю то, о чем ты еще не догадываешься. У нас с тобой родится дочь, наше с тобой дитя. По причинам, которые тебе известны, я никогда не смогу ни признать ее, ни дать ей свое имя, но ничто не может помешать мне помнить тебя и любить ее. Ничто не может помешать мне молиться за вас. Со временем ты поймешь многое, а пока просто верь мне: наши пути слились, и не в человеческих силах их разъединить. Поверь, и все исполнится. Назови ее Этери. Прощай”.
Я не буду говорить о своих чувствах — они понятны, и дело не в этом. Главное — именно так все и случилось. Родилась твоя мама, и хотя, видит бог, я хотела дать ей другое имя, но…
Замуж я так и не вышла, хотя мужчины в моей жизни, конечно, были, но и Давида больше не видела никогда — да и зачем? Жизнь шла своим чередом, и я стала тем, кем стала. Пока Этери не исполнилось двадцать, мне приходили деньги, два-три раза в год и довольно крупные суммы, — разумеется, я понимала, от кого и почему. С Тамрико мы встречались достаточно редко, лишь когда она бывала в Москве. О Давиде она не упоминала ни разу, а я не спрашивала. Лишь однажды — Этери было уже лет четырнадцать или пятнадцать — она обмолвилась, что он пошел по стопам отца, то есть стал раввином. С тех пор я не знаю о нем ничего. Я вспоминаю об этой истории нечасто: сорок шесть лет — это долго. Но вот появилась ты и твои картины… Не потому, что я кое-что понимаю в этом и даже кое-что могу, но я чувствую в них, в тебе еще что-то, чему нет названия. И я спрашиваю себя: может быть, круг замкнулся? Кто кроме тебя может ответить? И знаешь ли ты ответ? Ты знаешь его, скажи? Боже мой, Нюта, девочка моя, я совсем забыла, ты же еще не можешь, еще не научилась со мной говорить. Прости меня, доченька, а?»
Почему-то она назвала меня доченькой — как маму. Неожиданно для себя я наклонилась и положила голову ей на колени. И прижалась щекой к ее запястью, как собака.
Когда чего-то ждешь, оно наступает рано или поздно, даже суббота.
Алекс встретила меня на пороге, улыбаясь почти по-детски, и вообще выглядела совсем как подросток. Впервые я увидел их дома — ее, Этери и Нюту — так долго и так близко.
Мы сидели за круглым столом под абажуром с кистями, пили чай из тонких, почти прозрачных чашек и беседовали о Нютиной выставке и об искусстве — а о чем же еще мы могли говорить? Впрочем, и за столом, и в разговоре командовала Алекс. Мы с Этери лишь вставляли реплики, я из вежливости, она — потому что большую часть времени была не здесь и говорила не с нами, или мне это только показалось?
Потом Алекс показывала мне Нютины рисунки, те, которые я еще не видел.
— Видите ли, Саша, довольно часто я чувствую себя рядом с ней… даже не знаю, как сказать… наверное, как студент рядом с профессором — несмотря на то, что на самом деле профессор все-таки я. Порой мне кажется, что она не способна ошибаться, и знаете, это меня совсем не радует. Возможно, поэтому ей так непросто говорить. Видеть дальше и знать больше нелегко само по себе, а уж рассказать об этом другим…
— Да и захотят ли они слушать… — вставляю я.
— Именно, — она кивает. — Поэтому она рисует. Ее рисунки, ее картины — это ее речь, ее несказанные слова. Она ведь видит людей с первого взгляда, вы не замечали? — Алекс улыбнулась. — Несколько дней назад она нарисовала меня, и знаете как? В виде кактуса. Стоит такой крепенький кактус, обхватил себя руками, именно руками, и молчит. И ты слышишь, как он молчит. Невозможно понять, как это у нее выходит. Я уже заказала раму. Повешу в кабинете, подождем, когда расцвету.
Нюта была в чем-то матово-зеленом, легком. Других деталей я не заметил, потому что как-то само собой получалось смотреть только ей в глаза. Они притягивали и не отпускали, приходилось делать усилие, чтобы оторвать взгляд. Остальное было просто фоном. Она все время молчала, но слушала очень внимательно, так слушала, словно вот прямо сейчас рисовала все и всех вокруг, причем в каком-то своем и только ей доступном измерении. Может быть, тогда я впервые увидел ее по-другому, увидел не просто девочку, не просто гениальную девочку, не художника, — увидел Нюту. Впрочем, я увидел еще кое-что.
В какой-то момент Этери отошла поговорить по телефону, а когда вернулась, Алекс посмотрела на нее долгим взглядом и после паузы спросила:
— Это ведь он, да? Глеб, кажется? Ты могла бы его пригласить.
— Глеб, да… — Этери произнесла это медленно, как бы возвращаясь откуда-то, хотя ей этого вовсе не хотелось, и мне пришлось опустить глаза, чтобы не видеть столь явного — до неприличия — проявления чувств. Показалось, что комната наполнилась тяжелым и сытым дыханием двоих, когда они одно.
— Я приглашала, но он не смог. В следующий раз обязательно.
— Ну что же, надеюсь, в следующий раз он окажется не так занят. — Алекс замолчала снова, и стало очевидно, до какой степени она ее ревнует. Я с удивлением поймал себя на мысли, что в этом она здесь вовсе не одинока, и было бы любопытно взглянуть, как этого самого Глеба изобразит Нюта. То есть какой он на самом деле. Аутисты, они ведь не умеют лгать.
Но об этом я, кажется, уже говорил.
Я рада, что выставка наконец закончилась. Не знаю, сколько народа там побывало. Я с самого начала не понимала, зачем она вообще нужна, ведь все, что я рисую, я рисую для себя. Я никогда не собиралась никому ничего показывать, тем более устраивать выставку — и согласилась, только чтобы сделать приятное маме и, наверное, Алекс. Честно говоря, мне там было не по себе, но помог Саша. Как только он увидел мои картины, все пошло очень быстро и, как мне показалось, легко, хотя я понимаю, что на самом деле это совсем не так. Странно, я почти сразу научилась с ним говорить, раньше такого никогда не случалось.
«Этот человек», Глеб, по-прежнему здесь, а мама стала еще красивее прежнего и чуть-чуть по-другому пахнет. Еще мне вдруг стало очень не хватать Берты. Конечно, мама, папа и Мигель самые родные, но физически почему-то не хватает ее. Ее тяжелых морщинистых рук, ее тепла, ее шеи, в которую можно было уткнуться и спрятаться от всего на свете. Неужели мне придется всю жизнь прятаться среди моих картин? Берта — моя няня, и она одинокая совсем как я.
…Берта часто повторяет мне, что ее глаза устроены так, чтобы видеть меня всегда. Даже через стену, даже если мы с мамой и папой куда-то уезжаем.
— Тогда почему я тебя не вижу? — спрашиваю я. — Разве мои глаза устроены иначе? Тебя не было целую неделю или даже больше, и я соскучилась.
— Ничего не поделаешь, Анни, мне пришлось полежать в больнице, со старыми людьми такое бывает. Но все это время я за тобой наблюдала и думала о тебе. А насчет глаз не волнуйся, ты тоже научишься видеть через стены и даже дальше, когда немного подрастешь. Тебе ведь только семь лет.
— Я и сейчас кое-что уже умею. Если бы ты мне сказала раньше, я бы могла просто нарисовать тебе здоровье, это же так легко. И не пришлось бы лежать в больнице.
— В следующий раз мы так и сделаем, обещаю. Ладно?
Однажды я ее в самом деле нарисовала, и она вышла старым засохшим деревом со множеством пожухлых веток. Но они продолжали тянуться к солнцу, несмотря ни на что. И плечи их были обожжены.
Берта всю жизнь кого-то нянчит — сначала моего дедушку, потом папу. И, сколько я себя помню, меня. Еще она почему-то не любит маму, хотя никогда об этом не говорит. Но я все равно знаю, потому что это очень похоже на то, как я рисую. Сделаешь легкий карандашный набросок и сразу видишь, как потом это будет на холсте. Как должно быть на холсте. Лицо тоже всего лишь набросок, настоящая картина внутри. Так же, как я вижу будущий холст, я вижу мысли. Вернее, не просто мысли, а откуда они берутся и почему они именно такие. Я не могу объяснить по-другому, но это бывает очень трудно и совсем от меня не зависит. С самого начала я пытаюсь к этому привыкнуть, и мама считает, что у меня обязательно получится, а иначе просто не может быть. Еще про Берту. Она не любит не только маму. Она не любит никого, кроме моего прадедушки и меня. Его давно уже нет, а она продолжает любить его, как собака хозяина — один раз и навсегда. Она и была ему собакой, она сама мне так и сказала. И я поняла.
Однажды я попросила ее рассказать с самого начала, как они встретились, и все-все-все. Это очень грустная история, даже страшная. Они познакомились давно, во время войны, почти в самом конце, в феврале месяце, в Берлине. Незадолго до этого у Берты погибла вся семья — бомба попала прямо в их дом. Ей было тогда семнадцать лет, и она выжила чудом, но идти было некуда, поэтому несколько дней она жила в метро, не выходя на улицу. Метро было тогда бомбоубежищем. Довольно долго она почти ничего не слышала, потому что получила контузию — что-то вроде удара воздухом по голове. Во время следующей бомбардировки туда же пришлось спуститься прадедушке, потому что он случайно оказался рядом. Он был в отпуске после ранения и ехал домой. Узнав, что у нее никого и ничего не осталось, он предложил ей пока пожить у них, но когда они добрались до его дома, оказалось, что и его тоже нет. Свою жену Урсулу — мою прабабушку — он так и не нашел, но через два дня сумел разыскать в госпитале их сына, которому было всего два года. Так это началось, а больше Берта ничего не рассказала. Они остались втроем, и она любила его, как могла, — всю жизнь. Потом эта любовь перешла на меня, а больше она не любит никого. Мне кажется, она видит смысл жизни в том, чтобы меня охранять, но я так до сих пор и не поняла, сама эта жизнь, такая, какая есть, ей — за что? Даже когда я не здесь, а там, я все равно не могу понять. И само это «там» — тоже. «Там» я просто становлюсь и Бертой, и Мигелем, любым другим человеком и всеми людьми вместе, но вопрос все равно остается — за что? Это больно, но почему меня туда так тянет? Мои глаза научились видеть сквозь стены и так далеко, что рассказать об этом невозможно — Берта оказалась права. Все, что остается, — говорить с ней снова и снова. Когда уже нет сил молчать.
— Берта, расскажи мне сказку.
— Какую сказку ты хочешь, менделе?
Как странно она меня зовет. Такое смешное имя и вовсе не немецкое, хотя похоже.
— Я хочу про тебя.
— Про меня только очень грустные сказки.
— Ну и пусть. Зато мне будет о чем вспоминать.
— Когда?
— Когда-нибудь потом. Когда не будет ни тебя, ни меня.
— Ты говоришь о смерти? Тебе еще рано об этом думать, и после нее нет памяти, потому что нет ничего.
— Память есть всегда. Это может быть сон, или страх, или беспричинные слезы. У меня этого столько, что даже слишком.
— Тогда зачем тебе мои сказки?
— В них есть то, что называется любовью. Я мало что про нее знаю, а про такую, как твоя, почти совсем ничего. Она особенная, я хочу про нее.
— Ничего особенного в ней нет, менделе. Как раз наоборот, у каждого она одинаковая и всегда одна и та же — единственная.
— Как же я ее узнаю?
— Я могу сказать, как ее узнала я. Но поможет ли это тебе?
— Все равно. Говори.
— Оказалось очень просто: исчезли все вопросы, их не осталось. Я поняла, что надо идти за ним и не оглядываться. Куда угодно.
— Как собака?
Случилось то, чего я ожидал и ради чего все затевалось: после выставки о Нюте стали говорить и писать. В этом не было ничего удивительного, случайных людей там побывало не много. Но еще раньше появились те, кто захотел ее картины купить. Как только Нюта об этом узнала, в ее глазах поселился ужас. Этери поняла это сразу, да и как было не понять. Очевидно, сама мысль о том, что можно хотеть всем этим обладать, что этим вообще можно обладать, была для Нюты столь чудовищна, что она заболела. Она почти ничего не ела и совсем перестала говорить, даже с Этери. Лишь все время рисовала и тут же рвала свои рисунки, прежде чем кто-то мог их увидеть. Однажды я попытался сложить обрывки, я хотел понять, услышать то, что она не могла сказать словами. На самом деле хотел ей помочь. То, что я увидел…
Больше я не делал этого никогда.
Сначала мы надеялись, что скоро все изменится и к Нюте вернется ее обычное состояние. Мы — потому что я стал бывать у них довольно часто, но гораздо реже, чем хотел бы. И я даже не спрашивал себя почему — ноги несли меня сами. Может быть, мне необходимо было услышать ее голос, может быть, поймать на себе ее взгляд, может быть, гораздо больше. Не знаю.
Но с Нютой все оставалось по-прежнему. Зато стали меняться те, кто ее окружал. Алекс притихла и как-то потухла, а Этери словно заледенела и почти совсем перестала выходить из дома. Время в ее глазах остановилось. Прежде мне казалось, что такое может случиться только от счастья.
Так продолжалось до тех пор, пока один из приглашенных психологов не посоветовал переменить обстановку, вернуться туда, где есть то, чего не хватает ей здесь и сейчас. Вернуться в зону наивысшего комфорта — так он сказал. Туда, где она может снова почувствовать себя ребенком.
Это в самом деле оказалось просто. Стоило Этери заговорить с Нютой о возвращении в Мексику, к отцу, хотя бы на время, та с радостью согласилась и заметно ожила.
Конечно же, я хотел, чтобы она выздоровела, и, как мог, гнал от себя мысли, что, если она уедет, скорее всего я ее уже не увижу. Изменить я все равно ничего не мог. Ощущение это преследовало меня, пока однажды она вдруг не подошла ко мне сама и не сказала:
— Ты хотел, чтобы я тебя нарисовала. Не передумал?
Я понимаю, что произошло что-то, с чем надо научиться жить, но не знаю как. Еще один вопрос из тех, которые не исчезли. Вернее, появились новые, а спросить не у кого. Даже Берта молчит. Даже «там» я не могу найти ответ. Иногда я думаю, что его нет вообще, особенно когда говорю с теми, кого вижу на моих рисунках. Но я все равно стараюсь и не теряю надежду, потому что плохо маме и Алекс, а еще Саше. Ближе, чем они, здесь, в Москве, у меня нет никого. Остальные далеко — и папа, и Мигель, и Берта, и даже моя любимая секвойя. С ними мне наверняка было бы легче. Я могла бы рассказать, что дело не только в выставке, в картинах и всех этих несчастливых людях. Они же не виноваты. Может быть, я бы справилась с этим быстрее, если бы не мама. Я ревную ее, ревную впервые в жизни. Не потому, что она стала любить меня меньше, а потому что она уже не моя. Почти не моя. Раньше нас всегда было трое: я, мама и папа, и мы принадлежали друг другу. Потом появился «этот человек» Глеб, и мама стала его. Но даже когда она перестала быть папиной, она оставалась моей. Так было до сих пор. Потом — однажды — мне приснился сон, что этот Глеб умер. Во сне я ужасно обрадовалась, но когда проснулась, то испугалась и своей радости, и даже себя. И сразу поняла, что мама уже не принадлежит мне, как раньше, а может, не принадлежит вообще. Было понятно, кому. Я вижу, как она меняется, делается не похожей сама на себя. Мне кажется, скоро она исчезнет совсем, и тогда не останется совсем никого, с кем я смогу говорить. Только дневник.
— Доченька, ну вот я пришла. Ты ведь именно этого хочешь, правда? Поговорить обо мне, — мама садится рядом со мной на кровать, находит мою руку. В комнате почти темно, видна только ее неясная тень.
— Хочу. Но получится не совсем о тебе.
— Почему?
— Я вижу тебя по-другому, не как раньше.
— Что же изменилось?
— Раньше ты была вокруг, везде, а сейчас… иногда тебя вообще нет. А когда есть, то не одна. Ты все время не одна. С тех пор, как встретила его.
— Так и есть, я изменилась, я другая. Бывает, я сама себя не узнаю. Но ведь и ты меняешься. Ты взрослеешь, Нюта. Возможно, дело не только во мне, как по-твоему?
— Я не знаю. И что с этим делать — тоже.
— С этим ничего не надо делать. С этим ничего нельзя сделать, кроме одного.
— Жить? Наверное. Но я не могу понять как. Вопросы не исчезают. Появляются все новые, а ответов нет.
— Ну вот, а я собиралась задать тебе еще один. Хотя, конечно, странно задавать его тебе, но мы никогда не говорили об этом раньше. Мне кажется, он может помочь нам обеим. Можно?
Я киваю едва заметно, но она видит.
— Что такое, по-твоему, бог? Как ты его чувствуешь? Может быть, даже видишь? Я спрашиваю, потому что почти уверена — ты можешь ответить.
— Я вижу…
…Вот я вижу папу. Он где-то там, внизу, и улыбается мне, и машет. На самом деле я смотрю на него не сверху, а сразу отовсюду, ведь я — везде. Я улыбаюсь ему тоже, хотя не понимаю, почему он кажется мне таким маленьким, он же так близко, что я могу до него дотронуться. Вот мама обнимает какого-то человека. Мне видна лишь его спина, и широкие плечи, и то, что он держит ее, как ребенка, словно баюкает. Еще я вижу Сашу. Он смотрит на маму как завороженный, наклоняется, обнимает ее колени. Мне вдруг остро хочется, чтобы мои, хочется почувствовать его руки. Хорошо, что вокруг темно, потому что я краснею, мне жарко, мне тревожно. А еще я вижу…
— Не знаю. Мама, у меня не хватает слов. Они не хотят про это.
Ее лицо оказывается рядом на подушке. Ее дыхание мне в висок.
— Ну хорошо, не волнуйся. Тогда буду говорить я. У нас с тобой было разное детство, доченька. Я росла в другое время, меня окружал другой мир и другие люди. Сходство лишь в одном — в любви. Меня, как и тебя, любили — мама, друзья, твой папа. Мне казалось, что я знаю о ней все. Сколько себя помню, я чувствовала себя сильной, красивой, желанной, и это придавало мне силы, даже когда их не оставалось. Я стала богом сама для себя, и мне было незачем думать о нем. Потом родилась ты… — мама умолкает, подносит мою руку к лицу, прижимается щекой. — Потом родилась ты, и я узнала другую любовь и другой смысл всего на свете — жить для тебя. Это было необычно, иногда страшно и всегда прекрасно. Казалось, я стала сильнее в тысячу раз. Пока не появился Глеб и не случилось непоправимое: я перестала быть сильной. Это не значит, что я стала слабой, но… Видишь, мне тоже не хватает слов. Ну вот, например. Представь, что всю жизнь живешь в пещере, там тепло, надежно, всегда горит огонь, а снаружи — воет ветер, ливень, хищные звери. А потом ты вдруг, нет, не выходишь наружу, а просто очутилась там, сама не понимаешь, как. И оказывается, что бояться некого и нечего, кроме… Кроме самой себя. Да и то поздно, потому что все уже произошло.
— Что произошло? Я не понимаю, мама.
— Произошла я. Я — настоящая, такая, какой родилась. Оказывается, я просто об этом не знала, не догадывалась даже, понимаешь?
— Но ведь ты говоришь о боге. При чем здесь он?
— Единственный путь к нему — обрести себя, из половины превратиться в целое. Со мной это произошло, когда я встретила Глеба.
— А как же папа и я?
— Для нас с тобой ничего не изменилось, просто мы обе выросли, стали другими. А папа… Доченька, папа и так все понимает. Он знает, что меня прежней, меня — его, уже нет. Конечно, можно сопротивляться, притворяться перед собой и другими, и ты даже не заметишь, как превратишься из половины в четверть, чтобы постепенно исчезнуть совсем. Остается положиться на бога. Когда он внутри, это просто. А теперь спи, детка. Я уверена, что ты меня поймешь. А если не поймешь, — я по голосу слышу, как она улыбается, — если не поймешь, то нарисуешь.
За ней закрывается дверь, и остаются лишь мои глаза в оконном стекле. Я смотрю в них, в себя, потому что знаю — там Саша. Мне хочется так много ему сказать, прижаться, но невозможно собрать слова — они рассыпаются, как горох. Последняя мысль перед пробуждением — словно порыв весеннего ветра — что бог где-то совсем рядом. Первая после: а было ли это на самом деле?
За окном — собиравшийся с самого утра и наконец пришедший вместе со мной дождь. Нюта глядела в окно и водила пальцем по стеклу.
— Привет. Ты тоже любишь смотреть на дождь?
— Конечно. Тоже?
— Еще как. В детстве я, бывало, прилипал носом к оконному стеклу — не оторвешь. А однажды почти весь день так и простоял на крыльце, пока не стемнело. Правда, под козырьком.
— А я каждому дождю даю имя. И раньше — дома — тоже. Только у нас они совсем другие.
— У нас? Ты все еще тоскуешь, скучаешь по дому?
— И да, и нет. Мне трудно ответить. Здесь все другое, наверное и я. Мама говорит, что я выросла. А еще, — Нюта снова отворачивается к окну и тихо-тихо, как когда-то с Этери, почти шепчет, — случился ты.
…Тишина отступает. Я снова начинаю слышать дождь и без слов, как никогда раньше, Нюту — она смеется. Моим губам солоно, но, может, мне это только показалось? Ее лицо все еще в моих ладонях, и я тянусь к нему снова, просто чтобы проверить — ведь и от счастья слезы бывают тоже.
Вечером того же дня позвонила Этери.
— Нюта остается. Я не просто понимаю почему — я знаю. Вот только радоваться этому или огорчаться? Прыгнуть самой проще, взлетишь или разобьешься — тебе и платить. Но когда речь о ней, я… Я по-прежнему не уверена, готовы ли вы, Саша. Больше того — способны ли. Здесь нельзя ошибиться ни вам, ни мне, но больше всего — ей. Вы даже не представляете себе, какая у этого может быть цена, да и никто не представляет. Нюта несравнимо умнее и мудрее меня, хотя бы поэтому я не могу ничего изменить и ничему помешать — она все равно поступит по-своему. Но вы, вы уверены — не в том, нужна ли она вам, а в том, нужны ли вы ей? И потом, несмотря на все, что я только что сказала, она ведь еще ребенок… Не отвечайте мне, Саша, ответьте самому себе — я пойму.
Я и не ответил — ни ей, ни себе. Хотя себе, по крайней мере, пытался, но очень быстро понял, что смысла в этом нет никакого — Нюта оказалась не только умнее и мудрее, она оказалась и сильнее тоже — и меня, и Этери, и даже самой себя. Да и могло ли быть иначе?
В любом случае, едва начав говорить с ней, замолчать снова было невозможно — точка невозврата оказалась в самом начале пути, а может, ее не было вообще. Я этого не знал, а Нюта об этом не задумывалась вовсе. Ну и что?
Нюта водит кистью по холсту, то скрываясь за ним совсем, то появляясь снова. Я сижу у самого окна, борясь с желанием подойти посмотреть и дотронуться до нее. Она молчит, лишь иногда бросает на меня взгляд, всматриваясь во что-то, видимое только ей, и улыбается своими фиолетовыми глазами. Я не выдерживаю.
— Что ты делаешь, когда слова рвутся наружу, а произнести их невозможно? И рядом никого, с кем бы ты могла…
— Я уже привыкла. Это называется: когда от слов спасенья нет.
— Вот-вот. И как же ты спасаешься?
— Иногда слова начинают говорить друг с другом, а я только слушаю, и бывает даже смешно, но и грустно тоже. А чаще всего я рисую, и рисунки говорят вместо меня.
— Они не говорят, они кричат. По крайней мере, те, которые я видел.
— Это выходит само собой. А самое трудное — давать им названия. Картина или рисунок без названия — это как человек без имени.
— Но ведь так ты подсказываешь другим, что́ ты хотела сказать, говоришь им, куда думать. Может, правильнее дать им возможность понять самим? Во всяком случае, попытаться. Просто — безымянный холст, безымянный рисунок, и все.
— Мне не приходило в голову. И про других тоже. Их у меня никогда не было, только мама, папа и Мигель. Иногда Берта. Потом появилась Алекс, теперь ты. Но вы все — часть меня, то, что у меня внутри, какие же вы другие? Ведь я рисую и вас тоже.
— Ты хочешь сказать, что все твои работы — это ты изнутри?
— Конечно. Я рисую и пишу все время одно и то же — себя.
— Но в одном мазке твоей кисти, в одной линии умещается целая жизнь. Словно тебе ведомо все, что было, есть и будет. Ты не бог случайно, Нюта?
Она смотрит на меня, и в глазах ее вдруг просыпается лукавство.
— А когда ты меня целуешь, ты думаешь так же?
— Когда я тебя целую… Когда я тебя целую, я сам себе не верю. Когда я от тебя отрываюсь, я не верю себе еще больше. И не знаю, что с этим делать.
— Положись на бога, который внутри, так говорит мама.
— Внутри у меня ты. В этом смысле я с ней абсолютно согласен. Другой бог мне не нужен.
— А он никого не спрашивает, нужен или нет. Он просто есть, и все. Везде, даже в деревьях. И в тебе тоже.
Внезапно до меня доходит, что, и глядя на меня, она ни на секунду не прекращает работу. Ее рука, ее кисть живут словно сами по себе, словно принадлежат другой Нюте — Нюте всевидящей, Нюте неземной, может быть, даже небесной.
Когда мне совсем плохо, я всегда вспоминаю Мигеля и его мальвы — их тяжелые душистые головы, в которых живет шерстяной шмель. Мигель — это наш садовник, он почти такой же старый, как Берта, и у него внутри солнце. Когда-то он рассказал мне, что его предки — потомки вымершего племени майя, что таких, как он, осталось на земле совсем мало — единицы, и они узнают друг друга по кусочку солнца внутри. Я помню Мигеля столько же, сколько помню себя, а себя я помню давно, даже еще до рождения. Я поняла это, когда спросила у мамы, где те красные цветы, которых раньше было так много. Порой мне казалось, что они и есть мой настоящий дом.
— Нюта, доченька, это были мальвы, они в самом деле росли вон там, — она показала на горку камней рядом с ручьем, — и их действительно было много. Я любила сидеть среди них и читать тебе вслух, но когда дедушка заболел, их красный цвет стал его раздражать, и пришлось их выполоть. Даже Мигель тогда плакал. Удивительно, что ты их помнишь, ведь ты еще не родилась, я была только на шестом месяце. Значит, ты видела и запомнила их еще до своего рождения. Я читала, что такое в самом деле бывает, правда очень редко. Наверное, у нас с тобой как раз такой случай.
Мигель работает с утра до вечера. Я вижу его то окапывающим деревья, то поливающим цветы в клумбе, то стригущим траву, которая растет слишком быстро. Он никогда не отдыхает, но ровно в полдень садится на плоский белый камень у ограды и принимается за обед. Маленькой я любила подкараулить его в этот момент, и он каждый раз угощал меня чем-то удивительным, даже если это было обычное яблоко, или печенье, или горсть малины. У него это было почему-то гораздо вкуснее и необычнее, чем дома. А еще мы разговаривали.
— Ты ешь, как птичка, — улыбается Мигель. — Точно, как та, что вон там порхает с ветки на ветку. Видишь?
— Тогда, может, я и была раньше птицей?
— Нет, — качает он головой. — Ты была ангелом. Ты и сейчас ангел, только пока маленький.
— А ты?
— Со мной все очень просто: я был деревом с крепким и толстым стволом и глубокими корнями.
— Значит, ты был секвойей. Я расскажу маме, вот она удивится.
Мы сидим, слушаем, как дышит сад, и молчим. Я люблю с ним молчать, наверное поэтому мне так легко с ним говорить.
— Мигель, о чем ты думаешь?
— Ни о чем особенном. Просто вспоминаю, как мои ветви шевелил ветер, как на них садились птицы. Но это было слишком давно.
— А кем ты был еще раньше, до того, как стал деревом?
— Просто человеком, человеком своего племени. Я ведь тебе рассказывал, помнишь?
— Конечно. О племени майя.
— Верно. Нас было много, мы многое умели и строили большие каменные города. Но однажды мы покинули их и ушли в джунгли, чтобы стать деревьями.
— Все-все?
— Да, все племя. Мы бросили свои дома, дворы, домашнюю утварь. Бросили все и ушли.
— Почему? Разве такое может быть, Мигель? Расскажи.
— Города убивали нас, делали ненасытными и даже жестокими. Когда мы это поняли, то ушли, чтобы не начать убивать друг друга. Спасти тот кусочек солнца, который был в каждом из нас.
— Когда-нибудь я вас всех обязательно нарисую, все племя. Обещаю.
— Да. Все так и будет.
— Откуда ты знаешь?
— Так говорит мой бог, а он никогда не ошибается.
— А бог — это что?
— Это начало всего, что ты видишь, всего, что вокруг. Без него ничего не было, нет и не будет. Он вечен, и он во всем.
— Значит, и во мне тоже? Тогда я хочу с ним познакомиться.
— Ты с ним уже знакома, только сама об этом не догадываешься. Тебе надо немного подрасти.
— А как я узнаю, что уже подросла? Мне не хочется ждать слишком долго.
— Это случится, когда ты научишься чувствовать чужую боль как свою. И тебе не придется слишком долго ждать.
— А вот еще… Если бог вечен и он в каждом из нас, почему люди умирают?
— Люди не умирают. С концом одной жизни наступает другая. Это как пересесть из старой лодки в новую, чтобы плыть дальше по реке времени.
— Куда плыть, Мигель? И зачем?
— За тем, что каждый из нас стремится найти. Свое отражение, свою тень, а на самом деле — себя. Ведь каждый человек лишь половина целого, половина того, чем может быть, вот он и ищет недостающую половину. Но одной жизни для этого бывает мало.
— А когда находит, то что?
— Это очень трудно объяснить. Представь, что ты дерево или цветок магнолии. И бог у тебя внутри начинает смеяться.
— Ты так понятно и просто все объясняешь, а мне почему-то ужасно не хватает слов. Они такие непослушные.
— Зато ты рисуешь. Твои рисунки умеют говорить лучше всяких слов, — Мигель кряхтя поднимается с камня и гладит меня по голове. — Ну, беги домой, становится жарко. Солнце палит так, как все люди майя вместе. Пора приниматься за работу. Еще очень много надо успеть.
Сегодня я открываю свой дневник в последний раз. Очень долго он был единственным, с кем я могла разговаривать обо всем на свете и просто — обо всем. Но ведь если что-то должно быть — оно наступает. Как сегодняшнее утро.
Я вошла и увидела бабушку и седого бородатого мужчину в черном костюме и белой рубашке. Они стояли, прижавшись друг к другу. Чуть в стороне стояла мама и кусала губы.
— Нюта, — сказала бабушка, — ты ведь знаешь, кто это? Ты ведь уже догадалась, правда?
Я хотела кивнуть, но слова вдруг послушались и вылетели из своих коробок, как птицы. Впервые в жизни.
— Да, — ответила я, глядя на него. — Поверь, и все исполнится. Все так и вышло.
И мама бросилась мне на шею.
… — Вам некого было называть папой и дедушкой, а у меня не было других детей и других внуков — это так. Это и должно было быть так.
— А бабушка?
— Она заплатила самую дорогую цену, потому что любила меня.
— А вы разве нет?
— И я. Но я раввин и мужчина, я видел дальше. Я знал.
— Тогда вы еще не были раввином.
— Раввинами не становятся, раввинами рождаются. Наши имена записаны в Торе. Однажды я увидел там свое.
— Разве мало тех, кого зовут так же, как вас? Может быть…
— Наверное, много. Но кроме имени я увидел еще и даты. Это было мое имя, дитя, и ты — самое лучшее доказательство. — Он помолчал. — Я понимаю, почему ты говоришь мне «вы», но ты постарайся, ладно? А теперь пойдем. Покажи мне ее.
В центре гостиной, прислоненная к спинке кресла, стояла, глядя на нас, моя «Магнолия». Она улыбалась нам миллионами лиц своих лепестков, и в каждом светилась частица солнца, которая словно и не угасала никогда, как частица бога. Потому что разве можно погасить солнце?
Время то ли замерло, то ли его не стало вовсе, как не стало инквизиции и распятия Христа, Дрездена и Ковентри, Треблинки и Бабьего Яра, а об Освенциме никто даже не слыхал.
Рядом раздалось быстрое неразборчивое бормотание, в котором я не поняла ни слова — дедушка молился. Когда оно затихло, я спросила:
— Эта молитва — о чем она?
Вместо ответа я услышала:
— Скажи мне, как ты ее назвала?
— «Магнолия».
— Я просил всевышнего, чтобы он дал твоей «Магнолии» место рядом со свитком Торы в том храме, который будет построен. И пусть каждый, кто придет туда, увидит ее. А еще, — он неожиданно улыбнулся, и я почувствовала на затылке его ладонь, — еще я молился за тебя, потому что все только начинается.
Поднявшись по узкой, крутой, с резными деревянными перилами лестнице, попадаешь в крохотную мансарду с большим круглым окном и улицей за ним. Узкая и белая, она тянется и тянется, подставляя себя солнцу, пока не вливается наконец в раскаленный город. Вся как на ладони, мы знаем друг друга в лицо.
Здесь Нюта пишет.
Семь лет. То, что произошло за это время с нами, ни представить, ни описать невозможно. Да и зачем? Я оберегаю ее, а вместе с ней ту боль и тот свет, которые и есть мы. Мы все.
Порой мне кажется, что она старше всех нас, живущих, вместе взятых. Есть такое выражение в ее глазах, когда она замирает на секунду, прежде чем коснуться кистью холста, или просто молчит.
Будто солнце зашло навсегда.
Она научилась говорить, но так и не научилась лгать.
И пусть ее и ее единственную выставку забыли почти сразу, а «Магнолия» так и продолжает висеть у нас на стене. Пусть старый храм будет окончательно забыт, а новый не построен никогда, но в самый последний, самый отчаянный миг всегда можно покинуть свой дом, уйти и стать деревом. Это не так трудно, поверьте.
Нюта любит повторять, что, встретив друг друга, мы с ней нашли бога, хотя и она, и я знаем, что на самом деле бог — это лишь вечные поиски его. Во всем. Обретения, потери и вечная жажда.
Бог — это все мы, отчаявшиеся, голодные, неправедные, ищущие.
Ах, это крохотное солнце внутри, да есть ли оно вообще?
Она продолжает рисовать.
Я никогда не спрашиваю ее — зачем, но вовсе не потому, что боюсь не услышать или не понять ответ. Временами мне даже кажется, что я его знаю, и тогда дико, до смерти хочется нарисовать ее самому. Вместо этого я вжимаюсь лицом в ее ладони и, хотя она молчит, слышу:
— Никогда не бойся того, что придет. Ведь все уже было, все было…
Нюта скоблит палитру, счищая засохшую краску. Полдень. Солнце палит, как будто все люди майя глядят на нас сверху. Вдруг ее рука с мастихином замирает в воздухе.
— Почему-то вспомнила, — говорит она, уставившись в окно, — как однажды спросила у дедушки, что́ он почувствовал, увидев в Торе свое имя. Знаешь, что он ответил? «Я заплакал».
Она рисует.
И прилепится к жене своей; и будут одна плоть.
Зовут меня Адам Герц, а герц означает сердце. Но не о фамилии, пусть звучной и гордой, сейчас речь. Имя — вот в чем самый цимес.
Кто решил назвать меня так — неизвестно. Сколько я ни спрашивал, мама всегда отнекивалась, а отец нас бросил еще в ту пору, когда я не умел задавать вопросы. Бабушка Фейга, его мама, конечно, могла бы знать, но к тому моменту, как я научился их задавать, она уже не помнила ответы, сидела целыми днями в своей комнате и смотрела в окно.
Она жила с нами, потому что он бросил и ее тоже.
Я любил приходить к ней в комнату. Усаживался рядом, упирался локтями в подоконник, и мы смотрели в окно вместе. Там сначала падали листья, потом летел снег — так продолжалось до тех пор, пока однажды утром она не проснулась и мне стало не с кем смотреть в окно. Зато на похороны приехал папа. Я его не узнал, а когда наконец поверил, что этот красивый и совсем не к месту веселый человек и есть мой отец, постеснялся спрашивать, почему меня назвали таким смешным именем. Он пробыл недолго, уехал на следующее утро после похорон, оставив мне железную коробку с монпансье, а маме красные пятна на щеках — они выступали всегда, когда она злилась.
Я рос. Закончил школу и поступил в Архитектурный институт. Листья за окном продолжали падать как ни в чем не бывало.
Кроме того, у меня появилась Ева. Это произошло не сразу, но все-таки произошло. На самом деле ее звали удивительно — Аполлинария, а попросту Полинька, и имя это замечательно ей подходило. Евой она стала и оставалась только у меня внутри с самого момента нашего знакомства на втором курсе, когда мы начали рисовать обнаженную натуру. Там-то, на рисунке, все и началось.
Модели на занятиях менялись довольно часто. Однажды в классе появилась она, и оказалось, что женское тело может привести меня в восторг. Необходимо лишь одно условие: это должно быть ее тело. Если верно, что нет ничего красивей чистого листа бумаги, то в этот день я создал шедевр: лист ватмана на моем подрамнике так и остался девственно чистым — я просто не мог оторвать от нее взгляд. Смотреть на нее было чудом. А дотрагиваться?
Я дотронулся. В перерыве, когда она, набросив на плечи шаль и покачивая голой ногой, листала какой-то журнал, я подошел и, тронув ее за локоть, спросил:
— Вам не холодно? Хотите, я принесу вам чаю?
Конечно, вокруг раздались смешки. А она подняла на меня глаза и спросила как-то очень мягко и насмешливо, а может, мне это только показалось:
— Вас как зовут?
— Адам, — ответил я и покраснел.
— Адам? — переспросила она. — Тогда хочу.
Через минуту ее ладони уже обхватывали большую чашку чаю, которую я нахально утащил прямо из преподавательской.
— Адам… Надо же. Вот уж никогда бы не подумала.
— Не подумали чего?
— Что есть вот такие вот Адамы, — она встала, шаль с ее плеч соскользнула совершенно невероятным образом, и я увидел совсем рядом ее матовое плечо, чуть размытый темно-розовый сосок и…
— Перерыв закончился, — она протянула мне руку. — Помогите, пожалуйста, мне снова туда взобраться. Эта тумба такая высокая.
Остаток времени я смотрел на нее, а она смотрела в окно, но как будто немного и на меня. В эти мгновения листья переставали падать, а Земля вращаться, и делалось так хорошо, как никогда раньше. Скорее всего, я понимал, что гибну, но спасаться отчего-то совсем не хотелось. Бессмысленно искать спасения от красоты, все равно настигнет.
— Вам сколько лет? — спросила она, когда небо потемнело, а я, сам не знаю как, оказался с ней рядом на зимней московской улице. На воротник ее шубки, на плечи, на ресницы ложились снежинки, и я молился про себя на каждую из них.
— Мне? — отозвался я осипшим не своим голосом. — Скоро двадцать.
— Значит, девятнадцать. А мне тоже скоро, но двадцать восемь. Это я только с виду такая, на самом деле я уже давно взрослая, — она почему-то улыбнулась. — Иногда даже очень. Вы не хотите спросить, как меня зовут?
— Нет, почему? Хочу. Как вас зовут?
— Полинька. Сокращение от Аполлинария — так звали моего дедушку. А вы Адам. Как чудно́, что у нас с вами необычные имена. Представляете, вот бы меня звали Ева.
— Если хотите, я могу вас так называть.
— Не знаю. Наверное, нет, не стоит. Имя — оно же не случайно, в нем должен быть какой-то смысл. Если меня так назвали, значит, так тому и быть. Но про себя можете называть меня Евой, если вам так хочется.
— Полинька — звучит чудесно, — отважился произнести я.
— Это звучит жалостливо. Может быть, поэтому меня все и жалеют, и, между прочим, зря. На самом деле я злая, — она замолчала на секунду и добавила: — Хорошо, пусть не злая. Но не добрая, это уж точно. Знаете, в чем разница?
— Злая — это когда специально. А недобрая — от жизни.
— А вы, пожалуй, умный, — она повернула голову и посмотрела мне в глаза. — Хорошо. Вы один живете или с родителями? Они не будут ругаться, если вы поздно вернетесь?
— Нет. Вот еще.
— Тогда идемте ко мне. Будет чай с пышками и варенье из туи. Вы любите варенье из туи?
У Полиньки была довольно большая комната в коммуналке, в двух других, поменьше, обитали Софья Марковна и рояль. О них я узнал гораздо позже, а пока что оказалось, что завтра суббота и утром ей, Полиньке, совершенно некуда торопиться. Она сказала об этом так мимоходом и так легко, даже не сказала, а едва намекнула, что в ту же секунду я необъяснимым образом понял, где и как проведу сегодняшнюю ночь. Оставалось лишь позвонить домой и предупредить, что я остаюсь… ну хотя бы у ребят в общаге. Это действительно иногда случалось, и в этом смысле я был спокоен. Телефона я пока не заметил, но решил, что в крайнем случае можно будет спуститься к автомату, хотя уходить отсюда даже на несколько минут категорически не хотелось.
Полинька вошла, держа в руках поднос с пузатым чайником в цветах, чашками и вазочкой с вареньем.
— Сейчас принесу пышки, — улыбнулась она и снова исчезла.
Вернулась, впрочем, на самом деле быстро и сказала совершенно будничным тоном:
— Если захочешь позвонить домой предупредить, телефон у нас в коридоре.
— Я как раз собирался, — у меня снова перехватило горло, но я зачем-то добавил: — Спасибо.
— А ты совсем не такой, каким поначалу кажешься. Я имею в виду, не такой робкий. Кому же ты собирался звонить — родителям?
— Я с мамой живу. Мы с ней вдвоем.
— Это правильно, что ты за нее беспокоишься. Молодец.
Я пожал плечами.
— Так я пойду позвоню?
— Конечно. Телефон справа, на тумбочке, увидишь.
Уже взявшись за ручку двери, чтобы выйти в коридор, я обернулся и, с трудом прочистив горло, все-таки смог сказать:
— Знаешь что? Ты красивая. Очень.
Пока я звонил, Полинька успела переодеться в длинный, сливового цвета свитер, не доходящий ей до колен. Что было под ним, оставалось для меня загадкой, и это было странно, потому что всего пару часов назад я видел ее обнаженной. Она была босиком, волосы перехвачены черной лентой. От всего от этого у меня стали путаться мысли, и незамеченным это, конечно же, не осталось.
За чаем она все время мне что-то рассказывала, по-моему, смеялась, а я не мог отвести взгляд от ее коленей, и от этого она смеялась еще больше.
— Да ты меня и не слушаешь совсем. И глаза такие… Это потому, что у тебя еще никогда женщины не было, да? — в ее глазах и голосе явно улавливалось лукавство, смешинка и отчего-то умиление. Или мне это только казалось?
— Ладно, ладно, не отвечай. Мне и так подарок сегодня достался, а я, видишь, уколоть норовлю.
— Какой подарок?
— Ты подарок. Никого больше тут нет. Понимаешь, я ненавижу в выходной просыпаться одна. Будни — другое дело: торопишься, бежишь — ни до чего. Так хоть в выходной побаловать себя. Тем более таким, как ты.
— Я что, вещь, что ли? — не то чтобы я обиделся, но тон Полиньки мне не понравился. — И каким это таким?
— Смирным, скорее всего ласковым, да еще нецелованным. А на вещь ты не обижайся. Быть вещью — это иногда такое удовольствие, выше которого придумать невозможно. Ты и сам поймешь, когда вырастешь, ну и я помогу немножко, — она перестала улыбаться. — Только не влюбись в меня, слышишь, что я тогда матери твоей скажу? А то ты сегодня на рисунке так на меня смотрел, будто я и впрямь божество.
— Что в этом плохого?
— Ничего. Но лучше, если я буду для тебя ночным божеством, а днем просто Полинькой. Для тебя лучше.
— А для тебя?
— Для меня? — она подошла ко мне близко-близко, вплотную, стянула через голову свитер. — Волосы распустить? Как тебе больше нравится?
— Мне? — переспросил я, хотя губы не слушались. — Мне… Распустить.
Она потянула за ленту, тряхнула волосами.
— А теперь скажи…Ты уже видел меня сегодня без одежды, рисовал. И вот сейчас. Что ты чувствуешь? Какая между нами разница — мной там и мной здесь?
— Там… Там ты была обнаженная, — голос был как будто не мой, — а здесь ты — голая…
Она вздохнула, и мое лицо оказалось прижатым к ее животу.
От нее пахло молоком и зверем.
До Полиньки у меня и правда никого не было. Может быть, поэтому мне запомнилось все, до последней, самой незначительной детали, до капельки пота над ее верхней губой и крохотного пореза под мышкой.
А может быть, по совершенно другой причине — она была настоящая.
Мы с солнцем изучали ее тело каждый по-своему, но вместе. Оно — просочившись сквозь щель между неплотно задернутыми занавесками и поначалу заплутав было в волосах, осмелело и двинулось дальше. Вслед за ним двинулся и я, приникая губами к каждой складке, каждому солнечному блику, каждой едва пролегшей тени на ее коже, не оставляя ни одного самого маломальского секрета.
— Знаешь, где у меня точка джи? — Полинька привстала на локте, чтобы не пропустить ничего из того, чем самозабвенно занимались мы со светилом.
Пришлось на секунду оторваться от ее тела, и это было невыносимо.
— Нет, — пробормотал я, — не мешай. Я как раз этим и занимаюсь. Ищу.
— Я сама тебе покажу, — она запустила руку в мою шевелюру. — У меня не точка, у меня многоточие. Они у меня везде, понимаешь? Повсюду. И это ужасно хлопотно, — тут она прижала мою голову так, что стало невозможно дышать, но это было совсем не важно, — сплошная морока.
— Тогда я расставлю их в алфавитном порядке, — каким-то чудом мне все-таки удалось от нее оторваться.
— Зачем?
— Чтобы ни одна из них не была забыта. Ведь именно этого ты хочешь?
— А я-то думала, ты неопытный.
— Так и есть, я просто схватываю на ле…
Закончить фразу она мне, конечно же, не дала.
Потом мы завтракали, и на Полиньке совсем ничего не было. Она сидела и болтала ослепительно голой ногой, а солнце светило, будто в последний раз. Бывают такие моменты в жизни, про которые никто и никогда, никому, — ведь все равно не поверят.
— Скоро почти сутки, как мы знакомы.
— А мне кажется, год, не меньше.
— С ума сойти: всего сутки и целый год удовольствия. Цимес, да и только.
— Цимес я люблю. Бабушка его очень вкусно готовила. Только ты еще вкуснее, Полинька, не сравнить ни с каким цимесом.
— Правда?
— Не то слово. Особенно точки джи — каждая следующая вкуснее предыдущей, а ведь и предыдущая была вкуснее некуда.
— Ты и правда подарок, Адамчик, как же я вчера тебя угадала.
— Так меня мама называет.
Она поглядела на меня как-то по-другому, серьезней, и было еще что-то, какая-то странная поволока в ее взгляде, я так до конца и не понял.
— Хочешь, чтобы я называла тебя так или как-то еще? Ты не стесняйся, скажи…
— Все равно. Я сейчас совсем о другом думаю.
— О чем же это? — она ставит на стол чашку с кофе, закидывает руки за голову, тянется. — Ну?
— О том, что сбился со счета, запутался в этих твоих точках джи. Совсем не помню, на какой из них я остановился. Забыл, и все.
— И что же теперь делать? — она произнесла это медленно, и ее ноги потянулись ко мне, как реки.
— Придется начать с начала, — я опустился перед ней на колени, — а что же еще?
— Может быть, — она произнесла это едва слышно, наверное потому, что уже закрыла глаза. — Пожалуй. Скорее всего, да…
Я ушел лишь под вечер и только дома понял, что не взял у нее номер телефона. Поэтому ближе к вечеру в понедельник я уже стоял у ее двери. Открыла Софья Марковна.
— Вам кого, молодой человек?
Под вешалкой я увидел мужские ботинки.
— Мне Полиньку. Она дома?
— Одну минуту, я сейчас посмотрю.
Полинька не выходила очень долго, а когда все-таки вышла, я ее не узнал. Волосы высоко забраны, сильно подкрашенные глаза, темно-синее, почти в пол, платье с высоким разрезом. Мне она даже не улыбнулась.
— Адам? Зачем ты здесь?
— Я… забыл взять у тебя номер телефона.
— Сейчас это не важно и не время, я занята. Я найду тебя сама. Потом. А теперь иди, хорошо?
Всю неделю, само собой, я только о ней и думал, но увиделись мы вновь лишь в пятницу на кафедре рисунка. Полинька позировала сидя, задрапированная какой-то накидкой, похожей на штору. Она показалась мне грустной, но, увидев меня, улыбнулась, помахала рукой. И снова была заснеженная улица, уже привычная мне, ее комната, и сама Полинька, отчего-то совсем другая: тихая, покорная и ставшая от этого желанней, чем прежде. Сегодня она даже пахла по-другому — больше молоком, чем зверем. А еще мы гораздо больше разговаривали, и это вовсе не показалось мне странным. Странным было другое: едва отдышавшись и глядя невидящими глазами в потолок, она спросила:
— Адамчик, а что такое любовь?
— Наверное, то, что у нас с тобой. Ведь так?
— Раз наверное, значит, ты не уверен.
— Не знаю, я ведь кроме тебя никого еще не любил. Тогда скажи сама.
— Любовь, миленький, это взаимная капитуляция.
— Выходит, вся остальная жизнь — это война?
— Да, так оно и есть на самом деле. Вся жизнь война, и только иногда случаются маленькие передышки. Вот как ты сейчас.
— Пусть передышки. Но ты меня любишь? — я повернул голову и погрузил лицо в ее волосы.
— Все-таки ты еще ужасно неопытный. Разве можно разбрасываться такими словами?
— Ты первая начала.
Она усмехнулась, это я понял по голосу.
— Я ведь абстрактно, не по-настоящему.
— А если по-настоящему?
— По-настоящему про нее нельзя, лучше всего так, как я, — Полинька повернулась, рука ее оказалась у меня на груди, и уже почти шепотом она добавила: — на цыпочках.
— Почему?
— Потому что по-настоящему бывает больно. Иногда очень.
— А ты не усложняешь? Люди встречаются и любят друг друга. Чего проще? Может, дело в тебе?
— Надо же, — она посмотрела на меня с удивлением, — как ты это сказал. Может быть, действительно, так и есть. Сколько себя помню, мне всегда и всего было мало: впечатлений, привязанностей, даже самой себя. И все время хотелось куда-то бежать. А когда я узнала мужчин, то обрадовалась, глупая, думала, что наслаждение меня наполнит и я наконец успокоюсь. И пробовала еще и еще, без конца. Содрогалась, почти теряла сознание, поднималась в небо и разливалась дождем.
— Как ты красиво говоришь. Я и не думал, что ты так… И что?
— И ничего. Открывала глаза и понимала, что по-прежнему голодна, — она отвернулась.
Тогда я не понял, почему, но мне стало ее ужасно жаль. Остро, как себя в детстве. Я обнял ее, прижал к себе, снова зарылся лицом в ее волосы.
— Полинька…
— Ты очень добрый, Адамчик, а я… — она взяла мою руку, приблизила к губам и вдруг поцеловала. Почему-то захотелось плакать.
— Так вот, про наслаждение. Наслаждением, милый, наполниться невозможно, оно стремится к бесконечности, то есть к смерти. По-другому просто не бывает. Знаешь, как французы называют оргазм? La petite morte — маленькая смерть. А мне умирать пока рано, хотя иногда хочется. Вернее, хотелось. Раньше.
— Не надо, — сказал я и покачал головой прямо ей в затылок. — Мне будет тебя не хватать.
— Мне тебя тоже. С кем еще я смогу так говорить?
Я хотел рассказать ей про бабушку, про окно и падающие листья, но вместо этого вдруг спросил:
— А с тем, другим, который в понедельник?
Ну зачем, зачем я это сказал?
Тело ее сразу заледенело, казалось, из него ушла жизнь. Я силой повернул его к себе и увидел ее серое лицо и зажмуренные глаза.
— Полинька, прости, я…
Глаза открылись, и губы произнесли:
— Скажи, тебе хорошо со мной?
— Да, очень.
— Тогда запомни: когда тебе хорошо, ни о чем не спрашивай, не пытайся узнать то, о чем тебе почему-то не сказали прямо. Это как пропасть — упасть легко, выбраться невозможно. Я сама расскажу тебе. Кому же еще? Ты же мой мальчик. Мой мальчик…
Она говорила это, а я покрывал поцелуями все ее тело, пока наконец она не прижала мою голову к своему животу — изо всех сил, как раньше. Я продолжал целовать ее снова и снова. Молча.
Я хотел, чтобы она закричала.
Я хотел бы рассказать про нее не так — лучше, правдивей, красочней. Чтобы она дышала, улыбалась, чтобы была для вас живой. Как для меня — сейчас и тогда.
Тогда наступала весна, будто застывшие картинки сдвинулись с места. Снег осел, как растаявшее мороженое, а ветер запа́х дыней и чем-то пока еще не знакомым. И внутри, под ребрами, словно заторопились часы, застучали босыми пятками, задышали, запели. Это вернулись птицы.
Полинька, как оказалось, училась на филологическом и была уже на пятом курсе — да-да, я тоже удивился, когда узнал. Ее дипломная работа была как-то связана с Апдайком — в подробности, если по правде, я не особо вникал. Главным было другое: все в ней по-прежнему было для меня удивительным, а потому, как это часто бывает, многое, пусть даже и важное, оставалось вне меня, вне нас.
В ту весну — нашу первую весну — я обнаружил, что не могу, как прежде, видеть ее моделью, видеть, как ее рисуют, рассматривают, говорят о ней так, будто она не Полинька, а коринфская капитель или статуя Дорефора. Когда я видел ее — всю до кончиков пальцев мою — позирующей, мне делалось не сладко и тревожно, как раньше, а больно. Она перестала быть для меня обнаженной — она оставалась голой.
В то субботнее утро в своем коротком бархатном халатике Полинька была божественна. Халатик был вишневый и замечательно оттенял ее белую кожу, открывая колени, которыми я любовался непрестанно. Впрочем, любовался я всем, это вошло у меня в привычку, хотя так ею и не стало. Волосы были стянуты в узел, а из глаз еще не ушла ночь, и для чего было задавать ей эти дурацкие вопросы? Не знаю, но не задать их тогда я просто не мог.
— Полинька, а что, если тебе поменять работу?
— Зачем, Адамчик? Тебе не нравится моя работа?
— Не знаю… Честно говоря, не очень.
— А по мне так ничего. И надо же мне на что-то жить, за квартиру платить, за еду, много еще за что. Учиться, между прочим.
— Можно ведь и другую работу поискать.
— Можно. Но я нашла эту, и она мне нравится.
— Нравится? А что раздеваться приходится и все ребята на тебя смотрят?
— Ну и что? Я для вас модель, натурщица и только. Это здесь ты мой мальчик, а там ты, как все, смотришь на мое тело, рисуешь его. Я думала, ты должен понимать… Правда, некоторые не только смотрят и не только рисуют, но и трогают. Вот ты, например, — она засмеялась, глядя, как я покраснел. — Помнишь?
— Не знаю, что тогда на меня нашло. Увидел тебя — и все.
— Что все?
— Голову потерял. Пропал.
— Вот-вот, и это тоже. Мне нравится, когда из-за меня теряют голову, — она уселась рядом на диван, положила голову мне на плечо. — И потом, есть кое-что еще. Кое-что еще…
Столько лет прошло, а я, как сейчас, помню этот наш с ней разговор, свое нетерпение, даже обиду. Да и всю эту весну я помню, как никакую больше. Может, дело в моем тогдашнем нежном возрасте, когда почти любое событие сводит с ума. Когда, чтобы повзрослеть, и как можно быстрее, готов пожертвовать всем, даже этой самой нежностью.
А может быть, дело было в ней. Ведь она, Полинька, разбудила во мне собственника. Разбудила зверя. Самца. И я хотел ее только для себя.
— И что же это — твое «еще»?
— Ты сейчас похож на волчонка. Такой же нетерпеливый и… — она замолчала на секунду, — пожалуй, голодный. Я расскажу, раз ты просишь, только все это зыбко и неуловимо, ну вот как ветер за окном, видишь?
— Еще как. Именно с ним мы переговариваемся ночами всю неделю, пока я жду пятницы. Говори же.
Она вздохнула.
— Ну хорошо. Только знай, что я никогда никому об этом не рассказывала. Никогда. И если бы ты не спросил… Если бы не спросил — ты… Уф-ф-ф… Ладно. Дело в том, Адамчик, что мне нравится раздеваться. Нравится быть и чувствовать себя обнаженной, понимаешь? Наверное, этому есть какое-нибудь научное название, я даже точно знаю, что есть, только не хочу сухими, холодными словами о том, что у меня внутри. Мне нравится мое тело. Моя молодость. Мое тепло. Так было не всегда. Когда я была маленькой, мама часто надо мной посмеивалась и даже называла меня гадким утенком — не со зла, но… Так вышло. Она была несчастливой, моя мама. А я была уверена, что некрасивая. Неуклюжая. Миленький, так бывает, ничего не поделаешь.
— Ты поэтому никогда ничего не рассказывала про свою семью?
— Нет, я просто об этом не думала, и все. Да у меня и не было семьи в том смысле, как мы все привыкли думать. Мама у меня геолог, всю жизнь в экспедициях, — Полинька усмехнулась. — И сейчас, кстати, тоже. Мы с ней встречались раз или два в год на пару недель, не больше. Про папу, про отца… Про него ничего не знаю. Мама не рассказывала, а я никогда не спрашивала. Воспитывала меня тетка, мамина двоюродная сестра. Вернее, не воспитывала, а так, приглядывала. Мама ей переводила за меня какие-то деньги. Женщина она была в общем-то неплохая, но уж больно вспыльчивая и любвеобильная. Хотя почему была? Она и есть. Отношений мы, правда, не поддерживаем, а так…
— А почему? Если ты у нее так долго жила?
— Ох, Адамчик, — Полинька начала наматывать на палец прядку волос. Намотает — распустит, потом снова. Как всегда, когда волновалась. — Ох, Адамчик, так вышло, что она меня однажды приревновала к своему очередному мужу. Хотя расписаны они не были, так жили.
— За что? Ты же маленькая еще была.
— Маленькая — не маленькая, а приревновала. Мне тогда двенадцать исполнилось.
— Ну и что? Что было-то?
— Было то, что он на меня смотрел, это правда. И не просто смотрел. Подсматривал.
— А ты?
— Сначала было гадко. И еще — не знаю, как сказать… Когда в животе, в самом низу, тянет, и больно, и хочется еще. А потом я поняла… — Полинька посмотрела на меня, и на ее лице — так мне показалось — было то самое выражение: и больно, и хочется еще. — Ты хочешь, чтобы я продолжала?
Я не ответил, но она же видела мои глаза.
— Хорошо. Я поняла: раз подсматривает, значит, я ему нравлюсь. А раз нравлюсь, то почему нет?
— То есть? Почему нет — что?
— Ты меня будто наизнанку выворачиваешь. Ну зачем?
— Надо. Я хочу понять.
— Да разве это можно понять? Разве можно понять, почему иногда внутри все так сжимается, будто шагнул с крыши вниз, будто падаешь, хотя на самом деле не разбиваешься, а взлетаешь?
— Значит, выходит, ты взлетаешь, когда за тобой подсматривают?
Знаете, что она сделала? Она улыбнулась. Не грустно, а по-настоящему, весело.
— Выходит, да. Вон ты какой у меня, раз — и диагноз поставил.
— Полинька, мне совсем не смешно. Ты скажи, тебе мужчины для этого нужны? Чтобы взлетать?
— Может быть. Наверное, да. Я ведь всю жизнь одна, и иногда бывает очень страшно. Конечно, я привыкла, но ведь ко всему привыкнуть невозможно. Ну и удовольствие тоже. Помнишь, я тебе говорила когда-то давно про бесконечность, про смерть? Помнишь? Господи, Адамчик, сколько я тебе всего лишнего порассказала. И продолжаю. Надо же, как я к тебе привыкла. Странно все это. Наверное, надо с этим что-то делать.
— Зачем? Тебе же со мной хорошо.
— Даже слишком. А то, что слишком, заканчивается гораздо быстрее.
— Ну и что? По-другому тебе ведь и задаром не нужно.
— Погоди, дай-ка я на тебя посмотрю, — она отстранилась и повернула меня к себе. — Вот так. Посиди тихо минутку. Мне надо…
Она смотрела на меня и словно ощупывала взглядом, потом стала гладить — по лицу, по волосам, по груди. Не так, как всегда, — не как женщина, не как любовница, не как жена. Хотя про жену откуда мне было знать…
— Временами у меня такое чувство, Адамчик, что ты мой ребенок, то есть часть меня. Ты почти всегда знаешь, что я скажу. Часто твои мысли звучат в моей голове, будто я сама с собой разговариваю. Такого никогда не было. Беда лишь в том, что это ровным счетом ничего не значит.
— Это значит для меня.
— Я знаю, миленький. И для меня тоже, но от нас ничего не зависит. Всегда одно и то же: если женщина влюбляется, ее бросают, я это уже проходила. В тебя я не влюблена, по крайней мере пока, но я боюсь. Боюсь стать зависимой, боюсь, что, если придется, не смогу сказать тебе: «Все, больше не приходи». Понимаешь?
— Понимаю. Только ты мне никогда этого не скажешь. Потому что я не хуже того мужика, который у тебя ботинки под вешалкой оставляет. Даже лучше.
— Ты смешной. Не надо себя с ним сравнивать. Ни с кем не надо. А он ко мне уже не придет. Забудь.
— И что теперь?
— Еще не знаю. Может, ничего, а может, кто-то и появится, сейчас или позже. Новые руки, новые привычки, новый запах… Что поделать, не могу я быть одна.
— Ты не одна, у тебя есть я. А это твое «не могу»… Ты его выдумала, когда меня еще не было. Но я появился, неужели ты не видишь?
— Вижу. Я вижу, какой ты смешной. Смешной маленький мальчик, ставший мне почему-то почти родным. Иди ко мне.
Не целовал, нет, я просто прикасался губами к ее пальцам — одному, другому, третьему, и до какой же степени я был поглощен этим занятием…
Полинька лишь смотрела на меня снизу, из провала подушки, и ее губы чуть шевелились, словно она разговаривала сама с собой. Как вдруг я услышал:
— За что мне это? Ведь ты просто птенец, и все. Просто птенец, а мне с тобой так, как не было никогда и ни с кем. Ведь это ужасно, понимаешь?
— Почему же? — я не отвлекся от ее пальцев ни на секунду. — По-моему, совсем наоборот.
— Потому что не знаю, когда, но ты меня бросишь, и это будет очень, просто нестерпимо больно. Это будет невыносимо.
— Я вовсе не собираюсь тебя бросать, поняла? — я внезапно почувствовал себя старше и сильнее ее. — Просто выбрось это из головы.
— Это невозможно, всегда есть обстоятельства, и они всегда сильнее. У меня не получится с ними справиться.
— Значит, мы справимся вместе.
— Ты не понимаешь, не понимаешь… Адамчик, миленький, может быть, еще не поздно. Давай остановимся сейчас, а? Иначе…
— Давай, — я целую ее в уголок рта. — Давай. Но сначала…
Я не знаю, любил ли я Полиньку тогда. Я не знаю, что такое любовь, теперь. Но меня буквально разрывало от нежности к ней. И так появлялись слова, и слова стали силой.
Их были тысячи, и в каждом была нежность, которая была логос. Логос наполнял лоно, и голод отступал — ведь лишь утоляя желание, ты обретаешь власть. Вот только, чтобы сохранить ее, приходится делать это снова и снова, бесконечно, то есть до смерти.
Да-да, с самого начала, кроме нежности, было что-то еще. Я, как мог, познавал ее, я стремился к власти над ней, власти абсолютной. Зачем?
Может, для того, чтобы повзрослеть, а может, это было подсознательным желанием найти ту самую, единую, дающую власть над любой женщиной, формулу, которой нет? Ведь не любил же я ее на самом деле. Да и возможно ли это в девятнадцать лет вообще? Пожар, пепел — зачем я все это вспомнил сейчас?
Или не забывал?
За стеной кто-то робко трогает клавиши. Потом начинают рассыпаться гаммы — сначала медленно, будто перебирая зерна, потом все быстрей, все решительней. У Софьи Марковны ученик. Музыка проходит сквозь стены, наполняет комнату солнцем, хотя уже давно вечер, и не просто вечер, а вечер субботы. Мне пора, но уходить, как всегда, не хочется. Я тяну время: сначала помогаю принести из кухни и расставить вымытую посуду, сложить скатерть, раздвинуть шторы на окнах. Потом начинаю кружить по комнате, ожидая, когда Полинька выйдет наконец из ванной. Она выходит, и я произношу заготовленную фразу:
— А ведь мы даже ни разу не поссорились. Представляешь? За все время ни разу. До меня только сейчас дошло.
— Ну и что в этом особенного? — она подходит к шкафу и, глядя в зеркало, начинает сушить полотенцем волосы. Мне страшно нравится наблюдать, как она что-то с собой делает, не важно что: красится, причесывается, подпиливает ногти, сушит, как сейчас, волосы.
— Может, и ничего, но вообще-то ссорятся все. Рано или поздно.
— Вот и пусть ссорятся, а мы — нет. Ты только вслушайся: ссора — сор — мусор. Жизнь и так слишком коротка, зачем тратить ее на это?
— Я и не собираюсь. Лучше я потрачу ее на тебя, но таких ассоциаций я никогда раньше не слышал.
— Это не ассоциации, а внутренний слух. Я слышу слова — как ноты, как музыку.
— А я не знал. И что такое возможно, и потому что ты никогда об этом не говорила.
— Ты и так про меня знаешь столько, Адамчик… Больше всех других, вместе взятых.
— Этого все равно мало. А что ты слышишь еще?
— Еще? — она замирает, глядя на меня в зеркало. — Вот когда ты наклоняешься надо мной и просто говоришь: «Полинька», я слышу…
На этом месте я беру ее за плечи.
— …поле, жаркое и бесконечное, клевер и безумную пчелу над ним. Колосья, которым хочется лопнуть от спелости и зноя…
Мои руки поднимаются к ее шее, трогают ее, впитывают ее пульс и тепло и медленно, захватывая ткань, скользят обратно.
— Я слышу твои руки. Их я слышу лучше всего, а через них себя — такой, какой знают и делают меня только они…
Остаются лишь логос и лоно.
Желание и власть.
— Полинька…
Даже не помню, когда же я все-таки успел снова задернуть шторы, — не помню, и все тут. Зато вот ее лицо на подушке рядом, и слова, которые она произносит, самые обычные, знакомые:
— Ты так и не дал мне высушить волосы, теперь подушка мокрая, придется сушить и ее тоже.
— Виноват не я, а этот твой внутренний слух. Зато теперь я знаю, как еще можно им пользоваться.
— Адамчик, на самом деле ты делаешь это уже давно, с тех пор, как пользуешься мной. Ну вот, теперь ты знаешь про меня и это тоже. По-моему, ты вообще знаешь про меня все, даже больше, чем я сама про себя знаю. И я до сих пор не могу понять, как это у тебя получается.
— А зачем? Просто пользуйся мной так же, как я тобой.
— Миленький мой, как же у тебя все просто. Сначала я думала, что это от молодости, а потом…
— Что? Потом — что?
— Потом поняла, что, наверное, так оно и есть на самом деле. И еще поняла, — она повернулась ко мне, прижалась всей тяжестью, — что даже когда ты далеко, ближе тебя все равно нет. Ты помни об этом, слышишь? Сколько сможешь…
То, что со мной что-то происходит, мама поняла, разумеется, довольно быстро. Надо отдать ей должное, она долго ни о чем не спрашивала, хотя мои постоянные отлучки с ночевкой говорили сами за себя. Я понимал, что вопросов не избежать, а значит, и объяснения тоже. И в один прекрасный день, вернее вечер, оно состоялось.
Я рассказал про Полиньку все, что было можно, и сразу, будто не только ждал, но сам этого хотел. И про возраст, и про филологию, и про работу ее, и как с ней познакомился. И, рассказывая, ловил себя на мысли, что испытываю гордость больше не от того, что у меня есть Полинька, а от того, что она у меня есть и я могу говорить, как взрослый, как мужчина, — это я точно помню.
Выслушав, мама вздохнула и сказала:
— Понятно… Что же, не я первая, у кого сын вырос, не я и последняя. Только прошу тебя, Адамчик, будь осторожен, — покачала головой и невесело улыбнулась. — Будьте осторожны оба, сложности не нужны ни тебе, ни ей. Она старше тебя, в общем-то взрослая уже, думаю, сама понимает. Давай-ка мы с тобой чаю выпьем, что ли? Я как раз пирог испекла, как ты любишь, с вишневым вареньем.
Через несколько минут, сидя напротив с чашкой в руке и наблюдая, с какой скоростью исчезает с моей тарелки кусок пирога, она спросила:
— Лену помнишь? Сегодня тетя Шура звонила, сказала, Ленка в Москву собирается, представляешь, в театральный поступать хочет.
Была эта Ленка мне какой-то чуть ли не тысячеюродной сестрой со стороны матери, к тому же родились мы с разницей всего в несколько дней. А потом оказалось, что иметь родных в Гурзуфе иногда даже полезней, чем в Москве: мы довольно часто проводили у них лето. Не знаю почему, но, сколько себя помню, вопрос о нашей свадьбе считался решенным, вернее предрешенным. Я к этому привык и почти совсем не обращал внимания на все эти разговоры, может, поэтому не обратил и сейчас, когда мама добавила как бы про себя:
— В театральный — значит, красивая. Ну что же, посмотрим…
Она походила на жеребенка: рыжеватая, нескладная, с большим мягким ртом и глазами, как крыжовник.
Момент ее приезда, как назло, совпал с нашей первой с Полинькой, нет, не ссорой, конечно же, не ссорой, — с размолвкой. Во мне взыграло наконец то ли чувство собственника, то ли гормоны, то ли и то и другое вместе, но я решил предъявить права на то, что считал не просто своим, а своим безраздельно, — на нее, на Полиньку. Я искренне полагал, что это не только возможно, но и единственно верно — приходить к ней, когда хочу, пользоваться ею, распоряжаться не только ее временем и телом — всей ее жизнью.
Она слушала мои разглагольствования молча, правда с первых же слов поникла и как-то обмякла, словно внутри что-то надломилось. Когда я закончил, она сказала:
— Ну вот, все, как я говорила. Так это и начинается, вернее, заканчивается. С тобой это было так долго и так по-особенному, что я почти поверила. Да нет, просто поверила, и все, без почти. Мне надо подумать, Адамчик. Какое-то время мы не увидимся… Не перебивай. Скорее всего я позвоню. Ничего страшного не произошло, не думай, я в полном порядке. А теперь иди. Не надо ничего говорить, просто иди, — она погладила меня по щеке. Она меня даже поцеловала. Впервые за эти месяцы в ночь с пятницы на субботу я оказался дома.
Невеста Ленка сидела напротив меня в короткой джинсовой юбке и старой футболке неопределенного цвета, постоянно спадавшей с плеч и обнажавшей то одно, то другое, так что разглядывать их я мог безо всяких помех. На правом была родинка. Кожа выглядела гладкой и не белой или загоревшей, а матово-золотистой, — крымчанка. При встрече мы чмокнулись. От нее пахло морем, ветром, виноградом — вкусно пахло.
Она прихлебывала чай и потихоньку мусолила ложечкой кусок торта, который сама же и принесла. Мама, накрыв на стол и посидев с нами немного, принялась изо всех сил зевать и в конце концов отправилась к себе чуть ли не в девять часов с единственной целью: оставить нас вдвоем. Настроение у меня было отвратительное, разговаривать не хотелось.
Ленка облизнула ложку и спросила:
— Ты что такой мрачный? Мне не рад или с девушкой своей поссорился?
— Ни то, ни другое. И я ни с кем никогда не ссорюсь — в принципе.
— Разве такое может быть?
— Представь, может. Ссориться вообще бессмысленно.
— Адамчик, за то время, что мы не виделись, ты поумнел — ужас. Не узнать. И возмужал, вон плечи какие. Красавчик. А ведь совсем рохля был. И откуда что берется?
— Откуда-то берется.
— Ты вот не смотришь на меня, разговаривать не хочешь, а я тут, между прочим, не только как абитуриентка, но и как твоя палочка-выручалочка. Приехала спасать тебя от несчастной любви.
— Понятно. Мама с тетей Шурой уже все обсудили. Кто бы сомневался… Только учти: во-первых, я ни в каком спасении не нуждаюсь, а во-вторых…
— А во-вторых, ты сам не маленький, да? — она задумалась. — Так хочется еще кусочек, как ты думаешь? — ее рука тянется к торту, но застывает в воздухе. — Нет, нельзя, надо быть в форме, красивой надо быть. Там наверняка такие девчонки соберутся… Уберу-ка я его с глаз долой, — она ставит торт в холодильник. — Вот так. Слушай, Адамчик, как по-твоему, есть у меня шансы? Ну хотя бы внешне? Я на самом деле боюсь ужасно, ты не представляешь, просто дрожит все внутри.
— Не знаю. Я в этом не разбираюсь. Так-то ты в общем, — я смотрю на ту самую родинку, — ничего. Думаю, сойдет.
— Сойдет? Ты говоришь, сойдет? Кто тебя учил с девушками разговаривать? Ты что, и со своей так же? Тогда и спасать тебя нечего, она тебя сама бросит, вот увидишь.
— Уже. Так что можешь не беспокоиться. Лучше займись собой, стихи поучи или порепетируй что-нибудь, какую-нибудь сцену или что там у вас требуется.
— Ты прав, надо в самом деле позаниматься. Я, конечно, готовилась, но повторение — мать учения, так, кажется? Вот прямо сейчас и займусь, перед сном.
— И правильно. А я спать пойду, поздно уже, тем более у меня репетиция сегодня уже была. Генеральная, — я поднялся. — Спокойной ночи.
— Ага. Ой, Адамчик, а спать я где буду? Тетя Женя сказала, у тебя в комнате, только я же ничего не знаю, покажи мне, где что и вообще. А сам-то ты где ляжешь? — она смотрела на меня совершенно невозмутимо. Почему я подумал, что у нее красивые глаза?
— Я в столовой, на диване. Ну, пойдем покажу.
Кровать была уже постелена — мама побеспокоилась.
— Видишь, постель тебе готова. Ночник включается здесь. Для одежды в шкафу место найдешь, вешалки тоже. Так что спокойной ночи, — обернувшись, я увидел, что футболки на ней уже нет. Затем, не сводя с меня своих крыжовничьих глаз, она медленно стянула юбку и вышагнула из нее, как из пены. Дальше я помню только ее горячее дыхание прямо мне в шею и шепот:
— Ты же не стесняешься, да? Ты уже большой мальчик и все-все умеешь.
Ее рот был так близко, что во мне вдруг проснулась злость — на нее, на Полиньку, на все на свете. Зачем? Ответ я получил тут же, но слов в нем не было совсем.
…Через полчаса я уже лежал на своем диване. В голове было пусто, во рту горько, будто раскусил пустой орех. Зато злость осталась одна-единственная — на самого себя.
Полинька позвонила через десять дней, в середине следующей недели, и сказала:
— Адамчик, я здесь, я соскучилась. Приезжай.
Июнь был в самом начале, в самой своей нежной зелени. Улицы еще не успели запылиться, а воздух был таким свежим, густым и душистым, что можно было нарезать его ломтями и раскладывать по тарелкам. Птицы пели человечьими голосами.
Я летел. Ноги сами несли меня. Дорога то казалась бесконечной, то исчезала вовсе. Я мчался к своей Полиньке, всего остального просто не существовало. Нет, я не забыл ни родинку на правом плече, ни глаза цвета крыжовника, ни виноградный запах, ставший за эти дни почти привычным, — все это осталось где-то в другом измерении. Я выпал из него, и оно просто перестало быть.
Дверь распахнулась еще до того, как я поставил ногу на последнюю ступеньку.
— Кто это играет? — спросил я, когда в какой-то момент наш (который по счету?) поцелуй упорхнул с губ и окружающий мир занял свое привычное место, а я вновь обрел способность говорить. — У Софьи Марковны еще один ученик?
Это был не сон. Мне хотелось произносить эти слова, видеть эти стены, слышать эти звуки. Мне хотелось себя здесь и снова хотелось Полиньку, хотя мы оба только-только успели перевести дыхание.
— Нет, это она сама. Сегодня день рождения ее Илюши. Только в этот день она играет Шопена, — ее голос показался мне таким дико родным, что захотелось уткнуться лицом в подушку и рыдать от счастья. Допустить такое было невозможно, и я уткнулся в Полиньку.
Не знаю почему, но Софья Марковна как-то сразу прониклась к нашим отношениям, именно к нам с Полинькой вместе. Ко мне обращалась всегда одинаково «мой мальчик» и только на вы. Жаловалась на Полиньку, что та много работает, совсем себя не жалеет и ужасно питается.
По субботам она угощала нас куриным бульоном. Постучит в дверь: тук-тук-тук-тук, ровно четыре раза, и зовет: «Дети, за стол!». И ведь ни разу, ни разу не постучала невпопад.
Она, как в детстве, «играла за нас».
День рождения Илюши случался довольно часто. Сначала я удивлялся, но Полинька однажды строго сказала: «Тебе что, жалко, что ли? Если любишь, можно хоть каждый месяц день рождения отмечать или даже каждый день».
Что я мог ей возразить?
Сегодня была не суббота, но все равно за большим круглым столом Софья Марковна и мы. Посередине, на белой скатерти, такая же белая супница, из отверстия в крышке поднимается струйка пара. Жидкое золото, разлитое по тарелкам, глядит на нас и улыбается.
— Бульон особенно удался, просто на редкость, — глаза Софьи Марковны делаются совсем прозрачными. — А на второе сегодня цимес, любимое Илюшино блюдо, с самого детства.
Она задумалась на секунду, улыбнулась.
— Это, милые мои, целая история. Цимес, знаете ли, всегда считался блюдом для бедняков, а мы… Папа был портной, весь наш городок обшивал, его все очень уважали, золотые руки, но что касалось денег — вы просто не поверите — стеснялся. Стеснялся запрашивать цену, хотя работал на совесть, да и как по-другому? Мама весь день с нами пятью и по хозяйству, а он… Помню его то склонившимся над кроем, то за машинкой. И днем и ночью. Хотя, конечно, грех жаловаться, были люди и беднее нас. Мама, бывало, соседских деток подкармливала, и чаще всего цимесом. Вот и Илюшу моего тоже. Цвет у ее цимеса был — глаз не отвести, а уж вкус… Вы кушайте, дети, кушайте! Совсем я вас заболтала, — она подносит ко рту ложку с бульоном, но тут же опускает снова.
— Илюшенька был у Гольцев младший. Часто к нам приходил. Я-то на него особо внимания не обращала, мне уже тринадцать было, когда они рядом поселились, а ему всего семь, на целых шесть лет младше. Его из-за стола почти и не видно было, одни вихры да глаза черные, а больше ничего. Я все никак понять не могла, куда он смотрит: то ли в тарелку, то ли на меня.
Бульон в тарелках остывает, а я нащупываю под столом Полинькину руку и сжимаю — крепко-крепко. Она говорит:
— А дальше, Софья Марковна? Дальше что было?
— Так и жили, пока война не началась. Про нее не буду. А взрослыми встретились мы гораздо позже и совершенно случайно — на том самом месте, где наши с ним семьи лежат, да и вообще все. Памятника тогда еще не было — так, яма, засыпанная землей. Пришли и увидели друг друга. Больше ведь никого не осталось, только мы с Илюшей. Он — потому что на фронте был да бог миловал — за всю войну ни царапины, никто верить не хотел. Но мы-то с ним знали, почему. А я… Видно, бог нас друг для друга сберег, другого объяснения у меня нет и не надо. Не надо.
— Вы не расстраивайтесь, Софья Марковна, праздник же. Зачем?
— Полинька, да я разве расстраиваюсь? Мне ведь такое счастье выпало: жива осталась и его встретила и любила. Разве может быть больше? — она светло и вовсе не грустно улыбнулась. — А все мамин цимес волшебный. Илюша тогда первым делом как раз про него вспомнил, про цимес. Ну а дальше уж, слово за слово, признался, что любит меня с тех самых пор. А иначе я так никогда бы и не узнала, что есть на свете такая любовь.
— А что, бывает другая? — спрашиваю я.
— Кто же знает? Ее всегда и слишком много, и слишком мало. Одним словом, наваждение.
Она замолкает, а на самом деле что-то шепчет совсем неслышно — не разобрать. Потом вновь поднимает на нас с Полинькой свои прозрачные глаза.
— Но и оно кончается, сердце ведь не резиновое, не может вместить больше, чем положено.
— А как же ваше сердце? — не выдерживаю я. — Вы же своего Илюшу до сих пор…
— Мое сердце выдержит, мальчик мой, ничего ему не будет, потому что вылюблено. Илюша так его вылюбил — до донышка. У меня ведь даже фотографий его ни одной нет, потому что не нужны. Зачем они мне, если он вот, рядом, живой. Мы с ним разговариваем, я и дотронуться до него могу…
Потом мы все вчетвером все-таки едим цимес, и каждый думает о своем, хотя на самом деле все об одном и том же. Я — о Полиньке и о себе. О нас.
— Мне хочется остаться. А еще лучше — не уходить.
Мы стоим в ее комнате и смотрим, как за окном падают листья. Листопад в июне, эка невидаль.
Она кивает.
— Оставайся, если хочешь.
— Что значит «если хочешь»? — я поворачиваю ее к себе. — В чем дело? Почему ты так говоришь?
Полинька пожимает плечами и странно улыбается.
— «Если» подразумевает возможность выбора, Адамчик. Больше ничего.
— Я уже давно выбрал тебя. Я не понимаю… Ты же сама позвонила. Что-то изменилось?
— Может быть. Я пока не знаю.
— Хорошо. Что?
— Я и ты. Мы оба, — она опускает глаза, но тут же поднимает их на меня снова и выдыхает. — Она красивая?
Почему-то я даже не удивился. Тогда я еще не научился лгать, во всяком случае глядя в лицо. Я молчал и, непонятно почему, чувствовал себя намного старше и даже в ответе за нее. Слов не было совсем.
— Ну вот, я поняла, — она наконец-то отвела взгляд. — Я правда все поняла. Теперь моя очередь, миленький. Ты послушай и только не перебивай, а потом, перед уходом, если захочешь, вылюби мне сердце. До донышка, ладно?
Небо за окном вдруг лопнуло, начался ливень.
— Я, Адамчик, виновата перед тобой. Или не виновата, но я отчего-то так чувствую, хотя не могу объяснить почему. Вот расскажу тебе, может, тогда пойму, если еще останется в этом какой-нибудь смысл. Меня ведь всю неделю не было, вернулась только вчера поздно вечером — одна. Ну вот, я сказала, и ты понял, правда? Ты сядь, пожалуйста. Мне трудно говорить, когда ты так… так близко.
Я отступаю от нее, натыкаюсь на стул, сажусь.
— Спасибо, — Полинька покачала головой. — Бог ты мой, как, оказывается, отвратительна иногда вежливость — говорю прямо как чужая.
— Ты мне не чужая.
— Конечно, нет. Но ты все равно погоди, миленький, погоди. Сначала дослушай.
И тут меня прорвало:
— Не хочу — ни слушать, ни знать. Я сам тебе могу рассказать — я помню все, каждое твое слово. Я помню эти чертовы ботинки под вешалкой в прихожей. Ты не представляешь, как много я помню. «Ты знаешь про меня даже больше, чем я сама про себя знаю» — это ведь твои слова. И так оно и есть. Я знаю все, что мне нужно, остальное не важно, его просто нет, а значит, и объяснять нечего.
— За эти дни ты повзрослел. Для тебя это к лучшему, да и пора, а я… Мне надо было подумать.
— Подумала?
— Подумала. И я хочу, чтобы ты знал: был человек, который мне в этом помог. Не советами, а тем, что был со мной. И это был мужчина.
— Тот, который ботинки в прихожей? Когда ты сказала, что вернулась одна, — это о нем?
— Это не он, другой, но ни для меня, ни для тебя это ничего не меняет. Именно потому, что я вернулась одна. Я выбрала, Адамчик.
Она сказала это так спокойно, что мне захотелось ее ударить, но вместо этого я спросил:
— Между чем и чем?
— Между кем и кем, — она даже улыбнулась. — Я все-таки филолог. Между я и между я с тобой, — она помолчала секунду. — Мне необходимо было проверить: смогу ли я жить, как жила раньше, до тебя и без тебя. То есть я понимала, что не умру, ничего такого, но части меня все-таки не станет. Я хотела узнать, как это, — с его помощью.
— Кто он?
— Просто один человек, художник. Когда-то я ему позировала, довольно давно.
— Ты с ним… спала?
— Да. Однажды мы даже чуть не поженились. Я уехала именно с ним не случайно, Адамчик, и я на самом деле пыталась, это не просто слова. Оказалось, — Полинька вздохнула, — ты меня слишком избаловал. И скорее всего необратимо, вернее непоправимо. Честно говоря, я пока не знаю, что со всем этим делать, но разберусь так или иначе. А теперь, — она все-таки подняла на меня глаза, — иди. Или оставайся — как хочешь.
С минуту я сидел молча. Не потому что не знал, чего я хочу в самом деле, просто сидел и смотрел, как у нее начинают дрожать губы и белеют сжатые пальцы. Надо, надо было что-то сказать, и я сказал:
— Полинька, иди сюда, мы уже и без того столько времени потеряли. Ведь вылюбливать — это, должно быть, страшно долго. Особенно если до донышка…
Назавтра я перевез к ней вещи.
Июнь был сумасшедший, скорее всего потому, что заразился от нас.
Софья Марковна улыбалась и почти каждый день норовила нас покормить, отказаться удавалось далеко не всегда. Учеников у нее заметно прибавилось, рояль не умолкал, что нам почему-то совсем не мешало, даже наоборот. Илюша был за нас рад.
Такого беззаботно-счастливого времени в моей жизни не было больше никогда.
Дома я бывал нечасто, с мамой мы в основном перезванивались, да и то не каждый день, — она оказалась удивительно понимающей, моя мама. Свою несостоявшуюся невесту с того самого дня я не видел ни разу — у нее начались вступительные экзамены и, по маминым словам, дома она почти не появлялась. Я о ней не особо-то и вспоминал, лишь изредка на самых задворках сознания мелькали ее виноградный запах и ищущие губы. Честно говоря, я был уверен, что институт ей не светит и совсем скоро она исчезнет из Москвы и из моей жизни. Оказалось, я ошибался.
Не успел я поздороваться и спросить, как дела, мама сказала:
— Сынок, а Лена-то, представляешь, поступила, и как раз на актерское отделение. Я думала, у нее это несерьезно, провалится, конкурс ведь сумасшедший, а она молодец, справилась. На днях ее родители должны прилететь, я бы хотела, чтобы ты тоже пришел, все-таки родственники. Приходи, Адамчик, ладно? У нас с тобой родных много ли?
…За окнами исходил прохладой вечер. Мы уже довольно долго сидели за столом, выпито было изрядно, Ленка смотрела на меня не отрываясь. Ночевать я остался дома.
Она пришла, как только все уснули, почти сразу. Взяла за руку и увела к себе, то есть ко мне в комнату. А на прощанье, еще не отлепившись от меня, прошептала:
— Теперь все изменится, все будет по-другому. Я поняла, надо выбирать таких, как ты. Даже если таких, как ты, больше нет.
Через полгода, в самый разгар зимы, мы с Полинькой поженились. Шел тихий снег, и я боготворил ее всем сердцем.
В положенный срок у нас родилась Сонечка. Мы назвали ее так в память Софьи Марковны, не проснувшейся всего через неделю после нашей свадьбы. На их с Илюшей могиле два имени, четыре даты и надпись: «Всегда и навсегда».
Через год после Сонечки родился Илюша.
Мама так до конца и не приняла мой выбор, но внуки и время примирили ее и с Полинькой тоже. Ей уже очень много лет, но она все помнит и может весь день сидеть у окна, глядя на облетающие листья.
По субботам мы собираемся за большим круглым столом — на цимес. Полинька делает его изумительно: и вкус, и цвет, и запах. Нашим внукам он все еще нравится, хотя и время, и они — все уже другое. Зато Сонечка в этот день по-прежнему играет нам Шопена — да-да, на том самом рояле. Мы счастливы и, может быть, сами не понимаем насколько.
Наверное, так оно и должно быть, ведь на то оно и счастье, что понять его невозможно. Не успеешь задуматься, а оно раз — и улетело, хотя бы вместе с парой чужих ботинок в прихожей. Тем не менее я уже давно не задаюсь вопросом, как так получилось, что моя Полинька с ее жаждой, ненасытностью и стремлением к бесконечности оставалась мне не только верной женой, но и просто верной.
Не знаю. Возможно, дело в том, что я все еще не перестал удивляться ей — до сих пор. Или в том, что так и не смог составить полный список всех ее точек джи — задача эта оказалась для меня непосильной, и я вовсе не стыжусь в этом признаться. Сама Полинька однажды сказала об этом гораздо короче и точнее: «Логос нашел свое лоно». Вот и все. Она же у меня филолог.
— Как? Неужели это все? — спросите вы. — Но позвольте, а в чем же цимес? В чем подвох? Ведь не бывает, чтобы счастье — и без подвоха. Или бывает?
Так и быть, пожалуй, добавлю еще кое-что, но потом не жалуйтесь — сами просили.
Что касается других женщин, мужчины предпочитают не болтать на эту тему, и я не исключение. Да и о чем может идти речь, если есть не просто любимая, а единственно любимая женщина, в точности как у меня Полинька.
Тем не менее про Лену я все-таки расскажу. Она в самом деле оказалась необычайно талантлива: признание, награды — все это у нее было. Мужья тоже. Мы встречались лишь изредка, по-другому просто не могло быть. Она умерла прямо на сцене, и на памятнике высечена одна-единственная фраза: «Таких, как ты, больше нет». Только мы с ней знаем, что она означает на самом деле.
Но… Что бы там ни было, я никогда не возвращался к Полиньке, потому что никогда от нее не уходил. Я вылюбливаю ее без конца, ведь любовь — не что иное, как семечко, из которого вырастает душа, а она (как же хочется в это верить) бессмертна. И значит, не может быть никакого «до донышка»: бесконечность не стремится к смерти, а так и остается бесконечностью, и это, поверьте мне, прекрасно…
Попробуйте цимес — поймете.
Симонетта Веспуччи (28 января 1453 — 26 апреля 1476) — возлюбленная Джулиано Медичи, младшего брата флорентийского правителя Лоренцо Медичи. Считалась первой красавицей флорентийского Ренессанса, за свою красоту получила прозвище Несравненной (Бесподобной; фр. La Sans Pareille) и Прекрасной Симонетты (итал. La Bella Simonetta). Служила моделью картины Сандро Боттичелли «Рождение Венеры» и многих других его работ.
В тексте использованы хокку Мацуо Басё в переводе Веры Марковой и Владимира Соколова.
Очень приятно, мадам. Не беспокойтесь (фр.).
Гладкие скачки — скачки, не связанные с преодолением препятствий.
Стиппльчез — скачка на дистанцию 4–10 км с преодолением естественных препятствий.
Чувство пейса — способность на глаз с высокой точностью определять темп движения лошади и общее понимание происходящего во время скачки. В контексте рассказа — чувство скачки.
Цимес (в переносном смысле «то, что надо») — постное овощное рагу, деликатес и лакомство еврейской кухни.