Если подняться по продуваемой ветром тропинке к пещерам горного хребта Кармель в современном Израиле, легко представить, какая величественная природа окружала это место в доисторические времена. Средиземноморский климат был приятен во все сезоны, и колебания температуры оставались относительно умеренными. Ручей в соседней долине служил источником питьевой воды. В лесах Кармеля можно было вести охоту на оленей разных видов, коз, носорогов и кабанов, а вокруг, на открытых пространствах, примыкающих к прибрежной равнине и Самарийским горам, росли доисторические виды диких злаков и далекие предки фруктовых деревьев. Теплый климат, экологическое разнообразие и ресурсы в непосредственной близости от пещер на тысячи лет сделали их идеальным домом для целого ряда групп охотников и собирателей. И действительно, останки, обнаруженные в этих древних пещерах, сегодня включенных в список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО, свидетельствуют о развитии человечества, существовании там сменявших друг друга на протяжении сотен тысяч лет доисторических поселений и даже любопытных возможных контактах между Homo sapiens и неандертальцами[10].

Археологические находки из этих пещер и многих других мест по всему миру показывают, как древние и ранние современные люди медленно, но верно приобретали новые навыки, учились пользоваться огнем, изготавливали все более сложные ножи, топоры и орудия из кремня и известняка, а также создавали произведения искусства[11]. Основным двигателем этого культурного и технического прогресса, который впоследствии стал определяющей характеристикой человечества и выделил нас из массы других видов, была эволюция человеческого мозга.

Человеческий мозг незауряден: он большой, уплотненный и более сложный, чем мозг любого другого вида. За последние 6 миллионов лет он утроился в размерах, причем основная часть изменений произошла 200–800 тысяч лет назад, задолго до появления Homo sapiens.

Почему человеческий мозг так существенно вырос в ходе эволюции человеческих видов? На первый взгляд ответ на этот вопрос может показаться банальным: более совершенный мозг позволил нам добиться такого уровня безопасности и благополучия, который недоступен ни одному другому животному на Земле. Однако, на самом деле, все сложнее. Если такой мозг, как у человека, дает столь существенное преимущество для выживания, почему за миллиарды лет эволюции он не развился ни у одного другого вида?

Подумайте об этом различии. Глаза, например, развивались независимо по нескольким эволюционным путям. Они сформировались у позвоночных (амфибий, птиц, рыб, млекопитающих и рептилий), головоногих (включая каракатиц, осьминогов и кальмаров), а также в более примитивной форме у беспозвоночных (пчел, пауков, медуз и морских звезд). Далекий предок всех этих видов, живший более 500 миллионов лет назад, похоже, имел лишь примитивные рецепторы, способные отличать свет от тьмы[12]. Тем не менее, поскольку глаза дают очевидное преимущество для выживания, в каждой из этих групп сложные глаза эволюционировали самостоятельно, уникальным образом адаптируясь к среде обитания вида.

Феномен автономного развития схожих органов у разных видов, в отличие от наследования некоторой характеристики от общего предка, называется параллельной эволюцией. Существует множество других примеров независимых эволюционных процессов: появление крыльев у насекомых, птиц и летучих мышей, возникновение сходной структуры скелета, адаптированной к подводной жизни, у рыб (например, акул) и морских млекопитающих (дельфинов). Очевидно, разные виды независимо друг от друга приобрели многочисленные общие характеристики, выгодные с точки зрения эволюции, но так и не получили мозг, способный создавать литературные, философские и художественные произведения или изобрести плуг, колесо, компас, печатный станок, паровой двигатель, телеграф, самолет и интернет. Такой мозг эволюционировал лишь один раз – у человека. Почему же столь мощный мозг так редко встречается в природе, несмотря на его очевидные преимущества?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить о двух его важных недостатках. Во-первых, человеческий мозг расходует огромное количество энергии. На его долю приходится лишь 2 % массы тела среднего человека, однако он потребляет 20 % энергии, необходимой для питания человеческого тела. Во-вторых, он непропорционально велик для человеческого тела, в связи с чем голове младенца сложно пройти по родовому каналу. По этой причине человеческий мозг уплотнен и “сложен” сильнее, чем мозг других видов, а дети рождаются с “полуготовым” мозгом, которому требуется много лет, чтобы достичь зрелости. В результате человеческие младенцы оказываются беспомощными: в то время как детеныши других видов вскоре после рождения приобретают способность самостоятельно ходить и довольно быстро учатся добывать себе пищу, людям нужна хотя бы пара лет, чтобы начать уверенно передвигаться, и еще больше времени, чтобы стать совершенно самодостаточными.

Так почему же тогда человеческий мозг пошел по своему эволюционному пути в период, когда его сложность давала, казалось бы, весьма ограниченные преимущества? Специалисты по эволюции предложили несколько теорий, чтобы объяснить появление человеческого мозга. Согласно экологической гипотезе человеческий мозг эволюционировал в результате все более частого столкновения человечества с непостоянством окружающей среды. Когда происходили климатические изменения и соответственно изменялись популяции животных, доисторические люди с более совершенным мозгом получали преимущество, отыскивая новые источники пищи, разрабатывая стратегии охоты и собирательства, создавая технологии приготовления и хранения пищи, которые помогали им выживать и добиваться успеха в меняющейся экологической обстановке[13].

Социальная гипотеза, напротив, гласит, что преимущества сложному мозгу дала растущая потребность в кооперации, конкуренции и торговле с другими людьми, поскольку более совершенный мозг позволил человеку лучше понимать мотивы окружающих, предугадывать их реакцию в разных обстоятельствах и действовать соответствующе[14]. Равным образом способность убеждать, манипулировать, льстить, просчитывать и развлекать, а также преимущества этих навыков для занятия определенного положения в обществе подстегнули развитие мозга, речи и мышления.

Культурная гипотеза подчеркивает роль человеческого мозга в усвоении и хранении информации, за счет чего становится возможной ее передача от поколения к поколению. Согласно этой точке зрения одно из уникальных преимуществ человеческого мозга заключается в его способности к эффективному обучению на опыте других людей. Благодаря этому человек легче приобретает привычки и предпочтения, которые повышают его способность к выживанию в различных условиях и снижают зависимость от более длительного процесса биологической эволюции[15]. Иными словами, хотя человеческие дети беспомощны физически, их мозг обладает уникальными способностями к обучению, включая умение усваивать и практиковать поведенческие нормы – культуру, – которые позволяли выживать их предкам и помогут преуспеть их потомкам.

Возможно, на эволюцию человеческого мозга оказал влияние и еще один механизм – половой отбор. У людей могло возникать предпочтение к партнерам с более совершенным мозгом, несмотря на отсутствие у тех очевидных эволюционных преимуществ[16]. Можно предположить, что сложный мозг давал человеку невидимые качества, важные для защиты и воспитания детей, и потенциальные партнеры могли судить о наличии этих качеств по наблюдаемым характеристикам, таким как мудрость, умение ясно изъясняться, быстрота мышления и чувство юмора.

Эволюция человеческого мозга стала главным стимулом уникального прогресса человечества не в последнюю очередь потому, что привела к технологическому прогрессу, то есть к появлению более сложных способов обработки природных материалов и ресурсов для собственного блага. Эти преимущества, в свою очередь, определили будущее эволюции человека, позволив людям более успешно адаптироваться к меняющейся окружающей среде, а также совершенствовать и применять новые технологии. Так этот итеративный, идущий по нарастающей процесс открывал дорогу к новым, еще более серьезным технологическим сдвигам.

В частности, после освоения огня доисторические люди начали питаться приготовленной пищей. Благодаря этому ее стало значительно проще жевать и переваривать, что привело к росту мозга за счет энергии, которая в прошлом уходила на эти процессы, и освобождения места, прежде занятого костями и мышцами челюстей[17]. Этот процесс спровоцировал очередные инновации в технологиях приготовления пищи, что, в свою очередь, привело к дальнейшей эволюции мозга.

Но наш мозг не единственный орган, который отличает нас от остальных млекопитающих. Другое отличие – человеческие руки. Как и мозг, наши руки эволюционировали частично в ответ на появление новых технологий и особенно на получение преимуществ, которые давало нам создание и использование охотничьих инструментов, игл и приспособлений для приготовления пищи[18]. В частности, когда человек освоил технологию вытачивания камней и изготовления деревянных копий, выживаемость людей, которые могли умело и точно ими пользоваться, возросла. Более ловкие охотники лучше кормили свои семьи, а следовательно, больше их детей доживало до взрослого возраста. Наследование этих талантов повысило долю метких метателей снарядов в популяции, и преимущества других инноваций, таких как более прочные копья, а позже более тугие луки и более острые стрелы, подкрепили эволюционное преимущество самых метких метателей.

Так в ходе человеческой истории возникла петля положительной обратной связи: изменения окружающей среды и технологические инновации позволяли популяции расти и заставляли людей адаптироваться к меняющимся условиям и новым инструментам, а эти эволюционные изменения, в свою очередь, развивали в нас умение управлять окружающей средой и создавать новые технологии. Как станет ясно позднее, этот цикл играет ключевую роль в понимании истории человечества и разрешении загадки роста.

Сотни тысяч лет представители вида Homo sapiens бродили маленькими племенами охотников и собирателей по Африке, постепенно развивая сложные технологические, социальные и когнитивные способности[19]. Это развитие позволило доисторическим людям стать более умелыми охотниками и собирателями, что привело к значительному увеличению численности человеческой популяции в плодородных районах Африки и, как следствие, к сокращению жилого пространства и природных ресурсов, доступных каждому представителю. В результате, как только установились благоприятные климатические условия, люди начали расселяться по другим континентам в поисках новых плодородных земель.

Homo erectus – вероятно, первый вид охотников и собирателей – распространился по Евразии около 2 миллионов лет назад. Возраст древнейших окаменелостей, относящихся к эпохе раннего Homo sapiens и найденных за пределами Африки, составляет 210 тысяч лет (в Греции) и 177–194 тысячи лет (на горном хребте Кармель на севере Израиля)[20]. И все же кажется, что предки этих первых современных людей, покинувших Африку, либо вымерли, либо вернулись обратно в Африку из-за ухудшения климата во время ледникового периода[21].

В Африке же около 150 тысяч лет назад родилась Митохондриальная Ева – доисторическая мать всех людей, живущих сегодня. Хотя в то время на континенте проживало множество женщин, их родословные в конечном счете пресеклись, и все люди, живущие сегодня на планете Земля, ведут свой род от этой африканской женщины[22].

Повсеместно принятая гипотеза африканского происхождения человека предполагает, что нынешняя популяция современного человека по всему миру происходит преимущественно от тех Homo sapiens, которые начали масштабно расселяться за пределы Африки 60–90 тысяч лет назад[23]. Человечество направилось в Азию двумя маршрутами: северным, через дельту Нила и Синайский полуостров в сторону восточной части Средиземноморья, известной как Левант, и южным, через Баб-эль-Мандебский пролив у входа в Красное море, в сторону Аравийского полуострова (рис. 3)[24]. Первые люди добрались до Юго-Восточной Азии более 70 тысяч лет назад[25], до Австралии 47–65 тысяч лет назад[26], до Европы почти 47 тысяч лет назад[27]. Пройдя по сухопутному мосту через Берингов пролив во время нескольких периодов плейстоценовой ледниковой эпохи, они осели в Берингии около 25 тысяч лет назад и вошли вглубь Америки 14–23 тысячи лет назад[28].

Рис. 3. Миграция Homo sapiens из Африки

Примерные маршруты миграции Homo sapiens и примерные годы заселения территорий в период до нашей эры. (Сведения часто подвергаются пересмотру в свете новых открытий.)

Эти волны миграции из Африки определили размер и разнообразие человеческой популяции по всему миру. По мере того как доисторические люди осваивали новые экологические ниши, им открывались новые земли для охоты и собирательства, и численность населения быстро росла. Тем временем способность адаптироваться к различным условиям окружающей среды привела к увеличению человеческого и технологического разнообразия, благоприятствуя распространению инноваций и обмену ими, а также к дальнейшему росту популяции.

В конечном счете, однако, рост популяции снова привел к нехватке плодородных земель и ресурсов, которая изначально и вызвала миграцию из Африки. Несмотря на появление новых инструментов и технологий, уровень жизни людей постепенно вернулся к минимальному. Неспособность поддерживать рост популяции вкупе с климатическими изменениями в итоге побудила человечество попробовать альтернативный способ добычи пропитания – земледелие.

Около 12 тысяч лет назад, когда завершился ледниковый период и климат стал теплее, вид Homo sapiens претерпел серьезную трансформацию. Люди по всему миру постепенно перешли от кочевого образа жизни к оседлому, и началось развитие искусства, науки, литературы и технологий.

Памятники натуфийской культуры, которая процветала в Леванте (13 000–9500 гг. до н. э.), позволяют предположить, что в некоторых регионах переход к оседлому образу жизни предшествовал распространению земледелия. Хотя натуфийцы были преимущественно охотниками и собирателями, они жили в постоянных жилищах с каменным фундаментом и крышами из хвороста. В их поселениях обитало по несколько сотен человек, которые ходили на охоту и собирали местные дикорастущие культуры[29]. Но для большей части населения мира в то время именно переход к сельскому хозяйству был главной причиной оседлого образа жизни.

Аграрная революция, также называемая неолитической, началась в регионе, называемом Плодородным полумесяцем, – в пригодных для земледелия долинах между реками Тигр и Евфрат, на восточном побережье Средиземного моря и вокруг дельты Нила в Египте, – где было множество поддающихся одомашниванию растений и животных. Около 10 тысяч лет назад сельское хозяйство также независимо зародилось в Юго-Восточной Азии, и из этих двух регионов оно быстро распространилось по всей Евразии. Стремительное распространение сельскохозяйственных практик по континенту обеспечивалось его ориентацией по оси “восток – запад” и возможностью миграции растений, животных и технологий по одной широте без серьезных естественных преград.

В Черной Африке и Америке, как рассказывает американский географ и историк Джаред Даймонд в своей книге “Ружья, микробы и сталь”, удостоенной Пулицеровской премии, напротив, было существенно меньше поддающихся одомашниванию видов растений и животных, а потому переход к земледелию там случился значительно позже[30]. Несмотря на ранний приход сельского хозяйства в Мезоамерику и некоторые регионы Восточной и Центральной Африки, в этих областях сельскохозяйственные практики распространялись медленнее. Эти континенты ориентированы по оси “север – юг”, что обусловливало серьезные различия в пригодности почвы и климата для ведения сельского хозяйства, а Сахара и почти непроходимые влажные леса Центральной Америки служили естественными преградами в процессе распространения этих практик.

После сотен тысяч лет предельно медленных технологических и социальных изменений этот процесс – переход от кочевого образа жизни к оседлому, от охоты и собирательства к сельскому хозяйству, основанному на одомашнивании растений и животных, – за несколько тысяч лет вовлек в себя большую часть человечества. В ходе неолитической революции люди по всему миру одомашнили огромное количество диких растений и животных. Пшеница, ячмень, горох, нут, виноград, оливки, инжир, гранаты и финики были одомашнены в Плодородном полумесяце вместе с овцами, козами, свиньями и голубями. Виноград и гранаты “приручили” в соседнем Закавказье. Рис, буйволов и шелкопрядов разводили в Китае, а уток – в Юго-Восточной Азии. На Индийском субконтиненте возделывали кунжут и баклажаны, выращивали зебу (горбатых быков). Сорго, батат и кофе культивировали в Африке, где также научились использовать в хозяйстве ослов. Сахарный тростник и бананы – в Новой Гвинее, а маис, фасоль, тыкву, картофель, индюков, лам и альпака – в Америке[31].

Но, что важнее всего для нашего исследования, аграрные общества выигрывали, получая значительные технологические преимущества, которые сохранялись в последующие тысячи лет. В отличие от племен охотников и собирателей, аграрные общества производили гораздо больше ресурсов, которые поддерживали рост популяции. Владевшие большим количеством более качественных орудий труда, чем охотники и собиратели, земледельцы по мере расселения по континентам в конечном счете заместили собой или поглотили группы неземледельцев.

Тем временем, по мере того как торговля внутри отдельных земледельческих сообществ становилась интенсивнее, люди получали возможность специализироваться на различных занятиях: так, например, появились фермеры, гончары, ткачи, изготовители инструментов, торговцы и ремесленники. В свою очередь, это вело к появлению различных социальных слоев, в том числе, что особенно важно, класса людей, занятых производством не продуктов питания, а знаний. Их последующие достижения в искусстве, науке, литературе и технологическом развитии возвестили начало цивилизации.

Большинство аграрных обществ поначалу поддерживало ту социальную структуру, которая сложилась в них до неолитической революции. Сплоченность этих небольших племенных обществ, имеющих тесные родственные связи, способствовала кооперации и урегулированию конфликтов. Лидеры таких племен обеспечивали соблюдение правил и поощряли сотрудничество, однако отчетливое разделение на социальные слои в этих обществах происходило редко, и почти все люди были заняты в земледелии или скотоводстве.

Но поселения увеличивались в размерах, плотность населения возрастала, и люди начинали специализироваться на разных занятиях, уже не определяемых родственными связями. Сложные политические и религиозные институты, возникшие для удовлетворения этой потребности, позволили нашим предкам существенно расширить масштабы кооперации и создать обширные ирригационные системы, гигантские храмы, устрашающие крепости и грозные армии[32]. В обществе появились новые социальные слои правителей, знати, художников, торговцев и солдат.

Иерихон, одно из старейших поселений в мире, начал расширяться около 9-го тысячелетия до нашей эры и просуществовал вплоть до библейского периода. Он был окружен стенами высотой три с половиной метра с восьми с половиной метровой башней, и внутри них археологи обнаружили плотную жилую застройку, а также множество инструментов и предметов культа. В городе жило от 1 до 2 тысяч человек[33]. Другим важным поселением на землях Плодородного полумесяца был Чатал-Хююке (7100–5700 гг. до н. э.) – региональный центр торговли, где можно было купить гончарные изделия, инструменты из кремня и обсидиана, а также предметы роскоши. В этом городе, расположенном в Анатолии на территории современной Турции, плотными рядами стояли красиво отделанные глинобитные дома, и в период расцвета здесь проживало от 3 до 10 тысяч человек. Они выращивали пшеницу, ячмень, фасоль, кунжут, миндаль и фисташки, а также разводили одомашненный скот, в том числе овец, коз и коров.

Изначально большинство великих городов Древнего мира, возникших 4–6 тысяч лет назад, стояло на берегах Евфрата, Тигра и Нила. К ним относятся древние центры шумерской и аккадской цивилизаций Урук и Ур, население которых в тот период достигало 100 тысяч человек, а также Мемфис в Древнем Египте[34]. Города в Китае, а вскоре также в Индии и Греции, сравнялись по размерам с городами Плодородного полумесяца около 3300 лет назад. Позже, почти тысячу лет спустя, к ним присоединился Карфаген в Северной Африке. Удивительно, что лишь примерно 2 тысячи лет назад список крупнейших городов мира возглавил европейский город (Рим), а американский город (Нью-Йорк) стал самым населенным только в ХХ веке.

И снова переходный момент в истории человечества был вызван технологическим прогрессом и вел к нему. Внезапное ускорение инноваций сделало возможным дальнейшее одомашнивание растений и животных, а также помогло улучшить способы ведения сельского хозяйства, хранения, коммуникации и транспортировки. Постепенно внедряемые новые методы ведения сельского хозяйства включали использование мотыг, ручных и позднее гужевых плугов, создание ирригационных систем и переход к террасному земледелию. В то же время люди научились работать с глиной и металлами и в сочетании с цементом применять эти материалы для изготовления инструментов и строительства жилья и зернохранилищ. Человек использовал энергию воды, чтобы перемалывать зерно, и силу ветра, чтобы плавать по морям и океанам, и седлал одомашненных лошадей, ослов и верблюдов, на которых передвигались по суше. Через 5 тысяч лет после того, как жители Иерихона построили грозную восьми с половиной метровую башню, египтяне воздвигли пирамиду Хеопса высотой 146,5 метра.

В дополнение к этому 5,5 тысячи лет назад в Шумере, на юге Месопотамии, возникла письменность. В значительной степени независимо письменность развилась также в Египте 5,2 тысячи лет назад, в Китае 3,3 тысячи лет назад и полностью независимо в Мезоамерике 2,5 тысячи лет назад. Изначально письменность была необходима для ведения учета, а также для нанесения надписей на надгробия. Но важно, что при этом она позволяла людям сохранять полезные знания, передавать их новым поколениям и укреплять сплачивающие их мифы.

Как это происходило с технологическим прогрессом и ранее, неолитическая революция не только изменила образ жизни людей и используемые ими инструменты, но и привела к адаптации человеческих черт к новым местам обитания. Произошедшую одновременно генетическую и культурную эволюции, вероятно, лучше всего иллюстрирует адаптация, вызванная одомашниванием животных: появление у человека устойчивости к лактозе. Лактоза – это сахар, содержащийся в молочных продуктах. Он усваивается лишь после расщепления специальным ферментом, называемым лактазой. Организм доисторического человека, как и организм других млекопитающих, вырабатывал лактазу только в младенчестве. Но генетическая мутация, возникшая на Ближнем Востоке, в Европе и Восточной Африке в период от 6 до 10 тысяч лет назад, позволила ее носителям потреблять молоко и после выхода из младенческого возраста[35]. В скотоводческих обществах, населявших эти регионы, взрослые люди, способные вырабатывать лактазу, получили возможность использовать животных как движимый и возобновляемый источник пищи. Эволюционное преимущество, которое дала эта мутация, привело к ее большему распространению внутри этих популяций с течением времени. В результате в Скандинавии и на Британских островах лактозу переносит 89–96 % взрослого населения, в то время как на Дальнем Востоке доля таких людей составляет менее 10 %, поскольку в этих регионах традиционная экономика не была связана с разведением коров и овец[36].

Молоко животных не единственный продукт, к потреблению которого мы адаптировались. В результате подобных мутаций люди начали усваивать крахмал, что позволило им расширить свой рацион за счет хлеба. Но наша адаптация не ограничилась расширением рациона питания. Рост плотности населения и одомашнивание животных способствовали более широкому распространению инфекционных заболеваний и, как следствие, повышению устойчивости к ним. В некоторых обществах это привело к появлению врожденного иммунитета к малярии[37].

Таким образом, аграрная революция запустила цикл, в котором технологический прогресс и адаптация человека к окружающей среде взаимно усиливали друг друга. Вызванная ростом населения и изменением климата и обусловленная географическими характеристиками, эта технологическая трансформация выразилась в изменении наших материальных отношений с окружающей средой, в том числе во все большем использовании одомашненных растений и животных. Это, в свою очередь, привело к социальной и биологической адаптации, которая сделала возможной эту технологическую трансформацию и усилила нашу зависимость от нее. В конечном счете этот цикл стал глубинной силой, которая продолжает действовать до сих пор и уже привела к значительному росту человеческой популяции и установлению контроля человека над окружающей средой, что позволило Homo sapiens занять господствующее положение на планете Земля.

И все же, как было отмечено в самом начале этой главы, несмотря на огромный прогресс в приобретении знаний и технологической сфере, условия жизни людей, выражающиеся в продолжительности жизни, ее качестве и степени нашего материального комфорта и процветания, на протяжении истории, не считая последней пары веков, удивительным образом почти не менялись. Чтобы разгадать загадку, почему это происходило, необходимо глубже проникнуть в причины этой стагнации, а именно понять, как устроена ловушка бедности.

Священник Томас Мальтус, живший в XVIII веке, вырос в богатой семье английских аристократов. Став влиятельным ученым, он осуждал утопический характер работ философов того периода, например Уильяма Годвина и Николя де Кондорсе – светил эпохи Просвещения, которые считали, что развитие человечества неизбежно приведет к появлению идеального общества. В 1798 году Мальтус опубликовал солидный трактат “Опыт закона о народонаселении”, в котором выразил глубокий скепсис по отношению к господствующим, с его точки зрения, наивным взглядам. Он выдвинул мрачный тезис, что человечество не может прийти к процветанию в долгосрочной перспективе, поскольку любые успехи на этом пути будут сведены к нулю ростом численности населения.

Мальтус оказал огромное воздействие на современников. Некоторые из видных в XIX веке специалистов по политэкономии, включая Давида Рикардо и Джона Стюарта Милля, испытали большое влияние его идей. Карл Маркс и Фридрих Энгельс, напротив, яростно критиковали его за то, что он игнорировал роль классового устройства в распространении бедности, а отцы теории эволюции, Чарлз Дарвин и Алфред Рассел Уоллес, отмечали, что его трактат стал для них судьбоносным, когда они формулировали свою широко известную теорию.

Мальтус описал мир прошлого абсолютно точно, однако его пессимистические прогнозы относительно будущего человечества оказались категорически неверны.

Представьте, что жители одной деревни в доиндустриальную эпоху разработали более эффективный метод выращивания пшеницы с помощью железных плугов, что привело к значительному росту производства хлеба. Сначала рацион обитателей деревни улучшается, они продают излишки, уровень их жизни растет. Они даже могут снизить свою рабочую нагрузку и освободить часть времени. Но главное, как отмечает Мальтус, появившиеся излишки позволяют им иметь больше детей, в результате чего население деревни с течением времени увеличивается. Однако, поскольку количество пахотной земли в деревне всегда ограничено, рост населения постепенно приводит к сокращению количества потребляемого каждым жителем деревни хлеба. После периода роста уровень жизни снова начинает падать, и этот процесс останавливается только тогда, когда количество буханок на жителя деревни возвращается к изначальному уровню. К сожалению, в этом случае технологический прогресс в долгосрочной перспективе приводит к росту популяции, не способствуя повышению уровня ее жизни.

В этой ловушке пребывают все живые существа. Представьте стаю волков на острове. В результате глобального похолодания уровень моря снижается и появляется сухопутный мост на другой остров, где живут миролюбивые кролики. Для волков открываются новые охотничьи угодья, и доступность добычи повышает уровень их жизни. Больше щенков доживает до зрелости, что приводит к резкому росту волчьей популяции. Однако, когда волков на ограниченное количество кроликов становится больше, уровень жизни хищников начинает постепенно снижаться и достигает показателя, зафиксированного до начала похолодания, но популяция волков при этом остается большой. В долгосрочной перспективе доступ к новым ресурсам не дает волкам преимущества.

Мальтузианская гипотеза стоит на двух столпах. Первый столп – это факт, что увеличение количества ресурсов (сельскохозяйственных урожаев, уловов и добычи при охоте и собирательстве) приводит к выживанию большей доли потомства. Работу этого механизма обеспечивают биологическая, культурная и религиозная предрасположенность к воспроизводству и снижение детской смертности, связанное с улучшением питания. Вторым столпом служит понимание, что увеличение численности населения приводит к снижению уровня жизни при сохранении неизменного пространства обитания. Мальтус выделил два типа механизмов, регулирующих размер популяции в зависимости от доступности ресурсов: реальное препятствие – повышение смертности в обществах, которые переросли свою способность к производству продовольствия, за счет голода, болезней и войн и предупредительное препятствие – снижение рождаемости в периоды скудости ресурсов за счет откладывания брака и использования доступных методов контрацепции.

Действительно ли технический прогресс в доиндустриальную эпоху приводил к появлению более крупных, но не более богатых обществ, как утверждал Мальтус? Установить такую причинно-следственную связь довольно сложно, поскольку одно наличие положительной корреляции между уровнем технологического развития и размером популяции не говорит о влиянии технологий на популяцию. Вполне возможно, что верно обратное: технический прогресс может быть результатом роста численности населения, поскольку в доиндустриальную эпоху в более крупных обществах появлялось больше потенциальных изобретателей и возникал больший спрос на их изобретения, что стимулировало технологическое развитие. Кстати, вполне возможно, что взаимосвязь роста численности населения и уровня технологического развития также могла обусловливаться совсем иными факторами, такими как культурные и институциональные характеристики или климатические и природные условия. Следовательно, технический прогресс и рост численности населения могут быть связаны по причинам, которые не имеют отношения к описанному Мальтусом механизму.

К счастью, неолитическая революция дает нам удивительную возможность проверить теорию Мальтуса в деле. Как убедительно показывает Джаред Даймонд, регионы, где неолитическая революция произошла раньше, получили технологическую фору на тысячи лет вперед[38]. А значит, мы можем вычислить технологический уровень любого региона мира, опираясь на время, прошедшее с момента аграрной революции (или на количество одомашненных видов растений и животных) в этом регионе. Иначе говоря, вполне логично ожидать, что в каждый конкретный момент регионы, пережившие неолитическую революцию раньше, будут иметь более высокий технологический уровень. Таким образом, если при прочих равных такой регион оказывается больше или богаче, мы можем с уверенностью сказать, что причиной этого стал технологический прогресс.

Если пользоваться этой методикой, можно получить доказательства работы мальтузианского механизма в доиндустриальную эпоху. Так, в 1500 году более высокий технологический уровень, являющийся следствием более раннего старта неолитической революции, действительно приводил к повышению плотности населения, однако не приводил к росту дохода на душу населения (рис. 4)[39].

Рис. 4. Влияние технологического уровня на плотность населения и доход на душу населения в разных странах в 1500 г.

Графики, составленные для разных стран на 1500 г., показывают, что технологический уровень (определенный с учетом времени, прошедшего с момента неолитической революции) оказывал положительное влияние на плотность населения (вверху) и не оказывал влияния на доход на душу населения (внизу). Кружками обозначены отдельные регионы, принятые в их современных международных границах[40].

Более того, есть доказательства того, что плодородная почва также способствовала повышению плотности населения при сохранении прежнего уровня жизни. Таким образом, изучение прошлых эпох сквозь мальтузианскую призму показывает удивительно постоянную закономерность: технический прогресс и высокая производительность угодий приводили к увеличению популяций, не делая людей богаче, а это позволяет сделать вывод, что до промышленной революции уровень жизни людей по всему миру был примерно одинаков.

Мальтузианский механизм помогает пролить свет на истоки важнейших событий человеческой истории, которые иначе могут вызывать недоумение. Одна из таких загадок заключается в том, что, судя по останкам людей, живших в обществах, переходящих к сельскому хозяйству, их здоровье и экономические условия жизни были хуже, чем в обществах их предков, которые тысячелетиями ранее занимались охотой и собирательством. Охотники и собиратели определенно жили дольше, питались лучше, работали меньше и страдали от меньшего количества инфекционных болезней[41]. Почему же тогда первые земледельцы и скотоводы отказались от относительно благодатной и явно лучшей жизни, которую сулили им охота и собирательство?

Как было сказано выше, когда доисторические люди вышли из Африки и поселились в новых экологических нишах, у них открылся доступ к множеству новых ресурсов и появилась возможность быстро размножаться, не ухудшая свой уровень жизни. Однако в конце концов, в соответствии с мальтузианской теорией, рост численности населения уравновесил количество ниш, и людям пришлось вступить в конкуренцию за ресурсы – диких зверей и растения для охоты и собирательства. Несмотря на совершенствование инструментов и техник, уровень их жизни постепенно вернулся к исходному. А в некоторых обществах из-за чрезмерного роста численности населения он опустился даже ниже, что едва не привело к социальному коллапсу.

Особенно остро это проявилось в таких регионах, как Океания и Америка, которые не были заселены древними людьми до прихода Homo sapiens и животные которых в ходе эволюции не адаптировались к человеческой способности к охоте. В этих регионах приход представителей Homo sapiens с продвинутым оружием привел к истреблению большей части крупных мамонтов, и вскоре человеческие племена стали конкурировать за стремительно иссякающие ресурсы.

Изолированные полинезийские племена, например поселившиеся на острове Пасхи в Тихом океане в начале XIII века, служат ярким и печальным примером такого упадка, произошедшего в результате быстрого роста численности популяции и истощения ресурсов[42]. Почти 400 лет население острова Пасхи стремительно увеличивалось благодаря изобилию растительности и богатству районов рыбного промысла. Полинезийцы построили на острове процветающую цивилизацию и выточили из камня впечатляющие статуи моаи, высота крупнейшей из которых достигает десяти метров. Однако с ростом численности населения давление на хрупкую экосистему усиливалось. К началу XVIII века на острове Пасхи не осталось ни птиц, ни лесов, и обитателям стало сложно строить и ремонтировать лодки для рыбной ловли. Возникшее в результате напряжение привело к учащению внутренних конфликтов и сокращению численности населения почти на 80 %[43]. Подобные экологические катастрофы случились также на островах Питкэрн в южной части Тихого океана, среди коренных американцев, населявших территории на юго-западе современных США, в цивилизации майя в Центральной Америке и среди скандинавских племен Гренландии, о чем Джаред Даймонд пишет в книге “Коллапс”[44].

Общества охотников и собирателей Плодородного полумесяца испытывали сопоставимое давление почти 12 тысяч лет назад. В результате роста численности населения, подпитанного изобилием продовольствия и техническим прогрессом, количество продовольствия, добываемого охотой и собирательством, на душу населения начало постепенно уменьшаться, пока поддерживать существующий уровень жизни не перестало быть возможным. Однако биоразнообразие Плодородного полумесяца с большим количеством поддающихся одомашниванию видов животных и растений предоставило этим обществам альтернативу, недоступную обитателям острова Пасхи: они могли заняться сельским хозяйством. Этому способствовали и климатические условия[45]. По завершении последнего ледникового периода около 11,5 тысячи лет назад земля стала более пригодной для ведения сельского хозяйства, а проявления климата и смена сезонов – более выраженными. Таким образом, земледелие оказывалось более надежной стратегией добычи пропитания, хотя и предполагало ухудшение рациона по сравнению со стратегией охоты и собирательства, которая давала лучшую пищу, но была при этом менее предсказуемой и практиковалась реже.

Возможность прожить за счет сельского хозяйства в регионе Плодородного полумесяца помогла предотвратить экологический кризис, который впоследствии уничтожил цивилизацию острова Пасхи, и позволила прокормить гораздо большее население. По некоторым оценкам, половина гектара земли могла обеспечивать едва ли не в сто раз больше земледельцев и скотоводов, чем охотников и собирателей[46]. В итоге, конечно, численность населения земледельческих обществ стабилизировалась на новом, более высоком уровне, но к этому моменту с точки зрения прожиточного минимума условия их жизни оказались значительно хуже, чем у охотников и собирателей за тысячелетия до них, когда существующие экологические ниши еще не были так плотно заселены. Однако, если сравнивать с уровнем жизни их ближайших предков, охотников и собирателей, переход к земледелию был вполне рациональным, а возможно, и неизбежным решением и на самом деле сам по себе не предполагал ухудшение условий. Что интересно, вероятно, этот переход от изобильной жизни охотников и собирателей к нищете живущих в стесненных условиях земледельцев, и лег в основу мифа о потерянном рае, который встречается у нескольких культур по всему свету.

В итоге земледельческие общества, более многочисленные и обладающие технологической форой, выиграли соревнование у обществ, продолжавших заниматься охотой и собирательством, пока сельскохозяйственные практики наконец не стали преобладать на обширных пространствах земного шара. Началась новая эпоха, и путь назад оказался отрезан.

Мы можем также увидеть действие могущественного мальтузианского механизма в колебаниях численности популяции, которые происходили после неолитической революции и были вызваны серьезными экологическими, эпидемиологическими и институциональными сдвигами.

Одним из самых разрушительных событий в человеческой истории стала черная смерть – эпидемия бубонной чумы, начавшаяся в XIV веке в Китае и распространившаяся на запад вместе с монгольскими войсками и торговцами по Шелковому пути до Крымского полуострова. В 1347 году болезнь на торговых судах была перенесена в Мессину на Сицилии и Марсель во Франции, а оттуда, как пожар, разнеслась по Европейскому континенту[47]. С 1347 по 1352 год от чумы погибло 40 % европейской популяции, и особенно смертоносной болезнь оказалась в густонаселенных районах. Всего за несколько лет многие города, включая Париж, Флоренцию, Лондон и Гамбург, потеряли более половины жителей[48].

Триумф смерти

Фреска. 1448. Палермо, Италия[49]

Хотя мы можем представить себе, какую сильную психологическую травму причинила черная смерть, которая лишила выживших множества родственников и друзей, чума не разорила пшеничные поля и мукомольные мельницы. Когда европейские земледельцы вернулись к работе после ужасного опустошения, оказалось, что спрос на их труд резко возрос. Земля отчаянно нуждалась в большем количестве рабочих рук, и вскоре средний размер жалованья работников стал выше, а условия работы лучше, чем до черной смерти.

В 1354–1500 годах численность населения Англии сократилась с 5,4 млн до 2,5 млн человек, а реальная заработная плата почти удвоилась (рис. 5). Повышение уровня жизни привело к росту рождаемости и снижению смертности, и численность населения в Англии начала постепенно возвращаться к прежним показателям. Но в соответствии с действием мальтузианского механизма по мере роста численности населения снижалась средняя заработная плата, и спустя три десятилетия размеры и популяции, и заработной платы вернулись к показателям, наблюдавшимся до эпидемии.

Рис. 5. Влияние черной смерти на уровень заработной платы и численность населения в Англии

После прихода черной смерти в 1348 г. численность населения Англии резко снизилась, что привело к временному повышению реальной заработной платы, которая вернулась к показателю, зафиксированному до начала эпидемии, когда к 1615 г. численность населения в Англии снова сравнялась с той, что наблюдалась до распространения чумы[50].

Еще один важный исторический сдвиг в численности населения случился после плаваний Христофора Колумба в Америку в 1492–1504 годах. В Новом Свете произрастали урожайные культуры, такие как какао, маис, картофель, табак и томаты, и незнакомые с ними европейцы вскоре начали привозить их в Европу. Культуры Старого Света – бананы, кофейные бобы, сахарный тростник, пшеница, ячмень и рис – аналогичным образом завезли в Новый Свет.

Первый картофель появился в Европе около 1570 года и быстро стал основой европейской кухни. Особенно сильно он повлиял на рацион в Ирландии, где завоевал популярность у бедных земледельцев. Эта культура очень хорошо подходила для ирландской почвы и климата; ее разведение помогало земледельцам повысить доходы в короткой перспективе, а иногда даже позволяло им скопить достаточно денег, чтобы купить домашний скот[51]. Начав выращивать картофель, крестьяне стали потреблять значительно больше калорий, а уровень их жизни повысился.

Впрочем, в соответствии с мальтузианской теорией, преимуществами они наслаждались недолго. С появлением картофеля численность населения Ирландии возросла с 1,4 млн человек в 1600 году до 8,2 млн человек в 1841 году, в результате чего уровень жизни упал до минимума[52]. На самом деле ситуация даже ухудшилась по сравнению с тем, какой она была до появления картофеля. В 1801–1845 годах проблему обсуждали многочисленные парламентские комитеты, и большинство из них приходило к выводу, что из-за стремительного роста населения, высокого уровня безработицы и ухудшения условий жизни Ирландия находится на грани катастрофы. К тому времени картофель составлял основу рациона значительной части ирландского населения[53]. Хуже того, это был картофель одного вида.

В 1844 году в ирландских газетах появились первые сообщения о новом грибке – фитофторе, – который уничтожал посевы картофеля в США. Вскоре грибок добрался до европейских портов на борту американских торговых судов. Оттуда он проник на поля и стал уничтожать урожаи в Бельгии, на юге Англии, во Франции, Ирландии и Нидерландах. По оценкам, в 1845 году фитофтора поразила почти половину ирландских посевов картофеля, а в 1846-м – три четверти. Поскольку ирландские картофельные посевы не отличались разнообразием, у фермеров не было других видов картофеля на замену погибшему урожаю. В отсутствии поддержки от британского правительства, которое предпочитало не вмешиваться в ситуацию и прежде даже проводило политику, направленную на усиление зависимости от единственного сорта, массовый голод оказался неизбежным. В период Великого голода (1845–1849) от нехватки пропитания, тифа и болезней, с которыми не мог справиться истощенный организм, умер миллион человек, в основном в бедных сельских регионах, а еще миллион иммигрировал в Великобританию и Новый Свет. Некоторые районы потеряли более 30 % населения, в ряде деревень не осталось ни одного жителя. Таким образом, за три столетия появление более урожайной культуры и ее последующий упадок привели сначала к увеличению, а затем к трагическому сокращению численности населения, но уровень жизни в долгосрочной перспективе остался практически неизменным.

Европейцы не единственные привозили культуры из Нового Света. Китайцы импортировали сладкий картофель и маис, которые лучше, чем картофель, подходили для их почв. В Китай маис пришел в середине XVI века тремя путями: с севера, по Шелковому пути, который тянулся по Центральной Азии к провинции Ганьсу; с юго-запада, через Индию и Бирму в провинцию Юньнань; и с юго-востока, с португальскими купцами, торговавшими на тихоокеанском побережье провинции Фуцзянь[54]. В первое время маис распространялся довольно медленно, и его выращивали лишь в этих трех провинциях. Популярность он получил в середине XVIII столетия, а к началу XX века стал основой рациона во всем Китае. Появление маиса оказало такое влияние на сельскохозяйственное производство страны, что впоследствии китайские исследователи назвали это собственной китайской “аграрной революцией”[55].

Во многих научных дисциплинах ученые прибегают к контролируемым экспериментам, чтобы определить степень воздействия конкретного фактора, такого как появление нового лекарства или вакцины, оценивая его воздействие на экспериментальную группу в сравнении с контрольной. Однако провести такие контролируемые эксперименты для исторических событий невозможно. Мы не можем вернуться в прошлое, подвергнуть часть (и только часть) людей определенному воздействию и посмотреть, каким будет эффект на протяжении тысяч лет. В качестве альтернативы мы можем проводить квазиестественные исторические эксперименты – восстанавливать исторические события в лабораторных условиях и оценивать влияние конкретного фактора или события, сравнивая его воздействие на определенную группу населения с отсутствием такового в контрольной группе[56]. Тот факт, что маис был завезен в разные провинции Китая в разное время, дает нам возможность наблюдать такой квазиестественный исторический эксперимент, с помощью которого мы можем проверить действие мальтузианской теории внутри одной страны, а не между разными странами.

В соответствии с теорией мы должны обнаружить, что в долгосрочной перспективе провинции Китая, в которых маис начали выращивать раньше, имели большую плотность населения, чем те, где его начали выращивать позже, но доход на душу населения в них не увеличился и экономическое развитие не пошло быстрее. Однако простое сравнение плотности населения и уровня жизни в разных провинциях ничего не дает, поскольку провинции, в которых маис начали выращивать раньше, могут иметь и другие ключевые отличия от провинций, где его начали выращивать позже. В таком случае эти различия также повлияли на плотность населения и уровень жизни. В этот период Китай в целом действительно претерпевал серьезные трансформации, которые могли повлиять на плотность населения и уровень жизни в отдельных провинциях вне зависимости от того, начали ли там выращивать маис.

Поэтому вместо этого ученые сравнили долгосрочные изменения в плотности населения и экономическом развитии в первых трех китайских провинциях, где начали выращивать маис, и аналогичные изменения в провинциях, куда маис пришел гораздо позже. Сравнение “различий в различиях”, а не различий в текущих состояниях позволяет устранить эти потенциально смешивающиеся факторы[57]. Как и диктует мальтузианская теория, раннее появление маиса привело к тому, что в 1776–1910 годы плотность населения в этих трех китайских провинциях повысилась примерно на 10 % относительно других провинций, и не оказало никакого влияния на уровень доходов населения. Более того, именно появлением маиса объясняется около одной пятой прироста китайского населения в этот период.

Таким образом, очевидно, что ни избыток, ни дефицит продовольствия в мальтузианскую эпоху не продолжались бесконечно. Появление новых сельскохозяйственных культур и технологий увеличивало темпы роста населения, которые, в свою очередь, уравновешивали влияние этих факторов на экономическое развитие. В долгосрочной перспективе экономический упадок в результате экологических бедствий не происходил лишь потому, что голод, болезни и войны успевали оказать свое неблагоприятное воздействие на население раньше. Экономический ледниковый период был неизбежен.

Неолитическая революция, как и многие монументальные культурные, институциональные, научные и технологические сдвиги, не оказала заметного воздействия ни на экономический показатель уровня жизни людей – доход на душу населения, ни на биологический – ожидаемую продолжительность жизни. Как и другие виды, люди на протяжении большей части своего существования жили в ловушке невзгод и лишений, практически на грани выживания.

Несмотря на некоторые региональные различия, доход на душу населения и размер заработной платы неквалифицированного работника в разных цивилизациях колебался внутри очень узкого диапазона на протяжении тысяч лет. В частности, согласно оценкам, дневной заработок был эквивалентен 7 килограммам пшеницы в Вавилоне и 5 килограммам в Ассирийской империи более 3 тысяч лет назад, от 11 до 15 килограммов в Афинах более 2 тысяч лет назад и 4 килограммам в Египте во времена Римской империи. На самом деле даже незадолго до промышленной революции уровень заработной платы в странах Западной Европы удерживался в этом же узком диапазоне: 10 килограммов пшеницы в Амстердаме, 5 – в Париже, от 3 до 4 – в Мадриде, Неаполе и разных городах Италии и Испании[58].

Более того, скелеты людей, живших в разных племенах и цивилизациях в последние 20 тысяч лет, указывают на то, что, несмотря на региональные и временные различия, в очень узком диапазоне колебалась и ожидаемая продолжительность жизни при рождении[59]. Человеческие останки, обнаруженные на мезолитических стоянках в Северной Африке и на территории Плодородного полумесяца, дают основания предположить, что ожидаемая продолжительность жизни составляла около 30 лет. В ходе последовавшей аграрной революции в большинстве регионов она не претерпела значительных изменений, а кое-где даже снизилась[60]. В частности, скелеты, поднятые из захоронений раннего периода неолитической революции, произведенных от 4 до 10 тысяч лет назад, дают возможность заключить, что в неолитическом поселении Чатал-Хююк в Турции, а также на древней стоянке у греческой деревни Неа-Никомидия ожидаемая продолжительность жизни составляла от 30 до 35 лет, в кипрской Хирокитии – 20 лет, в районе города Караташ в Турции и в греческой деревне Лерна – 30 лет. Останки возрастом 2,5 тысячи лет, обнаруженные на месте погребения в Афинах и Коринфе, свидетельствуют о чуть более высокой ожидаемой продолжительности жизни – около 40 лет. Однако изучение надгробных плит Римской империи показывает, что люди умирали более молодыми, в возрасте от 20 до 30 лет[61]. Менее давние свидетельства из Британии, относящиеся к периоду с середины XVI до XIX века, указывают, что ожидаемая продолжительность жизни составляла от 30 до 40 лет[62]. Сопоставимые показатели ожидаемой продолжительности жизни наблюдались в доиндустриальных Франции[63], Швеции[64]и Финляндии[65].

Спустя почти 300 тысяч лет после выделения вида Homo sapiens доход на душу населения был едва ли выше прожиточного минимума, свирепствовали чума и голод, четверть детей не доживала до года, женщины часто умирали во время родов, а ожидаемая продолжительность жизни редко превышала 40 лет.

Но затем, как мы уже отмечали ранее, в Западной Европе и Северной Америке неожиданным образом стал наблюдаться быстрый и исторически беспрецедентный рост уровня жизни в различных слоях общества. Впоследствии этот прогресс произошел и в других регионах мира. Примечательно, что в период с начала XIX века – в мгновение ока в сравнении с мальтузианской эпохой – доход на душу населения во всем мире возрос в 14 раз, а ожидаемая продолжительность жизни более чем удвоилась[66].

Каким же образом человечество сумело наконец выбраться из ловушки бедности?

Чайник стоит на горящей конфорке. Довольно быстро вода в нем начинает нагреваться. Глядя на ее поверхность, заметить изменения непросто: вода кажется спокойной, и сначала постепенное повышение температуры не дает видимых эффектов. Но это спокойствие обманчиво. По мере того как молекулы воды поглощают тепловую энергию, силы притяжения между ними ослабевают, они начинают двигаться быстрее, пока, пройдя критическую отметку, вода резко не меняет состояние, превращаясь из жидкости в пар. Происходит внезапный фазовый переход. Не все молекулы воды в чайнике переходят в парообразное состояние одновременно, но в конце концов процесс охватывает их все, и вскоре свойства и внешний вид молекул воды, которые изначально были в чайнике, полностью меняются.

В последние два столетия человечество пережило подобный фазовый переход. Как и при превращении воды в чайнике из жидкости в пар, этот фазовый переход стал результатом процесса, который нарастал незаметно, невидимый на поверхности, на протяжении сотен тысяч лет экономической стагнации. Переход от стагнации к росту кажется драматичным и внезапным, и он действительно был таким. Но, как это станет очевидно, фундаментальные триггеры, запустившие трансформацию, действовали с момента появления человека, лишь набирая обороты в ходе нашей истории. Более того, как некоторые молекулы воды в чайнике переходят в пар раньше других, так и фазовый переход в истории человечества произошел в разных точках земного шара в разное время, обусловив возникновение прежде немыслимого неравенства между странами, где фазовый переход случился относительно рано, и странами, которые оставались в ловушке дольше.

Что же спровоцировало этот фазовый переход?

В последние десятилетия физики пытаются разработать “теорию всего”, которая дала бы последовательное объяснение всех действующих во Вселенной сил и объединила бы квантовую теорию с общей теорией относительности Эйнштейна, одновременно учтя связь между фундаментальными силами природы: гравитацией, электромагнетизмом, слабым и сильным ядерным взаимодействием. В этом своем стремлении физики руководствуются убеждением, что систематическое и более точное понимание физических законов Вселенной должно опираться на единую схему, которая может объяснять все известные физические феномены. Любая теория, описывающая некоторые, но не все известные физические феномены, должна считаться частичной и потому по сути своей неполной.

Астроном эпохи Возрождения Николай Коперник, утверждавший, что планеты вращаются вокруг Солнца (а не вокруг Земли, как полагали его современники), изложил аналогичные взгляды почти 500 лет назад. Он сказал, что пытаться понять работу Вселенной в отсутствие единой теории – “все равно что художнику собирать руки, ноги, голову и другие части тела для своих картин у разных моделей, великолепно изображать каждую, но без привязки к единому телу, ведь в результате, поскольку они никак не соотносятся друг с другом, получится не человек, а чудовище”[67].

Разрабатывая единую теорию роста, мы опирались на подобное убеждение, что невозможно основательно и полноценно разобраться в двигателях мирового экономического развития, не описав первоначальные движущие силы, скрывающиеся за всем процессом развития, а не только развития в отдельные периоды[68]. Более того, появление теории было обусловлено осознанием, что предшествующие исследования, в которых современная эпоха экономического роста и мальтузианская эпоха стагнации рассматривались как два отдельных явления, а не единое целое, привели к возникновению ограниченного и искаженного понимания самого процесса роста без учета решающего влияния хода истории на наше представление о современном неравенстве в богатстве наций.

Единая теория роста охватывает путь человечества на всем протяжении человеческой истории, с момента появления Homo sapiens в Африке почти 300 тысяч лет назад. Она выявляет и описывает силы, руководившие процессом развития в мальтузианскую эпоху и впоследствии запустившие фазовый переход, благодаря которому человечество вырвалось из ловушки бедности и вступило в эпоху устойчивого экономического роста. А эти данные принципиально значимы для понимания процесса роста в целом, препятствий, с которыми сегодня сталкиваются более бедные экономики при переходе от стагнации к росту, причин великого расхождения в благосостоянии наций в предшествующие века и отголосков прошлого в современных судьбах наций.

Как мы установили, в мальтузианскую эпоху отклонения от этого равновесия (в силу технического прогресса, конфликтов, институциональных и эпидемиологических изменений) приводили к мощной обратной реакции популяции, что в долгосрочной перспективе возвращало доход на душу населения к равновесному уровню. Что же тогда позволило человечеству преодолеть притяжение мальтузианского равновесия? Как мир выбрался из этой экономической черной дыры?

В попытке отыскать катализатор перехода возникает желание назвать промышленную революцию резким толчком, который заставил мир перейти от устойчивого в прошлом мальтузианского равновесия к современному росту. Однако свидетельства, относящиеся к периоду промышленной революции XVIII и XIX веков, говорят о том, что никакого толчка не было: хотя в контексте человеческой истории переход и случился быстро, продуктивность в течение него возрастала постепенно. Поскольку технический прогресс носил поступательный характер, мальтузианские механизмы должны были запустить ответную реакцию и вернуть мир к изначальному равновесию. С началом промышленной революции численность населения действительно стала расти, и средний доход, как и предсказывалось, почти не менялся. Тем не менее в определенный момент, спустя почти столетие, мальтузианское равновесие таинственным образом исчезло. Последовал колоссальный рост.

Концептуальная схема, которую я разработал за последние несколько десятилетий для решения этой загадки, была вдохновлена открытиями из математической теории бифуркации, которая показывает, как по достижении определенного порога незначительные изменения одного-единственного элемента могут вызывать внезапную и радикальную трансформацию в поведении сложных динамических систем (как это происходит в случае, когда температура воды пересекает определенную отметку и жидкость превращается в пар)[69]. В частности, это исследование фокусируется на том, чтобы найти тот невидимый механизм, который продолжал непрерывно действовать все время, те колеса перемен, которые безжалостно крутились на протяжении всей эпохи мальтузианского равновесия, но в итоге смогли – на манер повышающейся температуры в чайнике – преодолеть его и привести к началу современного роста.

Так что же это за таинственные колеса перемен, которые неизбывно крутились в течение всей мальтузианской эпохи и наконец вызвали радикальные изменения в уровне жизни в последние два столетия?

Одним из таких колес была численность населения. В начале неолитической революции, за 10 тысяч лет до н. э., на Земле проживало около 2,4 млн человек. К 1 году н. э., когда Римская империя и цивилизация майя достигли своего расцвета, величина человеческой популяции возросла в семьдесят восемь раз и достигла 188 млн человек. Тысячу лет спустя, когда викинги грабили берега Северной Европы, а китайцы впервые использовали порох в бою, численность человечества составляла 295 млн. К 1500 году, когда Колумб был на середине своего пути в Америку, на планете проживало уже полмиллиарда человек, а в начале XIX века, на заре промышленной революции, людей стало больше миллиарда (рис. 6).

Рис. 6. Рост численности мирового населения в мальтузианскую эпоху[70]

Численность населения находится во взаимосвязи с техническим прогрессом: технический прогресс в мальтузианскую эпоху позволил популяциям вырасти в 400 раз за 12 тысяч лет и стать плотнее, а численность населения оказывала положительное влияние на ускорение инноваций. Как было замечено выше, в крупных популяциях с большей вероятностью возникал больший спрос на новые товары, инструменты и практики, а также на исключительных индивидов, способных их изобретать. Более того, крупным обществам шли на пользу дополнительная специализация и опыт, а обмен идеями через торговлю еще сильнее ускорял распространение и проникновение новых технологий[71]. Как мы видели, эта укрепляющая сама себя положительная обратная связь возникла почти одновременно с появлением человека и больше никогда не исчезала.

Положительное влияние численности населения на технологический уровень развития очевидно во всех культурах и регионах в истории. Регионы, где промышленная революция началась раньше, как, например, территории Плодородного полумесяца, стали местом возникновения крупнейших доисторических поселений и долго пользовались преимуществами технологической форы. Точно так же регионы с более пригодными для сельского хозяйства землями и, следовательно, более высокой плотностью населения обладали более продвинутыми технологиями. Удивительным образом это наблюдалось даже среди относительно небольших полинезийских обществ в Тихом океане, где во времена первых контактов с европейцами более крупные племена на Гавайях и Тонга использовали более широкий спектр сложных рыболовных приспособлений, чем малые племена с островов Малекула, Тикопиа и Санта-Крус[72].

Критическую важность размера популяции для способности общества создавать технологические инновации можно увидеть на примере печатной революции, произведенной немецким новатором Иоганном Гутенбергом. Он родился в многолюдном Майнце, часть взрослой жизни прожил в Страсбурге и сумел воспользоваться преимуществами, которые открывались ему в силу того, что через эти города проходили многочисленные торговые пути. Они дали ему доступ к накопленным за несколько поколений знаниям и возможность получить информацию о более ранних изобретениях в сфере печати, сделанных в таких далеких местах, как Персия, Греция, Византия, Китай и Мамлюкский султанат. Более того, масштаб и уровень благосостояния этих городов позволили Гутенбергу начать зарабатывать, будучи учеником ювелира, и найти финансирование для создания собственного печатного станка с подвижными литерами. Если бы Гутенберг родился в далекой деревне, его путь к изобретению был бы полон препятствий. Не имея активных контактов с другими цивилизациями, он, скорее всего, не узнал бы о ранних изобретениях в этой области. Кроме того, ему определенно было бы сложно найти финансирование для своего изобретения, поскольку потенциальный рынок для печатных станков в его деревне казался бы слишком маленьким, чтобы инвестировать в них с выгодой. Наконец, Гутенбергу, вероятно, пришлось бы большую часть времени заниматься земледелием, поскольку сельская популяция в то время с трудом могла бы поддерживать целый класс художников, ремесленников и инноваторов.

Крупные популяции не только способствовали техническому прогрессу, но и предотвращали технический упадок, с которым часто сталкивались небольшие общества, как это случилось с полярными инуитами на северо-западе Гренландии в 1820-х годах. Их поразила эпидемия, в которой главным образом умирали взрослые носители таких бесценных технологических знаний, как тонкости постройки каяков. По окончании эпидемии в группе начался сильнейший технический регресс, поскольку молодые выжившие не обладали необходимыми навыками и не могли восстановить знания умерших взрослых. В результате способность группы к охоте и рыбной ловле существенно снизилась, численность населения сократилась и точно продолжила бы убывать, если бы не произошла встреча с другой инуитской общиной, которая спустя несколько десятилетий передала первой группе утраченные ею знания и навыки[73]. Были и другие примеры резкого технического регресса в изолированных небольших обществах, например в племенах тасманских аборигенов после исчезновения сухопутного моста в Австралию. В крупных популяциях, которые поддерживают торговые связи с другими группами, распространяют знания в обществе и регулярно внедряют новые изобретения, технологический регресс, напротив, наблюдается гораздо реже.

Как станет очевидно, этот благотворный цикл работал на протяжении большей части человеческого существования: технологический прогресс поддерживал более крупные популяции, а крупные популяции стимулировали технологический прогресс. Когда взаимодействие численности населения и технологий на историческом пути человечества усилилось, темпы технологического прогресса преодолели критический порог, в результате чего произошел фазовый переход, позволивший человечеству выйти из эпохи стагнации[74].

Состав населения

В тандеме с численностью населения работало второе колесо перемен – его состав. Мальтузианское давление, которое выступало главным фактором при определении численности населения, также определяло состав общества[75]. Одним из первых ученых, осознавших это, был не кто иной, как Чарлз Дарвин, который рассказал об этом в автобиографии:

В октябре 1838 года, то есть спустя пятнадцать месяцев после того, как я приступил к своему систематическому исследованию, я случайно, ради развлечения прочитал книгу Мальтуса “О народонаселении” и так как благодаря продолжительным наблюдениям над образом жизни животных и растений я был хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить [значение] повсеместно происходящей борьбы за существование, меня сразу поразила мысль, что при таких условиях благоприятные изменения должны иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные – уничтожаться[76].

Что Дарвин имел в виду под “благоприятными изменениями”? И как их сохранение в мальтузианской среде влияет на состав населения?

Если описывать максимально просто, любая характеристика, передающаяся из поколения в поколение и делающая организм более приспособленным к окружающей среде за счет генерации для него больших ресурсов, а значит, обеспечения более обильного и качественного питания и защиты и в конечном счете увеличения числа его выживших потомков, может считаться “благоприятной”. В силу этого преимущества, обеспечивающего выживание, распространенность таких “благоприятных” характеристик в любой популяции со временем будет увеличиваться. В этом суть дарвиновского естественного отбора.

Можно решить, что, поскольку любое действительно важное и существенное эволюционное изменение занимает целые эпохи, эти процессы, какими бы интересными они ни были, не имеют отношения к пониманию пути человечества. Хотя живым существам понадобились миллионы лет, чтобы из раннего “протоглаза” у них развились полностью сформированные глаза, состав существующих характеристик в конкретной популяции может на самом деле меняться довольно быстро. Ярким примером быстрого эволюционного изменения служит изменение окраски обыкновенной моли со светлой на темную в Великобритании в XIX веке. Поскольку стволы деревьев и стены в промышленных районах страны покрывались копотью, немногочисленным более темным молям стало легче маскироваться от хищников, в результате чего они получили значительное преимущество в выживании по сравнению со своими более светлыми собратьями и вскоре стали доминировать в общей популяции молей[77].

Хотя люди размножаются не так быстро, как моли, мы также переживали быструю адаптацию к разнообразным условиям окружающей среды. Как отмечалось в предыдущей главе, именно так мы приобрели естественный иммунитет к местным болезням, повысив свою устойчивость к инфекциям после неолитической революции. Именно так мы развили способность усваивать в разных регионах различные питательные вещества, в частности приобрели устойчивость к лактозе там, где были одомашнены коровы, козы и овцы[78], и именно так мы акклиматизировались для жизни в высокогорных районах. В результате адаптации к условиям в жизни в разных регионах эволюционировала пигментация кожи. В регионах с более высоким уровнем ультрафиолетового излучения пигментация кожи стала защищать население от вредных солнечных лучей. И наоборот, в регионах, расположенных дальше от экватора и получающих меньше солнечного света, мутация, приводившая к более светлому оттенку кожи, помогала организму вырабатывать витамин D, давала его носителям преимущество в выживании и, таким образом, становилась более распространенной.

Более того, если изменения носят скорее культурный, чем биологический характер, они могут происходить даже быстрее. Такие эволюционные процессы не требуют передачи генетических мутаций от одного поколения к другому; принципы их распространения сходны, но передача происходит с помощью механизмов имитации, обучения или индоктринации, что быстро порождает новые культурные особенности, в свою очередь, влияющие на экономические и институциональные перемены[79]. Это те самые “благоприятные изменения”, которые, возможно, имеют наибольшее отношение к пути человечества.

Разумно предположить, что в мальтузианскую эпоху культурные характеристики, дополняя технологическое развитие, приносили более высокий доход, а значит, большее число выживших потомков, что, в свою очередь, приводило к постепенному распространению этих черт в популяции. Поскольку эти характеристики повышали темпы технологического развития, они способствовали ускорению перехода от стагнации к росту. Как мы увидим, среди этих в наибольшей степени способствующих росту культурных характеристик были нормы, отношения и обычаи, связанные с пониманием высокой значимости образования, наличием ориентированного на будущее мышления и принятием того, что можно назвать духом предпринимательства.

Этот процесс выразился в эволюции культурно обусловленной склонности родителей инвестировать в “человеческий капитал”, то есть в такие факторы, влияющие на производительность труда, как образование, профессиональное обучение, развитие мастерства, а также здоровье и долголетие. Представьте человеческое общество, пребывающее в мальтузианском равновесии и состоящее из двух крупных родовых общин: количей и качичей. Количи, придерживающиеся культурной нормы “плодитесь и размножайтесь” (Бытие 9:1), считают, что главное – рожать как можно больше детей, и вкладывают ограниченные ресурсы в их воспитание. Качичи, напротив, придерживаются альтернативного обычая: они предпочитают рожать меньше детей, но вкладывать существенную часть своего времени и ресурсов в то, что поможет их детям повысить продуктивность и способность зарабатывать. Какая община, количи или качичи, в долгосрочной перспективе даст больше потомства и займет господствующее место в популяции?

Допустим, в каждом домохозяйстве количей появляется в среднем по четыре ребенка, два из которых достигают зрелости и находят репродуктивного партнера. Тем временем у качичей рождается по два ребенка на домохозяйство, поскольку бюджет не позволяет им вкладывать средства в образование и здравоохранение еще одного ребенка. Однако благодаря инвестициям родителей оба ребенка не только достигают зрелости и вступают в брак, но и находят работу в сфере торговли и квалифицированного труда, например становятся кузнецами, торговцами или плотниками. На этом этапе ни доля количей, ни доля качичей не увеличивается, и состав популяции остается стабильным. А теперь представьте, что в обществе, в котором они живут, технологический прогресс стимулирует спрос на услуги кузнецов, плотников и других ремесленников, которые могут изготавливать более эффективные инструменты и машины. Этот повышенный спрос на более высокую доходность дает качичам долгосрочное эволюционное преимущество. В течение следующего одного-двух поколений их семьи получают более высокий доход и накапливают больше ресурсов, в результате чего их дети имеют возможность завести в среднем, допустим, трех детей, дать всем им образование и позаботиться, чтобы те достигли зрелости и вступили в брак. Необразованное потомство количей, напротив, не пользуется плодами технологического прогресса и довольствуется стагнирующим доходом, в связи с чем снова лишь двое детей из каждого домохозяйства с большой вероятностью достигают зрелости.

Этот механизм предполагает, что в обществах, где технологические инновации открывают экономические возможности, а значит, репродуктивный успех усиливается инвестициями в человеческий капитал, который и помогает получить доступ к этим возможностям, петля положительной обратной связи приведет к тому, что в долгосрочной перспективе качичи начнут преобладать: усиливающееся господство качичей стимулирует технический прогресс, а технический прогресс повышает долю качичей в популяции.

Стоит отметить, что этот основополагающий выбор между бо́льшим количеством потомком и большей родительской заботой о них характерен для всех живых организмов[80]. Бактерии, насекомые и мелкие млекопитающие, например грызуны, в результате эволюции пришли к “количественной стратегии” размножения, в то время как более крупные млекопитающие, такие как люди, слоны и киты, – к “качественной стратегии”[81].

Подробные генеалогии почти полумиллиона потомков европейских поселенцев, живших в Квебеке в XVI–XVIII веках, дают уникальную возможность проверить эту теорию в деле. Подсчет количества потомков четырех поколений первых поселенцев в Квебеке показывает, что самые крупные династии восходили к поселенцам, которые были умеренно плодовиты, имели небольшое количество детей и пропорционально вкладывались в человеческий капитал потомства. Более плодовитые основатели, создававшие большие семьи и пропорционально меньше вкладывавшиеся в каждого ребенка, напротив, в долгосрочной перспективе имели меньше потомков. Иными словами, это наблюдение свидетельствует о том, что парадоксальным образом именно меньшее, а не большее количество детей в семье способствует увеличению количества потомков через несколько поколений. Это отражает то, как благотворно влияет меньшее количество детей на шансы каждого отдельного ребенка выжить, жениться, получить базовое образование и оставить потомство[82]. Свидетельства из Англии 1541–1851 годов демонстрируют аналогичную закономерность: семьи, делавшие вложения в человеческий капитал детей, имели самое большое количество потомков, достигавших зрелости[83].

Условия жизни первых поселенцев в Квебеке в этот период высокой плодовитости, возможно, напоминали среду, с которой столкнулись люди в период расселения по планете, как минимум в одном отношении: когда они осваивали новые территории, и те и другие оказались в среде, емкость которой была на порядок выше размера популяции поселенцев. Если отталкиваться от этого опыта, то вполне вероятно, что в период высокой фертильности в мальтузианскую эпоху, когда эволюционные силы могли оказывать существенное влияние на состав населения, начинали преобладать индивиды с более выраженной предрасположенностью к вложениям в выживаемость меньшего количества потомства.

Такие колеса перемен вращались на скрытом от глаз уровне на протяжении всего существования человечества: технический прогресс способствовал увеличению популяции и запускал механизм ее адаптации к новой экологической и технологической среде; более крупные и адаптировавшиеся популяции способствовали, в свою очередь, созданию новых технологий и установлению контроля над окружающей средой. Вращение именно этих колес перемен в конечном свете привело к мощному взрыву инноваций в масштабах, невиданных ранее в истории человечества, – к промышленной революции.

Как правило, промышленную революцию рисуют мрачной и безрадостной. Часто возникает образ стоящих на фоне некогда идиллического английского пейзажа текстильных фабрик, из труб которых идет черный дым. Другое клише – маленькие дети, которые занимаются изнурительным физическим трудом в загрязненной и опасной городской среде[84]. Подобные образы запечатлелись в общественном сознании благодаря таким писателям, как Уильям Блейк и Чарлз Диккенс, но они искажают суть этого уникального периода.

В конце концов, если заводы, загрязнявшие воздух и реки, были главным новшеством промышленной революции, почему же именно там и именно тогда ожидаемая продолжительность жизни стремительно возросла, а младенческая смертность резко снизилась? Если промышленная революция превращала жизнерадостных земледельцев в несчастных поденных работников, почему же земледельцы по всему миру по собственной воле переезжали в крупные промышленные города? И если промышленная революция предполагала эксплуатацию детей, то почему именно в этот период появилось законодательство, которое запретило детский труд и учредило публичные начальные школы, и почему ввели его именно в самых развитых в промышленном отношении регионах и странах?

Промышленность дала этому периоду название, поскольку ее развитие стало самой новой и яркой чертой времени, но, чтобы в полной мере осознать последствия промышленной революции, важно понять, что индустриализация как таковая играла в ней второстепенную роль. Экономический историк Дейдра Макклоски описала это так: “Промышленная революция не была ни эпохой пара, ни эпохой хлопка, ни эпохой железа. Она была эпохой прогресса”[85].

Прогресс в эту эпоху принимал разные формы, одна из которых максимально прозрачно связана с феноменом индустриализации, и это ошеломляющее ускорение технологического развития, подобного которому не зафиксировано в истории. Каждое из изобретений, появившихся в этот период, заслуживает отдельного почетного места в технологической летописи человечества. Наблюдавшийся тогда почти невообразимый всплеск темпов технического прогресса начал подготавливаться еще в годы Просвещения и продолжался в последующие несколько сотен лет, когда в Европе и Северной Америке было сделано больше важных изобретений, чем было придумано человеческой цивилизацией на протяжении тысячелетий до этого. Технологический ландшафт этих регионов полностью изменился.

Еще более примечательно возникновение за столь короткое время целого цунами идей в одном географически ограниченном регионе. Но опять же невозможно выделить какой-то один решающий толчок или одно изобретение, которое запустило эту волну. С самого начала промышленной революции и на всех ее этапах производительность экономики Великобритании повышалась постепенно и непрерывно[86]. Со стороны кажется, что добиться столь значительного прогресса удалось в одночасье, однако на самом деле на это понадобилось время, превышающее человеческую жизнь.

Ускоренное развитие наблюдалось не только в сфере промышленных технологий. В Европе шло стремительное развитие науки; в живописи, литературе и музыке наблюдался беспрецедентный расцвет талантов, возникали новые жанры; величайшие философы западной культуры начали отходить от древнегреческой и церковной традиции и стали писать увлекательные трактаты о природе человечества и мира.

Тем не менее одно из важнейших изобретений этого периода относится именно к области промышленности. В 1712 году началось коммерческое применение паровой машины, разработанной британским механиком Томасом Ньюкоменом. У нее было довольно простое и рутинное назначение – откачивать воду из угольных шахт, но в XVIII веке для выполнения этой задачи требовалась немалая рабочая сила. Новая технология была усовершенствована в 1763–1775 годах шотландским инженером Джеймсом Уаттом, который нашел способ использовать паровую машину в фабричном производстве, расширив ее коммерческое применение.

Однообразные движения паровой машины могут показаться столь же скучными, как и содержание первых письменных документов в человеческой истории – шумерских табличек с записью сделок и налоговых ставок, относящихся к 3400 г. до н. э. Эти письмена, однако, стали отправной точкой в процессе, который через несколько тысяч лет привел к созданию Эпоса о Гильгамеше, Махабхараты, “Тысячи и одной ночи”, “Энеиды” Вергилия, “Повести о Гэндзи” Сикибу, “Божественной комедии” Данте, “Гамлета” Шекспира, “Дон Кихота” Сервантеса, “Фауста” Гете, “Отверженных” Гюго и “Преступления и наказания” Достоевского. А паровая машина Ньюкомена позволила человечеству совершить технологический скачок, и всего через 250 лет СССР запустил спутник в космос, а США на “Аполлоне-11” доставили людей на Луну.

Текстильное производство шло в авангарде промышленной революции и считалось высокотехнологичным сектором своего времени. Целый пантеон британских изобретателей, самыми известными из которых были Джон Кэй, Ричард Аркрайт, Джеймс Харгривс, Эдмунд Картрайт и Сэмюэл Кромптон, разрабатывал сложные машины для автоматизации значительной части процесса текстильного производства. Автоматизация сократила количество человеко-часов, необходимых для создания каждого рулона ткани, что привело к снижению затрат и, следовательно, цен на готовые изделия и позволило бедным семьям в Европе и колониальных владениях покупать одежду более высокого качества. Сначала новые машины приводились в действие водяными колесами и устанавливались на фабриках, расположенных у водопадов и рек, но появление парового двигателя избавило производство от зависимости от проточной воды и стимулировало развитие промышленных городов в Европе и Северной Америке, хотя наличие поблизости угольных шахт все еще оставалось необходимостью[87].

Технологическое развитие привело и к революции в крупномасштабном строительстве, а также в сфере сухопутных, морских и воздушных перевозок. В начале XVIII века английский металлург Абрахам Дарби изобрел новый дешевый способ плавить железную руду, что дало стимул шире использовать этот металл и в конечном счете открыло возможности для строительства мостов и небоскребов. В середине XIX века британский изобретатель и промышленник сэр Генри Бессемер разработал дешевый и быстрый метод получения крепкой и ковкой стали. Изменения в сфере производства железа и стали привели к появлению принципиально новых режущих и обрабатывающих инструментов, что оказало существенное влияние на целый ряд отраслей и внесло свой вклад в распространение паровозов, а это, в свою очередь, значительно сократило время в пути при перемещении на большие расстояния. В начале XIX века путешествие из Нью-Йорка в город, вскоре ставший Чикаго, занимало около шести недель, но к 1857 году железная дорога сократила это время всего до двух дней. Аналогичным образом пароходы сократили протяженность морских маршрутов и время в пути, положив конец зависимости морской торговли от ветра и колоссально ускорив темп глобализации[88].

В этот период также произошло множество прорывов в области связи. В 1844 году американский изобретатель Сэмюэл Морзе проложил первую коммерческую телеграфную линию, и всего через три десятилетия телеграфные провода протянулись вдоль основных мировых артерий, позволяя за минуты передавать сообщения через моря и океаны. В 1877 году американский изобретатель Томас Эдисон представил фонограф, первое звукозаписывающее устройство в истории, а два года спустя создал лампу накаливания, точнее, усовершенствовал лампу, изобретенную его предшественниками. Включив свою лампу, Эдисон заявил: “Мы сделаем электричество таким дешевым, что жечь свечи будут только богачи” – и тем самым подчеркнул огромную значимость этой инновации[89]. В 1882 году Эдисон основал первую в мире коммерческую электростанцию в Нью-Йорке, и вскоре после этого электричеству нашлось применение во многих сферах. Постепенно оно пришло на смену паровым машинам на заводах. В конце XIX века был также изобретен двигатель внутреннего сгорания, который вскоре позволил автомобилям заменить конные экипажи в качестве повседневного средства передвижения для местных перевозок.

Этот краткий и весьма неполный список инноваций не отдает должного множеству прорывов в сферах химии, сельского хозяйства, деревообработки, горного дела, прокладки каналов и производства материалов (бетона, стекла и бумаги), не учитывает огромное количество поистине революционных изобретений, включая велосипед, аэростат, конвейер и лифт (благодаря которому строительство небоскребов обрело практический смысл), а также не содержит упоминания новых финансовых инструментов, появившихся для спонсирования этих предприятий. В эту эпоху инноваций радикальной трансформации подверглась почти каждая сфера человеческой деятельности.

Мощь технологической трансформации в странах Европы и в США пошатнула баланс сил на планете. Перемены были столь стремительными, что застали врасплох даже другие технологически развитые страны: многие регионы обнаружили, что не имеют ресурсов, чтобы противостоять европейской военной мощи, и потому их коренное население пало жертвой угнетения и эксплуатации. В частности, правители династии Цин, которые в 1839 году решили запретить торговлю с британскими купцами, наводнившими Китай опиумом, скоро выяснили, что Великобритания превосходит их в военном отношении. Скрипучий имперский флот Китая был быстро разбит небольшой флотилией британских канонерских лодок, оснащенных паровыми двигателями и обшитых стальной броней. Победа Великобритании в Первой опиумной войне (1839–1842) казалась насмешкой судьбы, ведь и порох, и стальная обшивка, укрепившие британское преимущество на поле боя, были произведены с использованием технологий, зародившихся в Китае много веков назад.

Десятилетие спустя технологическое преимущество позволило американскому флоту под командованием коммодора Мэттью Перри вынудить Японию подписать договор, положивший конец двум столетиям изоляционизма. Это привело к ряду столкновений в борьбе за власть среди японской правящей элиты, причем в противоборство вступили сторонники древнего имперского порядка и люди, признававшие превосходство европейцев и американцев и необходимость радикальных общественных реформ. В итоге в этом внутреннем конфликте победили сторонники технологического, социального и промышленного развития. Они запустили реставрацию Мэйдзи, свернувшую феодальную систему правления в Японии и восстановившую императорскую власть, и это превратило Японию в центр экономической и военной мощи.

Беспрецедентные инновации и быстрые перемены определили среду, в которой европейцы и их североамериканские потомки думали, работали, питались, одевались, проводили свободное время, знакомились с произведениями искусства и культуры и, конечно, убивали друг друга на кровавых полях Наполеоновских войн и Гражданской войны в США. Идеи, занимавшие в это время европейских философов, писателей и ученых, предполагали радикальный пересмотр коллективных представлений о человеческой природе, обществе и космосе. В определенных кругах наличие образования, а также знакомство с новейшими идеями и дискуссиями, как и способность поделиться просвещенным мнением о последнем романе Виктора Гюго или сенсационной теории Чарлза Дарвина о происхождении видов, стали признаком статуса.

Но фундаментальная характеристика эпохи, а именно ускорение темпов инновационного процесса, оказала на образование гораздо более глубокое влияние, не только сделав его культурным товаром для среднего класса и элиты, но и поместив его на центральное место в процессе экономического развития. Возможно, эта трансформация образования на самом деле была даже более значительной и продолжительной, чем механизация производства, поскольку изменила саму цель образования и впервые сделала его доступным для масс.

На протяжении большей части человеческой истории образование было доступно только немногочисленным привилегированным членам общества. Уже в месопотамской и египетской цивилизациях дети элит учились читать, писать и считать, чтобы впоследствии стать писцами, пополнить ряды духовенства или занять какие-либо из широкого спектра административных позиций. Более того, ради духовного и культурного обогащения и возможности получить пропуск в интеллектуальные слои общества их часто знакомили с астрологией, философией и теологией.

Тем временем в более многочисленных группах населения образование служило в основном культурным, религиозным, социальным, духовным и военным целям. В древних государствах – Персии, Греции и Риме – образование главным образом прививало людям покорность и дисциплину, а также давало интеллектуальную и физическую подготовку для решения культурных, религиозных и военных задач. Конфуцианское и буддистское образование подчеркивало добродетели этики, уважения к старшим и закаливания характера во имя общественного согласия. Образовательные системы, которые развивались в монотеистических религиях, создавались для укрепления веры и этики, строгого соблюдения религиозных законов и передачи этих ценностей от поколения к поколению. В частности, в одной из первых систем массового образования – еврейском хедере, возникшем более 2000 лет назад, – мальчиков с четырех лет обучали с единственной целью – позволить им выполнять свое религиозное обязательство по чтению Торы, укрепляя их веру и формируя моральную и этическую идентичность. Впоследствии подобные религиозные институты возникли также в мусульманском и христианском мире, особенно в регионах, задетых протестантской Реформацией. Но ни одна из этих систем не была нацелена на формирование в первую очередь навыков, которые могут пригодиться в профессиональной деятельности во взрослой жизни.

Уровень грамотности на протяжении большей части человеческой истории оставался незначительным. Оценки для Средних веков, основанные главным образом на доле людей, которые могли написать свое имя на всевозможных документах, указывают, что уровень грамотности в таких странах, как Китай, Франция, Германия, Нидерланды и Бельгия, не доходил и до 10 %, в то время как в остальных странах Европы и по всему миру он был еще ниже[90].

Важность образования стала расти в столетия накануне индустриализации, когда в Европе ускорилось развитие торговли и технологий. К эпохе Возрождения европейские цивилизации были значительно более технологически продвинуты, чем другие общества того времени. В число главных европейских изобретений доиндустриальной эпохи входят печатный станок, маятниковые часы, очки, телескоп, микроскоп, а также множество усовершенствований в сферах сельского хозяйства и мореходства. Поскольку к этому времени по причинам, изложенным во второй части книги, другие цивилизации, ранее опережавшие Европу в технологическом отношении, включая китайцев и османов, начали отставать, на следующие несколько веков после 1500 года история человеческих технологий стала практически неотличима от истории европейских технологий[91]. Это расхождение проявилось также в увеличении разрыва в уровне грамотности между Европой и остальным миром.

Хотя степень влияния печатного станка Гутенберга на уровень грамотности и экономического роста в Европе остается спорной[92], бесспорно то, что растущая грамотность в это время способствовала росту и распространению печатной промышленности и что массовая печать книг значительно увеличила интерес к чтению среди тех европейцев, которые были к этому готовы. Во второй половине XV века в Европе напечатали около 13 млн книг, в XVI веке – свыше 200 млн, в XVII – более 500 млн, а в XVIII веке это число резко скакнуло почти до миллиарда экземпляров: печатная отрасль росла гораздо быстрее численности населения на континенте[93].

Также очевидно, что быстрый рост европейской книжной отрасли подстегивал дальнейшее ускорение технического и культурного прогресса, что, в свою очередь, приводило к совершенствованию человеческого капитала. В конце XV века началось массовое издание учебников “торговой математики”, написанных для того, чтобы обучать начинающих купцов назначать цену за товар, конвертировать валюты, рассчитывать чистую прибыль и процентные платежи. В других книгах излагались важнейшие принципы двойной бухгалтерии – изобретения, позволившего купцам рационально вести счета. Профессиональные учебники распространились по Европейскому континенту и стали незаменимым источником знаний для врачей, юристов и учителей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что население городов, где в конце XV века появились печатные станки, росло быстрее преимущественно за счет внутренней миграции, а сами города превращались в крупные центры знаний и литературы, стимулируя дальнейшее повышение уровня грамотности, которая считалась достоинством обывателей и благом сама по себе[94].

В течение этого периода Европа стала самым грамотным и технологически продвинутым местом в истории. К 1800 году уровень грамотности в Нидерландах составлял 68 %, в Великобритании и Бельгии – 50 %, а в других странах Западной Европы – около 20 %, в то время как в неевропейских странах он начал расти только в XX веке. Уровень грамотности взрослого населения в мире в 1820 году достигал всего лишь 12 %, пересек отметку в 50 % только в середине XX века и сегодня составляет около 86 % (рис. 7).

Рис. 7. Повышение уровня грамотности в мире, 1480–2010 гг.[95]

И все же образование в доиндустриальной Европе по-прежнему не было ориентировано на приобретение навыков для процесса производства. Один из пионеров современного образования, чешский философ XVII века Ян Амос Коменский, продвигал такие инновационные педагогические методы, как изучение местных языков (вместо латыни), знакомство учеников с целым рядом предметов с постепенным повышением уровня их сложности и стимулирование логического мышления вместо зубрежки. Однако даже самое революционное педагогическое начинание Коменского по включению женщин и бедняков в систему образования было направлено на привитие моральных и культурных ценностей, а не на формирование навыков, необходимых на рынке труда. Немногие дети, включая тех, кому повезло иметь базовое образование, получали в школе навыки и знания, полезные во взрослой профессиональной жизни. В основном же такие навыки приобретались уже на работе – при возделывании полей, выполнении домашних задач и обучении в качестве подмастерьев.

Начиная с середины XVII века Западная Европа полнилась философами, которые отстаивали идею прогресса, основанного на накоплении научных знаний, рациональном отказе от мистицизма и религиозных догматов, иногда на принятии таких прогрессивных ценностей, как равенство возможностей, свобода самовыражения и свобода личности, а также любознательность и скептицизм. В годы Просвещения образование и, как следствие, улучшение человеческого капитала приобретало все большую важность как в культурном, так и в экономическом смысле. Но даже тогда изменение сути образования – его переориентирование на решение промышленных и коммерческих задач – все еще было делом будущего.

На первом этапе промышленной революции грамотность и умение считать играли ограниченную роль в процессе производства, а значит, улучшение этих аспектов человеческого капитала не оказывало бы полномасштабного эффекта на производительность рабочих. Хотя некоторые работники, особенно из руководящего персонала и конторских служащих, должны были уметь читать и совершать простые арифметические операции, большую часть работы в промышленности успешно выполняли неграмотные люди.

На последующих этапах индустриальной революции, напротив, спрос на квалифицированную рабочую силу в растущем промышленном секторе значительно повысился. С этого момента впервые в истории формирование человеческого капитала – в том числе таких факторов, влияющих на производительность рабочего, как образование, обучение профессии, мастерство и здоровье, – обдумывалось и предпринималось главным образом для того, чтобы удовлетворить растущие в процессе индустриализации требования к грамотности рабочих и умению считать, а также к их владению механическими навыками. Эта тенденция коснулась многих промышленно развитых стран, но особенно ярко проявилась в странах, которые вступили в индустриализацию первыми, – Англии, Франции, Германии и США.

В Англии первый этап промышленной революции был связан с наращиванием уровня механизации в производственном процессе, но без соответствующего наращивания объема квалифицированной рабочей силы. Так, в 1841 году всего 5 % работников и 2 % работниц занимали позиции, где обязательно требовалась грамотность[96]. Работники приобретали навыки преимущественно в процессе работы, высоко ценился детский труд. Однако на последующих этапах промышленной революции уровень образования в Англии решительно изменился. Доля детей в возрасте 5–14 лет, посещающих начальные школы, возросла с 11 % в 1855 году до 25 % в 1870-м и почти до 74 % в 1870–1902 годах, когда правительство взялось обеспечить бесплатное образование для всех[97]. Уровень грамотности мужчин, который в 1840-х держался на отметке около 67 %, к концу столетия значительно возрос и достиг 97 %[98].

Во Франции система образования начала развиваться задолго до промышленной революции, однако на ранних этапах индустриализации эти процессы усилились и трансформировались для удовлетворения производственных нужд. Обеспечение начального и среднего образования в XVII и XVIII веках шло под эгидой церкви и религиозных орденов. Государство стало принимать участие в технической и профессиональной подготовке, чтобы подстегнуть развитие торговли, промышленности и военного дела. После Великой французской революции оно открывало всеобщие начальные школы, а также обеспечивало среднее и высшее образование для отдельных учащихся, чтобы организовать подготовку эффективных элит для управления военным и правительственным аппаратом[99]. Вскоре ввиду растущего промышленного спроса на человеческий капитал положение о начальном и среднем образовании было расширено, и число населенных пунктов без школ с 1837 к 1850 году сократилось вполовину. К 1881–1882 годам была создала светская система всеобщего бесплатного обязательного начального образования с упором на технические и естественно-научные предметы, и доля детей в возрасте от 5 до 14 лет, посещающих начальную школу, увеличилась с 52 % в 1850 году до 86 % в 1901-м[100].

В Пруссии, как и во Франции, первые шаги к введению обязательного образования были сделаны в начале XVIII века, задолго до промышленной революции, и образование считалось в первую очередь способом сплочения нации. Во второй половине XVIII века оно стало обязательным для всех детей в возрасте от 5 до 13 лет. Тем не менее эти законы не всегда соблюдались отчасти из-за недостатка финансирования. В начале XIX века, руководствуясь необходимостью единения нации, повышения боеспособности и подготовки бюрократов, систему образования снова реформировали. Стало обязательным светское трехгодичное образование, а гимназия превратилась в государственный институт, который предоставлял девятилетнее образование элите[101]. Подобно тому как это произошло в Англии и во Франции, индустриализация в Пруссии привела к введению всеобщего начального образования. Промышленным нуждам стали служить и средние школы: появились реальные училища с акцентом на обучении математике и естествознанию, а также технические и ремесленные училища. Доля учащихся в средних школах в 1870–1911 годах возросла в шесть раз.

Индустриализация в США также повысила важность человеческого капитала в процессе производства и в экономике в целом[102]. Подъем промышленного, предпринимательского и коммерческого секторов в конце XIX и начале XX веков увеличил спрос на управленцев, канцелярских работников и образованный торговый персонал, прошедший подготовку по ведению бухгалтерии, машинописи, скорописи, алгебре и торговле. Кроме того, в конце 1910-х годов в технологически продвинутых отраслях наблюдался спрос на рабочих-ремесленников, подкованных в геометрии, алгебре, химии, черчении и имеющих другие подобные навыки. Структура образования изменилась в ответ на промышленное развитие и повышение важности человеческого капитала в процессе производства, и в 1870–1950 годах доля учащихся в государственных средних школах возросла в 70 раз[103].

Исторические свидетельства ясно указывают на связь технического прогресса в ходе промышленной революции и формирования человеческого капитала. Но можно ли сказать, что в этой связи технический прогресс выступает причиной, а формирование навыков – следствием? Может, эта связь отражает воздействие формирования человеческого капитала на эволюцию промышленного сектора? А может, она говорит о том, что культурные и институциональные факторы приводят к одновременному подъему в индустриализации и образовании? Чтобы выявить причинно-следственную связь технического прогресса и индустриализации с одной стороны и формирования человеческого капитала с другой, мы можем провести квазиестественный исторический эксперимент.

Во Франции паровая машина – одно из важнейших изобретений на первых этапах промышленной революции – была впервые использована в шахте в Френ-сюр-Эско, тихой деревушке возле франко-бельгийской границы. Имеющиеся данные говорят о том, что в силу регионального распространения этой технологической новинки в середине XIX века чем ближе регион (или департамент – административная единица, созданная в 1790 году) располагался к этой деревушке, тем быстрее в нем находили, где применить паровую машину. Таким образом, географическая удаленность от Френ-сюр-Эско способна помочь предсказать относительную распространенность паровых машин в каждом регионе. Иными словами, в то время как реальное число паровых машин в каждом департаменте может частично отражать уровень образования населения в нем и другие сопутствующие обстоятельства на момент появления этой технологической новинки, расстояние от Френ-сюр-Эско может быть использовано для оценки потенциального причинно-следственного воздействия технологии на образование, поскольку оно, во-первых, прямо предсказывает наличие в регионе паровой машины, во-вторых, не может быть обусловлено существующим уровнем образования в нем и другими сопутствующими обстоятельствами, а в-третьих, влияет на уровень образования не напрямую, а опосредованно, через количество паровых машин. (В конце концов, мы можем быть уверены, что Френ-сюр-Эско была не первым во Франции местом, где появилось образование, а значит, не оттуда оно начало распространяться по стране.)

Этот квазиестественный исторический эксперимент показывает, что техническое ускорение ввиду индустриализации, выраженное в количестве паровых машин в каждом из французских департаментов, положительно влияет на несколько показателей формирования человеческого капитала в 1840-е, включая долю населения, обучающегося в начальной школе, и уровень грамотности призывников. Чем больше в департаменте паровых машин, тем больше его вложения в человеческий капитал[104]. Сходным образом данные показывают, что использование паровых машин в начале XIX века в Великобритании повысило спрос на квалифицированную рабочую силу, особенно на механиков различных специальностей[105].

Влияние технического прогресса на человеческий капитал также наблюдалось в США[106]. Ориентируясь на прокладку железных дорог в новые американские города в 1850–1910 годах, исследователи выяснили, что в округах, которым повезло попасть в национальную торговую сеть, уровень грамотности и доля таких квалифицированных работников, как инженеры, техники, врачи и юристы, были выше, а доля населения, занятого в сельскохозяйственном секторе, – ниже[107].

Эти выводы свидетельствуют, что технический и коммерческий прогресс в период промышленной революции стимулировал различные формы вложений в человеческий капитал. В одних обществах человеческий капитал обретал форму грамотности и формального образования, в то время как в других связывался с растущим спросом на профессиональную рабочую силу.

Принимая во внимание аргументы, изложенные в предыдущей главе, – о том, что технологическое развитие и человеческий капитал взаимно усиливали друг друга, – неудивительно, что находятся также свидетельства того, что человеческий капитал стимулировал дальнейший технический прогресс[108]. Действительно, одной из причин существующего убеждения, что промышленная революция началась именно в Великобритании, а не в другом регионе Европы, было сравнительное преимущество Великобритании в человеческом капитале, что приобрело особенную важность на ранних этапах индустриализации. В конце концов, Великобритания, несомненно, была богата углем, который стал топливом для первых паровых машин, но недостатка в угле не испытывали и многие другие страны. Однако у Великобритании было и более необычное “сырье” – человеческий капитал. Историки описывают широкий класс профессиональных плотников, слесарей, стеклодувов и других ремесленников, которые поддерживали работу лучших изобретателей, реализуя, а порой и совершенствуя их инновационные идеи[109]. Эти ремесленники передавали человеческий капитал своим подмастерьям, количество которых на ранних этапах промышленной революции резко возросло, и сыграли огромную роль во внедрении, улучшении и распространении промышленных технологий[110].

Действительно, уезжавшие из Великобритании инженеры становились пионерами промышленности во многих других странах, включая Бельгию, Швейцарию, Францию и США. Так, первая текстильная фабрика в Северной Америке была в 1793 году построена в городе Потакет (штат Род-Айленд), всего в нескольких километрах от Брауновского университета, где была написана эта книга. Основанная на средства американского промышленника Мозеса Брауна, эта фабрика стала детищем британского инженера Сэмюэля Слейтера, который в двадцать один год приехал в США. С десяти лет Слейтер работал на текстильной фабрике в Великобритании и имел непосредственный опыт обращения с прядильными машинами Ричарда Аркрайта. Надеясь сохранить технологическое преимущество, британское правительство запретило экспорт таких машин и даже чертежей, необходимых для их сборки. Тем не менее Слейтер нашел простой и вместе с тем чертовски сложный способ обойти запрет: он запомнил конструкцию машин. Слейтер стал одним из отцов американской промышленной революции, а его влияние было столь велико, что британцы из родного города прозвали его Слейтером-предателем.

Вклад образованной рабочей силы в дальнейшее технологическое развитие подтверждается историческими свидетельствами из некоторых других стран, которые вступили в индустриализацию в числе первых[111]. Например, данные из Пруссии XIX века показывают, что грамотность оказывала положительное влияние на инновации, о чем свидетельствуют показатели регистрации патентов[112]. Есть и другой примечательный пример: исследования дают понять, что число подписок на “Энциклопедию” в разных французских городах XVIII века (позволяющее судить о численности образованной элиты) положительно коррелируется с технологическими инновациями, столетие спустя внедренными французскими компаниями в этих городах[113]. Аналогичным образом анализ ситуации в разных странах позволяет сделать вывод, что количество инженеров в стране оказывало устойчивое влияние на доход на душу населения[114], а в современном мире накопление человеческого капитала стимулирует предпринимательство, внедрение новых технологий и методов работы, а также – в более широком смысле – экономический рост[115].

Но каким образом на практике произошел этот подъем массового образования?

В 1848 году в Лондоне была опубликована одна из самых влиятельных книг в истории человечества – “Манифест Коммунистической партии” Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Маркс и Энгельс вполне резонно полагали, что социальные и политические волнения, происходившие в то время в мире, были напрямую связаны с быстрыми технологическими изменениями в сфере способов производства. Они утверждали, что подъем капиталистического класса сыграл важную роль в искоренении феодализма и привел к экономическому прогрессу, но подчеркивали, что усиление конкуренции между капиталистами лишь снижает их прибыли, тем самым подталкивая их усиливать эксплуатацию рабочих, а это неизбежно провоцирует классовую борьбу, поскольку рано или поздно общество доходит до точки, когда “пролетариям нечего терять, кроме своих цепей”.

Главный столп марксистского тезиса – неизбежная борьба за власть между капиталистами и рабочими, которая, как они полагали, в итоге приведет к уничтожению классового общества. В промышленно развитых странах в конце XIX и начале XX веков действительно вспыхивали ожесточенные конфликты между капиталистами и организованными в профсоюзы рабочими. Однако коммунистическая революция, предсказанная Марксом и Энгельсом, случилась, как ни странно, в 1917 году в России, где доля занятых в сельскохозяйственном секторе на тот момент превышала 80 %. В наиболее развитых в промышленном отношении капиталистических государствах успешная классовая революция так и не произошла – ни при жизни Маркса и Энгельса, ни позднее.

Каким же образом большинству обществ удалось избежать “неизбежной классовой борьбы” и коммунистической революции, предсказанной в “Манифесте”? Согласно одной из теорий прогнозы не оправдались, поскольку угроза революции подтолкнула промышленно развитые страны внедрить меры, направленные на смягчение межклассовой напряженности и неравенства, например за счет расширения избирательных прав и возможности перераспределять богатство, а также роста государства всеобщего благосостояния[116].

Однако есть и альтернативная теория, которая ссылается на критическую роль, которую человеческий капитал начал играть в процессе производства в эпоху индустриализации. Согласно этой точке зрения инвестиции в образование и обучение рабочей силы профессиональным навыкам обретали все большую важность для капиталистов, которые пришли к пониманию, что из всего капитала, находящегося в их распоряжении, именно человеческий является ключевым фактором, способным предотвратить снижение их прибыли[117]. В частности, значимость конкретных ремесленных навыков, сыгравших важную роль на первых шагах страны к индустриализации, скоро уменьшилась и сменилась не их полной неважностью, как можно было бы предположить, а потребностью в универсальном, адаптируемом наборе навыков, который позволил бы рабочей силе справляться с задачами, возникающими в связи с быстро меняющейся технологической и институциональной средой. В таких условиях рабочим было выгодно иметь широкое и гибкое образование, а не узкие профессиональные навыки, подходящие для решения конкретной задачи или для конкретного занятия[118].

Вопреки тезису Маркса, который гласил, что промышленная революция снизит важность человеческого капитала, позволив собственникам средств производства усилить эксплуатацию рабочих, под влиянием непрерывного технического прогресса трансформация процесса производства продолжилась, а ценность человеческого капитала возросла, что привело к повышению производительности труда в промышленности. Таким образом, вместо коммунистической революции индустриализация привела к революции в сфере массового образования. Прибыль капиталистов перестала сокращаться, зарплата рабочих начала расти, и угроза классового конфликта – краеугольный камень марксизма – постепенно стала сходить на нет. Промышленно развитые страны по всему миру – даже если они не принимали другие аспекты западного пути развития – поддерживали государственные инициативы народного просвещения преимущественно потому, что понимали, какой важностью массовое образование обладает в динамичной технологической среде как для владельцев заводов, так и для самих рабочих.

Тем не менее промышленники не хотели оплачивать образование для своих потенциальных рабочих, поскольку не было никакой гарантии, что эти рабочие не воспользуются своими только что приобретенными навыками и не найдут работу в другом месте. В 1867 году британский металлургический магнат Джеймс Китсон сообщил государственной комиссии, что индивидуальные промышленники не спешат финансировать школы, поскольку опасаются, что пожинать плоды образования станут их конкуренты[119]. Некоторые промышленники в Нидерландах и Великобритании финансировали собственные частные школы, но значительного успеха не добились. Немногочисленные капиталисты, которые все же открывали и поддерживали школы в этот период, например валлийский производитель текстиля Роберт Оуэн, руководствовались главным образом филантропическими, а не коммерческими мотивами.

Когда стало очевидно, что создание индустриального общества требует профессиональных навыков, капиталисты отбросили прежние опасения, что распространение грамотности сделает рабочие классы восприимчивыми к радикальным и бунтарским идеям, и стали выступать за создание государственных школ. Промышленники Бельгии, Великобритании, Франции, Германии, Нидерландов и США принимали активное участие в формировании структуры государственных систем образования в своих странах и призывали лидеров увеличивать инвестиции в массовое образование. И в конце концов национальные правительства поддались давлению промышленников и повысили расходы на образование начального уровня.

В 1867–1868 годах английское правительство учредило Специальный комитет по преподаванию естественно-научных дисциплин. Так началось почти двадцатилетнее парламентское исследование взаимодействия естественных наук, промышленности и образования, которое проводилось с целью дать ответ на запросы капиталистов. В многочисленных докладах, подготовленных комитетами, подчеркивалась недостаточность квалификации руководителей, управленцев, собственников и работников предприятий. Утверждалось, что большинство управленцев и собственников не понимает процесс производства и потому не повышает его эффективность, не изучает новые техники и не ценит профессиональные навыки своих работников[120]. В докладах давались различные рекомендации, которые подчеркивали необходимость перестройки начальных школ, пересмотра учебного плана всей школьной системы (особенно с упором на нужды промышленности и производства) и улучшения подготовки учителей. Кроме того, рекомендовалось ввести в программу средних школ технические и естественно-научные дисциплины.

Английское правительство постепенно шло на уступки капиталистам и повышало расходы на начальное и высшее образование. В 1870 году государство взяло на себя ответственность за обеспечение всеобщего начального образования, и уже в 1880-м, перед значительным расширением избирательного права в 1884 году, образование в Англии стало обязательным.

Введение государственной системы образования в Великобритании тем не менее встретило сопротивление со стороны некоторых социальных групп. Что характерно, оно исходило не от промышленной элиты, а от земельной. В 1902 году парламент принял закон об образовании, который учредил систему бесплатного образования для населения. В то время в промышленности и сфере услуг рос спрос на техников, инженеров, канцелярских работников, юристов и рабочих, способных читать чертежи, инструкции и складские описи. Промышленники выигрывали от инвестиций в человеческий капитал, которые повышали производительность их рабочих. Но, с точки зрения богатых семей землевладельцев, производительность образованного фермера едва ли превышала производительность необразованного, так что не было никаких причин поддерживать государственное образование. Наоборот, если бы вам повезло родиться в такой семье, вы бы активно призывали своих фермеров-арендаторов перестать вкладывать средства в образование детей, чтобы они не покидали ваши владения в погоне за новыми возможностями, которые открывались для квалифицированных работников. Парламентарии от округов с относительно высокой долей промышленных рабочих действительно в большинстве своем голосовали за закон об образовании. Его главными противниками, напротив, были парламентарии от округов, где преобладало сельское хозяйство и сохраняло свое влияние поместное дворянство[121].

Концентрация землевладения была еще одним фактором, который усиливал оппозицию созданию государственной системы образования. В сельскохозяйственных районах, где земля распределялась относительно равномерно, землевладельцы не имели причин препятствовать реформам образования, поскольку их доходы с сельского хозяйства были ограничены, в то время как образование значительно влияло на благополучие их детей. Однако в районах, где земля была сконцентрирована в нескольких руках, землевладельцы, благосостояние которых сильно зависело от сельского хозяйства и которые желали остановить исход своих работников в соседние города, противились введению всеобщего образования особенно сильно[122].

Таким образом, историческое неравенство во владении землей оказывало существенное влияние на скорость перехода от сельского хозяйства к промышленности, а также на долгосрочный экономический рост. Анализ темпов реформирования образования в разных регионах США в начале XX века показывает, что неравномерное распределение земли оказывало сходное неблагоприятное влияние на величину расходов на образование[123]. Относительно равномерное в сравнении с Латинской Америкой распределение земли в Канаде и США может частично объяснять образовательные разрывы между Северной и Южной Америкой. В Южной Америке образовательные стандарты выше в тех странах, где земля распределялась относительно более равномерно, например в Аргентине, Чили и Уругвае. Кроме того, в других регионах мира, включая Японию, Корею, Тайвань и Россию, образовательным реформам, направленным на народное просвещение, предшествовали аграрные реформы, которые частично выравняли распределение земли между собственниками.

В конце концов на втором этапе индустриализации общие интересы детей, родителей и промышленников перевесили интересы землевладельцев, и образование охватило все слои общества. Если в начале XIX века число взрослых, получавших базовое образование в западных странах, оставалось относительно небольшим, то к началу XX века система образования оказалась полностью перестроена, благодаря чему почти 100 % взрослых в Великобритании, США и других промышленно развитых государствах стали оканчивать начальную школу. В развивающемся мире этот резкий скачок произошел лишь в середине XX века, когда темп технического прогресса спровоцировал такую перемену.

Это был несомненный прогресс, и он, в свою очередь, привел к другим несомненным улучшениям в жизни рабочих. Через пятьдесят лет после того, как Маркс увидел призрак классовой борьбы, заработная плата рабочих стала расти, классовые границы начали размываться, а массовое образование привело к демократизации новых возможностей и позволило покончить с особенно коварной, но широко распространенной практикой – детским трудом.

Эдди Кэрд, 12 лет. Прядильщица на хлопковой фабрике в Норт-Паунеле. 1910. Вермонт[124]

В 1910 году американский фотограф Льюис Хайн сделал портрет босоногой 12-летней девочки, одетой в лохмотья и стоящей у большого станка на текстильной фабрике. Ее звали Эдди Кэрд, и ее лицо казалось пугающе серьезным. Хайн и другие фотографы обессмертили многие подобные образы детского труда в США и Великобритании, и вскоре их фотографии стали одними из самых узнаваемых символов промышленной революции. Эти снимки спровоцировали ожесточенные гражданские протесты и привели к введению законов, которые запретили нанимать на работу детей. Однако вопреки устоявшемуся мнению детский труд не был ни нововведением промышленной революции, ни важным фактором в ее развитии, а отказ от него произошел вовсе не потому, что было принято соответствующее законодательство.

Человеческие общества эксплуатировали детский труд на всем протяжении истории, поскольку стремление выжить требовало, чтобы даже совсем маленькие дети выполняли множество тяжелых задач, работая и дома, и на полях. Когда началась промышленная революция, распространенность этого феномена достигла беспрецедентных масштабов. Заработок семей в городе едва позволял сводить концы с концами, поэтому детей по достижении ими четырех лет отправляли на работы в промышленное и горнодобывающее производство. Детский труд был особенно распространен на текстильных фабриках, где для чистки станков были так нужны маленькие руки. Мрачные, жестокие и опасные условия труда, с которыми сталкивались дети в то время, наряду с недоступностью образования усугубляли порочный круг бедности[125].

Но быстрое технологическое развитие в ходе индустриализации и возникший в связи с этим спрос на квалифицированный труд постепенно уменьшали выгоду от детского труда как для родителей, так и для промышленников по двум направлениям. Во-первых, новые станки оказались продуктивнее детей, поскольку автоматизировали простые задачи, посильные детям, в результате чего увеличилась разница в возможном заработке родителей и детей, и детский труд стал для родителей не так выгоден. Во-вторых, рост важности человеческого капитала в процессе производства побудил родителей направлять время и энергию их детей не на работу, а на получение образования, а промышленников, стремящихся к тому, чтобы их рабочая сила обладала необходимыми профессиональными навыками, – поддерживать законы, ограничивавшие и в конечном счете запретившие детский труд[126].

Первый закон об ограничении детского труда вступил в силу в Великобритании в 1833 году. Он запретил нанимать на фабрики детей младше 9 лет и ограничил рабочую нагрузку детей в возрасте 9–13 лет 9 часами в день и 48 часами в неделю. В 1844 году парламент принял новый закон, по которому продолжительность рабочего дня для детей в возрасте 9–13 лет сократилась до 6,5 часа, чтобы 3 часа в день дети могли учиться в школе, а для детей в возрасте 14–18 лет – до 12 часов. В дополнение к этому устанавливались требования безопасности для работы на станках и их чистки детьми. В последующие годы в Великобритании вводились все новые меры, повышающие минимальный возраст приема на работу и обязывающие работодателей оплачивать обучение юных рабочих.

Поскольку соблюдение множества законов было сродни уплате налога на найм детей, часто утверждается, что законодательство сыграло решающую роль в искоренении детского труда в Великобритании. Но, хоть оно, вероятно, и внесло свой вклад в борьбу с эксплуатацией детей, факты свидетельствуют, что распространенность детского труда в Великобритании сокращалась и задолго до этого государственного вмешательства[127]. В британской хлопкопрядильной промышленности доля работников младше 13 лет снизилась почти с 13 % в 1816 году до 2 % в 1835 году, еще до полноценного вступления в силу нового трудового кодекса. Аналогичная тенденция наблюдалась и в льняной промышленности. Технический прогресс сыграл важную роль в отказе от детского труда задолго до введения соответствующего законодательства отчасти потому, что такие станки, как самокруточная прядильная машина Ричарда Робертса, к тому времени сократили спрос на детский труд во многих секторах. И хотя действие ограничительных законов не распространялось на шелковую промышленность в силу жестокой конкуренции с иностранными производителями, имевшими доступ к более дешевому сырью, доля детей среди работников шелкопрядильных фабрик все равно сократилась почти с 30 % в 1835 году до 13 % в 1860 году. Если считать эту тенденцию репрезентативной, то можно сделать вывод, что со временем детский труд в любом случае оказался бы искоренен и в других отраслях даже без соответствующего законодательства.

Во второй половине XIX века государственное финансирование образования освободило работодателей от необходимости в полной мере оплачивать образование работников, то есть, по сути, снизило “налог” на детский труд. Тем не менее количество детей, работающих на заводах, уже не вернулось к уровню, наблюдавшемуся в начале XIX века. В 1851–1911 годах доля работающих мальчиков в возрасте 10–14 лет упала примерно с 36 % до менее 20 %, а аналогичный показатель для девочек – почти с 20 % до приблизительно 10 %[128]. Подобные тенденции наблюдались в большинстве развитых стран. Судя по всему, законодательство играло в этих процессах лишь вспомогательную роль. Главными факторами, ограничившими занятость детей, были рост разницы в доходах родителей и детей, а также изменение отношения к образованию.

Учитывая, что отношение к образованию изменилось вследствие повышения спроса на человеческий капитал, неудивительно, что бич детского труда в первую очередь исчез в наиболее промышленно развитых странах, а вместе с ними и в наиболее индустриализованных секторах[129]. В США первые законы, ограничивающие детский труд, были приняты в 1842 году в Массачусетсе, промышленно развитом штате. Это не значит, что губернаторы промышленно развитых штатов были более просвещенными. Дело в том, что быстрый темп технического прогресса повышал в их штатах спрос на человеческий капитал, снижал зависимость от детского труда и смягчал оппозицию ограничивающему его законодательству. Вскоре подобные законы были приняты во всех штатах, затронутых промышленной революцией, и лишь затем распространились на аграрные штаты. По мере ускорения темпов технического прогресса в США и повышения важности образования детский труд постепенно сходил на нет. В 1870–1940 годах в США доля работающих мальчиков в возрасте 14–15 лет снизилась с 42 % до 10 %. Аналогичные тенденции наблюдались среди девочек и детей младшего возраста.

Реклама трактора. 1921

Пусть сын останется в школе.

Весной много срочной работы, и часто из-за этого вам приходится на несколько месяцев забирать сына из школы. Кажется, иного выхода нет, но ведь это так несправедливо по отношению к мальчику! Лишая его образования, вы обрекаете его на тяжелую жизнь. В наш век образование становится все более важным для успеха и престижа во всех сферах, включая сельское хозяйство.

С помощью керосинового трактора Case один человек за то же время успевает больше, чем если бы он работал с трудолюбивым сыном и лошадьми. Купите трактор Case с бороной Grand Detour Plow, и ваш сын сможет учиться без помех, а весенние работы не пострадают в его отсутствие.

Пусть сын останется в школе, а керосиновый трактор Case займет его место в поле. Вы не пожалеете ни об одном из вложений[130].

Любопытной иллюстрацией воздействия технологий на детский труд в то время служит реклама трактора 1921 года. Чтобы убедить фермеров купить трактор, производители подчеркивали растущую важность человеческого капитала. Акцент в кампании делался на то, что новая технология помогала освободить руки, благодаря чему фермеры могли отправлять детей в школу даже весной – в самое напряженное время в сельскохозяйственном году. Любопытно, что рекламщики подчеркивали важность человеческого капитала “во всех сферах, включая сельское хозяйство”. Возможно, они пытались унять тревогу американских фермеров, опасавшихся, что их образованные дети пойдут работать в растущий промышленный сектор, вместо того чтобы остаться на семейной ферме.

Ошеломляющий рост темпов технологического развития, появление массового образования, отказ от детского труда – по всем эти трем ключевым аспектам промышленная революция действительно стала временем прогресса. Воздействие этих же аспектов на женщин, семью и рождение детей обусловило фазовый переход, который дал возможность вырваться из мальтузианской ловушки.

На первых этапах промышленной революции в условиях быстрого технического прогресса и растущей доступности ресурсов численность населения промышленно развитых государств стремительно возросла. Однако во второй половине XIX столетия тенденция пошла на спад, и рост численности населения и рождаемость в развитых странах неожиданно снизились. В XX веке эта ситуация в ускоренном темпе повторилась в остальных странах мира[131]. Во многих западноевропейских странах рождаемость в 1870–1920 годах упала с 30 % до 50 % (рис. 8), а в США это произошло еще быстрее[132]. Такое радикальное снижение рождаемости при обычно предшествующем снижении смертности стало называться демографическим переходом.

Демографический переход пошатнул один из столпов мальтузианского механизма. Внезапно повышение дохода перестало приводить к росту населения, а “излишки хлеба” уже не делились среди большего количества детей. Вместо этого впервые в истории человечества технический прогресс привел к повышению уровня жизни в долгосрочной перспективе, возвестив об окончании эпохи стагнации. Именно снижение рождаемости разжало тиски мальтузианской ловушки и положило начало современной эпохе устойчивого роста[133].

Рис. 8. Количество детей на женщину в западноевропейских странах, 1850–1920 гг.[134]

Почему случился демографический переход? Глядя на этот процесс с современной точки зрения, мы полагаем, что главным фактором стала контрацепция. В отсутствие современных способов контроля рождаемости типичными стратегиями предотвращения беременности были позднее вступление в брак, воздержание и, конечно же, метод прерванного полового акта. В Западной Европе в периоды нужды средний возраст вступления в брак возрастал и шире распространялось воздержание, что приводило к снижению рождаемости. И правда, как заметил Уильям Коббет, член английского парламента и ведущий участник кампании против изменений, принесенных промышленной революцией, это было “общество, в котором мужчины, способные и желающие работать, не могут содержать свои семьи и должны, как и значительная часть женщин, оставаться безбрачными из опасений, что их дети будут голодать”[135]. В периоды достатка средний возраст вступления в брак, напротив, снижался, стимулируя рост рождаемости. Эта “европейская модель брака” преобладала с XVII до начала XX века (рис. 9)[136].

Рис. 9. Уровень рождаемости и возраст

вступления женщин в брак в Англии, 1660–1820 гг.

В других странах такие традиции, как приданное в евразийских и североафриканских обществах или выкуп за невесту в странах Черной Африки, Азии, Ближнего Востока и Океании, еще больше укрепили взаимосвязь уровня жизни, возраста вступления в брак и коэффициента рождаемости. В периоды процветания большее количество семей могло позволить себе такие выплаты, а значит, их дети вступали в брак в более раннем возрасте, что приводило к снижению среднего возраста вступления в брак и повышению рождаемости. В периоды нужды выплаты становились доступны для меньшего количества семей, и это отодвигало возраст вступления в брак и снижало рождаемость.

Еще одним методом планирования семьи в огромном количестве стран в доиндустриальную эпоху были аборты, известные по меньшей мере со времен Древнего Египта[137]. Женщины, желавшие прервать беременность, специально подвергали себя большой физической нагрузке, занимаясь тяжелым трудом, лазая по горам, поднимая тяжести или ныряя с единственной целью – вызвать выкидыш. Кроме того, женщины намеренно голодали, лили на живот горячую воду, лежали на нагретой кокосовой скорлупе и употребляли в пищу такие лекарственные травы, как сильфий (который использовался столь активно, что во времена заката Римской империи оказался полностью уничтожен). Также люди часто прибегали к спермицидам и примитивным презервативам, которые использовались еще в Древнем Египте, Древней Греции и Древнем Риме[138].

Но поскольку все эти методы контроля рождаемости были известны на протяжении всей истории и не изменились накануне демографического перехода, причины столь значительного, внезапного и повсеместного снижения рождаемости, должно быть, были более глубинными.

Как мы увидели в предыдущей главе, повышение важности образования, обусловленное быстрыми технологическими изменениями, привело к формированию человеческого капитала. Для большого количества профессий в промышленности, торговле и сфере услуг требовалось умение читать и писать, знать основы арифметики и владеть некоторыми механическими навыками, поэтому родители были вынуждены вкладываться в обучение детей грамоте и арифметике, освоение ими профессиональных навыков и даже в здоровье детей. В результате проверенный временем баланс количества и качества, с которым родители мирились на протяжении всей человеческой истории, вдруг изменился, и это спровоцировало резкое снижение рождаемости в период демографического перехода[139].

Похожие тенденции наблюдались и в более ранние периоды человеческой истории. Первые примеры этого видны уже в I веке до н. э.: тогда еврейские мудрецы обязали всех родителей обучать своих сыновей. Еврейские земледельцы, которым сложно было платить за образование, оказывались перед выбором: либо они ослушаются или даже перейдут в другую религию, как поступали многие, либо им придется согласиться на меньшее количество детей в семье[140]. Введение этого требования привело к постепенному увеличению доли представителей еврейской общины, которые с готовностью соглашались вкладываться в образование своих детей.

Технический прогресс в период промышленной революции влиял на баланс количества и качества по нескольким ключевым аспектам. Во-первых, он увеличивал доходы родителей и позволял им при желании больше вкладывать в своих детей. Этот эффект дохода приводил к увеличению количества ресурсов, вкладываемых в воспитание детей в целом. Во-вторых, растущий потенциальный заработок повышал альтернативные издержки при воспитании детей, то есть размер дохода, от которого родителю приходилось отказываться, чтобы вместо работы выделять дополнительное время на воспитание ребенка. Этот эффект замещения способствовал снижению рождаемости.

Но вполне возможно, что исторически эффект дохода преобладал над эффектом замещения, что в итоге вело к повышению рождаемости. Эмпирические исследования действительно показывают, что увеличение семейного дохода в мальтузианскую эпоху и на ранних этапах индустриализации само по себе не вызывало снижение рождаемости. Однако в процессе демографического перехода в игру вмешалось третье обстоятельство[141]. Непрерывный технический прогресс открывал новые возможности для образованных людей, и это подталкивало родителей делать еще более крупные вложения в образование детей, тем самым ослабляя связь эффекта дохода и повышения рождаемости. В конечном счете рост отдачи от вложений родителей в своих детей пересилил эффект дохода и вызвал снижение рождаемости.

В то же время действие этого механизма было усилено несколькими важными изменениями, вызванными развитием технологий. Рост ожидаемой продолжительности жизни и сокращение детской смертности увеличили вероятную продолжительность отдачи от образования, таким образом еще больше укрепив стимулы вкладываться в человеческий капитал и снижение рождаемости. Технический прогресс и растущий запрос промышленности на образование также косвенно повлияли на снижение относительной производительности и, следовательно, выгодности детского труда, что стало препятствием для рождения детей ради увеличения количества рабочих рук. Наконец, миграция из сельской местности в мелкие и крупные города, где стоимость жизни была выше, повысила и стоимость воспитания детей, что еще больше способствовало снижению рождаемости.

Географическое распространение Реформации в Пруссии служит другим квазиестественным экспериментом, который проливает свет на влияние бо́льших вложений в образование на рождаемость. 31 октября 1517 года Мартин Лютер прибил 95 тезисов против продажи индульгенций к двери Замковой церкви Виттенберга, тем самым положив начало Реформации. Лютер утверждал, что церковь не имеет права выступать посредником между человеком и Богом, призывал людей к самостоятельному чтению Библии. Столь радикальные убеждения побудили его последователей стремиться обучить своих детей грамотности. Данные до 1517 года показывают, что близость к Виттенбергу никак не влияла на развитие экономики или образования в регионе. После 1517 года, однако, по мере распространения протестантизма из Виттенберга родители в соседних регионах ощутили воздействие этих революционных идей, и их склонность вкладываться в образование детей выросла. Влияние Реформации на формирование человеческого капитала было настолько устойчивым, что спустя три с половиной столетия регионы Пруссии, расположенные ближе к Виттенбергу, отличались более высоким уровнем образования и, в соответствии с балансом количества и качества, более сильным сокращением рождаемости, чем регионы, расположенные дальше[142].

Другой квазиестественный эксперимент, который проливает свет на взаимосвязь образования и показателей рождаемости, можно было наблюдать в Соединенных Штатах. В 1910 году Рокфеллеровская санитарная комиссия запустила масштабную кампанию по уничтожению анкилостомы на юге США. Этот кишечный паразит снижал внимательность школьников, и его уничтожение повысило их способность учиться и успешно завершать обучение. Иными словами, если эта кампания была успешной – а она была таковой, – мы должны наблюдать повышение окупаемости вложений в человеческий капитал этих детей. При сравнении изменений в уровне рождаемости в районах, испытавших положительное влияние этой кампании, и сходных районах, где кампания не проводилась, становится очевидно, что более высокая окупаемость вложений в образование детей действительно приводила к снижению рождаемости[143].

Влияние баланса количества и качества на снижение уровня рождаемости также наблюдалось в других странах, таких как Китай, Франция, Англия, Ирландия и Корея, равно как и в межстрановом анализе развивающихся стран в последние десятилетия[144]. В частности, данные из Англии за 1580–1871 годы показывают, что рождение каждого следующего ребенка снижало вероятность того, что другие дети в семье научатся читать и писать и займутся квалифицированными ремеслами[145]. Сходным образом данные из Китая XIII–XX веков свидетельствуют, что дети, рожденные в малых семьях, чаще пробовали сдать сложные экзамены для поступления на китайскую государственную службу[146].

Воздействие человеческого капитала на производительность труда, несомненно, было не единственной причиной инвестиций родителей в образование своих немногочисленных детей. Как отмечалось в предыдущей главе, люди на протяжении тысячелетий вкладывались в образование в силу религиозных, культурных и национальных амбиций, и это, безусловно, оказывало влияние на рождаемость и технический прогресс. Тем не менее вложения в человеческий капитал и создание систем народного просвещения неслучайно получили особое распространение в промышленно развитых странах в конце XIX века. Точно так же неслучайно это произошло одновременно с началом демографического перехода.

Однако была еще одна важная причина: сокращение гендерного разрыва в оплате труда и увеличение найма женщин на оплачиваемую работу.

Сегодня, спустя более полувека после того, как дискриминация в оплате труда признана незаконной в Соединенных Штатах и Великобритании, несмотря на то что женщины достигают более высокого уровня образования, чем мужчины, в обеих странах и по всему миру они продолжают получать в среднем более низкую заработную плату, чем мужчины. Этот гендерный разрыв в оплате труда стал результатом действия различных факторов: большей занятости мужчин на руководящих позициях и в более высокооплачиваемых секторах, неблагоприятного влияния отпуска по уходу за ребенком на продвижение по службе и количество оплачиваемых рабочих часов, а также прямых форм дискриминации.

Не так давно, однако, гендерный разрыв в оплате труда был больше, чем сегодня, и значительно сократился по всему миру он только тогда, когда начался второй этап индустриализации. В 1820 году работающая женщина в США в среднем получала лишь 30 % от заработка мужчины. В 1890 году общий заработок женщин составлял 46 % от заработка мужчин, а ко Второй мировой войне возрос примерно до 60 %[147]. Возможно, в этом нет ничего удивительного, но сокращению разрыва между оплатой труда женщин и мужчин способствовало открытие женщинам более широкого доступа к образованию. В 1840 году в Великобритании грамотными были 67 % мужчин и 50 % женщин, но к концу века этот разрыв существенно уменьшился: грамотными стали более 90 % мужчин и женщин[148]. Сходные тенденции наблюдались во всех западноевропейских странах, которые проходили через индустриализацию, и в развивающихся странах по всему миру в XX веке[149].

Различные экономические, культурные, институциональные, законодательные и социальные факторы внесли свой вклад в сокращение гендерного разрыва в оплате труда[150]. В частности, механизация производственного процесса снизила важность низкоквалифицированного тяжелого ручного труда, который традиционно считается мужским, и вместе с повышением значимости активного умственного труда сгладила гендерные различия в оплате и образовании. В дополнение к этому широкий доступ к образованию наряду с принятием законодательства, направленного на защиту прав собственности в экономике в целом, заложил основу для предоставления женщинам избирательного права и в конечном счете для законодательного запрета гендерной дискриминации и ее осуждения как морально неприемлемой.

В начале XIX века, когда автоматизация текстильной промышленности снизила спрос на произведенные вручную ткани, которые изготовлялись женщинами в домашних мастерских, в Англии гендерный разрыв в оплате труда увеличился, и с учетом этого возросла и рождаемость[151]. Однако за последующее столетие гендерный разрыв в оплате труда существенно сократился, отчасти благодаря стремительной механизации процесса производства и повышению важности умственных навыков[152]. На протяжении почти ста лет, с 1890 по 1980 год, в США действительно наблюдался рост занятости женщин по сравнению с занятостью мужчин в тех секторах, где ощущалось воздействие быстрого технического прогресса[153].

Повышение женских заработков привело к возникновению противоборствующих эффектов в отношении рождаемости. С одной стороны, оно облегчило финансовое положение домохозяйств и позволило семьям заводить больше детей – это был эффект дохода. С другой стороны, более высокие заработки увеличили альтернативные издержки более раннего брака и ухода за детьми, что привело к повышению брачного возраста и снижению рождаемости – так проявился эффект замещения. Поскольку исторически во многих культурах тяготы воспитания детей ложились преимущественно на плечи женщин, эффект замещения неизбежно подавлял эффект дохода, и рождаемость снижалась[154].

Сокращение гендерного разрыва в оплате труда дополнительно стимулировало снижение рождаемости, запущенное повышением отдачи от человеческого капитала. Данные переписи населения, прошедшей в 1911 году в Англии и Уэльсе, свидетельствуют, что рождаемость также снижалась по мере увеличения возможностей трудоустройства для женщин и сокращения гендерного разрыва в оплате труда[155]. Сопоставимые закономерности выявляются при изучении работы текстильных фабрик в Германии в 1880–1910 годах[156], в США в 1881–1900 годах[157], а также в Швеции в 1860–1955 годах[158].

Эти богатые исторические свидетельства говорят в пользу того, что технический прогресс привел к повышению отдачи от вложений в человеческий капитал, сокращению гендерного разрыва в оплате труда, отказу от детского труда, увеличению ожидаемой продолжительности жизни и усилению миграции из сельской местности в города, а эти тенденции, в свою очередь, внесли свой вклад в сокращение рождаемости в процессе демографического перехода.

Но как все эти масштабные трансформационные процессы повлияли на повседневную жизнь обычных семей?

Представьте три семьи, быт каждой из которых отражает отдельный исторический период с характерными для него уровнями рождаемости, образования и жизни. Первая семья живет в мальтузианскую эпоху, когда экономическое благополучие населения в долгосрочной перспективе остается неизменным, а излишки ресурсов всегда направляются на воспитание большего количества детей. Вторая семья живет на заре промышленной революции, в период, когда излишки ресурсов позволяют заводить больше детей и периодически делать вложения в их образование. Наконец, третья семья живет в эпоху, когда демографический переход уже завершился: для этого периода характерно меньшее количество детей на семью, бо́льшие вложения в их образование и значительное повышение уровня жизни.

Первая семья, Келли, владеет небольшим участком земли в аграрной Ирландии XVI века. У супругов Келли трое детей – две девочки и мальчик, – и они оплакивают потерю младшей дочери, которая умерла от пневмонии несколько месяцев назад. Небольшая ферма Келли приносит скромный доход, которого едва хватает на пропитание. Семья живет в крошечной покосившейся хижине, крыша которой протекает в дождь. Дети постоянно жалуются на холод, голод и болезни, вызванные нехваткой питания.

Миссис Келли не может не завидовать своей сестре Энн, которая вышла замуж за богатого землевладельца из соседней деревни и родила уже пять здоровых детей, помогающих родителям на ферме и по дому. На семейном обеде муж Энн рассказывает о чудесной перспективной культуре из Нового Света – картофеле. Мистер Келли настроен скептически, но жена убеждает его рискнуть и заменить свои культуры новомодным картофелем. Вскоре супруги обнаруживают, что, выращивая картофель, они получают больше калорий из своего скудного рациона. Их дети крепнут и начинают помогать родителям продавать излишки урожая на базаре в ближайшем городке.

Немного разбогатев, семейство Келли может позволить себе отремонтировать дом и протекающую крышу и покупает новую одежду до прихода зимы. Вскоре миссис Келли узнает, что снова беременна. Супруги радуются, что скоро появится новый ребенок, а их дела пошли в гору. Поскольку на этот раз здоровье миссис Келли лучше, ребенок рождается более крепким, и она получает возможность кормить его грудью и ухаживать за ним, пока по дому работают старшие дети. Этот младенец достигнет зрелости, как и двое из трех старших детей, а также один из двух следующих детей, которые вскоре родятся у супругов Келли.

Мистер и миссис Келли не рассматривают возможность дать детям образование. Супруги неграмотны, как и все их знакомые, за исключением местного мэра и священника из ближайшего города. Подавляющее большинство их соседей составляют неграмотные крестьяне, и местные кузнецы, плотники, рыбаки и всевозможные ремесленники зарабатывают немногим больше них. Ни для одной из этих профессий не надо владеть грамотой, нужны лишь практические навыки, приобретаемые в ходе работы. Профессии, требующие образования, например медицина и юриспруденция, немногочисленны и, как правило, отходят детям аристократии и буржуазии, которые учатся в далеких элитных школах. В связи с этим у супругов Келли нет оснований тратить свой скромный доход на образование детей, ведь это также означает потерю ценной пары рук на ферме и дома.

Поскольку у супругов Келли нет причин вкладываться в образование детей, они тратят излишек своего дохода от продажи картофеля на то, чтобы улучшить собственное положение и питание, а также завести больше детей. Запертое в мальтузианской ловушке, богатство Келли скоро закончится. Их дети будут заводить еще больше детей, как только их доход будет подниматься выше необходимого минимума, а поскольку семья владеет лишь маленьким участком земли, их уровень жизни будет постепенно снижаться. Через несколько поколений потомки супругов Келли окажутся в столь же плачевных условиях, как и их предки, семья перестанет расти, их доход будет едва обеспечивать им пропитание. Когда же в Ирландии распространится фитофтора, часть семьи умрет голодной смертью, а часть эмигрирует в Америку.

Вторая семья, Джонс, живет в Англии начала XIX века. Как и Келли, супруги Джонс ютятся в ветхом доме и обрабатывают небольшой участок земли. У них тоже трое детей – два мальчика и девочка, и они также оплакивают недавнюю смерть младшего сына, который заболел оспой. Однако в Великобритании в начале XIX века происходят огромные перемены, связанные с механизацией текстильной, угольной и металлургической промышленности, а также с увеличением масштабов трансатлантической торговли.

Сестра миссис Джонс, Элен, недавно вышла замуж и переехала в соседний город Ливерпуль, где ее муж работает управляющим на текстильной фабрике. На семейном обеде он предлагает мистеру Джонсу и двум его сыновьям работу на фабрике. Мистер Джонс сомневается, стоит ли принять его предложение, но миссис Джонс убеждает его согласиться. Семейство переезжает из деревни в Ливерпуль. Работать в городе нелегко, но три фабричные зарплаты значительно превышают доход, который семья раньше получала со своего участка. Через несколько месяцев Джонсы могут позволить себе купить детям новую одежду и переезжают в более просторную квартиру.

Вскоре миссис Джонс узнает, что снова беременна, и через некоторое время на свет появляется здоровая девочка. Пока жена сидит с ребенком дома, мистер Джонс приводит старшего сына, Уильяма, к главному технику текстильной фабрики и предлагает заплатить тому, чтобы он нанял паренька в качестве подмастерья и обучил своему ремеслу. Подростка не радует перспектива стать подмастерьем техника, ведь работать придется много, но мать находит способ его приободрить и объясняет, что со временем он будет зарабатывать гораздо больше, и тогда, возможно, соседская дочь захочет выйти за него замуж. Младший брат завидует Уильяму, но прекрасно понимает, что у родителей нет средств, чтобы дать ему такое же образование: ему придется на всю жизнь остаться скромным фабричным рабочим. Пока супруги Джонс вкладывают средства в развитие профессиональных навыков старшего сына, у них появляются еще двое здоровых младенцев, обреченных на нищенское существование.

При жизни Джонсов рождаемость повышается, хотя многие родители также начинают вкладываться в образование и развитие профессиональных навыков детей. Растущее количество голодных ртов лишь частично нивелирует положительное влияние технического прогресса на уровень жизни. В отличие от Келли, Джонсы начинают выходить из мальтузианской ловушки: благосостояние их самих, их детей и особенно внуков, рожденных Уильямом, со временем будет расти.

Третья семья, Олссон, владеет скромным домом в Стокгольме начала XX века. У супругов Олссон двое сыновей и дочь. Однако, в отличие от Келли и Джонсов, Олссонам не пришлось оплакивать потерю ребенка. При их жизни технологии в западном мире развиваются с головокружительной скоростью. Вокруг строятся новые дома, которые подключают к электросети, и все меньше соседей занимается сельским хозяйством. Пароходы и паровозы связывают Швецию с остальной Европой, а по улицам Стокгольма уже ездят первые автомобили.

Как почти все их знакомые, супруги Олссон умеют читать и писать. Они вступили в брак позже, чем Джонсы и Келли, потому что хотели накопить достаточно средств, прежде чем создавать семью. Мистер Олссон владеет небольшим рыболовецким судном, а миссис Олссон, которая до замужества трудилась на текстильной фабрике, теперь работает на полставки в местной газете, а свободное время посвящает борьбе за права женщин. Дочь Олссонов скоро пойдет в начальную школу, а двое сыновей уже окончили школу и работают: один разносит газеты, а другой занят на складе в порту.

Сестра миссис Олссон, Ингрид, вышла замуж за богатого банкира, купила большой дом в пригороде и отправила детей учиться в дорогую частную школу. За рождественским обедом муж Ингрид обращается к мистеру Олссону с предложением взять ссуду в его банке и купить новый паровой траулер. Олссоны сомневаются, но решают воспользоваться шансом. С новым траулером уловы мистера Олссона существенно возрастают. Разбогатев, супруги решают отправить сыновей в старшую школу и жить без их дополнительного дохода в течение учебного семестра, надеясь, что в итоге образование позволит детям найти уважаемое и доходное дело.

Олссоны живут в период, когда важность человеческого капитала превращает образование в убедительный символ статуса, который обозначает место человека в социальной иерархии и оказывает влияние на его способность выбирать подходящего супруга, налаживать значимые общественные и профессиональные связи и т. д. Поскольку образование стоит немалых денег, а миссис Олссон ценит свое время, супруги больше не хотят детей. Уровень рождаемости в Стокгольме по-прежнему выше уровня смертности, но рост численности населения лишь частично компенсирует стремительное повышение уровня жизни.

Через сотни тысяч лет после появления Homo sapiens на этой планете супругам Олссон повезло родиться в одном из первых поколений, которому удалось вырваться из мальтузианской ловушки, а их семья – одна из миллионов семей, которые в этот период выбрались из ловушки бедности в Западной Европе и Северной Америке. Повысившийся уровень жизни семьи Олссон – прямое следствие технического прогресса – не упадет при жизни следующих нескольких поколений, а будет повышаться и дальше, причем еще быстрее. Потомки Джонсов будут наблюдать демографический переход и освободятся из мальтузианской ловушки немногим раньше семьи Олссонов, в конце XIX века. Потомки Келли между тем вырвутся из ловушки вскоре после них в начале XX века.

Наконец, благодаря демографическому переходу человечество преодолеет фазовый переход.

С самого начала истории человечества технический прогресс способствовал постепенному росту численности населения и распространению характеристик, важных для дальнейшего технического прогресса. Однако, как мы показали в предыдущих главах, сотни тысяч лет мальтузианская ловушка не отпускала человечество и не давала ему существенно повысить уровень жизни. Тем не менее невидимые великие колеса человеческой истории – взаимодействие технического прогресса с размером и составом населения – вращались с самого начала, постепенно набирая скорость, сперва медленно, затем быстрее и быстрее, пока в конце XVIII века их вращение не привело к технологическому взрыву промышленной революции. Век спустя ускорение технического прогресса вылилось в повышение спроса на образованных работников, способных ориентироваться в меняющейся технологической среде. Вкупе с увеличением ожидаемой продолжительности жизни, отказом от детского труда и сокращением гендерного разрыва в оплате труда это запустило демографический переход, освободив экономический рост от уравновешивающего его роста населения. Наконец общества вырвались из цепких щупалец мальтузианского осьминога, и уровень жизни устремился вверх.

Колеса перемен

Хотя сегодня траектория пути человечества – выхода из мальтузианской ловушки и вступления в современную эпоху роста – может показаться естественной и неизбежной, на временные рамки процесса и скорость продвижения человечества по этому пути влияли и другие важные факторы. Помните нашу аналогию с чайником? Точный момент фазового перехода воды из жидкого состояния в пар зависит не только от температуры, но и от других факторов, в том числе от влажности и атмосферного давления. Под влиянием этих факторов испарение может происходить и до, и после достижения стандартного 100-градусного порога. Аналогично, хотя фазовый переход на пути человечества свидетельствует о глубинных тектонических сдвигах, которые стимулировали технический прогресс во все эпохи и во всех уголках мира и дали большинству обществ лестницу, чтобы выбраться из мальтузианской ловушки, местные географические, культурные и институциональные факторы определяли этот переход и в одних обществах ускоряли его, а в других замедляли. Обнаружению этих сил и анализу того, каким образом они действуют, мы посвятим вторую часть нашего путешествия.

Но сначала давайте ответим на некоторые вопросы. Может ли быть так, что повышение уровня жизни, которое мы переживаем с начала этого фазового перехода, только временное явление? Что, если наша современная эпоха роста действительно, как это предполагают некоторые исследователи, внезапно закончится? Способствует ли индустриализация процветанию в долгосрочной перспективе? Устойчив ли путь человечества?

В конце XIX века люди на планете в большинстве своем жили в домах без электричества, водопровода, туалетов, канализации и центрального отопления. Они питались скудно и однообразно, у них не было ни холодильников, ни стиральных и посудомоечных машин. И мало кто мог даже представить, что автомобили, не говоря уж о самолетах, будут когда-либо использоваться для повседневных передвижений. Радио только-только изобрели, телевидение и компьютеры еще не появились, телефонная связь была очень ограничена, а сами идеи таких вещей, как мобильный телефон и интернет, большинству показались бы черной магией.

Однако эти условия жизни изменилась в мгновение ока. В США доля домов с водопроводом взлетела с 24 % в 1890 году до 70 % в 1940-м, а доля домохозяйств с внутренним туалетом – с 12 % до 60 %. В 1900 году лишь небольшая часть американских домов имела электрическое освещение, но к 1940-му миллионы домов оказались подключены к электросети, причем 80 % из них освещались электричеством. Центральное отопление, появившееся в начале XX века, быстро распространилось по Америке: к 1940 году оно обогревало 42 % домов. И хотя несколькими десятилетиями ранее большинство американских семей лишь мечтало о покупке автомобиля, холодильника или стиральной машины, к 1940 году 60 % семей имело автомобиль, 45 % – холодильник и 40 % – стиральную машину[159]. Сходные тенденции были характерны в этот период и для других западных стран, а во второй половине столетия – для остальных регионов по всему миру. За сухой статистикой скрывается колоссальное повышение уровня жизни среднего человека – повышение такого порядка, который нам сложно представить, поскольку мало кто из нас когда-либо жил в доме без водопровода, электричества и внутреннего туалета.

Несомненно, одним из важнейших аспектов качества жизни выступает здоровье, и здесь мир тоже совершил колоссальный скачок вперед. Задолго до появления современной медицины во второй половине XX века французский биолог Луи Пастер указал на роль бактерий в распространении заболеваний и таким образом внес свой вклад в последующее устройство канализации и водопровода в крупных городах на рубеже XX века, что привело к резкому снижению смертности от инфекционных заболеваний. А появление и распространение в течение последующих десятилетий вакцинации против болезней, в том числе оспы, дифтерии и коклюша, еще больше сократило уровень смертности.

Рис. 10. Динамика ожидаемой при рождении продолжительности жизни в мире, 1613–2013 гг.[160]

Этот беспрецедентный рост уровня жизни способствовал необычайному увеличению ожидаемой продолжительности жизни. На протяжении тысячелетий, пока доход обеспечивал лишь прожиточный минимум, ожидаемая продолжительности жизни колебалась в узком диапазоне от 30 до 40 лет. Изменения в доступности ресурсов, а также войны, голод и эпидемии провоцировали временные колебания показателей рождаемости и смертности, но ожидаемая продолжительность жизни оставалась относительно стабильной, поскольку действие мальтузианского механизма не позволяло достичь устойчивого улучшения или ухудшения качества жизни. Однако в середине XIX века доход на душу населения начал беспрецедентно расти, а вместе с ним стала увеличиваться и ожидаемая продолжительность жизни (рис. 10). И снова эти тенденции, зародившиеся в процессе выхода промышленно развитых стран из мальтузианской ловушки в середине XIX столетия, продолжались в развивающихся странах вплоть до второй половины XX века и затрагивали преимущественно беднейшие слои общества, которые были особенно уязвимы перед холодом, голодом и болезнями.

Эти улучшения в общественном здравоохранении подкрепили благотворное взаимовлияние технического прогресса и формирования человеческого капитала. Технический прогресс способствовал снижению уровня заболеваемости и повышению ожидаемой продолжительности жизни, что, в свою очередь, давало дополнительные стимулы осуществлять вложения в образование и подталкивало технический прогресс. Так, в начале XX века победа над малярией на американском Юге, а также в других странах, включая Бразилию, Колумбию, Мексику, Парагвай и Шри-Ланку в середине и в конце века, не только укрепила здоровье детей, но и улучшила их образование, владение профессиональными навыками и потенциальный заработок на десятилетия вперед[161].

Естественно, уровень жизни отражает не только состояние здоровья, материальное благополучие и физический комфорт, но и социальные, культурные и духовные аспекты нашего существования. В этом отношении технический прогресс в этот период действительно обеспечил людям больший доступ к информации, культурный обмен и возможность общаться на расстоянии. Быстрое распространение печатной технологии Гутенберга стало одним из первых последовательных улучшений в этом отношении и облегчило распространение информации и культуры через книги и газеты. Затем реформы британской почтовой связи, проведенные в XIX веке по инициативе сэра Роуленда Хилла, позволили обычным людям обмениваться письмами, а появление телеграфа, ознаменовавшее гигантский скачок в технологии передачи информации, обеспечило почти мгновенную связь между регионами, расположенными по разные стороны Атлантики.

Однако в век таких стремительных перемен даже поразительный телеграф вскоре оказался в тени более продвинутых технологий. В 1876 году Александр Грейам Белл – шотландский инженер, эмигрировавший сначала в Канаду, а затем в США, – сделал первый телефонный звонок с помощью только что изобретенного им аппарата. К концу века по всей Америке было установлено около 600 тысяч аппаратов для таких звонков, а к 1907 году их число возросло до 5,8 миллиона[162]. Столь же впечатляющим было количество телефонных аппаратов на душу населения в этот период в Дании, Швеции, Норвегии и Швейцарии[163]. Сложно осознать, как в начале XX века во всем мире изменилось качество жизни людей, которые неожиданно получили возможность говорить с родственниками и друзьями из дальних мест, вместо того чтобы неделями (или дольше) ждать писем и отправлять короткие и дорогие телеграммы.

Наконец, прогресс человечества в этот период включал в себя и уникальный культурный аспект. Когда в 1877 году Эдисон изобрел фонограф, он надеялся, что устройство будут использовать для записи важных политических выступлений и обучения красноречию. Однако к 1890-м годам фонографы уже проигрывали музыку в кафе и ресторанах, а в начале XX века распространились в частных домах. Фонограф стал настоящей сенсацией, но главное изобретение, расширившее доступ общественности к культуре и развлечениям, было еще впереди. Им стало радио, созданное в 1895 году итальянским изобретателем Гульельмо Маркони.

Технология беспроводной связи появилась в конце XIX века и быстро прижилась в сфере морских перевозок. В 1912 году, столкнувшись с айсбергом, “Титаник” отправил по беспроводной связи сигналы бедствия, но приемники на ближайших судах, которые могли помочь в беде, к несчастью, оказались выключены, поэтому сигналы никто не получил. Первая мировая война ненадолго отсрочила выход радиотехнологий на свободный рынок, и коммерческое радиовещание началось лишь в ноябре 1920 года в США. Однако в 1920-е годы радиостанции как грибы после дождя в огромном количестве возникли по всей Европе, Северной Америке, Азии, Латинской Америке и Океании. Тогда появились BBC, Radio Paris и Funk-Stunde AG Berlin. Можно сказать, что радио оказало более существенное влияние на уклад жизни и культуру, чем любое другое изобретение до него. Для многих семей в отдаленных и изолированных районах оно стало единственной связью с внешним миром и открыло доступ к информации о политических интригах в столице, к современной музыке и новостям из-за океана. Как показано в фильме Вуди Аллена “Дни радио”, Америка в 1930-х и 1940-х годах не мыслила своей жизни без радиопередач: американцы паниковали в 1938 году, когда на радио поставили спектакль по “Войне миров” Герберта Уэллса, и в прямом эфире следили за ходом операции по спасению восьмилетней девочки, упавшей в колодец.

Распространение кинотеатров в начале XX века, последовавшее за первым кинопоказом братьев Люмьер в 1895 году в Париже, превратило таких актеров, как Чарли Чаплин, Мэри Пикфорд и другие, в звезд мирового масштаба. Вкоре черно-белое немое кино уступило место звуковым фильмам, снятым в “Техниколоре”, и в 1939 году десятки миллионов синефилов по всему миру восхищались фантастическим буйством красок в “Волшебнике страны Оз”. “Тото, – говорила собаке юная Дороти (в исполнении Джуди Гарленд), – сдается мне, мы больше не в Канзасе… Наверное, мы оказались над радугой!” По истечении более столетия стремительного технического прогресса человечество и правда словно бы взмыло выше радуги.

Но так ли это было? Параллельно с невероятным техническим прогрессом и существенным повышением уровня жизни в первой половине XX века человечество пережило и несколько катастроф. Десятки миллионов человек пали на полях сражений Первой мировой войны и умерли во время пандемии испанки, которая охватила мир в 1918–1920 годах. Великая депрессия, начавшаяся в 1929 году, не только ввергла многие страны в нищету и безработицу, но и подтолкнула их к политическому экстремизму. Десять лет спустя прогремел первый выстрел Второй мировой войны, преисполненной зверств.

При этом в некоторых из наиболее развитых обществ богатство в период подъема качества жизни не распределялось равномерно между различными социальными слоями. Неравные возможности, дискриминация и социальная несправедливость порождали массовое социальное и экономические неравенство, отражая расовые предрассудки, гендерные предубеждения, а также наследие темных веков рабства. На самом деле в это время неравенство в состоянии здоровья и образовании увеличивалось, гражданские свободы оставались привилегией одних, но не других, а социальная несправедливость в некоторых отношениях лишь усугубилась.

И все же даже эти трагедии последнего столетия не сбили человечество с нового пути устойчивого экономического роста и развития. Уровень жизни человечества в целом, если смотреть на вещи шире, быстро восстанавливался после каждой из этих катастроф.

Этот прогресс хорошо заметен в беспрецедентном росте дохода на душу населения, наблюдавшемся по всему миру с начала демографического перехода. В период с 1870 по 2018 год средний мировой доход на душу населения вырос в 10,2 раза до 15 212 долларов в год, и это темпы, невообразимые ранее. Доход на душу населения в США, Канаде, Австралии и Новой Зеландии увеличился в 11,6 раза до 53 756 долларов в год, в странах Западной Европы – в 12,1 раза до 39 790 долларов в год, в Латинской Америке – в 10,7 раза до 14 076 долларов в год, в Восточной Азии – в 16,5 раза до 16 327 долларов в год, и хотя в Африке это улучшение значительно меньше, доход на душу населения там все же увеличился в 4,4 раза до 3 532 долларов в год[164].

Если оглянуться назад, то кажется, что главной тенденцией последних двух столетий был переход от мира, где жили в основном неграмотные и неимущие земледельцы, которые непрестанно тяжко трудились, скудно питались и заводили множество детей, зная, что почти половина из них не доживет до взрослого возраста, к миру, где большая часть населения заводит мало детей, но ожидает, что они переживут родителей, разнообразно питается, имеет доступ к культуре и развлечениям, работает в сравнительно менее опасной и менее стрессовой обстановке, имеет значительно более высокий доход и живет гораздо дольше. К счастью, до сей поры силы, использующие технический прогресс, чтобы захватывать власть, сеять разрушения и устанавливать свой гнет, играли второстепенную роль по отношению к силам, которые направляют его на созидание, добиваются равенства возможностей, облегчают человеческие страдания и строят лучший мир.

Однако если мы задумаемся, насколько этот рост устойчив, то нашего осмысления потребует один важный и загадочный сдвиг, произошедший в последние десятилетия: условия жизни к концу XX века продолжали улучшаться не благодаря промышленному производству, а возможно, даже вопреки ему. Что это значит?

Во второй половине XIX века на берегах Великих озер Северной Америки вырос один из самых быстро развивающихся городов западного мира – Детройт (штат Мичиган). За великолепную архитектуру и широкие бульвары, освещаемые электрическими фонарями, его прозвали Парижем Запада. Он находился в самом центре широкой торговой сети, соединяющей Чикаго с Нью-Йорком и остальным Восточным побережьем. В начале XX века Генри Форд основал там чрезвычайно успешную Ford Motor Company, которая вскоре привлекла в город новых предпринимателей и превратила его в мировую столицу автомобильной промышленности. Детройт достиг пика в 1950-х годах, когда в нем жило 1,85 миллиона человек, что делало его пятым по размеру городом США. Работники автомобильной промышленности получали больше, чем их коллеги из других отраслей, и автопроизводители нанимали большое количество управленцев и инженеров, высокие доходы которых позволяли им строить роскошные дома в пригородах, ужинать в фешенебельных ресторанах и посещать шикарные городские театры.

Но в 1960-х годах фортуна отвернулась от Детройта. Конкуренция в автомобильной промышленности усилилась, и некоторые производители перевели часть своего производства в Мексику, Канаду и южные штаты, чтобы снизить затраты на оплату труда. В результате город начал пустеть, и целые его районы превратились в города-призраки. В 1967 году в условиях продолжающегося экономического спада разразился пятидневный бунт, в ходе которого погибло 43 человека. Город превратился в центр коррупции, преступности и безработицы. Этот образ проник в популярную культуру, воплотившись в таких фильмах, как “Робокоп”. В 2013 году мэрия Детройта подала заявление о признании города банкротом, погрязнув в таких огромных долгах, каких не видел ни один американский город, признававшийся банкротом ранее. Сегодня его население составляет меньше трети от численности 1950-х годов, и повсюду стоят заброшенные обветшалые здания – печальное напоминание о славном прошлом.

Случай Детройта не уникален. Во второй половине XX века упадок пережили и многие другие города в промышленной зоне американского Северо-Востока и Среднего Запада, такие как Буффало, Кливленд и Питтсбург, и этот упадок дал всему региону нелестное прозвище “Ржавый пояс”. Некоторые промышленные регионы Великобритании, Германии, Франции и других развитых стран, процветавшие в начале XX века, также в конце концов отстали от соседей. На самом деле после 1980 года в развитых странах наблюдался общий упадок производственных профессий. В передовых экономиках доля занятых в промышленности резко сократилась примерно с 25 % в 1970–1979 годах почти до 13 % в 2010–2015 годах[165]; в Великобритании в 1981–2019 годах занятость в производстве снизилась с 21,8 % до 7,6 % от общего объема рабочей силы на рынке[166], а в Соединенных Штатах – с 21 % до 8 %[167]. При этом на развивающихся рынках и в развивающих экономиках аналогичный показатель упал не так сильно – с 13 % в 1970–1979 годах до 12 % в 1981–2019 годах, а в Китае он и вовсе резко вырос с 10 % до 21 % в указанный период[168].

Как мы видели в предыдущих главах, повышение уровня жизни на Западе в период промышленной революции было главным образом результатом стремительных технологических перемен и формирования человеческого капитала – процессов, которые взаимно усиливали друг друга. Технический прогресс принял форму индустриализации, но повышение уровня жизни от процесса индустриализации как такового не зависело. По правде говоря, на ранних этапах индустриализации два этих процесса шли рука об руку: увеличение дохода на душу населения происходило параллельно с развитием промышленности. В XX веке, однако, темп технического прогресса в отраслях, использующих низкоквалифицированную рабочую силу, снизился, и характер воздействия индустриализации на процесс роста изменился. Вместо того чтобы стимулировать накопление человеческого капитала и экономический рост, отрасли, использующие низкоквалифицированную рабочую силу, стали сдерживать развитие, как в прошлом его сдерживало сельское хозяйство.

Возьмем для примера Францию. Регионы, где в середине XIX века быстро шла индустриализация и наблюдался экономический рост, оставались относительно богатыми до 1930-х годов, но к началу XXI века отстали от менее промышленно развитых районов. В краткосрочной перспективе специализация промышленных регионов на производстве способствовала обогащению местных жителей. Тем не менее со временем ставка промышленного сектора на рабочих лишь с начальным образованием ограничивала стимулы для получения полного образования в этих промышленно развитых районах, тем самым снижая стремление населения к учебе. Неравномерность формирования человеческого капитала в промышленных регионах, использовавших низкоквалифицированную рабочую силу, и регионах, где в промышленности и сфере услуг преобладали профессии, требующие высокой квалификации, со временем усиливалась. Это, в свою очередь, тормозило внедрение технологий, требовавших более высокого уровня образования, в бывших промышленных регионах и подкрепляло тенденцию этих регионов делать акцент на секторах, в которых трудились главным образом неквалифицированные рабочие, сокращая их благосостояние[169].

Отголоски относительного снижения важности промышленного производства слышны в некоторых значительных политических событиях последних лет. Дональд Трамп положил в основу своей предвыборной кампании 2016 года обещание вернуть американской промышленности былое величие. И он действительно получил значительную поддержку в таких штатах “Ржавого пояса”, как Индиана, Мичиган, Огайо и Пенсильвания, и других регионах, опустошенных и разоренных безработицей, вызванной упадком промышленности.

Решение о выходе Великобритании из Европейского союза также может быть связано с упадком промышленного производства. В поддержку брексита чаще всего голосовали британцы, работающие в производственной сфере или живущие в регионах, существующих за счет промышленного производства, например на северо-востоке Англии[170]. Во Франции, Германии и других развитых странах, как и в Великобритании, политики часто поддерживают местную промышленность посредством выделения субсидий, введения квот и предоставления различных льгот в надежде лишить корпорации стимула переводить деятельность в развивающиеся страны, где зарплата значительно ниже, но особого успеха в этом деле не наблюдается.

Акцент промышленности на ограниченном количестве базовых навыков позволил факелу двух двигателей экономического роста – техническому прогрессу и вложениям в человеческий капитал – осветить новые сектора, включая сферу услуг, финансы и высокие технологии. Упадок промышленных городов и регионов стал очень печальным явлением для местных сообществ: некоторые пожилые рабочие потеряли средства к существованию, а многие молодые люди вынуждены были переехать в поисках новой работы. Однако вложения в общий человеческий капитал в форме полноценного базового образования и обучения передаваемым навыкам позволили растущей доле рабочих из умирающей промышленности перейти в быстро развивающиеся сектора экономики и наслаждаться непрерывным повышением уровня жизни.

Главный урок, который можно извлечь из упадка промышленности, использующей низкоквалифицированную рабочую силу, в западных обществах, таков: развивающиеся страны могут выиграть от переноса ресурсов из традиционных интенсивных промышленных отраслей, использующих низкоквалифицированную силу, в формирование человеческого капитала и сектора, где востребован квалифицированный труд[171].

Во второй половине XX века огромные колеса перемен продолжили вращаться все быстрее. Именно в этот период в экономиках всего мира случилась эпоха роста, которая улучшила условия жизни миллиардов людей на планете, хотя зачастую очень неравномерно. Эти же перемены сделали роль человеческого капитала в улучшении качества жизни в современном мире ключевой, в связи с чем американский специалист по экономической истории Клаудия Голдин назвала XX век “веком человеческого капитала”.

К важнейшим технологическим прорывам этого периода можно отнести освоение ядерной энергии, появление персональных компьютеров, открытие антибиотиков, усовершенствование автомобилей и самолетов, а также распространение радио, телевидения и, конечно, появление интернета. Но технический прогресс не только дал нам новые изобретения, но и усовершенствовал даже самые старые и важные сельскохозяйственные продукты. Выведение исключительно урожайных и стойких к болезням сортов пшеницы, кукурузы и риса практически в одночасье повысило сельскохозяйственную продуктивность. Зеленая революция – внедрение этих новых культур – колоссально подняло урожайность и сократило количество голодающих в мире. Перейдя к возделыванию новых сортов, Мексика в 1960-х годах стала полностью обеспечивать себя зерном, а Индия и Пакистан в 1965–1970 годах почти удвоили свои урожаи пшеницы и в 1974-м вышли на самообеспечение по зерновым.

Во многих других случаях инновации носили преимущественно организационный характер, а не технический или научный. В 1968 году Международная организация по стандартизации рекомендовала использовать в качестве мирового стандарта при изготовлении контейнеров конструкцию, изобретенную американским предпринимателем Малкольмом Маклином. Внедрение универсальных контейнеров во всех системах транспортировки значительно повысило производительность погрузки и разгрузки в портах. Это существенно снизило затраты на грузовые транспортировки и способствовало подъему международной торговли.

Распространение технологий по миру в XX веке повысило ценность формирования человеческого капитала и спрос на него, а также привело к демографическому переходу во всех уголках земного шара. В 1976–2016 годах в результате мирового роста инвестиций в человеческий капитал уровень грамотности взрослого женского населения планеты возрос с 61 % до 83 %, а мужского – с 77 % до 90 %. Кроме того, доля девочек младшего школьного возраста, не посещающих школу, снизилась с 35 % в 1970 году до 10 % в 2016-м, а доля мальчиков – с 20 % до 8 %. Но, что более примечательно, в странах, которые Всемирный банк относит к категории стран с низким доходом, доля девочек школьного возраста, не посещающих школу, снизилась с 72 % в 1970 году до 23 % в 2016-м, а аналогичный показатель для мальчиков упал с 56 % до 18 %.

И все это время параллельно накоплению человеческого капитала, как вы уже, наверное, поняли, шло снижение рождаемости (рис. 11).

Рис. 11. Повышение уровня образования и снижение рождаемости в мире, 1970–2016 гг.[172]

Во второй половине XX века многие развивающиеся страны наконец вырвались из мальтузианской ловушки. Повсюду в Африке, Азии и Латинской Америке семьи стали заводить меньше детей и больше вкладывать в тех, которые у них уже есть. В 1970–2016 годах коэффициент рождаемости упал с мирового среднего в 5 детей до 2,4 ребенка на женщину. Разной степени снижение регистрировалось во всех регионах планеты. В странах с высоким доходом коэффициент рождаемости упал с 3 детей до 1,7 ребенка на женщину; в странах с низким доходом – с 6,5 до 4,7; в Черной Африке – с 6,6 до 4,8; в арабском мире – с 6,9 до 3,3; а в самых населенных странах мира особенно резко: с 5,7 до 1,6 в Китае, во многом благодаря политике “одна семья – один ребенок”, начатой в 1979 году; и с 5,9 до 2,3 в Индии. На самом деле ожидается, что в случае прекращения миграции в грядущие десятилетия население некоторых наиболее развитых стран, включая Германию, Италию и Японию, сократится еще сильнее, поскольку коэффициент рождаемости в них уже стал ниже коэффициента воспроизводства.

В совокупности с быстрым экономическим ростом снижение рождаемости привело к значительному повышению уровня жизни людей на планете. В 1970-х и 1980-х годах почти 40 % мирового населения жило за чертой бедности, которую Всемирный банк определяет как доход в размере 1,90 доллара США в день (рис. 12). В 1994 году в Черной Африке за чертой бедности жил 61 % населения, а в самых населенных странах мира, Китае и Индии, в абсолютной нищете, по состоянию на 1972 год, существовало 66 % и 63 % соответственно. В последние десятилетия эта доля резко сократилась, хотя в Черной Африке процесс был не столь впечатляющим. Сегодня лишь 10 % мира все еще живет за чертой бедности, включая 40 % жителей Черной Африки, менее 5 % населения Латинской Америки и Карибского бассейна, а в самых многочисленных нациях в мире этот показатель упал до 22 % в Индии в 2011 году и, что особенно впечатляет, менее чем до 1 % в Китае в 2016 году.

Рис. 12. Уменьшение доли мирового населения, живущего за чертой бедности, 1981–2014 гг.[173]

Влияние экономического роста на уровень жизни очевидно при анализе множества показателей здоровья. В 1953–2015 годах средняя ожидаемая продолжительность жизни во всем мире возросла с 47 лет до 71 года, и столь же впечатляюще упали показатели детской смертности. За этим замечательным прогрессом стоят миллиарды детей, учащихся в школах, миллиарды женщин, рожающих в больницах, где следят за соблюдением гигиенических норм, и сотни миллионов стариков, которые благодаря финансовой поддержке с удовольствием доживают свой век. Во множестве регионов мира дети, рожденные на исходе XX века, формируют первое поколение, имеющее не только возможность думать о том, как выжить, не мечтая о лучшем будущем, но и все основания надеяться на будущее, которое сулит им устойчивое повышение уровня жизни.

Конечно, темпы экономического роста в разных регионах и в разные периоды различались в силу множества переходящих факторов. После Второй мировой войны во многих странах наблюдался резкий экономический скачок, который отчасти объяснялся послевоенной реконструкцией. В 1970-х и 1980-х годах мировые темпы роста, наоборот, замедлились под влиянием нефтяного кризиса 1973 года и некоторых демографических тенденций. Тем не менее в 1990-х годах рост снова ускорился благодаря революции в информационных технологиях, глобализации, привлечению сторонних ресурсов и поразительному подъему Китая и других развивающихся стран. В числе совсем недавних событий, на некоторое время повлиявших на глобальную траекторию роста, – финансовый кризис 2008 года и пандемия COVID-19. Но, несмотря на эти кратковременные колебания в результате серьезных кризисов, экономический рост Западной Европы и Северной Америки в последние 150 лет, то есть с момента демографического перехода, продолжался со средней скоростью около 2 % в год.

Одно из самых известных высказываний британского экономиста Джона Мейнарда Кейнса звучит так: “В долгосрочной перспективе мы все умрем”. Таким образом, он критиковал современных ему экономистов, которые изучали долгосрочное развитие, вместо того чтобы обращать внимание на краткосрочные кризисы, оказывающие влияние на жизни миллионов людей[174]. Однако максима Кейнса не совсем корректна. По большому счету мы все чувствуем на себе влияние и боремся с отголосками событий и поступков, которые происходили и совершались за десятки, сотни и даже тысячи лет до нашего рождения. Как мы увидим во второй части этой книги, текущее экономическое процветание общества – это в большей степени продукт глубоких исторических, географических, институциональных и культурных особенностей, чем, скажем, тяжелых последствий тех зверств и разрушений, которые случились во время Второй мировой войны, и опустошающего влияния Великой депрессии. Человеческие страдания во время и после этих событий были ужасны. Но все же, принимая во внимание тяжесть человеческих потерь и травм, нанесенных в эти периоды, а также за их рамками, влияние этих событий на социальные (а не индивидуальные) показатели качества жизни было удивительно краткосрочным. Как правило, их эффект сходил на нет за несколько лет или десятилетий, в то время как влияние фундаментальных сил, описанных в этой книге, продолжается сотни, тысячи и даже десятки тысяч лет.

В последние десятилетия, когда в эпоху роста вступила также значительная часть развивающегося мира и миллиарды людей перестали быть уязвимыми для голода, болезней и нестабильности, на горизонте появилась новая надвигающаяся опасность – глобальное потепление. Окажется ли этот феномен также краткосрочным, хотя, возможно, и разрушительным для поколений, которым придется его пережить, или же это будет единственное историческое событие, которое собьет человечество с пути, принеся с собой долгосрочные катастрофические последствия?

Промышленная революция подготовила почву для дальнейшего настораживающего воздействия человека на окружающую среду[175]. На первых этапах индустриализации крупные города стали гораздо сильнее загрязнять природу и тем самым внесли свой вклад в тот климатический кризис, который мы наблюдаем сегодня. В частности, широкое применение ископаемого топлива повысило уровень задерживающих тепло парниковых газов в атмосфере Земли и способствовало глобальному потеплению. Ожидаемое повышение температуры на планете, как предсказывается, повлечет за собой другие важные экологические перемены, что приведет к исчезновению многих видов животных и растений и нарушит сложный естественный баланс жизни на Земле. Кроме того, прогнозируемое повышение уровня моря, предположительно, вынудит десятки миллионов людей уйти с обжитых территорий, повлияет на мировые запасы продовольствия и спровоцирует значительные экономические потери и человеческие страдания. Постепенное принятие экологического регулирования и экологически устойчивых технологий, таких как использование энергий солнца и ветра, переработка и утилизация отходов и очистка сточных вод, частично смягчили эту тенденцию, но загрязнение планеты по-прежнему вызывает тревогу.

Предыдущие предсказания массового голода из-за неспособности нашей планеты поддерживать быстро растущее население в значительной степени оказались ложными благодаря резкому увеличению запасов продовольствия в ходе Зеленой революции, а также постепенному снижению прироста населения. Тем не менее семикратный рост численности населения мира, четырнадцатикратный рост дохода на душу населения за последние двести лет и резкое увеличение глобального потребления стали основными причинами деградации окружающей среды. В связи с этим обеспокоенные исследователи высказывают мнения, что человечество не может и дальше идти знакомым нам путем. Недостаточные темпы перехода к использованию устойчивых источников энергии и продолжающееся производство неэкологичных товаров заставляют все чаще говорить, что если нам не удастся снизить темпы экономического развития, то экологической катастрофы не избежать[176].

Правда ли экономический рост несовместим с сохранением окружающей среды на Земле? Должны ли мы выбирать между ними? Необязательно[177]. Межстрановой анализ показывает, что увеличение численности населения оказывает на порядок больший эффект на выбросы углекислого газа, чем сопоставимое увеличение дохода на душу населения. Иными словами, регион, где проживает 50 миллионов человек, а доход на душу населения составляет 10 тысяч долларов, выбрасывает значительно больше углекислого газа, чем регион, где проживает 10 миллионов человек, а доход на душу населения составляет 50 тысяч долларов, хотя совокупный доход у этих регионов одинаков. Таким образом, экономический рост, подпитываемый снижением рождаемости и возникающий за счет увеличения относительной численности трудоспособного населения, – явление, известное в экономике как демографический дивиденд, – позволит значительно замедлить повышение выбросов углекислого газа.

Действительно сокращение рождаемости, произошедшее с момента начала демографического перехода, сократило и нагрузку экспоненциального роста населения на окружающую среду. Поэтому, в то время как промышленная революция спровоцировала процесс глобального потепления, одновременное начало демографического перехода вполне может смягчать его последствия, уменьшая потенциальный компромисс между экономическим ростом и сохранением окружающей среды. По сути, поддержание экономического роста при одновременном смягчении деградации окружающей среды и уменьшении вероятности “коллапса” будет зависеть от некоторых из тех ключевых факторов, которые привели нас в нынешнее затруднительное положение. Это технологическое развитие, облегчающее переход от зависимости от ископаемого топлива к экологически чистым технологиям, и снижение рождаемости, понижающее нагрузку населения на окружающую среду и дальнейший экономический рост. Американский технологический предприниматель, бизнес-лидер и филантроп Билл Гейтс заметил: “В ближайшее десятилетие нам следует сосредоточиться на технологиях, политике и рыночных структурах, которые выведут нас на путь ликвидации парниковых газов к 2050 году”[178].

Среди этих политик и структур должны быть и те, что способствуют глобальному гендерному равенству, открывают доступ к образованию и контрацептивам и таким образом способствуют снижению рождаемости во всем мире. Смягчив текущую тенденцию глобального потепления, они выиграют для нас драгоценное время на разработку революционных технологий, которые понадобятся в этой битве. Формальное обеспечение таких демографических мер может получить бо́льшую поддержку, чем традиционные рекомендации климатической политики. Развивающиеся страны, которые не спешат внедрять технологии чистой энергетики и законы о защите окружающей среды из-за серьезных вложений в администрирование и контроль за их исполнением, возможно, согласятся принять меры, направленные на ограничение рождаемости и стимулирующие экономический рост вместе с охраной окружающей среды.

Если мы сможем преодолеть беспечность и задействовать нужные ресурсы, то невероятная сила человеческих инноваций, которая была так эффектно высвобождена в эпоху прогресса и в сочетании со снижением рождаемости подпитывалась накоплением человеческого капитала, должна позволить своевременно создать революционные технологии, которые нам потребуются для того, чтобы в ближайшие столетия превратить этот климатический кризис в едва различимое воспоминание.

За последнее десятилетие десятки лодок, переполненных мигрантами из Африки, затонули недалеко от побережья Ливии, и тысячи пассажиров погибли. Те же, кто выжил в эти травматичных событиях, часто высказывали разочарование, что им не удалось достичь желанного пункта назначения, Италии, но редко сожалели о своем решении отправиться в этот опасный путь.

Только в 2015 году более миллиона мигрантов пересекли Средиземное море на лодках, и тысячи погибли в попытке добраться до Европы и США из Африки, с Ближнего Востока и из Латинской Америки в ходе продолжающегося гуманитарного кризиса. Этот отчаянный массовый исход, в котором мигранты не только рискуют жизнями, но и бросают семьи и дома и отдают контрабандистам собранные по крупицам немалые деньги, главным образом объясняется огромным разрывом в уровне жизни в разных регионах мира – в соблюдении прав человека, гражданских свободах, социально-политической стабильности, качестве образования, ожидаемой продолжительности жизни и возможности заработать, а также, что особенно остро заметно в последние годы, в распространении жестоких конфликтов.

Рис. 13а. Ожидаемая продолжительность жизни в мире, 2017 г.

Рис. 13б. Младенческая смертность (на 1000 рождений), 2017 г.

Рис. 13 в. Среднее количество лет обучения в школе, 2017 г.

Рис. 13 г. Процент населения с доступом к электричеству, 2017 г.

Рис. 13д. Наличие доступа к интернету (на 1 млн человек), 2017 г.

Различия так велики, что реалии жизни на одном конце спектра трудно постичь, живя на другом. В 2017 году в наиболее развитых странах ожидаемая продолжительность жизни превысила 80 лет, уровень младенческой смертности составил менее 5 смертей на 1000 рождений, почти у всех жителей был доступ к электричеству, у значительной части – и к интернету, а от недоедания страдало около 2,5 % населения. В наименее развитых странах ожидаемая продолжительность жизни составила меньше 62 лет, младенческая смертность превысила 6 смертей на 1000 рождений, менее 47 % населения имели доступ к электричеству, менее 0,1 % – к интернету, и 19,4 % страдали от недоедания (рис. 13а – 13д)[179].

Не менее тревожным является разрыв в уровне жизни разных социальных, этнических и расовых групп внутри обществ, проявляющийся в неравенстве в образовании, доходе и здоровье. В 2019 году, до начала пандемии COVID-19, в США, самой богатой стране мира, у афроамериканцев ожидаемая продолжительность жизни составляла 74,7 года, в то время как у белых американцев – 78,8 года; у афроамериканцев уровень младенческой смертности был 10,8 на 1000 рождений, у белых американцев – 4,6; среди афроамериканцев высшее образование к 25 годам имели 26,1 %, среди белых американцев – 41,1 %[180].

Тем не менее разрыв в уровне жизни между самыми богатыми и самыми бедными странами настолько велик, что миллионы мужчин и женщин рискуют жизнью в попытке добраться до развитого мира.

При анализе этого неравенства на поверхности лежит тот факт, что доход на душу населения существенно выше в развитых странах, чем в развивающихся (рис. 14), что проявляется в более высоких расходах на образование, здравоохранение, питание и жилье.

Но почему граждане одних стран зарабатывают существенно больше, чем жители других? Частично разрыв в заработке является следствием разницы в производительности труда: за час работы в некоторых регионах мира производятся товары и услуги большей ценности, чем в других. Например, производительность труда в сельском хозяйстве очень сильно различается от страны к стране. В США производительность труда работника в сельском хозяйстве в 2018 году была примерно в 147 раз выше, чем в Эфиопии, в 90 раз выше, чем в Уганде, в 77 раз выше, чем в Кении, в 46 раз выше, чем в Индии, в 48 раз выше, чем в Боливии, в 22 раза выше, чем в Китае, и в 6 раз выше, чем в Бразилии[181]. Но опять же почему американский фермер собирает гораздо больший урожай, чем фермеры в Черной Африке, Юго-Восточной Азии и большей части Южной Америки?

Рис. 14. Доход на душу населения в долларах США, 2017 г.[182]

Ответ не должен вызывать у вас удивления: эта разница главным образом объясняется применяемыми в каждой из стран технологиями культивации почвы и сбора урожая, а также навыками, образованием и профессионализмом фермеров. Например, американские сельскохозяйственные работники применяют тракторы, грузовики и комбайны, в то время как земледельцы Черной Африки обходятся деревянным плугом, в который запрягают волов. Кроме того, у американских фермеров есть возможность пройти хорошую подготовку, они используют генетически модифицированные семена, новые удобрения, а также имеют доступ к технологиям рефрижераторных перевозок, что может быть неосуществимо или невыгодно в развивающемся мире.

Однако эта цепочка непосредственных причин не объясняет истоки неравенства. Вместо этого она приводит нас к более фундаментальному вопросу: почему процесс производства в некоторых странах выигрывает от притока более квалифицированных работников и продвинутых технологий?

В предпринимавшихся ранее попытках разобраться в механизме экономического роста, например в удостоенной Нобелевской премии модели Роберта Солоу, акцент делался на влиянии накопления физического капитала – плетеных корзин, грабель, тракторов и других машин – на процесс роста.

Допустим, супружеская пара фермеров собирает достаточно пшеницы, чтобы испечь несколько десятков буханок хлеба в неделю. Часть буханок супруги пускают в пищу своей семье, а остальные продают на деревенском рынке. Накопив достаточную сумму, они покупают новый плуг, увеличивая запасы физического капитала, свой урожай и, следовательно, количество буханок хлеба, которое могут испечь в неделю. Пока у пары не появятся новые дети, такое накопление капитала в силу появления плуга будет способствовать повышению дохода на душу члена семьи. Однако влияние накопления физического капитала ограничено законом убывающей предельной производительности: количество земель и доступного времени ограничено, и если первый плуг повысит выпуск продукции на пять буханок хлеба в неделю, то появление второго, возможно, даст лишь три дополнительных буханки, а при покупке пятого производительность, вероятно, и вовсе не возрастет.

Этот анализ позволяет сделать вывод, что лишь постоянное повышение эффективности плуга приведет к долгосрочному росту доходов этих сельских жителей. Кроме того, покупка нового трактора спровоцирует на бедной ферме более быстрый рост, чем на более развитой ферме аналогичного размера, поскольку на бедной ферме этот трактор, скорее всего, станет первым, а на богатой он может оказаться третьим или четвертым. Так относительно бедная ферма получит возможность развиваться быстрее, чем более богатая, и со временем разрыв в доходах между бедной и богатой фермами должен сократиться.

Рис. 15. Динамика дохода на душу населения в разных странах, 1850–2016 гг.[183]

Таким образом, модель роста, предложенная Солоу, показывает, что в отсутствие технического и научного прогресса экономический рост не может продолжаться бесконечно[184]. А кроме того, она позволяет предсказать, что со временем имущественное неравенство стран, которые различаются только изначальным уровнем дохода и запасами капитала, должно сократиться.

Представьте марафонский забег, в котором чем дальше бегуны удаляются от старта, тем тяжелее им дается каждый следующий шаг. Если первая группа бегунов начала забег на несколько минут раньше, чем вторая, не менее талантливая группа, то она будет опережать стартовавших позже, но разрыв между ними с каждым шагом будет сокращаться.

Точно так же, если говорить о странах, которые различаются только изначальным уровнем дохода на душу населения и основного капитала, более бедные экономики, начавшие забег позднее, должны постепенно приблизиться к более богатым экономикам, стартовавшим раньше, и таким образом разрыв в доходах этих стран должен в итоге сократиться.

И все же рисунок 15 показывает, что экономики развитых и развивающихся стран не сближаются. Наоборот, разрыв в уровне жизни между регионами за последние два столетия значительно увеличился.

Что же обусловило это великое расхождение? Какие силы мешают некоторым более бедным странам догнать более богатые? Во второй половине ХХ века политики предлагали программы, целью которых было повышение уровня жизни в развивающихся странах, исходя из представления, что технический прогресс и накопление физического и человеческого капитала стимулируют экономический рост. Однако неравенство между странами сохраняется, а потому можно предположить, что эти программы имели ограниченный эффект[185]. Слишком узкий акцент на наблюдаемых внешних факторах – проявленных диспропорциях, – а не на глубинных причинах, породивших их, не позволяет разработать такую политическую программу, которая помогла бы более бедным странам преодолеть менее заметные, но более устойчивые препятствия, возникающие у них на пути. Эти силы вполне могли создавать барьер, который препятствовал инвестициям, распространению образования и внедрению новых технологий, способствуя неравномерному развитию в мире. Именно эти глубинные причины и препятствия нам необходимо выявить, если мы хотим разгадать загадку неравенства и способствовать глобальному процветанию.

Девятнадцатый век стал временем значительного роста международной торговли, который был вызван быстрой индустриализацией северо-запада Европы, стимулировался и подпитывался колониализмом и поощрялся снижением торговых барьеров и транспортных расходов. В 1800 году только 2 % мировой продукции продавались на международном рынке. К 1870 году эта доля увеличилась в пять раз и достигла 10 %, к 1900 году – 17 %, а к 1913-му, в канун Первой мировой войны, она составляла 21 %[186]. Хотя международная торговля велась в основном между промышленно развитыми странами, развивающиеся экономики были важным и растущим рынком для экспорта. В тот период оформились отчетливые закономерности: страны Северо-Западной Европы были ярко выраженными экспортерами промышленных товаров, в то время как страны Азии, Латинской Америки и Африки в большинстве своем экспортировали сельскохозяйственную продукцию и сырье[187].

Технический прогресс, происходивший в ту эпоху, мог запустить промышленную революцию и без вклада, внесенного ростом международной торговли, но торговля, наряду с эксплуатацией колоний, их природных ресурсов, коренного населения и порабощенных африканцев и их потомков, ускорила темпы индустриализации и роста в странах Западной Европы. Аналогично трехсторонней атлантической торговле, расцвет которой пришелся на предыдущие века, расширение торговли с Азией и Африкой оказало большое влияние на экономику стран Западной Европы. Торговля товарами была прибыльна и сама по себе, но, кроме того, она подпитывала процесс индустриализации сырьем, таким, например, как древесина, каучук и хлопок-сырец, производство которых с применением рабского и принудительного труда обходилось дешево. Тем временем европейские колонии производили такие сельскохозяйственные продукты, как пшеница, рис, сахар и чай, что позволило европейским странам больше специализироваться на производстве промышленных товаров и извлекать выгоду из расширения рынков сбыта своей продукции в колониях[188].

В частности, в Великобритании доля национального хода, полученного от международной торговли, выросла с 10 % в 1780-х до 26 % в 1837–1845 годах и до 51 % в 1909–1913 годах. Экспорт имел решающее значения для жизнеспособности некоторых секторов, особенно хлопковой промышленности, в которой в 1970-х годах около 70 % продукции шло на экспорт[189]. Аналогичные процессы наблюдались и в других европейских экономиках. Доля международной торговли в национальном доходе накануне Первой мировой войны составляла 54 % во Франции, 40 % в Швеции, 38 % в Германии и 34 % в Италии[190].

Расширение международной торговли на ранних этапах индустриализации оказывало значительное – и абсолютно разное – влияние на развитие индустриальных и неиндустриальных экономик. В индустриальных экономиках оно поощряло и усиливало специализацию в производстве промышленных товаров, требующем относительно высококвалифицированной рабочей силы. Связанный с этим рост спроса на квалифицированную рабочую силу увеличивал инвестиции этих стран в человеческий капитал и ускорял демографический переход, что дополнительно способствовало техническому прогрессу и усиливало их сравнительные преимущества в производстве такого рода товаров. В неиндустриальных экономиках, наоборот, международная торговля стимулировала специализацию в производстве сельскохозяйственной продукции и сырья, требующем относительно низкоквалифицированной рабочей силы. Отсутствие сколько-нибудь значимого спроса на образованных работников в этих секторах ограничивало стимулы для инвестиций в человеческий капитал, что, в свою очередь, оттягивало демографический переход, еще больше увеличивая и без того довольно большое количество низкоквалифицированной рабочей силы и усугубляя сравнительное отставание таких экономик в производстве товаров, требующих высокой квалификации.

Глобализация и колонизация также способствовали расхождению в благосостоянии стран в последние два столетия. В то время как в индустриальных странах доход от торговли инвестировался главным образом в образование и приводил к росту дохода на душу населения, в неиндустриальных странах большая часть дохода от торговли шла на повышение рождаемости и рост численности населения. Эти силы постоянно влияли на распределение населения, навыков и технологий во всем мире, увеличивая технологический и образовательный разрыв между индустриальными и неиндустриальными экономиками и таким образом усиливая, а не сглаживая первоначально присущие им тенденции в отношении их сравнительного преимущества[191]. Этот вывод базируется на том, что международная торговля по-разному влияет на коэффициенты рождаемости и уровень образования в более развитых и менее развитых странах, что подтверждается региональным и межстрановым анализом, основанным как на современных, так и на исторических данных[192].

Столь разное влияние глобализации и колонизации также хорошо заметно при анализе темпов индустриализации в развитых и развивающихся странах. Уровень индустриализации на душу населения в Великобритании между 1750 и 1800 годами вырос вполовину, между 1800-м и 1860-м увеличился в четыре раза, а между 1860-м и 1913-м почти удвоился. В США в период между 1750 и 1860 годами он вырос в четыре раза, а между 1860-м и 1913-м – в шесть раз. Сопоставимый рост наблюдался в Германии, Швеции, Швейцарии, Бельгии и Канаде. В развивающихся же странах в XIX веке происходило падение уровня индустриализации на душу населения, и этим странам потребовалось почти два столетия, чтобы вернуться к исходному уровню, прежде чем во второй половине ХХ века в них все-таки начался стремительный рост (рис. 16)[193].

Рис. 16. Влияние глобализации: уровень индустриализации и деиндустриализации в мире

Эту модель иллюстрируют торговые взаимоотношения между Великобританией и ее колонией Индией. В период между 1813 и 1850 годами, когда Индия переживала быстрый рост объемов экспорта и импорта, страна постепенно превратилась из экспортера промышленных товаров, преимущественно текстиля, в поставщика сельскохозяйственной продукции и сырья[194]. Торговля с Великобританией сыграла основополагающую роль в этом процессе. Великобритания обеспечивала две трети индийского импорта, в основном промышленных товаров, на протяжении большей части XIX века и служила рынком сбыта более чем для трети индийского экспорта[195].

Все это оказывало теперь уже знакомое нам влияние на Великобританию. Стимулируя процесс индустриализации, торговля способствовала значительному повышению спроса на квалифицированную рабочую силу на втором этапе индустриальной революции. Среднее количество лет, которые работники мужского пола в Англии тратили на обучения, до 1830-х годов существенно не менялось, но к началу XIX века утроилось. Количество мальчиков в возрасте десяти лет, охваченных системой школьного образования, увеличилось с 40 % в 1870 году до 100 % в 1902-м[196]. В 1870-х общий коэффициент рождаемости в Великобритании стал падать и в последующие полвека снизился примерно с 5 почти до 2,5 ребенка на женщину. В тот же период экономика перешла в состояние устойчивого роста дохода на душу населения, который составлял примерно 2 % в год.

В Индии же, напротив, наблюдалось снижение уровня индустриализации на душу населения. Там укрепление сельскохозяйственного сектора, для которого образование не имело существенного значения, способствовало сохранению повсеместной неграмотности вплоть до ХХ века. В ХХ веке попыткам распространить начальное образование мешали низкая посещаемость и высокая вероятность быть отчисленным[197]. Несмотря на постепенное повышение востребованности образования, в 1960 году 72 % индийцев старше 15 лет не имели такового. Формирования существенного человеческого капитала не происходило, и в силу этого демографический переход в Индии был отложен до второй половины ХХ века.

Таким образом, в то время как выгоды от торговли в Великобритании ускорили снижение рождаемости и привели к значительному росту дохода на душу населения, в Индии они были направлены преимущественно на повышение коэффициента рождаемости. С 1820 года численность населения Индии, по сравнению с населением Великобритании, удвоилась, в то время как в Великобритании, по сравнению с Индией, удвоился доход на душу населения.

И все же господство, эксплуатация и асимметричные закономерности торговли в колониальную эпоху скорее усиливали уже существовавшие тенденции сравнительных преимуществ, а не формировали их. Чем же тогда объясняется неравномерность развития в доколониальный период? Что позволило одним странам стать индустриальными колонизаторами, а других вынудило оказаться в роли неиндустриальных колоний?[198]Чтобы разгадать загадку неравенства, нам нужно обнаружить причины, которые имеют еще более глубокие корни, чем те, которые мы выявляли до сих пор.

Представьте, как одним чудесным утром вы встаете, наливаете чашку кофе и, выйдя на крыльцо за газетой, с удивлением обнаруживаете, что у соседей во дворе трава зеленее.

Почему у них такой зеленый двор? Технический ответ может звучать так: при отражении света от лужайки ваших соседей длины волн соответствуют зеленой части спектра, а от вашей – желтой. Это абсолютно точное объяснение, но толку от него немного: оно не помогает нам разобраться в истоках вопроса. В более полном и менее формальном ответе упор делался бы на различия в количестве времени и сил, которые вы с соседями посвящаете уходу за лужайками, а также в методах ухода: поливе, стрижке, удобрении и применении пестицидов.

Тем не менее эти факторы, какими бы важными они ни были, все равно, возможно, не объясняют глубинных причин того, что трава у соседей зеленее. Они называют непосредственные причины видимых различий в качестве двух лужаек, за которыми стоят скрытые причины, объясняющие, почему ваши соседи с большей регулярностью поливают свою лужайку или почему им лучше удается бороться с вредителями. Если вы не понимаете роль этих глубинных факторов, то ваши попытки скопировать соседские методы ухода за лужайкой, какими бы упорными они ни были, не помогут вам добиться поразительной зелени, о которой вы так сильно мечтаете.

Видимые различия между двумя лужайками могут объясняться географическими факторами: разное качество почвы и уровень инсоляции способны сводить на нет ваши попытки воссоздать соседский успех. Различия также могут быть сопряжены со скрытыми культурными ценностями, которые показывают, в какой среде выросли вы сами и ваши соседи и какое образование вы получили. Такие культурные характеристики, как особенным образом ориентированное на будущее мышление, могут побуждать ваших соседей проявлять большую заботу и внимание к своей лужайке, поливать и стричь ее в оптимальное время.

Возможно, ваши участки находятся под юрисдикцией разных муниципальных органов. Ваш местный совет запретил поливать сады, чтобы беречь воду, а ваши соседи вольны поливать свою лужайку в любое время. В таком случае у вас не получается воссоздать садоводческие техники соседей и сделать свою лужайку такой же зеленой в силу институционального фактора. Или на действия ваших муниципальных властей может влиять более глубинная причина, связанная с составом сообщества ваших соседей, и она-то и приводит к существующим институциональным различиям. Более гомогенные сообщества лучше внедряют правила и коллективные решения об общих инвестициях в создание оросительной инфраструктуры и борьбу с вредителями, тогда как более гетерогенные сообщества получают преимущество от взаимного обогащения идеями при использовании разнообразных инновационных садоводческих техник. В этом смысле разница между двумя лужайками может быть обусловлена разнообразием населения.

Огромное неравенство в доходах между странами, как и различия в качестве двух лужаек, объясняются рядом причин: на поверхности лежат непосредственные факторы (такие как технологические и образовательные различия между странами), а в глубине – конечные факторы (институты, культура, география и разнообразие населения), которые проливают свет на корень несоответствий. Хотя порой бывает сложно разграничить влияние непосредственных и конечных факторов, разница между ними играет важнейшую роль, если мы хотим понять, как эти глубинные причины влияют на скорость вращения колес перемен человеческой истории и, соответственно, определяют темпы экономического развития в разных регионах.

Этот спутниковый снимок – одна из самых запоминающихся фотографий, сделанных из космоса.

Корейский полуостров

Спутниковый снимок ночного освещения. 2012[199]

В нижней части снимка запечатлен поздний вечер в процветающей Южной Корее: страна напоминает сияющую галактику звезд, которые лучатся светом благоденствия. Жители Южной Кореи возвращаются домой с работы по освещенным дорогам, по вечерам ходят в рестораны, торговые и культурные центры, залитые светом, или проводят время с семьями в прекрасно освещенных домах. В верхней части снимка находится одна из беднейших стран мира – Северная Корея, погруженная во тьму. Большинство жителей Северной Кореи рано ложатся спать и готовятся ко сну во мраке из-за периодических перебоев с электричеством. Северная Корея вырабатывает недостаточное количество электроэнергии, чтобы обеспечить свои нужды, и не может постоянно питать электричеством даже столичный Пхеньян.

Различия между Северной и Южной Кореей объясняются не географическими или культурными факторами и даже не недостатком у Северной Кореи знаний о принципах создания и обслуживания функциональной электросети. Большую часть последнего тысячелетия Корейский полуостров был единой социальной общностью, и его жители имели общие язык и культуру. Однако после Второй мировой войны Корея оказалась разделена на две сферы влияния – советскую и американскую, – и это привело к возникновению разных политических и экономических институтов. Бедность и технологическая неразвитость Северной Кореи, как и Восточной Германии до падения Берлинской стены, обусловлены существованием политических и экономических институтов, которые ограничивают личную и экономическую свободу. Недостаточно четкие рамки государственной власти, ограниченное верховенство закона, незащищенные права собственности наряду с изначально неэффективным централизованным планированием препятствуют предпринимательству и инновациям, стимулируя коррупцию и способствуя стагнации и нищете. Неудивительно, что в Южной Корее доход на душу населения в 2018 году был в двадцать раз выше, чем в Северной, а ожидаемая продолжительность жизни в 2020 году – на одиннадцать лет больше. Различия по другим показателям не менее серьезны[200].

Более двухсот лет назад британские политэкономы Адам Смит и Давид Рикардо подчеркнули важность специализации и торговли для экономического процветания. В частности, как отметил удостоенный Нобелевской премии американский специалист по экономической истории Дуглас Норт, наличие политических и экономических институтов, таких как обязывающие и подлежащие исполнению контракты, является важнейшей предпосылкой существования торговли, делает ее возможной и стимулирует ее. Проще говоря, если руководящие институты не могут предотвратить нарушение соглашений – или даже рэкет, воровство, запугивание, кумовство и дискриминацию, – торговля, вероятно, будет значительно затруднена, а традиционно сопряженные с ней преимущества станут менее доступны[201].

В далеком прошлом общества полагались на родственные связи, племенные и этнические структуры и неформальные институты, которые и должны были облегчать и стимулировать торговлю. Так, средневековые магрибские торговцы налагали коллективные санкции на тех, кто нарушал соглашения, и устанавливали связи между отдаленными поселениями, чтобы наладить процветающую международную торговлю по всей Северной Африке и за ее пределами[202]. Однако, когда человеческие общества стали больше и сложнее, возникла необходимость кодифицировать эти нормы. Развитие институтов, сопутствующих торговле, включая единую валюту, единый кодекс законов и защиту имущественных прав, позволило обществам подстегнуть экономический рост и подкрепить благотворный цикл взаимовлияния численности и состава населения и технического прогресса. Если стимулирующие торговлю институты появлялись поздно, общества отставали в развитии.

На протяжении всей человеческой истории концентрация политической и экономической власти в руках немногочисленной элиты, позволявшая ей оберегать свои привилегии и сохранять существующее неравенство, как правило, подавляла прогресс. Она душила свободное предпринимательство, не давала инвестировать в образование и сдерживала экономический рост и развитие. Ученые называют институты, которые позволяют элитам монополизировать политическую власть и способствуют сохранению неравенства, экстрактивными. Напротив, институты, которые децентрализуют политическую власть, охраняют имущественные права и стимулируют частное предпринимательство и социальную мобильность, называют инклюзивными[203]. В книге “Почему одни страны богатые, а другие бедные” Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон показали, что различия в такого рода политических институтах увеличивают неравенство между странами. Экстрактивные институты, как правило, препятствуют накоплению человеческого капитала, предпринимательству и техническому прогрессу, тем самым тормозя переход от стагнации к долгосрочному экономическому росту, а инклюзивные институты стимулируют эти процессы.

Тем не менее история показывает, что экстрактивные политические институты необязательно вредны на каждом этапе экономического развития. На самом деле время от времени диктаторы проводили масштабные реформы в ответ на внешние угрозы их режимам, как это произошло в Пруссии после ее поражения от Наполеона в 1806 году или в Японии во время реставрации Мэйдзи в конце XIX века. Более того, в течение трех десятилетий после раздела Корейского полуострова Южная Корея была диктатурой – она начала свой переход к демократии только в 1987 году – и все это время она демонстрировала впечатляющий рост, в то время как Северная Корея не развивалась. Обе Кореи изначально управлялись автократиями, и фундаментальное различие заключалось в их экономических системах. Диктаторы в Сеуле приняли меры по защите частной собственности, а также провели далеко идущие аграрные реформы, которые децентрализовали политическую и экономическую власть, в то время как их соперники в Пхеньяне предпочли массово национализировать частную собственность и земли и централизовать принятие решений. Эти различия еще на раннем этапе, задолго до того как Южная Корея стала демократией, дали ей огромную экономическую фору по сравнению с Северной Кореей. Точно так же недемократические режимы, которые прежде существовали в Чили, Сингапуре и на Тайване и до сих пор существуют в Китае и Вьетнаме, успешно стимулировали долгосрочный экономический рост, инвестируя в инфраструктуру и человеческих капитал, внедряя передовые технологии и продвигая рыночную экономику.

Тем не менее, хотя неинклюзивные политические институты могут сосуществовать с жизнеспособными инклюзивными экономическими институтами, это было скорее исключением, чем правилом, но именно оно в критические моменты человеческой истории играло ключевую роль. Существование инклюзивных институтов может отчасти объяснить, почему промышленная революция началась именно в Великобритании, а наличие экстрактивных институтов помогает пролить свет на то, почему бывшие колонии продолжают отставать в развитии даже спустя десятилетия после освобождения от колониального правления.

Беспрецедентный скачок, совершенный Великобританией в период промышленной революции, позволил стране установить контроль над огромными регионами планеты и построить одну из самых могущественных империй в истории. И все же на протяжении большей части человеческой истории жители Британских островов отставали от своих соседей из Франции, Нидерландов и Северной Италии по уровню благосостояния и образования. Великобритания в тот период была медвежьим углом Западной Европы. Британское общество было аграрным и феодальным, политическую и экономическую власть удерживала немногочисленная элита, а в большинстве секторов экономики в начале XVII века действовали монополии, дарованные королевским указом[204]. В Англии отсутствовали конкуренция и свободное предпринимательство, и потому монополизированные отрасли не были успешны в разработке новых технологий.

Как и многие другие правители, английские монархи были враждебно настроены к технологическим переменам и сдерживали технический прогресс королевства. Известен забавный пример с поздним зарождением британской текстильной промышленности. В 1589 году королева Елизавета I отказалась выдать священнику и изобретателю Уильяму Ли патент на вязальную машину. Она опасалась, что его изобретение повредит местным гильдиям и подстегнет безработицу, а вместе с ней и волнения. Отвергнутый английской королевой, Ли отправился во Францию, где король Генрих IV милостиво даровал ему желанный патент. Всего через несколько десятилетий брат Уильяма Ли вернулся в Великобританию, чтобы продать эту новейшую технологию, которая стала краеугольным камнем британской текстильной промышленности.

Однако в конце XVII века управляющие Великобританией институты подверглись радикальной перестройке. Попытки короля Якова II установить абсолютную монархию и его переход в католицизм вызвали ожесточенное сопротивление. Его противники нашли спасителя – Вильгельма Оранского, штатгальтера протестантских наций Голландии (а также мужа принцессы Марии, старшей дочери короля) – и настойчиво советовали ему захватить власть в Великобритании. Вильгельм откликнулся на их зов, сверг короля и был коронован под именем Вильгельма III, короля Англии, Ирландии и Шотландии. Этот переворот, прозванный “Славной революцией”, как несколько ошибочно считается, за относительно небольшое количество пролитой в ходе него крови, изменил баланс политических сил в Великобритании, поскольку, будучи иностранцем, не имеющим поддержки в Англии, в отличие от предшественника Вильгельм III в своей власти опирался на парламент.

В 1689 году король одобрил Билль о правах, отказавшись от возможности по своему желанию приостанавливать действие парламентских законов и согласившись отныне повышать налоги и формировать армию лишь с одобрения парламента. Англия стала конституционной монархией. Парламент начал представлять относительно широкий спектр интересов, включая интересы растущего торгового класса, и Великобритания основала инклюзивные институты, которые охраняли право на частную собственность, стимулировали развитие частного предпринимательства, поддерживали равенство возможностей и содействовали экономическому росту.

После “Славной революции” Великобритания активизировала свои попытки отказаться от монополий. Королевская Африканская компания, которой король Карл II даровал монополию на африканскую работорговлю, стала лишь одной из многих компаний, лишившихся влияния. Парламент также принял новые законы, стимулирующие конкуренцию в растущем промышленном секторе и ущемляющие экономические интересы аристократии. В частности, Великобритания снизила налог на промышленные печи, но повысила налог на землю, которой в основном владело дворянство.

Эти реформы, в то время уникальные для Великобритании, создали стимулы, которых не существовало больше нигде в Европе. Например, испанские монархи ревностно охраняли свою монополию на прибыль с трансатлантической торговли и часто направляли средства на финансирование войн и покупку предметов роскоши. В Великобритании, напротив, прибыль с трансатлантической торговли сырьем, товарами и рабами из Африки распределялась между многочисленными представителями торгового класса и потому шла в основном на накопление капитала и экономическое развитие. Эти инвестиции заложили основы беспрецедентного технологического роста в период промышленной революции.

Британская финансовая система в тот период также претерпела серьезную метаморфозу, впоследствии ускорившую экономическое развитие. Король Вильгельм III, ориентируясь на родную Голландию, внедрил в стране продвинутые финансовые институты, включая фондовую биржу, государственные облигации и центральный банк. Некоторые из этих реформ расширили доступ к кредитам предпринимателям, не принадлежащим к аристократии, и стимулировали повышение фискальной дисциплины английского правительства в соблюдении баланса между государственными расходами и налоговыми поступлениями. Парламент получил широкие полномочия по надзору над государственным долгом, а держатели облигаций – те, кто давал Короне деньги взаймы, – представительство при решении вопросов фискальной и монетарной политики. Благодаря этому доверие к Великобритании на международном кредитном рынке возросло, в результате чего она стала нести меньшие, чем другие европейские монархии, издержки при получении займов.

Раннему началу промышленной революции в Англии могли фактически способствовать проводившиеся до этого институциональные реформы[205]. Как мы рассказывали во второй главе, в XIV веке черная смерть убила почти 40 % обитателей Британских островов. Возникший в результате дефицит сельскохозяйственных работников привел к повышению переговорного потенциала крестьян и вынудил поместное дворянство поднять зарплату своим фермерам-арендаторам, чтобы предотвратить их миграцию из сельских районов в города. В ретроспективе очевидно, что чума нанесла смертельный удар феодальной системе, в связи с чем английские политические институты стали более инклюзивными и менее экстрактивными. Они способствовали децентрализации политической и экономической власти, стимулировали социальную мобильность и позволили большему сегменту общества участвовать в инновационном процессе и накоплении капитала. Тем временем в Восточной Европе более строгий феодальный порядок вкупе с низкими темпами урбанизации и растущим спросом на сельскохозяйственную продукцию Запада привел к тому, что черная смерть укрепила позиции аристократии и экстрактивные институты. Иными словами, если до эпидемии чумы разница между западно– и восточноевропейскими институтами была незначительной, то после нее различия усугубились, и это направило Западную и Восточную Европу по принципиально разным траекториям развития[206].

Историческая слабость гильдий в Великобритании в сравнении с континентальной Европой также сыграла свою роль в институциональных переменах, произошедших до начала промышленной революции. Гильдии, которые действовали по всей Европе, защищали интересы своих членов – квалифицированных ремесленников, занятых определенным делом, – и часто эксплуатировали свою монополию, чтобы сдерживать развитие предпринимательства и технический прогресс. Так, в конце XV века гильдия писцов в Париже сумела почти на двадцать лет отложить запуск первого в городе печатного станка[207]. В 1561 году гильдия латунщиков в Нюрнберге вынудила магистрат не дать ходу изобретению местного мастера по меди Ганса Шпаихи, который создал более совершенный станок со сложным суппортом, и пригрозить тюрьмой любому, кто осмелится внедрить его производственные техники[208]. В 1579 году городской совет Данцига отдал приказ тайно утопить изобретателя нового лентоткацкого станка, который грозил оставить без работы традиционных ленточников[209]. В начале XIX века во Франции разъяренные члены гильдии ткачей протестовали против Жозефа Мари Жаккара (1752–1834), изобретателя другого инновационного ткацкого станка, работавшего при помощи специальных картонных карточек с отверстиями – технологии, которая впоследствии вдохновила людей на создание первых компьютеров. Относительная слабость британских гильдий, напротив, могла быть следствием быстрого и практически нерегулируемого восстановления лондонского Сити после Великого пожара 1666 года, а также стремительного расширения рынка в других местах, поскольку в результате этого спрос на мастеров возрос настолько, что гильдии уже не могли его удовлетворить. Их слабость облегчала парламенту задачу охраны и поддержки изобретателей и давала британским промышленникам возможность быстрее и эффективнее внедрять новые технологии.

Благодаря этим институциональным реформам, в конце XIX века Великобритания управлялась в основном разнообразными интересами торговцев и предпринимателей, а не узкой элиты, решительно настроенной сдержать технический прогресс и сохранить неравенство. Во многих отношениях Великобритания стала первой в мире современной экономикой, и остальные страны Западной Европы вскоре начали ориентироваться на нее. Таким образом, хотя постепенные изменения привели к концу мальтузианской эпохи и началу эпохи роста, эти институциональные реформы вкупе с остальными факторами, которые будут описаны далее, подготовили в Британии исключительно плодородную почву для быстрого технологического развития – и именно тогда, когда человечество оказалось готово к фазовому переходу.

И раннее начало промышленной революции в Британии, и расхождение в экономической политике на Корейском полуострове показали, какое глубокое влияние институты могут оказывать на развитие и процветание. Но не может ли быть так, что особенно яркие примеры представляют собой исключение, а не правило? Когда в ходе человеческой истории институты эволюционировали более плавно, было ли это влиянием институциональных реформ на экономическое благополучие или же экономическое благополучие вело к институциональным переменам? Или наблюдаемая связь объясняется действием совсем других факторов?

На протяжении последних двух столетий наблюдается тенденция, согласно которой более богатые страны оказываются и более демократическими[210]. По одной из гипотез, демократия дает обществу силу одолевать группы особых интересов, стимулирует равенство возможностей и распределение талантов по профессиям, что, в свою очередь, подстегивает производительность труда и экономический рост. Иначе говоря, в силу того что демократия политически инклюзивна, она инклюзивна и экономически.

Однако, хотя демократии показывают более быстрый экономический рост, это необязательно значит, что демократия приводит к росту[211]. На самом деле, может быть и так, что экономический рост стимулирует появление среднего класса, который готов бросить вызов политическому статус-кво и способствовать проведению демократических реформ. Инклюзивные институты могут быть и результатом, а не причиной роста. Некоторые исследования в русле гипотезы модернизации действительно показывают, что экономический рост способствует демократизации[212]. Есть и другие варианты. Положительная корреляция может отражать влияние иных факторов, стимулирующих и демократию, и процветание. Например, может быть так, что рост произошел в демократиях по причинам, специфическим для конкретного региона, но географическая и культурная близость к центру промышленной революции подтолкнула другие страны к внедрению промышленных технологий наряду с демократическими институтами, которые создавали положительную ассоциацию демократии с ростом.

Одним из многообещающих методов решения этой головоломки может стать изучение влияния исторических событий, вызванных силами, которые не связаны с региональным экономическим развитием, но привели к неожиданным институциональным преобразованиям в одних регионах и не привели в других. Сопоставив изменения в экономическом развитии на протяжении длительного времени в подверженных и не подверженных действию этих сил регионах, мы сможем отделить влияние институтов от влияния других, смешанных факторов. Эпизоды завоеваний и колониализма могут стать для нас квазиестественными экспериментами такого рода.

Система принудительного труда, установленная испанскими конкистадорами, – мита – представляет собой любопытный пример постоянного неблагоприятного влияния экстрактивных институтов на экономическое развитие. В соответствии с митой местные жители в некоторых районах обязаны были отправлять одну седьмую своей мужской рабочей силы на испанские серебряные рудники. Хотя в 1812 году эта система прекратила существование, перуанские регионы, в которых она действовала, по-прежнему беднее соседних регионов, где систему не вводили, а уровень детского недоедания в них выше. Так проявляются долгосрочные последствия выборочной миграции самых работящих мужчин из регионов, где действовала мита (чтобы избежать работы на серебряных рудниках), а также возникновения за пределами районов миты крупных сельскохозяйственных общин, которые поддерживали развитие государственной инфраструктуры и способствовали долгосрочному благополучию своих обитателей[213].

Наполеоновское завоевание Пруссии после Великой французской революции дает еще один пример долгосрочного влияния институтов на экономический рост. В оккупированных регионах французы основали институты, стимулирующие экономический рост, – например, юридические системы, основанные на принципе равенства перед законом, – отказ от монополий профессиональных гильдий и ограничение привилегий прусской аристократии. Хотя вторжения обычно ассоциируются с беспорядками и эксплуатацией захваченных территорий, спустя десятки лет после ухода французов бывшие зоны оккупации в Пруссии оставались более развитыми, о чем свидетельствовали более высокие, чем в соседних районах, не попавших под оккупацию, темпы урбанизации[214].

Эти конкретные примеры позволяют предположить, что институты действительно могут оказывать долгосрочное влияние на процесс развития. Но подтверждает ли это более широкая история колониализма и завоеваний?

Колониальная эпоха знала масштабное обогащение колониальных держав и обнищание поколений коренных народов и рабов из Африки. Как показано в предыдущей главе, в разгар промышленной революции колониальная торговля усугубила это резкое расхождение в судьбах. Хотя колонизаторы часто были источником ужасающих разрушительных последствий для коренного населения, вполне вероятно, что в долгосрочной перспективе масштабные политические и экономические институты, которые колонизаторы – главным образом Великобритания, Франция, Португалия и Испания – навязали и оставили после себя, оказали устойчивое влияние на уровень жизни бывших колоний.

После колонизации обширных регионов Северной Америки, Австралии и Новой Зеландии, которые прежде были относительно малонаселенными и технологически отсталыми, в них начался быстрый экономический рост. Впрочем, этот рост ощущало скорее не коренное население, а быстро растущее сообщество мигрантов из Европы. И наоборот, плотно заселенные регионы Центральной и Южной Америки, где зародились самые продвинутые доколумбовы цивилизации – великолепные культуры ацтеков, инков и майя, – в Новое время развивались медленнее и были захвачены европейскими колониями в Северной Америке[215].

Такого поворота колеса фортуны практически никто не ожидал. Французский философ Вольтер выразил мнение многих, когда назвал британские и французские столкновения из-за североамериканских колоний, происходившие в 1754–1763 годах, “борьбой за несколько акров снега”. Семилетняя война завершилась победой Великобритании, и последовали территориальные переговоры, в ходе которых многие утверждали, что Британии следует потребовать у Франции передачи карибских владений, где экономика плантаций, возделываемых с использованием рабского труда, приносила огромные прибыли, а не колоний в Северной Америке, уже разоренных войнами[216]. И все же позже эти “несколько акров снега” стали одним из самых богатых регионов на планете. О причинах этого очевидного поворота колеса фортуны в последние десятилетия ведутся ожесточенные академические дебаты. Как наследие колониализма повлияло на долгосрочное развитие? Почему одни колонии превратились в процветающие государства, а другие не смогли выбраться из нищеты?

Одна из гипотез делает акцент на том, что большинство бывших колоний унаследовало правовые системы своих метрополий. Бывшие британские колонии и протектораты, включая Австралию, Канаду, Гонконг, Индию, Новую Зеландию и Сингапур, переняли английскую систему общего права, а бывшие испанские и португальские колонии, например Ангола, Аргентина, Боливия, Бразилия, Чили, Колумбия, Индонезия и Мексика, внедрили у себя в том или ином виде систему гражданского права. Системы общего права лучше защищают инвесторов и имущественные права, и эмпирические исследования свидетельствуют о наличии положительной корреляции между внедрением системы общего права и экономическим процветанием. В долгосрочной перспективе бывшие британские колонии, как показывают измерения дохода на душу населения, оказались более экономически развитыми, чем бывшие колонии других мировых держав[217]. И все же мы не можем отметать возможность того, что британцы колонизировали регионы с более высоким экономическим потенциалом или что свою роль играли определенные навыки, методы и подходы к управлению экономикой, которыми обладали сами британские колонизаторы.

Возможно, свой вклад в долгосрочное институциональное влияние колониализма внесли и различные климатические условия. Климат и почвы Центральной Америки и Карибского бассейна были лучше приспособлены для выращивания кофе, хлопка, сахара и табака – культур, для успешной культивации которых необходимы большие плантации. В связи с этим сельскохозяйственный сектор, появившийся в этих регионах в колониальную эпоху, характеризовался централизованным землевладением, которое предполагало неравномерное распределение богатств, использование принудительного труда и даже существование рабства – самого экстрактивного из всех институтов, – а это поддерживало неравенство и сдерживало рост. По сути, и позднее сильная концентрация землевладения в Центральной и Южной Америке, Карибском бассейне и на юге США продолжала душить экономическое развитие. Как мы видели в четвертой главе, землевладельцы, особенно крупные, которые в значительной степени или даже полностью полагались на доход от сельского хозяйства, имели сильный стимул препятствовать инвестициям в государственное образование, чтобы подавить желание работников переезжать в города, где наблюдался высокий спрос на квалифицированную рабочую силу. Эти экономические силы непосредственным образом сдерживали накопление человеческого капитала, индустриализацию и экономический рост[218].

Климатические условия в колониях Северной Америки (за исключением Юга), напротив, лучше подходили для смешанного сельского хозяйства, выращивания зерна и скота, и способствовали развитию сети мелких семейных ферм, более равномерному распределению богатства и формированию инклюзивных политических институтов, таких как демократия, равенство перед законом и защита прав собственности, которые способствовали долгосрочному процветанию[219]. По иронии судьбы эти институты порождали серьезную дискриминацию: неотъемлемыми элементами такой “инклюзивности” были отрицание гражданских свобод и эксплуатация афроамериканцев.

Еще одна гипотеза, связанная с предыдущей, гласит, что причина, по которой Центральная и Южная Америка, некогда технологически более развитые, чем их северные соседи, в результате стали более бедной частью Американских континентов, заключается в мрачном косвенном следствии различий в плотности населения в доколумбовый период. В мальтузианскую эпоху, поскольку технический прогресс и плотность населения были неразрывно связаны, самые густонаселенные регионы были и самыми развитыми обществами. Вследствие этого у колониальных режимов в таких процветающих регионах было больше стимулов для создания институтов, которые извлекали бы богатство из огромного коренного населения. Когда эти колонии обрели независимость, могущественные местные элиты, сменившие европейских колониалистов, сохранили экстрактивные институты, сдерживающие рост, чтобы поддерживать и извлекать выгоду из сохраняющегося экономического и политического неравенства, обрекая эти регионы на отсталость[220]. Более низкая плотность населения в менее развитых районах, напротив, позволила колониальным режимам заселять и развивать эти регионы для себя, хотя чаще всего и после вытеснения и порабощения коренного населения. В связи с этим для собственной выгоды и для выгоды потомков они сформировали инклюзивные институты, способствующие росту. Несмотря на сильнейшую дискриминацию по отношению к афроамериканцам и коренному населению, эти институты способствовали экономическому развитию этих регионов и сыграли свою роль в изменении их судьбы.

Однако колониальная эпоха запустила на колонизированных территориях и другие трансформационные процессы, помимо институциональных. Кроме того, потенциал роста в колониях вряд ли был однородным, учитывая огромные различия в агроклиматических характеристиках. Как нам разобраться в действии этих различных сил и отделить устойчивое влияние институтов?

Европейцы, как правило, не иммигрировали в больших количествах в колонии, где наблюдался относительно высокий уровень смертности от таких болезней, как малярия и желтая лихорадка. Большинство европейцев, приезжавших в эти регионы, были не обычными поселенцами, как это происходило в Северной Америке, а членами правящей элиты – чиновниками и военными, – которые прибывали лишь на время и создавали институты для эксплуатации и порабощения местного населения. В регионы с относительно невысокой распространенностью этих смертельных болезней, например в Северную Америку, напротив, мигрировало множество европейских поселенцев, которые поддерживали создание инклюзивных институтов, стимулирующих иммиграцию и долгосрочный экономический рост. На исходе колониальной эпохи независимые государства, возникшие в Северной Америке, Австралии и Новой Зеландии, сохранили эти полуинклюзивные институты, а местные элиты в Африке, Латинской Америке и Карибском бассейне унаследовали и усовершенствовали экстрактивные институты.

Таким образом, уровень смертности различных групп поселенцев может быть индикатором, который предсказывает характер современных институтов, возникавших вместе с ними. При условии, что уровень смертности поселенцев (и условия, ставшие причиной болезней) не имеют прямого влияния на современное экономическое благополучие, эти показатели можно использовать в качестве переменной для оценки воздействия этих институтов на экономическое процветание. Исследования, основанные на такой методологии, показывают, что исторические институты управления оказывают существенное влияние на благосостояние нации в современную эпоху[221].

Тем не менее критики утверждают, что, поскольку эти болезни могли быть смертельными и для местного населения, их распространенность могла снизить производительность труда коренных жителей, а вместе с ней и благосостояние регионов, даже без косвенного влияния политических институтов[222]. Сегодня уровень смертности в регионах, где в прошлом наблюдался высокий уровень смертности европейцев, действительно выше. Таким образом, возможно, дело было не только в характере институтов, создаваемых в подверженных болезням регионах, но и в самом факте, что эти регионы были подвержены болезням, которые обрекали их на столетия экономической отсталости.

Кроме того, сложно отделить воздействие институциональных изменений от влияния человеческого капитала, привезенного европейскими поселенцами. Мигрируя в колонии и вытесняя многочисленное местное население, европейцы привозили с собой знания, навыки и торговые связи с родными странами. Факты свидетельствуют о том, что колонии с высокой концентрацией европейских поселенцев в XIX веке действительно имели значительно более высокие шансы на экономический рост, чем колонии, состоящие преимущественно из коренного населения[223]. Возможно, серьезное воздействие институтов отчасти объясняется непосредственным влиянием самих европейских иммигрантов и привезенного человеческого капитала на экономическое развитие. Высказывались даже мнения, что уровень человеческого капитала в прошлом служит более надежным индикатором наблюдаемого сегодня дохода на душу населения, чем характер и качество политических институтов[224].

С этой точки зрения относительно быстрое, по сравнению с Мезоамерикой и Южной Америкой, экономическое развитие Северной Америки нельзя считать следствием поворота судьбы, как это изначально может показаться. Очевидно, оно также не отражает изменений в благосостоянии коренного населения, которое в Северной Америке было либо истреблено, либо перемещено. Скорее оно указывает на постоянство фортуны, так как в богатых регионах Северной Америки сегодня живут люди, чьи предки эмигрировали из более богатых регионов мира[225].

Кроме того, стоит отметить, что в некоторых регионах воздействие колониальных институтов на процесс экономического развития может перевешиваться влиянием ранее существовавших институтов. Рассмотрим африканский континент. Многие африканские этнические группы оказались произвольным образом разделены искусственными границами, проложенными европейскими империями в эпоху, называемую дракой за Африку (1884–1914). Эти границы разделили деревни, где жили представители одного этноса, имевшие общие племенные организации и языки, между разными странами, подчинив их разным институтам управления. Сравнение этих деревень позволяет провести количественную оценку воздействия национальных институтов на экономическое процветание, не учитывая при этом влияние этнических институтов. Любопытно, но факты свидетельствуют о том, что на современное экономическое развитие Африки в первую очередь повлияли существовавшие там ранее местные социальные структуры и этнические институты, а не национальные центральные институты, сохранившиеся с колониальной эпохи[226].

Итак, что мы можем сказать? В колониальную эпоху в одних колониях сформировались экстрактивные институты, которые впоследствии продолжили существовать, в то время как в других возникли в основном инклюзивные институты, на которые повлияли особенности географического положения, болезни, связанные со средой обитания, и плотность населения. Имеющиеся в настоящий момент данные говорят о том, что эти институты оказали значительное продолжительное влияние на экономическое развитие бывших колоний, хотя такие важные факторы, как болезни, связанные со средой обитания, и человеческий капитал колонизаторов, могут вносить искажения и препятствовать четким количественным выводам. Но как насчет обществ, которые не были колонизированы? Каково происхождение их институтов и почему институты, стимулирующие технический прогресс, а вместе с ним и экономическое процветание появились сначала в Европе, а не, скажем, в крупных и развитых цивилизациях Азии? И почему в Европе они возникли сначала в Британии, а не во Франции или Германии?

Институциональные реформы, которые проводились в критические моменты человеческой истории, вызванные войнами, болезнями, капризными, харизматичными и жестокими лидерами или превратностями судьбы, иногда становились причиной расхождения в траекториях развития по всему миру[227]. Если бы Средневековую Европу обошла стороной черная смерть или Яков II одолел Вильгельма Оранского на поле боя, то феодализм и абсолютная монархия могли бы продержаться в Англии дольше и промышленная революция произошла бы в другом месте или в другое время. В некоторых ситуациях, например на Корейском полуострове, относительно случайные политические события – разделение страны по 38-й параллели – обрекли две группы одинаковых людей на абсолютно разную экономическую судьбу, несмотря на стабильность их изначального географического и культурного положения. Иначе говоря, возможно, некоторые институциональные перемены в критические моменты заканчиваются развилкой, где пути развития расходятся, и тем самым выступают непосредственной причиной растущего неравенства между странами. В отличие от географических и культурных факторов, которые не меняются со временем, институты порой меняются очень быстро и становятся источником особенно радикальных перемен.

И все же “случайные” институциональные перемены происходят довольно редко: как правило, институты остаются почти неизменными на протяжении столетий и очень медленно модифицируются, даже если технологические и коммерческие сдвиги требуют срочных реформ. На самом деле основное влияние институтов может заключаться в их преемственности и, следовательно, в постоянном воздействии на развитие, как это было с экстрактивными институтами в Латинской Америке и способствующими росту институтами в Северной Америке.

Институты по большей части развивались постепенно в ответ на долгосрочное давление или тенденции – по мере того, как общества усложнялись, изменения в окружающей среде открывали новые возможности для торговли и вели к спросу на общественную инфраструктуру, климатические условия требовали сотрудничества для построения ирригационных систем, растущая численность и разнообразие населения повышали важность социальной сплоченности[228]. Именно эти факторы – культурные, географические и социальные – и нужно изучить, если мы хотим пролить свет на истоки господствующих институтов в тех странах, которые никогда не были колониями.

Более того, мы можем достичь пределов способности политических институтов объяснять различия в экономическом благополучии, когда начнем изучать большие различия между западноевропейскими демократиями, чей доход на душу населения в 2020 году варьировался от 17 676 долларов в Греции до 51 126 долларов в Швеции, 86 602 долларов в Швейцарии и 115 874 долларов в Люксембурге[229]. Точно так же потребуются дополнительные факторы, чтобы объяснить многовековое сохранение значительных различий внутри стран, таких как пропасть между Северной и Южной Италией, которые в принципе объединяют одни и те же центральные управляющие институты, так как страна была политически унифицирована во второй половине XIX века.

Мы увидели, как способствующие росту политические и экономические институты подкрепляли благотворный цикл взаимовлияния технического прогресса и численности и состава населения, ускоряя переход к эпохе современного роста. Мы также рассмотрели, как замедляющие рост институты, напротив, вставляли палки в колеса этих перемен, сдерживая развитие и способствуя долгосрочной экономической отсталости. Но, как мы увидим дальше, на эти институты влиял широкий набор культурных, географических и социальных факторов, которые вступали с ними во взаимодействие, в одних случаях ограничивая инновации и накопление человеческого капитала, а в других – способствуя техническому прогрессу, инвестициям в образование и демографическому переходу.

Чтобы правильно понять роль этих факторов, нам следует продолжить движение вспять по пути человеческой истории и рассмотреть в первую очередь истоки культурных характеристик, которые повлияли на процесс роста.

„Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, – утверждал Иисус, – нежели богатому войти в Царство Божие”. Об этом говорили все основатели церкви: христианские богословы на протяжении многих веков враждебно относились к стремлению к личному обогащению и считали его препятствием для духовного развития и спасения души. Апостол Павел даже сказал, что „корень всех зол есть сребролюбие”. Богословы более позднего времени разделяли это мнение, и Фома Аквинский в XIII веке объявил корыстолюбие грехом. Кроме того, христиане верили, что в Судный день общественный порядок будет разрушен, и кроткие „унаследуют землю”[230].

В 1517 году христианство пережило потрясение, когда немецкий монах и богослов Мартин Лютер прибил свои 95 тезисов к двери Замковой церкви Виттенберга, выступив против продажи индульгенций католической церковью. Лютер хотел реформировать церковь, а не порвать с ней, но между ним и сторонниками папства вспыхнули ожесточенные споры, которые привели к необратимому расколу. В 1520 году папа Лев X официально отлучил Лютера от церкви, а Лютер в ответ у всех на глазах сжег папскую буллу об отлучении – Exsurge Domine – вместе с книгами канонического права. В этом костре сгорели и последние мосты, которые связывали его с католической церковью, в результате чего лютеранство выделилось в отдельное движение в христианском мире, и в Западной Европе началась протестантская Реформация.

Протестантизм привел к пересмотру религиозных норм и представлений о множестве вопросов, включая бережливость, предпринимательство и богатство. Как мы уже замечали в пятой главе, Лютер (1483–1546) оспорил посредничество церкви между человеком и Богом, предложив людям самостоятельно читать Библию, то есть внедрив радикальную практику, которая побудила его последователей обучаться грамоте. Французский богослов Жан Кальвин (1509–1564), основатель кальвинистской ветви протестантизма, утверждал, что все верные христиане обязаны служить Богу, усердно работая, живя в скромности и воздерживаясь от расточительства и блуда, а экономический успех может считаться знаком, что человек был избран Господом и, возможно, предназначен для спасения. К накоплению богатства благосклонно относились и другие новые ветви христианства. Так, английский священник XVIII века Джон Уэсли (1703–1791), основавший методизм, призывал своих сторонников накапливать богатство и делать щедрые пожертвования на благотворительные нужды[231]. Эти направления христианства, начавшие набирать обороты в Германии, Швейцарии, Франции, Англии, Шотландии и Голландии, а также цистерцианцы, существовавшие еще до Реформации, способствовали формированию таких культурных черт, как бережливость и трудолюбие, которые обычно ассоциируются с экономическим ростом[232].

Протестантизм заронил первые семена современного представления о связи культурных характеристик с экономическим ростом. Как хорошо известно, в 1905 году немецкий социолог Макс Вебер опубликовал весьма влиятельную работу “Протестантская этика и дух капитализма”. По утверждению Вебера, протестантизм внушил людям мысль, что способность накопить богатство в этом мире убедительно указывает на вероятность попадания в рай, и таким образом узаконил стремление к богатству ради богатства, а праздность сделал поводом для стыда. Исходя из этого Вебер считал, что протестантская этика стала источником “духа капитализма” в Западной Европе.

Тезис Вебера подвергался критике за то, что в возникновении капитализма он отдавал приоритет силе идей перед материальным силами, о которых говорил Маркс. Тем не менее есть свидетельства в пользу того, что “протестантская этика” сыграла свою роль в появлении культурных характеристик, которые способствовали экономическому росту. В XIX веке в тех регионах Пруссии, где была относительно велика доля протестантского населения, действительно наблюдался более высокий уровень грамотности и экономического процветания, чем в других регионах, а предрасположенность протестантов к инвестициям в образование внесла свой вклад в долгосрочное влияние этого движения на экономическое благополучие[233]. Более того, современные данные из регионов, прежде входивших в состав Священной Римской империи, показывают, что принадлежность к протестантизму сегодня ассоциируется со значительно более высокой вероятностью стать предпринимателем[234].

Но даже если оставить в стороне важность протестантской этики для процесса роста, очевидно, что культура является ключом и иногда играет критическую роль в процессе экономического развития.

Культурные характеристики – общие ценности, нормы, убеждения и предпочтения, превалирующие в социуме и передаваемые из поколения в поколение, – часто существенно влияют на процесс развития общества. В частности, культурные атрибуты, которые склоняют население к поддержанию или отказу от крепких семейных уз, межличностному доверию, индивидуализму, ориентации на будущее и инвестициям в человеческий капитал, имеют значительные долгосрочные последствия для экономики[235].

Граница между личными и культурными характеристиками часто кажется размытой. Одни люди могут активно вкладываться в образование детей в силу ценностей, которых придерживается их социальная, этническая или религиозная группа, тогда как другие – руководствоваться личными представлениями, отражающими их жизненный опыт, воспитание и семейные традиции. Однако ценности, убеждения и предпочтения человека редко пребывают в отрыве от социальных и культурных факторов, и когда вариации этих норм отчетливо проявляются в разных этнических, религиозных или социальных группах, вполне вероятно, их стоит считать по большей части культурными, а не индивидуальными различиями. Иными словами, именно культурный компонент важен для понимания неравенства между группами.

Каким же образом эти культурные характеристики возникли, сохранялись в обществе и влияли на его эволюцию в ходе человеческой истории?

Примером культурной характеристики, которая возникла довольно спонтанно, сохранилась благодаря своим отсроченным непредвиденным преимуществам и, как оказалось, имела долгосрочное влияние, служит иудаизм. Почти 2000 лет назад в ходе борьбы за власть между соперничающими сектами иудаизма несколько еврейских мудрецов стали лоббировать всеобщую грамотность. Самыми известными сторонниками этой идеи были рабби Шимон бен Шетах, живший в I веке н. э., и первосвященник Иисус, сын Гамалиила, живший примерно веком позже. Они настаивали, что еврейские родители обязаны обучать своих сыновей. Как мы показали в пятой главе, эта доктрина казалась поистине революционной в период, когда уровень грамотности был чрезвычайно низок, малое количество профессий требовало умения читать и писать, а большинство семей не могли ни позволить себе отказаться от труда сыновей, ни оплачивать их образование[236].

Такие культурные инициативы можно считать общераспространенной идеей, которая часто возникает в человеческих обществах, но редко выживает и приводит к значительным долгосрочным культурным изменениям[237]. Тем не менее в этом случае ряд событий способствовал закреплению новой культурной нормы. После Первой Иудейской войны против Римской империи, разразившейся в Иудее в 66 году н. э., римляне разрушили Иерусалим и Иерусалимский храм. Исчезло несколько основных ветвей иудаизма, включая саддукеев, религиозную элиту, а также зелотов, которые боролись за независимость Иудеи. Господствующее положение в еврейском мире заняло относительно умеренное течение фарисеев, считавших изучение еврейских текстов важнее ритуальных богослужений в храме. Ученые фарисеи выступали за доступ масс к образованию и впоследствии ввели культурные санкции против семей, которые не отправляли сыновей в школу, невольно вынудив бедняков порвать с иудаизмом.

Надеясь укрепить выжившие остатки побежденного народа, рабби Иехуда ха-Наси, который в начале III века н. э. был главой еврейского сообщества в оккупированной римлянами Иудее, неизменно подчеркивал важность чтения Торы и соблюдения изложенных в ней заповедей. В последующие века изгнание евреев с родины и появление законов, запрещающих им владеть землей в местах, где расселялась диаспора, сделали инвестиции в человеческий капитал – по природе своей движимый актив – особенно привлекательными и оправданными. Дальнейшая урбанизация мусульманского мира и средневековой Европы, повысившая спрос на квалифицированную рабочую силу, укрепила преимущества этой культурной нормы и ускорила переход евреев от сельскохозяйственных профессий к торговым и востребованным в городе, которым требовалось учиться.

Как и в случае с биологическими мутациями, культурные изменения порой появляются “случайно”, но выживают или исчезают не по воле случая[238]. Норма грамотности и чтения книг не могла возникнуть ни в еврейском, ни в протестантском обществе без указаний еврейских мудрецов и проповедей Лютера, а также, вероятно, она не укоренилась бы, если бы усвоившие ее люди не получали преимуществ, обусловленных торговой и экономической обстановкой, хотя первые сторонники изучения Торы о таких преимуществах не думали и не ссылались на них.

Разные общества в разных местах в разное время неизбежно вырабатывали разные нормы, чтобы приспособиться к конкретным экологическим условиям обитания. В разные периоды в разных цивилизациях мыслители и лидеры предлагали бесчисленное множество инициатив по реформированию норм, ценностей и верований. Тем не менее в основном культурные черты сохранялись и стимулировали значительные культурные изменения, когда либо географические и климатические характеристики и болезни, связанные со средой, либо технологические, коммерческие и социальные условия усиливали преимущества новых культурных характеристик.

Люди вырабатывали традиции и нормы, которые регулировали, например, рацион питания, права собственности, социальную сплоченность, структуру семьи и гендерные роли. Индивиды в обществах обычно считают, что их традиции основаны на вечных и важных истинах, и придерживаются и увековечивают их, необязательно всегда понимая их изначальное назначение и истинные адаптационные причины их существования[239]. Эта психологическая склонность соблюдать существующие культурные нормы, не подвергая их сомнению, дает преимущество в выживании. Общества, которые почти ничего не знают о биологии человека, групповом сознании и экологических факторах, воздействующих на места их обитания, способны процветать в сложных и ненадежных условиях, ведя себя так, словно располагают необходимыми базовыми знаниями, благодаря накопленной поколениями методом проб и ошибок мудрости, отразившейся в древних традициях, вечных верованиях и универсальных правилах. Подобным образом, унаследовав предписания относительно рациона, которые были выработаны в ответ на плохие санитарные условия и ограниченную способность отличать ядовитые дикие растения от питательных, новые поколения были избавлены от потенциально смертельного процесса обучения и адаптации к этим условиям.

Наличие огромного разнообразия культур в мире является результатом адаптации каждого общества к уникальной экологической нише и историческим обстоятельствам[240]. А значит, этот процесс не порождал никакой иерархии норм на планете. Тем не менее, как утверждал основатель школы культурной антропологии Франц Боас, единственная общая для большинства культур черта – ошибочное и иногда разрушительное убеждение, что их нормы правильные и универсальные. Возможно, эта тенденция и способствовала появлению расизма как культурной черты во многих обществах. Изображение других людей и культур как низших или даже не вполне человеческих часто использовалось завоевателями и колониальными державами в качестве морального оправдания эксплуатации, рабства, геноцида и способствовало возникновению огромного неравенства между ними и людьми, которых они колонизировали[241].

Неудивительно, что многие из сохраняющихся норм способствуют долгосрочному процветанию их носителей. Эти характеристики включают бо́льшую тенденцию к более широкому сотрудничеству, которая возникла в регионах, где географические особенности требовали развития государственной сельскохозяйственной инфраструктуры, такой как устройство террас и ирригационных систем, а также принятие более ориентированного на будущее поведения, которое развилось в земледельческих сообществах, где плоды урожая используются в течение значительного времени после инвестиций в посадку, и проявление большего доверия к незнакомцам, характерное для регионов, где неустойчивость климата требовала разделения рисков. Эти черты возникли в разное время в разных местах, но все они сохранялись и распространялись, поскольку приносили пользу обществу в целом.

Но затем в одном из регионов мира произошла радикальная трансформация, которая активизировала эти способствующие росту характеристики и привела к возникновению “культуры роста”.

На протяжении большей части человеческой истории люди, которые могли бы усомниться в убеждениях и предпочтениях, унаследованных от предков, не имели возможности найти им лучшие альтернативы. Культурная мудрость и традиция почитались, потому что помогали выжить, а поскольку мало кто понимал, как именно они способствуют благополучию, в эволюционном отношении было рискованно сомневаться в их весомости. В связи с этим большинство человеческих обществ в истории противилось быстрым культурным переменам наподобие тех, что неизменно сопровождают технический, философский и научный прогресс. Напротив, культуры часто подчеркивали мудрость древних предков, почитая далекое прошлое со смесью ностальгии и идеализма. Так, ортодоксальный иудаизм по-прежнему придерживается веры в “спуск поколений” – убеждения, что прошлые поколения были мудрее и ближе к Богу и что едва ли что-то может сравниться с глубокими и аргументированными толкованиями Библии еврейскими мудрецами, жившими тысячу лет назад.

Однако в определенный момент технический прогресс набрал такую скорость, что преимущества консерватизма стали меркнуть и преклонение перед древней мудростью начало постепенно угасать. Популярный памфлет “Битва книг”, опубликованный англо-ирландским писателем Джонатаном Свифтом в 1704 году, содержит особенно яркое описание духа времени: в нем новые и старые книги в библиотеке оживают и вступают в драку. Битва книг была метафорой противоборства, которое началось с появлением гуманизма в эпоху Возрождения, набрало силу в XVII веке и принялось сотрясать Европейский континент. С одной стороны, были “новые”, которые утверждали, что вполне возможно пойти дальше древнегреческих и древнеримских мыслителей. С другой – консервативно настроенные “древние”, полагавшие, что древние мыслители были гораздо мудрее и осведомленнее современных философов и ученых, главной целью которых должно стать спасение, воссоздание древнего знания и подражание ему.

Эти дебаты ознаменовали наступление уникального исторического момента: впервые прогрессивные философы стали одерживать верх над своими противниками. В эссе 1784 года “Что такое Просвещение?” Иммануил Кант писал:

Просвещение стало обращенным к людям призывом доверять себе и иметь смелость отвергать устаревшие культурные традиции. Оно стимулировало развитие более скептического, эмпирического и гибкого подхода к миру в надежде в сжатые сроки создать новую культуру, основанную не на вере в традиции прошлого, а на убеждении, что лучший мир можно построить с помощью научного, технического и институционального прогресса. Такое мировоззрение, подходящее для быстрого приспособления к меняющейся среде, не так давно с подачи экономического историка Джоэла Мокира стало называться культурой роста[243].

По мере того как техническое и социальные перемены решительно нарастали, индивиды и общества, принимавшие новые идеалы, преуспевали. Произошел радикальный сдвиг парадигмы относительно прошлых периодов, когда темп прогресса был ниже, а идеалы Просвещения считались менее желательными, чем преклонение перед мудростью древних и соблюдение традиций.

Тем не менее природа и цель культуры заключаются в том, чтобы сохранять и помнить, а не отвергать прошлое и приветствовать перемены, и эта внутренняя устойчивость означает, что для большинства сообществ быстрая трансформация была либо сложной, либо невозможной.

Согласно гипотезе экономного генотипа эволюционная адаптация позволяла людям выживать в периоды продовольственного дефицита за счет накопления запасов жира. В современных обществах с изобилием еды эта же адаптация, наоборот, сыграла ключевую роль в мировой эпидемии ожирения и стала одной из главных причин заболеваемости и смертности[244]. Сохранение характеристики, которая ставит человека в неблагоприятное положение в современном мире, говорит о том, что биологические особенности эволюционируют медленнее, чем среда обитания человека.

Культурные характеристики, конечно, отличаются от биологических. Они передаются не вертикально от поколения к поколению, как это происходит в случае с генами, а горизонтально среди сверстников. Такая социальная передача происходит посредством обучения, подражания, образования и запретов, а это значит, что культурные характеристики могут эволюционировать гораздо быстрее, чем наш геном. Тем не менее культурные характеристики эволюционировали медленнее, чем условия жизни, и в отличие от институциональных особенностей они редко переживают быструю трансформацию даже в условиях серьезных изменений окружающей среды.

Примером влияния культурной инерции на экономическое развитие могут служить разные траектории развития Северной и Южной Италии. С 1871 года Италия – унитарная республика, управляемая одной группой политических, правовых и экономических институтов. На Апеннинском полуострове, в отличие от Корейского, нет государственной границы, отделяющей северную часть от южной, и все же уровень экономического развития двух итальянских регионов значительно различается: в большом числе районов юга доход на душу населения составляет лишь две трети от уровня зажиточного севера.

В 1958 году американский политолог Эдвард Бэнфилд высказал важную идею, что более низкий уровень благосостояния Южной Италии объясняется более крепкими семейными связями[245]. Ученый утверждал, что более крепкие семейные связи уменьшают доверие за пределами родственной группы, ослабляют кооперацию в стремлении к общим целям социума и тем самым снижают уровень экономического благополучия в регионе. Аналогичным образом более крепкие узы нуклеарной семьи, как правило, отрицательно сказываются на уровне доверия в обществе, участии в политической жизни, положении женщин на рынке труда и географической мобильности[246]. Удостоенный Нобелевской премии американский экономист Кеннет Эрроу отмечал, что, поскольку заключение коммерческих сделок часто основано на доверии, его отсутствие вредит развитию торговли, а низкий уровень доверия, возможно, объясняет, почему юг Италии менее экономически развит, чем север[247].

Но откуда взялась эта разница в уровне доверия и крепости семейных уз? Почти через тридцать лет после выхода исследования Бэнфилда американский политолог Роберт Патнэм опубликовал не менее значимую работу, в которой объяснил эти загадочные различия в развитии. Тысячу лет назад Южной Италией управляли нормандские короли, которые установили в регионе феодальный строй, в то время как северные города получили относительную свободу, сбросив гнет Священной Римской империи, и могли развивать более демократические институты[248]. В связи с этим жители Северной Италии исторически активно участвовали в политике, вносили свой вклад в общественные дела и учились доверять окружающим, а жители Южной Италии привыкли не иметь голоса в иерархической политической системе. Таким образом, согласно Патнэму, на севере Италии возникла культура, стимулирующая демократию, а крупные районы юга захватили мафиозные кланы и взяли под контроль институты, сохранившиеся со времен феодализма.

Патнэм утверждал, что огромную роль в становлении демократии играет социальный капитал, то есть совокупность культурных характеристик, стимулирующих доверие и гражданское участие в политике. Факты подтверждают его гипотезу. Современным жителям итальянских городов, получивших независимость в относительно раннем Средневековье, свойственны более высокая приверженность демократическим и гражданским нормам, а также более высокий уровень доверия и экономического благосостояния[249]. Социальный капитал также способствует большей открытости современным финансовым инструментам, а значит, и экономическому процветанию. Жители Северной Италии, которая характеризуется более высоким уровнем социального капитала, что выражается, например, в более высокой явке избирателей и более высоких показателях донорства крови, обычно держат свое состояние в банках, пользуются кредитными картами, делают вложения в ценные бумаги и получают ссуды. Кроме того, социальный капитал имеет стойкий долгосрочный эффект: итальянцы, переехавшие в другие регионы Италии, по-прежнему испытывают влияние культурного наследия своей родины.

Пример Италии показывает важность культурных атрибутов, связанных с социальным капиталом. Он дает понять, что эти характеристики сохраняются веками, а институциональные изменения, случившиеся в далеком прошлом, продолжают воздействовать на последующее социальное и политическое развитие. Следы долгосрочного исторического влияния культуры видны также в других регионах. Так, империя Габсбургов управляла огромной частью Центральной и Восточной Европы с середины XV до начала XX века и славилась эффективностью своих институтов. В регионах Восточной Европы, которые пребывали под властью Габсбургов, до сих пор наблюдается более высокий уровень доверия к институтам управления и более низкий уровень коррупции, чем в соседних регионах (даже в пределах той же страны), в прошлом входивших в состав Османской или Священной Римской империи[250].

Непреходящее наследие работорговли в Африке дает еще один яркий пример долгосрочного воздействия социального капитала – или его недостатка. В разных частях Африки рабство существовало вплоть до XV века, но с развитием трансатлантической торговли порабощенными африканцами в Западной Африке значительно увеличились случаи похищения и межэтнические конфликты. Так местные вожди отреагировали на огромный спрос со стороны европейских работорговцев. Подобные травмирующие практики приводили к возникновению недоверия к европейцам и чужакам, а также к собственным соседям и родственникам. Согласно исследованиям “Афробарометра”, в странах Черной Африки значительный разрыв в уровне межличностного доверия между регионами, пострадавшими от работорговли, и регионами, которым удалось ее избежать, сохраняется и спустя более чем столетие после того, как работорговля подошла к концу[251].

Пожалуй, лучше всего стойкость культурных характеристик проявляется в среде иммигрантов и их потомков. Как легко предположить, адаптация к внезапному изменению среды обитания и институтов управления может оказаться длительным процессом. Многие убеждения иммигрантов в Европе и в Северной Америке, например о праве женщин работать и о независимости детей, довольно быстро приходят к общему знаменателю с убеждениями местных жителей, но даже иммигранты в четвертом поколении обычно сохраняют часть религиозных и моральных представлений своей родной культуры[252]. Этот разрыв в адаптации может отражать тот факт, что некоторые культурные ценности не оказывают значительного воздействия на экономическое благосостояние, а значит стимул к быстрой культурной адаптации невелик, и в этих обстоятельствах индивиды, как правило, сохраняют ценности и традиции своих предков.

Подводя итог, можно сказать, что культурные характеристики выделяются из множества факторов и определяют главным образом адаптивную реакцию на нашу среду обитания. Изменения в этой среде, будь то новые институты, технологии, появление новых культур, установление торговых отношений или миграционные процессы, оказали большое влияние на появление и устойчивость новых культурных черт. Когда сдвиг в культурных характеристиках вел к экономическому успеху, эти перемены происходили быстрее. Однако поскольку культуры, особенно в последние несколько веков, развиваются медленнее, чем технологии, похоже, что в некоторых обществах культурные характеристики были и все еще могут быть препятствием к развитию.

Культура по-разному влияет на процесс роста и экономическое процветание. Она играет важнейшую роль в том, как мы воспитываем детей, и тем самым воздействует на формирование человеческого капитала и начало демографического перехода. Она определяет степень нашего доверия друг к другу, равно как к политическим и финансовым институтам, способствуя накоплению социального капитала и развитию сотрудничества. Она обусловливает нашу склонность к ориентированному на будущее поведению, влияя на стратегию сбережения, формирование человеческого капитала и внедрение новых технологий, а также воздействует на то, как мы воспринимаем революционные идеи и сдвиги парадигм.

В самом деле, подобно тому как политические и экономические институты воздействовали на культурные ценности – усиливая или сокращая наше стремление доверять незнакомцам, вкладываться в образование и сотрудничать друг с другом, – культура, в свою очередь, влияла на политические и экономические институты[253]. Например, различные группы европейских иммигрантов, поселившихся в Северной Америке, создали институты в соответствии с культурными ценностями, господствующими у них на родине[254]. Квакеры, в культуре которых ценилась личная свобода и свобода верований, сделали ставку на институты, которые ограничивали роль правительства, подчеркивали приоритет личной свободы, отделяли церковь от государства и устанавливали относительно низкие налоги. Пуритане, которые ценили грамотность, дававшую им духовную независимость, и социальную сплоченность, основали институты, пропагандировавшие государственное образование, общественное участие и строгость закона и порядка, поддерживая такие принципы высокими налогами. Тем временем иммигранты из Шотландии и Ирландии, ценившие ограниченное участие государства в личных делах, сформировали институты, защищавшие личные свободы, прибегали к помощи специальных судов (“самосудов”) при решении споров, поддерживали право на ношение оружия и сохраняли низкие налоги. Эти культурные ценности по сей день можно наблюдать в разных слоях американского общества – и в типах институтов, которые они предпочитают.

На протяжении человеческой истории люди в большинстве обществ с недоверием относились к технологической, научной и философской эволюции, охраняя свои институты управления и существующие структуры власти. Все это не случайно: как мы видели, такое положение дел является следствием той решающей роли, которую стабильные межпоколенческие ценности, убеждения и предпочтения играли в выживании и процветании в непредсказуемой среде. Однако несколько веков назад некоторые общества в Западной Европе все же пережили культурный сдвиг, который ускорил вращение колес человеческой истории и способствовал наступлению современной эпохи устойчивого экономического роста. Они пришли к выводу, что научное, техническое и институциональное развитие – это ключ к светлому будущему. Иными словами, поверили, что такого рода развитие означает прогресс.

Эти общества переняли такие культурные характеристики, как склонность к инвестициям в человеческий капитал и гендерное равенство, которые стали центральными движущими силами демографического перехода и перехода к режиму устойчивого роста. Более того, в это же время они пришли к принятию способствующих росту ценностей индивидуализма и секуляризма – убеждению, что человек должен сам определять контуры своей судьбы, вне зависимости от социальных или религиозных ограничений. Эти культурные изменения также стали инструментами в формировании политических и экономических институтов, которые стимулировали технический прогресс. По мере того как скорость технологических и социальных изменений нарастала, эти новые культурные нормы и институциональные структуры начинали приносить все больше преимуществ. Таким образом возник благотворный цикл. Стимулирующие развитие культурные нормы повышали темп технического прогресса, ускоряя движение человечества от стагнации к росту, в то время как большие колеса истории влияли на эволюцию культурных характеристик, стимулируя их адаптацию к идущему все более быстрыми темпами процессу роста.

Институты, культура и колеса перемен

Тем не менее главная загадка остается нерешенной. Почему культуры и институты, особенно благоприятствующие техническому прогрессу, появляются в одних обществах и не появляются в других? Технологическое развитие Китая в период империи Сун и Аббасидского халифата было впечатляющим, но в конечном счете темпы развития этих стран снизились, в то время как на Западе они сохранились благодаря появлению способствующих росту институтов и культурных характеристик.

Может показаться, что на некоторых этапах человеческой истории культурные и институциональные сдвиги происходили в случайных местах. Вполне можно представить альтернативную историю, в которой Северная Корея стала капиталистической утопией, а Южная погрязла в коммунистической нищете. Однако в большинстве случаев существовали более глубокие, уходящие корнями в далекое прошлое причины, которые определили возникновение культурных норм и институциональных структур. Этими причинами стали география и человеческое разнообразие.

До промышленной революции скотоводство составляло основу сельского хозяйства в значительной части мира: скот выступал важным источником продовольствия, обеспечивал потребность людей в текстильном волокне и служил средством передвижения. В Евразии крупный рогатый скот стал неотъемлемой частью аграрной революции. В южноамериканских Андах ламы и альпаки были вьючными животными и давали шерсть и мясо. Верблюды не только перевозили кочевников по Аравийской пустыне, пустыням Сахара и Гоби, но и обеспечивали людей в этих путешествиях шерстью и молоком, а яки в Тибете не только использовались для пахоты и перевозки грузов, но и давали молоко, шерсть и шкуры. Скот позволял людям увеличить объемы сельскохозяйственного производства, что стимулировало рост численности населения и технический прогресс.

Однако один регион на планете Земля оставался практически лишен скота – это широкая полоска земли, простирающаяся от восточного побережья Африки на запад и ограниченная пустыней Сахара на севере и пустыней Калахари на юге. Отсутствие скота в этом регионе, похоже, стало одной из главных причин, по которым он исторически был относительно малонаселен, а его обитатели не пользовались благами технологического развития и политических институтов, которые были у людей в других регионах. Что стало причиной? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратить внимание на скромную муху[255].

Муха цеце, которая быстро размножается во влажной и теплой Центральной Африке, питается кровью людей и животных. Она выступает основным переносчиком смертельно опасного паразита, который вызывает у человека сонную болезнь (африканский трипаносомоз), а также приводит к развитию подобных заболеваний у коз, овец, свиней, лошадей и другого скота. Паразит убивает часть зараженных животных и уменьшает количество молока и сил у тех, кому удается выжить, а потому людям становится невыгодно делать ставку на скотоводство. Недавнее исследование на антропологических данных, собранных в 1967 году почти в четырех сотнях доколониальных этнических групп в этом регионе Африки, показало, что муха цеце серьезно повлияла на распространение животноводства и сельскохозяйственных техник, предполагающих использование скота, например пахоты[256]. Она столь сильно вредила одомашненным животным, что регионы ее обитания с самого момента перехода человечества к сельскому хозяйству оставались менее развитыми, чем соседние регионы, где муха не водилась[257]. А поскольку муха цеце обитает в определенных географических условиях, это обусловило отсутствие скотоводства в Центральной Африке и последующее экономическое развитие региона.

Муха цеце не единственное насекомое, негативно повлиявшее на экономическое развитие Африки. Малярийный комар, живущий в определенных климатических условиях и переносящий малярию при укусе человека, также нанес тяжелый урон континенту. В пораженных малярией регионах Черной Африки, Юго-Восточной Азии и Южной Америки наблюдается высокий уровень младенческой смертности, а перенесшие малярию дети часто страдают от стойких когнитивных нарушений[258]. Кроме того, вероятность потери ребенка подталкивает родителей заводить больше детей, что уменьшает их вложения в человеческий капитал и ограничивает возможность женщин получать образование и работать[259]. В последние десятилетия прорывы в медицине снизили влияние других эпидемий на экономический рост, но в отсутствие вакцины против малярии она будет и дальше сдерживать накопление человеческого капитала и процесс роста в регионах своего распространения.

Другие географические аспекты могут влиять на экономическое развитие и без вмешательства переносящих болезни насекомых. До появления железных дорог и воздушного транспорта близость к морю и наличие судоходных рек были ключевыми факторами развития торговли и распространения новых технологий, а также открывали людям доступ к дарам моря, оказывая огромное влияние на процесс роста и формирования государства[260]. Хотя некоторые из сорока четырех стран мира, не имеющих выхода к морю, например Австрия и Швейцария, добились экономического успеха, большинство таких государств по-прежнему живет в нищете. Аналогичным образом прямое пагубное влияние на развитие обычно оказывали пересеченная местность и изменчивость климата.

География также определяет наличие природных ресурсов, таких как ископаемое топливо и природные минералы. Как правило, это приносит непредвиденный доход в короткой перспективе, но в долгосрочной часто считается “ресурсным проклятием”, поскольку отвлекает ресурсы от секторов, требующих развития человеческого капитала, и способствует непродуктивной погоне за рентой. Есть мнение, что богатые угольные месторождения дали Британии фору в развитии технологии паровых двигателей и таким образом способствовали раннему началу промышленной революции, но фактом остается и то, что другие страны с большими запасами угля, как, например, Китай, запустили процесс индустриализации гораздо позже. Удивительным образом в мальтузианскую эпоху пригодность земли для сельского хозяйства была благом и способствовала увеличению плотности населения и техническому прогрессу. Однако в современную эпоху наличие сравнительного преимущества в сельском хозяйстве чаще всего препятствует развитию других, более прибыльных секторов и отрицательно связано с процветанием[261].

И все же, помимо этих прямых эффектов – в области сельского хозяйства и производительности труда, технологической адаптации, торговли и доступности природных ресурсов, – география часто может оказывать и критические важное косвенное влияние, способствуя возникновению конкуренции, формированию институтов и появлению некоторых ключевых культурных характеристик.

Способность географии содействовать конкуренции может объяснить тот подъем Европы, который дал ей возможность обойти другие цивилизации, например Китай, и получил название европейского чуда.

Самые плодородные регионы Китая объединились еще в 221 году до н. э. и большую часть времени с тех пор пребывали под контролем центра. Кроме того, на протяжении последних двух тысячелетий Китай использовал единую систему письма и один доминирующий язык. Европа, напротив, была разделена на большое количество государств: долгое время она представляла собой мозаику языков и стран[262]. Политическая раздробленность, как считается, стимулировала конкуренцию между европейскими странами, что, в свою очередь, упрощало и форсировало институциональный, технический и научный прогресс[263]. В 1742 году шотландский философ эпохи Просвещения Дэвид Юм писал:

В таких централизованных цивилизациях, как Китай и Османская империя, правительства имели силу сдерживать технологическое и культурное развитие, которое угрожало интересам элит. В Европе, однако, изобретатели и предприниматели, встречавшие сопротивление, могли просто переехать в соседнюю страну, где монарх не пренебрегал технологическими, коммерческими и организационными революциями, которые могли подписать его режиму смертный приговор.

Финансирование плаваний Христофора Колумба в Америку проливает свет на природу этой конкуренции. Сначала Колумб обратился к португальскому королю Жуану II, который отказался финансировать экспедицию на запад, полагая, что разумнее пустить средства на укрепление португальского маршрута на юг и на восток в обход Африки. После этого Колумб попытал счастья в Генуе и Венеции и отправил своего брата в Англию, чтобы тот выяснил, не захочет ли король Генрих VII выступить спонсором плавания. Лишь тогда Колумб обратился к королеве Изабелле I Кастильской и ее мужу Фердинанду II Арагонскому. Поскольку Испания уже отставала в гонке за прокладку прямых торговых путей на восток, Колумб сумел убедить королевскую чету оплатить экспедицию на запад с целью найти путь в Индию. Монархи не только спонсировали плавание, но и дополнительно содействовали коммерческому успеху путешествия, дав Колумбу разрешение на получение части предполагаемой прибыли.

Влияние политической конкуренции также становится очевидным при сравнении исследовательских и грабительских экспедиций европейцев, подпитываемых конкуренцией, со скромными морскими вылазками китайских династий. В начале XV века китайский императорский флот пришел в Южную Азию и Африку на кораблях, которые были в несколько раз больше Колумбовых. Тем не менее, когда профлотские фракции потерпели поражение во внутренней борьбе за власть, которая охватила китайский императорский двор в середине столетия, Китай разрушил собственные верфи и корабли и запретил океанские плавания на большие расстояния.

Позднее внедрение печатного станка в Османской империи служит еще одним примером того, как отсутствие конкуренции губит технический прогресс. По некоторым данным, в 1485 году османский султан издал указ, запретивший использование печатного станка с подвижными литерами для арабской вязи, попытавшись таким образом развеять опасения влиятельной религиозной элиты, не желавшей утратить монополию на распространение религиозной мудрости, и в меньшей степени писцов, которые пострадали бы от конкуренции[265]. Лишь в 1727 году, после нескольких столетий использования устаревшей печатной технологии, османы разрешили открытие первой арабоязычной типографии. Впрочем, и она существовала под строгим контролем, и в последующее столетие было выпущено лишь несколько сотен книг скромными тиражами[266]. Такое ограничение может быть одной из причин, почему в начале XVIII века уровень грамотности в Османской империи составлял всего лишь от 2 % до 3 % от общей численности населения[267].

Конкуренция в Европе способствовала формированию культуры инноваций и институциональной адаптации, ярким примером которой служит протестантская Реформация. Предприниматели предлагали свои идеи в разных странах, а инженеры, физики, архитекторы и искусные ремесленники перемещались по континенту в поисках экономических возможностей[268]. Мусульманские халифаты при Аббасидах (750–1258) и Китай в период династии Сун (960–1279) также пережили период инноваций и интеллектуальных успехов в математике, астрономии и инженерии, но эти тренды в итоге не просуществовали долго. В Европе же с началом эпохи Возрождения такие культурные изменения закрепись и помогли Европейскому континенту и его культурному кузену, Северной Америке, на полтысячелетия занять место в авангарде технического прогресса и удерживать его вплоть до последнего времени. В текущую эпоху глобализации конкуренция, которая подпитывает инновации, уже носит не внутриевропейский, а межконтинентальный характер: Европа против Северной Америки, против Юго-Восточной Азии.

Но откуда взялась эта политическая раздробленность? Почему Европа была децентрализована и характеризовалась конкуренцией между относительно небольшими державами, в то время как огромные регионы Азии контролировались монолитными мегаимпериями? Согласно теории гидравлического государства, выдвинутой немецко-американским историком Карлом Виттфогелем, эти различия объясняются тем, что европейское сельское хозяйство в основном зависело от дождей, а регионы у великих рек Китая освободились от этой зависимости, построив сложную сеть плотин и каналов, обеспечение работы которой требовало значительной степени политической централизации[269].

Другие теории непосредственно ссылаются на ландшафт регионов. Такие грозные лидеры, как Гай Юлий Цезарь, Карл Великий и Наполеон, захватывали огромные территории на Европейском континенте, но эти победы меркли в сравнении с успехами их современников в Китае, что отчасти объяснялось географическими факторами: если реки Янцзы и Хуанхэ позволяли китайским императорам связывать плодородные регионы, то великие реки Европы Рейн и Дунай были гораздо меньше и давали будущим гегемонам лишь ограниченную возможность соединять отдельные районы между собой. Кроме того, Пиренеи, Альпы и Карпаты, а также Балтийское море и Ла-Манш представляли значительные физические препятствия для европейских завоевателей, обеспечивая многие европейские государства, включая Великобританию, Францию, Испанию, Швейцарию, Италию и Скандинавские страны, естественными барьерами от вторжения. Китайские горные хребты, напротив, почти не защищали от централизации имперской власти[270].

Еще одним географическим объяснением децентрализации Европы стала ее изрезанная береговая линия. Европейское побережье включает в себя множество заливов и полуостровов, на которых, например, находятся Италия, Греция, Испания и Скандинавия. Население этих полуостровов могло относительно легко защищать свои территории от захватчиков и оставлять торговые пути открытыми даже во время войны[271]. Кроме того, изрезанная береговая линия Европы стимулировала развитие продвинутых технологий морской торговли, закладывая основы для будущего бума торговли и стремительного роста благосостояния[272]. Побережье Восточной Азии, напротив, не имело таких полуостровов, не считая Корейского, на котором действительно сложилась самостоятельная культура.

Оглядываясь назад, мы понимаем, что в Средние века влияние географической связанности Китая на политическую централизацию было благоприятным и дало региону экономическую и технологическую фору. Но оно же имело прямо противоположный эффект накануне промышленной революции, когда конкуренция и культурная гибкость стали инструментами ускорения и использования преимуществ этого сдвига технологической парадигмы[273].

Противоречивое влияние географической связанности позволяет предположить, что на разных стадиях экономического развития общества могут выигрывать от разной степени связности. Когда технический прогресс идет относительно медленно, высокая степень географического единства, как в Китае, несмотря на прямо противоположное влияние на конкуренцию и инновации, позволяет централизованным режимам эффективно управлять огромными империями и стимулировать экономический рост, устанавливая верховенство закона и осуществляя вложения в общественные блага. Однако при ускорении технического прогресса более низкая степень связанности, несмотря на прямо противоположное воздействие на социальную сплоченность, упрощает возникновение конкуренции, инноваций и способствует процветанию. Таким образом, когда огромные колеса человеческой истории стали вращаться быстрее и технический прогресс набрал темп, необходимая для продолжения роста степень географической связанности снизилась, и цивилизации поменялись местами.

Тем не менее, с тех пор как Китай совершил переход к современному росту, в отсутствие серьезного сдвига новой технологической парадигмы и с учетом масштаба китайской экономики ее географическая связность, политическая централизованность и социальная сплоченность все еще могут вернуть страну обратно в авангард глобального процветания.

Как мы увидели в восьмой главе, географические условия имели критическое значение для природы институтов, сформировавшихся в разных колониях и сохранившихся до настоящего времени.

Тропический климат и вулканическая почва в Центральной Америке и Карибском бассейне, а также агроклиматические условия в других регионах Латинской Америки и Юга США сделали эти области идеальными для выращивания сельскохозяйственных культур, требующих обширных плантаций и массовый труд[274]. Эти географически особенности в колониальную эпоху привели к высокой концентрации землевладения и складыванию безудержно экстрактивных и эксплуататорских институтов рабства и принудительного труда. Эффект не был кратковременным. Даже когда эти колонии добились независимости, местные элиты стремились поддерживать существование тормозящих рост экстрактивных институтов, чтобы извлекать выгоду из сохраняющегося экономического и политического неравенства[275].

Более того, плодородные районы Центральной и Южной Америки, в которых зародились наиболее технологически развитые доколумбовы цивилизации, стали и местом, где колониальные державы сформировали экстрактивные институты, чтобы управлять эксплуатацией огромного коренного населения[276]. Возникновение этих институтов и их сохранение в постколониальную эпоху также можно объяснить косвенным влиянием географии, поскольку плотность популяции была выше там, где земля и климат позволяли кормиться за счет надежного сельского хозяйства. Они же обуславливали и более медленные темпы развития, превратив некоторые из этих процветающих регионов в наименее богатые в Америке.

Сходным образом география повлияла на жизнеспособность асимметричной торговли в колониальную эпоху, тем самым закрепив подпитывавшие ее и способствующие ее росту экстрактивные институты. На такого рода торговлю были ориентированы менее развитые регионы Африки и Северной и Южной Америки, за счет этого поддерживавшие существование самого экстрактивного из институтов – работорговли. Как обсуждалось в седьмой главе, выгоды от этой асимметричной торговли в колониальных державах ускорили переход к современной эпохе постоянного роста, а в развивающем мире замедлили его[277]. В частности, рабство влияло на экономическое развитие Африки и долгое время после окончания колониальной эпохи[278]. Страны этого континента, население которых больше всего пострадало от рабства и вынужденной миграции, по сей день имеют менее развитую экономику[279]. По этой же причине труднопроходимая местность, обычно препятствующая торговому и экономическому процветанию, оказывала долгосрочное благотворное влияние на экономическое развитие регионов, поскольку обеспечивала защиту и от охотников за рабами[280].

Но еще более глубокое влияние, чем опосредованное воздействие на конкуренцию и институты, география оказала на эволюцию культурных характеристик.

Ориентация на будущее, или долгосрочная ориентация, является одной из самых важных для экономического процветания культурных черт. Она влияет на нашу способность сберегать, получать образование, продвигать или адаптировать новые технологии и, согласно работе голландского социального психолога Герта Хофстеде, значительно различается в разных странах[281]. Поскольку она влияет на формирование человеческого и физического капитала, технологическое развитие и экономический рост, ученые считают ее фундаментальным решающим фактором благосостояния страны.

Истоки этой культурной черты можно проследить вплоть до географической среды, в которой она развилась. Представим некое общество мальтузианской эпохи, в котором люди обдумывают две возможные стратегии использования земли. Потребительская стратегия – использовать весь участок под собирательство, рыбалку и охоту, чтобы обеспечить ежедневное потребление. Эта стратегия гарантирует скромный, но стабильный круглогодичный приток продовольствия. Стратегия вложений – напротив, сократить объем текущего потребления и использовать часть земли под посадки. Такая стратегия требует некоторой долгосрочной ориентации, поскольку предполагает необходимость сократить текущее потребление ради увеличения потребления в будущем.

Рис. 17. Потенциальный выход калорий для местных культур до 1500 г.

На рисунке показано распределение потенциального суточного выхода калорий в период от посадки до сбора урожая для культур, которые росли в конкретном регионе до 1500 г. Чем выше выход калорий, тем темнее цвет[282].

Стратегия вложений исторически приносила больше выгод в регионах, где сельскохозяйственные культуры давали более высокие урожаи и где можно было бы ожидать, что большая часть доступной территории будет отдана под посадки. Общества, населявшие подобные плодородные регионы, действительно имели более высокий уровень дохода и – в мальтузианскую эпоху – больший репродуктивный успех. Это подтверждало выгодность их стратегии, укрепляя их благосклонное отношение к долгосрочной ориентации, которая будет передаваться из поколения в поколение и получать большее распространение среди потомков. Таким образом, различия в урожайности могут быть причиной разной степени ориентации на будущее в разных регионах мира.

Безусловно, для разных континентов и разных регионов внутри них характерны разные показатели урожайности (рис. 17). В частности, до 1500 года основные культуры в Европе (ячмень) и Азии (рис) давали почти вдвое большее потенциальное среднесуточное число калорий (на акр), чем соответствующая культура в Черной Африке (горох), а период их культивации от посадки до сбора урожая на треть меньше.

Эмпирические данные показывают, что на каждом континенте страны, население которых происходило из регионов с более высокой потенциальной отдачей от выращивания сельскохозяйственных культур, как правило, даже с учетом других географических, культурных и исторических факторов более ориентированы на долгосрочную перспективу[283]. Кроме того, анализ, основанный на опросах в рамках Европейского социального исследования (2002–2014) и Всемирного исследования ценностей (1981–2014), дает возможность предположить, что люди, которые жили в регионах с более высокой потенциальной отдачей от выращивания сельскохозяйственных культур, предрасположены к тому, чтобы быть более ориентированными на будущее[284].

Но, как это бывает, такие результаты могут быть обусловлены и обратной причинно-следственной связью. Эта корреляция может отражать и тот факт, что общества с более сильной долгосрочной ориентацией выбирают выращивание культур, требующих более долгосрочных инвестиций. Однако эта корреляция связана с потенциальным выходом калорий, которая полностью определяется агроклиматическими условиями, а не тем, какие культуры выращиваются в регионе. Тот факт, что на такие характеристики (в значительной степени) не влияет человеческий выбор, подразумевает, что обратная причинность не работает. В то же время тот факт, что потенциальная урожайность (что неудивительно) сильно связана с фактической, позволяет предположить, что урожайность действительно является тем механизмом, который запустил эволюцию этой культурной характеристики.

Другое объяснение может заключаться в том, что общества, которые более долгосрочно ориентированы, заканчивают тем, что мигрируют в регионы, подходящие для возделывания высокоурожайных культур, требующих долгосрочных вложений. Однако факты свидетельствуют, что внедрение высокоурожайных культур из Нового Света (например, маиса и картофеля) в результате Колумбова обмена оказало значительное влияние на долгосрочную ориентацию оседлых обществ Старого Света[285]. А это указывает на то, что урожайность культур как минимум частично определила способность людей ориентироваться на будущее в процессе скорее культурной адаптации, чем избирательной миграции.

Кроме того, исследования показывают, что способность откладывать удовольствие у иммигрантов второго поколения, которые в настоящее время живут в Европе и США, связана с потенциальной урожайностью культур на родине их предков, а не в странах, где они родились и выросли. Иными словами, влияние урожайности (или лежащих в ее основе агроклиматических характеристик) на долгосрочную ориентацию в этих обстоятельствах не является прямым влиянием географии, а скорее воплощено в культуре и передается из поколения в поколение[286].

Урожайность не единственный параметр сельскохозяйственных культур, который преобразует географические условия в культурные характеристики. Это могут сделать и особенности выращивания соответствующих культур. Как показывают данные из регионов Китая, пригодность земель для выращивания риса – а оно требует наличия масштабных и, соответственно, сквозных ирригационных систем – способствовала возникновению более коллективистской культуры, в которой люди взаимозависимы, в то время как земли, пригодные для выращивания пшеницы, требующего более низкой степени кооперации, способствовали возникновению более индивидуалистических культур[287]. Аналогичным образом сравнение разных стран дает основания предположить, что наличие земель, подходящих для выращивания более трудоемких сельскохозяйственных культур, связано с формированием более коллективистских обществ[288].

Гендерные роли

Одним из ключевых факторов перехода от стагнации к росту стало увеличение количества женщин в составе оплачиваемой рабочей силы. Основной причиной была индустриализация, но вызванное ею сокращение гендерного разрыва в оплате труда способствовало уменьшению размера семей и ускорило демографический переход. Однако преобладающее в разных обществах представление о гендерных ролях было и остается еще одним важным фактором, который способствует притоку женщин на рабочие места и развитию в одних странах и тормозит эти процессы в других.

Опять же, вероятные истоки культурной характеристики, имеющей критическое значение для экономического развития, можно обнаружить в географических условиях. В 1970 году датский экономист Эстер Бозеруп предположила, что отношение к участию женщин в рабочей силе в современном мире сформировалось под влиянием распространенных в доиндустриальную эпоху методов ведения сельского хозяйства. Как аргумент выдвигалась идея, что в силу различий в качестве почвы и основных культурах, которые выращивались в разных регионах, в одних областях земледельцы возделывали поля мотыгами и граблями, в то время как в других использовались плуги, запряженные волами или лошадьми. Поскольку, чтобы работать с плугом и направлять тягловых животных, требовалась огромная сила корпуса, на протяжении человеческой истории мужчины имели значительное физиологическое преимущество при пахоте с использованием плуга, а женщины ограничивались ведением домашнего хозяйства. Так, пригодность земли для обработки плугом в значительной степени, как утверждает Бозеруп, привела к разделению труда по гендерному принципу.

Опыт аграрных обществ по всему миру доказывает правоту Бозеруп. В регионах, где использовался плуг, неизменно наблюдалась более высокая степень разделения труда в хозяйстве: мужчины в основном занимались земледелием, а женщины – домашней работой. В регионах, где использовались мотыги и грабли, в сельском хозяйстве были в равной степени заняты и мужчины, и женщины – начиная с подготовки почвы, посева семян и сбора урожая и заканчивая выполнением таких задач, как снабжение дома водой, дойка коров и сбор дров. Хотя большая часть работы по дому оставалась преимущественно в ведении женщин.

Судя по всему, использование плуга привело к уникальному разделению труда не только в этой, но и в других сферах жизни. Анализ, основанный на опросах Всемирного исследования ценностей в 2004–2011 годах, показал, что с использованием плуга связан и ряд современных гендерных предубеждений. Этот факт может отчасти объяснить, почему в регионах, где плуг стал использоваться раньше и применялся шире, таких как Южная Европа, Ближний Восток и Центральная Азия, на рынке труда, в советах директоров и политике представлено меньше женщин[289].

Влияние использования плуга на отношение к женщинам также очевидно при сравнении детей иммигрантов, живущих сегодня в Европе и США. Иммигрантам второго поколения из стран, где использовался плуг, свойственно менее эгалитарное отношение к женщинам, а женщины среди них, как правило, реже участвуют в рабочей силе, хотя имеют одинаковые экономические стимулы и возможности. Тот факт, что географическая среда обитания предков оказывает влияние на детей мигрантов, позволяет предположить, что представления о гендерных ролях передаются из поколения в поколение и что такое историческое наследие сохраняется, даже когда семьи мигрируют в места с другими институтами и системами образования (хотя, как было замечено ранее, отношение к участию женщин в рабочей силе, как правило, быстрее приходит в соответствие с представлениями доминирующей культуры, чем другие культурные характеристики)[290].

Боязнь убытков

Израильтяне нобелевский лауреат Даниел Канеман и специалист по когнитивной психологии Амос Тверски обнаружили, что человек склонен придавать большее значение убыткам, чем сопоставимым приобретениям[291]. “Боязнь убытков”, как они назвали этот феномен, – важный фактор, который определяет уровень предпринимательской активности в популяции, что, в свою очередь, является значительным элементом экономического роста в современном мире.

Истоки этой культурной характеристики также могут быть обнаружены в географии и особенно в климатических условиях. На протяжении большей части истории производительность человека, или “заработок”, едва поддерживала потребление на уровне прожиточного минимума. В мальтузианскую эпоху суровые климатические условия, например периоды засухи, часто приводили к голоду и даже вымиранию земледельцев, охотников и скотоводов. Благоприятные условия, приносившие изобильный урожай, напротив, лишь на время повышали благосостояние людей и их репродуктивный успех. Сильные колебания климата могли привести к катастрофе, и потому в эволюционном отношении человеку было выгодно оберегать себя от катастрофических убытков даже в ущерб ожидаемым приобретениям.

Может ли склонность индивидов придавать большее значение убыткам, чем сравнимым приобретениям, оказаться культурной характеристикой, возникшей в результате древнего процесса адаптации к угрозе вымирания? Тот факт, что степень боязни убытков в обществах, происходящих из регионов с разным климатом, заметно различается, позволяет ответить на этот вопрос утвердительно.

Рассмотрим два воображаемых континента: изменчивую Волатилию и однородную Униформию. Перемены погоды на обоих континентах снижают урожайность культур, но Волатилия характеризуется значительно большим разнообразием климата. Континенты также различаются региональными вариациями погодных условий. Когда на Униформии наступает особенно холодный год, температура оказывается одинаково низкой во всех регионах. В холодные годы на Волатилии температура в большинстве регионов опускается, но в некоторых условия все же остаются благоприятными. Таким образом, на Волатилии зима не вредит обитателям ряда регионов даже в исключительно холодные годы, в то время как на Униформии суровые погодные условия негативно сказываются на всем населении, которое сталкивается с угрозой массового вымирания.

На обоих континентах живет множество обществ. Сначала на обоих континентах часть обществ сильно боится убытков, а часть относится к ним нейтрально. Если земледельцы боятся убытков, то придерживаются стратегий, которые дают в среднем меньший урожай, но менее уязвимы для изменений климата. Таким образом эти земледельцы гарантируют обеспечение базового уровня жизни для своих семей вне зависимости от погодных условий, поэтому размер их популяции в динамике остается стабильным. Если земледельцы нейтрально относятся к убыткам, то, напротив, придерживаются стратегий, которые приносят в среднем больший урожай, но более уязвимы для неблагоприятных погодных условий. При благоприятных погодных условиях земледельцы, нейтрально настроенные к убыткам, получают излишек урожая, что позволяет их семьям расти. Однако стоит погоде измениться в худшую сторону, как урожаи становятся меньше, чем необходимо для выживания, и семьи земледельцев оказываются под угрозой вымирания.

Рано или поздно на обоих континентах наступит исключительно холодный год. На Униформии плохая погода обязательно повлияет на все население и, возможно, уничтожит сегмент, по природе своей нейтрально настроенный к убыткам и склонный к рискам. Поскольку погода на всей территории Униформии одинакова, все общества, нейтрально настроенные к убыткам, постигнет та же судьба. Ни одни не выживут. На Волатилии некоторые общества, нейтрально настроенные к убыткам, не испытают на себе влияния крайне неблагоприятных погодных условий, поскольку климат в разных регионах континента различается: по крайней мере, в некоторых регионах надолго установится период обильных урожаев, который стимулирует увеличение размера популяции. С таким везением общества, нейтрально настроенные к убыткам, будут расти быстрее, чем общества соседей, которые опасаются убытков. Состав населения на Волатилии постепенно изменится, и нейтральное отношение к убыткам получит большее распространение в популяции. Следовательно, можно ожидать, что в тех регионах планеты, которые напоминают Волатилию, живет меньше людей, избегающих убытков, но в регионах, напоминающих Униформию, таких людей больше[292].

Данные экспериментов, а также опросы в рамках Европейского социального исследования (2002–2014), Всемирного исследования ценностей (1981–2014) и Общего социального исследования (1972–2018) дают оценки того, как степень боязни убытков различается внутри и между странами. В сочетании с климатическими данными за последние полторы тысячи лет и с учетом возможных искажающих географических, культурных и исторических факторов данные говорят о том, что разнообразные климатические условия действительно способствовали возникновению обществ с относительно невысокой степенью боязни убытков, тогда как в регионах с меньшими климатическими колебаниями общества боятся убытков в большей степени[293].

Опять же, связь между климатическими колебаниями и боязнью потерь может отражать тот факт, что люди и общества с высокой степенью боязни потерь будут склонны селиться в менее изменчивой среде. Однако, как мы видели ранее, внедрение в ходе Колумбова обмена новых сельскохозяйственных культур с разными вегетационными периодами и, следовательно, с разными уровнями уязвимости перед климатическими колебаниями позволяет нам проверить эту гипотезу. Данные свидетельствуют о том, что нестабильность, связанная с этими новыми культурами, оказала значительное влияние на нейтральное отношение к убыткам среди уже оседлого населения Старого Света. Это означает, что климат действительно имеет значение.

И опять же, эмпирический анализ, основанный на исследовании детей, рожденных в семьях иммигрантов в Европе и Америке, показывает, что их степень боязни убытков отражает климатические условия родных стран родителей, а не стран, где родились и выросли они сами. Это подтверждает тот факт, что влияние колебаний климата на боязнь потерь не является прямым, а скорее отражается в культуре и передается от поколения к поколению через характеристики, сложившиеся на протяжении столетий адаптации[294].

Коэволюция культурных и лингвистических характеристик

Считается, что в языке инуитов, живущих неподалеку от Северного полюса, и саамов, обитающих в Арктике на севере Норвегии, Швеции и Финляндии, есть много выражений для описания разных типов снега. И нет ничего удивительного в том, что этнические группы, живущие южнее, где снег идет реже, не имеют аналогичного богатого словаря[295]. Точно так же в языках обществ, живущих в регионах с большим количеством солнечного света, обозначения “зеленого” и “синего”, по-видимому, будут смешаны в силу сниженной способности их носителей различать эти цвета, в то время как в языках обществ, живущих близ озер, скорее всего, будут отдельные слова для обозначения “синего”[296].

Языки подвергаются воздействию бесконечного количества факторов. Вполне вероятно, что среди этих воздействий могут оказаться природные, географические, культурные и институциональные, характерные для регионов их эволюции. Как и культуры и институты, языки передаются из поколения в поколение и периодически меняются в результате случайных трансформаций и намеренных модификаций для того, чтобы передать постоянно меняющуюся природу человеческого опыта. Наиболее целесообразными и полезными лингвистическими характеристиками, которые возникли в процессе существования каждой языковой группы, неизбежно оказываются самые распространенные и преобладающие[297]. Согласно гипотезе о лингвистической нише языки эволюционировали в ответ на социальное и природное давление[298]. Проще говоря, наличие дополнительных терминов для описания различных типов снега должно было упростить коммуникацию между инуитами и саамами, и, вероятно, именно поэтому эти слова появились, развились и сохранились.

Языки не только упростили коммуникацию в постоянно усложняющемся мире, но и повлияли на мировоззрение их носителей – то, как те думают, воспринимают, относятся друг к другу и к миру в целом. Таким образом, языки способны укреплять существующие культурные отношения[299]. Коэволюция трех пар культурных и лингвистических характеристик, обусловленная географией родного региона каждого из языков и оказывающая существенное влияние на процесс развития, прекрасно иллюстрирует эту закономерность[300].

Первую культурно-лингвистическую пару формирует отношение к гендерным ролям. В таких регионах, как Южная Европа, где пригодность почвы для использования плуга привела к появлению гендерного разделения труда, сформировались языки, которым свойственно разделять слова по родам, как в языках романской группы. В то время как в регионах, где плуг использовался меньше, сложились гендерно-нейтральные языки. Следовательно, грамматическая категория рода может укоренять и поддерживать гендерные предубеждения и разделение труда по половому признаку, отрицательно влияющие на накопление женского человеческого капитала, участие в рабочей силе и общее экономическое развитие[301].

Вторую пару составляет отношение к социальной иерархии. В регионах с большим экологическим разнообразием – например, где горы граничат с пустыней с одной стороны и с океаном с другой, – население в разных экологических средах обычно развивало специализацию в навыках и товарах, стимулируя торговлю между сообществами. Это, в свою очередь, вело к появлению институтов, призванных облегчить эту торговлю через создание инфраструктуры, защиту и соблюдение прав собственности[302]. Наличие таких институтов и органов управления приводило к появлению более иерархичных обществ, а также к возникновению формул вежливости – лингвистических структур, подчеркивающих социальные иерархии. Так, в немецком языке к людям старшего возраста и незнакомцам обычно обращаются, используя вежливую форму Sie (“Вы”), в то время как в разговоре с детьми, друзьями и родственниками, как правило, говорят du (“ты”). Подобные различия есть и в других языках, например в испанском, где наряду с неформальным tú используется формальное usted. Такие лингвистические структуры, возможно, способствовали взаимодействию между людьми с разным социальным положением, а язык, будучи мощной силой, вероятно, укрепил и увековечил эти социальные иерархии, негативно повлияв на индивидуализм и предпринимательский дух, но усилив социальную сплоченность[303].

Третья культурно-лингвистическая пара отражает отношение к будущему. Как мы видели, климатические и географические условия, благоприятные для произрастания богатых калориями культур, способствуют формированию мышления, в большей степени ориентированного на будущее. В таких регионах возникает описательная конструкция для выражения будущего времени с использованием вспомогательных слов, таких как shall, will и going to в английском языке с целью описать намерения, стремления и планы. Некоторые лингвисты утверждают, что описательное будущее время говорит о перспективном мышлении и решительности в отношении будущих действий[304]. Использующим такую конструкцию обществам действительно свойственна более долгосрочная ориентация на будущее; люди в них, как правило, больше экономят, имеют более высокий уровень образования, меньше курят, реже страдают от ожирения и наслаждаются более высоким уровнем дохода на душу населения[305].

Мы видели, что география повлияла на развитие разными путями: через распространение болезней и природные ресурсы, через усиление конкуренции и ускорение технологических инноваций, а также через подкрепление институциональных, культурных и даже лингвистических характеристик, взаимно усиливающих друг друга. Свойства почвы, благоприятной для организации обширных плантаций, привели к появлению экстрактивных институтов, а также к такой усиливающейся культурной характеристике, как расизм, которая дала ущербное моральное оправдание для эксплуатации и рабства. Географические характеристики, способствующие большей отдаче от выращивания сельскохозяйственных культур, привели к появлению мышления, в большей степени ориентированного на будущее, а также, вероятно, к появлению институтов, которые усилили эту черту, гарантировав защиту прав собственности и исполнение контрактов. Пригодность почвы для использования плуга оказала значительное и продолжительное влияние на культурное отношение к гендерному равенству и, возможно, также способствовала институциональной дискриминации по гендерному признаку.

Таким образом, географические характеристики – это конечные силы, которые запускают эволюцию культуры, институтов и производительности. Это одни из глубинных факторов, заставляющих вращаться колеса перемен и движущих человечество по его пути, приближая начало эпохи роста в одних регионах и отдаляя его в других. В сочетании с культурными и институциональными характеристиками географические факторы повлияли на время и место технологического взрыва промышленной революции и в конечном счете на начало демографического перехода. Они объясняют некоторые причины современного имущественного неравенства между странами и таким образом дают ключ к тому, как мы могли бы решить эту проблему.

Но также они представляют собой загадку. Если влияние географии так глубоко и если Европе, предположительно, было суждено стать местом начала промышленной революции, то почему Европа, в том числе Северная и Западная, на протяжении большей части человеческой истории была экономической глубинкой? Иначе говоря, почему первые крупные цивилизации возникли не в Европе, а в Месопотамии? Чтобы ответить на эти критические вопросы, нам потребуется сделать еще один шаг назад в нашем путешествии и исследовать, как география повлияла на более раннюю неолитическую революцию.

В 1989 году после нескольких лет засухи уровень воды в Галилейском море на севере Израиля резко опустился, и обнажились руины маленькой деревни, основанной 23 тысячи лет назад. Археологи обнаружили остатки шести относительно хорошо сохранившихся хижин, кремень, изготовленные из кости и дерева инструменты, бусины и человеческие кости. На первый взгляд деревня казалась типичной стоянкой охотников и собирателей и не отличалась от других обнаруженных в этом регионе. Однако по мере углубления раскопок археологи получили свидетельства существования продвинутых технологий таких типов, которые раньше датировались гораздо более поздними периодами: среди инструментов нашлись серпы для сбора урожая и жернова для дробления зерна. Но самым невероятным открытием стало обнаружение в хижинах остатков раннего одомашнивания небольшого количества растительных культур. Эти одомашненные культуры из “Охало II” свидетельствуют, что местные жители долгое время сеяли и собирали урожаи пшеницы и ячменя, и это происходило почти за 11 тысяч лет до принятой даты начала неолитической революции и перехода к сельскому хозяйству[306].

Судя по всему, через несколько поколений деревня сгорела и была покинута, хотя регион на многие тысячи лет остался в авангарде технического прогресса. Первые свидетельства масштабного сельского хозяйства были обнаружены при раскопках расположенных неподалеку археологических памятников, таких как Тель-Асвад возле Дамаска и Тель-Иерихон в Иорданской долине.

Подобно тому как британцы получили технологическую фору накануне промышленной революции, цивилизации, которые развивали сельское хозяйство, аналогичным образом получили преимущество перед остальным миром спустя тысячелетие после неолитической революции. Относительно продвинутый уровень сельскохозяйственных технологий позволял им обеспечивать продовольствием более крупные и плотные популяции, стимулируя дальнейший технический прогресс и возникновение самых ранних человеческих цивилизаций.

Но почему неолитическая революция началась именно в этом регионе, а не в другом? И почему ее последствия растянулись на столь продолжительный период?

Джаред Даймонд выдвинул убедительную теорию, которая связывает неравномерное развитие по всему миру с региональными различиями во времени начала аграрной революции. В частности, он предложил интересный ответ на вопрос, почему исторически самые продвинутые цивилизации на Земле возникали в Евразии, а не в Черной Африке, Америке и Океании[307].

Даймонд объяснил более раннее начало неолитической революции в Евразии ее биоразнообразием, а также ориентацией входящих в состав континента частей. Например, он доказал, что раннее начало аграрной революции около 12 тысяч лет назад в Плодородном полумесяце связано с наличием в этом регионе большого числа поддающихся одомашниванию видов растений и животных. Здесь впервые стали выращивать значительное количество крупносемянных диких злаков, произрастающих на планете Земля. Действительно, именно тут были одомашнены культуры, составившие основу сельского хозяйства, включая пшеницу, ячмень, лен, нут, горох и чечевицу, а также фруктовые деревья и различные виды животных, такие как овцы, козы и свиньи. Между тем биоразнообразие других частей Евразии способствовало независимому возникновению сельского хозяйства в Юго-Восточной Азии около 10 тысяч лет назад.

Было множество попыток одомашнить дикие растения и диких животных в других частях света, но биологическая устойчивость этих видов к адаптации не позволила людям добиться успеха или замедлила процесс. Одомашнить дикую пшеницу в Плодородном полумесяце было относительно заманчивой и несложной идеей, поскольку пшеница размножается самоопылением, богата белком и подходит для долгосрочного хранения. Культивация далекого предка маиса, радикально отличного от него дикого растения теосинте, которое росло в Мезоамерике, напротив, потребовала длительного процесса селекции, чтобы добиться необходимых фундаментальных физических изменений. В результате коренные американцы одомашнили маис на тысячи лет позднее, чем обитатели Плодородного полумесяца одомашнили пшеницу и ячмень. Подобные трудности возникали в процессе одомашнивания и других сельскохозяйственных культур и деревьев, и сегодня ученые по-прежнему не могут одомашнить некоторые растения, например такие как дуб; желуди же были важным источником питания для коренных американцев, которые научились удалять из них горький танин.

Возможность одомашнивания животных была еще более ограниченной и существенно различалась на разных континентах. К моменту начала аграрной революции животные в Африке и Евразии за миллионы лет эволюции адаптировались к сосуществованию с разными видами гоминидов, которые практиковали все более сложные стратегии охоты. Однако в Океанию и Америку люди пришли на гораздо более позднем этапе развития, и крупные звери в этих регионах не имели достаточно времени адаптироваться к относительно продвинутым техникам охоты. Большинство крупных млекопитающих в этих частях света оказалось истреблено вскоре после прибытия первых охотников и собирателей и потому не дожило до эпохи, когда человеческие общества занялись одомашниванием диких животных.

Ранний переход Евразии к сельскому хозяйству Даймонд также связывает со вторым географическим фактором, которого мы касались в первой главе, – ориентацией евразийского материка. Поскольку Евразия вытянута по оси “восток – запад”, многие ее регионы находятся на одинаковой широте и потому имеют сравнимые климатические условия. В связи с этим в ходе аграрной революции растения, животные и сельскохозяйственные практики могли перемещаться на большие территории. Новые технологии ведения сельского хозяйства и недавно одомашненные культуры были способны активно и быстро распространяться, не сталкиваясь с серьезными географическими препятствиями. Африка и Америка, напротив, вытянуты по оси “север – юг”, и хотя Мезоамерика и некоторые регионы Африки перешли к сельскому хозяйству относительно рано, распространение одомашненных культур и сельскохозяйственных практик из региона в регион на этих континентах происходило медленнее. На пути этого процесса стояли большие различия в климате и почве, а также огромные географические преграды, такие как пустыня Сахара и тропические леса Центральной Америки.

Именно поэтому цивилизациям, возникавшим в Евразии, было легче получить доступ к одомашненным животным и растениям, а также сельскохозяйственным технологиям, что давало им значительную технологическую фору. Внедрение технологических инноваций – новых методов ирригации и культивации – приносило более обильные сельскохозяйственные урожаи и способствовало повышению плотности населения. Повышение плотности населения создавало возможность для специализации: отдельная семья или сообщество имели возможность направить свои усилия на выращивание конкретной культуры, например, потому что они могли продать произведенное ими живущим по соседству семьям, которые выращивали другие культуры. Разделение труда облегчало развитие более эффективных методов производства и способствовало возникновению класса людей, производивших не продукты питания, а знания, и тем самым подстегивавших дальнейший технический прогресс. Так, посредством одних продвижений, ведущих к другим, цивилизации в Плодородном полумесяце построили первые в мире города и архитектурные шедевры, научились обрабатывать бронзу, а затем и сталь, и создали системы письменности. Они также основали способствующие росту институты, развили концепцию права собственности и верховенства закона, которая помогала использовать ресурсы эффективно, и опять же подтолкнули технический прогресс[308].

Однако на пути вперед часто поднимался сильный встречный ветер. Плотность населения продолжала расти, что в совокупности с одомашниванием животных повышало подверженность человечества воздействию вирусов и бактерий. Самые смертоносные болезни в истории – оспа, малярия, корь, холера, пневмония и грипп – это мутации заболеваний, которые сначала поражали в основном животных и передались людям в обществах земледельцев и скотоводов. В краткосрочной перспективе эти болезни приводили к развитию эпидемий и повышению смертности, но впоследствии популяции, где неолитическая революция произошла раньше, выработали более сильный иммунитет к этим инфекциям[309]. Подобная адаптация в итоге облегчила начало урбанизации в этих обществах с жизнью в суровой болезнетворной среде больших и малых городов и обеспечила им разгромное преимущество перед другими популяциями, которые перешли к земледелию гораздо позже и с которыми они вступали в контакт или конфликт.

В военной истории человечества победителями часто становились переносчики самых смертоносных патогенов. В XVI веке испанцы “атаковали” две самых могущественных империи в Америке: империю ацтеков на территории современной Мексики и империю инков в районе Перу. Вместе с испанцами “на берег сошли” оспа, грипп, тиф и корь – болезни, которые прежде не достигали Америки, – и убили бесчисленное множество ацтеков, включая их предпоследнего царя Куитлауака. Конкистадоры Эрнана Кортеса, находившиеся под защитой своей иммунной системы и вооруженные технологическим превосходством, смогли поставить на колени самую могущественную империю Центральной Америки.

Завезенные ими микробы часто опережали самих захватчиков: они разорили цивилизацию инков, прежде чем испанцы оказались в Андах. Согласно большинству источников, правитель инков Уайна Капак умер в 1524 году от оспы или кори, поразившей его империю, и вспыхнувшая между его сыновьями борьба за престолонаследие позволила небольшому испанскому отряду под предводительством Франсиско Писарро завоевать империю инков. Подобным образом оказалась уничтожена немалая часть населения Северной Америки, тихоокеанских островов, Южной Африки и Австралии: встав на якорь и чихнув, первые европейцы распространили там бактерии, которые приплыли с ними из Европы.

На каждом континенте ранние сельскохозяйственные цивилизации обычно использовали свое технологическое превосходство, чтобы вытеснить охотников и собирателей в отдаленные районы либо полностью уничтожить или ассимилировать их[310]. В некоторых случаях охотники и собиратели принимали сельское хозяйство и более спонтанно меняли свою стратегию существования[311]. Фактически, когда европейцы добрались до Центральной и Южной Америки, их коренное население занималось земледелием уже несколько тысяч лет. Но было уже слишком поздно. Преимущество европейцев на старте привело к огромному технологическому разрыву: местное оружие не шло ни в какое сравнение с европейским, и коренные народы просто не имели способов предотвратить разрушение их цивилизаций.

Европейское завоевание Америки стало, вероятно, самым ярким примером разрастания цивилизации, которая относительно рано перешла к сельскому хозяйству. Однако, конечно, существуют и более ранние примеры распространения сельского хозяйства, включая рассеяние неолитических земледельцев по Европейскому континенту около 8–9 тысяч лет назад. После начала неолитической революции в Плодородном полумесяце доисторические земледельцы построили могущественные царства у Нила, Евфрата и Тигра, уничтожив жившие там кочевнические племена. Получая все большее преимущество, земледельцы начали мигрировать из Анатолии (на территории современной Турции) в Европу, вытесняя одни племена охотников и земледельцев и преобразуя другие в сельскохозяйственные общины. Удивительным образом, несмотря на произошедшие с тех пор волны миграции в Европу и из нее, к этим земледельцам из Анатолии восходит значительная часть предков современных европейцев[312].

В Восточной Азии неолитическая революция началась на севере Китая 10 тысяч лет назад. Лингвистические различия свидетельствуют, что по мере продвижения на юг земледельцы также вытесняли подавляющее большинство местных племен охотников и собирателей, которые встречались на пути, а также более примитивные сельскохозяйственные общества, где неолитическая революция началась позже. Около 6 тысяч лет назад земледельцы эмигрировали с юго-востока Китая и осели на острове Тайвань. Согласно большинству источников, эти мигранты и их потомки австронезийцы использовали имеющиеся у них технологии строительства лодок и перебрались на Филиппины и в Индонезию, а затем пересекли более широкие моря и океаны по пути на Гавайи и остров Пасхи на востоке, в Новую Зеландию на юге и на Мадагаскар на западе. Из коренного населения натиск австронезийцев пережили лишь популяции, живущие в регионах, которые либо уже перешли к масштабному сельскому хозяйству, либо не могли к нему перейти из-за непригодности ландшафта. На нескольких островах австронезийцы причинили местной экологии столь сильный ущерб, что заниматься сельским хозяйством стало невозможно, в связи с чем им пришлось вернуться к рыболовству, охоте и собирательству[313].

В Черной Африке земледельцы из группы народов банту распространились из изначальных мест обитания на приграничную территорию между современными Нигерией и Камеруном 5000 лет назад. Используя численное преимущество и железные инструменты, банту вытеснили или интегрировали в себя местные группы охотников и собирателей, таких как пигмеи и койсанские народы, которые главным образом выживали в зонах, непригодных для выращивания культур, составляющих основу рациона банту[314].

Такая закономерность наблюдалась практически всегда и всюду на протяжении почти 10 тысяч лет. Общества земледельцев и скотоводов, где неолитическая революция началась рано, занимали все большую территорию, вытесняя племена охотников и собирателей и другие культуры, которые перешли к сельскому хозяйству позже. Хотя переход к оседлому образу жизни и сельскому хозяйству был обязательным условием для подъема технологически продвинутых цивилизаций, человеческая история показывает, что этого было недостаточно. Так, островитяне с Новой Гвинеи перешли к сельскому хозяйству примерно в то же время, что и египтяне в дельте Нила, но если Египет стал одной из первых в мировой истории империй с четкой политической иерархической структурой, то рост производительности сельского хозяйства в Новой Гвинее оставил ее горное население раздробленным и подверженным повсеместным межплеменным войнам, без консолидации власти на более высоком, чем племя, уровне[315].

Чем объясняется эта сложная закономерность? Возможным объяснением опять же может стать география и, в частности, типы сельскохозяйственных культур, произраставших в разных регионах.

Сразу после перехода к сельскому хозяйству большинство человеческих обществ поддерживало функционирование базовых племенных структур, которые господствовали до неолитической революции. Живя в обществах, куда входило не более нескольких сотен человек, почти все были знакомы и часто состояли в родстве с большинством остальных членов племени. Малый масштаб и сплоченность этих обществ стимулировали кооперацию и сглаживали разногласия. Как правило, во главе племени стоял влиятельный вождь, который мог вводить базовый набор законов и координировать общественную деятельность, требующую кооперации. Тем не менее, поскольку власть в племенах обычно не передавалась по наследству, а была основана на заслугах, племенной аристократии, как правило, не возникало. Племена практически не собирали сколько-нибудь значимые налоги и потому не обеспечивали создание важных объектов инфраструктуры, таких как оросительные каналы, укрепления и храмы, а также не могли позволить себе иметь членов общины, не занятых земледелием и скотоводством.

Однако по мере роста популяции, как правило, возникали новые структуры. Обычно на следующей ступени политического развития земледельческого общества создавались вождества – иерархические сообщества, состоящие из нескольких деревень или общин и управляемые верховным вождем[316]. Сначала вождества появились в Плодородном полумесяце. По мере того как общества становились все больше, людям приходилось регулярно взаимодействовать с незнакомцами за пределами родственной группы. Для облегчения масштабной кооперации в этих более сложных обществах возникали устойчивое и часто передающееся по наследству лидерство, социальная стратификация и централизованное принятие решений. С накоплением значительного неравенства в благосостоянии, авторитете и статусе в вождествах появилось деление на классы, и возник правящий класс, состоящий из наследственной аристократии, в интересах которой было сохранение социальной иерархии и неравного распределения богатства. Эти различия в статусе закреплялись и усиливались культурными нормами, верованиями и практиками, часто религиозными по своей природе. И что особенно важно, вождества, как правило, собирали налоги или десятину для обеспечения элиты и создания инфраструктурных объектов общего пользования.

С момента появления вождеств различия между режимами тиранов и добрых правителей в основном сводились к разнице в использовании налоговых поступлений. Тираны обычно пускали общественные средства на личные нужды, чтобы укреплять свое положение и поддерживать неравенство, позволяя обогащаться узкому кругу аристократии. Добрые правители направляли доходы от налогов на создание общественного блага – например, на прокладку оросительных каналов, инфраструктуру, укрепление и защиту своих обществ от бандитов и захватчиков. Однако вне зависимости от того, были первые вождества основаны просвещенными правителями или тиранами, непременным условием их существования оставалась способность взимать налоги. Не имея ее, они не смогли бы создать политическую единицу, в которую вошло бы более нескольких тысяч человек.

На сельскохозяйственном этапе развития в счет налогов в основном отдавали часть урожая. Возможность и эффективность сбора налогов в связи с этим зависела от того, какие типы культур доминировали в регионе, насколько удобно было их перевозить и хранить[317]и могли ли сборщики оценить реальный объем урожая[318]. В продвинутых древних цивилизациях главным образом возделывались зерновые, а не клубнеплоды и корнеплоды, такие как маниок, батат и ямс. Это не было случайностью. Урожаи зерновых легче измерять, перевозить, хранить и, следовательно, облагать налогом[319]. Исторические факты свидетельствуют, что в регионах, где почва подходила для возделывания зерновых, чаще возникали сложные иерархические общества. Регионы, где выращивали клубнеплоды и корнеплоды, напротив, характеризовались более простой социальной организацией, сходной с обществами кочевников и скотоводов[320]. Местным правителям в этих регионах было тяжело взимать налоги, и даже те области, где неолитическая революция состоялась относительно рано, не перешли на следующие уровни иерархического общества, то есть не создали города-государства, страны и империи.

Структурированные общности могли финансировать армию, обеспечивать население общественными благами, поддерживать закон и порядок, осуществлять вложения в человеческий капитал и укреплять коммерческие связи, стимулируя технический прогресс и экономический рост. Таким образом, пригодность почвы для культивации зерновых или корнеплодов оказала значительное влияние на формирование государств, накопление знаний и технический прогресс, а это сказалось на скорости вращения огромных колес перемен.

И все же если вклад биоразнообразия и типа сельскохозяйственных культур в процесс перехода к земледелию и технологическая фора были действительно конечными причинами современного глобального неравенства, почему тогда многие регионы, где в силу этих географических факторов неолитическая революция и образование государств произошли раньше, сейчас относительно бедны (рис. 18)?

Рис. 18. Время, прошедшее с начала неолитической революции разных регионах мира[321]

Сегодня Плодородный полумесяц, колыбель неолитической революции и первых человеческих цивилизаций, не находится в авангарде экономического процветания. В Китае и Индии доход на душу населения ниже, чем в Корее и Японии, где неолитическая революция началась на несколько тысячелетий позже. Современная Турция и Юго-Восточная Европа беднее Великобритании и Скандинавских стран, хотя неолитическая революция в этих регионах случилась на несколько тысяч лет раньше.

Каким же образом эти страны потеряли свое преимущество?

На протяжении тысячелетий те регионы мира, в которых неолитическая революция началась раньше и которые воспользовались преимуществами налога на зерно, действительно имели более высокую плотность населения и владели более продвинутыми технологиями[322]. Однако данные показывают, что, хотя время начала неолитической революции оказало значительное воздействие на производительность в доиндустриальную эру, после 1500 года этот эффект развеялся и в современную эпоху имеет ограниченное влияние на доход на душу населения[323]. Иными словами, с течением лет преимущества раннего начала земледелия ослабли до такой степени, что сами по себе не могут объяснить неравенство в богатстве стран сегодня. Но почему это благотворное влияние в последние пятьсот лет исчезло? Что изменилось за этот период?

Регионы, где неолитическая революция произошла раньше всего, получили два основных преимущества: повышение продуктивности сельского хозяйства и технологическую фору, – которые вывели эти регионы в авангард мирового экономического развития. Однако на заре XVI века, по мере того как инновационная активность стала перемещаться из деревень в города, экономическая важность сельскохозяйственного сектора начала постепенно снижаться, в то время как городской сектор, основанный на технологиях и емкий с точки зрения человеческого капитала, процветал. Так раннее начало неолитической революции время стало порождать противоречивые эффекты. С одной стороны, технологическая фора продолжала стимулировать новые прорывы как в сельском, так и в городском секторах. С другой – сравнительное преимущество в сельском хозяйстве приводило к специализации этого сектора, замедляя урбанизацию и сопутствующий ей технический прогресс и откладывая формирование человеческого капитала и начало демографического перехода.

По мере того как важность городского сектора в развитии новых технологий повышалась, неблагоприятное влияние наличия сравнительного преимущества в производстве сельскохозяйственных товаров усиливалось, а технологические преимущества раннего начала неолитической революции постепенно исчезали. Более того, поскольку урбанизированные морские страны развивали технологии и финансовые инструменты, которые способствовали международной торговле и наступлению колониальной эпохи, неблагоприятные последствия специализации в сельскохозяйственном секторе только усиливались, еще более сокращая изначальную фору[324].

В результате изначальное технологическое преимущество было уравновешено относительным негативным эффектом сельскохозяйственной специализации, и потому время начала неолитической революции оказало ограниченное влияние на современное экономическое развитие. Хотя эта разница во времени важна для понимания исторических различий в процессе развития по всему миру, сегодня ответ на загадку неравенства дают другие силы.

Некоторые ученые связывают технологическое возвышение Европы с критическими моментами истории человечества, то есть случайными институциональными и культурными трансформациями вроде тех, что произошли после черной смерти, падения Римской империи или наступления эпохи Просвещения[325]. Они утверждают, что именно эти институциональные и культурные перемены стали конечными причинами современного имущественного неравенства, и называют мудростью задним числом попытки связать возвышение Европы с глубинными географическими факторами.

Резкие институциональные и культурные перемены, более глубокие истоки которых обнаружить невозможно, несомненно, сыграли свою роль в развитии обществ, о чем свидетельствует расхождение между Северной и Южной Кореей в последние десятилетия. Случайные и неожиданные изменения действительно могли привести к многовековой задержке при изобретении печатного станка, подтолкнуть китайский императорский флот исследовать Америку, запустить промышленную революцию в Голландии, а не в Великобритании или помешать реставрации Мэйдзи в Японии XIX века.

Однако хотя случайные институциональные и культурные сдвиги оказывали влияние на процесс роста на протяжении десятилетий и столетий, они вряд ли играли ключевую роль при определении пути человечества или выступали конечными факторами, которые управляли большим взрывом цивилизаций. Какими бы решительными или масштабными они ни казались в нашем воображении, если рассматривать их с точки зрения тысячелетий, десятков и сотен тысяч лет, в основном они относительно скромны и носят главным образом временный или локальный характер.

Само появление резких культурных и институциональных трансформаций, стимулирующих развитие, вторично по отношению к их способности распространяться и выдерживать испытание временем, и в этом контексте их взаимодействие с географическими факторами было решающим. Чем бы ни объяснялись появление и живучесть культурных и институциональных факторов, которые привели к подъему Европы, – следствием ее географической раздробленности, которая способствовала политической конкуренции и культурной изменчивости, или высокоурожайными сельскохозяйственными культурами, поощряющими ориентацию на будущее и долгосрочные вложения, или какими-либо другими силами, – главный источник современного неравенства далек от исторической случайности. И все же эволюция институтов и культуры, равно как и неолитическая революция, сыграла ключевую роль при определении скорости этого процесса в целом и его вариаций в разных странах и регионах.

На заре неолитической революции никто не предвидел начала греко-персидских войн, но с учетом большого количества поддающихся одомашниванию видов растений и животных вполне можно было предугадать, что Восточное Средиземноморье станет регионом с высокой плотностью населения, что в нем неизбежно возникнут продвинутые цивилизации и что между этими обществами, вероятно, вспыхнут войны. Несомненно, первые цивилизации появились в Плодородном полумесяце неслучайно, и, разумеется, случайные события не могли привести к возникновению и существованию крупных древних цивилизаций в сердце Сахары.

Но это не значит, что контуры пути человечества в разных регионах можно однозначно свести к географии и ее взаимодействию с институциональными и культурными характеристиками. Есть и еще одна фундаментальная сила, влияющая на экономическое развитие, – это человеческое разнообразие. Анализируя влияние географических характеристик, мы вернулись на 12 тысяч лет назад, к началу неолитической революции, а при изучении роли человеческого разнообразия мы перенесемся еще на много тысяч лет в прошлое, прямо к истокам – к выходу человека из Африки.

В первой половине XX века, пока в Европе грохотали пушки, США накрыло волной одной из самых массовых внутренних миграций в истории. В период великой миграции шесть миллионов афроамериканцев простились с бедными деревнями американского Юга и переселились в стремительно растущие города. Некоторые остались на Юге, но большинство направилось на Север, Средний Запад и Запад. Они удовлетворяли растущий спрос на промышленных рабочих, который был особенно велик на оружейных заводах, питавших американскую военную машину в период мировых войн, и спасались от гнета Юга. После ужаса и деградации, вызванных порабощением и дискриминацией, которые афроамериканцы терпели более трехсот лет, эта волна миграции стимулировала контакты между ними и американцами европейского происхождения, их новыми соседями по городской среде.

Интеграции этих двух групп препятствовали предрассудки, расизм и неравенство, многие из которых сохраняются по сей день. И все же из этого слияния людей и традиций возникло одно из самых эклектичных нововведений в культуре XX века – рок-н-ролл. Как утверждал американский писатель и музыкальный критик Роберт Палмер: “Рок-н-ролл стал неизбежным результатом социальных и музыкальных взаимодействий черных и белых на Юге и Юго-Западе [США]”[326].

Хотя о точном происхождении рок-н-ролла ведутся споры и не определены даже специфические черты, отличающие его от других стилей популярной музыки, не возникает сомнений, что кросс-культурные взаимодействия были одним из главных стимулов его рождения (а может, их роль и вовсе оказалась ключевой). Американцы африканского и европейского происхождения умели играть на огромном количестве инструментов и были знакомы с разными традициями ритмов, музыкальных размеров и ансамблей, что привело к такому культурному взрыву, какие редко случались прежде. Несмотря на характерный для того периода расизм, молодые белые американцы тянулись к музыке афроамериканцев, таких как Фэтс Домино и Чак Берри, равно тяготели к ней и белые певцы, например Элвис Пресли.

Появление рок-н-ролла, как и появление самбы в Бразилии и кубинского сона на Кубе, стало ярким примером того, как человеческое разнообразие в конечном счете подталкивает культурный, технический и экономический прогресс. В книге “Рациональный оптимист” популяризатор науки Мэтт Ридли отметил, что технический прогресс случается, “когда идеи занимаются сексом”[327]. Как и при биологическом размножении, при скрещивании идей выгодно иметь больший пул потенциальных партнеров, поскольку разнообразие повышает шансы на взаимное обогащение. Пребывая в среде, где играют в похожих ритмах на похожих инструментах, и европейские, и африканские музыканты, несомненно, предпочли бы собственные музыкальные традиции, но, конечно, с меньшей вероятностью создали бы совершенно новые стили музыки. Однако интенсивное взаимодействие между этими двумя музыкальными традициями породило нечто совершенно новое.

Рок-н-ролл, пожалуй, стал самым громким и разухабистым примером креативного влияния социального разнообразия, но других примеров не перечесть. В разнообразных обществах коллаборация и перекрестное опыление между людьми разного этнического, культурного, национального и географического происхождения – не говоря уже о возрастных группах, образовании и типах личности – приносит множество плодов, от кухни, моды, литературы, искусства и философии до прорывов в науке, медицине и технологиях.

Но расовое и этническое разнообразие слишком часто становилось и причиной серьезных разногласий и жестоких конфликтов. Пока одни американцы африканского и европейского происхождения сотрудничали друг с другом и создавали новые музыкальные стили, произошедшая в июне 1943 года в детройтском парке стычка между белой и черной молодежью переросла в бунты по всему городу. Три дня тысячи молодых американцев провели на баррикадах, пока президент Рузвельт не ввел в Детройт федеральные войска численностью 6 тысяч человек и не установил в городе комендантский час. В ходе этих столкновений 34 человека погибло (25 из них были афроамериканцами) и более 400 получило травмы. В тот же год беспорядки вспыхнули в Нью-Йорке, где полицейский застрелил чернокожего солдата Роберта Бэнди, а Лос-Анджелес стал ареной уличных битв, спровоцированных тем, что американцы европейского происхождения на расовой почве нападали на мексиканских иммигрантов.

Этнические и расовые конфликты снова и снова повторялись в американской истории с самого ее начала. Ожесточенные столкновения между иммигрантами из разных стран, между недавними иммигрантами и закрепившимся в определенном месте населением, а также между религиозными группами, например между католиками и протестантами, остаются неизменными и мрачными спутниками американского эксперимента, равно как и других обществ во всем мире.

Как показывает пример США, социальное разнообразие может порождать противоположные тенденции с противоречивыми последствиями для развития. С одной стороны, разнообразие стимулирует культурное перекрестное опыление, повышает креативность и способствует открытости новым идеям, а все это подстегивает технический прогресс. С другой стороны, разнообразие имеет свойство снижать уровень доверия, провоцировать конфликты и сдерживать или подрывать кооперацию, необходимую для полноценных инвестиций в общественные блага, такие как образование и здравоохранение. В связи с этим разнообразие может также оказывать противоречивое воздействие на экономическое процветание, стимулируя креативность, но снижая социальную сплоченность.

Существует множество свидетельств такого разнонаправленного влияния на экономику. Так, считается, что иммиграция положительно повлияла на производительность труда и уровень зарплат[328], компании с более этнически разнообразным руководством, как правило, более инновационны и прибыльны[329], а разнообразие в школе улучшает ряд социально-экономических результатов учащихся[330]. В то же время существует зависимость между этнической раздробленностью и политической нестабильностью, социальными конфликтами, масштабом теневой экономики, недостаточностью инвестиций в образование и инфраструктуру, а также недостатком кооперации, необходимой для предотвращения ущерба окружающей среде. Мультикультурные общества, которые успешно сглаживают или избегают этих последствий, тратят значительные усилия и ресурсы на поощрение терпимости и сосуществования[331]. В частности, проблемы роста самого разнообразного и этнически раздробленного региона планеты, Черной Африки, отчасти объясняются негативным влиянием этнического разнообразия на социальную сплоченность (что проявляется в интенсивности этнических конфликтов) и недостаточными возможностями образования, здравоохранения и инфраструктуры[332].

Поскольку человеческое разнообразие может как стимулировать, так и сдерживать производительность труда, в отсутствие мер по смягчению негативного влияния высокого социального разнообразия на сплоченность, относительно низкий или высокий уровень разнообразия может снижать экономическое благосостояние общества, в то время как средний уровень приводит к его повышению. В частности, в то время как при повышении разнообразия уменьшается его благоприятное воздействие на инновационность, а при повышении однородности уменьшается ее благоприятное воздействие на социальную сплоченность, средний уровень разнообразия способствует экономическому развитию.

Чтобы изучить влияние этих противоречивых сил на развитие человечества, нам нужно сначала найти причины различий в степени человеческого разнообразия на планете, а следовательно, вернуться к истокам – к исходу Homo sapiens из Африки несколько десятков тысяч лет назад.

С момента появления Homo sapiens в Африке 300 тысяч лет назад разнообразие облегчало адаптацию человека к разнообразной среде обитания на Африканском континенте. На протяжении большей части этого периода успешная адаптация порождала все лучших охотников и собирателей, и это позволило увеличивать запасы пищи и значительно наращивать численность человеческой популяции. Со временем доступное пространство для жизни и природные ресурсы в расчете на человека уменьшились, и примерно 60–90 тысяч лет назад это привело к масштабному исходу Homo sapiens с Африканского континента в поиске новых плодородных районов для жизни. В силу серийного характера этот миграционный процесс был неразрывно связан с сокращением разнообразия популяций, расселившихся на больших расстояниях от Африки; чем дальше от Африки уходили люди, тем ниже оказывалась степень культурного, языкового, поведенческого и физического разнообразия в их обществах.

Так проявлялся серийный эффект основателя[333]. Представьте остров, на котором живут пять видов попугаев: синий, желтый, черный, зеленый и красный, – и все они в равной степени хорошо адаптированы к жизни на нем. Когда на остров обрушивается тайфун, несколько попугаев улетают на далекий необитаемый остров. В эту маленькую стаю, вероятно, войдут попугаи не всех пяти цветов. Например, в нее могут войти преимущественно красные, желтые и голубые попугаи, и птенцы, которые вскоре заселят новый остров, унаследуют их цвета. Следовательно, колония на новом острове будет менее разнообразной, чем изначальная популяция. Если очень маленькая стая попугаев мигрирует со второго острова на третий, эта группа, вероятно, окажется еще менее разнообразной, чем каждая из прошлых колоний. Таким образом, пока попугаи будут мигрировать с каждого острова на следующий быстрее, чем произойдет потенциальная мутация, их популяция будет становиться все менее разнообразной по мере удаления от первого острова.

Подобным образом происходила и человеческая миграция из Африки. Первая группа мигрантов, вышедших из Африки и достигших ближайших плодородных регионов, была менее разнообразна, чем изначальная популяция в Африке. Как только эта группа исчерпала возможности новой территории обитания и не смогла продолжать экспансию, новая, уже менее разнообразная группа, отправилась на поиски другой, еще не тронутой территории и обустроилась в более отдаленных местах. В ходе расселения людей из Африки и освоения континентов этот процесс повторялся: по мере роста популяции новые группы, содержащие лишь часть разнообразия колонии в целом, снова уходили на поиски более зеленых пастбищ. Хотя некоторые группы изменили свой курс, как станет очевидно, направленность этих миграционных моделей была такова, что группы, покинувшие Африку и достигшие Западной Азии, отличались меньшим разнообразием, чем изначальная человеческая популяция в Африке, а их потомки, которые продолжили мигрировать на восток в Центральную Азию, а затем в Океанию и Америку, постепенно стали еще менее разнообразными, чем те, кто остался позади.

Рис. 19. Влияние миграции из Африки на человеческое разнообразие

Пунктирными стрелками показаны приблизительные маршруты миграции, а маленькими кружками – варианты предполагаемой социальной характеристики. На каждом следующем этапе миграции уходящая группа забирает с собой лишь часть разнообразия родительской колонии.

Эта экспансия анатомически современного человека из колыбели человечества в Африке оставила глубокий и неизгладимый след в различиях в степени разнообразия – культурного, языкового, поведенческого и физического – среди населения во всем мире (рис. 19)[334].

Рис. 20. Расстояние миграции из Восточной Африки и разнообразие среди географически коренных этнических групп[335]

Снижение общего уровня разнообразия популяции по мере увеличения миграционного пути из Африки частично отражается в сокращении генетического разнообразия среди коренных этнических групп с более длинным миграционным путем из Африки. Если основываться на сопоставимом показателе генетического разнообразия для 267 отдельных популяций, большинство из которых можно связать с конкретными коренными этническими группами и их географической родиной[336], становится очевидно, что наиболее разнообразные коренные этнические группы живут ближе всего к Восточной Африке, а наименее разнообразны коренные сообщества Центральной и Южной Америки, сухопутное расстояние миграции которых из Африки больше всего (рис. 20). Эта отрицательная корреляция между разнообразием и расстоянием миграции из Восточной Африки – закономерность, которая наблюдается не только на разных континентах. Она присутствует и внутри континентов.

Более обширные доказательства снижения уровня разнообразия среди групп коренных народов по мере увеличения расстояния миграции из Африки дают нам исследования в областях физической и когнитивной антропологии. Изучение особенностей строения тела (например, структуры костей вплоть до некоторых параметров зубов, характеристик таза и формы родовых путей) и культурных различий (например, различий между основными единицами речи, фонемами, в разных языках) также указывает на серийный эффект основателя при миграции из Восточной Африки. Опять же, чем больше расстояние миграции из Восточной Африки, тем меньше разнообразия демонстрируют эти физические и культурные характеристики[337].

Конечно, для правильного изучения влияния общего уровня разнообразия населения во всех его многообразных формах на экономическое развитие стран понадобился бы гораздо более сложносоставный показатель, чем предлагают генетики или антропологи. Кроме того, этот показатель должен быть независим от степени экономического развития страны, чтобы его можно было использовать для оценки причинно-следственного влияния разнообразия на богатство наций. Как же он может выглядеть?

Традиционные показатели разнообразия населения, как правило, отражают только пропорциональное представительство этнических и языковых групп в его составе[338]. Таким образом, эти показатели имеют два основных недостатка. Во-первых, они не дают нам понять, что некоторые этнические и языковые группы связаны друг с другом теснее. Общество, состоящее в равных долях из датчан и шведов, не такое же разнообразное, как общество, состоящее в равных долях из датчан и японцев. Во-вторых, эти показатели не отражают того, что этнические и языковые группы не являются внутренне однородными. Нация, состоящая полностью из японцев, необязательно будет такой же разнообразной, как нация, состоящая полностью из датчан. На самом деле, разнообразие внутри этнической группы на порядок больше, чем разнообразие между группами[339].

Таким образом, комплексный показатель общего разнообразия населения страны должен отражать по меньшей мере два дополнительных аспекта. Первый – это разнообразие внутри каждой этнической или субнациональной группы, например среди ирландцев или шотландцев в США. Второй – это степень разнообразия между любой парой этнических или субнациональных групп, которая отражает, например, относительную культурную близость ирландского и шотландского населения США по сравнению с ирландским и мексиканским.

Учитывая наличие тесной отрицательной корреляции между расстоянием миграции из Восточной Африки и разнообразием наблюдаемых характеристик, расстояние миграции можно использоваться в качестве показателя исторического уровня разнообразия в каждом географическом регионе планеты. Таким образом, мы можем построить индекс прогнозируемого общего разнообразия для населения каждой страны сегодня, основываясь на расстоянии, на которое мигрировали из Африки предки современных ее жителей. При построении такого индекса учитывается: (i) относительная численность каждой этнической группы в стране, (ii) разнообразие каждой из этих групп, предсказанное расстоянием, которое преодолели их предки в ходе миграции из Восточной Африки, и (iii) степень попарного разнообразия между этими группами, оцениваемая по расстоянию миграции из родных мест предков каждой пары этнических групп.

Этот статистический показатель прогнозируемого разнообразия имеет два основных преимущества. Во-первых, доисторическое расстояние миграции из Восточной Африки явно не зависит от текущего уровня экономического процветания, а значит, позволяет оценить причинно-следственное влияние разнообразия на уровень жизни. Во-вторых, как замечено выше, все больше данных из области физической и когнитивной антропологии дают основания предположить, что расстояние миграции из Африки оказало важное влияние на разнообразие ряда характеристик, которые проявляются физически и поведенчески; таким образом, то разнообразие, которое наш показатель позволяет предсказать, может удачно повлиять на социальные результаты. Кроме того, если индекс измеряет разнообразие неточно и эта неточность носит случайный характер – например, в силу неспособности должным образом учесть внутреннюю миграцию внутри континентов, – статистическая теория предполагает, что это приведет нас к тому, что мы скорее отвергнем, чем подтвердим возможное влияние разнообразия на экономическое процветание. Иными словами, даже если мы ошибаемся, мы ошибаемся из осторожности.

Наконец, важно прояснить, что наш показатель разнообразия – это социальная характеристика. Он отражает широту разнообразия человеческих черт внутри общества, независимо от того, что это за черты и насколько они различаются в разных обществах. А это значит, что наш показатель не означает и не может использоваться для того, чтобы показать, что одни черты в большей степени способствуют экономическому успеху, чем другие. Скорее, он отражает потенциальное влияние разнообразия человеческих качеств внутри общества на экономическое процветание. На самом деле, учитывая совокупность географических и исторических факторов, кажется, что расстояние миграции из Африки само по себе не влияет на среднее по миру значение таких характеристик, как рост и вес. Оно влияет преимущественно на степень отклонения индивидов внутри популяции от этого среднего уровня.

Теперь, вооружившись этим мощным показателем общего разнообразия популяции, мы можем наконец изучить, мог ли исход из Африки, случившийся десятки тысяч лет назад, и его воздействие на человеческое разнообразие иметь необычайно продолжительное влияние на текущей уровень жизни в мире.

Действительно, степень человеческого разнообразия, определенная миграцией Homo sapiens из Африки десятки тысяч лет назад, оказывала существенное влияние на уровень жизни на протяжении всей истории[340]. Расстояние миграции исконной популяции каждой страны и этнической группы из колыбели человечества в Восточной Африке оказывает стойкое влияние на исход развития, формируя горбатую кривую и отражая фундаментальный баланс благоприятного и неблагоприятного воздействия разнообразия на производительность труда на уровне общества.

Горбатая форма кривой влияния разнообразия на экономическое благосостояние, оцениваемое хоть по прошлым показателям плотности населения и темпов урбанизации, хоть по текущему уровню дохода на душу населения, хоть по интенсивности ночного освещения на спутниковых снимках, всегда очевидна и единообразна и наблюдается в разных странах (рис. 21) и этнических группах (рис. 22). Более того, эти горбатые кривые остаются качественно неизменными на протяжении 12 тысяч лет после неолитической революции. Таким образом, в отсутствие политики, которая снижает издержки разнообразия в гетерогенных странах и повышает уровень разнообразия в гомогенных странах, промежуточные уровни разнообразия в наибольшей степени способствуют экономическому процветанию.

Рис. 21. Влияние человеческого разнообразия на экономическое развитие разных стран: прошлое и настоящее[341]

На самом деле, этот эффект уникален в том, как он описывает влияние расстояния миграции предков из Африки. Другие расстояния, не связанные с исходом Homo Sapiens из Африки и с человеческим разнообразием, не могут быть выражены подобными горбатыми кривыми. В частности, поскольку доисторические люди уходили из Африки пешком, а не улетали на самолете, расстояние от Восточной Африки по воздуху, в отличие от расстояния миграции, никак не связано с экономическим процветанием. Кроме того, расстояние миграции Homo sapiens из “мнимых исходных точек” – других очагов на планете Земля, где Homo Sapiens не появлялся, например Лондона, Токио или Мехико, – также не оказывает воздействия на экономическое процветание. Влияние человеческого разнообразия на экономическое благосостояние не определяется и географической близостью к ведущим технологическим центрам далекого прошлого, таким как Плодородный полумесяц.

Рис. 22. Влияние человеческого разнообразия на экономическое развитие разных этнических групп[342]

На рисунке показано влияние наблюдаемой популяционной гомогенности географически разных этнических групп, предсказанное расстоянием миграции из Африки, на долгосрочное историческое экономическое развитие, выраженное в плотности населения в 5000 г. до н. э. (график A), 3000 г. до н. э. (график B), 1000 г. до н. э. (график C) и 100 г. н. э. (график D).

Отдельные группы доказательств подтверждают предполагаемый механизм, скрывающийся за таким интересным результатом, а именно то, что социальное разнообразие действительно оказывает неоднозначное влияние на экономическое благополучие. С одной стороны, как показывают исследования, по мере расширения спектра индивидуальных ценностей, убеждений и предпочтений в социальных взаимодействиях разнообразие снижает межличностное доверие, подрывает социальную сплоченность, увеличивает количество гражданских конфликтов и снижает эффективность предоставления общественных благ, тем самым отрицательно влияя на экономическую эффективность[343]. С другой стороны, большее социальное разнообразие способствует экономическому развитию за счет расширения спектра индивидуальных характеристик, таких как навыки и подходы к решению проблем, тем самым поощряя специализацию, стимулируя перекрестный обмен идеями в инновационной активности и облегчая быструю адаптацию к меняющимся технологическим условиям[344].

Более того, за последние столетия оптимальный уровень разнообразия, в наибольшей степени способствующий экономическому процветанию, повысился. Эта закономерность согласуется с гипотезой о том, что разнообразие становится все полезнее в быстро меняющихся технологических средах, характерных для продвинутых стадий развития[345]. Растущая важность разнообразия для развития заставляет по-новому взглянуть на причины поворота, случившегося в судьбах Китая и Европы. В 1500 году наиболее благоприятный для развития уровень разнообразия наблюдался в Японии, Корее и Китае. Очевидно, относительная гомогенность населения этих стран стимулировала социальную сплоченность сильнее, чем сдерживала инновационную активность, и это было идеальное соотношение для предшествующей эпохи, когда технический прогресс шел медленнее и выгоды от разнообразия были ограничены. В эту эпоху Китай действительно процветал. Однако ускорение технического прогресса в последующие пять столетий и относительная гомогенность населения Китая, по-видимому, начали оттягивать его переход к современной эпохе экономического роста, в результате чего лидерство перешло к более разнообразным обществам Европы, а затем и Северной Америки. Наиболее выгодный для экономического развития уровень разнообразия в современную эпоху ближе к нынешнему уровню разнообразия Соединенных Штатов[346].

Разумеется, человеческое разнообразие – лишь один из факторов, влияющих на экономическое благосостояние, и близость к “золотой середине” популяционного разнообразия не гарантирует процветания. Тем не менее с учетом географических, институциональных и культурных характеристик человеческое разнообразие сегодня, как и в прошлом, сохраняет значительное влияние на экономическое развитие стран, регионов и этнических групп[347]. Значимость этого эффекта кажется особенно невероятной, учитывая, что с момента исхода Homo sapiens из Африки прошла целая вечность, однако ее можно измерить количественно. Около четверти необъяснимой разницы в уровне благосостояния разных стран, выраженном в среднем доходе на душу населения в 2010–2018 годах, может быть объяснено социальным разнообразием. Для сравнения: используя те же методы, мы обнаружим, что геоклиматические характеристики определяют около двух пятых разницы, среда, благоприятная для распространения заболеваний, – около одной седьмой, этнокультурные факторы – одну пятую, а политические институты – около одной десятой[348].

И все же, несмотря на то что человеческое разнообразие является решающим фактором процветания, судьба стран не предопределена. Напротив, понимая его природу, мы можем разработать подходящие стратегии, которые будут усиливать преимущества разнообразия и смягчать его неблагоприятные эффекты. Если бы Боливия, где живет одна из наименее генетически разнообразных популяций на планете, стимулировала культурное разнообразие, ее доход на душу населения мог бы возрасти в пять раз. Если бы Эфиопия, одна из наиболее генетически разнообразных стран мира, внедрила стратегии для повышения степени социальной сплоченности и культивировала терпимость к различиям, она могла бы удвоить свой текущий доход на душу населения[349].

В целом можно многого достичь с помощью образовательной политики, направленной на то, чтобы извлечь максимум из имеющегося уровня разнообразия. Разнообразные общества могут стимулировать толерантность и уважение к различиям, а гомогенные – повышать открытость к новым идеям, уровень скептицизма и готовность менять сложившийся статус-кво. По сути, все меры, который успешно учат плюрализму, толерантности и уважению к различиям, еще больше повышают уровень человеческого разнообразия, стимулирующий рост производительности труда в стране. А учитывая вероятность того, что в ближайшие десятилетия технический прогресс ускорится, преимущества разнообразия в обществах, имеющих возможность способствовать социальной сплоченности и понижать связанные с этим издержки, будут только расти.

Влияние человеческого разнообразия на экономическое развитие, возможно, представляет собой самый яркий пример того, что современное имущественное неравенство между странами восходит к сложным факторам, истоки которых лежат в далеком прошлом. На самом деле, читатели этой книги, живущие в городах в развитых странах с большим количеством мигрантов, могут удивиться, что распределение человеческого разнообразия на больших сегментах планеты сохраняется столь долго. Институциональные и культурные различия между странами в современную эпоху сгладились, поскольку развивающиеся страны, как правило, перенимают выгодные политические и экономические институты развитых стран, а люди стремятся имитировать полезные культурные нормы. Точно так же негативное влияние географии, такое как распространенность болезней или отсутствие выхода к морю, отчасти смягчилось благодаря техническому прогрессу. И все же человеческое разнообразие в некоторых регионах сегодня меняется гораздо медленнее в большей степени в силу свойственной людям привязанности к родным местам и родной культуре, а также наличия правовых барьеров на пути международной миграции.

В отсутствие должных стимулов – образовательных, институциональных, культурных – общества с высокой степенью разнообразия часто не могут достичь тех уровней доверия и социальной сплоченности, которые необходимы для экономического процветания, а гомогенные не получают достаточных выгод от взаимного интеллектуального обогащения, нужного для технологического и коммерческого прогресса. Разрыв в доходах между странами, таким образом, может сохраняться, несмотря на сближение их важных институциональных и культурных характеристик. Такова хватка прошлого.

Поскольку первые люди вышли из Африки тысячелетия назад, их социальные характеристики и природная среда тех мест, где они поселились, не были равноценны, и влияние этой неравноценности сохраняется и сегодня. Одним регионам повезло с самого начала иметь географические характеристики и уровни человеческого разнообразия, стимулирующие экономическое развитие, в то время как другие столкнулись с менее благоприятными начальными условиями, которые с тех пор негативно влияют на их рост. Благоприятные изначальные условия способствовали техническому прогрессу и привели к формированию ускоряющих развитие институциональных и культурных характеристик, таких как инклюзивные политические институты, социальный капитал и ориентация на будущее, а они, в свою очередь, стимулировали дальнейший технический прогресс, повышая скорость перехода от стагнации к росту. Неблагоприятные условия, напротив, заставляли двигаться по более медленным траекториям и подкреплялись возникновением институтов и культурных характеристик, препятствовавших росту.

Хотя институты и культуры на протяжении истории испытывали сильное влияние географии и человеческого разнообразия, они остались восприимчивы к случайным историческим флуктуациям, которые периодически меняли судьбы наций. Как видно на примере Северной и Южной Кореи, уровень жизни может резко различаться даже между странами с одинаковой географией и плотностью населения. В таких редких случаях культуры и институты могут стать главными источниками наблюдаемого неравенства между некоторыми странами.

Глубинные причины сравнительного неравенства

В конце концов, длинная дуга человеческой истории показывает, что географические характеристики и популяционное разнообразие (определяемое отчасти расстоянием миграции Homo sapiens из Африки десятки тысяч лет назад) являются в большинстве своем глубинными факторами мирового неравенства. В то время как культурные и институциональные характеристики зачастую определяли скорость развития в обществах по всему миру. В некоторых регионах стимулирующие рост факторы географии и разнообразия привели к стремительной адаптации культурных характеристик и институциональных особенностей к окружающей среде и ускорению технического прогресса. Столетия спустя этот процесс вызвал взрывной рост спроса на человеческий капитал, резкое падение рождаемости и, соответственно, более ранний переход к современной эпохе роста. В остальных регионах такое взаимодействие замедлило темп развития местных обществ и отложило их спасение из клыков мальтузианского чудовища. Именно так и возникло огромное имущественное неравенство современного мира.