Поезд набрал уже скорость, а Федор, помощник машиниста, коренастый, как выросший на просторе дуб, все подбрасывал и подбрасывал уголь в гудящий пламенем зев паровозного котла. Но вот он захлопнул дверцу топки и вытер краем сорочки пот.

— Неплохо бежим, — усмехнулся в седеющие усы машинист и снова глянул на дорогу. — Раскочегарил до двенадцати атмосфер, Сергеев! Подъем одолеем легко… Умаялся?

— Ничего, Егор Данилович. Отдохну.

Подкачав теплой воды в котел, помощник высунулся в левое окно будки. Степь вплотную подступала к железной дороге. Федор жадно вдыхал знойный аромат июньских полей. Струя встречного ветра резала холодом потную шею, сушила влажные темно-русые волосы. Ну и жаркое лето в нынешнем, тысяча девятьсот третьем году!

За паровозом весело бежала вереница зеленых вагонов с рыжим спальным пульманом посередине.

Выскочив на мост через степную речку, поезд гулко загрохотал. Мелькнул верстовой столб. Федор проводил его взглядом. Сердце тревожно екнуло. Скоро Синельниково, пора приготовиться.

Машинист словно читал мысли помощника. На его впалых щеках проступил бурый румянец. Доиграется парень! Неужто ему не страшно?

Федор долго рылся в тендере, чем-то там таинственно звякал и шуршал. Егор Данилович делал вид, будто занятия помощника его не интересуют. Третий месяц одно и то же… Такого не отговоришь. Сам любого обернет в свою веру!

— Ну что ж… я готов, — одернул Федор на себе рубаху. Затем, хлопнув рукой по пузатой масленке, заговорщицки подмигнул: — Известная сказка — машина любит чистку и смазку… Верно, Данилыч?

— Верно-то верно, Федя! А только — каторги тебе не миновать.

— А Сибирь — не Россия? И там люди живут.

— Тебе виднее… Только меня в свои дела не путай.

— Мо-и? — удивленно протянул помощник. — Мои занятия вам сторонние? Ай-яй-яй, Егор свет Данилович! А ведь я и для вас стараюсь. Лучше быть настоящим человеком, чем шлаком на свалке за депо.

— Тьфу! — зло сплюнул машинист. — Поостерегся б, отчаянная башка! Видал, как утресь по Екатеринославскому вокзалу шныряли синефуражечники? Может, и нас взяли под наблюдение. Небось по всей дороге прозвонили своим барбосам. И вот что… На паровоз — никого чужого!

— Не причитайте, Данилыч! Сами же твердите: «Бог не выдаст — свинья не съест». А жандармы как раз и есть боровы пузатые… «Чужого»? Зря чураетесь кровного пролетарского дела… Что у вас — имение, сундуки с капиталами?

Машинист больше не слушал. Уже вознес к небу свою руку входной семафор, нежно пропел рожок стрелочника. Поезд вышел на главный путь станции Синельниково.

Приближался вокзал, товарняк на запасных путях, и люди, стоящие на платформе.

Держась одной рукой за поручень, Федор повис на ступеньке и принял у дежурного проволочный круг с жезлом и путевкой. Заскрежетали тормоза, прокатился в хвост состава перезвон буферов от вагона к вагону.

Поставив тендер против водонаборной колонки, похожей на виселицу, машинист приказал помощнику:

— Бери так воды, чтоб до Гришина хватило…

Федор ухватился за цепь хобота колонки, подвел его к горловине бака на тендере. Вода хлынула широким потоком. Паровоз жарко вздыхал, словно наслаждаясь покоем.

Насвистывая беззаботную польку-бабочку, Сергеев смазывал паровоз. В одной руке масленка, в другой клок пакли.

Украдкой, через плечо, оглянулся. Чего связной медлит?

Мелодичное позванивание приближалось. Молотком на длинной рукояти осмотрщик вагонов постукивал по ободу колеса — нет ли трещин? За ним шел смазчик. Он подливал в буксы мазут. Масленка, как и у Федора, большая, неуклюжая.

«Копаются, сто чертей им в ребра!» — ругнулся Федор и спросил у машиниста, который скручивал цигарку из домашнего самосада:

— Долго, Егор Данилович, стоим здесь?

Не сводя глаз с паровозной трубы — она лениво кадила в синее небо, — машинист миролюбиво ответил:

— Пятнадцать… Тут скрещение со встречным — И ехидно добавил: — Запропастился твой клиент? Оно и спокойнее.

— Придет, придет мой «клиент»! — в тон ему ответил помощник. — Данилыч, а Данилыч! Не видать с вашей верхотуры здешних иродов?

— Куда им деваться? У вагонов порядок наводят… — И машинист разозлился: — Что я, в наблюдатели тебе нанялся? Сам смотри!

— Неужто трудно посторожить? — удивился Федор и пошутил: — Небось пожалеете, когда схватят вашего безотказного помощника. За двух справляюсь, пока болеет Микола, кочегар! — широко улыбнулся он. Улыбка белозубая, обезоруживающая, а в глазах — веселое упрямство.

Машинист сердито буркнул:

— Другого дадут — получше. Мало ли вашего брата!

Подошел осмотрщик. Ударив молотком по колесу багажного вагона, он взглянул на Федора и кивнул в сторону смазчика:

— Угости его табачком, кочегар. Сам-то стесняется просить!

— Кременчугская махра, — вынул Сергеев кисет. — Годится?

— Давай. А то без курева — беда!

Закурили. Пароль и отзыв сошлись, но они еще недоверчиво разглядывали друг друга. Наконец Федор сказал:

— На паровоз нельзя — мой дракон артачится… Пойдем на ту сторону состава.

Услышав в свой адрес нелестный эпитет, машинист нахмурился и стал с преувеличенным вниманием изучать суетливых пассажиров на перроне; глянул туда, где семафор еще загораживал им дорогу на Ясиноватую, где рельсы-однопутки сходились в точку. Там еле заметно курился сизый дымок встречного.

Егор Данилович мог бы уже привыкнуть к тайным делам помощника, да характер не позволял. Машинист словно видел невеселое будущее этого на вид неуклюжего, а на самом деле очень ловкого и проворного парня. Веселый, до дерзости смелый Сергеев непременно угодит в тюрьму. Неужели она не страшна образованному юноше, сыну обеспеченных родителей?

А Федор уже передавал смазчику содержимое «нижнего этажа» своей масленки. Задвигая назад ее второе дно, он торопил связного:

— Не мешкай! Тут ленинская «Искра»… Остальное — в субботу. Пароль тот же. Я — «Артем», а твоя кличка?

Не успел железнодорожник затолкать литературу в свою, точно так же устроенную масленку, как из окна паровоза высунулся встревоженный машинист:

— Эй вы, разини! Фараон сюда прет. И не один. Ведь упреждал тебя, Сергеев…

Федор присел на корточки. За колесами вагонов мелькали четыре ноги. Одна пара в начищенных казенных сапогах с бьющейся об них шашкой, вторая — в партикулярных штиблетах.

Юноша оглянулся — сзади, кроме смазчика и осмотрщика, никого. Вода из водоразборной колонки все еще лилась в бак тендера, а рядом исходил горячим духом паровоз. Видя, как обомлел смазчик, Федор шепнул осмотрщику:

— Слушай, друг… Найдут у смазчика в масленке литературу — тюкни филера, а с «мундиром» я сам управлюсь.

Медно звякнул колокол — первый сигнал к отправлению пассажирского. Из-за паровоза вынырнули двое. Жандарм в белоснежном кителе и широких брюках, заправленных в сапоги, и за ним шпик. Гадкое, мучнисто-белое лицо с черными усиками. Во всем облике филера, особенно в его вытянутых губах, было нечто от легавого пса. Федор сразу же мысленно назвал ищейку «собачьей мордой».

Жандарм цеплялся взглядом за каждый бугорок на одежде железнодорожников, а шпик шнырял глазами по их оттопыренным карманам.

Будто никого не замечая, Федор продолжал смазывать паровоз. Его товарищи тоже занимались своим делом.

— Стой, мазутина! — пригвоздил жандарм окриком смазчика. — И ты тоже… — Это уже относилось к осмотрщику.

Унтер сощурился и ласково спросил у задержанных:

— Нуте-с, чем вы тут занимались, господа хорошие? — и уже грубо: — Выворачивайте-ка свои грязные карманы.

— Вы что, очумели? — возмутился Федор. — Буду жаловаться.

— Заткнись, черная рвань! Забыл, с кем разговариваешь?

— Помню. А только если задержите поезд… В первом классе едет генерал, — соврал Федор. — Вам же перед ним тянуться да объясняться! А я хоть от печки своей отдохну.

Осанистый унтер увял. Генерал… Верно, нельзя держать пассажирский. Отправление-то вот-вот!

Однако страстное желание поймать преступников, посягающих на веру и престол, победило. Из губернии писали: «…подпольную литературу на станции Екатериненской дороги и в ближние к ней города, заводы и рудники доставляет какая-то поездная бригада». И далее: «Принять меры, найти, арестовать и доставить…» Однако месяцы наблюдения в Синельникове за кондукторами прибывающих поездов пока ничего не дали. Значит, паровозники!

— Обыскивай тех, а я этого… — сказал унтер шпику.

Встречный громыхал уже на входных стрелках, станционный колокол звякнул во второй раз. Жандарм и его подручный лихорадочно шарили по карманам железнодорожников.

Глядя с ненавистью на налитый жиром затылок жандарма, отдиравшего в его стоптанном сапоге стельку, Федор решился: «Если возьмется за масленки, толкну под встречный…»

Кончики пальцев у Федора холодели. Жаль не себя, а через тысячи препятствий доставленную из-за границы ленинскую литературу. Не слова — взрывчатка под фундамент самодержавия!

Жандарм брезгливо ткнул пальцы в масленку:

— Подыми-ка это… Да поближе ко мне. Чем начинено?

— Известно чем! — дернул юноша плечом.

На него накатила дурашливость. Он понял — жандарм никогда не коснется рукой в белой перчатке жирной масленки. А раз так…

— Извольте, покажу. Только бы не замарать мундирчик вашего благородия… — Он быстро наклонил масленку. Из носика на китель, обтягивающий живот жандарма, полилась густая струя мазута.

— Ах, мерзавец! — завопил, отпрыгивая, унтер.

Мимо, дыша горячим воздухом и прогибая рельсы, проплыл паровоз встречного, за ним покатились вагоны.

— Вот напасть! — сокрушался Федор. — Вам бы подальше от меня, а вы: «Покажи да покажи»! Еще и «поближе»…

Трижды ударил станционный колокол, а за ним остервенело заверещал свисток главного. Отправление!

Данилович взялся за ручку паровозного гудка и крикнул помощнику:

— Канителишься, Сергеев? Закрути вентиль! Да наперед отведи хобот, а то повалим колонку. Шевелись!

Закончив пронзительным гудком свое распоряжение, машинист продул цилиндры. Из-под паровоза с шумом вырвалось густое облако пара и окутало охранников. Они испуганно теснились меж поездами.

Где уж тут закрывать вентиль! Федор успел лишь отвести хобот в узкий проход меж поездами. Чугунная водоразборная колонка больше не смахивала на виселицу. Из ее хобота на жандарма и шпика, похожего на легавого пса, обрушился ледяной поток воды. Теперь охранникам не до листовок…

Догнав паровоз, Федор помахал с подножки:

— С легким паром, ваше плохородие! Промыли свои котелки?

Поезд вышел за семафор, и машинист покачал головой:

— Не можешь без озорства, Сергеев! Вот стукнет унтер на следующую станцию депешу, и заберут тебя, раба божьего, в кутузку, голодных клопов кормить. Давно не сидел там, соскучился?

Перестав кидать уголь в топку, Федор выпрямился и подбавил в котел теплой воды.

— Давно, Егор Данилович! Больше года тому назад…

— За что же? Зря арестантский колпак не напялят.

— Выходит, не зря. По-ихнему, конечно. За прошлогоднее участие в демонстрации московских студентов. Она, записано в полицейском протоколе, «…выразилась шествием в ночь 17 февраля 1902 года по Тверскому бульвару с флагами, имеющими преступное значение».

Взяв метлу и наведя в будке порядок, помощник задумчиво добавил:

— Да-а… Как говорят, было дело под Полтавой… Флаги красные — значит, «преступные»! Шесть месяцев после этой демонстрации я постигал в Бутырках и Воронежской тюрьме высшую революционную грамоту. А вот в Императорское техническое училище, откуда меня успели исключить за время отсидки, вернуться не дали. Но, в общем-то, тюрьма не страшна! Тем более в компании с вами, — лукаво усмехаясь, заключил помощник.

— Не приплетай меня. Я чище стеклышка перед властями!

— Куда уж… О провозе нелегальщины молчу — прямо не участвуете… Но кто сейчас ошпарил царевых слуг, как пасхальных кабанов? Я или вы?

— Так ведь… Можно ли трогать машину, не продувши паром цилиндров?

— Тогда и я чист, — усмехнулся Федор. — Я должен был отвести в сторону хобот водоразборной колонки… А что не успел закрутить вентиль, виноваты жандарм и шпик — задержали поезд на станции. А в общем, Данилыч, спасибо! Одно слово — выручили.

Машинист хмыкнул. Не поймешь этого Федора Сергеева. То чудит, как мальчишка, то как самостоятельный человек рассуждает.

На станциях Васильковка и Гришино паровозную бригаду не тронули — ни жандармов, ни обыска.

И все же Федор в Гришине был крайне осторожен — сдал литературу стрелочнику в самом дальнем от станции тупике. Сюда Егор Данилович отогнал паровоз, чтобы выгрести из поддувала шлак и золу.

Снабдив связного «Искрой» и листовками, Федор вооружился кочергой. Уголь превратился в сплавленный жаром шлак и с трудом отдирался от колосников топки.

— Так его, так… — бормочет Федор, азартно орудуя кочергой.

Егор Данилович облегченно вздыхает. Пронесло! «Зря я праздновал труса. Не так уж страшны эти охранники… — Машинист подбадривает себя, но все же его бросает в дрожь. — Федор — парень смелый и все твердит: «Общее дело!» А нужно ли оно мне? Как-никак, а машинистам платят прилично, считаются с нашим братом… Машинистов — раз-два и обчелся!»

А Федор, похоже, уже позабыл о происшествии в Синельникове. Размахался лопатой у топки как бешеный, поднимает в котле давление. Стрелка манометра крадется все выше и выше по циферблату. Нравится, что ли, этому чудаку тяжелый труд помощника и кочегара?

Паровоз прицепили к составу, и он снова вырвался на широкий простор полей. Машинист злился на Федора, но и ценил его трудолюбие. Одержимый! За время пути до Луганска Сергеев забрасывает в топку сотни пудов угля. А ведь мог бы иметь чистую работенку. Зачем это ему? Мускулы помощника распирали просоленную потом рубаху, лопнувшую на плече. Широкие, как у грабаря, руки железно схватывали держак совковой лопаты. Богатырь! Нанялся бы лучше бороться в цирк.

И вдруг Егор Данилович стеснительно произнес:

— Федор, а Федор… — Тут у него словно запершило в горле от гари, которая пробивалась из топки. — Кха-кха… Хватит уже тебе! Куда столько пару, да еще под уклон?

Хлопнув чугунной дверцей и бросив лопату, юноша обернулся:

— Снова отеческая проборция?

— Вот скажи мне как на духу… Много ли вас таких?

— Каких это? — сперва не сообразил Федор.

— Схожих на тебя… Кому не страшна Сибирь да петля! Не мрет, часом, твоя душа со страху?

— Нет, почему же… — как-то просто и застенчиво вымолвил Федор. — Бывает. А что делать? Не к лицу, Данилыч, человеку быть рабом! А много ли нас? Много, и будет еще больше.

Машинист недоверчиво качнул головой.

— «Раб»… Рабы — это те, кто сызмалу в хомуте, кому некуда податься. А ты можешь припеваючи жить. Батька-то твой подрядчик-строитель. Дело любезное, доходное! А ты: «Бороться! Революция!»! Блажь, что ли, такая?

— Да не блажь, Данилыч! Застревает в горле хлеб, политый чужим потом. Из горя складываются доходы. Чужую беду в свое счастье не обернешь! А я хочу видеть свободный народ.

Непонятно это машинисту:

— Ради лучшей жизни для других свою ломать? Ты вот мне по дурости сердце свое настежь, а я возьму и шепну полиции. Ты для меня стараешься, а я… Эх, и доверчивый же ты, Федя! Лучше за ум возьмись, о себе хлопочи.

— Это тебя-то я не знаю, Данилыч?! — изумился Федор. — И чего в иуды мостишься? Я тебя вижу насквозь. Скоро и ты с нами в ногу зашагаешь.

— Зашагаю с вами?! — удивился машинист. — Куда хватил, милый голубь! У меня в Екатеринославе на Чечелевке свой домик. И работа получше, чем у других. Терять последнее? Нет уж, дудки, поищи дураков!

Набрав скорость, паровоз мчался сквозь степь. Деревянный настил будки ходил ходуном под ногами, надоедливо лязгало железо между тендером и паровозом. Федор наклонился к машинисту, сидевшему у правого окна, и тепло сказал:

— Не ершись, отец… Кроме дома и дела, у тебя есть рабочая совесть. Ее не продают. А то, что машинистам платят хорошо… Да и вас за людей не считают! При случае унизят, могут запросто и по морде дать. Разве нет?

Что-то еще протестовало в душе Егора Даниловича, но он понимал: правы те, кто задумал переиначить жизнь.

В Ясиноватую прибыли к вечеру. Здесь связным оказался сцепщик. Вскочив на заднюю подножку тендера, он махнул флажком машинисту:

— Гони, дядя, на угольный склад. Заправим и песочком… Не посыплешь им рельсы — тормоза не возьмут!

Черномазый детина заполнял топливом тендер с помощью железного «журавля». На одном его конце — емкая бадья, на другом — противовес. Рабочий ходил по «журавлю», как по качелям, и то подымал бадью с углем на тендер, то опускал ее за новым грузом.

Вокруг густое облако черной пыли. Машинист чертыхался.

Здесь Федор передал сцепщику ясиноватский «паек» литературы. Свернув газеты и листовки трубочкой, связной сунул их в футляр от флажка.

Приняв тридцатую бадью, Федор крикнул рабочему:

— С верхом! До Луганска хватит. Гони назад, Данилыч!

Паровоз тихо покатил к составу, а Сергеев сказал сцепщику:

— Ну, будь здоров, друг! Не забудь передать и Доменике с Щербиновских копей их порцию литературы… Что-то давно ее не видать!

На подъемах, на крутой кривой паровоз натужно пыхтит. Вечереет. Солнце лениво скатывается за пшеничные поля.

Скоро Дебальцево — сердце шахтерского края. В этих местах Федю Сергеева знают хорошо. Сюда он везет львиную долю тайного багажа. Добрый тюк ленинской литературы для рабочих Донецкого бассейна упрятан под углем. Попробуй-ка отыщи ее, жандарм!

Сергеев высунулся в окно. В небе мигали бледные звезды. С их далеким светом соперничали красные искры из паровозной трубы.

Под полом будки вызванивают буфера, глухо скрежещет винтовая сцепка, стучат на стыках рельсов колеса, и эти монотонные звуки клонят в сон.

Чтобы смазать левый золотник, который грелся, Федор намотал на железный прут паклю и, обмакнув ее в мазут, зажег. С этим факелом выбрался на мостик, огибающий котел. Локомотив раскачивался, словно на железных волнах. Левое поршневое дышло ритмично скользило взад и вперед.

Федор прилег на мостик и, чтобы не свалиться под колеса, уперся плечом в стойку перил. Стал смазывать ползун. Пакля горела неровно и обдавала лицо черной копотью, ветер выбивал из рук тяжелую масленку.

Федор висел над стремительно бегущей землей. В глазах рябили шпалы, в сплошное красное пятно сливались спицы колес.

В левом окне будки появилось злое лицо машиниста. На его скулах играли отсветы факела. Одолевая грохот железа, он крикнул:

— Эй ты, Сергеев! Смазывать на ходу? Сейчас же вернись…

Густая струя воздуха относила слова Данилыча назад, и Федор ничего не слышал. Он завороженно смотрел на взмахи массивных шатунов.

Здорово это — расчеты инженера, воплощенные рабочими в металл! Может, и он, позволь ему царские чинуши доучиться, изобрел бы нечто такое? А теперь… Не ученый механик, а простой кочегар. Мать выплакала все глаза, когда его исключили из Высшего технического училища за политическую неблагонадежность. Отец чуть не проклял: «Я на тебя свои виды имел! А ты с краснофлажниками спутался?»

Федор вздохнул. Чего уж хуже — не оправдать родительских надежд! Но не мог иначе.

Спрыгнув на площадку впереди паровоза, Сергеев встал меж двумя тусклыми керосиновыми фонарями. Верхний рефлектор бросал на рельсы сильный свет. Его лучи освещали откосы насыпи, резко выхватывали из ночи зыбкую паутину телеграфных проводов.

Федор усмехнулся. Да, не получилось с учением, но зато он выполняет поручения партии — развозит по югу России нелегальную литературу. Ковать революцию сейчас нужнее, чем сооружать самые мудреные машины и механизмы! Партия готовится к своему Второму съезду. Время горячее.

Ветер трепал на Федоре рубаху, пронизывал его насквозь, но юноша не чувствовал холода.

Такое же острое чувство предстоящего счастья, вероятно, испытывает ласточка, стремящаяся в далекие края. Но птиц влечет туда извечный инстинкт, а человека манит в будущее пытливая мысль.

Выходя на кривую, поезд выгнулся еле различимой в ночи дугой. Свет фонарей белил столбики на переездах и полосатые шлагбаумы.

Вдруг в черной неразберихе степи замельтешили редкие огни. Зеленые, красные, они загадочно подмигивали.

За спиной хрипло заревел гудок. Федор невольно обернулся. Из медного раструба свистка рвался кудрявым облаком пар и таял в подсвеченной звездами тьме.

Нырнув в теплую будку, Федор зябко повел плечами. Продрог… Что ждет его на станции — удача или провал?

Машинист недовольно пробормотал:

— Черт непуганый… Охота сверзиться под колеса? Чего не видал там, впереди паровоза?

— Мне нравится. А что хорошего — быть позади всех?

Поняв намек, машинист только рукой махнул. Как бы не проскочить станцию по красному свету…

Но вот взмахнуло крыло семафора, радушно подмигнул зеленый огонек. Остается лишь плавно подвести состав к платформе вокзала.

Несколько месяцев ездил Федор Сергеев помощником машиниста по Екатерининской железной дороге. Сегодня — последний рейс. Екатеринославский комитет партии поручил ему вести подпольную работу среди шахтеров Донбасса, разъяснять рабочим решения Второго съезда партии, который только что состоялся за границей. Наконец-то создана подлинно марксистская партия рабочего класса! С ней надо побеждать царизм, переделывать жизнь. Пора очистить землю от богачей и угнетателей. Вот его путь.

— Неужто прощаешься с паровозом? — недоверчиво спросил Егор Данилович Федора, укладывавшего в жестяной сундучок свой нехитрый скарб. — Зря, ей-богу, зря!

— Пока прощаюсь… — уклонился тот от прямого ответа. И ему жаль оставлять обжитый паровоз, старого ворчуна-машиниста. Но так надо, так велит партия. — Словом, Данилыч, доберетесь до Луганска без меня. Не подкачаешь, Микола? — хлопнул он ладонью по спине кочегара. — И слушайся Данилыча, как отца родного! Он того заслуживает.

Николай растерянно усмехнулся. За здорово живешь бросать работу?

— Ладно, не расхваливай, не ищи на вербе груш! — оборвал машинист своего помощника.

Тот подмигнул ему:

— Зато настанет у вас, Данилыч, теперь жизнь спокойная.

— Меня твои дела не касаются. Я сам по себе.

— Слыхал, слыхал! — рассмеялся Федор. — Поживем — увидим.

В Ясиноватую пассажирский прибывает поздно вечером. Время для подпольщиков удобное, но стоит ли рисковать? С ним большой тюк подпольной литературы. Лучше сойти версты за четыре от станции. Отсюда через степь до Юзовки — рукой подать.

На подъеме паровоз замедлил бег. Федор спрыгнул с подножки в кучу песка. Его сильно качнуло вперед, но он устоял. Мимо проносились вагоны, мелькали колеса. Поезд растаял в сумерках.

Сентябрьская степь. Пахнет вялой полынью. Под ногами мягко шелестят перистый ковыль и типчак. Сонно чиркнул кузнечик, удивленно свистнул проснувшийся суслик…

Дорога на Юзовку знакома Федору. Железнодорожная ветка и шоссе с жандармами и сыщиками — в стороне. Но и здесь ухо востро держи!

Небо побледнело, сквозь туман виднелись курганы породы рудников. Возле них стояли вышки для подъема угля и шахтеров.

Юзовка — поселок у завода англичанина Джона Юза, мастерских немца Боссе, французских рудников. Скопище деревянных домишек, глинобитных лачуг и землянок. За околицей — выжженная солнцем степь. С шахт на Юзовку тянет смрад горящей на терриконах серы В центре каменным оазисом — «английская колония». В особняках, под охраной казачьих сотен, вольготно живется иноземцам, русским чиновникам и купцам.

Но путь Федора лежит к нищим Собачеевкам, Нахаловкам и Шанхаям. Вот у оврага слепленная на скорую руку хибара. Сергеев нажал на щеколду. В комнатушке на нарах кто-то храпит. Сергеев принялся тормошить знакомого шахтера.

— М-м-м… Какого дьявола?

— Дело есть, Семен. Вставай!

— Артемушка?! — вскочил, протирая глаза, лохматый и скуластый хозяин. — Выходит, жив… А я уже думал — сцапали царские прихвостни нашего Артемку! Привез чего интересного?

— Привез… А твоя семья в деревню, что ли, махнула?

— На лето… Потом уж насовсем в Юзовку возвернутся. Замучили мужика недороды да подати!

Народ на рудниках и заводах больше пришлый. Крестьян гнали сюда слухи о хорошем заработке. Работа опасная, но не помирать же на селе с голода?

И хлебороб Семен Гринько из-под Купянска стал забойщиком — обжился и привык.

Федору верили, он был свой. Острым словом и шуткой пробуждал в усталых сердцах надежду.

— Все еще на «Ветке» спину гнешь? — спросил он у забойщика.

— На Берестово-Богодуховском руднике. Бывает, по два урока за смену даю! А в общем, хрен редьки не слаще… Значит, вечерком соберемся? Сейчас-то нашей артели в забой.

— Вот и хорошо! Возьмите и меня.

— В преисподнюю? — удивился Гринько. — Мы хоть за деньги лезем к черту в зубы, а ты какого лешего?

— Все надо видеть своими глазами!

Гринько задумался. Может, спустить Артема в рудник вместо заболевшего отгребщика Тихона? Штейгер[1] в забой заглядывает не часто, а с десятником поладить можно.

Нарядную миновали беспрепятственно. У Сергеева, как и у всех, на поясе лампа-шахтерка, а на плече обушок — этой кайлой рубят под землей уголь. Товарищи Семена с интересом оглядывали новичка, да и табельщик, как показалось Федору, задержал на нем пристальный взгляд… Мнительность подпольщика?

Клеть со свистом ухнула в колодец ствола. Пол уходил из-под ног, и сердце Федора с непривычки зашлось. В глазах рябили венцы шахтного сруба, на голову канала вода.

Стоп! Клеть дернулась, задрожала на канате. Лязгнула дверца. Шахтеры гуськом потянулись по главному штреку. При встрече с вагонетками жались к мокрым стенам.

Повороты, тесные проходы и боковые штреки. Лампы-шахтерки освещали под ногами небольшой круг. В забой пробирались согнувшись, задевая головой о поперечины крепи.

В самом тесном закутке подземелья все присели на корточки и прислонились спинами к стене забоя. Повесили лампы на подпорки крепи и несколько минут отдыхали. Закурить бы…

В изломах забоя искрился уголь, тускло отсвечивала порода.

Вскоре зазвенели обушки. Земля глухо и нехотя отвечала на их короткие удары.

Семен крякнул, плюнул на ладони и тоже полез в свою нору-нишу. Федор за ним. Коленям больно, в ладони впиваются острые грани угля. Как тут работать? Не размахнешься…

— Пласт угля тонок — от силы полтора аршина, — пояснял забойщик. — Если наскочишь на раздутый пласт — повезло! Только редко это, и расценок норовят тут же сбить!

Федор пытался разглядеть, что и как делает забойщик.

Полулежа на согнутой руке, тот бил обушком в черноту. Оттуда, больно жаля лицо и руки, отскакивали кусочки угля. Федор подался назад и стал отгребать уголь.

Обрушив подрубленный пласт, Семен крикнул в темноту:

— Лешка, ты здеся? Вези мой уголь в откаточный штрек.

Из пещерного мрака выполз подросток. Набросав в короб на салазках черные глыбы, он надел на голые плечи лямки. Жилы на шее саночника надулись, ребра еще больше обозначились. Голова его свесилась, весь он напрягся и застонал, руки и ноги заскользили в черной жиже. Цепляясь за неровности почвы, мальчик потащил свой короб с недетским грузом.

За какие грехи здесь маются и малые ребята?

Семен Гринько вытирал на лбу черный пот:

— Теперь имеешь понятие про нашу каторгу? Отвести тебя, что ли, к стволу? Сам-то заблудишься.

— Еще побуду. Дай обушок — попробую.

— Куда тебе! Нашу хитрость не изучишь, только себя измучишь.

Кто-то насмешливо отозвался из темноты:

— Здесь не контора, где чернила переводят.

— А чо? Пущай отведает, — донеслось из другой берлоги. — Дай-ка, Сеня, своему дружку струмент. Может, и пондравится!

— Да поможет ему аллах, — сказал забойщик татарин Юсуф.

— Го-го-го! — откликнулась смехом окружающая Сергеева темень.

«Ах, вот как?» — вскипел Федор. Его принимают за белоручку. Ну хорошо же! И, вырвав из рук Семена обушок, он полез в дыру, где тот рубил уголь.

Тесно… Ни повернуться, ни занести за плечо кайлу, чтобы ударить ею в полную силу. А над головой «крыша» из сланцевого плитняка. Раньше она покоилась на угольном пласту, а теперь он выбран…

«Ничего, приспособлюсь! Силенок хватает, только сноровки нет».

Зубок — острый конец обушка — скользит по крепкому углю, скалывая лишь кусочки. Терпение, еще раз терпение!

— Клюй в самый низ пласта, засекай куток! — подбадривал Семен. — Да не лупи, Артем, в породу! Врубишься поглубже — обрушивай уголек… Эх, сплоховал!

Федор приладился. Удары стали короткими и точными. Вгрызался сталью, делал глубокий паз в нижнем слое пласта. Выручали мускулы и упрямство. Умел слесарить, кочегарил, лопатой орудовал не хуже грабаря, даже официантом в Париже пришлось, а тут…

Адский труд! И все за гроши… Еще и мысль неотвязная: вот-вот рухнут тысячи пудов породы. Где больше погребено шахтеров — на поселковом кладбище или тут, на дне глубокого рудника?

К обеду Федор приловчился к обушку, и шахтеры уже не насмешничали. Даже десятник дивился старанию новичка.

Пошабашили на обед. Ели истово, делились харчами.

— Бери, Артем! Пустое пузо ни в пляску, ни в работу. Только поп да петух не евши поют.

Федор не отказывался:

— Верно! Хлеба ни куска, так и в тереме тоска. Брюхо — что царский судья: и молчит, да просит!

Черный хлеб с луком, тарань с картошкой, запивали квасом и балагурили:

— Этот квас уже семерых пас, добрался и до нас.

В полумраке сверкали глаза и зубы. Покончив с едой, пожилой крепильщик сказал Федору:

— Обзнакомился с нашим горем, парень? Смерть за плечами, в получку пять целковых, а из деревни одно строчат: «Шли деньжат».

— Худо, ой как худо! — вставил Юсуф. — Все помирать будем.

— Скотинка мы для хозяев, и боле ничего! — зло бросил Семен. — Изгаляются как хотят, а мы молчим, бессловесные.

— Плевать! — тряхнул чубом озорной шахтер, который утром проезжался насчет чернил. — Я вот завтра гульну в трактире. Поднесут мне с поклоном водочки, граммофон заведу за пятак. Не шахтер — барин!

— Ну и балда! — сплюнул Гринько. — А потом заляжешь в подзаборную канаву? Одно слово — свинья ты, Петро, с куриной мозгой.

Парень сконфуженно засопел, а Федор торопливо сказал:

— Требуйте, братцы, прибавки! И не просите, а требуйте. Нынче уголек в цене. В Баку бастуют нефтяники, и хозяева переводят заводские котельные на уголь. Самое время подать свой голос! Не водку глушить, а добиваться у живоглотов достойной оплаты труда, дешевого жилья, человеческого обращения. Вы люди, и молчать вам не к лицу!

— Так они и поделятся, станут братьями! Скорее нам горло перегрызут!

— Худо говоришь, — вздохнул Юсуф. — Тюрьма да Сибирь…

— Ну и что? — вдруг загорелся Петро. — Небось в остроге бесплатно кормят… А забастуем — может, кое-что переменится!

Из темноты пискнул мальчишеский голос:

— В тюрьме и зимой тепло! Я не боюсь богатых.

Все обернулись. Во мраке сверкали глаза Лешки-саночника.

— Уйди, шайтан! — крикнул Юсуф. — Твоя дело — возить уголь.

— Кышь отседова, щенок! — швырнул крепильщик в подростка куском отбоя. — Такому оборвышу, как и холостому Петру, все нипочем. Ты, Петро, и сейчас сало жрал, а я воблой давился. А если меня за решетку, кто моих сопливых до ума доведет?

Шахтеры понурились. Давила безвыходность. Заговорили о штрафах, о том, как из них выжимают четвертаки, о стойках, которые ломаются, как спички, и обвалы засыпают насмерть горняков.

Федор рассказывал об уступках, вырванных зарубежными рабочими у правящих кругов, о профсоюзах, которые объединяют тружеников и помогают им выиграть стачки.

Конечно, голыми руками не свалить самодержавия, не отнять у шкуродеров неправедно нажитых богатств… Но ведь есть партия рабочих! Она подскажет, что делать, — она знает.

Слушатели покряхтывали, чесали затылки. На словах-то все гладко, все достижимо, а возьмись…

— Вызовут черкесов или казачков и… Не пробовал еще нагайки, не сидел в каталажке? У нас тут только шевельнись!

— Отведал того и другого, — усмехнулся Федор. — Всех-то не перестегают, не пересажают. А если дружно — вовсе не одолеют!

После обеда Сергеев снова рубил уголь рядом с Гринько. Заменил в обушке зубок на новый, более острый. Урок так урок!

В конце смены у лавы кто-то замаячил с рудничной лампой. Присев на корточки, он долго разглядывал рабочих:

— Сказывают, здесь чужой человек. Поносил, смутьян, власти, подстрекал на забастовку. Есть такой? Вылазь!

— Какая чужой? — первым откликнулся Юсуф. — Тут вся своя люди, настоящий рабочий.

— Брехня! — подтвердил из глубины забоя Семен. — Мы тут в обед про разное судачили, а Лешка-саночник по своей дурости не разобрался и, наверное, не знай чего наговорил коногону Митьке… — И шепнул Федору на ухо: — Штейгер. Сволочной хозяйский подлипала…

Штейгер потоптался-потоптался и пригрозил:

— Лучше, шкуры, выдайте преступника!

Петро бросил из темноты довольно громко:

— Шкуры, да не продажные. В полицию их не закладывали, как другие холуи…

Огонек лампы-шахтерки, покачиваясь в такт шагам штейгера, мало-помалу удалялся и вскоре исчез. Семен вылез из забоя.

— Дело дрянь… Теперь зачнут шарить по всему руднику, проверять на выходе из клети. А все паршивев Лешка!

— Не тронь парнишку, — сказал Федор. — Он по глупости брякнул кому-то. Я сам виноват: не учел обстановки.

Однако и впрямь следует что-то предпринять.

Семен долго соображал, но дельного ничего не придумал.

— Пересидеть ночь, а утром со сменой выйти? Может, надоест собакам проверять и сторожить.

— Вот что, хлопцы, — предложил Петро, — дуйте-ка через старые выработки к вентиляционному стволу. Выйдете прямо в степь…

— Без плана не найти, — покачал головой Семен.

На помощь пришел Юсуф:

— Зачем боишься? Петр ладно говорит… Я на шахта давно, моя знает, как выйти без подъемной машина. Аллах нам поможет!

Отойдя о г лавы шагов на сто, Федор, Юсуф и Гринько увидели впереди красные огоньки. Они покачивались и приближались к ним. Семен толкнул Сергеева в боковой штрек:

— За тобой, Артем!

Долго пробирались они по бесконечным разветвлениям рудника. Казалось, минула вечность. Ноги разъезжались в глине, подкашивались. Руки в ссадинах, одежда промокла. Не заблудились ли?

Юсуф, что-то невнятно бормоча, шел впереди. Штреки, квершлаги, старые выработки, заложенные породой, спуски и подъемы слились в чудовищный лабиринт. Уж не заплутал ли старый татарин и кружит на одном месте?

Еще один тягостный час… Вдруг Юсуф раскинул руки. Сейчас признается в своей беспомощности. Но голос его радостно возвестил:

— Слава аллаху! Он знает, кому сохранить жизнь…

Сергеев и Семен подняли головы. Высоко над ними брезжил мягкий свет ночного неба, сияли крупные звезды.

— Не заблудились! — завопил Гринько. — А я уж думал… Молодец твой аллах, Юсуф! Ставь ему свечу, если положено.

Семен готов был лезть наверх, но татарин не позволил:

— Зачем спешить? Отдыхай, сильно отдыхай… Стремянка уй какая скользкий! Сила пропал — падай к шайтану. — И повернулся к Федору: — Прощай, Артемка! Моя пошла назад, моя порядок любит…

Не было конца кованым скобам, вбитым в брусья сруба. Мокрые и скользкие, они угрожающе шатались в гнилом дереве.

Небо, по мере приближения к нему, светлело, а звезды бледнели и таяли.

Одолев несколько саженей и намертво вцепившись в ржавые стремянки, Федор и Семен на несколько минут замирали.

— Держись! — подбадривал забойщик Сергеева. — Уже близко.

И вдруг пахнуло степным ветерком — он шевелил пряди волос, ласкал потные лица.

Решетка над спасительным выходом — последнее препятствие. Но что она двум молодцам? Сорвать ее с петель — дело нехитрое.

Через минуту оба повалились на сухую траву. Раскинув дрожащие от усталости ноги и руки, они жадно глотали воздух. На фоне безоблачного неба ажурно рисовалась вышка над стволом Берестово-Богодуховского рудника.

На ней завертелось колесо, опуская в шахту клеть.

Сергеев из месяца в месяц петлял по рудникам и заводам шахтерского края, дважды под одной крышей не ночевал.

Но вскоре им овладело беспокойство. Не лучше ли на время исчезнуть отсюда, чтобы не доводить до провала себя и людей?

И Федор, измученный бессонными ночами и голодом, подался на Щербиновские рудники у Нелеповских хуторов — верст за семьдесят на север от Юзовки, ближе к уездному Бахмуту.

Щербиновские копи давно манили Сергеева. Года полтора назад обосновался там его земляк из Екатеринослава, Григорий Петровский. Был он чуть старше Федора и опытен в конспирации. Можно отдохнуть у него с недельку-другую, обменяться литературой, поговорить о партийных делах.

Сын сельского портного, Петровский сперва токарил в Екатеринославе, потом в Харькове. Полиция не раз арестовывала его как организатора забастовок. В тюрьме заболел туберкулезом. Болезнь не сломила Григория, и, вернувшись домой, он с прежним пылом отдался подпольной работе. Но когда запахло новым арестом, комитет партии приказал ему выехать в дальний угол губернии, на Щербиновские шахты. Здесь он работал слесарем.

Разъезжая летом на паровозе, Федор часто передавал Петровскому подпольную литературу. Связная, голубоглазая красавица Доменика с пышными золотыми волосами, была женой Григория.

И вот Федор в тесной «каютке» Петровских. Ноги юзовского странника гудят — добирался пешком. Окно комнатушки слепо щурится на пыльную улицу, другое глядит в грязный двор с мусорным ящиком. Жилье казенное, убогое.

— Зевс, право, Зевс! — подшучивает гость над бородой Григория. — Для конспирации или так положено солидному отцу семейства?

Петровский смущенно переводит разговор:

— Молодец, Артем, что завернул сюда! Сделай передышку.

Достав из печи чугунок с картошкой, Доменика, привлекательная даже в поздней беременности, насмешливо бросила:

— Как же — удержишь Грицка! Давно уже сколотил из рабочих и мастеров политический кружок.

— И не кружок, а «вечерние курсы по черчению»! — ласково поправил жену Петровский. — А кто, как не ты, возит нам из Екатеринослава для этих самых «курсов» разную нелегальщину, надувая сыщиков-разинь?

— Сравнил себя со мной! — возмутилась хозяйка. — Новая тюрьма тебя доконает. А меня кто заподозрит?

— Известно, ты у меня мужественный человек, — влюбленно поглядел Петровский на жену.

Федор по-хорошему завидовал дружной паре. Доменика — отважная помощница Григория, товарищ по подполью. Кто поверит, что эта женщина с кротким лицом везет под просторной кофтой запретную литературу?

После обеда, взяв удочки, Григорий и Федор побрели через поселок в степь. Встречные здоровались с Петровским, порой отзывали его в сторонку. Сергеев понял: Григория здесь уважают.

Хибара Фомы Михайличенко стояла на краю поселка. Друзья не застали шахтера, только злой пес рычал на пороге.

— Фома на сходку не опоздает, — сказал Петровский. — Там и договоримся с ним, раз не хочешь ночевать у нас. Ты чересчур осторожен!

— Сидя на колесе, всегда думай о том, что можешь очутиться под ним, — отшутился Федор. — Лезть на рожон?

Степь за поселком каменистая, усеянная мелкими кусочками плитняка. Изрезанная буераками, она мертва и безлюдна. И только вдалеке синеют верхушки приречных верб, да чуть ближе маячит фигура человека. Петровский присмотрелся.

— Свой… Мастер Нестеров. Шагает ходко — чисто цапля. — Григорий загадочно усмехнулся. — И еще познакомлю тебя с крайне интересным человеком. Удивишься: откуда он в наших краях?

— Кто таков?

— Имей терпение. Не пойму, как упустили его жандармы?

Вербы приблизились, позеленели. Под ними вился Кривой Торец, приток Северного Донца. Прежде в этих местах пасли неприхотливых овец, а нынче чабаны побросали свои отары и посохи, спустились под землю добывать уголь за обманчивый рубль. Чистенькие мазанки давно затерялись среди глинобитных лачуг, над которыми высится теперь мрачное здание конторы шахты.

На крутом бережку уже сидели «рыбаки». Петровский познакомил Федора со своими кружковцами:

— Усатый — рабочий Фома Михайличенко. А за ним Никита Нестеров — мастер. Склонялся к эсерам, но я его переубедил. Чисто одетый — конторщик Соколов. Очень тянется к партии. Рядом с ним — шахтер Кузьма Крикун… Видишь на том берегу шалашик, а возле него лодку?

— В которой дед бородатый? Видно, настоящий рыбак.

— Верно, у Анисимовича всегда на уху найдется! Познакомить?

— Зачем? Как бы твой дед не оказался рыбаком из охранки… Но где же сюрприз?

Петровский гулко захохотал. «Рыболовы» озадаченно обернулись на смех. Григорий помахал им:

— Подгребай, хлопцы! Будем начинать.

Те смотали снасти; взялся за весло и дед в челне.

— В шалаше-то — Петр Анисимович Моисеенко, знаменитый орехово-зуевский ткач! — торжественно улыбнулся Григорий.

Федор изумился. Моисеенко в глухой Щербиновке?! Организатор и вожак Морозовской стачки, имя его гремело еще в прошлом веке…

Вокруг Петровского уже сидели все щербиновские подпольщики. Пока Моисеенко причалил и привязал к корневищу вербы лодку, Федор успел его рассмотреть. Невысок и кряжист, как гриб-боровик, на вид чуть больше пятидесяти.

Выставив дозорных, Петровский попросил гостя рассказать щербиновцам о юзовском подполье, о жизни и настроениях тамошних рабочих.

Когда Федор поделился своими впечатлениями, Фома Михайличенко спросил:

— А верно, что придется с японцами воевать? Сказывают, что в газетах только про это и пишут…

— Верно — к этому клонится, — кивнул Федор. — А только зачем народу такие кровавые бойни? Так и людям надо говорить.

Но щербиновцы стали жаловаться, что шахтеры неохотно идут в политические кружки. Неграмотны, работают, как лошади, а в субботу и воскресенье пьют до потери сознания. Конторщик Соколов сказал:

— А что с темноты взять? Не коренные пролетарии, а вчерашние мужики. Рудник-то молодой… За прибавку на стену лезут, а чуть задень дом Романовых, орут: «Царя-батюшку не трожь! Он к шахтам касания не имеет…» Вот и поговори!

Моисеенко выразительно глянул на конторщика:

— Надо искать дорогу к сердцу и неграмотных! Устная агитация, если хочешь, — сильнее печатного слова.

— Живое слово доходчиво, — поддержал его Федор.

Расходились поздно. Да, партия ведет по всей стране ощутимую деятельность. Множится армия революционеров.

В поселок Федор не вернулся. Сказал Моисеенко:

— Заночую у вас, Петр Анисимович, под звездами.

— Милости прошу! — обрадовался тот. — И мне веселее. Нарежем камыша, рогожка широкая. Есть рыба, сухари и крупа.

Федор остался в шалаше не только из осторожности — не хотел стеснять Петровских. И без него тесно… Заинтересовал очень и сам Моисеенко. Опытный и бывалый революционер. Жандармы ищут его на севере, а он на юге страны делает свое дело!

Петр Анисимович и Федор рыбачили, строили планы на будущее, обсуждали у костра международные и российские дела, говорили о борьбе между большевиками и меньшевиками.

На Кривом Торце благодать. Сюда чужой глаза не кажет. Да и шахтерам, задавленным нуждой, не до прогулок. Лишь изредка приходят Григорий или Фома. Принесут соли, хлеба и картошки, расскажут новости.

В конце недели вдруг поздно вечером заявился Фома. Влез в шалаш мокрый, дрожа от страха и холода. Сзади тоскливо повизгивал пес.

— Беда… Микиту Нестерова взяли! — торопливо сказал Михайличенко. — Ночью мой Кудлай стал сильно брехать, я и вышел. Сказился кобель или на луну лает? Слышу, у хаты Нестерова шум. Пригляделся, а у ворот стражники, шашками бренчат. Тут вывели на улицу Микиту, и баба его заголосила… Я и дал сюда стрекача!

Сидели молча, подавленные случившимся.

— Сбегаю к Петровским, разведаю, предупрежу, — наконец решительно вымолвил Федор. — Меня в поселке не знают.

— Сиди, — коротко бросил Моисеенко. — Опасенье — половина спасенья. А может, именно ты хвост на шахту приволок?

— Да вы что?! — вскипел Сергеев. — Я когда ныряю, под плот не угождаю! Пойду узнаю, в чем дело.

— Обожди до вечера! — схватил его железной рукой Петр Анисимович.

Утром примчался Кузьма Крикун. Он чудом избежал ареста. Гулял вечером на крестинах у друга, там и заночевал. Ночью в окно застучала жена: «Ой, да что же это делается, люди добрые? Стражники печь разворотили, скрыню заставили открыть, богов в углу побили. Тебя, Кузя, шукают… Что же ты, окаянный, натворил?»

Моисеенко сдвинул лохматые брови:

— Ясно… Очередь за нами. Пора сматывать удочки. Раз фараоны что-то пронюхали — и на нас заведут невод.

— Уходите, — согласился Федор. — А я узнаю, что с Григорием. Бедная Доменика! Она с малышом и на сносях.

— Чем ты ей пособишь? — отговаривал Фома, а Петр Анисимович лишь хмурился. — Только сам попадешься.

Федор ждал вечера. Фома, Кузьма и Моисеенко из солидарности тоже не покинули шалаша. Весь день подпольщики глядели сквозь вербы на пустынную степь, лежащую меж речкой и поселком. За спиной сумрачная, изрезанная оврагами равнина Ни врагов, ни друзей.

— Собственно, почему фараонам искать нас именно здесь? — буркнул Моисеенко. — Наши не проговорятся, а я давно взял в шахтной столярке расчет и сказал, что подамся в Бахмут.

Стемнело. Федор с Фомой зашагали в поселок. Луна залила степь зеленоватым светом, и тропка ясно обозначилась. Моисеенко и Кузьма остались за рекой.

К лачуге Михайличенко крались почти не дыша, только Кудлай слегка повизгивал. Нет ли засады?

Хибара оказалась разгромленной, окна зияли черными провалами, вскопан даже земляной пол. Шерсть на Кудлае поднялась.

— Видали? — скрипнул зубами Фома. — Ничего, я их отблагодарю!

С опаской, через огороды и заборы, стали пробираться к жилью Петровских. Тихо, только на руднике чахкает паровая машина.

Федор подошел к двери и трижды стукнул.

— Боже мой! — отозвался взволнованный голос. — Отпустили, Грыцю?!

— Откройте, Доменика, — тихо произнес Федор. — Артем…

Не зажигая лампы, хозяйка рассказала о вчерашнем. Стражники все перевернули в каморке и, не найдя запретного, забрали с собой Григория.

— Утром я кинулась к нашему уряднику. Оказывается, арестованных увезли в село Железное. Интересовались Моисеенко…

— И обо мне шла речь?

— Нет… Но как же мне выручить Гришу? — горько вздохнула женщина. — Куда я такая? Вот-вот понадобится повивальная бабка…

Доменика заплакала и уткнулась в подушку лицом.

Федор вышел во двор и сказал Михайличенко:

— Забирайтесь все подальше… Я остаюсь.

Луна спряталась за тучи, в окно уже глядело пасмурное утро, а Федор все думал. Надо поскорее отправить Доменику к родным… И как вызволить больного Григория из рук полиции?

Дорога виляла вдоль Кривого Торца. Слева река, а справа яры и глубокие шурфы — заброшенные шахты и проходки. Какой-то предприниматель пытал счастья, но угля тут не оказалось.

Влажный ветер стегал стеблями полыни по сапогам, звенел в ушах. Ноги Федора вязли в размоченной дождями глинистой земле.

Длинное украинское село. Мазанки под соломенными стрехами, журавли во дворах, на суковатых кольях сохнут крынки и горшки.

Догнал воз, запряженный волами. Рядом мужик в барашковой шапке.

— Село Железное? — спросил Федор.

— Эге. А ты, чоловиче добрый, кого тут шукаешь? — И хлестанул серого вола батогом. — Гей, Половый, цоб-цоб!

— Мне к станции. Далеко еще?

Дядько задумался, словно решал сложную задачу Наконец выскреб из лохматого затылка ответ:

— Пожалуй, верста с добрым гаком. Иди этой улицей до майдана, где лавки с товаром. Напротив них расправа, вот там и сверни в проулок… А дальше мосточек. От него до чугунки рукой подать.

— Расправа… Это еще что такое? — удивился Федор.

— Чи ты, часом, не с дуба упал? Расправа — то волостное управление, где старшина и сотские чинят над нами неправый суд. Кто подати не сплатил, кто спьяну подрался или закон порушил… — Оглядев прохожего в потрепанной одежке, вздохнул сочувственно: — А то и беспачпортных бродяг сажают в холодную…

— В Железном есть тюрьма?

— Тюрьма? — удивился селянин. — Тюрьма в городе! А у нас затолкают в подвал волостного правления, и гляди на волю через решетку… Не дай боже попасть в ту яму на хлеб и воду! Еще и палок дадут…

— Царская милость, — кивнул Федор. — Их величество — что кот в кладовке: кого словил, того и съел! Но еще прижмут ему и панам хвосты!

Селянин озадаченно смотрел вслед языкатому парубку. Не боится, вражий сын, такое говорить! «Прижать хвосты»… Верно, развелось панов, как тех собак. Только запуганы люди насмерть… Хоть и повесят помещика, а ты еще дня три будешь стоять перед ним, сняв шапку, — вдруг оборвется?

На площади дом с синей вывеской и орлом. Волостное правление. Одноэтажное кирпичное здание, крыльцо с навесом, а на его ступеньках просители. Нет и подвальных окон на фасаде, значит, они выходят во двор.

Не сбавляя шага, Сергеев деловито вошел во двор «расправы». В глубине конюшня. У коновязи лошади с торбами овса на мордах, под забором грязная бричка. Значит, старшина в селе.

Глянув направо, Федор увидел ступеньки в подвал, дверь, перекрытую железиной, а на ней замок, как на лабазе. По бокам окошечки-амбразуры. Через них в подвал текут дождевая вода и навозная жижа. Прав хлебороб — мокрая яма!

Встав в простенок между окнами так, чтобы его не заметили из помещения, Федор наклонился и тихо позвал:

— Гриша… Петровский, ты здесь?

Обождал немного и снова:

— Откликнись, Григорий! Есть тут люди?

Зашелестела солома, из-за решетки глухо донеслось:

— Ты, Артем? С ума сошел… Тебя же схватят!

Лицо щербиновского слесаря стало землистым, щеки ввалились, только глаза горят. В бороде соломинки, весь обмяк, осунулся. Держать больного человека осенью в сырой и черной яме!

— Видел ли Домнушку, Петьку? — спросил Григорий.

Федор кратко рассказал. У жены начались схватки. Фельдшер обещал устроить Доменику после родов у себя нянькой, а Петьку приютила соседка. Моисеенко, Фома и Крикун благополучно скрылись. Но где Нестеров и Соколов?

— Понятия не имею, — сказал Петровский. — До Железного нас везли вместе, а больше я их не видел.

На требования Григория вызвать прокурора и отправить его в город старшина лишь ухмыльнулся: «Сиди, крамольник, и жди! Пока нет приказания…»

Федор мучительно соображал. Что предпринять?

— Артем… — начал снова Григорий и вдруг зашелся кашлем. — Выручай, друг! Двигай скорее в Бахмут — пусть меня заберут в уездную тюрьму, там хоть сухо и тепло. Товарищи помогут.

Федор насторожился. Кто-то вошел во двор через ворота. Человека еще не видно, но лошади повернули головы к улице, стригутушами. Если стражник, чем объяснить свое присутствие здесь?

И Сергеев распустил на штанах поясок.

Кучер старшины остолбенел, увидев такое. Даже не поверил глазам. Но поза незнакомца красноречиво говорила о его наглых намерениях.

— Ах ты ж, сволота! Только и места, что под окном у самого головы? Весь двор проклятые бродяги загадили! Шатаются с рудника на рудник, никак не подыщут работы полегче… Кто таков?

Федор снова затянул на брюках поясок:

— Орешь как резаный! Схватило живот, а до оврага добежать не успел… Понятие надо иметь. Двор-то не твой — казенный.

— Убирайся к чертям, не то в холодную запроторю! — завопил усач.

Провожаемый руганью кучера, Федор подался к станции напрямик через поле. До Бахмута — можно зайцем на поезде, а то и пешком.

В Бахмуте организация РСДРП была невелика, но все приняли горячее участие в судьбе Петровского. С помощью местного адвоката-либерала уже на третий день Григория водворили в городскую тюрьму, дали делу ход.

Адвокат выяснил и причину ареста Петровского.

Екатеринославскую охранку давно бесили подпольные листовки в захолустных Нелеповских хуторах. Но слежка за шахтерами не дала полиции нити. Подстегнула охранников депеша из столичного департамента: «Под любым предлогом изолировать активистов партии, даже отсидевших срок, ибо весь промышленный юг России объят огнем волнений».

И вдруг шпики наткнулись на домашнюю фотографию: вечеринка у либерального щербиновского инженера Прядкина. Жандармы присмотрелись к ее участникам и ахнули: уж очень один из них похож на упущенного ими Петра Моисеенко! И Петровский, оказывается, не просто слесарь Гришка, а член екатеринославского комитета РСДРП.

Но что даст арест, если нет доказательств причастности к «преступному сообществу»? И жандармы решили расправиться с подпольщиками испытанным способом. Петровский слаб здоровьем и долго не выдержит в мокрой яме села Железного.

Однако этот замысел охранки провалился.

Очутившись в Бахмутской тюрьме, Петровский потребовал освобождения. Теперь долго его держать не будут. Улик-то нет!

Двор депо затянут сизой дымкой. Здесь, на станции Елисаветграда, пристанище хворых паровозов. Оно сложено из кирпича и высится над приземистыми строениями.

Депо выстроено дугой. На фасаде шесть высоких ворот, перед зданием поворотный круг. Заехавший на круг паровоз может быть повернут или поставлен в одном из просторных «стойл» депо. Сюда, на промывку котла, на ремонт и замену колесных пар, вкатывают больные паровозы. Работают железнодорожники днем и ночью, даже в праздники.

Однако сегодня ворота депо наглухо закрыты, во дворе никого нет. Лишь в тупичке, где выгребают из паровозов золу и шлак, сонно посапывает и чадит прозрачным дымком из высокой трубы маневровая «Овечка» — скромный паровозик серии «Ов».

Пасмурный день клонится к вечеру.

Курносый кочегар «Овечки» высунулся из окна паровозной будки. Что-то ему померещилось вдруг за штакетником. Возле материального склада, под невысокими топольками и чахлым кустарником, густо залегли серые тени.

Вытянув шею, парень затаил дыхание. Тихо, ни звука, только сипит его «Овечка». И все же словно кто-то неуклюже ворочается в кустах. Телята или собаки? А если…

Рука кочегара потянулась к ручке свистка и замерла. Ерунда! Откуда фараонам знать, чем нынче занят в депо рабочий народ?

Время тянулось мучительно долго, и парень злился. Все на сходке слушают приезжего агитатора Виктора, а ты дежурь…

Низко неслись набухшие влагой войлочные облака. Купить бы одежонку потеплее. На паровозе вечные сквозняки. Недавно один флотский предлагал за полцены хороший бушлат. Хоть бы на сходке договорились насчет забастовки. Да только что мечтать о прибавке, если скоро в солдаты? Идет война с Японией. А там все казенное выдадут… Многих уже забрили!

Внезапный треск забора, топот кованых сапог оборвал его мысли. Двор ожил, наполнился шумом. Отовсюду бежали, придерживая на боку шашки, стражники и городовые.

Кочегар судорожно дернул тягу, но свисток пискнул коротко и слабо. Взлетев на «Овечку», полицейский схватил парня за руку.

— Сигналишь, р-ракалия? Своих упреждаешь?

Кочегар присел от боли.

— Пустите… На сортировочную горку ехать пора, а машинист где-то замешкался. Вот и зову…

— Брешешь, чучело огородное! Ладно, в полицейской части развяжут тебе язык! Заодно и зубы пересчитают.

Парня поволокли к вокзалу, а стражники уже ломились в депо.

«Ничего, дерево на воротах крепкое, с разгону их не взять! — шмыгнул кочегар расквашенным носом. — Эх, прозевал я… Но все же гудок должны услышать в депо! Всыплют мне наши! И в участке духу дадут, еще и ребра сломают… Зато в новобранцы не возьмут — изувеченного доктора непременно забракуют. Пусть повоюет без меня царь-батюшка…»

А в депо, незадолго до свистка «Овечки», собрание уже шло к концу. Решили бастовать.

Приезжий, известный среди рабочих агитатор Виктор, радовался единодушию рабочих. Будь на собрании машинист Данилыч, он сразу признал бы в нем своего помощника Федю Сергеева, по кличке Артем. Правда, он отпустил усы да волосы на круглой голове стали ершиться. Сильно возмужал парень за последние полтора года!

Вскочив на обитый железом верстак, Федор крикнул:

— Требуйте лучших условий труда и человеческого отношения. Осудите войну с Японией! Самодержавие, эта злая сила, втянуло страну в разорительную бойню. Задерживайте эшелоны, не являйтесь на призывные пункты!

Сквозь гул одобрения послышался чей-то нерешительный голос:

— Помогать япошкам? Сперва расколошматим их, а потом сведем с царем счеты…

— Опомнись, товарищ! — Глаза Федора метнули молнии. — Тебя сбивают с толку меньшевики. Тебе, к примеру, война выгодна, ты веришь в царские милости?

— Не я ее зачинал… — смутился рабочий. — Еще охота пожить, глянуть, что будет. Может, и верно — добьемся свободы.

— Ну, а насчет милостей?

— Кто поверит в то, что волк из любви к овце пасет ее.

— То-то и оно! — воскликнул Федор под общий смех.

Тут раздался свисток «Овечки». Вскрикнул коротко и захлебнулся. Люди обернулись к воротам, где стоял дозорным какой-то слесарь. Он заслушался агитатора и позабыл, что ему поручили следить за двором. Прильнув к щелке в калитке глазом, он тотчас же отпрянул:

— Полиция, братцы! Сюда чешут…

Все растерялись. Не ожидали от царских слуг такой прыти.

— Минуточку! — сказал Федор. — Спокойствие и выдержка. Все по рабочим местам. Помните — собрания не было.

— А ты… Тебя-то, товарищ Виктор, куда?

— Я? — Федор озорно подмигнул. — Дайте мне ключ или молоток.

Стражники уже грохали кулаками и сапогами в ворота.

— Открывай, шантрапа! Живо, не то стрелять будем. Промывщик котлов шепнул Федору:

— В случае чего, товарищ Виктор, ныряй под паровоз в смотровую канаву третьего стойла. В конце канавы есть лаз во двор. Небось под паровоз чистоплюи в мундирчиках не сразу сунутся!

Отодвинув засов на воротах, слесарь буднично спросил:

— По какому случаю тарарам, господа полиция? Вроде не горим и не тонем — спасатели не требуются…

— Закрой хайло! Почему все двери на запоре?

— А от холоду. Харчи плохие, вот дроздов и хватаем.

Оттолкнув слесаря, городовые рассыпались по депо и мастерским. Искали агитатора-белоручку, а тут одни чумазые… Уйти он не мог — депо окружено стражниками.

— Где приезжий агитатор, где подстрекатель? Мы вам покажем, как устраивать противозаконные сборища!

— Аги… агинатор? — прикидывался дурачком слесарь. — А вы и вправду покажете, как получше устраивать собрания?

Отвесив шутнику добрую оплеуху, участковый пристав стал проверять каждого рабочего. Возле него егозил шпик в куцем пальтишке. Федор поморщился: тот самый, которого он окатил водой из колонки на станции Синельникове. Глиста с вытянутыми губами и воровскими глазами на мучнисто-белом лице! «Собачья морда»…

Пристав ходил по депо, подозрительно оглядывая слесарей.

— Не этот? — спрашивал он у шпика. — Присматривайся получше! Крамольники ловко маскируются… Может, этот?

Шпика душила злоба. Давно уже он гоняется за неуловимым подпольщиком. Сегодня было точно известно, что Федор Сергеев выступает в депо. Невидимка он, что ли? А тут еще пристав заладил как попугай: «Этот, этот?»

А Федор уже успел вымазать лицо и руки сажей и, деловито склонясь над полуразобранной рессорой, отвинчивал гайку за гайкой. О том, что очередь дошла до него, Федор понял по небрежному баску пристава:

— Эй ты, малый! Повернись-ка… Фамилия? Руки покажи.

Не выпуская из рук гаечного ключа, Сергеев лениво разогнулся и надвинул картуз поглубже на глаза.

— Шматько, — бросил он сердито первое, что пришло на ум.

Смотрел мимо сыщика, ощущая на себе его омерзительно липкий взгляд. Будто ползет по щеке мохнатый паук, а ты не имеешь права смахнуть его, раздавить.

Шпик жадно изучал лицо Федора. Сверял его черты лица со своей памятью и фотографией студента Сергеева, некогда арестованного в Москве. Правда, после сходки на Тверском бульваре минуло больше двух лет.

Верно, слесарюга круглолиц, глаза серые и возраст подходящий. Но усы?

Тут филера осенило:

— Шапку, шапочку извольте снять, господин рабочий!

— Картуз? — оттягивал время Федор, поняв замысел шпика опознать по волосам. — Здесь не церковь, а вы не святые.

К филеру бочком приблизился мастер и что-то шепнул ему на ухо.

Федор понял — медлить нельзя. Мастер выдал его.

И когда шпик заорал отчаянно: «Держите его, держите! Он это, он самый!» — Федор взмахнул тяжелым ключом и ринулся к смотровой канаве третьего стойла. Городовые расступились, шпик в ужасе зажмурился.

Спрыгнув в канаву, Сергеев скрылся под паровозом.

Темно, хоть глаз выколи. Над головой громада тендера и паровоза, под ногами жирная грязь. Душно, пахнет керосином и сырой гарью. Из поддувала светлячками выкатываются раскаленные угольки и с шипением гаснут на дне канавы.

Федор наклонился и стал пробираться вперед. «Где же лаз? Кажется, я впопыхах спрыгнул не в ту канаву…»

Впереди блеснула тонкая полоска дневного света.

Но железная дверца из лаза во двор заперта. Руки Федора торопливо шарили, пытаясь нащупать засов или крючки.

Шпик наверху бесновался, однако полицейские не спешили. Нырять в темень под горячий паровоз? Беглец и сам выйдет.

Пристав время от времени нагибался к яме и благодушно покрикивал:

— Вылазь, политик, не валяй дурака! Не ночевать же там?

Нащупав засов, Федор обрадованно толкнул дверцу. Петли ржаво скрипнули, и после темноты даже пасмурное вечернее небо на миг ослепило его.

Федор открыл глаза. Лаз выходил в яму неправильной формы, а на ее краю сидели орлами два городовых и похохатывали:

— Ручку подать? Давно тебя, соколика, дожидаем…

Федор поспешно захлопнул дверцу. Брала досада на себя, на товарищей, которые плохо организовали охрану собрания. Этот дохлый шпик все-таки выследил его, загнал в западню.

Мысль металась в поисках выхода. Он слышал, как мастер сказал приставу:

— Чичас вы его, ваше благородие, возьмете. А ну, Ермолай, выкатывайся из депо со своим паровозом! Чего прохлаждаешься? Заменили тебе буксу, и делать, значит, здесь больше нечего. Оглох, что ли?

Машинист медлил. Какая обида! Стоит ему выехать из депо, и стражники тотчас же возьмут товарища Виктора голыми руками. Томясь в бессильной ярости, Ермолай приказал кочегару открыть ворота.

Городовые оцепили паровоз и канаву плотным кольцом, а машинист, хоть это строго запрещалось в депо, продул паром трубу, увеличивая этим тягу в топке. Клубы черного дыма с силой ударили в вытяжной зонт, подвешенный под потолком, и тот чуть не оборвался, а стекла крыши жалобно задрожали. Сверху посыпался пепел, дым и пар повисли вокруг непроглядным облаком. Оно мало-помалу оседало, и вскоре в двух шагах ничего нельзя было различить… Хотя бы помогло Виктору! Может, воспользуется этим и скроется?

— Сдурел? — заорал мастер на машиниста. — Освобождай стойло и сифонь сколько угодно на улице. Доложу про твои безобразия начальству. Оно те пропишет!

Паровоз выполз за ворота и медленно въехал на поворотный круг. Машинист высунулся в окно и прислушался к звукам. В депо мертвая тишина. Странно… Такие, как Виктор, не сдаются без борьбы.

…Когда паровоз покинул стойло, взору полицейских открылась смотровая канава. Черная и глубокая.

Спустились, обшарили все уголки. Что за чертовщина?!

Рабочие тоже ничего не понимали, но радостно перемигивались.

Шпик, отчаянно взвизгнув, бросился вон из депо:

— Догнать и обыскать паровоз! На нем разбойник!

Выскочив во двор и обогнув котлован с поворотным кругом, городовые успели задержать паровоз.

Машинист проклинал себя. Ну что бы отъехать подальше? Виктор наверняка еще под паровозом… Теперь ему каюк — не уйти.

Однако полицейские не обнаружили ловкого подпольщика. Даже в топку, болваны, заглянули. Чудеса!

Шпик плевался, свирепо топал ногами, но вдруг утих и перекрестился. Его охватил суеверный страх. Все сыщики охранки зовут бывшего студента «невидимкой». К тому же он силен, как дьявол, в темном переулке с таким не встречайся один на один. Зря польстился на деньги за поимку этого треклятого Сергеева! Куда проще вылавливать подпольщиков малоопытных. Но разве может человек испариться, провалиться как сквозь землю?

…Поздно вечером, когда полиция, еще раз обшарив депо и его окрестности, убралась восвояси, Федор вылез из-под поворотного круга. Моросил мелкий дождь. Вдали мерцали фонари, влажно поблескивали крыши. Сергеев расправил плечи, улыбнулся.

И сегодня надул шпика-проныру!

Когда паровоз стал выползать из стойла, Федор ухватился за неподвижные части тормозных колодок, подтянулся и выжался на них. Неудобно висеть скорчившись, но ехать можно. По бокам вращаются колеса, машут дышла, но не цепляют.

Паровоз остановился на поворотном круге, и Федор увидел под собой дощатый настил. Он прополз по нему до просвета между колесами тендера и паровоза, спрыгнул в котлован, заросший бурьяном. А залезть под поворотный круг с его высокими бортами — сущий пустяк! Его не заметил даже машинист.

Вскоре Федор покинул темный двор депо. По неосвещенным улицам Елисаветграда он пробирался на окраину. Там, в домике рабочего завода «Эльвбрти», подпольщика давно ожидали.

На хутор Владимирский, близ села Сурско-Михайловки, Федор заявился совсем неожиданно. Здесь жила его сестра Даша Черница с мужем — крепким хлеборобом. Повидал бы и отца с матерью, но те уже покинули Екатеринославщину. Невмоготу стали родителям его аресты и отсидки в тюрьмах! Всякий раз Андрей Арефьевич хлопотал за сына, но тот не желал кланяться властям, писать прошения.

Разъезды отца сказывались на делах его строительной артели, разоряли семью подрядчика. Банк закрыл кредиты, попы-заказчики тянули с оплатой за возведенную церковь. Кое-как расквитавшись с долгами, Андрей Арефьевич подался в Оренбургскую губернию. Там строили чугунку и нуждались в строителях. Может, туда еще не долетела молва о том, что сын у Андрея Сергеева — политически неблагонадежная личность? Вырастил на свою голову грамотея!

Был конец лета 1904 года. Война с Японией уже в разгаре, вся нищая и голодная Россия стонала под ее бременем. Да и в самой социал-демократической партии после Второго съезда шла сильная борьба. В сущности, было уже две партии — со своими центрами, органами печати, собственной тактикой, хотя формально существовала одна РСДРП. В эти дни преддверия революции Федор бесстрашно и дерзко, на глазах у офицеров, призывал солдат и новобранцев не воевать за царя и богачей.

Однажды охранка арестовала неуловимого агитатора. Это случилось вскоре после митинга на перроне вокзала. И все же Сергеев вывернулся — прокламаций при нем не обнаружили: все роздал, не нашлось и свидетелей. Через полтора месяца его выпустили из тюрьмы, отощавшего и худого, но по-прежнему неукротимого.

Надо подаваться туда, где его еще не знают!

Но куда? Южное бюро ЦК «большинства» распорядилось им так:

— Отдохни сперва, Артем, наберись сил. Лучше у родных… А дней через десять двигай в Николаев. В этом городе на Буге полиция разгромила наш комитет. Подозреваем — дело рук провокатора. Надо разоблачить его.

Сурско-Михайловка верстах в семидесяти от Екатеринослава. Вокруг села необозримые степи с чистыми, синеющими далями. В этой степи меж пологих холмов живописно вьется Сухая Сура, с берегами, заросшими осокой. Ближе к Днепру она становится Мокрой Сурой и впадает в полноводную реку. Там, взбивая молочную пену, неумолчно грохочет каменистый Сурский порог.

Федя Сергеев любил свою старшую сестру. Милая, добрая Дарочка! Вынянчила, обучила первой грамоте. У Федора нет от сестры секретов. Даше известны взгляды брата: она всегда прятала его запрещенные книги, листовки и, тайно от мужа, помогала ему деньгами.

И сейчас не стала журить брата за бездомную жизнь, полную опасностей и нужды. Успокоила насчет старосты: живут они на отшибе, никто не будет интересоваться паспортом родственника, выяснять его личность. Отдыхай спокойно!

Федор отсыпался, отъедался, на зорьке удил с семилетним племянником Павкой пескарей и плотву. Но через неделю заскучал.

— Куда, Федюшка? — спросила Даша, когда однажды утром брат сунул за пазуху краюху хлеба и шагнул за порог.

— Проведаю братана Егора…

Не к Егору, который достраивал церковь в соседней Федоровке, спешил парень, а к давним приятелям. С ними сошелся еще в прошлый приезд, после отсидки в Воронежской тюрьме. Пошел тогда вроде к брату, а оказался в кругу сельских парней и рабочих Егоровой артели. Общительный студент пришелся ребятам по душе. Узнав об этом, Егор презрительно сплюнул:

— Ну и компания! И что нашел в сапожнике Никитке? Прощелыга и краснобай… Только меня срамишь.

Чеботарь Никита Одинёц был художник-самородок, любитель поплясать. В комнате веселого холостяка молодежь пела, танцевала под гармонь и смело толковала о жизни. Так в селе Федоровка-Бурлацкая возник тайный кружок будущих социал-демократов. Федор связал его с екатеринославской партийной организацией.

Особенно льнул к студенту тринадцатилетний Влас Чубарь. Не по годам развитой хлопчик ходил по пятам за Федором, внимал каждому его слову. Федор обнаружил его как-то на недостроенной колокольне — сидел, свесив ноги над бездной. Такой ничего не побоится! У Власа тысячи вопросов и обо всем свое суждение:

— Бог… За шесть дней сотворить землю, солнце и все живое? А почему господь теперь не занимается таким волшебством?

Обнимая юного Власа за плечи, Федор говорил:

— Сам-то как думаешь, почему?

— Я и отцу Феофану на уроке закона божьего сказал: «Не может такого быть. Чистая брехня!» А он… — И Влас смущенно опустил голову.

— Поставил в угол коленями на горох?

— Откуда вы знаете? — удивился мальчик. — Еще батьке нажаловался. Тато схватили чересседельник и тоже всыпали… Спрашиваю: «За что? Я все лето молился: «Господи, пусть наше жито уродит!» А бог не послушался, выбил градом наш хлеб до колоска… Зачем же нам церкви и попы?» Потом три дня сидеть не мог…

Федор ласково потрепал непослушный чуб юного бунтаря…

— Ты сам на все правильно ответил. Святые, рай, черти — сказки для темных людей. Надо же панам чем-то держать народ в повиновении. А что это, Влас, у тебя под мышкой?

Хлопчик бережно развернул материн платок.

— «Происхождение человека». Сочинил англичанин, по фамилии Дарвин. Заведующий школой Лямцев дал мне. Читали?

— Читал. Вижу, педагог у тебя отличный.

До поздней ночи бродили они по улицам спящего села.

Ярко светила луна, и в ее призрачном свете лицо юного Власа казалось удивительно одухотворенным, а ясные и доверчивые глаза не по-детски серьезными.

…Вот почему сегодня, направляясь в Федоровку-Бурлацкую, Сергеев с волнением ждал предстоящих встреч. Как-то сложились судьбы его молодых кружковцев? Влас Чубарь… Почему в душу запал образ этого хлопчика? Наверное, уже оставил школу и крепко стиснул в ладонях чапыги плуга. Земля! Его земля — кормилица, а он — помощник отцу и сам уже хлебороб…

Федор вошел в село. Те же белые мазанки в тенистых садах, старые вывески на монопольке и корчме. Только церковь новая. Колокольня горделиво возвышалась над скопищем убогих хат. Творение попов и Егоровой артели. Федор направился к хате сапожника. У Никиты он узнает все сельские новости.

Но что это? Хибарка Одинца покосилась и осела, окна крест-накрест заколочены досками. Где же весельчак Никита? Говорливая соседка пояснила: Одинец еще зимой перебрался в Лоцманскую Каменку на Днепре.

— И за те вечерницы интересуетесь? — спросила молодица. — Ой, и было ж тут шуму на все село! Понаехали жандармы, запретили всякие сборища, а самого Никиту нагаями покрестили. За що? А за то, що гарно спивали парубки в его хате. Правда, люди балакают, что на тех вечерницах хлопцы сильно лаяли начальство, похвалялись даже поделить панскую землю меж сельской голытьбой. И за Власа Чубаря интересуетесь? Перед самой пасхой зробили в его хате обыск, нашли какие-то недозволенные бумаги. Били его стражники да сотские. А оно ж еще дитё безусое, косточки у него квёлые! Можно ли такого бить? — Молодуха пригорюнилась, вытерла кончиком платка слезу.

— А Влас живет все там же?

Женщина готовно встрепенулась.

— Там, там, в конце села. У них на крыше заместо дымаря чугунок с выбитым дном — никак грошенят на кирпич не соберут.

Усадьбу Чубарей Федор отыскал сразу. Родители Власа в поле, а сын хозяйничал дома. Не знал, куда усадить неожиданного гостя. Рассказал, что стряслось в Федоровке этой весной.

— Кто-то доказал на наш революционный кружок… Когда похватали всех, и до меня очередь дошла. Все спрашивали: «Где взял преступные книжки? Кто написал возмутительные вирши?» Но я так и не сказал. Потом меня выпустили за малолетством.

— Молодец, что никого не выдал! Но чьи же то были стихи?

— Мои, — смутился Влас. — Да и не вирши это, а так… Однажды учитель Лямцев спросил меня после урока: «Что, по-твоему, является большим преступлением для царского солдата: не стрелять в народ во время, беспорядков и этим нарушить присягу или убивать своего брата рабочего? Попробуй вырази свои мысли в стихах». Сел я вечером, думаю: почему бы и нет? Вспомнил, как вы говорили про Первое мая, про песню, которую мы пели у Одинца: «Мы рабочих бить не станем, не враги они для нас!» Но стихи не получились, не понес я их господину Лямцеву, а стражники нашли… Досталось мне и за плохие!

— Прочитай мне что-нибудь.

Влас смущенно раскрыл тетрадь.

Что-то горячее перехватило горло Федора. Нет, не зря вел он беседы на вечеринках у Никиты! Ничего не забыл Влас.

— Послушай, Влас… Учись дальше! Непременно.

— Разве я против? Тато не захотят.

— Говорю тебе, подавай документы в механико-техническое училище! Есть такое в Александровске.

— Тато не дозволят… Кто ему станет помогать?

Вернувшись с поля, родители Власа недоверчиво поглядывали на Федора.

— Разве я враг Власу? — тяжко вздыхал Яков Васильевич. — Но с каких же достатков его дальше учить? Две десятины на восемь душ! Не надел — слезы! Влас целое лето наймитом у куркулей, я и мать на заработки ходим до немцев-колонистов. Как далыие-то жить, господин студент?

Федор страстно убеждал Якова Васильевича и Катерину Ивановну. Те дали согласие.

Влас от счастья заплакал и упал в ноги отцу и матери.

Вечером Сергеев пришел к церкви. Строители еще трудились. Подбирает Егор теперь послушных, которые и пикнуть боятся.

Братьям встреча радости не принесла.

Егор спустился с лесов. По-прежнему удивительно красивый и статный. Смотрели они друг на друга с нескрываемой жалостью, как на пропащих людей. Наконец Егор не очень дружелюбно вымолвил:

— Приехал, значит… Ну, здравствуй! Служишь где, учишься или сызнова мутишь голытьбу? Смотри опять не споткнись…

Тон снисходительный, с чувством превосходства. Не ровня!

Федор ответил спокойно, с легкой усмешкой:

— Работаю. Однако не так, как ты. Сплю с чистой совестью.

— Разумею, разумею! — сощурился Егор. — Все еще не покорствуешь богоданной власти? Что ж… Господь тебе судья. — Затем великодушно: — Заходи через часок ко мне домой, потолкуем за косушкой вина о том о сем. Как-никак братья. Помнить надо.

Помнить не мешает, но и забывать о том, что жизнь их развела на разные полюса, тоже нельзя. Егор отравлен жаждой наживы.

Не успел Федор ответить брату, как тот добавил:

— А покуда гуляй. Но будь при понятии — в селе не очень… Наш урядник глазаст и ушами не хлопает. Научен!

Федор не собирался ничего затевать в селе. Это было бы сейчас неосмотрительно. Он дисциплинированный член партии и не может забывать о поручении Южного бюро ЦК. Так какого же черта он здесь прохлаждается, когда его ждет город судостроителей и военных моряков? Очнувшись от нахлынувших дум, Федор твердо сказал:

— Спасибо, Егорушка! Что гостить? Повидал тебя, и хватит.

— Силовать не стану. Дашке и зятю Юрию привет! Вернулся Федор на хутор к сестре поздно вечером. А утром, непривычно задумчивый и молчаливый, стал собираться в дорогу. Даша не перечила. Знала: уж если брат что-то решил, нет на свете силы, которая могла бы остановить его. Федор обнял Дарочку, приласкал детей и вышел за калитку.

— Прощайте, дорогие!

— Дядя, а ты скоро вернешься?

— Скоро, мои милые, скоро… Время летит, как ветер весной!

Даша по-матерински обняла, поцеловала «непутевого» брата и незаметно сунула ему в карман пятерку. Сам-то никогда не попросит.

Сергеев шел неторопливо, своим обычным уверенным шагом. На нем чистая, заштопанная Дарочкой рабочая блуза и брюки из ластика. Солнечный день или непогода, зима или хлесткий ветер с дождем — для Федора все нипочем. Главное — цель, к которой он неуклонно стремится, как стрела, выпущенная из лука с туго натянутой тетивой.

Федор злился. Ну и Николаев, будь он неладен!

Уйма заводов и фабрик, тысячи рабочих, и все народ боевой. Но проклятая охранка здесь особенно коварна и хитра. В апреле полиция накрыла отлично налаженную типографию, а в мае снова обезглавила городской комитет.

Третий день Федор (здесь он — Виктор) мается на чердаке домика на окраине. Через одно слуховое окно видно купола церквей, элеватор и корабельные мачты, в другом — желтеет скучная степь.

На эту «чистую» квартиру Сергеева поместили товарищи с явки, пока без права выхода в город. Вечерами его посещает Алексей Ухов, разметчик с Адмиралтейского судостроительного завода. Недавно вернулся из ссылки.

Он советует Федору:

— Надо выждать, Виктор… Сперва всё взвесим и обдумаем.

Федор нетерпеливо вышагивал по тесному чердаку. Солнце накалило крышу, дышать нечем.

— Известно, комитет предан провокатором. Но кто этот иуда? — спрашивает Виктор. — Надо разворачивать работу, а тут…

— Не торопись… — уговаривает его Ухов. — На воле из комитетчиков, кроме меня, остались трое. Саша Борисов — слесарь с Французского завода. Еще мальчишками дружили. Семен Котелевец, монтер электростанции. Дважды был задержан с листовками. Уехал к больной матери в Херсон, только потому и спасся от ареста. Третий — Иван Чигрин, или Чумак. Тот, что на явке… Человек железный!

Все вне подозрения, и, однако, один из них предатель. Ухов прав: только начни сколачивать комитет — осведомитель сразу выдаст его жандармам. Кто же из этих троих? Как вывести провокатора на чистую воду, если город «прошпикован» агентами охранки, во, главе которой прожженный царский опричник поручик Еремин? Задача!..

— Ладно, — сказал Федор, присаживаясь на кирпичный дымоход. — Посмотрим на дело трезво. Жандармы не зря оставили на свободе трех комитетчиков. Расчет простой — вызвать у подпольщиков взаимное недоверие. Допустим, мы не клюнем на их удочку и пополним комитет. Тогда господин поручик снова пустит в дело провокатора, и всех нас…

— Что же ты предлагаешь?

Федор вскочил и снова зашагал по чердаку.

— Минуточку, минуточку! — потирал он пальцами виски, словно ловя ускользающую мысль. Увлекшись, налетел на перекладину меж стропил. — А, черт! Тут и выпрямиться нельзя… — Ощупал на лбу шишку. — Слушай, Алеша, внимательно. Возникла одна забавная идейка!

Федор выглянул в слуховое окно. Рабочая слободка уже погружалась в густые сумерки.

Ухов внимательно слушал. По мере того как Федор развивал свой замысел, менялось и выражение лица Алексея.

— Такое придумал… Тебе — жить легально?! Не выйдет.

— Ты только достань деньги и необходимую одежку. Обманем жандармов — ручаюсь! Другого выхода нет.

Сергеев так убеждал и доказывал, что Ухов скоро сдался, поверил в его план.

— Сколько же надо пробыть на легальном положении?

— Пока не выведем предателя на чистую воду, — ответил Федор. — Мы успеем укрепить организацию и обезвредить провокатора. А нырну я в спасительное подполье лишь в самый последний момент. Думаю, что с месяц продержусь. Важно на первое время притупить бдительность жандармов. Надеюсь, Осип благословит нашу идею… Пригласи завтра сюда Ивана Чигрина.

«Осип»… Так революционеры шифровали в своей переписке и разговоре Одессу и Южное бюро ЦК «большинства».

Утром пришел Иван Чигрин. Лет тридцати, высокий, он казался суровым, но обладал чисто украинским чувством юмора. Выслушав Федора, он насупил черные брови, разгладил висячие усы.

— Ну-ну, побачимо, что из этой штуки выйдет! Сегодня же запрошу Осипа. Если одобрит — действуйте…

Дня через два он передал Федору через Ухова одесское «добро», и Алексей в тот же день приволок узел одежды и пятьдесят рублей.

Виктор переоделся и глянул в зеркало. Не то приказчик, не то коммивояжер солидной фирмы. Даже трость с модным набалдашником! Поправив соломенную шляпу-канотье и подкрутив реденькие, недавно отросшие усики, Сергеев подбоченился перед кривым хозяйским трюмо.

— Ну как? — спросил он. — Поверят?

Ухов придирчиво осматривал его, наконец сказал:

— Артист! Вполне хорош. — И озабоченно нахмурился. — А как у тебя насчет сапог? Не грязноваты?

Не посвященный в нелегальные дела удивился бы такому вопросу. При чем тут сапоги, если у Федора на ногах элегантные штиблеты? Но подпольщики знали — речь идет о паспорте. Чисто сработан вид на жительство или подделан неумелой рукой, «грязный»? На этот счет Федор был спокоен. В Одессе наловчились мастерить отличные паспорта со штампами прописки, но у Федора Сергеева не липовый «сапог», а подлинный документ на имя Виктора Ивановича Хлястикова.

— С сапогами полный порядок, — заверил Федор. — Действуй, как условились. Скажи Котелевцу и Борису, что комитет из-за преследований полиции временно пополняться не будет. Пусть ведут пропаганду пока на свой риск, подбирают сочувствующих партии и ждут сигнала. Обо мне — ни слова. Дескать, насколько тебе известно, организатор не приехал. Ну, а мы… Посмотрим, господин Еремин, кто кого!

Воскресный день за городом на берегу широкой реки.

Любят николаевцы урочище Спасское. Здесь, на крутом изгибе Буга, тенистые вербы, зеленые лужайки и серебристо-песчаные отмели. Сюда идут и едут любители покупаться и поплавать, понежиться на янтарном песке под жгучими лучами южного солнца. А как приятно вдохнуть полной грудью пряный запах привялой травы! На лугах за рекой идет сенокос. Все хотят отдохнуть от городского шума и суеты. Здесь и звуки мягче — они далеко разносятся по сверкающей глади реки. Визг купающихся детей, говор и смех взрослых, а где-то рядом за кустами шумит закипающий самовар и хлопают пробки из бутылок с шампанским: купечество гуляет. Поодаль мастеровые: скромные закуски, пиво и танцы под гармонь.

Закрыв глаза, Федор млеет под солнцем на горячем песке. Хорошо! Но дремать нельзя…

Вскоре послышался знакомый голос Ухова.

— Там, где брошу ракушку, — одежка Семена… — сказал он тихо и, не замедляя шага, прошел мимо.

Федор повернулся на бок и проводил Алексея взглядом. Обогнув четверку азартных картежников, Ухов как бы невзначай уронил ракушку на чьи-то аккуратно сложенные брюки и ушел в заросли ивняка.

Федор перевел взгляд на реку. Там плавали, бултыхались и ныряли купальщики. Который же?

Рядом с Федором, покряхтывая, грузно опустился на песок усач в соломенной шляпе. На щеке его чернела бородавка. Сняв рубаху и башмаки, он с наслаждением прилег, вытянув ревматические ноги.

— Господи, ну и жара! — простонал незнакомец. — Уходился.

— Окунись, папаша, — посочувствовал Федор. — В воде сразу полегчает! Всю усталость как рукой снимет.

— Нельзя, — сказал тот, разглядывая из-под широких полей брыля резвящихся в воде купальщиков. — Кабы мог!

«Чудак! — дивился Федор. — Воды боится, а притащился сюда. Любоваться рекой? Она и в городе выглядит не хуже… А вот, должно быть, и Семен Котелевец!»

Поджарый чернявый парень сбросил со своих штанов ракушку и стал поспешно одеваться. «И чего он опасливо косится на соседа-ревматика и на безобидных картежников? С таких подпольщиков, запуганных охранкой, толку как с козла молока! Арест — не мед, но каждого из нас ждут еще большие испытания… Ишь как сводит брови, а они и так срослись у него на переносице».

Внимательнее разглядеть Котелевца Федор не смог… «Да и зачем? Узнать при встрече узнаю, а чем он дышит, сейчас все равно не пойму!»

Одевшись, Котелевец скрылся в кустах — догоняет Ухова.

И сосед-чудак вдруг заторопился. Сунув ноги в башмаки, он подался в том же направлении, где исчезли Ухов и Котелевец.

Утопая по щиколотку в песке, он с трудом волочил свое рыхлое тело. Поравнялся с картежниками. Звучно шлепали засаленные карты. Один из парней, не вставая, сделал пожилому бедняге подножку. Мужчина зарылся носом в песок. Шляпа его покатилась к реке.

Компания заржала. Злорадно, вызывающе.

— Гуляй, Шкреба, осторожнее — тут не тротуарчик!

— И сопли утри, — добавил второй парень, тасуя колоду. — Жаль, что из твоего румпеля потекла не красная юшка!

Обернув к парням искаженное злостью лицо и выплевывая песок, усач погрозил им кулаком и перевалил через пологую дюну.

На скулах Федора заиграли желваки, руки стали чугунными. Не терпел он разухабистых «шуток».

— Бессовестные! — пристыдил озорников. — Человек старше вас, а вы над ним измываетесь. Негде силу применить?

— Зря, мил-человек, за гниду заступаешься, — лениво бросил долговязый парень. — Шкреба — полицейская шкура! Выслеживает добрых людей и сажает в тюрьму, а ты… Не его ли поля ягода?

Федор покраснел. Шпик! Самый настоящий… И как он не сообразил? Искал провокатора, а проморгал полицейскую ищейку! Так вот почему Котелевец засуетился и удрал. Но парни — молодцы! Пока сыщик барахтался в песке, Ухов с Котелевцом успели скрыться. Итак, Семен не провокатор. Остается Борисов.

— Обмишулился, братцы… — сконфуженно молвил Федор и подсел к дружной четверке рабочих с Французского завода.

Минут через пять он уже играл с ними в «дурачка», а потом читал им «Южную Россию», по-своему толкуя напечатанное в газете. К вечеру Сергеев и парни расстались друзьями. Федор быстро находил путь к сердцам даже старших по возрасту. А эти ему почти ровесники, открытые души. Токарь Гордейчук, слесарь Кузьма Рудковский, литейщик Арсений Минеев, четвертый, Ваня, со смешной фамилией Седьмой, тоже литейщик, недавно приехал из Тулы.

Вечером Ухов подтвердил: верно, есть у поручика Еремина филер Шкреба. Был мастером на Французском, наушничал на рабочих администрации, за что и был после забастовки по требованию стачечников уволен. Рабочие прозвали его «Бородавкой». Видели черную у него на щеке? Позже охранка приютила Шкребу, своего холуя.

— Тип мерзкий, — поморщился Алексей, продолжая рассказывать о шпике. — Вчера он потерял наш след. Однако, Виктор, ты меня убил. Выходит, Сашка?.. Не представляю. — В глазах Ухова было столько муки, что и Федор расстроился.

Борисова Федор увидел на квартире у Алексея Ухова: сидел в чуланчике, смотрел на приятелей в щель, слушал страстную речь Александра Борисова и поражался. В этом человеке, который продался жандармам, пропадает великий артист! Так искусно маскировать свои чувства? В глазах ненависть к самодержавию… Но если его искренность не наиграна? Тогда… Действительно, почему Алексей сегодня так вял и бесцветен?

Федор вздрогнул. Ухов?! Нет, и это никак не вяжется! За две недели не распознать человека? Интуиция его еще не подводила! И разве охранка, располагая осведомителем из недр самой организации, позволила бы столько времени водить себя за нос? Тогда… Тогда прочь все подозрения! Войти в контакт с Борисовым и Котелевцом, доизбрать комитет, развернуть работу. Одиночкам-подпольщикам, как бы они ни надрывались, революции не совершить.

У Сергеева был твердый распорядок времени. Как правило, с двух часов ночи до пяти часов утра печатал с Уховым в подвале дачи прокламации, намечал с ним, что делать в ближайшие дни. До двенадцати часов спал, затем отправлялся в город. Заглядывал в консисторию, в городскую управу. Там все еще, к счастью, разводили руками:

— Увы, о торгах пока ничего не слышно!

— Жаль, жаль! Что ж… Обождем еще.

Пообедав в ресторанчике при гостинице «Петербургская», он покупал в магазине еду на ужин и к семи возвращался домой.

У Сергеева свой расчет. Если за ним установили негласное наблюдение, слежка успокоит охранку. Маршрут у него однообразный, день расписан по часам, на связь с подозрительными лицами не выходит.

Первые дни пребывания в Николаеве Федор замечал за спиной какие-то неясные тени. Он не оборачивался, и шпики отстали.

Желая полностью отвести от себя внимание полиции, Федор решил «проветрить» свое жилье испытанным способом. На клочке оберточной бумаги сочинил на самого себя безграмотную анонимку.

Ваше высокородие! По нашей десятой Улице в порожнем домике мамзели Барбе обявился неизвесный мущина. Водку непёт гостей не водит. Неужто одними песнями жив? Дворник кажет звать ево по фамилии Хлюстиков имя забыл. Как бы не стрикулист которые Бонбы супротив властей с порохом мастерят худое на осуд ар я-Батюшку замышляют. Пресеките христа ради непорядок потрусите дачку.

Мирные Суседи.

Таким же измененным, корявым почерком нацарапал поверх дешевенького конверта без марки:

Гаспадину Миколаевскому палицмейстеру прямо в руки доставить.

Опустив письмо в почтовый ящик, Федор тщательно очистил свое жилье от всего подозрительного, перенес гектограф из-под веранды в конец сада и зарыл под яблоней. Придется пока не печатать.

На самом видном месте стола положил письмо. Грамотное, написанное другими чернилами и своим почерком:

Милостивый государь и мой благодетель, Андрей Арефьевич!

Надоело сидеть в богоспасаемом граде Николаеве и ждать обещанный протоиереем о. Агафоном подряд. Как я Вам уже отписал раньше, о возведении новой церкви Николая-чудотворца пока одни пространные разговоры, а надлежащего толку нет, и я лишь понапрасну проживаю Ваши деньги. Святейший Синод все еще не благословил здешние духовные власти на торги. Правда, сейчас консистория усиленно предлагает капитально ремонтировать иждивением здешних купцов Рождество-Богородицкий собор и церковь во имя св. Алексея, человека божьего. Всех работ тысяч на двенадцать, но выгода нам весьма сомнительна. Скряги, коих свет не видывал! Отпишите, какое будет Ваше согласие. С сим пребываю в почтении Вам покорный слуга и доверенное лицо.

Хлястиков В. И.

К приему званых гостей Федор был вполне готов. Ждать их пришлось недолго. Уже на второй день, вернувшись домой, постоялец дачи обнаружил, что тут кто-то побывал. Вещи на местах, но видно, что их трогали. Рылись в саквояжике, оставили след и на столе, даже гитара на стене висела не как обычно.

Прощупывают после того, как получили анонимку… Именно в те часы, когда он отсутствует. Значит, им известен его распорядок дня? Тем лучше.

Двое суток близ дома торчали шпики, по вечерам маячили в дальних углах сада, а когда Федор вышел в город, за ним увязался филер. Ба, да это же Шкреба! Шпик неотвязно волочился за Сергеевым, а тот лишь посмеивался: «Мало, Бородавка, у тебя мозолей? Побегаешь да отвяжешься…»

На третий день Федор объелся в саду фруктов, и его стало мутить. Пришлось отставить прогулку в город и прилечь на диван.

Уже сквозь дрему услышал у входных дверей какую-то возню и шорох. Кто-то осторожно ковырялся в замочной скважине. Выдержка изменила Федору, и он ринулся к двери Но пока отпирал, неизвестный растаял в сумерках. И все же Сергеев мог поклясться: непрошеный гость — снова его препохабие Шкреба!

«Нет, господин Еремин, это переходит всякие границы приличия! Этого я так не оставлю…» — решил Сергеев и отправился в полицию.

Помощник пристава равнодушно внимал посетителю.

— Ужасно нахальные грабители! — жаловался тот. — Ключи подбирают, под окнами ночью бродят. Оградите, бога ради!

Но стоило Федору назвать свою фальшивую фамилию и адрес, как полицейский чин оживился. На ловца и зверь бежит!

— Господин Хлюстиков из домика Барбье? Тек-с, тек-с…

«Ага, и ты уже знаешь о подметном письме!» — отметил про себя Федор и поправил составителя протокола:

— Виноват, Хлястиков… Значит, я могу надеяться?

— А вы сомневались? — почти оскорбился помощник пристава. — Пройдемте-ка к начальнику сыскной части. Все николаевское жулье дрожит, заслышав имя господина Еремина.

«Фараон принимает меня за дурачка, — усмехнулся мнимый Хлястиков. — Знаем мы эту «сыскную часть»!»

Поручик Еремин раньше служил в гвардии, но оттуда его вытурили за какой-то неблаговидный поступок. Допрос вел в тоне задушевной беседы. Мимоходом поинтересовался занятиями Федора в Николаеве, местопребыванием его «хозяина». Тот охотно отвечал:

— В Ак-Булаке, Оренбургской губернии, ваше благородие. Пишу своему благодетелю часто. А уж ответа на них… — он беспомощно развел руками, — когда дождусь?

— Далековато, — согласился Еремин, изучая лицо собеседника. — И в Ак-Булаке у господина Сергеева подряд на церковь?

— Что вы?! — всплеснул руками посетитель. — Там больше магометане. Хозяин мой железную дорогу из Илецкой Защиты в Актюбинск тянет. Пустыня, безводье и солнце немилосердное… Но что делать, ваше благородие, если в России стали забывать бога? Святые отцы жалуются на ничтожность доброхотных даяний мирян и скорбное безденежье.

— Незавидное у вас положение! — посочувствовал Еремин. — А если синод изыщет капиталы и благословит Николаев на строительство божьего храма? Неужто ваш хозяин оставит работы в Оренбургской губернии?

Федор с прежним простодушием ужаснулся:

— Боже упаси! Если я заполучу здесь выгодный подряд, церковь заложит старший сын господина Сергеева — Егор Андреевич. Ныне он заканчивает храм Воздвиженья в селе Федоровка, Александровского уезда, что на Екатеринославщине. А через год, закончив чугунку, прибудет со всей артелью и мой благодетель, Андрей Арефьевич… У Сергеевых, ваше благородие, фирма солидная! Не шаромыжники какие-нибудь.

Федор говорил горячо и так вошел в роль, что и сам почти поверил, будто он доверенное лицо своего отца. Впрочем, значительная часть его рассказа чистая правда. Захоти он, отец и впрямь доверил бы ему свое дело.

— Что ж… Пожелаю вашей фирме удачи! — сказал Еремин, утратив интерес к подметному письму и посетителю. Разумеется, для очистки совести запрос в Ак-Булак будет послан. Только когда же из диких песков ждать ответа? Консистория и управа подтвердили свои деловые отношения с Хлястиковым. Обыск и наблюдения филеров ничего компрометирующего не принесли. — Положитесь на полицию, господин Хлястиков. — Еремин встал. — Преступников мы непременно изловим. Честь имею!

Теперь Федор знал: негласное наблюдение за его персоной будет снято как беспредметное. Конечно, до поры до времени… У охранки уйма иных забот. Николаевские рабочие бурлят, протестуют против войны и мобилизации запасных. Вот и получается: наложили фараоны на дверь печать, а мыши за ней хлеб точат!

Сыщиков словно ветром унесло с наблюдательных постов близ дачи, да и в городе их Федор уже не видел за собой. Однако он еще не разрешал Алеше Ухову и Чигрину посещать свою резиденцию. Капельку терпения! Квартира «проветрена» на славу, а сам Федор в глазах охранки обелен. Сущий праведник, только нимба над головой не хватает!

В эти дни Сергеев решил познакомиться с Борисовым и Котелевцом у Алеши Ухова. Пора к ним присмотреться ближе…

— Товарищ Виктор, — представил Федора Алексей. — Новый агитатор от Осипа.

Сергеев досадовал, что не может полностью довериться товарищам. Над ними еще висела тень нераскрытого предательства.

— Вот что, друзья, на первых порах создадим в городе три районных комитета. Если один провалится, остальные продолжат дело. Связь — только через явку. Скоро и городской комитет доизберем.

— Все еще работать разобщенно? — недовольно приподнял Котелевец густые, сросшиеся на переносице брови.

— А где вас найти в случае необходимости? — спросил с вызовом Борисов и густо покраснел. — Кажется, вы нам не доверяете?

Федор сделал вид, будто не расслышал последнего вопроса.

— Ночую где попало, — сказал он. — Ничего не поделаешь: без конспирации не обойтись. Листовками по-прежнему будет снабжать Ухов.

По городу разливалась забастовочная волна. В конце августа подпольный гектограф печатал с полной нагрузкой. Федор сколачивал актив из новых подпольщиков. Это были Тоня — невеста Алеши Ухова, ее отец Николай Тихонович Шалимов, Петрусь из пекарни Трешина, матрос Павел Сидоров из 37-го флотского экипажа и парни с Французского, которые разоблачили на пляже филера Шкребу.

Подпольщики пробирались на дачу к Федору по задам усадеб или подплывали на лодке.

Федор уже подумывал о городской сходке, о пополнении комитета. Он истомился по широкой аудитории, ему претило разыгрывать перед охранкой роль верноподданного мещанина.

Однако с этим снова пришлось повременить.

Как-то вечером Федор случайно встретился в городе с Борисовым. Им бы разойтись, как незнакомым, но соблазнила пустынная Рыбная улица. Тем более, что уже совсем стемнело. Они вполголоса заговорили о своих делах. Несколько кварталов им было по пути.

Вдруг Федор заметил позади человека. Наглый шпик — то догонит, то отстанет и снова почти вплотную семенит.

Черт побери, откуда здесь мог взяться хвост?

А филер уже наступал на пятки, порой даже слышно было его учащенное дыхание. Борисов не выдержал, остановился и крикнул:

— Чего ползешь за нами, гад? Отвяжись, не то намну бока.

Федора душил смех, но он не обернулся. Если шпик опознает его — дело дрянь. Но за кем именно он следит?

Окрик Борисова подействовал. Силуэт сыщика слился с забором и замер. На окраинах, особенно на Слободке, с пришельцами не церемонятся… Мастеровые уже осмелели!

И снова за спиной крадущиеся шаги. Иногда затихают, затем опять торопливые перебежки. Пора разойтись с Борисовым, но что, если филер увяжется именно за ним? Проваливать дачу нельзя!

— Вот что, — предложил Федор Борисову, — свернем в переулок. Ты удирай, а я… Шпик высунется из-за угла, тут я ему и расквашу богомерзкую рожу. Пока он придет в себя — скроюсь.

— Хвост мой, товарищ Виктор, мне и обрубить его, — возразил Александр. — Скотина может вас запомнить.

Конечно, Борисов прав.

Свернули в переулок, и Борисов затаился за толстым тополем. Позади Федора раздался удар, и что-то грузное шмякнулось в пыль.

— Долго, тварь эдакая, будешь таскаться за мной? Не угомонишься — завтра еще не так угощу!

В ответ послышался плачущий голос:

— Дураки набитые… Не того лупишь. Еще пожалеете, слепые щенки!

— Пожалею?! — остервенился Борисов. — Получи, дракон, еще!

Он догнал Федора, и оба зашагали дальше.

Сергеева озадачили странные слова филера. «Дураки. Не того лупишь…» Почему подпольщики «слепые щенки»?

— Что там бормотал этот прохвост?

— Не помню… — нехотя отозвался Александр. — Грозился. Ох, когда-нибудь да прикончу я этого Бородавку!

Верно, разных «бородавок» и провокаторов надо сводить со здорового тела подполья, иначе погибнет и революция. Бородавка… Значит, на его пути снова Шкреба, бывший мастер с Французского, продажная шкура?

И Федору вспомнился летний день на берегу реки, человек с ревматическими ногами, которого он тогда взял под защиту. Сейчас многое прояснилось… Пожалуй, Котелевцу и Борисову можно вернуть их добрые имена. Зачем господину Еремину устанавливать наружное наблюдение за людьми, которые могут доставить ему более точные сведения о революционерах, чем самые опытные шпики? Только почему Борисов не придал значения словам избитого Шкребы? Странно… Новые подозрения, новая загадка…

И снова Федор отложил общегородскую сходку социал-демократов — сторонников Ленина. Впрочем, и без собрания дела шли отлично.

Были готовы к стачке Черноморский судостроительный и Адмиралтейский, назревала забастовка в Коммерческом порту, волновались рабочие и на мелких предприятиях. Сидеть в эти дни дома, расхаживать с тросточкой в руке по городу, вести нудные беседы в консистории?

Надев поверх костюма мужицкую свитку и водрузив на нос очки с простыми стеклами, Федор пробирался меж возов с призывниками у воинского присутствия и влезал на уличную тумбу.

— Новобранцы и запасные! Зачем вам война? Слушайте, что случилось позавчера в Одессе. Туда, чтобы проводить на смерть тысячи солдат, приехал сам царь. Он собирается заткнуть их телами жерла японских пушек. Но самодержца встретил не только чиновный сброд, сытая знать и раболепное духовенство. Там высочайшие уши впервые на Руси пронзил честный пролетарский свист. Люди не хотят умирать во славу престола. Не приветствовать деспота, а плюнуть ему в морду, упившуюся народной кровью!

Толпа оцепенела. Не верилось, что можно говорить так дерзко и смело. А Федор умел зацепить за живое.

— Знайте, что вас ждет, рекруты! На войну гонят целые полки, а домой возвращаются единицы, да и те калеки. Не лучше ли воевать здесь, за свободу России, за светлое будущее? Так не надевайте же солдатский мундир!

Раздались пронзительные свистки городовых, послышалась ругань унтеров и крики филеров:

— Держи, хватай крамольника! Японский шпион!

Новобранцы стояли стеной, но перед Федором расступились, и он словно растворился в толпе. Очки и парик — в карман, свитка брошена под телегу. Забор, проходной двор, узкий переулок…

И вот уже по соседней улице, небрежно помахивая тросточкой, важно шествует доверенное лицо подрядчика, благонамеренный Виктор Иванович Хлястиков. Какое ему дело до войны?

Одно выступление, другое… десятое, и Федор вскоре убедился — снова взят под наблюдение полиции. Бородавка выследил или опять работа провокатора? Рассказал Ивану Чигрину, и тот даже лицом потемнел:

— Щоб тебе лыха година побила. Теперь викручуйся!

Дачу Федор не покинул, но визиты друзей прекратил, а гектограф сплавил на Мало-Мещанскую, 68, в дом Николая Шалимова, отца невесты Ухова. С Тоней и Алексеем Уховым встречался по ночам на середине Ингула. Лодки ставили борт к борту и обсуждали неотложные дела. Кто их тут подслушает и схватит?

Урок, преподанный Борисовым, не пошел филеру Шкребе впрок, и он продолжал шпионить, только теперь уж, по воле начальства, за господином Хлястиковым.

Пустые донесения шпика бесили поручика Еремина, он то и дело совал кулак под нос Шкребе:

— Видал? Смотри в оба, каналья! Доверенный подрядчика Сергеева орешек крепкий, но расколоть его надобно аккуратно. Слыхал или прочистить твои волосатые уши?

А что смотреть, если господин Хлястиков вполне респектабельный человек? И на реке за него заступился. И все же, неся иудину службу, уныло поглядывая время от времени на часы, Шкреба старательно заносил в записную книжку наблюдения, помимо своей воли воздавая хвалу ловкости подпольщика:

«11 сентября. Пост заступил в 8 утра. На даче безлюдно. В 11 ч. 10 м. в сад вышел «Хлястик». Сорвав яблоко, присел на ступеньки веранды и с аппетитом съел его. Вскорости посетил нужник и освободил его к 11 ч. 33 м. (надо обследовать сортир на предмет обнаружения места для обмена тайной почтой). В 12 ч. 14 м. пополудни, насвистывая «Ванька Таньку полюбил», поднадзорный «Хлястик» покинул дачу. В 12 ч. 41 м. он вошел в парикмахерское заведение Зинделя Блоха на Херсонской. Других клиентов у иудея не было, шевеления губ у обоих через окно не заметил во время бритья. Подозрительно. В 1 ч. 13 м. «Хлястик» посетил на Соборной площади консисторию, где минут десять беседовал с протоиереем о. Агафоном. Духовную консисторию покинул с о. Гавриилом, помощником благочинного Епархиального управления. В приятном настроении они направились на Военный рынок и там завернули в трактир Литерева. Я занял позади них столик. «Хлястик» предложил: «А не пропустите ли вы, отче, рюмочку пржепаленки?» На что священнослужитель смиренно ответил: «Предпочитаю рябиновку, а наипаче Шустова коньяк!» За обедом говорили о каком-то подряде, а затем отец Гавриил нагрузился до положения риз и в 3 ч. 47 минут был отвезен «Хлястиком» на извозчике в собственный дом на Преображенской (и мои расходы на «ванько» — 25 к.). Тут тело о. Гавриила было бережно вручено привычной к этому жене священника. Вернувшись в центр города, «Хлястик» долго разглядывал на тумбе у театра Монте афишу о гастролях известного мага Мелидиса (не заграничный ли связной преступного сообщества?), а затем проследовал в Общественную читальню. Порывшись в каталоге, «Хлястик» выразил господину библиотекарю свое неудовольствие: «Почему у вас больше французских, чем русских книг?» В 4 ч. 45 м. «Хлястик» сел на извозчика и покатил к себе на Десятую. Я вынужден был снова взять извозчика (еще 20 коп. казенных денег). С 5 ч. 10 м. и до шести вечера «Хлястик» тренькал дома на гитаре, пел романсы, а революционные песни преступно умалчивал. В 7 ч. 55 м. вечера он зажег восьмилинейную лампу. Читая газеты, «Хлястик» сильно зевал и потягивался. Все означенные действия поднадзорного хорошо наблюдались с деревянного забора, утыканного гвоздями, на котором я кое-как умостился. Однако мне сильно мешали камни, переспелые огурцы и прочая дрянь, которые с бранью в меня кидали темные пекари заведения Трещина. Особенно усердствовал тестомес Петро Залыгин, который и раньше был замечен в указывании своим единомышленникам на наблюдательных агентов, несущих службу.

Покинул я дачу в полуночь по причине бесполезности наблюдения и своего сонного состояния, которое было вызвано сильным храпом «Хлястика», начавшимся в 11 ч. 18 м. За время пребывания «Хлястика» дома его никто не посещал, как равно никто и не выходил из помещения вон, о чем и доношу Вашему Высокоблагородию. Наблюдательный агент Евлампий Шкреба».

Читая идиотские донесения Бородавки, поручик Еремин хватался за голову. Где взять сыщиков поумнее? Слежка ничего не дает. Кто же хитрит и обманывает? Господин Хлястиков — предполагаемый Виктор — или «Бровастый» — сообщник революционеров, ныне работающий на охранку?

Желая сорвать на ком-нибудь свою злость, поручик настрочил градоначальнику донос на тестомеса Петруся. Изложив его «зловредные» действия, он добавил:

С утра до поздней ночи Федор не мог избавиться от Бородавки. Кажется, придется нырять в подполье… Неужели господину Еремину стало известно нечто важное?

Сперва шпик, как полагалось, держался подальше от «Хлястика». Но вскоре обнаглел и уже не прятался. Поднадзорный — парень проворный, не ровен час — упустишь! А с кого вычтут за пропажу подпольщика? С Евлампия Шкребы, хоть жалованье и без того мизерное.

Федор так привык к непременному спутнику, что если не замечал поблизости кривоногого филера, то ему будто чего-то не хватало. Надо же такое! И все же он пытался урезонить шпика:

— Ну что ты, Шкреба, прилип ко мне? Некрасиво. Отлично знаешь — я человек благонамеренный.

Филер отмалчивался.

— Послушай, Бородавка, — сказал однажды Федор, присев на скамейку у калитки дачи. — Допустим, я тот, за кого вы ошибочно меня принимаете… Но ведь меня надо еще застукать с поличным! Так вот — напрасный труд. Не трать времени, отвяжись.

Тусклые глаза шпика, устало подпиравшего плечом ближнюю акацию, вдруг живо блеснули:

— Ага, знаешь, что я Шкреба и Бородавка! Откуда? Вот и раскрылся, слава те господи! Лучше добровольно заявись в полицию.

— Ну и дурак, — равнодушно зевнул Федор. — Кличка твоя известна всему Николаеву. Все знают, чем занимаешься. Тоже мне ремесло! Возвратись-ка лучше на завод. Неужто окаянные сребреники не жгут тебе руки?

Шкреба уныло переминался с ноги на ногу. Проклятый ревматизм! Но агента охранки, как и волка, ноги кормят.

— Нет, Бородавка, — гадливо отвернулся Федор, — ты настоящее крапивное семя, выкормыш полиции. Зачем живешь, коптишь небо?

Шпик снова молчит и продолжает упрямо следовать за «Хлястиком». А тот, молодой и выносливый, за день исхаживает десятки верст. Выбирает концы подлиннее, а дорогу похуже и к вечеру вконец изматывает филера. Бородавка готов разуться и бежать босиком.

— Вот божье наказание… Не на Погорелов ли хутор собираешься? — тоскливо бормочет Шкреба, плетясь за Федором.

— Угадал, — злорадствует тот. — А оттуда по наплавному мосту в гавань Попову Балку. Там ведь грузят зерном заграничные суда?

— Там. Ну и взял бы извозчика! И я бы…

— Извозчика? — ухмыляется Федор. — У тебя деньги казенные и подлые, а у меня трудовые, честные.

Шпик изнемогал от злости и усталости.

— На кой тебе эта гавань, что там делать?

Федор на ходу вытаскивает из кармана местную газету и читает:

— Вот… «Объявляются торги на отдачу в содержание буксирной переправы. С кондициями по этому предмету можно ознакомиться у корабельного смотрителя таможенного округа в присутственные дни».

— Врешь ведь… Сказал бы правду: из Марселя на греческом судне «Анисия» прибыла нелегальная литература. Не втирай очки!

Сергеев понял: охранка знает о нем больше, чем он предполагал. Надо уходить в подполье, пока не поздно.

Лишь ночью, когда Федор уходит в рабочие кварталы, обессиленный Бородавка отстает. Даже вооруженные чины полиции боятся показываться в Слободке. Ухлопают, и концы в воду — река-то рядом! Чертов «Хлястик»!.. Пусть бы и впрямь уехал. Хоть ноги отдохнут.

Вскоре, посоветовавшись с угрюмым Чигриным, Сергеев действительно «уехал» из Николаева. Расплачиваясь с дворником, он сетовал на постигшие его здесь неудачи и поздно вечером сел на пароход «Орион», курсировавший меж Одессой и Херсоном.

Увидев на дебаркадере провожавшего его Шкребу, Федор подмигнул и прошел в свою каюту. Рано радуешься, крапивное семя! Конечно, на пароходе его сопровождает другой шпик — он-то и передаст подпольщика из рук в руки губернскому филеру в Херсоне. Но Федор с Чигриным и Уховым предпринял необходимые контрмеры.

Когда сходни загрохотали на первой от Николаева пристани — у Богоявленского посада, селения рыбаков, — Федор, в поварском фартуке, с белым колпаком на голове, с пустым ведром в руке, вихрем промчался мимо прикорнувшего на диване филера. Выскочив как угорелый на палубу, он отстранил от трапа помощника капитана:

— Позвольте, позвольте, сударь! Успеть бы добыть для их сиятельства живую стерлядку.

— Поторапливайся, куховар! — бросил ему вдогонку помощник. Вот и знай, что на их пароходе совершает вояж какой-то граф! А ресторанные ловкачи уже пронюхали.

Федор трясся в бричке по кочковатой дороге на Николаев. Рядом с ним Ухов помирал со смеху:

— Ловко мы их, лопухов зеленых, обстряпали! В Херсоне утром хватятся — ан птички-то нет.

Недели три Федор отращивал в домике Шалимова бородку. Борисов и Котелевец не знали о возвращении Виктора в город. Охранка тоже за эти дни успокоится, вычеркнет его из списка поднадзорных.

В один из дней Федор вышел на улицу, одетый грузчиком. Смешливая Тоня охнула изумленно:

— Товарищ Виктор, вас нипочем не узнать!..

Выступив утром перед забастовщиками с элеватора, а после обеда — на мукомольне Уманского, Федор сильно проголодался. Долго выбирал в портовой харчевне еду подешевле и посытнее.

— Значит, так, — сказал он половому. — Щи рубленые и тащи-ка «царские котлеты» из собачьей радости да хлеба побольше.

Половой скрылся на кухне, а Федор поднял глаза от замысловатого меню и… остолбенел.

Из-за соседнего столика на него иронически посматривал Шкреба.

Ни один мускул на лице Сергеева не дрогнул. Отведя от филера глаза, он принялся изучать буфетную стойку с разноцветными бутылками, пухлых амуров на потолке. В первый же день провал!

— С приездом, Виктор Иванович, — тихо молвил Бородавка. — Как путешествовалось, как подпольные делишки?

Федор молчал. А филер подсел к нему:

— Не признаешься, Хлястиков? Нехорошо! А я вот обрадовался тебе, как сыну родному. Поговорим? Так сказать, по душам.

— Я вас не знаю… Ошибся, дядя! Бывает.

— Это я-то ошибся? — осклабился Шкреба. — Верно, замаскировался ты не худо, только голос изменить не смог.

Еще издевается, скотина! Запираться, конечно, смешно… И Федор зло бросил:

— Паш-шел вон, Шкреба! Дай спокойно поесть. О чем можно говорить с тобой? Никогда тебе не стать настоящим человеком.

— Чего лютуешь? — миролюбиво вымолвил филер. — Да я на вашу милость случайно наткнулся. И следить сейчас за тобой не собираюсь. Даже если прикажут… Не веришь?

— Неужто бросил искариотово ремесло? Или выгнали?

Шкреба задумчиво водил корявым пальцем по лужице пива, разлитого на столе:

— Ни то, ни другое. Забастовали мы… Да-с! Чем мы хуже мастеровых? Надеемся — сдастся начальство! Охотников-то на наше дело — раз-два и обчелся. Пусть поищут дураков.

Федор изумленно разглядывал новоявленного «забастовщика».

— А не брешешь, Бородавка? Уморил! Какие же ваши требования?

— Не шуми. — Выждав, пока служитель расставил перед ним тарелки с едой и удалился, Шкреба с достоинством пояснил — Работать не более десяти часов в день, оплачивать извозчиков, не бегать за вашим братом в дождь и стужу. Конечно, прибавка жалованья, вежливое обращение… Мало?

Федор онемел. Вот негодяи! Применить испытанное оружие из арсенала классовых боев пролетариата? Чудовищно! Стоит удовлетворить требования филеров, как они с новым рвением возобновят свое подлое дело. Впрочем…

И тут Сергеева осенило. А что, если эту затею полицейских ищеек использовать в интересах николаевского подполья?

Изобразив на лице некое подобие сочувствия, Федор забарабанил пальцами по столу:

— Нда-а… Не худо придумано! Только провалится ваша затея. И зубы вам поручик Еремин пересчитает. Как пить дать!

— Не дай бог! — упал духом Шкреба. — Это почему же? Все предусмотрено… У рабочих получается, а у нас не выйдет? И мы изучили всю вашу механику… Куда господину Еремину без нас?

«Изучили»… А, чтоб вас холера взяла, шакалы!» — ругнулся про себя Федор, а вслух скучающе произнес:

— Чтобы выиграть стачку, нужна солидарность, единодушие.

— Штрейкбрехеров нет и не будет, — бодро произнес шпик.

— Нет, говоришь? — сощурился Федор. — Да вас всех, по копейке на фунт сушеных, давно заменил один подлец из наших. Кто? Сами знаете… Нужны вы поручику, как прошлогодний снег! Он располагает теперь информацией не о каждом отдельном подпольщике, а обо всей организации. Уволят вас из полиции, да и конец делу. Провокаторы обходятся дешевле… Ясно тебе или разжевать, как эту «царскую котлету»? — И он с аппетитом принялся за еду.

Шкреба растерялся. «Хлястик» прав.

— Что же нам делать? — не скрывал отчаяния шпик и со стоном хрустнул ревматическими пальцами. — Бровастый никогда к нам не пристанет.

Федор торжествовал. Обезоруженный шпик — занятное зрелище! Наконец-то он ухватился за нить тайны. Бровастый… Кто это?

И в тот же миг ему вспомнилось бледное лицо Семена Котелевца с густыми, сросшимися на переносице бровями. Сергеев содрогнулся. А вдруг это лишь адская выдумка филера Шкребы? Но если Котелевец… Такие в тысячу раз хуже открытых врагов!

Обдумав еще раз возникший план, Федор сказал сурово:

— Ваше дело гиблое, господа шпионы. — И, чуть помедлив, добавил: — Однако есть выход, один-единствен-ный выход. Но…

— Говори, Хлястиков, говори! — встрепенулся Бородавка.

— Дайте нам доказательства работы предателя на охранку, и мы уберем из города вашего конкурента.

Шкреба понурил голову. Далеко же он зашел, выдавая подполью служебные секреты! Но как теперь отступать?

И все же он отверг предложение:

— Лучше удавиться.

— Тоже неплохо, — удовлетворенно качнул головой Федор. — А что касается предателя, то наша кара настигнет его и без вас! Словом, считайте себя уже уволенными. — И Федор снова принялся за еду. — Котлетки-то и впрямь царские! Подкрепляйся.

Удрученный Шкреба отодвинул тарелку:

— Говори, злодей, как мы можем помочь вам?

— Не вы нам, а мы вам, — издевался Федор. Подобрав с тарелки корочкой хлеба подливу, он добавил: — Сущая безделица! Нужна расписочка Бровастого в получении гонорара у Еремина. Такой пустяк добудете в шкафу делопроизводителя. Как — учить не стану.

— И все? — недоверчиво вздохнул Бородавка.

— Нет, конечно. К расписке присовокупите свое письмо в нашу организацию. Так и так, мол, избавьте пас Христа ради от осведомителя, который отбивает у нас кусок хлеба. Конечно, нужны фамилия и точные факты. Анонимка не годится — тут дело серьезное. Спешите, пока вас не уволили.

Дня через три Шкреба вручил Федору две измятые бумаги. Тот прочитал их под тусклым уличным фонарем, и лицо его помертвело. Надежда на то, что Котелевец оклеветан филерами, рухнула… Не станут эти гады за здорово живешь подписывать себе смертный приговор!

— Ну? — угодливо извивался Шкреба. — Сгодится такое?

— Вполне, — с ненавистью процедил Федор. — Теперь, ваше шпионство, можете бастовать до скончания веков!

— То есть? — недоумевал Бородавка. — Нам бы поскорее выиграть забастовку, получить прибавку и прочее… Ты в каком смысле говоришь?

— А в том, господа филеры, что сматывайте удочки из Николаева! Распрощайтесь навсегда и с охранкой и с революционерами.

— Нарушаешь обещание?

— Бровастый уже не конкурент филерам на этом свете! Но и вам не работать у господина Еремина.

— Так это же нечестно! — возмутился Шкреба.

— Вам ли болтать о чести? Запомни: если хоть один филер вернется к старому корыту, я вручу охранке ваше письмо.

Шкребу словно паралич разбил. В таком состоянии Федор покинул агента охранки.

Оставалось разоблачить Котелевца перед Борисовым, Уховым и другими товарищами. Они вправе подумать, что расписка и письмо сфабрикованы охранкой, чтобы разрушить подполье руками самих революционеров.

Утром Федор нашел изменника на городской электростанции.

— Не удивляйся моему появлению… Я только что из Одессы. Согласовал там созыв общегородской сходки и выборы в комитет.

— Да ну?! — обрадованно взлетели брови Семена. — А я уже думал: куда пропал наш Виктор? А где и когда собрание?

— Завтра в девять вечера в саду дачи Барбье предварительно соберутся районные организаторы и актив. Будет представитель из Центра… — подчеркнул Федор. — Но ты никому об этом ни слова! Остальных товарищей я сам извещу. Пароль: «Который час?» Отзыв: «Пробил последний!» Жди меня в восемь на Молдаванке у ночлежки. Вместе пойдем.

Ухову, Борисову и Чигрину Федор не сообщил о «собрании», а лишь попросил их ждать его завтра в лодке вблизи от ночлежки.

Но тестомесу Петрусю и матросу Павлу Сидорову из 37-го флотского экипажа он поручил следить за дачей Барбье и ее окрестностями. Если патрульные увидят, что вечером к даче подбираются городовые, пусть Петрусь Залыгин ровно в девять вечера запустит ракету со двора пекарни. Если же у дачи полицейские не появятся, сигнала не давать.

Семен Котелевец пришел к ночлежке купчихи Кореневой раньше назначенного часа. Сюда вереницей тянулись нищие, тряпичники, безработные — бездомный люд. За пятак спят вповалку на полу, а за гривенник — на нарах. В дом набивается до пятисот человек. Духота, вонь, насекомые.

Котелевец еле дождался Виктора. Тревожно переминаясь, он бросал беспокойные взгляды по сторонам, словно что-то предчувствуя. Федор подошел суровый, тоже взвинченный.

— Пошли… Вернее, поедем на лодке. Товарищи ждут нас.

Федор сел на корму у руля. Спиной к нему нахохлился, как ворон, Иван Чигрин. На второй скамейке дружно гребли в два весла Борисов и Алексей. Котелевец устроился на носу. Вскоре лодка была уже на середине полноводного Ингула. Река плавно катила навстречу холодные волны.

Справа мерцали огоньки города.

Мрачное настроение Федора передалось остальным. Что с веселым Виктором? Все, кроме Котелевца, не знали, куда они плывут.

А Федор, поглядывая на берег в сторону дачи, время от времени вытаскивал часы и присвечивал спичкой. Наконец нарушил молчание:

— Суши, ребята, весла. Постоим чуток на фарватере…

Котелевец забеспокоился.

— Зачем? На собрание опоздаем. Нехорошо! Правила конспирации требуют точности, а мы прохлаждаемся. Греби, Лешка!

Иван Чигрин повернулся к Федору, недоуменно подняв плечи.

— Собрание? Что за собрание?

В неверном свете звезд было видно, как забегали глаза Котелевца.

— Не знаете, что ли? Скажи им, Виктор!

Две минуты десятого, а сигнала нет… Что он сейчас скажет товарищам, Котелевцу? Неужели предатель не доложил охранке? А может быть, там решили пока не трогать организацию, выждать. Нет, уж слишком велик соблазн схватить актив, и особенно «представителя Центра»! Тогда что же? Котелевец чист, а его, Федора, разыграл Шкреба…

— Чого мовчишь, Виктор? Кажи, що задумав? — сказал Чигрин. — Чого ты нас покликал сюда?

И в этот миг на берегу с шипением взлетела ракета. Вычертив в небе огненный след, она поднялась в черный зенит.

— Сейчас скажу, — произнес Федор и нащупал в кармане смит-вессон. — Какой у нас сегодня пароль, товарищи комитетчики?

Чигрин начал кое-что понимать, но Борисов и Ухов лишь недоуменно переглянулись. Пароль? А Котелевец торопливо ответил за всех:

— «Который час?» А ответ…

— «Пробил последний»! — воскликнул Федор. — Твой последний, Бровастый! Ты изменил делу рабочего класса, нашей партии, и мы будем тебя судить по законам подполья. Твое последнее слово!

Но Бровастый молчал. И его безмолвие было яснее признания.

Федор рассказал, как шпики выдали своего «конкурента», как ракета подтвердила эти сведения.

— Нет, нет! — взвизгнул Котелевец. — Все не так… Я не выдавал… я… Они сами, все сами! А я…

— Не винен, клята душа?! — выдавил из себя Иван Чигрин. — Значит, не ты, подлюга, наслал в хатыну мадамы Барбье полицаев, а я, чи Олекса з Сашком, або наш Виктор? — Он засучил рукава. — Хлопцы! Дозвольте мне замарать руки, чтобы наш приговор над этим предателем привести в исполнение?

И, не ожидая ответа, Иван Чигрин двинулся к провокатору.

Челн заколыхался; Котелевец опомнился, вскочил. Взгляд безумный, волосы дыбом. За спиной черная вода, а к нему приближался Чигрин — неподкупная совесть подпольной организации.

То ли сильно качнулась лодка, то ли Котелевец сам выбрал смерть, но он кулем свалился в реку и сразу пошел на дно.

Леша Ухов не выдержал и закрыл лицо руками.

Лодку сносило назад в Южный Буг.

Федор сказал:

— Леша, бери весло… И ты, Сашко, очнись! Нам предстоит еще плыть и плыть против течения.

Весть о том, что царь расстрелял девятого января 1905 года в Петербурге шествие рабочих, направляющихся к нему с петицией, застала Федора Сергеева на харь-конском вокзале. О воскресной трагедии все говорили, по газеты писали туманно и скупо.

Зал третьего класса был полон переселенцами, безработными, мыкающимися по стране в поисках куска хлеба. Оборванные и голодные, они теснились на скамьях в ожидании поездов.

Баюкая измученных дальней дорогой детей, бабы тихо кляли судьбу, а их мужья внимали бойкому усачу в потертой тужурке:

— Пошла это, значит, мастеровщинка питерская к царю хлебушка просить. Ну, известно, взяли с собой патреты его да хоругви церковные. Попереду, стало быть, поп Япон…

— Гапон, — поправил Федор.

— Пущай Гапон, — согласился рабочий усач. — Куда нам без долгогривого? Подошел народ, стало быть, ко дворцу государеву, а он, наш-то миропомазанный, возьми да прикажи палить по жалобщикам. Дескать, куда прете? Кого убили, кого покалечили… Правда, и живых, сказывают, маленько осталось. Робить кому-то надо?

— Дела-а… — протянул шахтер, с лицом, усеянным синими крапинками угля. — Дела как сажа бела. И чего его-то величество мог посулить людям, окромя свинцового гороху?

Поправив пестрый платок, одна из баб печально вставила:

— И детишек ироды не пожалели. Несмышленышей-то за что?

— Вот глупая, — высунулась из-за спинки соседней скамьи чья-то бородатая голова. — Пуля кроет всех подряд. И чего по улицам зря шататься? Бог-то вознаграждает прилежных!

— «Всех подряд»… Ишь какой разумный! Небось сам первый дармоед-лавошник, — рявкнул на него рассказчик и снова обернулся к слушателям. — А говорили, царь за народ, только министры его обманывают.

— Так и есть, — опять вставил защитник «неразборчивой пули». — Царь-батюшка непричетен — не его вина.

— Сгинь, анафема! — замахнулся на бородача шапкой шахтер. — Раскусили! А ведь политики упреждали нас: не верьте коронованному — сущий кровопивец.

Бородач нырнул за спинку с резным орлом. Теперь уже Федор знал: шахтер и усач сами все разъяснят.

Ему сейчас никак нельзя ввязываться в беседу и обращать на себя внимание шпиков. Партия поручила ему укрепить харьковское подполье, дать бой здешним меньшевикам! А с Николаевым и Елисаветградом, вероятно, распрощался навсегда…

— Ты тоже скоро политиком заделаешься, — грустно вздохнула женщина в пестром платке, робко поглядывая на своего мужа-усача.

— Ну и стану. А ты, темнота, молчи!

— Знайка-то по полю бежит, а незнайка на печи лежит.

— Ну и пущай лежит. Мне-то что за дело до него?

— А кого с одной фабрики на другую гонят? Разуты, раздеты, крыши над головой нет. Робенка бы хоть свово пожалел…

— Все одно не стану кланяться хозяевам и к царю христарадничать не пойду.

К вечеру мороз усилился. Снег искрился в свете газовых фонарей и звучно скрипел под валенками. В конку Федор не сел, а от вокзала в центр зашагал по Кацарской. Миновал церковь Благовещенья в ложновизантийском стиле, зашагал по мосту через Лопаиь.

Харьков — город большой, промышленный, в нем тысячи рабочих. Есть среди кого развернуть революционную работу. И еще хорошо то, что сюда партией направлена москвичка Шура Мечникова — милая девушка из интеллигентной семьи. Она племянница ученого Мечникова, с которым Федор познакомился три года назад в Париже.

А вот и Рымарская! Но где же аптека? Конечно, на углу, как и подобает сему заведению.

Федор толкнул дверь, и в аптеке задребезжал колокольчик.

— Что вам угодно, сударь? — спросил его юноша в белом халате.

— Порошки от простуды. Банки бы лучше, но… поставить некому. Один живу.

Юноша порылся в ящиках и вынул пакетик:

— Вот аспирин. Двенадцать копеек. А насчет банок… Зайдите к Стоклицкой. Это близко — на Сумской. — И, объяснив дорогу, добавил: — Уверен — не откажет.

Аптека — передаточный пункт для приезжего подпольщика. Здесь он получает-адрес надежной явки.

Сумская, номер 50. Небольшой двухэтажный дом. Федор чиркнул спичкой и увидал кнопку звонка под медной табличкой:

Однажды утром, не успели в кузнечном цехе приступить к работе, как прерывисто забасил заводской гудок.

Новый молотобоец будто ждал его. Приставив к наковальне свою кувалду, он весело подмигнул Фомичу:

— Все, отец, пошабашили! Бастуем, наш праздник настал!

— Глупости мелешь. Бери молот!

Федор обеспокоенно глянул на Егора Щербакова. А этот тем более заартачится! Сорвут старики да мастера забастовку…

Но Щербак снял фартук, аккуратно свернул его и голосом громким, как гудок, протрубил:

— Тушите, болезные, горны, перекройте воздух. Али не слыхали — кличут на митинг у заводской конторы! Дружно, братцы, дружно!

Этого Федор Сергеев никак не ждал от «аристократа».

Фомич вышел во двор и ахнул. Его молотобоец Артемий, с ним еще кто-то вылезли на платформу с колесными бандажами. Кузнец пригляделся: все известные заводские смутьяны — котельщик Куридас, рыжий как огонь Сашка Корнеев из арматурной мастерской, Забелин. Таким море по колено.

Вокруг самодельной трибуны колыхалась толпа. Из окон конторы выглядывали служащие. Внезапно на втором этаже распахнулась дверь, и на балкон вышел директор Риццони в теплой шубе и бобровой шапке.

— В чем дело, мастеровые? По какому случаю сборище?

Из толпы всплеснулись свистки и возгласы:

— Сочувствуем товарищам питерским рабочим!

— Уменьшите рабочий день и сделайте прибавку…

Из горла Якова Фомича вырвалось как-то само собой:

— Турните из кузнечного мастера Попелло! Грубиян и хамло…

Кто-то потребовал:

— Пускай выпустят наших рабочих, арестованных в декабре.

Риццони стал мягко увещевать забастовщиков:

— Требования эти я сам удовлетворить не могу. Возвращайтесь в цехи, а я запрошу депешей наше правление в Петербурге.

Федор перекрыл ропот толпы своим густым баритоном:

— Перво-наперво, господин Риццони, прикажите убрать казаков, которых вы изволили вызвать к проходной! Зачем они там?

Рабочие возмутились. Снова казаки?! Люди протестующе загудели, и кто-то пронзительно свистнул.

Директор смущенно топтался на балконе. Хотел что-то сказать, но рев толпы не дал ему говорить, и он скрылся за дверью. Вскоре все услышали удаляющийся цокот лошадиных копыт. Народ приободрился.

Александр Корнеев, крепыш под стать Федору, с огненно-рыжей волнистой шевелюрой, поднял руку, и толпа утихла:

— Слыхали, что случилось в Питере?

— Знаем, знаем! Что дальше-то делать нам?

— Сперва выступит уже знакомый вам товарищ Владимир. Пусть обскажет свою мысль… — И он подтолкнул студента: — Начинай!

Речь у меньшевика горячая, но туманная. Бороться за свержение царя вместе с либеральной буржуазией. Но для всенародного бунта еще не время. Пока надо вырвать у властей хоть часть уступок.

— Молиться богу, который не милует?

— Царь на наш спрос уши заткнул.

— Хватит балачок — кажи дело! — оборвал его кто-то из толпы.

Владимир растерялся и спрыгнул с платформы.

Социалист-революционер Забелин напирал на сельскую общину. На ней издавна держится Русь. Что заводы? Земледелие — вот будущее народа. Забастовки? Ими не свергнуть царя! На выстрелы в Питере ответить уничтожением министров, губернаторов, экспроприацией богачей…

Забелин — рабочий, недавно был выпущен из тюрьмы и ходил в ореоле мученика. Его речь вызвала громкие аплодисменты, и Корнеев встревоженно глянул на Федора.

Эсера сменил Сергеев.

— Первый оратор что-то мямлил о нежном обуздании самодержавия. Наивность или предательство? Спасение народа не в петициях, но и не в терроре против отдельных царских мерзавцев. Выход — в острой классовой борьбе масс против самодержавия и капитала. Так выйдем же на волю из мрачных цехов и подвалов, будем протестовать против произвола. — Федор сорвал с головы шапку. — Вечная память нашим братьям по труду, погибшим в день Девятого января! Их кровь стучится в паши сердца…

Стояла хватающая за душу тишина. И вдруг она взорвалась:

— Долой самодержавие! Смерть палачам!

— Отхватил ты, Яков, помощника на славу! — прогудел Фомичу толстый Щербак. — Молотом кует и языком горазд.

В конце митинга Федор попросил подойти к нему тех, кто хочет поднять на забастовку и другие харьковские заводы.

К нему протиснулось с десяток парней. За ворота завода вышли гурьбой. Федор замедлил шаг:

— Ребятки, надо бы где-то посовещаться.

— Пошли на Балашовский вокзал, — сказал Миша Лазько. — Я видел в тупике станции пустую воинскую теплушку. С печкой!

— Смекалистый, — похвалил Федор. — Айда, соловьи-разбойники!

Разместились на солдатских нарах, закурили.

— А теперь, — сказал Федор, — у кого поджилки трясутся при словах «тюрьма», «полиция», «казаки» — в сторону! Трусы не для революции.

Таких не нашлось.

— Добро, — кивнул Федор. — Будем считать, что познакомились. А вот вы… — глянул он на двух молодых рабочих. — Как вас звать?

— Володька Кожемякин, — сказал один быстроглазый. — Ученик слесаря… — и толкнул в бок друга. — А это Федька Табачников. Вы, товарищи, не сумлевайтесь: мы надежные.

— Посмотрим. Давайте решать: кому что поручим.

Паровозостроительный оставили за Артемом и Сашкой Рыжим. Лазько и Кожемякин пойдут на Гельферих-Саде, а студент Михаил Доброхотов — он тоже был на митинге — и слесарь Табачников организуют митинг на заводе Пильстрема.

— Здорово! Значит, сперва забастовки, а потом и восстание.

— Дело идет к этому, — подтвердил Федор. — Встретимся здесь и завтра?

— Давайте лучше у меня дома, — заметил Лазько.

— Далеко живешь, — возразил Проша Зарывайко. — Может, к вам будем захаживать, товарищ Артем?

Сергеев почесал за ухом.

— Я пока без пристанища. Нельзя ли, ребята, здесь на окраине снять комнатушку? Конечно, у надежного человека и чтобы от полиции было легко смыться. Не люблю, признаться, фараонов.

Все рассмеялись, а Табачников обрадованно предложил:

— Хотите ко мне на Молочную? У бати старые счеты с жандармами… Жить будете как у Христа за пазухой!

— Придумал! — возмутился Корнеев. — Хороша «пазуха» — рядом казармы Старобельского полка! Хата неконспиративная, — заключил молодой подпольщик, раньше Артема присланный сюда из Екатеринослава.

— Беру к себе! — заявил Володя Кожемякин. — На Корсиковскую. Дядька мой человек добрый, комната просторная, а в ней только я да мои дружки — Петро Спесивцев и Сашка Васильев. Они тоже за революцию.

— А для меня там уголка не найдется? — спросил Миша Доброхотов. Небритый, в шинели с оборванными пуговицами, похож на «вечного студента». — Тоже ночую где попало…

— Могу еще трех-четырех взять, — обрадовался Кожемякин.

В глазах Сергеева вспыхнул острый интерес:

— Пять постояльцев? А давайте-ка жить коммуной! Все общее — заработок, харчи, одежка и вечерние беседы по душам. И кто без работы окажется — с голоду не помрет.

И Володя Кожемякин повел товарищей к себе на Корсиковскую, 21. Его распирало от счастья. С ним будет жить не только студент Доброхотов, но и сам Артем! А о коммуне он слышал и от своего друга — Сашки Васильева. Значит, о таком не только в книгах пишут?

Федор долго нажимал на кнопку — три длинных условных звонка. Час поздний, но Стоклицкая не должна еще спать.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и показалось бледное лицо Мины. В руке свеча, сквозняк шевелит язычок пламени.

— Не ждала я тебя сегодня, Артем.

— Есть новости от наших, из-за рубежа?

— Одну посылку получила, да и ту еще не распечатала. Не спит Сережка!

На окнах кабинета тяжелые шторы. Свеча горит слабо, но Стоклицкой все кажется, что свет из ее комнаты виден со двора.

Мина вносит в кабинет таз с водой и протягивает от стены до стены тонкий шпагат. В темном углу человеческий скелет, и гость щелкает его по лбу. Молчит, свидетель!

У окна письменный стол на пузатых ножках, шкафы вдоль стены. На полках медицинские справочники, стеклянные банки и пузырьки. Федор задумчиво щурится. А что, если?.. Тем более, что в аптеке работает Алик, брат мужа Стоклицкой. Но согласится ли Мина? Если охранка докопается — ей грозит виселица.

— Начали? — опускается Мина на корточки у таза. На полу толстые альбомы. — Надень, Артем, фартук!

— Пустяки. Одежка у меня затрапезная.

Стоклицкая с треском раздирает альбом и погружает в таз отдельные листы картона с наклеенными литографиями.

Виды Швейцарии. Женевское озеро, Савойские Альпы на заднем плане. Чистенькие, уютные города со свободными гражданами. Женева… Раньше там печаталась ленинская «Искра», а когда меньшевики после Второго съезда завладели ею, Ленин стал издавать новую газету — «Вперед». Третий месяц большевики России получают ее из-за границы.

Отклеивая картинки и расслаивая картон, Федор извлекал из него мокрые газеты на тонкой бумаге. Досадно — гибнут прекрасные литографии! Особенно хороша «Долина Николайталь с курортом Пермат». На переднем плане разлив синих цветов. Крокусы, что ли? Альпийский луг на фоне заснеженных пиков Юнгфрау или Монблана…

— О чем задумался, Артем? — окликнула его Мина. — Не хочется портить картинки? Мне тоже на первых порах было жалко их. Но ведь надо.

Еще как! Газета «Вперед» — достойный продолжатель старой «Искры». Раскол в партии углубляется, городским комитетом РСДРП в Харькове все еще заправляют трусливые соглашатели. Они вконец развалили здешнее подполье. Чувствуя свою слабость, меньшевики под нажимом рабочих держат в своем комитете Авилова. Он популярен на заводах.

Борис Васильевич Авилов… Отличный агитатор, а вот твердости не хватает. Не верит в классовое чутье рабочего, в его готовность к восстанию. Дескать, их интересует лишь экономическая борьба! И все твердит: «Усиливать раскол в партии, рубить последние концы? Надо искать точки примирения…»

Но в январе и феврале в Харькове забастовало до сорока тысяч рабочих. Сила огромная! И как ни артачился Авилов, Федор сколотил в противовес меньшевистскому комитету группу «Вперед». Так ее назвали в честь новой ленинской газеты.

К ядру «впередовцев» — Артему, студенту Доброхотову, учителю Мерцалову, Авилову (его к этому времени выпустили из тюрьмы), Доре Двойрес и Мечниковой — присоединились многие социал-демократы города, больше молодежь.

Но что за каторжный труд — добывать «Вперед» из альбомов! Федор осторожно расправляет мокрую газету, развешивает ее на шпагате, как белье. К утру она подсохнет. Мина разгладит ее страницы утюгом и сложит в аккуратные пачки. Утром газету раздадут по заводам.

— Мина! — обрадованно шепнул Федор. — «Вперед» за пятнадцатое февраля! Со статьей о созыве Третьего съезда.

— Правда? — живо откликнулась Стоклицкая и, став рядом с Федором, стала читать.

Вдруг шорох за спиной заставил Мину вздрогнуть. Кто-то в прихожей… Неужели она не закрыла за Артемом наружную дверь? Ужас сковал Стоклицкую. Но Федор ничего не замечал.

А кто-то уже взялся за ручку двери. Дверь скрипнула, приоткрылась. По спине Стоклицкой побежали мурашки. Закричать, бежать?

Из уст Мины вырвался тихий стон. Федор удивленно взглянул на Стоклицкую и всем корпусом обернулся к двери.

На пороге тер кулачками сонные глаза пятилетний Сержик.

— Ты чего, маленький, бродишь ночью? — улыбнулся Федор.

Надув губы, ребенок капризно протянул:

— Мама лвет мои калтинки, когда я сплю… дядя Алтем, забели у нее эти книзки. Там лазные звелуски — слоны, обезьянки…

Мина кинулась к малышу, прижала к груди свое сокровище.

— Да что ты, дурашка! Наоборот, мы с дядей Артемом чиним книжки! Пойдем в кроватку бай-бай!

Уложив ребенка и вернувшись в кабинет, Стоклицкая вздохнула:

— Не проболтался бы…

— Чепуха, Мина. Мало ли что лепечет дитя?

— Твоими устами бы да мед пить. — И Мина в сердцах разодрала альбом с картинками швейцарского художника Арнольда Бёклина.

Пейзажи Беклина со сказочными существами чересчур угрюмы и пугают Стоклицкую. Уход от жизни в царство фантастики. Однако картины, населенные очеловеченными тритонами и кентаврами, чем-то нравятся Федору.

— А этот «Остров мертвых»? — протягивает Мина Сергееву литографию. — Небо и деревья словно окутаны траурным крепом. Белые стены домов — как призраки, а окна — глаза привидений. И труп в саване, плывущий в челне к последнему берегу…

— Ну-ну, не раскисай, товарищ Стоклицкая, — усмехается Федор. — Мистика, но ведь написана удивительно! А эти фавны над спящей дриадой?

— Еще приснятся… — сердится Мина и погружает литографию в воду. — Надо написать, чтобы нам больше не посылали газет в альбомах Беклина. Ведь были же транспорты с картинками зверей из зоопарка Гагенбека!

Страх, навеянный Беклином, овладевает Стоклицкой, и она боязливо поглядывает в темный угол, где стоит скелет.

И в эти жуткие минуты из прихожей послышался четкий, как выстрел, звук ключа, вставленного в замок наружной двери. Стоклицкая погасила свечу.

Полиция? Каторги не миновать, если застукают с нелегальщиной.

— В чем дело? — спросил Федор и вскочил.

— Не знаю… Ключ есть только у брата мужа, но Алик пользуется ключом лишь в мое отсутствие. Наверное, жандармы его арестовали и привели.

А дверь уже открылась, в прихожей тихо переговаривались. Федор немного успокоился. Полиция вежливостью не отличается.

— Вильгельмина! — глухо донеслось в комнату. — Ты уже спишь? Это я, Александр. Срочное дело… Я не один. Не пугайся.

Федор зажег свечу и вышел первым.

— Почему, почему без звонка?! — накинулась Мина на деверя.

«Беда… — вздохнул Федор. — Пора Мине дать отдых».

Помощник фармацевта растерянно оправдывался:

— Товарищ только что с поезда. Привез багаж из-за границы. Да ты не бойся — нас не видели!

— Не понял, ничего не понял! — вытирала Стоклицкая слезы. — Разве в моем покое дело? Нарушение правил конспирации. Кто с тобой?

Мешковатый приезжий протер пенсне и представился:

— Дядя Том. — Встряхнул чемодан и шутливо добавил — Гонец со срочным грузом от Саблиной, с инструкциями Владимира Ильича. Извините за ночной переполох! В пути заносы, и поезд опоздал.

— Отложен съезд? — встревожился Федор.

— Напротив, Ленин торопит с выборами делегатов. А ваши меньшевики все еще против съезда?

— «Наши»?! Чтоб им ни дна ни покрышки. Мутят воду!

Все оживились, заговорили вполголоса. Стоклицкая успокоилась и усадила гостя в удобное кресло.

О том, что «Саблина» — это Надежда Константиновна Крупская, Федор и Мина знали хорошо. Но что за птица Дядя Том?

Этой «птицей» оказался Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. Он прибыл из Женевы в Россию для передачи большевикам опыта пересылки нелегальщины.

И тут же показал, как проще извлекать из альбома газеты:

— Делается это следующим образом…

Вчетвером дело пошло быстрее, и через час они покончили с альбомом. Стоклицкая затопила камин и стала жечь сырой картон.

* * *

Покидая квартиру Мины, Федор не забыл о конспирации. Осторожно высунулся из подъезда и оглядел всю улицу.

Легкий морозец выбелил инеем тротуар, но воздух уже дышал близкой весной. И хотя на крышах висели сосульки, небо совсем не походило на зимнее.

Улица пустынна, В эти ранние часы зимнего утра крепко спят самые бдительные шпики. И полиция отсиживается в тепле.

Но когда Федор ступил с крыльца на улицу, ему показалось, что в окне бельэтажа колыхнулась занавеска, а за ней мелькнуло чье-то лицо.

Он украдкой оглянулся, но занавеска уже не шевелилась. Определенно померещилось… Устал до чертиков!

На Корсиковскую Федор Сергеев добрался к четырем утра. Скоро натужно загудит «отец» — паровозостроительный, за ним послушно и остальные заводы. Но вздремнуть еще можно.

Товарищи-коммунары крепко спали. Шестеро на трех кроватях — валетом, двое на полу на убогих тюфячках. Уж так заведено: тот, кто приходит последним, устраивается на полу.

Федор снова обвел глазами квартирантов. Эге, «чужачков» приблудилось! Это бывает… Свежее пополнение. А кого еще нет? Володьки Кожемякина. Да ведь он нынче по городу с Прошей Зарывайко листовки клеит!

И ужин оставили — гречневую кашу, а к ней соленый огурец. Позаботились ребята о своем товарище. С такими с голоду не пропадешь!

Покончив наскоро с едой, Федор присмотрел местечко на полу между Сашей Васильевым и Федей Табачниковым. Прицелился и бросил туда свой латаный кожушок. Выгодно спать в самой середке — тепло!

И он упал на свою овчинку как подкошенный.

Вечер испортил околоточный. Он ввалился в комнатушку коммунаров на Корсиковской совсем неожиданно. Но Федор, словно не слыша бряцанья шашки, продолжал читать:

— «…ученики псковской семинарии предали погребению пса и крестили кошку. Там же, знакомя своих питомцев с правилами богослужения, ректор завел весь класс в алтарь. Семинаристы, помня завет Христа: «друг друга тяготы носите», разделились. Одни легли спать на ризах, а другие спинами заслонили товарищей от взора ректора».

Городовой побагровел и зычно гаркнул:

— Встать, нахалюги! Какую мерзость читаете?

Все, кроме Федора, нехотя поднялись. Он с наигранной печалью пояснил:

— Ноги у меня хворые, ваше благородие… А читаем «Южный край». Газетка харьковская, вполне благонамеренная. Новости презанятные! К примеру: «В Сербии до сих пор не схвачены убийцы короля Александра и его венценосной супруги Драги». Куда глядит ихняя полиция? Наша враз бы навела порядок! Орлы!

Околоточный хотел перебить чтеца, но тот продолжал:

— А в Париже и вовсе удивительное: «Французский палач Дейблер подал в суд на профессора Ферри. Тот обозвал мастера гильотины «озверевшим субъектом», и палач возмутился: «Меня грубо оскорбляют! Я не сторонник казни, но каждому нужно чем-то жить! Я, как и все чиновники, заслуживаю уважения, а меня поносят. И за что? За аккуратное исполнение обязанностей». — Невинно глядя на околоточного, Федор добавил: — Безобразие! У нас бы не позволили оскорблять палачей…

Полицейский вырвал из рук Федора газету.

— Ты что мелешь, говорун? Покажи-ка паспорт! А что, кроме газет, изволите читать?

— Стихи господина Некрасова, сказки — «О царе Ахреяне», «О мужике и генерале», а из сочинений его сиятельства графа Льва Толстого нам по душе комедия «Плоды просвещения». Знамо: учение — свет, а неучение — простота! Охота поумнеть, в люди выбиться… Вот вы, к примеру, унтера достигли!

Возвращая паспорт, околоточный горделиво заметил:

— Достичь дано не каждому. Бывает, много учен, да недосечен! Лучше бы вы, охламоны чумазые, водкой баловались, а не книжками. — И он протянул руку к Александру Корнееву. — Давай свой вид. Тоже грамотей?

Вручив документ, Сашка Рыжий и вовсе дурачком прикинулся:

— Не-е… Куда мне читать да писать! Я этих черных буковок не разумею. Ем только пряники писаные и одно молюсь: «Пророк Наум, наставь мя грешного на ум…» Поможет, ваше благородие? Уж так хоцца!

Парни давились смехом, а унтер, пробуя странички паспорта на язык (если с кислинкой — поддельный), снисходительно молвил:

— А ты, рыжий-красный, за образованностью не больно гонись. Самые-то разумники в тюрьмах гниют да по Владимирке столбы верстовые считают.

— Спасибо за совет, ваше благородие! — воскликнул Сергеев. — Уж так сгодится нашему Петру Спесивцеву. Он давно без работы и не знал, что мог знаниями обогатиться в остроге! Верно — школа бесплатная, харчи казенные.

— Но-но, Тимофеев! — одернул его полицейский. — Не очень чеши своим долгим языком. И что ты за гусь, не пойму!

— Известно, лапчатый. Вода с такого запросто скатывается…

— Я тебя не водой, а вот чем проучу! — показал околоточный свой кулак невероятных размеров, словно специально созданный для мордобития. — Далеко от меня не уплывешь на своих красных лапках.

Ой как не нравилась околоточному эта с виду тихая компания! Ни выпивок, ни веселого разгула с драками, как подобает мастеровым. Только песни поют, да и то непонятные. Правда, однажды сам слышал, как славили патриотическим гимном царя. Кто же они?

«Славили»… Дозорные заранее упредили коммунаров о приближении околоточного к домику, и парни дружно грянули песню, которую сочинил на мотив гимна кочегар Степа Россохатский.

Слов этих околоточный хорошо не расслышал — только мотив, но чуял неладное. Уж очень дерзкие парни! С каждым беседовал, завлекал посулами. Но никто не сказал ничего худого о товарищах. Самый ловкий из них, конечно, Тимофеев… Как прописался на Корсиковке — словно подменили рабочих парней. Глянешь на этого Артемия — по всему фабричный, а заговорит — так и прет из него студент. Сегодня же надо доложить частному приставу!

Городовой удалился, а Федор посуровел.

— Жаль, други мои, а вижу — надо мне убираться отсюда, и немедленно. Не зря фараон зачастил, щупает нас. За себя здесь оставлю Сашу Рыжего.

Неохота парням отпускать Артема. Вся жизнь без него потускнеет. Впрочем, он далеко не уедет — где-то рядом будет.

Иногда коммунары сами себе удивляются. Чем покорил их Артем, в чем его власть над ними? Человек как человек, а только ведет он их за собой, и баста! Как видно, сила его — в огромной вере в будущее, в упрямом стремлении к своей цели. И всем хочется быть такими же — храбрыми, не жалеющими себя ради общего рабочего дела… Артем — пример, достойный подражания.

Теплая, насыщенная запахами робкой еще зелени и согретой солнцем земли, весна как бы призывала подпольщиков вынести свои сходки из прокуренных комнатушек под открытое небо.

Там зелень и простор, там воздух свежий да и природа радует взор. Наконец, там безопаснее и можно собрать побольше людей.

Первую массовку наметили в пригородной Покотиловке, но Яков Фомич присоветовал более удобное:

— В эту субботу канун вербного воскресенья, и в церкви Кирилла и Мефодия на нашем кладбище будет великая вечерня. На ярмарке не бывает столь народищу! Вот тут-то и собраться за могилами в овраге.

Федор обнял кузнеца за плечи. Приобщается старый к подполью! Лучше не придумать — массовка под видом прихожан.

Настала суббота. Революционеры и сочувствующие им шли на кладбище через ворота в потоке верующих. Празднично одетые прихожане несли пучки вербы. С веточками, усеянными мохнатыми почками, шли и подпольщики. В небольшой церкви душно, пахнет воском и ладаном. Священник гнусавит псалмы. Его изредка прерывает стройный хор клирошан.

За высоким паникадилом с горящими свечами стоит Фомич в сатиновой сорочке, выпущенной из-под пиджака. Его новые сапоги начищены до блеска. Голова Забайрачного напомажена, борода расчесана. Рядом Дуня в накрахмаленном ситцевом платье — красивая, с опущенными большими ресницами.

Участники массовки на минутку заглядывали в церковь и тотчас же выходили. Уже смеркалось, и все спешили к месту, охраняемому патрульными.

Федор и Шура Мечникова явились в церковь, когда дьякон уже возгласил ектенью. Губы Фомича шевелились. Слово в слово повторяя молитву, он добавлял и свою горячую просьбу:

— Ниспошли нам, о боже, вечера — совершенна, мирна и безгрешна. Рцем вси от всея души и от всего помышления нашего рцем…

Тронув Шурочку за рукав, Федор показал ей глазами на кузнеца:

— Не мужик, а кремень. А то, что в бога верит… Скоро с него слетит эта шелуха.

По строгому лицу Мечниковой пробежала тень. Федор просто влюблен в своих подопечных, верит каждому рабочему. А этот кузнец с виду купчик или мужицкий мироед. Из таких черпают пополнение черносотенцы.

Федор усмехнулся. Показать бы ей еще толстого Щербака!

Увидев Федора со спутницей, Дуня вздохнула и сникла.

Возле храма и в полутемных аллеях кладбища гулял народ. Не все поместились в церкви. А молодежь и вовсе не хочет слушать службу.

«Действительно, — подумал Федор, — разберись-ка тут, кто сходочник, а кто благонамеренный прихожанин».

Торопливо зашагали они в глубь кладбища и там наткнулись на Мишу Лазько. Патрульный для порядка спросил:

— Вурдалаков не боитесь? Сказывают — бродят тут…

— Бог не выдаст, свинья не съест, — ответил Федор на пароль. — Все в порядке, Миша?

— Да. Посты с ракетами — у магазина Жевержеева за Балашовским переездом и у завода. Народ в балочке между православным и иноверческим кладбищами.

В неглубоком овражке уже больше сотни людей. Сходку открыли не мешкая, чтобы окончить ее до завершения в церкви службы и выйти на улицу с толпой верующих. Фомич подаст знак Дуне, что вечерня на исходе, а Дуня сообщит об этом патрульному Феде Табачникову на паперти, а тот по цепочке постовых — массовке.

Митинг шумел. «Впередовцы» призывали рабочих готовиться к празднику Первого мая, к решительной схватке с царизмом, ослабленным войной, а меньшевики остерегали от восстания. Артем, как всегда, говорил о самом важном, что волновало всех. Меньшевики притихли. С таким оратором лучше не связываться… Все забыли о полиции, о том, что собрание незаконное. Никто не подозревал, что среди них затаился предатель.

Шел десятый час, служба в церкви была в самом разгаре. Фомич слушал попа и следил за очередностью песнопений.

В это время у магазина Жевержеева взвилась ракета Саши Васильева. Он сигналил об опасности — показались казаки. Они вихрем летели по Петинской к заводу, за которым находилось кладбище. Подковы лошадей высекали из булыжника искры.

На посту у проходной паровозостроительного стоял Володя Кожемякин. Увидев ракету Васильева, а затем и чубатых палачей, Володя дрожащими руками поджег пиротехническое произведение Химика. Ракета взметнулась, но не в зенит, а пошла низко и косо, в сторону от кладбища. Поторопился… Вот горе-то какое!

Кожемякин кинулся по улице, но добежать к воротам кладбища не успел. Хорунжий на всем скаку вытянул парня нагайкой по голове, и тот покатился под копыта лошадей.

Полусотня лихо осадила коней у самой церковной паперти.

Ни участники сходки, а тем более Федя Табачников, стоявший на паперти спиной к улице, не заметили ракет. Федя напряженно вглядывался в глубину храма, затянутую сизой пеленой ладана, сквозь которую мерцали язычки восковых свечей. Дуня не показывалась.

А Фомич не тревожился. Время есть! Служба шла по издавна заведенному уставу.

Но вот Забайрачный услышал за спиной сдержанный говор и недоуменно обернулся. Кто осмелился нарушить церковное благолепие?

Придерживая на боку саблю и расталкивая прихожан, к священнику пробирался казачий есаул. Дуня бросилась к выходу. Сообразив, что происходит, Фомич ринулся за ней. Обнаружив на паперти не Федю, а казаков, девушка побежала в глубь кладбища.

Яков Фомич закричал ей вдогонку:

— Куд-да, Авдотья? Вертайся счас же!

Девушка даже не оглянулась, исчезла во тьме. Фомич настиг ее далеко от церкви. Задыхаясь, прошипел:

— Не бабское это дело… Ступай домой! Сам упрежу Артемку!

Но было поздно. С гиком налетели казаки и, нещадно хлеща всех, кто был на аллее, сшибли лошадьми отца и дочь.

Фомич с трудом поднялся. Рядом лежала Дуня. Кузнец поднял ее. Шел пошатываясь, кровь заливала глаза. Бормотал:

— Это как же так? Кончить службу раньше времени. Не по уставу… — И, склонившись над лицом Дуни, ласково позвал — Да очнись же, доченька! Неужто насмерть затоптали воины иродовы?

Дуня шевельнула губами, из уголка рта вытекла темная струйка крови. Фомич охнул и заплакал.

Молился, просил господа бога от всея души и всего помышления послать им вечера — совершенна, мирна и безгрешна… Не услышал его молитву, отвернул свой лик от сотен беззащитных людей. А поп-то, поп! Оказывается, слуга не божий, а царский — убоялся земной власти…

Забайрачный не знал, что Табачников все же успел известить Лазько о казаках. Теперь Федя и Миша мчались к оврагу. Массовка уже шла к концу.

— Казаки! Тикайте!

Люди на мгновение оцепенели, потом кинулись врассыпную.

Многие побежали к церкви, надеясь смешаться с толпой верующих. Но казачий есаул прекратил службу, и прихожане уже разошлись.

— Назад! — крикнул сходочникам Федор. — Бегите оврагом в поле или прячьтесь здесь, на кладбище. Иначе пропадете!

Но растерявшиеся люди словно оглохли. К церкви, к церкви!

Сергеев, Шура и многие другие скрылись в старой части кладбища. Здесь высокие деревья, и всадникам не развернуться.

Беглецы затаились меж кустов и надгробий. Пересидеть, а потом по домам. Только не через ворота — там наверняка засады.

Вдруг Федор увидел на боковой аллее казака, избивавшего кого-то плеткой. Голова в крови, рубаха разорвана. Миша Доброхотов!

Потеряв очки, студент оказался в полной власти палача. Этого Федор не мог снести. Чтобы на его глазах убивали товарища?

— Артем, не ввязывайся! — сдавленно крикнула Шура.

Но Сергеев, расшатав ближайший дубовый крест, вырвал его из земли и, размахивая им над головой, уже бежал к истязателю. Тот бросил студента и шашкой отразил нападение. Клинок вонзился в крепкое дерево и сломался. Казак выругался.

На Федора надвигалась широкая грудь жеребца. Из его разодранной удилами пасти падала кровавая пена. Конь вот-вот прижмет Сергеева к высокой могильной ограде.

Федор зло ткнул в лошадиную морду концом тяжелого креста.

Заржав от боли, конь резко отпрянул. Федор бросил крест и побежал. Но не туда, где были товарищи, а по аллее в конец кладбища.

Разъяренный казак норовил затоптать дерзкого парня. Луна, белые надгробия, склепы в бликах зеленоватого света и скачущий конь…

Откуда-то доносились выстрелы, вопли людей.

Федор знал, куда бежит, и не терял надежды. Достало бы сил. Но вот и граница кладбища, свежевырытые могилы!

Перепрыгнув с разгона через одну из них, Сергеев ловко скользнул в другую.

Не успел казак удивиться странному исчезновению крамольника, как лошадь его споткнулась о рыхлую землю бугра и задом сползла в могилу. А казак, вылетев из седла через голову жеребца, шмякнулся в ту же яму, где притаился Федор.

Сергеев не растерялся. Выхватив из рук врага винтовку, он сильно ударил его прикладом и выбрался из могилы.

Разыскав товарищей, Федор присел на скамейку у надгробия и, положив к ногам винтовку, устало произнес:

— Первый трофей…

Лишь часа через два на кладбище поутихло.

Спрятав в каком-то склепе винтовку, Федор и его товарищи взяли под руки Доброхотова. Крались к задам заводской колонии по оврагам и пустырям. Сергеев подбадривал друзей:

— Вот и приняли боевое крещение!

Стук в дверь барака, где жил Фомич, остался без ответа. Найдя за наличником ключ, Федор отпер квартиру. Что с кузнецом и Дуней, почему они не предупредили массовку о конце службы в церкви?

— Ты слишком доверчив, Артем, — сказала Мечникова. — Они нас предали и скрылись. Нельзя недооценивать охранку.

— Глупости! — вспылил Федор. — Верю в Забайрачных, как в самого себя. Они попали в облаву и арестованы.

Шура скрепя сердце согласилась заночевать в квартире кузнеца — ведь Миша Доброхотов нуждался в уходе.

А Федор пролез через пролом в заборе и очутился на территории паровозостроительного завода.

Выйдя после гудка с рабочими ночной смены через проходную на Петинскую, Сергеев снова увидел казаков. Они конвоировали в городскую тюрьму участников сходки. Пленники шли связанные и окровавленные, но не покоренные. Фомича и Дуни среди них не было. В сердце Сергеева закралось что-то неприятное, щемящее…

И как же обрадовался он, узнав, почему Забайрачный не смог оповестить сходку своевременно! А сейчас, оказывается, Фомич, Дуня, Кожемякин — в больнице.

Шагая вечером вдоль больничного барака, Сергеев обнаружил за одним из окон Дуню. Куда подевался ее, казалось, неистребимый румянец! Девушка помахала ему здоровой рукой.

Через койку от Дуни лежал забинтованный Кожемякин. Фомич поил его с ложечки. Дуня окликнула отца:

— Татусю! Гляньте, кто нас проведал.

Забайрачный не спеша захромал к окну. Словно стал выше, во всем облике его нечто новое. Он ли ухаживает за своим вчерашним недругом, оскорбившим его религиозное чувство? Ухаживает заботливо, как лучшая сиделка.

— Ну, как вы тут, мои дорогие? — спросил Федор.

— А что нам сделается? Завтра выпишусь, — с напускным равнодушием ответил кузнец. — Будем живы — не помрем. Посмотрим, что дальше будет.

В глазах у Забайрачного мелькнуло что-то неуловимое, но уже почти понятное Федору. Не глядя на молотобойца, Фомич процедил:

— Топчут попы и власти предержащие копытами казацкими все завещанное Христом в нагорной проповеди. Видно, не только на небесах надо правду искать.

Еще в начале апреля Федор стал торопить Сашу Корнеева:

— Тянете вы что-то! Когда же сделаете?

— Трудно, Артемушка… — озабоченно пригладил тот свою огненную шевелюру. — Но сварганим! Не веришь?

Печатный станок мастерили токари и слесари паровозосборочного цеха по эскизам студента Доброхотова. Саша Рыжий работал в арматурной мастерской чернорабочим. Там же обтачивали корпуса «бомб-эсеровок», отделывали кинжалы, выкованные Фомичом и другими кузнецами. К 1 Мая нужны тысячи листовок, а гектографы не поспевали, да и печать у них слепая.

Наконец в середине апреля Корнеев объявил:

— Всё! Печатную машину мы с Васильевым по частям перенесли в подвал Сабуровой дачи — лечебницы для душевнобольных.

— Добро, — кивнул Федор. — Бумагой и «техниками» обеспечит Мечникова. Листовку я сегодня напишу сам.

После Корсиковской Сергеев больше двух-трех раз в одной квартире не ночевал, но к Николаю Чинову заходил почаще. На этого смелого рабочего, с кличкой «Коля-конспиратор», можно было положиться. Когда Федор засыпал, хозяин домика на Лебединской ремонтировал разбитые сапоги гостя, жена стирала единственную его сорочку. Подпольщик словно не замечал своей убогой одежды, бодр и весел. Забегал к Шуре Мечниковой, и та принималась его жалеть:

— Птица ты небесная, Федя! Вечно в холоде, голоде, без угла… Свалишься ведь!

— Пустое! Когда наша возьмет, тогда отъемся и приоденусь. Какие новости?

— Есть шифровка. В Лондоне начался съезд. Авилов уже там.

На собрании представителей всех революционных организаций города долго спорили, как получше отпраздновать в Харькове Первомай. В тысяча девятьсот пятом году с ним совпадала пасха, и это осложняло дело. Меньшевики вообще не видели смысла в демонстрации, а дружинники «впередовцев» предлагали выйти на улицы не только с красными флагами, но с бомбами и револьверами.

— Затронет полиция — дать ей духу!

— Превращать праздник в бойню? С хлопушками против винтовок? Прикопим оружия и будем ждать сигнала партии. А пока мирное шествие и демонстрация нашей силы, — отрезал Федор.

— «Силы»! Снова тикать от казаков? — горячился Кожемякин.

— А мы им махорку и перец в глаза, — охладил его пыл Корнеев.

Решили: 30 апреля прекратить работу в полдень и дома, в семьях, отметить не пасху, а пролетарский праздник — Первое мая. Митинг и шествие рабочих по городу устроить второго мая.

— Дарить попам наш праздник? — рассердился Миша Лазько.

— Чудак! Да ведь пасха-то — день нерабочий, стачка не ущемит хозяев. И верующих не вытащим на улицу. Их-то пока больше!

За три дня до пасхи по цехам паровозостроительного завода прокатился слух:

— Сегодня в столовой выступит Артем! Открыто.

Не все рабочие знали в лицо смелого революционера, но слышали о нем даже их жены и дети.

Здание столовой чернело старым грибом на леваде — зеленой лужайке между заводом и колонией. Туда набилось более шестисот человек. Стояли, плотно прижавшись друг к другу. Но поместились не все — еще больше осталось на леваде.

Один догадливый предложил:

— Высаживай рамы из окон! Всем охота узнать правду-матку.

Рабочие выставили рамы, и в зал со свежим весенним ветром ворвался людской гомон. Какой-то подросток попросил:

— Дяденьки, а дяденьки… Подсадите меня на подоконник! Уж так охота послушать Артема, увидеть его… А, дяденьки?

— Вот настырный! И что ты уразумеешь?

— Все пойму. Только подсадите! — настаивал вихрастый.

— Помоги ему! — крикнул Фомич толстому Щербакову. — Может, чего и раскумекает… Это Санька — сирота, племяш строгальщика Галенко.

— Первое мая и пасха… — начал свое выступление Федор. — Два мира сталкиваются нынче. Один — отживающий, другой — под знаменами тружеников. Один — за вечное неравенство, другой — за жизнь без богачей и самодержавия. В церквах, под звон колоколов, сытые попы призывают народ терпеть и, оправдывая кровавые дела царя, освящают преступную войну…

Федора слушали напряженно. Никто еще так остро не говорил.

— К счастью, мы дышим не только зачумленным воздухом подыхающего царизма, — продолжал Федор, — но и свежим ветром рабочего собрания. Они — предвестники республики, где гордый и свободный человек получит всестороннее развитие. Мы будем строить социализм…

Оратор рассказал о празднике Первого мая. В этот день за рубежами России не дымят фабричные трубы, не грохочут станки и машины. На улицах — толпы рабочих в праздничных одеждах. Ветер колышет над ними красные стяги. А вот в России нет даже этих малых свобод… Но мы добьемся их. Забастуем, выйдем на улицы и на своих знаменах напишем наши требования…

— Согласны? — спросил он. — Да или нет?

— Да, да! — дружно выдохнули люди. — Не просить, а требовать свободы.

Сердце Федора радостно билось. Какое счастье — из стихийной человеческой массы создавать организованную и грозную силу!

Митинг кончился, и Артем вышел из столовой под охраной дружинников.

Вихрастый Санька соскочил с подоконника. Найти Артема!

Долго он шнырял в толпе, искал Артема. Нет… Прозевал! Уныло поплелся на свою Мефодиевскую, застроенную хатками паровозостроителей. И тут наблюдательный Санька вдруг заметил знакомое. Сапоги! Рыжеватые, с заплаткой на левой союзке. В этих самых сапогах стоял Артем в зале на столе.

Мальчик обогнал четверых решительного вида парней, сопровождавших того, кого он искал. Но что за чудеса? Нос и глаза — Артема, а картуз и бородка — чужие! Саня отважился и схватил за руку владельца рыжих сапог:

— Дяденька, а дяденька Артем! Обожди… Что я те скажу…

— Брысь! — цыкнул на него Саша Васильев.

— Не гони, Саша, человека. Может, и впрямь у него важное дело! — сказал Федор и спросил подростка: — Обознался? Случается.

— Не обознался я, — обиделся мальчик. — Да вы не бойтесь — полиции близко нет. А когда у дяди моего собираются рабочие, я всегда караулю и упреждаю. Не глядите, что я еще хлопец. Книг из Народного дома страсть уже сколь перечитал…

Корнеев присмотрелся к шустрому пареньку:

— И впрямь, это племяш Галенко, к нему мы и идем!

— Зачем я тебе понадобился? — допытывался Федор у Саньки.

— Так ведь если драться с царским войском, нужны бомбы! Вот и дайте мне одну самую малюпу-у-усенькую! К примеру, такую, — показал парнишка свой кулачок. — Я голыши по воде далеко бросаю. Блинов по пяти делаю!

— Ишь ты, чего захотел — бомбу?! — изумился Федор. — Рано тебе еще воевать. Но для чего другого, может, и сгодишься.

Второе мая — второй день пасхи. Утро солнечное и теплое, как по заказу. У стен столовой паровозостроительного завода и на леваде собралось много празднично одетых рабочих, некоторые с женами. На припеке Саня с одногодками катали крашеные яйца, играли в лапту.

Федора рабочие встретили радостными возгласами.

Из центра города приехали на извозчике Шура Мечникова и Миша Доброхотов, а с ними братья Бассалыго, тоже «впередовцы». Старший, Дима, — красивый студент со светлыми волнистыми волосами, зачесанными назад. Реалист Костя похож на брата — общительный и живой. Появился и «Христосик» — Забелин со своими «апостолами» — так звали рабочие своего собрата по заводу и его единомышленников — эсеров. Мрачный, с жертвенно горящими глазами.

— Что в городе? — спросил Федор у Мечниковой.

— Говорят, что прибыло еще тысячи три солдат.

— Здесь тоже приняли меры, — кивнул Сергеев на стражников, окружающих пролетку, стоявшую чуть поодаль — Сам полицмейстер господин Бессонов удостоил своим присутствием! Не по мою ли грешную душу?

Федор был недалек от истины. Полицмейстер давно охотился за Артемом, но в харьковской охранке не было его примет и фотографии. Не поддается подпольщик наружному наблюдению. «Однако этот смутьян несомненно здесь, в толпе забастовщиков, — думал Бессонов. — Схватить бы…»

Словно выполняя желание полицмейстера, Федор после короткого митинга у столовой направился к пролетке Бессонова. С ним кузнецы Егор Щербак, Яков Забайрачный и котельщик Бронислав Куридас. Возле них вертелся вездесущий Санька.

— Чего собрались, братцы? — миролюбиво спросил у рабочих шеф полиции, будто не зная, что происходит.

— Бастуем, ваше благородие, — ответил толстый Щербак, выделявшийся среди всех своей белой манишкой, черным котелком на голове и воинственно закрученными кверху усами.

Бессонов удивленно округлил глаза:

— Позвольте! А… Кто вы такой?! Неужели и конторщики…

— Я — кузнец, — с достоинством произнес Егор Васильевич. — Мы празднуем Первое мая. Мы, рабочие.

Откинувшись на мягкие подушки сиденья, полицмейстер зычно захохотал. Ну и ну! Лошади дернули и чуть не понесли экипаж, но кучер крепко натянул вожжи. Все еще смеясь, Бессонов приблизился к Щербаку:

— Кузнец?! Да ведь пузо у тебя не меньше моего. — И прижал свой живот к животу Егора Васильевича, как бы сравнивая. Затем, похлопав кузнеца по могучим бедрам, добавил: — Ничего не скажешь — бастоватое у тебя пузо, бастоватое! Дай бог такое фабриканту.

— Во мне ли дело, ваше благородие? — произнес кузнец. — Я-то в прибавке не нуждаюсь, а товарищи мои голодают… Слыхали про слово «солидарность»? Но и сам не желаю, чтобы каждый мне тыкал. А пузо и рост — они у Щербаков фамильные, не от безделья…

— Верно, не в животе суть, ваше благородие, — вставил Федор. — Взять нашего губернатора Старынкевича. Сам тощее воблы, а капитал наживает исправно. Поменяет ли он свое кресло на место у горна? Или вы, к примеру…

— Но, но! — нахмурился Бессонов и погрозил пальцем. — Не забывайся! Чего же вы хотите от меня, господа рабочие?

— Убрать стражников, — потребовал Сергеев. — Шествие у нас мирное, праздничное… — И оглянулся на леваду.

Бессонов разглядывал Федора. Может, это и есть Артем? Видно, что заводила. Скрутить бы ему руки, остальных взять в плетки, и делу конец! Да, но эти парни, что стоят позади депутации… На дерзких рожах вызов, руки в карманах. Револьверы там? Нет, трогать таких у самого завода опасно.

— Мирное шествие? Однако я вижу флаги с надписями.

— Разве флаги стреляют? — задорно спросил Бронислав Куридас и сдвинул на затылок тирольку.

— Смотря какие, — многозначительно произнес полицмейстер. — Так и быть — шествуйте, но флаги оставить только с надписями о Первом мая и восьмичасовом дне. И далеко в город ходить запрещаю.

Ага, пошли кое в чем на попятную? И Санька вовсю понесся к столовой с новостью.

Рабочие были поражены. Неужто все решила их сила, сплоченность, упорство?

— Двинули, люди, по Петинской!

Над колонной взвились знамена, торжествующе грянула песня:

— Артем, это и есть революция? — допытывался Саша Васильев. — Как легко дышится, как хорошо!

— Да, так она начинается. Но это лишь репетиция.

Миновали железнодорожный переезд за Балашовским вокзалом. Федор шел во главе демонстрантов. Заслон полиции на Пороховой смели как мусор. Разомкнули свои цепи под напором толпы и драгуны. Всадников теснили на тротуары, к домам.

Рабочие окончательно поверили в себя.

— Наша берет! Боятся!

— Да здравствует свобода и равенство!

На Оренбургской их встретили солдаты Старобельского полка. Холодно поблескивали штыки. Но и пехота не применила оружия.

— Долой войну, братики-солдатики! Присоединяйтесь к нам!

В шествие вливались всё новые и новые люди. Из колонн в ряды стоявших на тротуарах летели первомайские прокламации.

Бессонов был вне себя. Как остановить манифестантов?

На перекрестке Петинской и Молочной демонстрацию атаковали казаки. Улюлюкая и по-разбойничьи свистя, донцы накинулись на рабочих. Хлестали нагайками, били ножнами, теснили лошадьми.

— Осади назад! Р-разойдись! Скапливаться не позволено.

Люди растерялись. Артем видел, что назревает ненужное кровопролитие, и крикнул:

— Укрываться во дворах! По задам и переулкам пробирайтесь на Конную площадь. Ни одного флага не отдавать чубатым!

Первомайское знамя нес Егор Щербак. Казаки его не тронули. То ли боялись великана, то ли робели при виде его барской одежды.

Кузнец и Санька Трофимов скрылись во дворе.

В каком-то тупичке Федора, Мечникову и Корнеева перехватили казаки. Друзья вскочили в калитку, а Сергеев не успел. Один донец слегка ударил его плеткой, но хорунжий, заметив это, остервенело стегнул молодого казака:

— Плутуешь, с-собака?! А полосни-ка еще разок крамольника, покажи, что исправно несешь цареву службу! — И поскакал дальше.

Казак оскалился и занес нагайку. Однако плетка снова лишь мягко скользнула по плечу Федора. Да и другие станичники лишь помахивали для видимости нагайками.

— Спасибо, служивый… — сказал Федор. — Мы ведь и за ваши права боремся. Не все же вам быть палачами!

Казак опасливо глянул вслед хорунжему:

— Кому охота драть шкуру с вашего брата? Присягнули.

— Да ведь присяга-то из-под палки? Гроша ломаного не стоит.

— Кабы вас поболе вышло на улицу. Укоротите офицерье — в долгу не останемся. И нам, политик, служба осточертела, домой рвемся…

Пробираясь к Конной площади, Федор досадовал. Пехота, драгуны, казаки — вот о ком не должны забывать социал-демократы. Ведь солдаты тоже дети народа, и в руках у них оружие. Надо идти в казармы, в роты и полки, надо вести революционную работу и среди военных.

Рассеянные войсками демонстранты собрались на Тарасовской, близ складов монопольки. Снова налетели стражники. Рабочие отбивались палками, булыжниками, кусками железа, захваченными утром на заводе. Геркулес Егор Щербак подымал над головой пустые дубовые бочки из-под вина и бросал их навстречу всадникам. Бочки со страшным грохотом катились по мостовой, и лошади испуганно шарахались. Дружинники, помня наказ Артема, не дали Забелину даже вытащить пистолет из кармана, хотя им и самим не терпелось стрелять по царским войскам.

Рабочие расходились по домам. Федор утешал дружинников:

— Репетиция удалась. Пусть знают, что мы организованы, что мы — сила!

В середине мая приехал в Харьков на гастроли Федор Шаляпин.

Сергеев с Корнеевым, Егором Щербаком и Брониславом Куридасом — членами Общества рабочих при Народном доме — посетили знаменитого певца в номере «Гранд-отеля».

Шаляпин встретил депутацию приветливо:

— Охота, значит, послушать мое пение? Что ж… Сам когда-то сапожничал, столярил и театром болел. Контрамарок десять?

— Не о себе хлопочем, Федор Иванович, — стал объяснять Сергеев. — Билеты в оперный театр рабочим не по карману. Дайте дешевый концерт в Народном доме — он вмещает тысячи полторы людей.

Артист колебался. Поступиться деньгами? Глотка у него не медная… Но ведь рабочие…

— Ладно, господа фабричные! Концерт — в эту субботу, билеты устроим недорогие. Но рядов десять партера продадут подороже местной знати.

Настала суббота. В партере — заводчики, помещики, гласные думы, полицмейстер Бессонов. Но тылы партера, амфитеатра, балконы, галерея заполнены рабочими. Студентам тоже продана часть билетов.

Рабочие, столько рабочих! Не потому ли у Народного дома на Конной площади усиленные наряды полиции, снуют озабоченно шпики?

Саша Васильев и Даша Базлова, фельдшерица с Сабуровой дачи, сидели в амфитеатре, у самого выхода в фойе. Васильев сказал:

— Сегодня Артему нужен особо надежный ночлег.

Дашу волновало оказанное ей доверие, но выглядела она спокойной. Ее комната — в отделении буйнопомешанных, и посторонним туда доступа нет.

— Но где же он, где? — шептала она. — Покажи.

— Успеешь.

Девушка нахмурилась. Только и разговору в городе: Артем, Артем… А что тут правда, что выдумка?

Шаляпин вышел на сцену. Шквал аплодисментов. Артист поклонился:

— Счастлив петь для таких слушателей. И прошу передать мой привет тем товарищам, которые не смогли быть сегодня здесь.

В партере переглядывались и морщились. «Товарищи»… Их раздражал этот выходец из низов. Но когда Шаляпин спел арию Мельника из «Русалки», партер бушевал вместе со всеми:

— Бис! Бис!..

А Федор Иванович пел уже «Тройку», потом «Блоху». Мощный, проникающий в душу голос лился словно с неба и заполнил огромный зал Народного дома. Овации сотрясали здание.

Устав от пения, Шаляпин стал читать стихи Скитальца. «Узник»…

Полицмейстер заерзал в кресле. И это артист императорского театра?

Я один — в руках врагов?

— А эти вирши Скитальца я посвящаю одному из устроителей сегодняшнего вечера. Не кузнец, а кузнечище третьеводни посетил меня в нумере! Впрочем, и его товарищ — молотобоец был ему под стать.

Что тут поднялось в зале! Казалось, рухнет потолок. Все искали глазами Щербака. Егор Васильевич смущенно привстал.

Шаляпин спел «Демона», больше восхваляя бунт, а не любовь:

Сашка Рыжий крикнул из глубины зала:

— «Дубинушку»!

Полицмейстер искал глазами подчиненных. А зал уже пел вместе с Шаляпиным запрещенные куплеты песни:

«Дубинушка» оборвалась, и вдруг зазвучала «Марсельеза». Федор Иванович пел со всеми.

На сцену посыпались скромные букетики, а паровозники — Бронислав Куридас и Егор Щербак — вынесли из-за кулис огромный венок с надписью: «Другу Народного дома Ф. И. Шаляпину от харьковских рабочих».

Котельщик Куридас с волнением обратился к артисту:

— Благодарствуйте. Не забудем этого вечера.

Раскланиваясь, Шаляпин прижимал руку к груди:

— Тронут! Я и в других городах устрою подобные концерты.

Все засмеялись, артист скрылся, а на аплодисменты неожиданно вышел член комитета «впередовцев» учитель Григорий Мерцалов:

— Граждане! Городская организация РСДРП открывает захватным порядком революционный митинг. Слово товарищу Артему! Пусть его послушает и буржуазия, и представители царской деспотии.

А за кулисами Шаляпин и Сергеев. Два Федора, оба рослые и басистые. Певец дружески похлопал по спине молотобойца, который приходил к нему в гостиницу договариваться насчет концерта:

— Двигай, Артемий, к рампе! И я послушаю.

Артем вышел и глянул в притихший зал. Полицмейстер сразу узнал в нем того самого парня, что требовал пропустить демонстрантов с паровозостроительного, и двинулся к выходу — распорядиться о задержании. Но где там, не люди — стена, пробиться невозможно.

Федор вмиг оценил обстановку. Здесь люди разных общественных слоев. Но враги сейчас бессильны в своей ненависти.

— Рабочие, подобно вьючному скоту, везут на себе богачей. А тираны твердят: никаких политических требований! Дескать, спор хозяина и труженика можно уладить одними подачками. Прибыль дают, мол, машины и станки, а не люди. Верно ли это? Когда бастуют водопроводчики, вроде и трубы есть, и насосы в наличии, а пить-то нечего, и денежки не сыплются в мошну хозяев! Когда бастуют железнодорожники, вроде и паровозы есть, и рельсы на месте, а движения на дороге нет! Так долго ли вы, товарищи, будете терпеть нищету и унижения? Власть имущим покорность на руку. Но если вы люди, требуйте прав и свободы!

Занавес опустился перед взволнованным залом.

Васильев и Даша Базлова еле пробрались за кулисы. Растолкав друзей, Саша отвел Артема в сторону:

— Базлова, хозяйка новой конспиративной квартиры.

— Давно мечтаю обосноваться на Сабурке! — признался Федор, разглядывая Дашу. — Идеальное место для подпольных дел!

— Конечно… — подтвердила девушка, взволнованная оказанным ей доверием.

Федор медлил уходить. Оглянувшись на Шуру Мечникову, стоящую за его спиной, он нахмурился и сказал:

— Слышите свистки? Дом оцеплен полицией. Вам, девчата, незачем рисковать. Идите пока вдвоем, а я догоню. Дорогу знаю.

Дружинники расступились. Даша и Мечникова беспрепятственно миновали полицейский кордон.

Девушки шли по Конюшенной. Удастся ли Артему вырваться?

Люди из Народного дома растекались по улицам, переулкам. Вскоре Даша и Шура остались одни. Ночь темная, едва освещенная тонким серпом молодого месяца, проглядывавшего сквозь перистые облака.

Шаги… Девушки обернулись. Какой-то прощелыга. На ногах рваные опорки, на голове помятый котелок. Бредет, пошатываясь, и горланит:

Голос противный, скрипучий. Даша и Шура прибавили шагу, но босяк стал догонять. Рослая Базлова успокоила Шуру:

— Пусть только тронет! Не с такими справляюсь в отделении буйнопомешанных, — и, полная решимости дать отпор бродяге, сжала кулаки.

Босяк приблизился. Луна осветила премерзкую ухмылявшуюся рожу. Острые усики и бородка, под глазом огромный синяк.

— Чего тебе? — спросила Базлова. — Только тронь меня, пьянчуга, и я кликну городовика! Будка за углом.

— Вот как раз этого-то делать и не надо, — куражился тот. — Разрешите, мамзель, взять под ручку. В обхождении с красотками имею понятие…

Мечникова пригляделась и всплеснула руками:

— Артем?! В таком виде… Где же костюм, что мы тебе купили?

— Говорил, зря тратитесь. Так оно и вышло!

И, весело рассмеявшись, рассказал, как ему удалось объегорить полицию и жандармов.

Спешное переодевание произошло за кулисами в Народном доме.

Володя Кожемякин сунул Федору опорки, модник Васильев отдал свою поношенную визитку, а Николай Чинов поменялся с ним головным убором. Шаляпин с досадой смотрел на нехитрый маскарад, а затем усадил подпольщика перед зеркалом и озабоченно поскреб ногтем свой округлый подбородок.

— Картуз долой! — вдруг воскликнул он и, сорвав со Щербака котелок, бросил его на пол, растоптал, а потом напялил на голову Федора. — Вот именно. А теперь…

Шаляпин склонился над Федором и стал накладывать грим.

— Полиции я сроду не любил, даже боялся… Перед кем только не приходилось шапку ломать! Да и сейчас любой жандармский ротмистр оскорбить может. Концерт нынешний не простят…

Шаляпин отступил на два шага, довольно усмехнулся. Глянул на себя в зеркало и Сергеев. Ну и превращение! Под глазом радужный синячище, нос горького пьяницы.

— Хорош, хорош! — одобрительно бормотал певец. — Мать родная не узнает. А теперь катись отсель, да поживее! — И добавил — Должен сказать тебе, Артемий, — ты златоуст, право, златоуст!

Полицейские, взглянув на Федора, брезгливо толкнули его.

— Пошел вон, мразь!

…Вот и Сабурка. Даша провела Федора и Мечникову служебным ходом на второй этаж больницы в комнатушку с окном в густой парк. Недурно! Отсюда и спрыгнуть можно.

— Но как же вы, Даша? Ведь стесню вас?

— Да ничуточки! Я и товарищ Шура заночуем в ординаторской. Наш доктор Тутышкин — социал-демократ и в курсе дел. Отдыхайте!

Больничная кровать, стол, две табуретки и буфетик. На нем кулич и горка крашеных яиц. В углу икона с лампадой.

— Верующая, Даша?

— Требуют с нас. Служба… А кулич и яйца еще на пасху принесли родные одной больной. Пришлось взять, чтобы не обидеть.

Федор разулся и лег в кровать. Блаженство!

Но сон пришел не сразу. Сквозь меркнущее сознание слышал какой-то шум, топот ног. Какой-то душевнобольной истерически кричал: «Именем короля вы арестованы! На плаху еретика, на плаху…»

Проснулся от яркого солнца, светившего прямо в лицо. Вставать не хотелось. Ну что ж, сегодня воскресенье, заводы не работают. Можно отдохнуть за многие месяцы.

Вдруг увидел накрытый стол. Федор проглотил слюну. Последние недели жил впроголодь.

Не вставая, принялся за еду. Запил все квасом. Напоследок потянулся за куличом и крашеными яйцами.

Насытившись, откинулся на подушку и снова уснул.

Девушек давно тревожила тишина в комнате. Утром Даша принесла одежду Артема, доставленную Васильевым из Народного дома. Но Артем даже не шевельнулся. Может ли человек столько спать?

— Обыкновенный человек — нет, а он может, — сказала Шура.

Базлова снова приоткрыла дверь в комнатушку, окутанную сумерками. Федор спал. Но еда со стола исчезла. Неужели сюда проник какой-то шкодливый больной, а потом задал пир для всех сумасшедших в отделении? Чем же теперь кормить Артема?

Шура насмешливо глянула на расстроенную фельдшерицу:

— Должно быть, сам наелся впрок — такое с ним бывает.

Кое-как растолкали Федора. Он сконфуженно оправдывался:

— Виноват, дорогуши… Не заметил, как один справился. Ну, да кто в гости идет — брюхо в семь овчин сошьет. А что, Даша, кулич и писанки святили в церкви? — осведомился он шутливо.

— Должно быть, святили… А что?

— Значит, жив буду, не помру!

Мина Стоклицкая сконфуженно призналась Федору:

— Привязался ко мне один человек… Сперва лишь здоровался, а теперь заходить стал. То палец ему перевяжи, то дай адрес прачки, однажды на обед напросился… Сережку конфетами задабривает. А ведь у меня явка!

— Что за человек? — встревожился Сергеев.

— Офицер, из кавказцев. Грудь в газырях[2], на поясе кинжал.

— Да откуда он взялся?

— Живет этажом ниже, дверь налево.

«Этажом ниже»… Сергеев вспомнил ночь, когда он покидал дом Стоклицкой после приезда из Женевы Дяди Тома. Значит, не зря тогда в окне бельэтажа колыхнулась занавеска и за ней мелькнула чья-то физиономия. Значит, тогда не померещилось! Досадно…

— Брюнет с усиками, узкое лицо?

— Да. Как-то вышла я с докторским саквояжиком, а он подскочил: «Позвольте, мадам! Вам извозчика? Сочту за честь…» Знал бы он, что было в саквояже! — расхохоталась Стоклицкая.

Но Федору не до смеха. Охранка подбирает ключи к явке, ко всей организации. У Мины склад реактивов Химика, который готовит взрывчатку, хранится нелегальная литература. Скрытое волнение Федора передалось и Мине:

— Думаешь, подселили шпика? Не похоже…

— Будем надеяться. А пока отвадим этого кавалера.

К лету обстановка в стране накалилась. Сдача японцам Порт-Артура, гибель в Цусимском проливе русского флота вели самодержавие к военному краху. Нелепая война вскрыла язвы и гнилость всего строя. Народ уже подписал ему свой приговор, а революция готова была привести его в исполнение.

Жандармы и полиция яростно преследовали подпольщиков. За неделю в городе арестовали человек триста. Искали оружие, тайные типографии.

Сергееву удавалось ускользать от жандармов. Они прозвали его «шапкой-невидимкой».

Но ведь дело не только в Федоре — надо обезопасить всю организацию. Один в поле не воин! Давно известно.

— Вот что, хлопцы, — сказал он дружинникам Саше Васильеву и Петру Спесивцеву, — прощупайте-ка одного типа, который живет в доме Стоклицкой.

Петр Спесивцев, худощавый парень, ловко выследил душку-офицера. Оказывается, тот захаживает в жандармское управление, прямо к ротмистру Аплечееву. Повезло и Саше Васильеву — ему удалось заполучить записную книжку кавказца со списком посетителей Стоклицкой. Но большинство их было зашифровано полицейскими кличками, и лишь по приметам можно было узнать некоторых товарищей. Федор предложил этим товарищам временно покинуть Харьков, а записную книжку подбросили ее хозяину.

Однажды, когда шпик ушел из дому, Саша Васильев занял позицию у подъезда, Мина — на своей площадке, а Петр Спесивцев стал «чинить» замок в дверях квартиры агента. Проникнув в комнату, Петр, кроме «кобылы» — большого полицейского смит-вессона, ничего не обнаружил. Чисто работает, негодяй! Вынув из револьвера патроны, Спесивцев сунул его обратно под подушку и открыл шпингалеты окна. Залезть ночью и прикончить продажную шкуру!

Но Федор не одобрил плана дружинников. Ухлопать филера в квартире — значит навлечь подозрение охранки и провалить явку.

— Итак, мнимый офицер по ночам влезает на старый дуб во дворе и наблюдает за окнами Стоклицкой? — спросил он.

— Надеется, что докторша однажды не задернет шторы.

— Отлично, — сказал Сергеев. — Тогда сделаем так…

В глухую ночь парни застали шпика на наблюдательном пункте. Петр подошел к дереву и лениво произнес:

— Слезайте, ваше благородие! Убедительно просим.

Шпик молчал в густой листве, но когда Васильев запустил в него кирпичом, тот крикнул без кавказского акцента:

— Прекратите! Вот позову околоточного…

— Пока он явится, разотрем тебя в табак. Лучше снизойди. Есть сурьезный разговор, — сказал Саша Васильев.

Послышалось щелканье курка.

— Стараешься, кунак? — усмехнулся Спесивцев. — Порох отсырел… Слезай — подсушим! — И обратился к другу — Давай пилу! В какую сторону будем валить дерево?

Шпик неуклюже сполз по стволу. На нем кубанка, мягкие сапоги, черкеска подпоясана узким ремешком с серебряным набором.

— Что вам надо, господа? — спросил он, дрожа от страха.

— Зачем в окна к моей сестре заглядываешь, пакостник?

Шпик даже обрадовался:

— Господа, я со всем уважением к мадам Стоклицкой! А дерево… Обожаю гимнастику: полезно для здоровья…

— Я тебе сейчас прибавлю здоровья! — зарычал Сашка. — Чтоб не позорил мою замужнюю сестру!

— И мою золовку, — мрачно добавил Спесивцев. — Закон гор!

Филер потерянно молчал.

— Знаешь что, — предложил Васильев, — их благородие без ума от гимнастики. Дадим ему по правилам английского бокса?

Посыпались удары. «Кавказец» заорал, но это ему не помогло.

Вдруг филер вывернулся и дал стрекача к черному ходу. Но двери были предусмотрительно заперты. Он метнулся к воротам. И те на запоре. Плюхнувшись ничком на булыжник, шпик сунул голову в тесный собачий лаз. Извиваясь, обламывая ногти и обдирая спину, он уже наполовину протиснулся на улицу, как его крепко схватили за ноги и стали сечь оставшуюся во дворе часть тела.

Наконец филер вырвался и кинулся наутек вниз по Сумской.

Выслушав дружинников, Федор Сергеев раздумчиво произнес:

— Неплохо, но… Даже если шпик покинет дом, охранка рано или поздно прицепит Стоклицкой нового соглядатая. Поищем ей более надежную квартиру.

Через месяц Мина со своим Сережкой переехали на «дачу» в Липовую рощу — живописный пригород Харькова. Здесь жили родители учительницы и подпольщицы Ефросиньи Васильевны Ивашкевич. Чернявая, тоненькая и невысокая; муж ее, железнодорожник, вечно пребывал в разъездах.

Место для явки в Липовой роще удобнее. Поселок расположен в развилке двух железных дорог. Одна ветка из Харькова в Киев, другая — на Севастополь. Близко станция Новая Бавария, где огромный канатный завод.

В доме Ивашкевичей часто собиралась группа «Вперед». Здесь же однажды отчитывался о своей заграничной поездке Пал Палыч — Авилов. Ох и влетело делегату харьковских большевиков за беспринципное поведение на Третьем съезде партии!

— Не ожидали от вас такого! — возмущался Сергеев. — Утверждать в Лондоне, вопреки нашему мнению, что шансы на восстание в Харькове невелики, что рабочие его не поддержат?! И насчет раскола… Да поймите же: слияние с меньшевиками сейчас немыслимо! Эти сладкогласные курские соловьи все еще тянут свою песню о бескровной борьбе. Шаткий вы человек! На словах Ленина уважаете, а с мнением его не считаетесь.

В июне «впередовцы» подняли на забастовку почти все заводы, фабрики и мастерские Харькова. Станки и машины замерли, остановилась конка.

Федор метался с митинга на митинг и везде выступал. Каждому известно: куй железо, пока горячо!

В лесу за Липовой рощей, ближе к станции Рыжов, собирались многолюдные сходки.

Иногда Федор брал с собой пятилетнего сына Стоклицкой. Пробираясь на сходку, они всегда натыкались на патруль. Те дружинники, что не знали Артема в лицо, спрашивали:

— Заблудился, что ли, мил-человек?

— Корова потерялась. Бурая, один рог сломан. Не видали?

— Во-он за тем оврагом пасется! Ждет не дождется вас.

Мордашка у Сережи счастливая. С дядей Артемом готов целый день бродить по лесу. То птичье гнездышко найдут, то увидят белку или красивую бабочку. А устанешь — на плечо посадит!

Пока Федор выступает, Сержик ходит по рукам или сам резвится на солнечной поляне, удивленно таращась на рыжий холмик, возведенный хлопотливыми муравьями.

На призыв Артема посильно жертвовать на оружие, на печать рабочие откликались охотно. В картуз со звоном сыпались монетки. С миру по нитке…

Вдали заиграл пастуший рог. Патрульные сигналили об опасности. Все рассыпались по лесу, по кустам и ярочкам. В одной руке у Федора картуз с медяками, а в другую крепко вцепился Сережа.

— Собирай грибы! Видишь, какой замечательный маслюк?

— А колова, где наша колова?

— Найдем, найдем и ее! — успокаивает Федор мальчика. Грибы уже с верхом укрыли деньги в картузе.

Тут продрались сквозь лесную чащу казаки:

— Эй ты, чего ходишь тут?

Сержик опередил Федора:

— А мы колову потеляли! Безлогая такая… Если не найдем — купим новую: у нас денег много-много. Мы богатые!

Федор прижал к себе мальчонку:

— Верно, пропала буренка. Никак не отыщем. Зато грибов страсть как много! Хоть сорочку снимай. Да вот сынишка уже заморился…

Донцы повернули лошадей и скрылись.

Однажды патрульные прозевали стражников, и участники сходки едва успели разбежаться. Федор не спеша уходил в лесную глушь. Его настиг властный окрик осанистого вахмистра:

— Стой, чума! Тебе говорят?

Тут же на опушке Федора стали допрашивать.

Предъявив паспорт на имя хлебопека Егора Суханова, Федор с наслаждением втянул в легкие воздух, полный лесных ароматов.

— Ну и роща, ваше благородие! Хорошо-то как… Зелено, полное благорастворение природы, птички весело щебечут. Будто в раю!

— Я те пощебечу, дубина! Меня не рай, а собрание интересует.

— Каки таки собрания в пекарне? В нашей-то духоте да гари… Мы о том неизвестны… Зато в лесу — чистое удовольствие! А небо-то, небо — синь голубая, воздух, как липовый мед…

Вахмистр тупо уставился на него:

— Я болвану неумытому о сходке, а он мне о небе! Много ли народу было, говорю, выступал ли политик Артем?

— На кой мне сходка, ваше благородие? Я сюда отдохнуть пришел. Дома-то ребятишек полно… Сами знаете, какой дух от пеленок.

— Голову мне морочишь, каналья? — вспылил полицейский. — Рассказывай, что порешили на собрании, да живо! Не то дам тебе в ухо. Чок — и нет барабанной перепонки!

— Ваша власть, конечно… — уныло протянул Федор. — А только хоть режьте — ничего не видал. И в лес ходить запретить невозможно, потому как людям на пользу чистый воздух.

— Тьфу! Гоните в шею дурака! Кого там еще задержали?

Дуня и Николай Пальчевский тоже попали в руки конной полиции. Пальчевский уже отслужил свое в солдатах и теперь обучал дружинников меткой стрельбе. Вахмистр пристально его разглядывал:

— Тоже дышишь свежим воздухом? Ну-ка сними сорочку. Теперь другую. И третью… Ага! Так и знал — слоеный.

Под рубахами предусмотрительного Пальчевского были еще две вязаные фуфайки и стеганая жилетка. Он худел на глазах.

— Сходочник бывалый, — определил вахмистр. — Ишь сколь напялил! Не ндравится, когда треххвостая по спине гуляет, шкуру чище бороны дерет? Взять слоеного в участок! А девку… У нас и без женского полу в подвале сырости хватает!

— Помилуйте, ваше благородие! — изумился Николай. — Какой я сходочник? А фуфайки… Нынче воскресенье, и в нашей рабочей казарме шибко пьют. Еще заложат в кабаке и мое добро на похмелку… Уж лучше на себе таскать. Да и простужаюсь часто я. Намедни лекарь…

Федор вступился за парня:

— Дозвольте, ваше благородие… Я этого человека признал! Работал у нас тестомесом, а как захворал, хозяин его и выгнал. Чахотка у него в последнем градусе. Еще кровь горлом отворится и помрет в участке.

— Пшел вон, адвокат! — цыкнул на него вахмистр, — Скажи спасибо, что сам в участок не угодил.

Однако полицейский отпустил и Николая. Вдруг еще и вправду помрет за решеткой, отвечай за него…

Пальчевский догнал Федора и Дуню. Девушка недавно переехала к Стоклицкой в Липовую рощу подлечить сломанную руку, приобрести ремесло. Придумал это Федор. И теперь мать Фроси учит ее шляпочному делу, а сама Фрося, учительница, — грамоте. В свободное время дочь кузнеца возит в город нелегальную литературу, поддерживает связь. Забайрачный неохотно отпустил свою Дуню:

— Девке не ученье, а муж самостоятельный нужен. Не втравливай, Артемий, в свои дела Евдокию! Лучше меня покрепче к ним привари. То уговаривал — «оружие», «склады», а теперь молчишь?

— Чудак! Дуне в самый раз иглой орудовать, а не ухватом у печи. А для оружия нашли местечко понадежней.

Сабурова дача. С помощью доктора Тутышкина Федора зачислили в штат больницы мастером по ремонту водосточных труб. Работы мало, и он досконально изучил обширную территорию лечебницы, ознакомился с ее многочисленным персоналом. Народ здесь отзывчивый на горячее слово. Главный врач Якобий — самодур, каких не видывал свет. Вербовать людей в подпольные кружки Артему помогала Даша Базлова. Территория Сабурки не подвластна полиции, но когда в широком коридоре полуподвала главного корпуса стали собираться люди, от больницы до Конной площади стояли надежные патрули.

Особенно сдружился здесь Сергеев с кочегаром Степаном Россохатским. Молодой, но уже лысоватый парень любил книги и песни, сам сочинял стихи.

Второй кочегар котельной, Мокей Рябуха, — полная противоположность Россохатскому. Угрюмый, небритый, он люто ненавидел полицию, но сходок и кружков сторонился.

Общим любимцем был здесь веснушчатый слесаренок Федя. С этим двенадцатилетним тезкой, живым и проказливым, Сергеев излазил все подземелья лечебницы. Из котельной под корпуса Сабурки разбегались темные переходы. По ним тянулись трубы с горячим воздухом из отопительной печи, водопроводные трубы, электрический кабель. Идеальное место для хранения оружия!

Федя-слесаренок, худенький и смышленый паренек, легко протискивался в узкие ответвления подземных галерей, чтобы спрятать динамит, бомбы и пистолеты. Днем оружие привозили на квартиру доктора Тутышкина, и его жена Юлия Федоровна, мать троих детей, все еще моложавая, держала бомбы под кроватью. Ночью оружие переносили в подземные хранилища, а Федор все твердил:

— Капля в море! Большой драки с этим не начнешь!

Но на приобретение оружия нужны были немалые деньги.

Харьков посетил профессор истории Милюков. Павел Николаевич иногда позволял себе благонамеренно журить правительство и уж совсем ласково — царя. Он согласился выступить в земской управе с обзором событий, поговорить о будущем России.

Узнав об этом, Шура Мечникова сказала Федору:

— Профессор — монархист, но именует себя демократом. Покажи земцам, нашей полуслепой интеллигенции, его истинное лицо.

Земская управа, земцы, земское движение… Свыше сорока лет уже благоденствует в России эта умеренная оппозиция помещиков и дворян. Самодержавие легко мирилось с земцами и даже уступило им местное самоуправление. Земцы разглагольствовали о конституции и страшились революции, предостерегали от нее царя.

Однако военные неудачи в Маньчжурии заставили земских деятелей заговорить об ограничении высочайшей власти и даже требовать уступок народному движению. Право на забастовки, восьмичасовой день? А почему бы и нет! Можно продать мужикам и какую-то часть помещичьей земли. Всех ублажить, всем чего-то наобещать!

На лекцию в здание земской управы по Сумской улице Артем явился с рабочими паровозостроительного завода. Дружинники во главе с Васильевым, Пальчевским и Димой Бассалыго уже сидели в разных концах сияющего огнями зала. В партере — земцы, служилая интеллигенция, в ложе — сам городской голова Погорелко и князь Голицын — председатель земской управы.

Маститый профессор рисовал картину внешнего и внутреннего положения России. У царя плохие советчики-министры. Искажая его предначертания, они орудуют силой полиции и войск. Везде лихоимство и произвол, стране грозит междоусобица. Как ее предотвратить, как спасти империю? Лишь отменив законы, противные началам свободы личности. Вопрос о войне, насущные нужды страны монарх должен обсуждать с депутатами от всех слоев общества. И тогда в России наступит эра справедливости. Конституция и демократия! Демократия и конституция! Демократия и народ!

Пустозвонство Милюкова утомило Мечникову, и она вышла из зала. Зря она подбила Федора на выступление. В зале масса переодетых полицейских.

Шура высказала свои опасения Пальчевскому.

— Не видать этим скорпионам Артема! — сказал Николай и вернулся в зал.

Шура вышла на шумную Сумскую. Стоклицкая и Фрося Ивашкевич, патрулировавшие возле земской управы, сообщили, что в соседних дворах разместилась полиция.

Послышались рукоплескания — лекция окончилась. Сейчас Артем возьмет слово. Выступление будет коротким, но сильным.

Милюков благодушно обратился к публике:

— Нет ли желающих высказаться, господа?

Кто отважится состязаться в красноречии с петербургской известностью? Но в конце зала раздался уверенный басок:

— Позвольте, профессор!

Партер проводил храбреца до кафедры неодобрительным шепотом.

— Пожалуйста, — развел руками Милюков. — Каждый волен…

— Вот именно, — кивнул Федор. — Вы сами очень напирали на демократию, свободу личности и слова. — Стоял перед собранием в рабочей одежде, слегка раздвинув ноги. Крепко сбитый, с непокорным ежиком на лобастой голове, Сергеев всем своим видом делал вызов респектабельному партеру. — Слушал я профессора и до слез умилялся. Какая забота о благе народа, о нашей земле! Но всем известно: господин Милюков самый настоящий монархист. Он и его единомышленники, именующие себя сторонниками ограничения власти дома Романовых, сами спешат оседлать рабочих и мужиков. Мечтают о рае для помещиков и фабрикантов под той же сенью самодержавия!

Профессор растерянно привстал. В партере послышались возгласы возмущения. Но протест одиночек утонул в одобрении большинства:

— Пусть говорит! Пусть го-во-рит!

Часть «чистой публики» демонстративно направилась к дверям, но у выхода плотно стояли дружинники.

В зале снова воцарилась тишина.

— Рано продаете революцию! Вы — политические мертвецы… Заметили, товарищи? Профессор и словом не обмолвился о республике. Без царя монархисты не мыслят жить, а народ дурачат «демократией», как приманкой. Но нас не обмануть. Сами завоюем волю! Здесь много состоятельных людей, недовольных самодержавием, сочувствующей рабочему люду интеллигенции и студенчества. Не хватит ли все клясться в своей преданности народу? Докажите ее на деле. Жертвуйте деньги, а уж мы добудем оружие и свергнем деспотию.

Публика оторопела, а дружинники уже ходили по рядам и собирали деньги. Одни не отказывали из боязни, другие искренне жаждали перемен, но не знали, как их добиться. Верно, одними разговорами царизм не одолеть!

Васильев и Пальчевский надеялись, что Артема удастся вывести черным ходом и через соседний двор в ближний переулок, где на козлах пролетки восседал Забайрачный. Но всюду была полиция. Пробиваться с боем Артем строго-настрого запретил. Еще до выступления Федора Стоклицкая шепнула Шуре Мечниковой:

— Съезжу с Фомичом в Мироносицкую церковь. Отец Евгений хоть и поп, а либерал, дочь его Аглая — социал-демократка. Неужто батюшка не одолжит рясу и наперсный крест? Артем уже однажды уходил, обряженный монахом. Парик и сейчас в моем саквояже… Вряд ли полицейские посмеют задержать священника.

— Не теряй времени, — поторопила ее Шура. У нее с Фросей Ивашкевич был свой план, как выручить Федора.

Стоклицкая ушла, Шура осталась дежурить на улице, а юркая Фрося Ивашкевич пробралась в зал и нашла там знакомого поручика Десятова.

Десятое не понимал, куда его тащит бойкая женщина.

Федор держался спокойно, подшучивал над волнением дружинников, окруживших его в курилке. Он перебирал в уме все возможные шансы на спасение, когда Фрося втолкнула сюда поручика.

— Вот… — произнесла она, запыхавшись. — Господин Десятое предлагает свой мундир. Переодевайтесь, не мешкайте.

Увидев офицера, дружинники сомкнулись еще теснее. Поручик растерянно молчал, а Федор шумно выразил свой восторг:

— Молодец, Фрося! Благодарю вас, господин офицер.

— Какой мундир, Ефросинья Васильевна? — отступил поручик Десятое.

— Ваш, разумеется! А вы наденете пиджак и сапоги товарища Артема.

— Позвольте, сударыня… — покраснел поручик. — В принципе я не против, но… В таких обносках неприлично! Честь офицера…

— Чепуха, — махнула рукой Ивашкевич. — Ничего вам не сделается. Я вас не узнаю. Кто всегда восхищался романтикой революционного подполья? Сейчас вы получили возможность приобщиться к ней.

Офицер стал расстегивать китель. Однако эта учительница весьма энергичная особа! Кто бы мог подумать…

А на улице волновалась Шура Мечникова: где же Мина? Нашла ли Фрося в зале Десятова? Что там происходит?

Полиция плотно окружила подъезд и осматривала всех выходящих из земской управы. Расступалась перед «чистой публикой» и пристально вглядывалась в каждого рабочего, студента. Некуда этому Артему деваться. Разве что на небо… Так ведь далеко не ангел!..

— Тпру-у! — осадил Яков Фомич жеребца у самого подъезда земской управы и обернулся к Стоклицкой: — Здеся, что ли, барыня?

Та вышла из экипажа и направилась к дверям.

Участковый пристав, франтоватый, в белых перчатках, преградил ей дорогу:

— Повремените, мадам! Видите, какой тут Вавилон?

— Да, но меня вызвали! Там в обмороке человек, нужна срочная медицинская помощь…

— Люди разойдутся — тогда пожалуйста. А сейчас в сторонку.

Поздно… Как нелепо все получилось!

Однако волновались они напрасно. На ступеньках крыльца показался блестящий офицер. Он бережно придерживал под локоток красивую даму в нарядной шляпке со страусовым пером. Та весело щебетала, а поручик, полный внимания к своей очаровательной спутнице, в ответ похохатывал приятным баском.

Артем и Юлия Федоровна, жена доктора Тутышкина, безукоризненно играли роль влюбленной парочки.

Городовые разомкнули кольцо и отдали офицеру честь. Козырнув в ответ и осторожно пробираясь сквозь толпу, он картавил:

— Пардон, господа, пардон… Мерси!

Увидев венскую пролетку с Забайрачным на козлах, поручик сказал своей даме:

— Нам повезло, милочка. Ты свободен, ванько?

— Так точно, вашескородие! — радостно гаркнул «извозчик». — Эх, и прокачу на дутиках — лихо, с ветерком! Куда изволите?

— В Сокольники, братец. Летняя ресторация «Тиволи»… Гони!

Экипаж, мягко покачиваясь на рессорах, унес парочку вверх по Сумской, в аристократическую часть города.

Шура облегченно вздохнула.

У подъезда началась свалка. Изнутри напирали, а полиция не успевала сортировать людей, вылавливая подозрительных. Вскоре под конвоем стояло больше десяти арестованных «Артемов».

— Всех в участок! — скомандовал пристав. — Там разберемся.

В полицейском участке выяснили личности задержанных. Половину тотчас же отпустили, остальных отвезли к ротмистру Аплечееву.

Но приметы всех этих «Артемов» даже приблизительно не сходились с данными, которыми располагали жандармы об этом неуловимом революционере.

По сведениям шпиков, настоящий Артем был «лет 23, шатен, ежиком стрижется, усы совсем маленькие, лицо худощавое, нос большой, носит немецкую кепку с пуговкой наверху, одевается в рубаху, подпоясывается ремнем, подражает рабочему костюму…» А эти — разве что в рабочих костюмах, вот и все сходство.

— Всех вон! — бешено заорал Аплечеев на дежурного унтера, а своим подручным показал кулак: — Ну, доморощенные лекоки[3], даю вам сроку месяц. Не выследите Артема — сгною в тюрьме за пособничество и укрывательство революционеров.

Ротмистр отлично понимал — Артем не дурак. Видя, что кольцо вокруг него смыкается, он непременно уедет из Харькова. А не станет Артема — город успокоится.

Однако вскоре жандарм сам же написал губернатору такое донесение:

Охранка надеялась, что Артем вот-вот будет схвачен. Но тот всякий раз в самый последний миг исчезал.

Все усилия полиции и жандармов изловить подпольщика, одно имя которого вызывало у них приступ бешенства, были напрасны. И тогда за поимку Артема назначили солидную награду — полторы тысячи рублей. Куш соблазнительный! Наиболее ретивые филеры осмелели и повадились в рабочие районы, куда раньше боялись заглядывать.

Но шпиков разоблачали на первом же квартале окраины. На всех перекрестках дежурили бдительные дружинники. То парни просят прикурить у чужака, то сами его водкой угощают, то интересуются целью прогулки и не советуют ухаживать за здешними девчатами. Тут, дескать, свои порядки. Беседа кончалась взбучкой, филера мазали дегтем или купали в затянутой ряской Лопани. И это полбеды. А вот опытные филеры Сипягин и Ванечкин и вовсе не вернулись с донесением к ротмистру Аплечееву. Где-то их косточки гниют…

Филеру Кравцу повезло однажды. Подобрался под самое окно подпольной хибары, но так заслушался Артема, что забыл о своих обязанностях. Вскоре ушел из полиции…

А почему?

Среди харьковских шпиков ходила легенда: будто этот самый Артем сманил из николаевской охранки и обратил в свою веру искуснейшего наблюдательного агента.

Жизнь Федора стала трудной. Но он не унывал. Напротив, никогда еще не был так бодр и весел. В эти августовские дни харьковской группе «Вперед», которая выросла и завоевала любовь рабочих, ЦК партии предоставил права городского комитета.

Создание новых подпольных кружков и подготовка к вооруженному восстанию требовали огромных усилий — душевных и физических. Федор каждый день менял место ночлега. Часто спал в поле под звездами или на душном чердаке.

А Сабурка, экстерриториальная Сабурка с ее подземными лабиринтами, которыми он всегда восхищался? Ее Федор берег на крайний случай. Там склады оружия и типография: их нельзя подвергать опасности провала.

Полиция рыскала по рабочим окраинам, обшаривала дом за домом, усилила агентурное наблюдение. Провокаторы указывали места ночевок Артема, но когда городовые совершали налет, то обнаруживали там лишь теплую постель, а революционера и след простыл.

Но вот однажды на Оренбургской, № 9… Здесь, в домике Юнакова, пожилого плотника с паровозостроительного, Федор как-то уже ночевал. Гостеприимные люди и сейчас накормили его. Глаза слипались, ноги стали ватными. Последним усилием воли он отверг хозяйскую кровать:

— Спасибо, дорогие… Я лучше в саду, под грушей.

Наконец сошлись на сарайчике, где Юнаков плотничал. Стружки возле верстака много — постель будет мягкая.

Опасливость подпольщика сообщилась и Юнакову. Ему не спалось, и он часто, выходя во двор, прислушивался к ночным звукам. Где-то протарахтели бочки «золотарей», во сне заклохтала курица, заскрипел колодезный журавель. Спит рабочая окраина… А над ней на черном своде горят крупные звезды. Иногда они срываются и чертят фосфорический след. Будто некий великан чиркает по небу спичкой и никак не может зажечь. Августовская звездометная ночь. Тихая, спокойная… Сюда, на Оренбургскую, полиция редко заглядывает.

Под утро Юнаков забылся в тяжелом сне. Но когда жена разбудила его, он сразу вскочил.

— Федя… Чегой-то соседский Полкан брешет. Поди глянь.

Зевая и почесываясь, Юнаков вышел на крылечко. Ворота на запоре, из сарая доносится размеренный храп Артема. Словно кто-то работает поперечной пилой. Но почему соседский кобель рвется на цепи и злобно лает? Юнаков подкрался к забору и через щель заглянул в чужой двор. Неясно различимая фигура грузно переваливалась через дальний забор. Блеснула кокарда, звякнула железка…

— Фараон! За Артемом… — охнул Юнаков и метнулся к сараю.

Федор крепко спал на ворохе янтарной стружки — одетый, только сапоги скинул. Юнаков теребил его, встряхивал, шлепал по щекам — все напрасно. Насмерть заморился человек!

Наконец спящий что-то скороговоркой забормотал, перестал храпеть, но тут же перевернулся на другой бок и снова крепко уснул. Взяв спящего Артема под мышки, Юнаков потащил его в сад. Весной бы не справился — тогда парень был увесистый, а нынче отощал.

Плотник волочил Артема через грядки напрямик, приминая горох и капусту, а тот, обмякший и тяжелый, все не просыпался. Куда же его, куда? В саду не спрячешь — перероют все на свете!

Перегнувшись через забор, Юнаков глянул в оба конца Старобельской, — она проходила по задам его усадьбы. Ни души!

Откуда только силы взялись у пожилого плотника!.. Взвалив Артема на плечи, он поднатужился и перебросил его через забор, прямо в густой бурьян. Тут уж не до деликатного обхождения…

Федор шмякнулся в крапиву грузно, будто куль с овсом, а Юнаков помчался к дому — успеть бы до полиции! Авось Артем проснется и улизнет.

У сарая на Юнакова налетели городовые, скрутили ему за спину руки и бросили на траву.

— Очумели?! — извивался от боли плотник. — По какому праву?

Шпик зажег спичку, осветил лицо Юнакова, подергал его за каштановую бородку, разочарованно протянул:

— Опять не он, проворонили… — И, срывая голос, заорал — Где Артем, признавайся, скотина? Ведь ночевал же?

— Знать ничего не знаю. Какой Артем?

— Еще придуривается! Чего бродишь ночью по двору?

— По нужде вышел… Небось сами до утра не терпите…

— Поговори мне! Чьи сапоги-то?

— Мои. Весной справил.

Обыскав сарай и хату, городовые зашныряли по саду и соседним дворам, побежали на Старобельскую улицу.

«Если Артем все еще спит, нам обоим крышка… — тоскливо думал Юнаков. — Верная каторга».

Артем проснулся в крапиве; хоть и не сразу, понял, почему лежит не в уютном сарайчике Юнакова, а на пустынной улице. Что-то жгло лицо и босые ноги. Но в голове быстро прояснилось, да и во дворе уже шумели, причитала жена плотника.

Он вскочил и сгоряча побежал, но вскоре опомнился и замедлил шаг. Не привлекать внимания! И лучше дать кругаля по тихим переулкам. Но куда идти?

Перебрав в уме с десяток верных адресов, Федор решил идти к Андрею Никитченко, токарю с паровозного. У него на Пащенковской, № 26, нелегальная квартира, с выходом на берег Лопани.

На стук в подслеповатое окно вышел сам Никитченко, угрюмый и заспанный. Кого в такую рань черти носят? Не иначе, как нищий.

— Проходи, проходи… — бормотал он, захлопывая под носом у Артема дверь. — Бог подаст! Сами скоро по миру пойдем.

— Стой, Андрей! — остановил его Федор и пошутил: — Это я — голь-гольянский, сын дворянский! Хорошо же ты привечаешь друзей.

— Никак, Артем? — вытаращил глаза Никитченко. — Где ж тебя так отделали? Сущий босяк.

Целых два дня прятался Федор на Ивановке. Таки загнали его в тупик!

Сашка Корнеев доставил сюда сапоги от Юнакова и, смущенно лохматя свою огненную шевелюру, сообщил решение комитета: Артему, по соображениям конспирации, с неделю пожить у Ивашкевичей в Липовой роще. Пусть ищейки думают, что он совсем уехал из города.

Стоклицкой, Сержика и Дуни на даче уже не было — вернулись в старую квартиру на Сумской. Но явку у Мины не восстановили. Теперь она ведала хозяйственными делами организации и подпольным Красным Крестом.

Федор ел на даче вкусные пироги, пил парное молоко, подтрунивал над «соломенной вдовой» Фросей, — та неделями не видела мужа, обер-кондуктора на железной дороге.

На четвертый день «заточения» Федор стал собираться на канатную фабрику — рукой подать!

— Не глупи, Артем! — рассердилась Фрося.

— Я осторожно. Пес спит, а я на цыпочках мимо!

Долго толкался по пыльным цехам Канатки. Искал единомышленников и завязывал новые знакомства.

В конце дня заревел гудок, и Федор собрал рабочих. Сходка близилась к концу, когда в цех, заставленный свивальными станками, вбежал патрульный, дежуривший за воротами:

— Стражники! Шпарят сюда с Холодной горы.

Спокойно закончив речь, Сергеев весело улыбнулся:

— А теперь, братцы, за шапки! Как мне отсюда благополучно скрыться?

Рабочие, сгрудившись у проходной, задерживали полицию, а Федора повели в конец фабричного двора. За кипами джута и пеньки был невысокий забор, за ним обширный луг и лес. Но стражники уже сторожили зады Канатки. И когда Федор перемахнул через забор, навстречу ему из лесу выскочило шесть всадников.

Теперь уходить через лес в сторону Липовой рощи рискованно. Но и не назад же на фабрику, в лапы охранки?

И Федор помчался на открытый луг. Издали ровный и твердый, он оказался кочковатым и топким. На это и рассчитывал беглец.

Стражники пришпорили лошадей, но те увязали в зыбкой торфянистой почве. А Федор, прыгая с кочки на кочку, уходил все дальше и дальше, к озерцу, заросшему камышом.

Видя, что желанная награда скрывается, стражники открыли по беглецу огонь из револьверов. Федор упал в осоку и пополз. Два стражника спешились и кинулись за ним по лугу, два поскакали вдоль насыпи, остальные огибали озерцо.

Но вот вокруг ободряюще зашумел камыш, к животу подобралась вода. Осенняя, холодная… Федор снял пальто и вылез на мохнатую кочку передохнуть, собраться с мыслями. Неужто мерзавцы сунутся сюда, в эту грязь, не пожалеют своих мундирчиков?

Он совсем забыл о премии, назначенной за его буйную голову. Да за такие деньги любой полицейский родного отца продаст!

Послышались голоса стражников, чавканье густой жижи, из которой они с трудом вытаскивали ноги. Бросив пальто, Федор беззвучно соскользнул с кочки. Метелки над ним колыхнулись, сразу ударили выстрелы, и он услышал радостный голос:

— Тама он, Митрий! Заходи левее — прижмем политика к воде.

— Ну его к лешему! Своя-то жисть дороже. Еще утопнешь в полном снаряжении. Да и не он это — крыжень взлетел.

— С тобой каши не сваришь! — сердито произнес другой. — Эх, рано вечереть стало!

Федор медленно, но упрямо пробирался в глубь зарослей. Вода уже по шею, и он боялся, не засосало бы илистое дно. А на чистоводье не выплывешь — сразу увидят. Так и затаился — за стеной тростника у самого зеркала озера.

Вскоре на темное небо высыпали звезды. Голоса преследователей утихли. Ночь стояла свежая, ветер северный» ледяная вода сводила судорогой ноги, но Федор не шевелился. Набраться бы терпения и выждать часика два — может, подумают, что утонул…

Далеко за полночь Федор с трудом выбрался на сухое. Вода текла с него ручьями, хлюпала в сапогах. Разыскал свое пальто. Быстрая ходьба немного разогрела. Караулов нигде не было.

Федор решил пробираться на Журавлевку. Сюда, на тихую улочку, в домик работницы с конфетной фабрики «Жорж Борман», еще в июле переехала с Епархиальной Шура Мечникова.

Обессиленный, до смерти уставший, Федор вошел во двор за поленницу и повалился на землю. Не впервые так спать. Здоровье железное, да и не зима еще. Нельзя беспокоить женщин ночью.

Но Федор переоценил свою выносливость. Когда утром Шура обнаружила его во дворе, он весь пылал и бредил. Его перенесли в комнату.

Вечером Стоклицкая привела знакомого доктора, и он установил воспаление легких, физическое и нервное истощение.

Могучий организм Федора долго спорил со смертью. Больной стонал» метался в постели. Его одолевали кошмары. Чудилось — плывет по горящей реке в одной лодке с Бровастым, пытается вырвать у предателя весло, которым тот направляет челн в огнедышащую пасть вулкана, и не может… Новое видение — озеро у Канатки. Стражники жгут камыш, и он в нем заживо сгорает…

Наконец наступил кризис, жар упал, и Федор еле-еле приподнял веки. Над ним склонились озабоченные лица Мины и Шуры… Но почему он в комнате, а не во дворе? Отлично помнит, как улегся за дровами. Хотел привстать, но тело не подчинялось. Попросил зеркало… и ужаснулся: совершенно чужая физиономия. Заросшая, худая, одни глаза и нос. Дело пошло на поправку, но нависла новая угроза. По заданию большевиков в харьковской жандармерии служил свой человек, и он предупредил:

— Один черносотенец донес, что на Журавлевке прячется какой-то больной политик. Кто там у вас? Будет облава.

Как только стемнело, Корнеев и Васильев повели под руки ослабевшего после болезни Сергеева на далекую Павловку.

Впереди и позади шли дружинники. Бассалыго разведывал путь. Готовы на крайние меры, лишь бы не попал Артем в руки полиции.

Глядя на беспомощного Федора, встречные покачивали головой:

— Надо же так зашибить дрозда! А дружки-то словно и не пили.

— А ведь верно, ребята, — шепнул товарищам Федор. — Изображайте забулдыг, а то навлечем подозрение… Гуляли вместе, одного развезло, а два трезвые? Так не бывает.

Саша Рыжий и Васильев загорланили пьяные песни, стали пошатываться. Поздние прохожие шарахались от них.

Так и добрались благополучно на Павловку.

У жандармского ротмистра Аплечеева — праздник. Он писал начальнику одесской охранки, и перо его плясало на бумаге:

…По имеющимся в отделении сведениям, нелегальный представитель Центрального Комитета РСДРП с революционной кличкой «Артем» в последних числах августа текущего года выбыл из г. Харькова, направившись в г. Одессу…

В Харькове он наблюдался с первой половины мая сего года и по приблизительной установке проживал по паспорту на имя сельского мещанина Егора Сергеевича Суханова… «Артем». посещал сходки как «Федор», вел усиленную агитацию среди рабочих от имени большинства, подготовлял и руководил рабочими забастовками в г. Харькове…

Об изложенном уведомляю Ваше Высокоблагородие.

Но ротмистр кое в чем ошибался.

Федор действительно уехал, но не в Одессу, а в Петербург: для получения от ЦК устных указаний о революционной тактике в этот сложный период. Так решил комитет.

Фрося принесла старую шинель мужа-железнодорожника, его форменную фуражку и проводила Сергеева на станцию Харьков-Товарный.

Взобравшись на тормозную площадку вагона, он присел на свой железный сундучок путейца и помахал Фросе рукой:

— До свиданья, добрая душа! Ты хороший товарищ…

Назавтра Саша Корнеев и Кожемякин распустили по городу слух: Артем уехал в Одессу.

На эту удочку и попался ротмистр Аплечеев.

Сергеев задержался в Москве. По просьбе Шурочки навестил ее мать, Екатерину Феликсовну. Та ужаснулась, увидев его:

— Погляди на себя в зеркало, Феденька?!

Екатерина Феликсовна ухаживала за исхудавшим гостем, как за родным сыном. Слушая рассказы Федора о харьковском подполье, о житье-бытье своей строптивой Шурочки, она лишь горько вздыхала.

Москва бурлила. Забастовали печатники, а за ними заводы и фабрики, не работали почта и телеграф. В самый канун всеобщей политической стачки Федор выехал от Мечниковых в Питер.

В Петербурге стояли теплые погожие дни. По Невскому катились экипажи, копыта лошадей мягко стучали о деревянные торцы мостовой. Городовые козыряли придворным экипажам с гербами на лакированных дверцах. Сияли огни кафе, клубов, модных ресторанов.

А окраины чернели скоплением убогих домишек и хибарок, дымили громадами сумрачных заводов. Их высокие трубы, как указующие персты, грозили небу и дворцам. После расстрела Девятого января рабочие рвались к борьбе. Поняли — свободу добывают не петициями, а кровью и силон.

Федор разыскал в небольшой каморке на Литейном проспекте знакомого Миши Доброхотова — большевика Николая Крыленко[4]. Студент был года на два моложе Сергеева.

— Свободная, занимай, — кивнул Крыленко гостю на койку в сыром углу. — А сейчас — в университет! Есть и у нас отечественные Цицероны… Правда, служат разным богам.

Повезло — попали на блестящий реферат приват-доцента Тарле. Талантливый историк рассказывал о Великой французской революции, и в актовый зал было трудно попасть.

Федору показалось, что и он студент, а вся его жизнь последних лет — далекий сон.

В один из дней с кафедры прозвучал знакомый голос Максима Ковалевского, лично знавшего Карла Маркса, но так и не ставшего марксистом. Этот профессор вместе с ученым Ильей Мечниковым, дядей Шурочки, основали в Париже «Русскую высшую школу общественных наук» — свободный и бесплатный университет. Именно там в феврале 1903 года Федор увидел и услышал впервые Ленина. Позже Владимир Ильич предложил Сергееву выехать на родину в качестве агента «Искры».

После лекций в университете вспыхивали жаркие споры.

Взял однажды слово и Федор Сергеев. Крыленко одобрительно заметил харьковчанину:

— А ты, брат, того… Умеешь взять быка за рога!

Четырнадцатого октября стачка парализовала заводы столицы.

Корабли тщетно ждали грузчиков. Забастовали приказчики, закрылись даже театры. Директор императорских театров стонал:

— Что делать, как заставить артистов выйти на сцену?

Генерал-губернатор Трепов, известный как палач рабочих, посоветовал:

— Возьми в руки револьвер, тогда слушать будут!

Город погрузился во мрак. Лишь кое-где на улицах горели костры, да прожекторы на Адмиралтействе нервно шарили по пустынному Невскому и Дворцовой площади. На проспекте не видно шустрых мальчишек с пачками свежих газет, исчезли дорогие коляски, омнибусы и нарядная публика.

Власти оцепили высшие учебные заведения войсками. Тогда революционеры перенесли собрания на заводы.

В Петербурге возник Совет рабочих депутатов.

— Это именно то, что нужно и в Харькове! — обрадовался Федор.

Советы управляли стачечной борьбой, по в Советах было много меньшевиков, и они медлили с восстанием.

Однажды Сергеева пригласили на заседание Боевого комитета при Петербургском комитете РСДРП. Шел с провожатым куда-то на Выборгскую сторону. Город окутывал плотный туман, ноги скользили по тротуарам, покрытым жидкой грязью.

В тесном, набитом людьми помещении тускло горели свечи, плавал табачный дым.

Читали срочное письмо Ленина. Владимир Ильич укорял Боевой комитет питерцев:

«…Тут нужна бешеная энергия и еще энергия. Я с ужасом, ей-богу с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали! А говорят ученейшие люди… — Идите к молодежи, господа! вот одно единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей-богу, вы опоздаете (я это по всему вижу) и окажетесь с «учеными» записками, планами, чертежами, схемами, великолепными рецептами, но без организации, без живого дела. Идите к молодежи. Основывайте тотчас боевые дружины везде и повсюду и у студентов, и у рабочих особенно… Пусть тотчас же вооружаются они сами, кто как может, кто револьвером, кто ножом… Не требуйте никаких формальностей, наплюйте, Христа ради, на все схемы, пошлите вы бога для все «функции, права и привилегии» ко всем чертям. Не требуйте обязательного вхождения в РСДРП — это было бы абсурдным требованием для вооруженного восстания…»

Федора покорило товарищеское и вместе с тем резкое письмо. Ленин заключил его фразой: «своего взгляда я отнюдь не навязываю, но считаю долгом подать совещательный голос».

Вот вам и «твердокаменный диктатор», господа меньшевики! В этих прямых и скромных словах — весь Ленин.

Да только ради того, чтобы прослушать это письмо, стоило сюда приехать! Собственно, это и была установка ЦК на ближайший период. Радостно сознавать, что он, Федор, и его харьковские товарищи опирались на горячую и деятельную молодежь. Оружие, молодежь, живое дело и поменьше пустой болтовни — вот залог успеха!

Когда Сергеева свели с Валерианом Куйбышевым, первокурсником Военно-медицинской академии, он рас* терялся: что смыслит в боеприпасах этот кудрявый мальчик? Но семнадцатилетний юноша оказался не по годам серьезным, знающим, деловитым. Валериан, сибиряк, выпускник кадетского корпуса, этой осенью переправил из Финляндии в Петербург сотни винтовок и маузеров — в рыбачьих лодках, под сетями и рыбой.

— Словом, так, товарищ Артем, — деловито заключил Куйбышев. — Шлите немедля шифрованное письмо: какое оружие требуется и сколько. — Посмеиваясь, добавил — За деньги, конечно. Да, наша проклятая бедность… Спасибо Максиму Горькому — он помогает нам. Есть и другие источники…

Школу-лабораторию бомбистов питерцы замаскировали под «мастерскую по ремонту фотографических аппаратов».

В первой комнате, для отвода глаз, устроили столярную мастерскую, где изготовлялись футляры для фотоаппаратов, а в задней — лаборатория. Здесь посланцы большевистских организаций разных городов России приобретали опыт, как производить динамит, пироксилин и гремучую ртуть. Готовые бомбы упаковывали в футляры для фотоаппаратов. В третьей комнате жили фиктивные «супруги-хозяева» мастерской. По вечерам они с видом солидных обывателей важно прогуливались по улице близ дома.

«И нам бы в Харькове такое заведение…» — мечтал Федор.

Кислоты и глицерин, углекислая магнезия и лакмусовая бумага покупались в аптеках дозами, не вызывающими подозрения. А бомбы делали из отрезков чугунных труб или отливали на маленьком заводике в Коломяках — верстах в десяти от Петербурга.

Помещение не вентилировалось. От паров серной и азотной кислот у всех к вечеру разламывало голову. Возвращаясь ночью в свою каморку на Литейном, Федор жадно дышал воздухом, насыщенным осенней влагой.

Газеты скупо сообщали: в Харькове сильные беспорядки, объявлено военное положение. Через город прошла двадцатитысячная демонстрация рабочих, но войска не осмелились ее тронуть. Баррикады, разгром оружейных магазинов и первые кровавые столкновения…

Дольше оставаться в Петербурге Федор не мог.

Но выехал не сразу. Когда утром 18 октября он пошел покупать свежий калач к прощальному чаю, то увидел расклеенный по городу царский манифест.

Какой-то грамотей читал его вслух.

Люди целовались на улицах и в лавках, словно на пасху. Они поздравляли друг друга с дарованием гражданских свобод и обещанием реформ.

Радовался и Сергеев, взирая на ликующих питерцев. Но в душу невольно закрадывалось опасение. Не маневр ли это, чтобы выиграть время? Царь так просто не откажется от власти!

Выслушав рассказ Федора, Крыленко нахмурился:

— Обман, бумажная уступка. Не стоит ломаного гроша!

Студент-меньшевик Валентин, который жил в комнате Николая, взорвался:

— Вечный скептицизм! Есть ли для вас, большевиков, что-то святое на земле?

— Святое — царский посул? — расхохотался Николай.

— И дураку ясно — самодержавие сдалось. Мы выиграли.

— Да, первый бой в пользу революции, — согласился Федор. — Манифест силой вырван у перепуганного монарха. Но будет ли на деле амнистия политическим заключенным и свобода слова?

— Пойдем на улицу, в университет! — загорелся Валентин.

На Невском — оживленные группы людей с красными лептами в петлицах. Люди верили: это и есть долгожданный путь к республике.

— Хоть и не по дороге в университет, но зайдем за Никанором[5], — предложил Николай Крыленко. — У бывшего токаря Путиловского завода политический нюх! Весной бежал из ссылки и сейчас проживает нелегально на Забалканском проспекте. Раз амнистия — может выйти из подполья. Так ведь обещано в манифесте? — подмигнул он Федору.

Валентин нервно пожал плечами.

Путь на Забалканский — через Владимирский и Загородный проспекты. Но дальше «Пяти углов» не пробились — сплошная толпа. Одни ораторы восхваляли манифест, другие предостерегали от излишнего доверия.

Валентин взобрался на тумбу газового фонаря и, держась одной рукой за столб, тоже стал поздравлять людей с победой. Вдруг с крыши хлопнул выстрел, и Валентин упал на тротуар. Из-за ворот выскочили городовые и стали разгонять толпу.

— Вот вам и свобода, разини! — крикнул чумазый мастеровой. — Лупите сволочных фараонов!

Загремели беспорядочные выстрелы, послышались женские вопли. Кто в кого стрелял — непонятно, но полиция поспешно ретировалась.

Федор и Николай несли раненого к врачу, проживавшему в ближайшем доме. Когда врач расстегнул окровавленную тужурку, Валентин прошептал:

— За что? В такой светлый день… Убийцы!

Федор и Крыленко тяжко вздохнули.

Доктор пообещал сделать все для спасения их товарища.

Людской поток под красными знаменами подхватил их и понес в сторону Невского. На Аничковом мосту через Фонтанку Крыленко вдруг увидел своего знакомого — Никанора. Тридцатилетний тощий токарь, с каштановой бородкой на продолговатом лице, находился в окружении десятка путиловцев. Выслушав поздравление Николая с выходом из подполья, он хмуро сказал:

— Амнистия, конституция? Дерьмовая милостыня либералам! Они помогут царю потуже затянуть петлю на нашей шее.

— Куда направляется шествие? — поинтересовался Федор.

— А у Казанского собора митинг.

Праздная публика приветствовала демонстрантов, но присоединялись к ним немногие. Очень уж стремительно шагают люди с красными стягами, почти бегут.

Под сводами Гостиного двора — скопление черносотенцев с трехцветными флагами. Купцы, лабазники, трактирщики и содержатели ямских дворов. Федор крикнул им:

— А ваши степенства небось в защиту манифеста?

— Много, дура, понимаешь! — гаркнул краснорожий бородач. — Баловать вас, краснофлажников, разными свободами? А полного самодержавия не хошь? Упросим ужо нашего батюшку отменить свою высочайшую бумагу… Не дадим в обиду его величество!

— Видали фрукта? — усмехнулся токарь с Путиловского и обернулся к своим дружинникам: —А ну, голуби, грянем нашу «Марсельезу»! Прочистим уши купечеству.

Шествие миновало Гостиный двор, и черносотенцы с пением «Боже, царя храни» зашли ему в хвост. Монархистов было больше, чем рабочих и студентов.

Пустынная площадь у Казанского собора. Взойдя на паперть, демонстранты растеклись в обе стороны под колоннаду.

Пьяные погромщики надвигались угрюмой стеной. Блестела позолота рам на портретах царя, богатые оклады икон, а над плешивыми и чубатыми головами трепыхались на ветру трехцветные флаги, реяла парчовая бахрома тяжелых хоругвей. Георгий-победоносец, попирающий змея, изможденные лики Христа.

— Бла-го-вер-но-му им-пе-ра-то-ру Ни-ко-лаю…

Затем, дико заорав: «Бей политиков!», они ринулись на демонстрантов. В руках револьверы, гири на веревочке, ломики.

Сошлись с воем, в котором звучала годами накопленная злоба. Звенело стекло портретов, с треском раздирались полотнища знамен. Отняв у какого-то детины трехцветный флаг, Федор ахнул его древком, а затем оторвал белую и синюю полосы. Взмыло еще одно красное полотнище. Рядом крушил врагов Никанор. Кто выстрелил первым? Вероятно, те и другие одновременно.

Черносотенцы дрогнули и побежали. На площади перед собором остались тела убитых и раненых с обеих сторон.

…Вечерело. Невский — огромное людское море. Волны его с гулом катились к Адмиралтейству, над головами рабочих плыла дерзкая песня:

Мы не иконы понесем, Пойдем мы не с портретом, А бомбы, ружья, динамит Вам загремят ответом!

Окна Зимнего мертво чернели. Царь был в Петергофе. Полиция не мешала шествию. Но когда люди стали расходиться, городовые и войска осмелели, начались кровавые столкновения. Трепов, этот «геиерал-пушка», как его прозвали питерцы, патронов не жалел.

Вот она, «свобода» безнаказанно расстреливать и калечить! Вот истинная цена манифесту, лживым посулам царя!

Вскоре Федор Сергеев покинул Петербург. Уже в пути Сергеев услышал чьи-то насмешливо-злые строки:

Царь испугался, издал манифест: Мертвым — свобода, живых — под арест.

Федор благополучно прибыл в Харьков. Но уже 11 ноября оттуда в столичный департамент полиции, под грифом «секретно», полетела паническая депеша ротмистра Аплечеева:

В Харьковском комитете РСДРП снова обнаружился знаменитый оратор, нелегальный «Артем»… Отличаясь необыкновенной способностью убедительно говорить, он пользуется большим расположением рабочих… В Петербурге, по его словам, участвовал в депутации, просившей разрешения хоронить убитых в октябрьских беспорядках. Призывал к борьбе рабочих и вооружению для всеобщего восстания…

Заканчивая донесение, ротмистр бил тревогу:

С прибытием в Харьков, «Артем» возобновил собрания, из которых состоялось уже два: первое — в губернской земской управе, где «Артем» собрал забастовавшую прислугу больниц Александровской и Сабуровской, а 10 ноября — в заводе Гель-ферих-Саде.

Петербург ответил экстренной телеграммой:

Упоминаемого в № 4532 донесении нелегального «Артема» немедленно обыщите, арестуйте и передайте начальнику губернского жандармского управления для дознания.

Где же пресловутая свобода слова и собраний?

Легко сказать: арестуйте! И Аплечеев огрызнулся депешей:

Артем квартиры не имеет, из рабочего района не выходит, наблюдению не поддается, при случае арестую.

Сообразив, что эта отписка лишь разозлит департамент, он через час отправил более подробную. Она подчеркивала беспомощность харьковской охранки:

Секретно

Вследствие телеграммы Вашего Превосходительства от 21 сего ноября доношу, что нелегальный «Артем» проживает в г. Харькове без постоянной квартиры, что значительно затрудняет арест… По имеющимся сведениям, «Артем» намерен скоро выехать, поэтому на вокзале за появлением его ведется тщательное наблюдение.

Насчет отъезда своего заклятого врага ротмистр Аплечеев беспардонно лгал. Федор не собирался покидать Харьков.

Господин Якобий, главный врач лечебницы на Сабуровой даче, был верноподданный монархист и самодур.

Мог ли он терпеть в штате больницы этого мастерового Тимофеева? Шапки перед начальством не ломает, спину не гнет, только сбивает с толку служащих. Он и его сообщники перенесли свои преступные собрания в конференц-зал — святая святых больницы. Там звучат возмутительные речи, поносится царский дом. Пора, давно пора изгнать из вверенного ему заведения неблагонадежных!

О, если бы Якобий знал, что мастер Тимофеев и Артем — одно и то же лицо!

В один из дней главный врач помчался в земскую управу:

— Нельзя мириться с засилием в больнице отпетых смутьянов. Обойдусь и половиной персонала. Принимайте меры!

В земской управе недолюбливали высокомерного Якобия, который был близок с самим губернатором. Что же делать со списком увольняемых? В нем доктор Тутышкин, фельдшерицы Базлова и Смирнова, кочегар Россохатский… А на первом месте — мастер Тимофеев.

Свой человек из конторы сообщил Артему о подлой затее главного врача Якобия.

К этому времени, возвратясь из Петербурга, Федор уже поселился на Сабуровой даче. Здесь же обосновались городской и районный комитеты РСДРП, в подземельях больницы хранилось оружие и работал печатный станок. Вблизи Сабурки заводы: паровозостроительный, Мельгозе, Гельферих-Саде. Рядом Народный дом. Корпуса лечебницы в огромном парке, за которым течет прозрачная Немышля. Еще дальше — овраги, хутора и луговые просторы. Лучшего места для подполья во всем Харькове не найти!

Помня о письме Владимира Ильича Ленина в Боевой комитет питерцев, Федор в эти дни укреплял дружины, вооружал и обучал парней военному делу.

На заводах тайно ковали кинжалы, отливали оболочки бомб, а в подвалах Сабурки их начиняли динамитом; Отсылались в Петербург деньги для приобретения оружия.

Но без участия солдат восстание обречено на провал. Федор понял это еще в Петербурге. А Сабурка хороша и тем, что близко гарнизонные казармы.

Так неужели можно позволить Якобию разогнать преданных партии людей, примириться с потерей Сабурки? И работники больницы решили: если Якобий не отменит увольнений, все забастуют.

Попечитель земства Задонский выслушал служащих и призадумался. Забастовка персонала в таком заведении? Около двух тысяч умалишенных… Немыслимое дело! К тому же новые веяния… Стачки-то и собрания дозволены. И земец миролюбиво произнес:

— Мда-а… Господин Якобий погорячился. Он отменит увольнения.

— Ни за что! — воскликнул Якобий. — Держать подстрекателей не стану. Губернатор обещал мне сестер милосердия из военного госпиталя. Я здесь хозяин или эта чернь?

Делегаты служащих доложили собранию о провале переговоров.

— Знаете что, друзья? — предложил Федор. — Давайте-ка изберем больничную комиссию, и пусть она сама отставит от должности распоясавшегося деспота.

Доктор Тутышкин, фельдшерица Базлова, кочегар Степан Россохатский и «мастер» Тимофеев нашли Якобия и Задонского на кухне. Попечитель земства снимал пробу с обеда. Вокруг — повара, стряпухи, судомойки. За едой с миской в руках ввалился и нелюдимый напарник Россохатского по котельной — Мокей Рябуха. Лохматый, грязный и угрюмый.

Россохатский командовал боевой дружиной Сабурки и не слыл трусом, а тут вдруг оробел, даже заикаться стал:

— Мы… То есть больничная комиссия от-тстра-няет вас, господин Якобий, от д-д-должности. Хватит н-над нами измываться! Извольте-ка покинуть нашу Са-бурку!

Якобий опешил, выпучил глаза. Задонский так и застыл с ложкой каши в руке. Главный врач опомнился и затопал ногами:

— Наглецы! Вот позвоню приставу, и он запроторит вас в каталажку. Комиссия, делегаты? Марш отсюда!

Делегаты попятились, но Артем сделал шаг вперед:

— Зря кипятитесь, господин хороший. Тюрьмой грозите? Хватит, откричались.

Кухня полна народу, за окнами возбужденная толпа.

Якобий обернулся к Задонскому, но попечитель благоразумно ретировался.

Россохатский вспомнил о своих обязанностях:

— А ну, люди! Берите-ка этого господина под белы руки — и на тачку. Не желает добром — применим силу!

Якобий отбивался и кричал, но два дюжих молодца-санитара усадили его в тачку с картофельными очистками и обрезками капусты.

Волосатый Мокей Рябуха вывез тачку из широких дверей кухни во двор. Люди расступились, и «экипаж» покатил к воротам.

Повизгивало колесо тачки, под ногами шуршали спавшие листья. Последний выезд Якобия!

— Скатертью дорога!

— А Мокей-то, Мокей! Вот вам и молчун…

Из казенной квартиры выбежала жена Якобия и завопила:

— Вы что это, вы что? Что делаете, хамы? Отпустите его!

— Стой, Мокей, — сказал Артем. — Самодур и сам уже не покажется на глаза сабуровцам! Нужен новый администратор.

Главным врачом тут же избрали доктора Петра Робертовича Ферхмана, а в помощь ему — хозяйственную комиссию.

В земстве растерялись. Самоуправство! Но утвердили и Ферхмана и комиссию. Выдавая депутатам больницы бумагу с официальными полномочиями, сказали:

— И мы рады избавиться от Якобия! Грубый, спесивый…

В больнице все шло по-новому. Больных стали лучше кормить, более внимательно ухаживать за ними, слово «господин» исчезло из обихода, все относились друг к другу тепло, по-товарищески.

Артем радовался. Вот такую бы власть трудящихся во всем городе! Но как вдолбить меньшевикам, что только Советы смогут руководить восстанием, что сейчас дробить силы — преступление. Надо действовать сообща, как призывает Ленин.

Наконец в Харькове были созданы общая подпольная газета и Федеративный Совет обоих комитетов РСДРП. В нем три «впередовца» — Артем, Авилов, Мерцалов — и три меньшевика. Федор стремился осуществить свое, заветное: придать Совету функции рабочей власти. Впрочем, харьковские пролетарии уже сами называли объединенный штаб социал-демократов своим правительством, а полиция строчила донесения, проникнутые ненавистью и страхом:

Минуя часовых, а чаще с их согласия, Артем проникает в казармы. Дневальный — на страже, а Федор, в армейской шинели, — в тесном кольце солдат. Слова его падают в их души, как семена в созревшую почву.

Хмурым ноябрьским утром первый батальон Богодуховского полка заявил командиру:

— Забивают нас муштрой, оскорбляют… Харчи нищенские, да и те воруют каптенармусы! Отпустите по домам.

Солдат еле утихомирили обещаниями. Но когда разнеслась весть, что лейтенант Шмидт возглавил севастопольское восстание матросов, в гарнизоне стал назревать мятеж. В середине ноября одна из рот Луцкого полка отказалась идти в караулы по охране города. Что они — жандармы или полицейские?

— Призвали воевать с японцем, а гоните против рабочих?

Тогда в частях спешно огласили приказ генерал-губернатора: «Войскам гарнизона считать себя стоящими на передовых позициях, лицом к лицу с неприятелем».

Брожение в войсках нарастало.

Федор собрал комитет с представителями воинских частей.

— Обстановка в городе чревата взрывом, ио готовы ли мы взять в свои руки власть? Давайте организуем вооруженную демонстрацию рабочих и солдат! Что скажете?

— Я — за! — тряхнул Александр Корнеев огненной шевелюрой. — Дружинники только того и ждут.

— Смахивает на авантюру, — поежился Авилов. — Рановато…

— Ночевал сегодня у своего друга меньшевика Ангарского? — близоруко сощурился Мерцалов и пискливо передразнил кого-то — «Одно дело — разъяснить массам вероятный ход развития революции, а другое — призывать их к восстанию…»

— И верно, что тянуть, Пал Палыч? — сказал Саша Васильев.

Его поддержали Дима Бассалыго, Бронислав Кури-дас и Пальчевский — комендант революционной Сабурки.

— Этак проспим царствие небесное! — воскликнул Дима.

— Пора выступить. Чего ждем?

— Меньшевики всё плачутся, а от слез только порох сыреет, — заключил Куридас.

— Ваше слово, представители полков, — сказал Артем.

Вскочил горбоносый смуглый фельдфебель Одишария:

— Наш полк подымется, только время назначь, дорогой!

Вольноопределяющийся Мешков, румяный весельчак, любимец Богодуховского полка, поддержал пылкого грузина:

— Верно, братцы. Мы его величеству не слуги и не псари, а рабочим — братья. Выступим!

— От Лебединского полка кто-нибудь есть? — спросил Федор.

— Так точно! — щелкнул каблуками белобрысый Клочко. — Ждемо наказу. Хай недолюдки трясуться!

— Раз такое единодушие — я присоединяюсь, — сказал Авилов. — А с меньшевиками опять врозь?

— Черт с ними! — рассердился Федор. — Трусы они, перед буржуями пресмыкаются. А может, передумают, увидев нашу демонстрацию?

В ночь на 23 ноября офицеры Старобельского полка заметили в казармах неладное: солдаты легли спать в сапогах.

— Вста-ать! Что за безобразие?

— Не обессудьте, ваше благородие… Выходил за нуждой, а раздеться не успел. Вдруг снова схватит живот?

Ответ дерзкий. Однако зная настроение солдат, офицеры не решились их наказать. Всем мерещился призрак «Потемкина», севастопольский бунт матросов под руководством лейтенанта Шмидта.

На рассвете басовито и тревожно заревел «отец» — паровозостроительный. Сигнал всем заводам и фабрикам.

Одишария, фельдфебель старобельцев, скомандовал:

— Ра-азобрать ружья из пирамид! Строиться на плацу!

Барабанщики дробно заиграли сбор, и старобельцы выбежали из спален. Вскоре они уже маршировали на Змиевскую, в казармы второго полуполка. Оркестр гремел «Марсельезу», а сбоку бежали офицеры:

— Не губите себя и нас! Остановитесь, братцы!

Но «братцы» двигались несокрушимой лавиной.

На Змиевской происходило то же самое. Освободив сидевших на гауптвахте товарищей, третий и четвертый батальоны примкнули к колонне. Теперь в казармы Лебединского полка, на Старо-Московскую!

— Открывай ворота! С праздничком вас!

С оркестром вышли и лебединцы. Над ними красный стяг на древке полкового знамени. Одишария зычно скомандовал:

— По-олк — под знамя! Смирна-а! — И, чуть помедлив, выкрикнул властно, как полковник Гоштовт, командир старобельцев — Слушай — на кра-ул!

Батальоны взяли винтовки «на караул». Музыка грянула бодрый марш, и все зашагали на Конную площадь, к заводу Гельферих-Саде — месту сбора воинских частей и рабочих дружин. Мерно покачивалась колонна, отбивая шаг в такт глухим ударам полкового барабана.

Боевые дружины на площади у завода бурно приветствовали солдат. Вверх летели шапки, позади рабочих мелькали алые косынки.

Паровозостроителей привел Артем. Куртка подпоясана ремнем, на нем пистолет — подарок Куйбышева. На фуражке вместо кокарды кусочек ленточки из косы Дуни Забайрачной. Он горел как язычок огня.

Рядом с Федором — Саша Корнеев и Володя Кожемякин. Во главе гельфериховцев Саша Васильев, студент Дима Бассалыго и Петр Спесивцев. Дружинники разжились в казармах винтовками и шинелями.

Артем любовно осматривал дружины и солдатские батальоны.

«Дорогие мои! Да ведь это зародыш пролетарской армии! Ей суждено свергнуть ненавистное самодержавие. Сегодня счастливый день для каждого революционера — армия и рабочие вместе!»

После приветственной и зажигательной речи Артема манифестанты двинулись по Молочной.

К шествию примыкают все новые и новые люди. Под ногами путаются юркий Саня Трофимов, Федя-слесаренок и другие подростки. Нынче — связные подполья, а завтра — воины республики.

Демонстрация уже на Заиковке. Отсюда она хлынет в центр города. Так задумано… Над шествием красные флаги и черный транспарант:

Лабиринты под Сабуровой дачей темны и пустынны. Без плана легко заблудиться. Но Сергеев расхаживал здесь уверенно, как дома. Все обследовал, все изучил.

В круглых камерах, соединяющих друг с другом туннели из котельной, хранилось оружие и печатный станок.

Сегодня в этих катакомбах собрался штаб вооруженного восстания. Наконец и меньшевики под давлением рабочих высказались «за». Самых осторожных подстегнуло восстание в Москве. Поговаривали даже, будто в первопрестольной провозглашена республика.

В узких галереях с низкими сводами, несмотря на зиму, тепло. Лампы коптят в спертом воздухе, насыщенном запахом плесени. Но люди словно не замечают этого.

— Настал час последней битвы… Мы или они!

Настроение у всех праздничное, лица светлы и торжественны.

Заседание штаба ведет Артем. Утвердив план вооруженного выступления, он дает каждому поручение. Место сбора и главный очаг восстания — завод Гельферих-Саде на Конной площади. Уточняются маршруты колонн. Тут возвести баррикады, там поставить заслоны против казаков. Занять полицейское управление и почту. Железнодорожникам захватить вокзал и выслать сюда крупный отряд.

Закрывая заседание, Артем напомнил всем:

— Возьмите у товарища Мечниковой наше обращение «Ко всем гражданам». Расклеить ночью по городу, сбросить с галерок театров. Остались считанные часы… Все предусмотрели?

Не предусмотрели только присутствия на этом тайном заседании вражеского лазутчика. Унтер-офицер Фетисов, продажная душа, представлял в штабе восстания 19-ю артиллерийскую бригаду. Выскользнув во двор больницы, провокатор вышел на Конюшенную, у ближайшей кузницы нанял извозчика и через час докладывал коменданту города.

Ему поверили не сразу. Но вот в руках коменданта прокламация, написанная Артемом. Увидев дату: «Харьков, 12 декабря 1905 г.», комендант изменился в лице. Слова листовки прыгали перед глазами:

Артем и три тысячи паровозостроителей спешили на помощь осажденным, когда гулко ударили трехдюймовки и тревожно, как раненое существо, заревел гудок Гельферих-Саде. Зная, что это означает, Артем поднял руку с маузером:

— Вперед! Не дадим врагу расправиться с товарищами! Вспомните все наши обиды и нечеловеческую жизнь… Бейте кровопийц!

Ощетинившись пиками и саблями, потрясая револьверами и ружьями, колонна устремилась за ним.

Еще перед выходом рабочих на площадь Артем послал на разведку Саню Трофимова. Мальчишка обежал вокруг церкви. Пошныряв меж солдат и прикинув на глаз их число, Саня увидел пушки и вернулся.

«Шесть рот и казаки… — размышлял Федор. — Не так уж и много. Возьмем внезапностью. Завод поддержит вылазкой. Конечно, риск, но не отступать же!»

Саша Васильев, Бронислав Куридас и остальные командиры дружин одобрили план Артема. Выручить осажденных!

Огромная лавина с ревом покатилась на ошеломленные войска.

Пехота стояла фронтом к заводу. Ближе других к паровозникам — рота Воронежского полка. Заметив на левом фланге толпу, капитан Агапеев решил, что это просто зеваки, жители близлежащих домов. А когда колонна рабочих побежала прямо на него, офицер спохватился, но поздно.

— Правое плечо вперед! — торопливо скомандовал капитан солдатам, собираясь отразить атаку.

Но, очутившись лицом к лицу с массой вооруженных рабочих, рота дрогнула и смешалась. А когда дружинники открыли огонь, она повернулась к ним спиной и стала улепетывать под укрытие церкви.

Капитан ринулся за солдатами.

— Стойте, свиньи, стойте! — хрипел он. — Кру-угом!

Роту спасли казаки. Они на скаку обстреляли колонну дружинников. Град пуль осыпал рабочих. Рота Агапеева преодолела панический страх, к ней присоединились и другие подразделения.

— Пачками, пачками по бунтовщикам! — кричали офицеры, приказывая открыть огонь.

— С колена по толпе, прицел постоянный… Рота — пли!

Знаменосец паровозостроителей котельщик Гриша Белый был сразу же убит наповал. Красный стяг на лету подхватил электрик Заварза, но и его сразила пуля. Теперь флаг в руках у великана Щербака, и пули, к счастью, минуют его. Ранены токарь Лесной, модельщик Войцех Петржак, сборщик Гордиенко, молотобоец Косачев. Оставляя за собой на снегу кровавый след, они отползали к базару, под укрытие возов с сеном. Дуня Забайрачная и ее подружки отвозили раненых на детских санках в ближние переулки и дворы.

— Товарищи! — крикнул Артем. — Отходите к соляным буртам на базаре. Без паники. Мы еще будем нужны революции…

Пехота и казаки расстреливали паровозостроителей, а трехдюймовки гвоздили по засевшим на заводе боевикам.

Первые снаряды не причинили осажденным вреда. Но уже третий угодил в железную балку над воротами и с грохотом вынес ее в глубь завода, ранив двух рабочих. Взрывной волной Россохатского и Пальчевского ударило о стену. Они вскочили и снова заняли свои позиции у окон, ожидая штурма. Но полковник Залесский решил расправиться с повстанцами силами артиллерии. Пехота нужна для отражения атаки паровозостроителей.

Новый снаряд ударил в стену склада. Осколками разворотило бок дружиннику Полякову. Корчась от боли, он просил Корнеева:

— Пристрели меня, Сашка, пристрели… Друг ты или нет?

Друг, конечно, друг… Но у кого хватит мужества убить своего товарища, даже зная, что это прекратит его мучения?

Страшный толчок потряс здание. Стена второго этажа поползла и рухнула вниз. Воздух наполнился красной пылью. Многие бомбисты оказались погребены под грудами кирпича. Все закружилось перед глазами раненного в голову Россохатского…

Степана унесли в «перевязочную», а Пальчевский процедил:

— Дальше сопротивляться бессмысленно…

— Да, — вытер Пал Палыч запорошенные известью глаза. — Но и капитулировать… У меня полные карманы патронов!

— Сдаваться не будем. Я и Дима затянем переговоры, а вы пробивайтесь к Артему. Соединим силы!

— А вас — на растерзание казакам? — возразил Корнеев.

— Я — комендант осажденных, а Бассалыго — командир дружин. Капитаны тонущих судов уходят последними. Подчиняйтесь!

Разорвался снаряд, и все повалились на пол, засыпанный штукатуркой. И отчаянная храбрость не в силах спорить с пушками. Привязав к рейке кусок простыни, Дима выставил ее через пролом в воротах. Артиллеристы прекратили обстрел. Пехоте была подана команда: «Курок!» — и роты взяли винтовки к ноге.

Пока дружинники прятали в тайниках оружие, Николай и Дима спорили с парламентером об условиях сдачи. Но- что делать с раненым Россохатским? Идти он не мог. Не оставлять же на расправу охранке! Подумали-подумали и решили сунуть Степана в большую молотилку, между ситом и соломотрясом. Авось каратели не найдут его там! А позже, когда на заводе все успокоится, перенести Россохатского на Сабурку…

Когда в рядах паровозников появились Корнеев, Авилов и дружинники из осажденного завода, Артем кинулся обнимать боевых друзей:

— Живы, ребята! А я уж думал… Но где же Дима и Николай?

Те скоро объявились, даже с оружием в руках. Им повезло: офицер пошел докладывать властям, что повстанцы согласились очистить завод на условиях командования, а парни стали выгонять из цехов всех замешкавшихся: «Пробирайтесь к Артему через калитку угольного склада! За нами…»

Когда они выскочили в Безуглый переулок, солдаты, вероятно старобельцы, сделали вид, что не заметили беглецов.

Уставшие, почерневшие от порохового дыма, дружинники сами с трудом узнали своего вожака. Лицо Артема осунулось, глаза ввалились. Он приободрил товарищей:

— Не будем унывать, друзья! — И, увидев, что солдаты снова изготовились к залпу, крикнул — Пригнитесь!

Попадая в бурты, пули разбрызгивали соль во все стороны. Она жгла раны, глаза повстанцев.

Дружинников прибавилось, и они давали пехоте хороший отпор. Куридас горячился и стрелял из-за укрытия стоя. Его бородка-клинышек вызывающе торчала вперед.

— Спятил, литовец? — прикрикнул на него Пальчевский. — Борода с локоток, а ума с ноготок… Не из стали отлит!

— Именно из стали. Не веришь? Пощупай.

Будто подтверждая слова котельщика, что-то глухо звякнуло о его грудь. Все удивились, на миг позабыв о наседавшем враге. А Куридас невозмутимо полез за пазуху и вынул оттуда лепешку свинца.

— Завороженный, что ли? — восхитился Саша Васильев.

Артем прицелился в ближнего казака, выбил его из седла и сказал котельщику:

— Смастерил броню на грудь? А если в башку влепят?

Куридас вдруг схватился за плечо и со стоном опустился. Лицо его побледнело, на рукаве проступила кровь.

— Доигрался, герой? — рассердился Пальчевский. — Зря пролил свою кровушку. Уведите его! Где же девушки наши?

Девушек не было видно. Артем произнес неизбежное:

— Будем отходить. Что врагу наши ружья и револьверишки… У них-то у самих винтовки. Еще и пушки заговорят!

И действительно, покончив с обстрелом завода, артиллеристы повернули свои трехдюймовки против дружинников, засевших на соляном и сенном участке базара. Но те уже отходили на рабочую окраину. Печальный конец восстания! В чем их ошибки, просчет?

Трагические события на Конной площади не сломили Федора Сергеева, хотя в первые часы после разгрома он был сильно подавлен. Но неугомонная натура брала свое. Так ли уж все безнадежно?

После восстания Федор, его друзья и раненые повстанцы укрылись на Сабуровой даче. Даже Россохатского посчастливилось переправить сюда. Степан быстро поправлялся.

Но как спасти оружие, которое дружинники, покидая Гельферих-Саде, зарыли на угольном складе? Сперва его перетащили в домик рабочего в Безуглом переулке. Оставалось доставить на Сабурку. Но полицейские заслоны всюду проверяли людей и грузы… Что придумать?

Когда во двор Сабуровой дачи въехали на санях полицейские, дружинники и ухом не повели. Оружие не прятали, только переглядывались с усмешкой. Здесь народная власть, и у нее своя милиция!

Городовые словно не замечали боевиков. Старшой представился:

— Пристав первого участка Сизов. Где тут фельдшерская школа?

Россохатский молча кивнул на двухэтажное здание.

Арестовав заведующего школой и его жену, виновных лишь в снабжении повстанцев медикаментами, городовые посадили супругов в сани. Дружинники не чинили препятствий — замысел полиции был ясен: разведка. Арестованных сегодня же выпустят. Закона не подберешь.

Однако следует проучить полицию, отвадить ее от Сабурки.

Пристав с помощником выехали почти вслед за арестованными и нарядом полиции. Россохатский подмигнул дружиннику. Тот помчался через парк к ограде. Когда санки пристава приблизились, парень бросил бомбу.

Блеснуло пламя, санки окутало дымом. Лошадь убило, но полицейских даже не поцарапало. Они кинулись назад и напали на Россохатского:

— Видали, что делается? Куда смотрите, вы — милиция?

Степан пожал плечами.

— Наше дело — территория Сабурки, а за улицу мы не в ответе. Здесь вас и пальцем не тронут, если не станете безобразничать.

Взбешенные полицейские, не оглядываясь, рванули в город.

На смену мягкому снежку и оттепелям пришла суровая зима с восточными ветрами. Метелица бушевала на просторах окраин и на Сабуровой даче. Злой ветер, по-разбойничьи свистя, хлестал колючим- снегом. Улицы перемело сугробами, люди отсиживались по домам.

В темную вьюжную ночь под 21 декабря Артем и его боевые друзья крепко спали в теплых больничных постелях. Патрули — от самой Конной площади до ворот Сабурки — охраняли их сон. Но всем им казалось невероятным, что полиция нагрянет сюда после бомбы, брошенной в пристава.

Снежная буря измотала дружинников, леденящий ветер пронизывал насквозь, и парни прозевали коварного врага…

Словно не люди, а призраки пробивались сквозь пургу к Сабурке. Только пост у самых ворот лечебницы заметил городовых. Саша Васильев опрометью бросился к главному корпусу. Там Артем и все руководители подполья. Уже на бегу Васильев приказал Лазько;

— Дуй, Мишук, к Тутышкиным! Кажется, у них ховаются Мечникова и Фрося…

В вестибюле главного корпуса дремала дружинница Алексеева.

Верка! — крикнул ей Васильев с порога. — Поднимись к Базловой: тревога! Полицейских — как тараканов… Всю больницу оцепили!

Даша бодрствовала в ординаторской. Очень хотелось спать, но ведь ей доверена жизнь руководителей подполья.

Закрыв все входы в отделение, она разбудила Артема и Корнеева, растолкала Авилова, Пальчевского и еще трех комитетчиков, прикорнувших на приставных койках в коридоре. Федора провела в изолятор и дала ему больничную одежду:

— Переоденьтесь… Так надо. Я сейчас! — и убежала.

Федор растерянно покосился в угол. Там в смирительной сорочке лежал буйнопомешанный. И не просто лежал, а корчился в судорогах, что-то бессвязно орал. На губах пена, глаза дико вращаются.

Страшно. Лучше очутиться на улице лицом к лицу с врагом, а не в этой мышеловке, с безумцем рядом.

А городовые уже вломились в корпус и колотили в обитую железом дверь отделения:

— Полиция! Отворите! Не то взломаем двери.

Даша усмехнулась. Эту дверь и таран не сразу возьмет.

— Без доктора Тутышкина никого не пущу. Кто бы вы ни были! Перестаньте орать и пугать больных. Тут не кабак.

— Ну погоди, стерва… — выругался кто-то. И, грохоча сапогами, побежал вниз по лестнице.

Вернувшись в изолятор, Базлова деловито запеленала Федора в мокрую простыню. Приклеив ему коллодием фальшивую бородку, растрепала ее рукой. Хорош.

Федора разбирало зло. Проклятие! Очутиться в руках жандармов этакой беспомощной куклой? А на языке медиков это просто «укутка» для припадочных и больных с расшатанной нервной системой.

— Если сюда заглянут фараоны, копируйте соседа, — кивнула Даша на сумасшедшего, — Увидят — и захлопнут дверь.

У Тутышкиных шел обыск. Пристав допрашивал доктора и его жену Юлию Федоровну. Мечникова назвалась свояченицей доктора, а Фрося Ивашкевич — прислугой. Тутышкин держался с достоинством и разрешения на вход полиции в свое отделение не дал:

— Будоражить душевнобольных? Они и так обижены судьбой.

Разглядывая Тутышкина, пристав иронически щурился:

— Так это вы напечатали в мерзком «Харьковском листке» свою крамольную «Историю революционного движения на Сабуровой даче»? За что же вы так обрушились в ней на доктора Якобия?

— Невежа ваш Якобий. Объяснять бунт матросов «Потемкина» психической эпидемией? Нелепо. Однако это к делу не относится!

— Тек-с, тек-с… Итак, упорствуете в своем нежелании пустить нас в отделение?

Пристав решил дождаться утра и врачебного инспектора земства. Тот прикажет открыть все двери.

Даша Базлова волновалась. Рано или поздно, а полиция ворвется в ее отделение. Тогда Артему и другим подпольщикам несдобровать. О себе не думала. Как бы всех комитетчиков вывести в общее отделение на первом этаже? Там обыска делать не станут. А здесь на парадной и черной лестницах полиция, окна зарешечены…

И тут блеснула спасительная мысль. А подъемник, которым доставляют с. первого этажа на второй пищу больным?! Лифт крохотный, но рискнуть можно.

Даша крикнула в черный зев лифта фельдшерице Смирновой:

— Женюрка! Спущу наших. Попытайся вывести их во двор.

Первым спустили Авилова. Кое-как втиснули в ящик лифта. Долговязый Пальчевский съежился и сунул голову меж колен. С Артемом пришлось повозиться, но отправили и его. Выбравшись внизу из лифта, он с трудом выпрямился. Все же это лучше изолятор? с безумцем.

Под утро пристав вызвал Дашу на допрос в контору. С ним был помощник ротмистра Аплечеева. Оба то угрожали фельдшерице, то сулили ей всякие блага за выдачу Артема.

— Артем? — дивилась Даша. — Понятия не имею! В пансионе у меня только больные.

— Дурочку строишь? — рассвирепел хлыщеватый жандарм. — Захотелось в крепость?

Даша не из пугливых. Когда ее отпустили, она стремглав помчалась в отделение и снова сунула голову в дверцу лифта:

— Женька, выручай наших! Явится инспектор — будет поздно.

Ткнув одетым в белые халаты Авилову и Корнееву по лопате, Пальчевскому — метлу, а остальным комитетчикам вручив кастрюли, Смирнова отодвинула засов на дверях черного хода. За дверьми стояли городовые.

— Назад, назад, говорят вам! Никого не велено выпускать.

— Да вы ошалели! — завопила фельдшерица. — Мне надо кормить больных. Вот шваркну тряпкой по рожам, сразу перестанете нарушать больничный распорядок! — И повернулась к «служителям». — Чего рты разинули? Разгребайте снег и марш на кухню за завтраком.

На шум явился пристав. Стоит ли попусту затевать скандал? Скоро прибудет врачебный инспектор, и Артема все равно арестуют. Он цыкнул на подчиненных:

— Отставить! Служители пусть займутся своим делом, задерживать лишь посторонних и подозрительных.

Старательно расчищая от ночного снега дорожки, «служители» щурились на первые лучи зимнего солнышка. Ветер утих, мороз небольшой, небо очистилось от туч. Отличная погодка!

Дорожки от лечебного корпуса разбегались к конторе, кухне, в глубь парка и к воротам. По этим дорожкам от полицейских, расчищая снег, все дальше и дальше уходили комитетчики.

В девять утра Женя Смирнова вывела на прогулку своих подопечных из общих палат первого этажа. Полицейские и филер, знавший в лицо Артема, внимательно разглядывали шествие душевнобольных. Зрелище тягостное, удручающее. Никто и отдаленно не напоминал неуловимого революционера. А тем более этот издерганный мужчина с походкой паралитика… Левую ногу волочит, весь трясется и что-то бормочет. Тупой взгляд, лицо перекошено, нижняя челюсть отвисла. Болезнь совсем разрушила человека!

Артему противно изображать сумасшедшего. Но что делать? Партия ждет от него не «отдыха» в тюрьме, а подпольной работы.

Женя уводила своих больных в парк. У приземистого здания, где очищались сточные воды Сабурки, прежде чем попасть в чистоструйную Немышлю, Артем попрощался с фельдшерицей:

— Я еще приду, Женя… Непременно приду. Так скажи и товарищам. Это не конец!

Перейти по льду Немышлю, пересечь железную дорогу и скрыться в комнатушке на Корсиковской, где весной процветала коммуна рабочих парней, — дело десяти минут.

Хозяин домика не удивился больничной одежде Артема. Молча дал переодеться. Жив, невредим — вот и слава богу. Но сам Федор не радовался. Тревожила судьба товарищей, — он еще не знал, что они тоже ушли. Злился на себя. И как он забыл в комнате Даши пальто, а в нем отличный паспорт на имя умершего в больнице некоего Ивана Лихонина? Такому документу цены нет! Но потеря его не главная беда. Успела ли Базлова спрятать его пальто до прихода полиции?

А тем временем Тутышкин, Даша и Женя Смирнова не скрывали радости. Спасены все вожаки харьковского подполья! Только Саша Васильев, схваченный в вестибюле больницы, теперь сидел там же под охраной и лихорадочно обдумывал план побега.

К полудню в лечебницу прибыл врачебный инспектор господин Советов и сразу позвонил из конторы Базловой:

— Пропустите в свое отделение полицию.

Вместе с городовыми и жандармским унтером в платный пансион вошли старший фельдшер Грабовский и агент охранки в штатском. Взяв Базлову за руку, фельдшер доверительно шепнул ей:

— Где Артем? Я незаметно выведу и спрячу его.

Зная насквозь этого лизоблюда Якобия, та сухо отрезала:

— Откуда быть здесь Артему? Не верите — ищите.

Полиция вторглась в комнату Базловой, и шпик сразу обнаружил мужское пальто, а в нем паспорт.

— Его пальто, Артемово! Но паспорт… Кто такой Иван Лихонин? — обернулся он к Даше.

— Муж, — произнесла та твердо. — Его пальто и вид.

— Поздравляю вас, госпожа Базлова, с закон-ным-с! — гнусно ухмыльнулся Грабовский. — Только не-хорошо-с, что коллег не пригласили на свадьбу! Как же так? Тайны, сплошные тайны… А?

Даша молча пожала плечами.

Грабовский, шпик и полицейские гурьбой вошли в ближайшую палату, но вскоре в панике выскочили оттуда. За ними мчались разъяренные сумасшедшие, швыряя табуретки, посуду, доски с коек. Полицейских били чем попало, рвали на них волосы и одежду. Растерзанные стражи порядка скатились по лестнице в вестибюль.

Суматоха спасла арестованного Сашу Васильева. Выбежав во двор, он теперь мчался по аллее. Стражники открыли по нему стрельбу. Но Васильев перемахнул через, забор и скрылся в саду купца Дудукалова.

Ротмистр Аплечеев так живописал события на Сабуровой даче:

…Нелегальный «Артем» скрывался во время обыска в больнице, как я указывал, но надлежащих, мер к изъятию его оттуда принято не было. Распоряжавшийся обыском жандармский офицер послал по палатам сумасшедших данного мною в его распоряжение полицейского филера для опознания «Артема», но без надлежащей охраны, последствием чего было то, что, как только агент появился в одной из палат, ему нанесли несколько ударов и заставили бежать…

Аплечеев догадывался, что Базлова натравила больных на полицию. Но как доказать?

…опознание «Артема» среди больных было невозможным, и сделанная в этом направлении попытка грозила бунтом всех больных, набрасывавшихся на агента отделения. «Артем» остался, таким образом, не арестованным…

Преувеличив угрозу всеобщего бунта больных, Аплечеев с облегчением вздохнул. Вообще-то даже хорошо, что больные основательно вздрючили городовых! Не признаваться же, что полиция глупо проворонила Артема еще до обыска помещения?

Жандармский ротмистр верил: Артем непременно вернется на Сабурову дачу. Не из тех он, что бросают начатое.

Охранник угадал. Федор пренебрег опасностью.

За несколько дней до Нового года он постучал в дверь отделения Базловой. Та открыла дверь и обмерла:

— Артем?! Входи скорее! За нами день и ночь следят.

— Ничего, — успокоил ее Артем. — Я на время уеду из города. Но вы должны знать, где теперь явка, с кем связаться. Запоминай… — И, раза три повторив тайные адреса, он стал прощаться.

Подойдя к окну, Даша пальцем протерла в заиндевелом стекле пятачок и долго рассматривала зимний парк. Внезапно отпрянула, испуганная и бледная. Такой ее Федор никогда не видал.

— Конная стража! — воскликнула Базлова. — Теперь не уйти.

— Ничего, — сказал Федор. — Колотись, бейся, а все надейся!

Подымаясь на второй этаж больницы, пристав первой части Сизов был уверен в удаче. Наконец-то! Именно ему судьба предначертала взять главаря харьковских большевиков.

Базлова открыла дверь, и пристав сунул ей бумагу на повальный обыск всей лечебницы и арест Артема Тимофеева.

— Нуте-с, дорогая! — почти добродушно ворковал Сизов. — Где он? Нам доподлинно известно: преступник вошел к вам ровно тридцать пять минут назад. Отпираться бесполезно! — И, наслаждаясь своей осведомленностью, деловито добавил — В которой палате? Или снова почивал в вашей комнате?

Базлова произнесла, запинаясь:

— Ах, вы о мастере? В туалете испортилась «эврика»… Пришлось вызвать слесаря. Но, кажется, он уже закончил ремонт…

Сбивая сапогами половики, городовые торопливо и шумно двинулись по длинному коридору за фельдшерицей и своим начальником.

Вдруг дверь ближайшей палаты распахнулась, и два дюжих молодца вынесли оттуда на носилках покрытое простыней тело.

— Посторонитесь, господа… — мрачно бросил передний служитель. — Не зацепить бы вас ненароком: больно узок коридор. — И обернулся ко второму — Заноси, заноси покруче!

Чины полиции прижались к стенке, а пристав скинул шапку и перекрестился:

— Мда-а… Все там будем. — И к Даше; —Часто у вас такое?

— Не очень, однако случается… Недоглядели — повесился. Никак не успокоим больных после первого обыска, а вы с новым…

Сконфуженно кашлянув в руку, пристав туже натянул перчатки. Может, приподнять простыню и глянуть на самоубийцу? Но представив себе лицо удавленника, раздумал.

Городовые затопали по коридору дальше, а служители спустились со своей ношей по широкой лестнице и потащили ее через парк в больничную церковь. Шли мимо городовых и служащих Сабурки, высыпавших во двор. Низший персонал больницы ждал, пока выведут арестованного, — люди хотели в последний раз увидеть Артема. На носилки, мерно покачивавшиеся в такт ходьбы служителей, они даже не обратили внимания. Таксе здесь бывает…

А служители с «усопшим» уже в часовне. Переложив тело в гроб на высоком постаменте, они накрыли его крышкой и удалились. Потом вернулись с молотком и гвоздями — заколотить гроб. Церковь не отпевает самоубийц. Утром его зароют на пустыре за кладбищенской оградой и даже креста не поставят.

Гроб с покойником трясся на постаменте, ходил ходуном, крышка на нем подпрыгивала, как на вскипевшем чайнике.

Служитель помоложе хватил по крышке молотком и воскликнул:

— Да воскреснет Артемий, да расточатся враги его!

Сбросив крышку, Федор сел в гробу и радостно захохотал:

: — Еще немного, и я превратился бы в сосульку. Ну и мороз?

Спрыгнув с постамента, он дробно застучал сапогами о каменный пол и стал приседать, размахивать руками, чтобы согреться.

Вскоре темный вечер и добрая вьюга замели Артемовы следы.

Прошло лишь четыре месяца с тех пор, как Федор Сергеев выскочил из гроба на Сабурке, а сколько за это время произошло событий!

Снова Фрося Ивашкевич посадила его на товарный поезд, и он благополучно добрался до Екатеринослава. Дней десять отдыхал у Дарочки в Сурско-Михайловском, но вскоре истомился без дела и махнул в Питер. Там Ленин и цекисты готовили новый съезд.

Питерские и приезжие большевики встречались с Владимиром Ильичем в рабочем клубе Нарвского района и в партийном издательстве «Вперед». Сергеева поразила человечная простота и скромность Ленина. Ильич давал подпольщикам советы, порой и чисто житейские. Расспрашивал подробно обо всем, и его глаза поблескивали лукавой хитрецой. Владимира Ильича интересовали настроения рабочих, он доискивался причин успеха или провала забастовок и восстаний. О чем говорят солдаты, крестьяне? Ленин часто задумывался, затем ставил новый вопрос. Рассказы Артема о том, как они одурачили губернатора, водили за нос жандармов и шпиков, вызывали у него заразительный смех. Ленин долго присматривался к Сергееву и наконец сказал:

— Вот что, Артем… А харьковчане-то выставляют на съезд именно вас! Даже письмо прислали… Поезжайте-ка к ним. Надеюсь» вернетесь уже с мандатом делегата от рабочих-большевиков! Архигорячо там, но верю — приедете сюда не на щите, а со щитом. — И с шутливой серьезностью добавил — Такие, как вы, — ценнейшее наше партийное «имущество»!

В город, ставший ему родным, Федор прибыл в середине марта. Жандармы сильно опустошили подполье. Но братья Бассалыго, Степа Россохатский и Васильев с новой силой орудовали в подполье. Отличную смену выпестовал Артем!

Первую сходку созвали на памятном Кирилло-Мефодиевском кладбище. Рабочие дружно голосовали за делегирование Артема на съезд.

Не успели разойтись, как патрульные дали сигнал тревоги:

— Казаки и конная стража! Окружают кладбище…

Все было как прошлой весной, только нынче враг загородил все подходы к укромным местам. Артем скомандовал:

— Бегите в открытое поле! Кони не пройдут — вспахано!

Лошади вязли в рыхлой и влажной земле, храпели. Казаки спешились и открыли стрельбу по черным силуэтам, тающим в ночной тьме.

Подхватив раненых, большевики спустились в Глубокий яр за паровозостроительным заводом и к утру вышли на Основу.

Еще одну сходку провели днем в мастерской на Нетеченской улице, почти в центре города. Но и на этом собрании затаился предатель. Когда Федор и Дима Бассалыго вышли на улицу, им на первом же перекрестке преградили дорогу шпик и городовой:

— Кто такие? Паспорта!

Федор рванулся, но полицейский держал его крепко. Тогда Дима дал фараону подножку, а Сергеев пихнул его в грудь, и тот кубарем покатился по мостовой. Шпику тоже досталось. Парни бросились в переулок, но там их ждали еще трое городовых.

Отвлекая врагов, Дима ринулся в одни ворота, а Федор — в калитку на противоположной стороне.

Раздались выстрелы, и в ответ более гулкие. Дима прикрывает его… Федор взлетел по приставленной к чердаку лестнице и ногой отбросил ее. Через слуховое окно вылез на крышу и огляделся. Топот, свистки, но городовых не видно. Надо удирать, а то на съезде одного делегата недосчитаются!

Лавируя меж труб, скользя по железу, цепляясь за коньки и обламывая ногти, Федор уходил от преследователей. На одном доме его обнаружили и обстреляли. Что-то ожгло бок… Сбросил пальто, чтобы не мешало, шапку давно потерял. Плохо, что гонят к центру города, а не в сторону окраин! Одноэтажные и двухэтажные домики кончились, перед беглецом выросла громада высокого здания. Куда теперь?

Во дворе полно солдат, но это не казармы, а, кажется, госпиталь. И он крикнул вниз:

— Хлопцы! Меня ловит полиция. Но я не какой-нибудь уголовник, а большевик. Может, спрячете?

— Коли большак, сигай сюда смело, — сказал солдат на костылях.

— Не робей, паря! Ты по трубе, по трубе.

— Скореича, а то пымают! — поторапливал Федора солдатик с завязанным глазом.

Федор спрыгнул во двор и сразу оказался в гуще раненых солдат. Кто дал шапку, кто шинель, а кто сунул в руки палку. Его ввели в здание и возле одной двери сказали:

— Заходи смело. Там душевный дохтур! Тринклером зовут… Он тебя в участок не сдаст. Не сумлевайся.

Пожилой врач с полуслова понял Федора. Усадил и забинтовал лицо.

А в коридоре уже топали сапогами полицейские. Кто-то взялся за ручку двери и приоткрыл ее. Не будь у Федора забинтованы глаза, он увидел бы премерзкую рожу полицейского унтера.

— Сбежал преступник, ваше благородие. Случаем…

— Вон! — вспылил Тринклер. — Тут госпиталь для увечных защитников отечества. Убирайтесь!

Изрытая оспой усатая морда сконфуженно притворила дверь.

Поздно вечером Федора вывели через парадный ход на улицу, и сестра милосердия, сев с «раненым» на извозчика, отвезла его по указанному адресу.

Повезло в тот день и Диме: с трудом, но оторвался от преследователей.

Из Харькова в Петербург Федор вернулся в начале апреля. На явке его и делегата из Донбасса Ворошилова принял член ЦК — меньшевик. Глянув на парней в рабочей одежке, он спросил: «Б-б-большевики, к-ко-нечно?» — «А как же!» — ответил Клим. «Т-т-тогда к-ка-титесь к своим в техноложку!» Приятели все же поинтересовались: «Нет ли тут на явке товарища Ленина?» Взъерошенный заика только выпучил на них глаза. Уже на улице, сообразив, в чем дело, Федор сказал: «Видно, Ильич тут сильно допек меков!» Ворошилов согласился: «Да уж наверное спуску им не дает».

В одной из лабораторий Технологического института их приветливо встретила Надежда Константиновна Крупская. Регистрируя делегатов, она сказала:

— С вами хочет побеседовать Владимир Ильич. Приезжайте завтра днем на станцию Куоккала. С Финляндского… Спросите дачу «Ваза».

Сегодня счастливцев было восемь — кроме Федора и Клима, делегаты от рабочих Иваново-Вознесенска, Урала и Тулы. У калитки бревенчатой дачки, стоявшей в негустом лесу, на отшибе, гостей встретила какая-то девушка.

— Нам бы Отца… — сказал Федор.

И вот они в солнечной опрятной комнате, рядом с Лениным и Крупской. Обстановка скромная — табуретки, садовая скамейка, две аккуратно застланные кровати. В простенке столик, заваленный книгами.

Началась живая и непринужденная беседа. Ильич спросил у Ворошилова, под какой фамилией его знают в подполье.

— Антимеков! — представился тот и поспешно пояснил — То есть против меньшевиков.

Выдумка луганца понравилась Ленину, он захохотал.

— Нет, это просто здорово! Правда, Надя? — И, вдруг посуровев, спросил — А нет ли среди вас и Ни-бе-ни-меков? Так сказать, неопределенных, готовых скатиться в болото соглашателей?

— Что вы, Владимир Ильич! Мы крепкие беки!

Быстро свечерело. За деревьями у станции шумели поезда. Делегаты не заметили, как за беседой минуло часа три. Вскипятив на керосинке чай, Надежда Константиновна поставила на стол свежие баранки. Все было здесь по-хорошему просто и сердечно. Провожая гостей, Владимир Ильич сказал полушутя:

— Дайте-ка я вас освидетельствую перед заграничным путешествием! Вот вы, например… К чему эта цепочка от часов поперек живота? И картузик долой! Шнурочки с шариками вместо галстука и чесучовые манишки «фантази» тоже бы не советовал… Примите облик рядовых европейских пролетариев. Вышитая сорочка — это уж вовсе зря! — И он добродушно рассмеялся. — В Стокгольме эти чисто отечественные детали привлекут внимание царских сыщиков. Они, голубчики, и там нас не оставят!

Возвращаясь со съезда на родину, делегаты из Иваново-Вознесенска всячески уговаривали Федора переехать из Харькова в их текстильный край. Тянули к себе на Урал пермяки и екатеринбуржцы, а Клим Ворошилов звал в Донбасс. Сергеев колебался. И тут вмешался Владимир Ильич:

— Пробирайтесь-ка, Артем, в Пермь: замените арестованного Свердлова! Будем завоевывать Урал — там оживились эсеры и анархисты. Зовите надежных харьковчан, на которых сможете опереться. Урал меня крайне тревожит!

И вот Федор Сергеев уже в Перми. Август 1906 года.

Недоверчиво разглядывали уральцы-подпольщики широкоплечего парня в кепке и темно-голубой косоворотке. Удержит ли он после Свердлова в своих руках все нити руководства, сможет ли стать авторитетом?

Колесил по таежному седому Уралу — широко раскинулась Пермская губерния! Екатеринбург, Уфа, Лысьва, Нижний Тагил, Кунгур, Алапаевские заводы… Где только не побывал, чего только не повидал! Будничная работа солдата партии. Полуголодный, плохо одетый, спал на чердаках, в охотничьих избушках и просто у лесного костра. Ночуя в семье рабочего, нянчил детей, пока хозяйка налаживала ужин. Везде собирал разметанных полицией дружинников, сколачивал новое подполье.

На Бисерском заводе чуть не попал в беду. День толкался по цехам, вечером в избушке рудокопа Ермакова беседовал с горняками, а заночевал на сеновале. Еще затемно хозяин еле растолкал приезжего:

— Слышь, друг… Да продери глаза! Тута еще притаскались трое. Вчерась никак не могли. Просят кой-чего разъяснить. Али не выспался? Тогда пусть идут восвояси.

— Нет, что ты? Зови, зови товарищей! — вскочил Федор. Голова его была еще одурманена коротким сном.

Светало. Горняки, видно, прямо с ночной смены. Лица красны от рудной пыли, покрыты налетом динамитного дыма. Представление о революционерах у них довольно туманное. Им больше по душе эсеры, стреляющие в губернаторов и жандармов, анархисты-бомбисты, а не изнурительные стачки и кропотливая революционная борьба. Часа два Федор терпеливо разъяснял им смысл деятельности большевиков, ошибочность позиции меньшевиков.

— Ловко ты все вывел, паря! — одобрительно крякнул старый рудокоп и затянулся крепким табаком. — А эсеры-то, эсеры? Мы думали, они к чему путному нас зовут, а им надоть тот же лапоть!

Молодой горняк наклонился к уху Федора и шепнул:

— Ты не сильно тута задерживайся. Прознал я — стражники ищут агитатора. Похоже — тебя…

Ермаков запряг лошадь, кинул на телегу охапку сена и повез ночного гостя на станцию Теплая Гора по разбитой дороге. Близ вокзала их обогнал бисерский урядник. В пролетке у него худенькая девушка. Полицейский покосился на Федора, на его возницу.

Спрыгнув с телеги, Федор пошел в конец перрона, а урядник подозвал к себе Ермакова.

— Кто с тобой ехал в рыжем бобриковом пальто?

— Земский статистик, ваше благородие.

— Врешь! Почему его привез не земский кучер?

— Статистик знакомый, вот и попросил. Почему не уважить?

Пока урядник соображал, откуда у рудокопа мог взяться знакомый чиновник, к перрону подкатил поезд, и полицейский поспешил туда. Вокзальный колокол брякнул в третий раз, паровоз загудел. Федор вскочил на подножку, но только с другой стороны вагона.

Поезд миновал семафор, и Сергеев проскользнул в свое купе. Там сидела девушка, что ехала в пролетке с урядником. Между ними завязался разговор. Девушка-учительница разоткровенничалась и стала хулить самодержавие. Федор отвечал в том же духе.

И вдруг в купе ввалился урядник, о котором Сергеев успел забыть. Оказывается, устроив тут девушку, полицейский пошел в соседний вагон, где ехал его приятель, да там и застрял.

Вспомнив, что он «статистик», Федор стал припоминать сведения, почерпнутые в свое время у Авилова и Шурочки.

Девушка улыбнулась и прервала неловкое молчание:

— Папа, знакомься! Господин Ушкин, земский статистик.

— Очень приятно. Гусаков, — представился урядник.

— Далеко путь держите? — поинтересовался Сергеев.

— До станции Чусовская. Там в поселковой школе при заводе учительствует дочь, а я заодно повидаюсь со своим начальником приставом. А куда вы изволите, господин Ушкин?

— В Пермь, домой. Ох и надоели, признаться, эти разъезды! А надо. Наша наука статистика выясняет массовые явления общественной жизни людей. Основана на обширном их наблюдении, выраженном в числе и мере. С помощью статистического метода и учета открываем эмпирические законы. Таблицы, гомологические группы…

Урядник слушал с умным видом, поддакивая:

— Что говорить… Оно конечно! Не без этого, — кивал он своей чугунной головой.

На станциях бегал за кипятком, а дочь его кокетливо потчевала голодного «статистика» домашней снедью. Текла беседа об уральской природе, о здешнем быте и даже о жизни рабочих. Учительница возмущалась бесправием людей, заводскими строгостями. Не обращая внимания на отца, симпатизировала революционерам. Урядник краснел, ерзал, крякал, но однажды смущенно поддакнул дочери. Федор сперва лишь неопределенно покашливал, но вскоре тоже принялся за критику государственного строя.

С этими ангелами-хранителями он и доехал до Чусовской. Прощались на глазах у всей станции, как добрые друзья.

Кочуя по городам и заводам губернии, Федор понял: ему и другим революционерам, уцелевшим в Пермской губернии после весенних провалов, не под силу одним возродить подполье. Сам он не терял и минуты. За бешеную напористость и лишения, которым себя подвергал, уральцы прозвали его «Двужильным» и «Бесхлебновым». Но что толку? Хоть расшибись в лепешку, не ешь и не спи месяцами — все равно один не поднимешь всего…

В конце августа Сергеев поехал в Харьков. По дороге завернул в Москву к Мечниковым. Выслушав Федора, Шура воскликнула:

— Ты, Феденька, родился в сорочке! Братья Бассалыго давно тут, о тебе спрашивают! Васильев и Россохатский тоже сюда собираются. Возьми в Пермь и москвичку — Марию Игнатьевну. Примелькалась она охранке. Опытная профессионалка, каких мало.

— Давай, давай! Может, еще есть желающие? Всех заберу, всем найду работу. Не заскучают.

Увидев Федора, Дима Бассалыго чуть не расплакался:

— Ты ли, Артем? А я уж думал…

— Вот так-то, вечный студент. Поедешь со мной? Сторона, скажу я тебе, Димка, просто райская.

— Да с тобой — хоть на край света!

Костя Бассалыго остался у Мечниковых ждать Россохатского и Васильева, а Дима с Федором, прихватив двухпудовую корзину с нелегальной литературой, с трешкой в кармане отправились на вокзал. В Пермь, скорее в Пермь! Короткий разговор с машинистом — и полезли на тендер. До Нижнего Новгорода добрались благополучно, но явка в городе оказалась проваленной. Кто же их посадит на обещанный пароход, снабдит деньгами?

— Надо было в Москве взять больше. Ведь предлагали? — сказал Дима.

— Партийную копейку положено беречь.

Оставив Бассалыго на Сибирской пристани, Федор побрел на рабочие окраины. Слобода Фабричная, Солдатская… А Сормово? Народ на этой окраине революционный. Вот где можно найти нужных людей! Они и помогут.

На пустыре за Сормовом в одной из замшелых избушек светился слабый огонек. и что-то знакомое погромыхивало. Даже окна завешены большевистскими газетами «Эхо» и «Волна». Ухари, право, ухари!

Стукнул в стеклышко, и от забора на другой стороне улочки тотчас же отделилось три неясных силуэта. Из домишка тоже кто-то вышел. Скручивая на ходу цигарку, спросил негромко и лениво:

— Какой леший в окно брякает, работать мешает?

— Да вот, Кувалда, видишь, — кивнул один из патрульных на Федора, — чегой-то шатается по нашей улке, вроде бы что-то потерял. Может, оно на дне речном, а ты на суше ищешь? Не провести ли под руки к Волге, не пособить ли нырнуть?

— Вы бы, храбрецы, поосторожнее! За квартал слышно, как тискаете прокламации. Уже завоевали полную свободу? Тогда поделитесь опытом. Как именно?

— Вопросы задаешь? — зло вымолвил один, а остальные взяли Федора в тесное кольцо. — Видал, как сплетена верша? Туда сому есть ход, а назад…

— Тихо! Я с усами, да не сом. Известно и мне, где, какую и на кого ставить снасть. Тут другое дело, братцы, — выручайте!

Федор умел непостижимо быстро находить дорогу к сердцам самых суровых людей. Покалякали, покурили, куда-то сходил Кувалда, и к утру Сергеев вернулся на пристань с деньгами и узелком харчей.

— Чего-то добыл, разузнал? — обрадовался Дима.

— Ищущий да обрящет! — сладко зевнул Федор. — Все есть, даже «слово» к капитану парохода. Пошли! Отоспимся на славу.

Близилась зима. С неба срывался редкий снежок, река стыла, покрывалась серой чешуей тонкого льда. Пароход, на котором плыли Федор и Дима, уходил последним в верховья Камы.

На пристанях, кроме хлеба, купить было нечего. Но однажды путешественники сторговали у татар по дешевке половину конской ноги. Кок сварил ее, а потом долго клял бедных пассажиров:

— Испоганил котел кониной… Тьфу!

Кляча была старая, мясо жесткое и непривычное на вкус. Дима ел конину, кривясь и зажмурясь, а Федор похваливал:

— Ешь, ешь, от поганого не треснешь, от чистого не воскреснешь. Лошадь, да она чище любой свиньи! Зачем тебе сало?

Когда Федору надоедал пейзаж — голые рощицы, унылые деревушки на берегах Камы, стаи грачей и угрюмые волны, он в сотый раз принимался расспрашивать Димку о Харькове и харьковчанах.

Дима отрывался от книги.

— Корнеев? Я ведь уж тебе говорил — в бегах, как и Володька Кожемякин… Базлова в тюрьме. Тутышкина выпустили, но на Сабурку не вернулся. Стоклицкие подались на Кубань… Фрося будто бы отошла от организации.

— Ивашкевич?! Вот не ожидал, — удивился Федор. — А ведь казалось, в огонь и в воду. Если бы не она, меня бы сцапали.

— Еще покажет себя, — успокоил его Дима. — Уж очень охранка взялась за подполье, а интеллигенция перепугалась. А помнишь Володю Наседкина? Он тогда сбросил с крыши на солдат Охотского полка огромную пачку листовок.

— Ну-ну, что с ним? Как же, помню, бедовый юноша!

— Сделал, как ты ему присоветовал, — поступил добровольно в армию. Сказал: «Буду вести революционную работу среди солдат!» Что еще… Да! По приказу харьковского губернатора арестован гудок «отца» — паровозостроительного завода…

— Ври, да не завирайся! Гудок — не человек.

— Сам видел, как его сняли, опечатали. Ростом с меня, словно пятиведерный самовар, и тоже медный! В котельной распоряжался полицмейстер: «Теперь уж этот горластый не будет звать рабочих на забастовки, служить преступной связью меж заводами».

— Смешно и наивно! Болван. Разве этим революцию остановишь?

Неделя в дороге. У пристани Камско-Воткинского завода пароход, на котором плыли Федор и Дима, поставили в затон до весны. Реку уже властно схватывал тонкий ледок. До Перми по Каме еще верст триста, напрямую — двести, а до ближней станции железной дороги — около ста. И деньгам опять конец. Не то что телегу нанять — на харчи ни копейки! А тут еще груз — нелегальный, опасный.

Однако что раздумывать? Сергеев и Бассалыго подтянули пояса и зашагали к станции по замерзшей кочковатой дороге. Хоть одеты были легко, но через версту от них повалил пар. Диме поклажа казалась стопудовой. Он предлагал:

— Давай спрячем ее в лесу, а потом приедем за ней.

— Столько тащили, а теперь бросить? — говорил Федор и взваливал на себя двухпудовую корзину. Холодно, ноги от голода подкашиваются, но литературу надо доставить в Пермь.

Оглянувшись на трубы Воткинского завода, Федор сказал:

— Знаменитое предприятие! Такое поискать.

— Да ну его! — Дима вытирал пот и клал в рот щепотку снега. — Завод как завод… Грохот, копоть и соки из рабочего выжимают.

— Да будет тебе известно, что здешние умельцы-мастеровые сработали шпиль для Петропавловской крепости в Питере.

— Если мне и придется любоваться Петропавловской в натуре, то лишь из-за твоего упрямства. — И Дима с сердцем оттолкнул от себя корзину. — Безумие! В первой же деревне нас задержит староста.

— Нельзя нам заявляться в Пермь с пустыми руками, — упрямо твердил Федор.

Села обходили стороной, спали в лесу. Оборвались, продрогли и отощали. Три дня добирались до станции, а там сели на платформу, груженную чугунными чушками.

Вот наконец и желанная Пермь!

Созвав городской комитет, Федор представил пермякам Диму и остальных прибывших товарищей. Они обогнали его в пути. Диму назначили пропагандистом, его брата Костю — военным организатором, а Саше Васильеву поручили держать связь с партийными организациями губернии. Нашлась работа и Россохатскому. Мария Игнатьевна сидела надувшись и наконец взорвалась:

— Наговорил мне ваш Артем про этот Урал! Дескать, не край, а сущий рай. А у вас тут уже в ноябре за двадцать градусов мороза! Знала б — оделась потеплее. Уговорит и покойника…

Все расхохотались. А Федор смущенно улыбнулся:

— Не волнуйтесь, Мария Игнатьевна! Приобвыкнете… Скоро здесь небу станет жарко. Поедете в Кунгур — он южнее Перми, и организация там самая сварливая, беспокойная — озябнуть не даст.

Когда смех утих, Федор высказал свои соображения. Революция пошла на убыль, но правительство чувствует себя неуверенно и потому созывает Вторую Государственную думу. Надеется обмануть народ этой жалкой подачкой, утихомирить его революционный пыл. Но изменилась тактика большевиков — не бойкот, а участие в выборах! Дума должна стать местом для обличения самодержавия.

Приезд Артема приободрил пермяков. Рабочие сравнивали его со Свердловым: «Из одного теста!»

Слова Ленина: «Завоевать Урал» — стали девизом Федора. Он сплотил вокруг себя все честные и преданные революции силы пермяков, даже многих из тех, кто раньше склонялся к эсерам или меньшевикам. Организация скоро сильно увеличилась. Свыше семи тысяч членов партии!

Однажды полиция произвела настолько тщательный обыск на квартире у Федора, что даже тесто у хозяев в квашне переболтала. Федор переселился к братьям Бассалыго, потом перебрался к железнодорожнику Алеше Шпагину — Кувалде, которого сманил сюда из Сормова. А сейчас, когда рабочие Урала выдвинули Шпагина в депутаты Государственной думы, Федор стал иногда ночевать в городской библиотеке — «Смышляевке», в каморке сторожа Якова. Здесь был открыт пункт по подготовке выборов депутата в Думу от «неимущих слоев населения», здесь же подпольщики хранили нелегальную литературу и даже заседало окружное бюро партии.

Как ни странно, охранка не устраивала обыска в библиотеке. Видимо, чего-то выжидала.

В читальне сидели явные шпики. Листая журналы и книги, они внимательно наблюдали за посетителями.

Паролем подпольщиков служили слова, обращенные к библиотекарше Зое Будриной:

— Дайте-ка мне второй том «Капитала» Маркса! Нет? Жаль, жаль…

Но вскоре заменили пароль более осторожным: «Что-то не вижу «Дружеской речи»?» — так называлась газета черносотенцев. Перед закрытием читальни Артем подавал команду:

— Ну-ка, дружище Яков, ставь самоварчик.

Кто-нибудь отправлялся за колбасой, за сахаром и булками. Шум, разговоры, все снуют по залу под перекрестными взглядами сыщиков. Пора выживать их отсюда! Чтобы напугать шпиков, Артем вполголоса, но так, чтобы слышали все, говорит библиотекарше:

— Зоя! Веревочку б, а?

Ближайший филер бледнеет, начинает ерзать на стуле.

— Зачем вам веревочка, Александр Иванович? — невинно спрашивает библиотекарша, а Федор отвечает приглушенным басом:

— Видите того, в углу? Притащился за мной.

Сыщик не выдерживает и опрометью вылетает на улицу.

— Одной собакой меньше, — удовлетворенно кивает Федор и снова оглядывает зал.

Наконец остаются только проверенные люди. Федор часто брал у Зои почитать на сон грядущий литературные новинки. Как-то она дала ему декадентский альманах «Шиповник». Поздно ночью, когда Будрина еще возилась с карточками каталога, он выскочил из комнаты Якова:

— Ну и дрянь этот Сологуб с его «Навьими чарами»! Гниль, упадничество.

— Да ведь нынче многие так пишут.

— Выбросить все подобное из народных библиотек, выбросить! Возьму-ка я лучше Шекспира.

Великим англичанином Федор зачитывался до утра. Драматург умел гениально раскрыть в своих пьесах богатство и противоречия человеческой натуры, показать величие и падение человеческих душ, обнажить людские страсти, зло и общественные пороки, талантливо переплести трагическое и комическое. Вот почему Федор иногда среди ночи вдруг разбудит товарищей и кричит:

— Нет, невозможно, весь сон к чертям! Слушайте же, слушайте! — и с чувством декламирует:

Ну, скажите, что это не про нас и не про самодержавие?

Собрание на квартире учительницы Ольги Патлых кончилось, и Федор, соблюдая обычную осторожность, выскользнул на улицу. Расходились по одному. Мороз пощипывал щеки, под ногами приятно похрустывал еще крепкий мартовский снежок. Зима на Урале долгая.

Квартала через три Сергеев довольно усмехнулся: кажется, обвел здешних шпиков! Они в последнее время не давали житья.

И вдруг Федор услышал за спиной торопливые шаги. Не оглядываясь, одним боковым зрением он уловил позади себя чью-то тень. Сергеев вильнул в сторону, но навстречу выскочили городовые с револьверами в руках:

— Стой! Руки вверх!

Прикинувшись обывателем, на которого напали грабители, Федор бросился в переулок и заорал:

— Караул, грабят!

Прием не удался. Впереди еще полицейские. Сбив Федора с ног, они с трудом связали его. Силен, как таежный медведь!

Федор пришел в себя лишь в тюремной камере. Тяжелая дверь захлопнулась за ним с визгом и скрежетом.

«Замурован, отрезан от жизни…» — вспомнились Сергееву невесть откуда взятые слова. Из песни или из книги, а может, просто кто-то их произнес. Замурован — да! Но от жизни не отрезан. И здесь есть жизнь — своя, конечно. Что ж… Отведаем харчей еще и пермской тюрьмы.

Сейчас, лежа на тюремной койке, Федор недоумевал: почему фараоны обыскивали его с опаской? Словно он был обвешан бомбами. Странно, очень странно… И это «руки вверх!». Так обычно берут не политических, а опасных убийц.

На допросе многое прояснилось. Следователь гаркнул:

— Попался, душегуб! Фамилия, откуда родом, звание?

— Не тыкайте, — строго сказал Федор. — Паспорт у вас. Щуплый следователь насмешливо разглядывал узника.

— Политического из себя строишь? — с издевкой произнес он и зашипел, как гусак: — Не ври, разбойная морда! Нам доподлинно известно — ты из шайки Лбова! В каком она сейчас лесу?

«Лбовец? Вот оно в чем дело!» — изумился Сергеев, еще не зная, радоваться или печалиться. Итак, его приняли за одного из тех дружинников-боевиков, которые в позапрошлом, 1905 году, после поражения на Мотовилихе — пермском пушечном заводе, — ушли в тайгу. «Лесных братьев» — так они себя назвали — возглавил беспартийный Александр Лбов. Малограмотный, безумно смелый, он ранее служил в царской гвардии. Но из казармы, с ее муштрой, карцером и рукоприкладством офицеров, он вынес лютую злобу на самодержавие. Дерзкие налеты Лбова на полицейские участки, ограбления банков и почтовых поездов наводили страх на местные власти. Зато бедный люд всячески помогал «лесным братьям». Но партизанщина и «эксы» мало-помалу превращали лбовцев в обыкновенных разбойников, обреченных на виселицу и каторгу. Партия осуждала авантюры лбовцев — они приносили больше вреда, чем пользы, порочили революцию. Немало сил потратил Федор на то, чтобы вырвать из глухой тайги вчерашних дружинников, попавших на удочку эсеров и анархистов. Но многие еще в лесу. И вот…

— Какой я лбовец? — пожал плечами Федор. — Чушь!

— А кто же ты тогда?

Федор ответил не сразу. В самом деле — кто же он тогда? Не признаваться же, что он руководитель пермских большевиков!

— Кто я?. — произнес наконец Федор. — Только не лбовец! Иногда меня называли Александром Ивановичем! А родных, фамилии и звания своего не помню.

Как ни бесновался, ни угрожал следователь, Сергеев ничего не сказал. Пришлось прекратить дознание.

Потянулись на «романовской даче» тоскливые и голодные дни, а за ними недели. Федор не раскрывал свое истинное лицо. Любая обмолвка поможет следователю добраться до правды. А придумать более удачную версию, чем та, что он лбовец, Сергееву не удавалось. Оставалось жить «Иваном Непомнящим» — таких было полно по тюрьмам и на каторге.

Но что там на воле, кто арестован, кому посчастливилось избежать этой участи? А он все еще подследственный… Не дают книг, бумаги, он лишен прогулок и права переписки. Стучал в стену, но ответили нечто малоразборчивое. Он в башне, общие камеры далеко. И все же из этого невнятного стука Федор понял: арестовано после собрания не много людей. Но если все же часть комитета взята, почему его считают лбовцем? Значит, товарищи не выдали его.

Ночь… Самое тяжкое время в тюрьме — ночь. Не спится Федору. Как вести себя дальше? Не с кем даже посоветоваться. Эдак до самой смерти просидишь под замком!

Тихо в одиночке, как в склепе, только солома шелестит в полуистлевшем тюфяке да сердце бухает набатом, словно зовет на помощь. Под потолком камеры окно с кусочком неба. Оно темное, а на нем видны бледные звезды и отражается марево городских огней. Сергеев понимал: враг обезвредил его и теперь начнет подрывать и подтачивать его физические силы. Не бывать этому!

Федор сжимал кулаки и вскакивал. Бег на месте, глубокое дыхание и гимнастика. Съедать все, что приносят: омерзительно синюю кашу, пустую баланду и клейкий хлеб… Выцарапывал ногтем на сырой штукатурке формулы по механике, любимые стихи.

Днем минут десять отогревался в сводчатой комнате следователя. Тот задавал ему одни и те же вопросы:

— Имя, фамилия, откуда родом? Говори!

— Запамятовал, все запамятовал.

— Может, политик? Да еще из столичных штучек.

— Проверяйте, коли не лень.

Но сегодня следователь ошеломил его:

— Надоело с тобой вожжаться. Не один ты у меня! Засудим как бродягу.

Все внутри у Федора содрогнулось. Каторга вкупе с уголовниками! Вот чем обернулось его молчание… Что же делать?

Но вечером — неожиданная радость: перевели в общую камеру подследственных политических. Эсеры, анархисты и меньшевики, к счастью — и ленинец Гриша Котов. Федор сделал вид, будто не знает его, только подмигнул незаметно. Дескать, позже растолкую все, а пока — молчок! В камеру наверняка подсажен провокатор.

Когда все уснули, Котов рассказал, что в ту мартовскую ночь, после собрания, успели уйти все делегаты, избранные на Пятый съезд партии, в том числе харьковчане — Дима и Костя Бассалыго. Россохатский и Саша Васильев тоже избежали ареста. Протоколы собрания во время налета полиции успели выбросить в форточку, ко городовые утром нашли их за домом в сугробе, и теперь следователь изводит арестованных: что за Артем фигурирует в протоколах и кто из них этот Артем? Все, конечно, открещиваются от протоколов и от «какого-то Артема». Была обычная вечеринка, вот и все.

— Добро, — сказал Федор. — И впредь так держитесь.

То, что друзья и все делегаты съезда на воле, — просто отлично! Обидно только, что он, Сергеев, тоже избранный делегатом, не увидит Ленина. Но Ильич останется доволен: Урал крепко завоеван большевиками! В числе делегатов от этого пролетарского края и сам Владимир Ильич.

В каждой тюрьме своя, особая жизнь. Узники отрезаны от мира. Но связь с ним не обрывается. Она поддерживается через поступающих в тюрьму и уходящих на волю, через подкупленных надзирателей.

Еще шире связи внутри самой тюрьмы. Перестукиваются из окна в окно, с этажа на этаж, опускают на ниточках письма, во время прогулок под ноги заключенным летят хлебные шарики с записками.

Партийные друзья настоятельно советовали Федору: «Назови настоящую фамилию, иначе с тобой расправятся как с бродягой; Да, ты политический, но улик-то против тебя нет?»

Сергеев и сам понимал бессмысленность дальнейшего поединка со следователем. Время выиграно, подполье снова окрепло, никто не пострадает от его признания, с него снимут клеймо лбовца.

На очередном допросе он заявил следователю:

— От прежних показаний отказываюсь. Я — Сергеев Федор Андреев из деревни Проваторовой, Фатежского уезда, Курской губернии.

Следователь не обрадовался этой новости:

— Скажите пожалуйста! С чего бы это на правду потянуло?

— Не хочу быть Иваном Непомнящим. В кошки-мышки играть.

— Хм-м… Значит, ты Сергеев? Федор? — задумчиво произнес судейский чиновник» — Это еще надо, чтобы кто-то подтвердил!

— Перестаньте тыкать! Записывайте адрес родителей.

— Ага! — оживился следователь. — Политический?

— Да, я противник самодержавия. И только.

— И только? Ну, это мы еще посмотрим! Кажется, вы и есть та самая персона, которую мы давно ищем…

Федор не обратил внимания на эти слова — так облегчило его признание. А следователь всполошился. Несомненно, задержанный — важная птица из пермского подполья!

В камеру Федор вернулся веселый:

— Уф-ф… Наконец-то сбросил чужую личину!

Теперь надо воспользоваться привилегиями, вырванными революцией для политических заключенных. Отныне ему перестанут «тыкать», дадут бумагу и книги.

Прошло два месяца. И снова в сердце тревога. Адрес родителей он дал правильный. Почему же отец не удостоверяет личность родного, хоть и не очень любимого сына?

Минуло еще недели три, и Федора наконец вызвали на допрос.

— Кто же вы в действительности — Александр Иванович или по-прежнему Непомнящий? — язвительно вымолвил следователь. — Уж, во всяком случае, не Федор Сергеев!

— Как это так — «не Сергеев»?! — воскликнул Федор. — Я Федор Сергеев, и никто иной.

— Не валяйте дурака! Отцу показали в полицейском участке Ак-Булака вашу фотографию — фас, профиль и во весь рост. Но он ответил, что не знает такого.

— Неправда! — побледнел Федор. — Быть такого не может.

— То, что у него есть сын Федор, господин Сергеев подтвердил. Этого он не отрицает, но… Почему вы решили присвоить именно эту фамилию? Федор что — мертв? Рассказывайте все без утайки!

— Покажите мне письмо отца.

Раскрыв папку, следователь протянул Федору подшитую к делу бумагу.

Действительно, почерк отца. Он не признавал на снятой в тюрьме и показанной ему фотографии своего сына. Следователь наслаждался растерянностью арестанта. Раз нельзя его обвинить в политических преступлениях, надо судить по другой статье. По всему — опасный человек…

— Объявляю ваши последние показания ложными, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Возвратясь в камеру, Федор сел за письмо:

Здравствуйте, дорогие родители! Волею сил, от меня не зависящих, я оказался снова там, где Вы меня видели в Москве и в Воронеже. Вам это, вероятно, уже известно. Мне подали заявление, в котором Вы, на предъявление Вам моей фотокарточки, меня не признали… Эта история с Вашим отказом грозит принять неприятный оборот. Раз Вы заявляете, что я не Ваш сын, мне предъявят обвинение уже по уголовному делу, по ст. 951, которая грозит 3 1/2 годами каторжных работ…

Федор так разволновался, что приписал на полях наивное:

Папаша, может быть, Вы меня не узнали, потому что пять лет назад у меня не было ни усов, ни бороды?

Теперь оставалось набраться терпения и ждать ответа. Время в тюрьме заполнял разумно. Читал, отсыпался за все свои бессонные ночи, а затем брался за учебники механики и английского языка. В тюрьме еще не наступила пора жестоких притеснений: позволяли навещать друзей в соседних камерах, устраивать диспуты. Вскоре Сергееву, любимцу тюрьмы, заключенные дали новую кличку — «Федя Громогласный». Федор громко протестовал против драконовских правил, ущемляющих и без того жалкие права арестантов и достоинство человека. Его голос слышен был на всех этажах тюрьмы.

Месяцы бежали за месяцами, а следствию не видно конца. Минула весна, настало лето, пожелтели и опали листья на березах, стукнули первые морозы, а отец все не присылал ни писем, ни спасительного признания о том, что на предъявленной ему фотографии действительно снят его родной сын.

Сперва Федор грешил на тюремную цензуру, а потом догадался: отец зол на него, непутевого, никак не может простить блудного сына, не пожелавшего стать «приличным человеком», его помощником. Но в душе Федора еще теплилась надежда: может, старик просто боится повредить ему своим признанием?

И Федор решил написать в Сурско-Михайловку. Как он раньше не сообразил?! Оттуда непременно откликнутся!

Милая сестра Дарочка, признай хоть ты меня, раз отец родной отказался и не признал. Но я на него не обижаюсь…

Над головой Федора сгущались новые тучи. Следствие умышленно затягивалось. Но сколько можно держать в тюрьме человека, не предъявляя ему обвинения? Подследственный жаловался на произвол и уже порядком надоел губернскому тюремному инспектору Блохину. Этот главарь пермских черносотенцев стремился расправиться со строптивым заключенным. Повод вскоре представился.

На стене камеры Сергеева красовалась надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Блохин не счел за труд стереть восклицательный знак и дописать угольком — «в тюрьме». Инспектор ушел, а Федор продлил строку: «и на воле не давайте спуску кровожадным царским блохам!» Блохину доложили о дерзости острослова.

В тот же день Артема снова перевели в башню. Там уже сидел арестованный месяц тому назад Россохатский. Степана, с его чувствительной и поэтической натурой, тюрьма особенно подавила. Попал он в нее впервые. Федор всячески отвлекал товарища от невеселых дум, подбадривал его, но тот лишь печально смотрел сквозь решетку на октябрьское небо — то голубое, то затянутое снежными облаками. Иногда грустно мурлыкал сложенную им самим незатейливую песенку:

Тоскливо гляжу я на север далекий, По полю Украины родимой бредя, И мысленно вижу — сосновый, высокий, Колышется бронзовый лес там, гудя. Качаясь от ветра почти незаметно, Немолчно шумит он и жалобно стонет, Как будто бы плачет по-детски Иль с небом далеким свой говор ведет…

Как-то на прогулке в крохотном дворике для «башен-ников» Сергеева окликнул знакомый девичий голос:

— Федя! Получил из дому ответ?

Он поднял голову и увидел в окне женской половины тюрьмы задорное личико.

— Ты, Клава? Наконец-то свиделись! — помахал он рукой Кирсановой. Эта пермская большевичка недавно тоже «села». — Молчат мои. А твое настроение?

— Терпимо… Привет от Оли Патлых. Она со мной.

Всю прогулку он разговаривал с Клавой, благо надзиратель попался из сносных.

У Россохатского появились признаки душевного расстройства. То был тих и молчалив, то начинал буйствовать. Федор как только мог успокаивал товарища. Но однажды Рсссохатский поразил его:

— Оставь. Я просто притворяюсь. Повидал я сумасшедших на своем веку, изучил их повадки. Может, выпустят? Не то и впрямь помешаюсь. Не по мне неволя, замки и решетки…

Сергеев недоумевал. На самом деле парень повредился умом или задумал перехитрить тюремщиков и врачей?

Как-то Клава сообщила, что у одной из подследственных чахотка и все женщины требуют, чтобы больную отдали на поруки. Но тюремщики не собираются освобождать человека со смертельным недугом. И арестантки решили объявить голодовку.

— Обещаю: и мы поддержим! — горячо заверил Федор.

Целый день тюрьма перестукивалась, всю ее лихорадило, а вечером она загудела, затряслась и загремела. Политические били в железные двери кулаками и сапогами. Артем требовал вызова прокурора и кричал вместе со всеми:

— Отдайте на поруки больную, освободите ее, палачи!

Прокурор не являлся, и в ход пошли койки, табуретки, параши. Все это с ужасным грохотом летело в двери и окна камер.

Увлекшись обструкцией, Федор не сразу услышал запах дыма, а когда оглянулся, костер в углу камеры полыхал вовсю. В него Россохатский с сатанинским хохотом подбрасывал солому из тюфяков, бумагу, ножки от сломанных табуреток — все, что могло гореть.

Задыхаясь от горького дыма, Федор выбил оконное стекло. Загремели ключи, и в камеру ворвались разъяренные надзиратели. Сперва поволокли куда-то обезумевшего Россохатского, а затем и Федора. Били связками огромных ключей по голове, пинали ногами.

Очнулся Сергеев на полу в холодном карцере. Пощупал вокруг рукой. Один… Где же Степа?

Утром пришел прокурор. Он сказал:

— Больную временно выпустим. А вас обоих переведем в Николаевские арестантские роты. Там выбьют всю дурь.

— Не трогайте Россохатского. Костер зажег я… — сказал Федор. Знал: Степану не выдержать пребывания в «Николаевке».

Итак, судьба Сергеева была решена. Таких на волю не выпускают. В арестантских ротах — страшном застенке, упрятанном в глухой тайге, — заключенного ждут лишь пытки и мучительная смерть.

Об этом аде Федор давно был наслышан. Еще не предъявлено обвинение, еще не осужден, а закован в тяжелые кандалы…

Тюремный вагон потряхивало на стыках рельсов, сильно дергал на остановках паровоз, но арестанты крепко спали, положив головы на колени соседа. Иначе было нельзя — скованы попарно. Дремали и конвоиры, зажав меж ног ружья. В тусклом свете, падающем от свечи, лица их казались более мягкими и человечными, чем. днем.

Федор сидел на лавке крайним и, прислонившись виском к подрагивающей стенке вагона, смотрел на зимний пейзаж за окном. Через десять — пятнадцать верст из тьмы выплывало здание с одиноким фонарем. А вот и Чусовская… Здесь он прощался с урядником и его дочерью. Презанятная история! А это Теплая Гора… Проросло ли семя, зароненное им в сердца бисерских рабочих и рудокопов?

Поезд тронулся, блики фонаря упали на лоб его товарища по кандалам, осветило и других арестантов, отправляемых в страшную «Николаевку». Двенадцать человек. Лица землистые и небритые, искаженные перенесенными страданиями.

Сергеев глянул на арестанта, прикорнувшего на его коленях, и невольно вздрогнул. Аким, он же Леон Гольдман. Убежденный меньшевик и его личный враг. Судьбе угодно было распорядиться, чтобы человек этот все время вставал на его пути. Еще в Стокгольме Аким с трибуны съезда возвел на Артема поклеп, будто бы он в Харькове сам изготовил себе мандат делегата. Впрочем, обливали грязью и других большевиков.

А после нынешних успехов уральских большевиков меки совсем взбеленились и прислали в Пермь своего испытанного ревизора, члена ЦК Акима. Они ставили под сомнение правильность выборов.

— Да ведь наша организация выросла за год с четырех тысяч членов партии до семи, а ваша растаяла! Поэтому и делегатов у нас стало больше, — доказывал Федор. — Проще пареной репы.

Бурное собрание затянулось до утра. Большевики, считая Акима нечестным человеком, решили написать об этом руководству партии. Но в ту же злополучную ночь часть Пермского комитета была арестована, в том числе Федор и Аким.

Когда Сергеева перевели из башни в общую камеру, там сидел и Аким. Они так спорили, что слышно было на всех этажах тюрьмы.

— Да плюнь ты на него, Федя! — говорил Котов.

— Подлость, пакость! Нельзя держать в партии таких. Борьба должна быть честной.

Надзирателям надоело разнимать противников, и их рассадили.

И вот теперь они не только в одном вагоне, но и скованы одной цепью. А сейчас этот ненавистный Леон спит на его коленях!

В Кушву прибыли днем. Здесь их пересадили в вагончик горнозаводской узкоколейки. Ветка уходила на север, в глухой медвежий угол — Верхотурский уезд. Вскоре восточные склоны Уральского хребта исчезли из виду. Лапчатые ветви высоких елей, отягощенные снегом, поседевшие от инея простоволосые березы, густой подлесок с буреломом, а над колеей — узкая полоска низкого серого неба.

Поезд из трех вагончиков притормозил на вырубке среди необозримой тайги. Ни станции, ни селения, лишь в сторонке от дороги — кирпичная тюрьма, огороженная высоким частоколом. У ворот два дома для служителей и больница, похожая на сарай.

«Николаевка»… Отсюда почти не возвращаются.

После обыска в приемной этап построили. Начальник тюрьмы Жирнов выдавил на морщинистом лице подобие улыбки:

— С приездом, горбатенькие! Будем вас исправлять. Слыхал, непослушные вы. Но здесь надо расстаться с гонором и дерзостью. Иначе… — повысил он голос до визга, — раскаетесь! Я выколочу из вас политическую пыль! Поняли или разжевать на спине кнутом?

— Позвольте! — возразил Федор. — Мы не осужденные, а только подследственные и, вероятно, будем оправданы. Угрожать нам, а тем более бить — недопустимое превышение власти.

— Прекословить? — взвизгнул Жирнов и приказал помощнику: — Калачев! Обрати этого бродягу в осужденного каторжника. Ать, два, три!

Калачев, старший надзиратель Евстюнин и их подручные набросились на Сергеева. Наголо остригли, одели в арестантскую одежду и затолкали в одиночку. Хоть отцепили ненавистного Акима, и сегодня можно уснуть одному.

Весь второй этаж — камеры для политических. На первом — уголовники, а в подвале — неотапливаемые карцеры. Двери камер решетчатые, и надзиратель, прохаживаясь по внутренней галерее, видел и слышал каждого узника. Спать положено в шесть вечера, и стоило кому-нибудь поднять голову, как его отправляли в карцер.

«Николаевка» была полна заключенных, но везде стояла тишина. Надзиратель улавливал малейший шорох. Вот кто-то перевернулся во сне, и он уже орет:

— Эй, волки! Замрите.

Только глухие стоны из подвальных карцеров, где лежат истерзанные и избитые люди, порой нарушают жуткую тишину.

«Николаевка» — не городская тюрьма, где протест заключенных достигает цели, здесь нельзя голодовкой защитить человеческое достоинство. Раз об этом не узнают на воле — успеха не будет. И многие подчинялись варварскому произволу.

Но Федор не мог с этим мириться. И жизнь его потекла меж одиночной камерой и карцером. Потеряв счет времени, он пребывал в каком-то ожесточении.

Однажды в соседнюю одиночку привели новичка. Федор услышал, как надзиратель Евстюнин спросил:

— За что осудили?

— Сто двадцать шестая статья… — уклончиво ответил заключенный.

— Республики захотелось, каналья! Получай!

Раздался удар и жалобный стон. Бил Евстюнин смертным боем.

Схватившись за прутья двери-решетки, Федор с силой тряс их:

— За что людей мучаешь, изверг? Отпусти его!

Старший надзиратель ворвался к нему в камеру. Кривоногий, не лицо, а морда летучей мыши. Сергеев легко отбросил его. Не справившись с Федором, Евстюнин кликнул на помощь подручных. Прибежал даже Жирнов.

— В карцер его, миленького, в карцер! Ать, два, три!

Содрав с Сергеева одежду, тюремщики столкнули его вниз по лестнице. Упасть на ступеньки он не успевал — его подхватывали на свои кулаки надзиратели. Били нещадно, с каким-то зверским упоением до самого подвала. Жирнов бежал вслед и сладострастно повизгивал:

— Так его, родненького, так! Ать, два, три…

Босой, в одном исподнем, весь опухший и синий, Федор упал на обжигающий холодом каменный пол карцера. И сразу же почувствовал, что стал сползать вниз. Выплюнув выбитые зубы, он собрал последние силы и полез вверх. Но куда бы ни приползал — везде покатая плоскость, уцепиться не за что. В таком карцере с конусообразным полом он впервые. Ни стоять, ни лежать. Что за дьявольская пытка!

Силы его иссякли, и он съехал в самый низ воронки, на дне которой замерзала вода. Стояли лютые морозы, а карцер не отапливался. Раны Федора сочились. Выдержать здесь две недели? А на меньший срок сюда не сажали.

Очнулся Федор в тюремной больнице. Не сразу понял, где он, а поняв, слабо улыбнулся: «палата лордов»… Так называли арестанты это спасительное убежище. Большинство после карцера с конусным дном «съезжало» прямо на таежное кладбище, а уцелевшие становились инвалидами. И только могучий организм Сергеева каким-то чудом выдержал немыслимое испытание.

Избиение заключенных шло по известному всем распорядку. В будни истязали по ночам, а в табельные дни и воскресенье — при солнечном свете. Били пудовыми кулаками, плетьми из бычьей кожи, коваными сапогами и просто связкой тяжелых ключей.

Выстояв в церкви обедню и приобщившись божьей благодати, Евстюнин, напомаженный лампадным маслом, сразу после службы шел в карцер защищать «веру, царя и отечество». Спрашивал у истерзанного узника:

— В господа бога веруешь, нигилист-могилист?

Тот поспешно отзывался:

— Верую, как не веровать!

— А коли веруешь, эфиопская твоя душа, почему в политики записался, на царя-батюшку посягаешь? — И, перекрестившись истово, взмахивал кожаной палкой, набитой речным песком: — P-раз! Во имя чудотворной иконы пресвятой богородицы «Утоли моя печали»…

Палка-мешочек вроде бы мяконькая, но боль страшная. Следов не видно, а мясо от костей отстает.

— Перестань! — молил несчастный. — Я же сказал… Верую в отца, и сына, и святого духа. Чего тебе еще?

Но Евстюнин только входил в азарт:

— Во имя чудотворной иконы Киево-Печерской божьей матери… Два! Во имя богородицы «Всех скорбящих радости»… Три!

Бил, пока жертва не валилась замертво, пока не иссякал перечень чудотворных икон. А их на Руси много…

Но Федора Евстюнин бить перестал: никакого удовольствия! Тот пощады не просил, а только пугал надзирателя его же страхами:

— Воин царя Ирода, исчадие ада! Сатана по тебе давно скучает…

— Господь милостив, простит наши прегрешения… Кто, как не мы, обороняем его от нечестивцев? — неуверенно бормотал надзиратель.

С тех пор как Федор выжил в карцере «с конусом», Евстюнина объял суеверный страх. Чего доброго, выживет, выйдет на волю и отомстит.

В живучести Федора надзиратель имел случай снова убедиться. Когда Федор отказался идти на общую молитву, его вместе с молоденьким студентом зверски избили и бросили в карцер с полом, на котором были набиты сучковатые жердочки. Босиком не устоишь, да и лежать мучительно.

Студент был в глубоком обмороке. Тщетно Федор пытался привести юношу в чувство. Растирал виски, дышал на него, положил его голову к себе на колени… Но его собственные силы были на исходе. Как выдержать эти муки?

Прижав к себе изувеченного студента, Федор забылся.

Пришел в чувство от леденящего холода. На руках его лежал окоченевший труп.

Утром обоих доставили в больницу. Федора фельдшер еле отходил, а о студенте составили акт: умер от воспаления легких. В тюрьме врача не было, сюда изредка приглашали доктора с ближних приисков. Поверив Жирнову и Калачеву, доктор подписал лживый акт.

Новое злодеяние садистов, загубивших молодую жизнь, облетело тюрьму. Политические обязали первого же товарища, вызванного на суд в Екатеринбург, сообщить о нем на волю, потребовать вскрытия тела и судебной экспертизы, поднять компанию в печати.

Весной о порядках в «Николаевке» зашумели газеты, в Думе выступили с запросами социал-демократы.

Начальство в «Николаевке» засуетилось. Из карцеров освободили всех заключенных, сорвали с полов жерди — изобретение Калачева, засыпали «конус», спрятали орудия пыток. Заключенные поняли: едет комиссия и палачей заранее оповестили.

Калачев и Евстюнин шныряли по камерам и мстительно цедили:

— Помните: комиссия за порог, а мы… Мы останемся!

Даже видавшая виды «палата лордов» охнула, когда в больничку доставили Артема. В скелете с потухшим взглядом его нельзя было узнать. Все тело в кровоподтеках и синяках, во рту незаживающие язвы и дыры вместо зубов. Федора терзала цынга, началась гангрена челюсти… Выживет ли? И все же глаза его блеснули жизнью, когда знакомые лица склонились над ним.

На третий день Сергеев зашевелился, а на пятый, увидев черную, исполосованную спину соседа по койке, прошамкал:

— Здорово тебя, Кабаков, разделали опричники… Ты ведь это, Гаврила Иванович? Сразу не узнать — так ловко плетьми расписали…

— Я-а… — прохрипел тот в окровавленную бороду и с трудом повернулся: —Никак, Ар… то бишь, Сергеев? Винсу, и тебе досталось.

— Не посчитались, гады, и с членом Государственной думы? — яростно помотал Федор стриженой головой. — Совсем озверели…

— С бывшим депутатом… — поправил его истерзанный арестант, подавляя стон. — Думу-то их величество разогнал. Неугодны стали речи избранников от рабочих да от нас, мужиков. А обещал свободу!

— Ты, Гаврила Иванович, все же покажись комиссии. Едет сюда…

— Ужо! — скрипнул зубами Кабаков. — Покажу свое мясо… А останусь жив — покажу тиранам кое-чего и на воле. Сочтемся!

Оба обессилели и умолкли. Опустив устало веки, Федор мысленно перенесся в родные Кабакову места, в его Алапаевск, на юг от «Николаевки», в Верхотурский уезд. В горнорабочем Алапаевске домны, неподалеку Салдинский и Шайтанский железоделательные заводы, Тягунские рудники. Тысячи рабочих, около пятисот большевиков — самая крупная на Урале партийная организация. Там Федор и встретился с Гаврилой Ивановичем, побывал в его избе — ее посещал и Яков Свердлов. Кабаков — хлебороб, выросший в пролетарском окружении, очень самобытный революционер. Правда, эсеровского толка, но заметно тянется к социал-демократам. На распутье… Человек действия, он сумел внушить мужикам Алапаевской волости идею свободы и социализации земли, стал их общепризнанным вожаком, был ими послан в Государственную думу. Сколотив еще в 1905 году сильный Крестьянский союз из тридцати тысяч своих единомышленников, Кабаков вошел и в Алапаевский Совет рабочих уполномоченных, поддержал со своими мужиками крупную забастовку горняков.

Федора всегда удивляло: как это откровенный атеизм и ярая ненависть к самодержавию не помешали Гавриле Ивановичу стать популярным у темных крестьян? Обычно они отвергали агитаторов, посягавших на религию и самодержавие: «Нам главное — землю взять. Бар и помещиков за милую душу турнем, а царя-батюшку и господа нашего милосердного не замайте!»

Но Кабакову, как ни странно, прощали все, даже дерзкие речи в адрес императора и всевышнего. Мужиков сплачивала мечта о «крестьянском социализме» — наивная, утопическая, покрытая шелухой народничества, и тем не менее до смерти пугавшая царских сатрапов. Как же — мужичье требует национализации помещичьих, удельных, монастырских и — о ужас! — даже кабинетских, лично царских земель. Неприкосновенность освящена веками. Недаром власти окрестили бунтующую волость «Алапаевской республикой», а главу Крестьянского союза — «президентом», которого часто называли также Пугачевым. До сих пор мерещится им этот Пугачев… Страх царских чиновников был велик и понятен: Кабаков, этот мужицкий предводитель, все зауральские деревни взбаламутил, восстановил против властей. А если еще с социал-демократами стакнется?..

«Да, такой бородач способен любого мужика расшевелить, обратить в свою веру!» — тепло думал Федор о Гавриле Ивановиче. Всегда питал он слабость к прирожденным организаторам и трибунам из народа. Вспомнил свои беседы и споры с этим умным, но малограмотным алапаевским Пугачевым. Тот однажды признался: «Побыл в школе от рождества до масленицы, однако читать научился…» А теперь жадно хватается за любую подпольную брошюру, старается в ней разобраться, постичь программы разных партий — которая сподручнее для мужика? И говорить Кабаков наловчился, даже в Думе выступал! Оратор природный… Что это так, Артем убедился, слушая Гаврилу Ивановича на тайной сходке революционного актива рабочих и крестьян Алапаевска, устроенной на дальних от города берегах живописной Нейвы. Сосновый бор, скала Писанец с древними знаками и рисунками, высеченными рукой первобытного человека, причудливые разномастные камни, похожие на людей: Старуха, «вымазанная в тесто», краснолобый Старик, а вокруг них Ребята. Излюбленное место для маевок и отдыха алапаевцев…

«Очень тогда интересно говорил Гаврила Иванович! — усмехнулся Федор, на миг позабыв о боли. — Такие слова надолго врезаются в память: «У богачей прорва краденой у нас же земли, но они мужику лишь царствие небесное сулят… Дескать, там все, что положено человеку, получите! Дудки, пусть щас же отдают нам неправедно нажитые угодья. Сто лет ждем милости: не упадет ли с неба добро? Ан — нет! Земелька по-прежнему в их загребущих руках. Говорят: выкупайте! Но мы не пришлые из чужих краев, мы — здешние, и земля эта сто раз нашими мозолями обработанная. А дворянам и того мало — все еще вздыхают о крепостном праве, хоть и снова нас закабалили. Понаедали животы, упились нашим горем. Попы только евангелием потчуют: «Просите, и дастся вам, стучите, и отверзется». Мы, дураки, просим, стучимся и молим, а нам в ответ — молчок и ехидная насмешка. Нет, братцы, пришло время взять топор да ломать двери, силой брать землю! Нам и рабочие помогут…»

Кабаков глухо застонал. Федор спросил:

— За что же тебя, товарищ, так изуродовали?

— Пришли в избу арестовать, а я часа два собирался, все мешкал. Цельный взвод солдат заставил ждать… Куда мне спешить? Обозлились стражники, особливо пристав, но на людях не тронули — побоялись. После уж, по дороге отыгрались. Да еще тут, в «Николаевке», добавили по живому мясу…

Об истинной причине зверской расправы над ним Гаврила Иванович лишь догадывался. Нет, не зря палачи, когда пороли его нагайками, все приговаривали: «Вот тебе, богохульник, за церковные земли, а вот за непочитание святого сана! Кто же с кого первый шкуру сдерет — ты с нас или мы с тебя?» Слова, очень похожие на те, что Кабаков недавно бросил митрополиту Питириму, увидев его в кулуарах Государственной думы: «Если не отдадите добром крестьянину монастырских угодий — сами их отнимем, да еще с вас шкуру сдерем!» Да, выступления Гаврилы Ивановича на маевках и беспорядки на заводах были лишь поводом для ареста мужицкого депутата. Злопамятен владыка Питирим!

Прибыла комиссия — екатеринбургский прокурор, товарищ прокурора из Казани и важный чиновник из Перми. На их вопросы запуганная тюрьма ответила молчанием — оно было красноречивее жалоб и протестов. Только Сергеев, Гриша Котов и какой-то уголовник заявили об истязаниях и пытках.

Замученного палачами Кабакова высокой комиссии не показали. Вид его так наглядно изобличал здешние кровавые порядки, что тюремщики поспешили избавиться от страшного свидетеля. Темной ночью они выбросили чуть живого Гаврилу Ивановича в придорожную канаву, подальше от угрюмых стен «Николаевки». Надеялись — до утра не доживет, вот и концы в воду! Но бывшему члену Государственной думы повезло. Ехали в Верхотурье два татарина и обнаружили полумертвого человека. Люди сердобольные, они положили Кабакова на повозку и дома выходили.

А комиссия, закончив обследование «Николаевки», завела дело на ее администрацию. Трех жалобщиков решили перевести в городские тюрьмы, а Сергеева «порадовали» особо:

— Поправляйтесь! В Перми вас ждет суд. Обвинение готово.

Но не сказали главного: от Дарочки, ее мужа Юрия и Егора прибыло подтверждение: «Конечно же, это Федор, наш брат и зять!»

В свои двадцать пять лет Федор походил на изможденного старика. Тюремный фельдшер, коновал по профессии, ставил клистиры, пускал кровь и чем-то смазывал раны — вот и все лечение.

После «Николаевки» пермская тюрьма показалась Федору раем. Но и тут уже вводили драконовские порядки, хотя начальник еще побаивался политических и все объяснял злой волей свыше. О нем сложили виршик:

Теперь не разрешали ходить из камеры в камеру, участились обыски, запретили устраивать собрания на прогулках. Но Федора — худо ли, хорошо ли — все же лечили и наконец-то ему позволили переписку, получать с воли книги и посылки — в этом он нуждался больше всего.

Первое письмо отправил по адресу, не вызывавшему у охранки подозрения: своей «родственнице» Екатерине Феликсовне Мечниковой, в Москву. В Харьков писать опасался — как бы не подвести друзей, не раскрыть себя. Такая ниточка поможет следователю дотянуться до его прошлого, еще более подсудного, чем пермское. Писал с оглядкой на тюремную цензуру:

Тайга. Черная, суровая, безлюдная. Скалистый берег Ангары, непроходимая глухомань. Здесь летом 1910 года очутился ссыльный Федор Сергеев.

Суд наконец состоялся в Харькове. За два с половиной года еле-еле наскребли обвинительный материал, да и тот неубедительный. Но если бы все революционные деяния Федора были раскрыты, его должны были трижды повесить. Однако из тысяч знавших его в подполье людей ни один не засвидетельствовал, что Сергеев, Тимофеев и неуловимый товарищ Артем — одно и то же лицо. Предателей не нашлось.

Прочитав обвинительное заключение, Сергеев расхохотался:

— Хаос! Сам премудрый Соломон не разобрался бы.

Федор все отрицал на суде. «Речи на заводах и в Народном доме? С кем-то спутали. Сабурка? Не бывал там. Артем? Впервые о таком слышу. Я руководил восстанием?! Нелепая выдумка».

Защищал Сергеева на харьковском процессе присяжный поверенный Алексей Поддубный, сочувствовавший большевикам.

— Господа судьи! — сказал адвокат. — Обвинения прокурора неконкретны, а его требование тяжкой кары подсудимому не имеет под собой почвы. Этот скромный молодой человек — опасный преступник, замышлявший социальный переворот? Вздор! Все разговоры о роли Сергеева в вооруженном восстании носят чисто фольклорный характер. С каких пор легенды стали фигурировать в качестве обвинительного материала? Прошу оправдать моего подзащитного за недостатком улик.

Долго совещалась харьковская судебная палата и наконец огласила решение: ссылка в Сибирь на вечное поселение с лишением прав состояния.

К постановлению было приложено особое мнение трех из семи судей: они полагали необходимым дать четыре года каторжных работ.

Когда Федор сидел в харьковской тюрьме, ему разрешили свидание с Дарочкой, а уже после суда его посетила Ивашкевич. Дима ошибся: Фрося не отошла от движения и работала в подпольном Красном Кресте. Она с грустью смотрела на узника.

— Как здоровье, Федя? Я слышала… Но выглядишь ты неплохо!

— А ты боялась увидеть мученика? Не дождутся этого царские слуги. Рассказывай, что на воле?

— Настроение дрянное… Даже Новый год встретили невесело. — И Фрося поведала об унынии, охватившем революционеров на свободе.

— Эх вы! — разозлился Федор. — Раскисли? И ты стала походить на старую деву от революции. Нельзя копаться в собственных переживаниях! А Митя Бассалыго что — тоже пал духом?

— Он — нет, но… трудно, Федя!

— Не вешайте носа! Мы в тюрьме встретили Новый год бодро. Съели по горсти изюма, спели песни. Наш праздник еще впереди!

Узник стал утешителем, а не девушка с воли.

— Фрося, дорогая! — сказал напоследок Сергеев. — Пришлите мне простую, но добротную одежду. Это… — он оглянулся на тюремщика, — очень пригодится в скитаниях по тайге. Я люблю прогулки.

Фрося понимающе кивнула. Не прислать ли еще одеяло?

— Одеяло… У тебя что, есть лишнее? Я своего никогда не имел даже на воле. Лучше купите костюм мастерового. В ссылке буду работать, как зверь! Надоело за три года в тюрьме лодырничать. Буду ли машинистом, слесарем или матросом — все это лучший отдых. — И снова: — В любом случае нужна теплая и крепкая одежда.

Бывают же счастливые встречи! На этапе из Перми в Харьков на самарском вокзале Федор увидел вдруг Шурочку Мечникову. Тоже в арестантском. Ее осудили по делу московской организации и везли на поселение в Енисейскую губернию. Шура успела передать ему свою подушечку, и теперь он спал уже не на соломенной, а на пуховой.

До Иркутска Сергеев ехал закованный. Стальные браслеты без кожаных подкандальников тесно охватывали запястья и щиколотки. Февральская стужа легко проникала сквозь тонкие стены тюремного вагона и леденила тело.

Окна сплошь заиндевели. Что там за стеклом? Конвоиры пугали арестантов сибирскими морозами. Железо делается хрупким, а дерево становится крепче стали. Огонь стелется по горящему полену, словно боясь от него оторваться, лиственницы и ели в тайге лопаются с пушечным выстрелом.

В такие морозы ветер не колышет деревья, и леса неподвижно стоят в инее, будто в мыльной пене.

В иркутской тюрьме Федор снова подхватил тиф. Но в начале марта он уже бродил, держась за стены. Сразу же написал Фросе:

«Покориться судьбе поселенца? Никогда! Припасти денег, теплой одежды и бежать еще до заморозков», — твердо решил Федор.

Корчевал у воробьевских кулаков лес, косил сено, рыбачил и плотничал, а по вечерам доставал из сундучка карту и подолгу ее разглядывал, что-то прикидывая и озабоченно шепча. Предприятие, конечно, рискованное. Возвращаться в Иркутск тем же путем нельзя — около тысячи верст, везде стражники. А вот напрямик, к чугунке, верст на триста меньше. Однако этот путь неизвестен.

Он писал о своих отчаянных вылазках Фросе:

Скверно без компаса. Я раз четырежды возвращался к тому же месту, а был всего в 8–10 верстах от села. Измучился, обозлился, но в конце концов выбрался на место… Солнца не было, шел как раз дождь. Если бы пришлось верст 60–80 идти тайгой без определенной дороги, вряд ли дошел бы… По солнцу, по звездам я свободно нахожу направление…

Ссыльные отговаривали Федора от безумной затеи. Надо осмотреться, а если уж бежать, то весной. Пугали голодом, холодом, дальним бездорожьем и каторжниками-варнаками, разбойничавшими в тайге.

Но Федор упрямо стоял на своем. Пан или пропал! Нет охотников бежать вместе с ним сейчас? Сам уйдет. Экономил на еде, даже на жилье — спал на сеновале.

Для пробы решил «прогуляться» в Нижне-Илимск на почту. Туда и обратно — двести верст. В пути застало ненастье. Хлестал дождь, пронизывал холодный ветер, ноги скользили по каменной осыпи. Верст через сорок сапоги — его великолепные сапоги! — пришли в негодность. Перекинув их через плечо, пошел босиком. В селе Тубановском ссыльные снабдили Федора арестантскими котами.

На почте — ни писем, ни денег, но «моцион» оказался полезным. Репетиция… Только бы не заблудиться, не попасть в руки полиции! Мысль о зимовке в селе Воробьеве приводила его в бешенство.

В конце августа Дарочка прислала пятнадцать рублей. Пятерку спрятал, а «красненькую» при десятском, который следил за ссыльными, отдал казначею коммуны и для отвода глаз сказал:

— Моя доля на зимние харчи. А завтра пойду недельки на две в село Карапчинское. Обещали там плотницкую работу — избу ставить.

Не было силы, которая могла бы его теперь остановить. Набив котомку сухарями, уложив туда запасные сапоги и костюм, нож и смену белья, он спустился к Ангаре. Помахав товарищам, стоявшим на скалистом обрыве, он прыгнул в лодку-стружок старого Петрована, с которым уговорился накануне. Тот понимающе глядел на беглеца:

— Чо, паря, чезнуть мечтаешь отсель? Мотри, кабы мишутка в тайге не задрал! И волости обходи — в чижовку упекут. Поздно ты, язви тя в левую пятку, собрался: журыньки в небе уже курлычут, к теплу спешат…

Федор не подал и виду, что старик разгадал его намерения:

— Да ты что, отец? Я покуда с зарубки не соскочил! На заработки иду…

Сто верст до Нижне-Илимска Федор пробирался знакомой тропой. Еще столько же прошел до Илимска, а за ним свернул на юго-запад — где-то там был Братский острог. Ноги уже были стерты до крови, сапоги разбиты. Запасную пару решил в пути не надевать.

Долго его сопровождало звенящее облако гнуса, способного извести даже крупное животное. Под накомарником лицо Федора распухло, превратилось в бурую маску. Мошкара слепила глаза, лезла в рот и уши, въедалась в кожу, вызывая нестерпимый зуд.

Но вот полил холодный дождь. Легионы летучих кровопийц исчезли, однако он промок до костей. Босые ноги, израненные острыми камнями, сучьями бурелома, посинели от стужи. Не чуя боли, Федор все шел и шел через тайгу и горы. За сутки делал то 20, то 40 верст — разная была дорога. Короткий сон у ночного костра — и снова в путь! За двести верст не встретил ни зверя, ни человека. До Братского острога — там, где его ждут друзья (с ними он уже списался, и они обещали ему раздобыть паспорт), — еще столько же верст, а Федор уже изнемог.

Измученный, озлобленный, порой он вдруг падал на землю и закрывал глаза. Отлежавшись, шел дальше.

Опустевшая от припасов котомка казалась пудовой. Набредая на поросшую мхом прогалину, шагал по ней — мягкой и пружинящей. Он блаженно улыбался: такую бы на всем пути дорогу.

Таежная деревушка показалась миражем, плодом воспаленного воображения. Повалившись на заплот меж поскотиной и кладбищем, он замер — ушли последние силы. На прясле каркала ворона, на ели хоркала белка-сиводушка, словно смеясь над незадачливым беглецом.

Из ближней избушки выскочил мужик с шомполкой в руке. Разглядывая пришельца, крикнул:

— Бузуй-бродяга? Чтоб тебя притка задавила! Али сполитик-посельга?

— Поселенец-ссыльный… — признался Федор. — Помоги встать и накорми… Старосты или десятского у вас нет?

— Не-е, стрель их в душу! Живем самосильно — без козырных. А про тебя небось в Иркуцке во все лапти звонят? Однако, пошли в баенку — чо зря гайкать!

Напарившись в продымленной баньке, надев хозяйскую одежду — бродни и посконную рубаху, — Федор сел в гостеприимной избе на кедровый чурбан. Пил, кривясь, из берестяного стакана крепкую «самосидку», закусывал солеными грибами в сметане, обжигающими рот пельменями. Потом был еще и чай с моченой брусникой и пышными шаньгами. За столом и уснул.

Три дня отъедался, отсыпался, лечил травами ноги. Хозяева и соседи засыпали редкого гостя вопросами:

— Правда, что в городах каменные избы с тремя чердаками и на всех люди живут? Вот нечистики чо придумали!

— А ешшо сказывают, по медным жилкам в те высокие балаганы свет бесовский пущают. Однако, врут небось — так не быват!

Веселого и всезнающего гостя провожала вся деревушка. Бородатые Ваньши, Гошки и Кешки починили его сапоги, смазали их дегтем. А Груши, Анфисы и Маньши подлатали «лопотину». Пять рублей, с которыми Федор покинул Воробьево, пока оставались нетронутыми.

К Братскому острогу двинул верховой тропой с крупными подъемами и спусками. По бокам полугнилой валежник и трухлявые лиственницы, поваленные ветром. Где-то в глубине тайги пластал лесной пожар — от молнии, костра или брошенной цигарки. Горький дым ел глаза.

Окрепший Федор шагал ходко. Через неделю вышел к Ангаре у Спасо-Пустынского поселения с древней часовней. В туманной дымке на том берегу виднелись приземистые строения деревушки. Братский острог.

Переправившись через реку выше Падунского порога, Федор с любопытством оглядел черную церковку на погосте, близ которой похоронен Хабаров — покоритель Приамурья. У знакомых ссыльных уральцев его ждала неудача. Фальшивый паспорт на имя Ивана Пянт-кова-Громогласного подчистили здесь так неумело, что нечего было и думать о том, чтобы показывать полиции эту грубую «липу». Но Сергеева это не остановило. Его единственным решением было двигаться дальше.

Озадаченные друзья собрали ему пятнадцать рублей. От денег Федор не отказался.

— На станцию Зименскую не показывайся, — советовали ему. — Там жандармы особенно свирепствуют.

И Федор решил идти на станцию Тулунская.

Выбравшись на тракт, договорился с ямщиком, и тот за трешку взялся довезти его до железной дороги — около двухсот верст.

Стояла на редкость темная ночь, ни зги — даже лошади, запряженные в телегу, еле видны. На болоте упрямо скрипел коростель, ухала выпь.

Федор напряженно пытался что-то разглядеть впереди.

Вдруг телегу сильно встряхнуло, а левую ногу Федора пронзила нестерпимая боль. Очнувшись, услышал ругань ямщика:

— Вот язви ее разъязви! И какой лешак поставил энту каменюку на самом трахте?

В черноте ночи они не заметили невысокую гранитную тумбу у мостика через ручей. Она-то и поранила Федору ногу ниже колена. К утру ее раздуло. Только бы обойтись без больницы!

Неподалеку от Тулунской Федор расплатился с ямщиком, спрыгнул с телеги и поскакал на одной ноге в придорожные кусты. Тут отлеживался и наблюдал за станцией. Даже нацарапал письмо Екатерине Феликсовне:

По получению этого письма Вы поймете причину молчания. Собственно говоря, я и сейчас начал писать после довольно продолжительных сомнений. Я слишком боюсь сделать даже маленький промах, за который впоследствии мог бы себя обвинять… Пока что мои скитания проходят для меня вполне благополучно. В тайге я не заблудился ни разу, никто меня ни разу не обобрал. Не заболел, не падал духом — чего еще нужно?..

Рассказав о житье-бытье ссыльных и местных жителей, о своем таежном походе, он в юмористических тонах упомянул о случае с ногой:

…пока что смазал ее йодом и жду, что из этого выйдет. Но курьезно было видеть меня сразу после происшествия. До самого ночлега я ехал, лежа ничком на телеге с поднятой вверх ногой. Было больно, досадно и смешно… Меня трясло и перебрасывало из стороны в сторону, как бревно, но я был значительно чувствительнее бревна… Пока у меня не было ни одной неприятной встречи: ни один медведь в тайге не пожелал справиться о со-стоянии моего здоровья, ни один представитель или, лучше сказать, блюститель порядка не нашел нужным расследовать степень моей пригодности для их порядка… Зато сколько впечатлений!.. Жалею, что в ближайшем будущем мне нельзя будет получать от Вас писем. Снова прерываются связи, которые не так давно были необходимейшими жизненными нервами. Что-то нам готовит будущее?

Задумчиво разглядывая станцию, проходящие поезда, Федор соображал: каким обратным адресом пометить письмо? Черкнул:

24 сентября 1910 г. Между небом и землей, как пишут в старинных сказках. Простите за небрежность, пишу в самых неподходящих условиях…

Опухоль спала, нога стала заживать. Сергеев обрядился в новый костюм и сапоги, сел на товарный поезд, шедший на восток. На запад не рискнул. Все утверждали: там на каждом шагу проверяют документы. Да и в Харбине есть у него надежный адрес.

«Зайцем» ехал верст двести. Впоследствии рассказывал Мечниковой: «Конспирировал и хитрил — страсть сколько!» Но, к удивлению, никто у него паспорта не спрашивал.

Перед самым Иркутском извернулся взять за пять рублей билет, стоивший больше десяти. С ним добрался до Читы. Осталось полтора целковых… Далеко не уедешь! Наткнулся на растерянных и тоже безденежных мужиков-переселенцев — они направлялись в Уссурийский край. Он тотчас же сколотил «артель переселенцев» и добыл за треть цены товарный вагон до самого Владивостока.

Несколько дней Федор бесплатно кормился у мужиков. Они всячески оберегали от жандармов человека, выручившего их в трудную минуту. В Харбине Сергеев распрощался с ними.

Город на реке Сунгари еще совсем недавно был крохотной рыбацкой деревушкой. Но с тех пор как русские построили через всю Маньчжурию Китайско-Восточную железную дорогу, небольшое поселение превратилось в огромный город.

Федор не нашел в Харбине нужных людей из подполья. Революционная деятельность заглохла даже в мастерских дороги. Здесь в 1906 году свирепствовал карательный поезд генерала Ренненкампфа.

Город чужой, в кармане гроши и «безнадежный» паспорт…

С трудом нашел в китайской части города Фуцзя-дяне крохотную, грязную, но дешевую комнатушку.

Однажды в поисках работы Федор набрел на редакцию «Харбинского листка». Его критически оглядели, пожали плечами:

— Репортером? Что ж, попробуйте…

Сергеев писал очерки и заметки, но в редакции их так «приглаживали», что он не узнавал своего в напечатанном. Когда обратился за гонораром, ему сунули около двух рублей. Возмущаться, жаловаться? Жуликоватые газетчики знали — парень без паспорта.

Скрепя сердце Федор послал в Россию просьбу о помощи. Успеют ли отозваться? От голода и лишений заболел брюшным тифом. Врач осмотрел его и пригрозил:

— Не ляжете в госпиталь — сообщу властям.

В Харбине издавна свирепствовали страшные эпидемии, и с больными здесь не церемонились. Заболел в доме один — всех жильцов не выпускают две недели. И к ним — никого. А есть-то хочется? Голодные люди выбегают из домов, по ним стреляют солдаты. Но Федор решил: пока жизнь в нем теплится, уйти ночью подальше от Фуцзя-дяна. Лучше сдохнуть под забором, чем снова в царский застенок!

Но вечером от Бассалыго пришел перевод на сто рублей. «И где только Дима их взял?! Дорогие мои друзья…»

Доктор сменил гнев на милость, о полиции больше не заикался.

Температура упала, и Федор побрел на вокзал. Удирать отсюда, и как можно скорее! Только не в Россию… В Японию или в Индию, а там, заработав денег, — в Европу. Знал уже от Екатерины Феликсовны: Шурочка тоже сбежала из Минусинска и сейчас в Париже. Может, и Ленин там? Пробираться туда, пробираться во что бы то ни стало!

И он взял билет до города Дальнего — конечной станции южного отрезка Китайско-Восточной железной дороги. Стоит Федору достичь пограничного Чанчуня, и он уже вне досягаемости русских властей.

Поезд мчался по плодородным равнинам Маньчжурии, но беглецу казалось, что он ползет мучительно медленно. Неужели удача изменит ему? В вагоне, кроме него, были одни китайцы. Они с боязливым недоумением поглядывали на изможденного чужеземца.

На станции Шуанчен в вагон вошел русский жандарм. Большой, важный, усатый. Китайцы встали и, скрестив руки на груди, поклонились ему. Их спины заслонили Федора от цепкого взгляда жандарма. Вскоре блюститель порядка покинул вагон.

Когда поезд загремел по мосту через реку Итунхэ, проводник выкрикнул:

— Чань Чунь-фу! Стоянка сорок минут.

Пассажиры оживились и двинулись к выходу.

Среди высоких отрогов хребта Ку-Лэ беспорядочно раскинулся большой город. В окнах вагона замелькали красивые пагоды[7] и низенькие фанзы с ухоженными огородиками. Новый, незнакомый мир! Середина ноября, а еще тепло. Весьма кстати.

Федор выпрямился. Даже не верится: отныне он свободен. Полицейские участки, шпики, тюрьмы и ссылка — далеко позади. Прощай же, истерзанная самодержавием, но по-прежнему родная и дорогая отчизна-мать! Что-то ждет на чужбине политического эмигранта?

Нет, не прощай, мое отечество, моя Россия, а до свидания! Я еще вернусь, непременно вернусь. Разве я не сын своей страны и своего народа?

Город Дальний китайцы называют Даляном, а японцы переименовали его в Дайрен.

Сергеев ехал сюда в обществе японских солдат. Разглядывая попутчика, они понимающе скалили редкие зубы. Один, коверкая русские слова, спросил Федора какой-то протяжной скороговоркой:

— Рюски дезертира-а? Мала-мала безала-а от сердита капитана-а?

— Какой я дезертир! — усмехнулся Сергеев. — Ищу работу, еду в Японию. — И показал солдату мозолистые ладони.

Тот невесело буркнул в ответ:

— Ниппон — нет работа. Японса сам шибко без работа.

«Все равно попытаю счастья», — решил Федор.

За окном проплыла станция Телин, а потом и огромный Мукден. Во имя чего на этих полях, засеянных высоким гаоляном, сложили голову десятки тысяч Иванов? Вспомнилась частушка:

В Дайрене Сергеев немного приоделся и написал Мечниковой:

Английский пароход «St. Alban’s» дал прощальный гудок. Он увозил из Шанхая в Австралию Сергеева, Наседкина, пекаря Щербакова, Саню с Сашей и недавно примкнувшего к коммунарам полтавчанина Ермоленко. Трехнедельное морское путешествие.

Федор с облегчением вздохнул. Не по душе ему Китай с его феодальными нравами и колонизаторами. А кроме того… Все эти полгода он не мог утолить жажду общественной деятельности. Мешало незнание языка, недоверие китайцев. Он, Сергеев, был белым, и одно это закрывало ему доступ к душам людей. Трудно сломать стену расовых предрассудков.

Уорик — в сорока километрах от Брисбена. За этим городком на холмистой равнине, окруженной плоскими горами, белеют палатки отряда строителей железной дороги. Ее прокладывают в глубь страны — там открыты залежи угля, меди, золотые россыпи.

В лагере инженера-подрядчика Томсона сотни четыре рабочих разных национальностей.

Покуривая пенковую трубочку, инженер пристально осматривал новичков. Ощупывал бицепсы Федора:

— Ол райт! Геркулес… Но работа тяжелая. Не боишься?

— Я ничего не боюсь, мистер Томсон.

Подрядчик одобрительно кивнул. Именно такие люди ему нужны!

— Как твое имя?

— Артем.

— Артом… — с трудом выговорил инженер. — Нет, лучше Томас, Том! Так привычнее. Бери в сарае заступ, кайлу и палатку. В получку высчитаю.

Забив на окраине палаточного городка два кола и соединив их перекладиной, Федор перебросил через нее полотнище, концы его притянул к сухой земле костылями. Жилье! Мешок с травой — ложе, а ящик из-под макарон — походный стол. Купил в лагерной лавчонке котелок, сковороду, кружку, свечу и продукты. Жестянка из-под керосина — умывальник. Пищу готовил на костре.

Весь день на полотне железной дороги копошатся строители. По утрам холодно, однако люди в свитерах быстро согреваются. А днем зимнее солнце обжигает. Грабарское дело знакомо Федору с детства. Не раз копал землю в отцовской артели. Но отвык — сразу натер кровавые мозоли. Заснул с трудом.

Потянулись тяжелые рабочие дни, а за ними недели.

Возвращаясь в лагерь через лес, Федор услышал:

— Ку-уи! Ку-уи!

Так здесь кричат, если заблудились или разыскивают кого-то. Нечто вроде русского «ау». Федор отозвался, и к нему подбежал запыхавшийся Чарли — юноша из тех, кто работал на подбивке шпал под началом старшóго — Сергеева.

— Я был уверен, мистер Томас, что найду вас в лесу.

— Что-нибудь случилось в лагере, Чарли?

— Длинный Дик выпил с босом целый бочонок пива — тридцать пинт — и теперь снова похваляется, что быстрее вас набросает вагонетку песка. А мы не верим. Вы его одолеете! Ведь правда?

— Пусть хвастает. Тягаться с Ричардом Гринсбо? Выгода лишь подрядчику.

— Но… но Дик говорит, что вы… Простите, мистер Томас, но он утверждает, что вы трусите. И если вы откажетесь…

Федор помрачнел. На стройке, как и везде, где много людей, есть свои любимцы. Обычно это сильные, ловкие и смелые люди. Таким фаворитом у дорожников был рослый канадец Ричард Гринсбо. Работал долговязый Дик отлично. Мистер Томсон не мог нахвалиться канадцем и всегда ставил его в пример. Даже выпивал по воскресеньям с этим драчуном. Федора забияка Гринсбо не задевал, но, пользуясь покровительством подрядчика, не давал проходу молодым рабочим. Они бегали в лавчонку за табаком для Дика, собирали для его костра в лесу валежник, а он «занимал» у них деньги и не возвращал. Федор не стерпел и заявил, что не позволит Длинному Дику помыкать парнями. Опасаясь утратить свой авторитет, Гринсбо решил унизить русского, вставшего поперек пути. Давно уже вызывал он Федора на физическое соревнование, но тот вызова не принимал. Такие состязания в Австралии считались спортивными. Кто скорее повалит топором дерево? Кто быстрее острижет овцу или срубит сахарный тростник? Все это на руку только подрядчикам. Так было и на строительстве дороги. Работа не сдельная, хорошему и плохому рабочему платят один и тот же шиллинг в час. Надо их заставить работать быстрее!

Федор (к нему уже крепко пристало имя Том) работал добросовестно, однако не надрывался. Некоторые рабочие даже упрекали его: «Вот ты, Том, говоришь, что мы гнем шею на дельцов-пауков… Допустим. А почему тогда сам работаешь без прохладцы?» Сергеев пояснил: «Работа есть работа, ее всегда надо выполнять аккуратно и хорошо. Труд порочить нельзя! Если станем бездельничать, разучимся работать и на самих себя, когда завоюем власть».

Но что ответить Длинному Дику?

— Добро, Чарли. Я принимаю вызов.

В тупичок, где высилась гора балласта, строители закатили две пустые вагонетки. Избранное ими жюри проверило надежность лопат, емкость вагонеток, создали соперникам одинаковые условия работы.

По сигналу арбитра, они, обнаженные до пояса, взялись за черенки совковых лопат и начали насыпать песком вагонетки.

В этот воскресный день толпа празднично одетых рабочих затаив дыхание следила за состязанием двух опытных грабарей. Кто кого положит на лопатки?

Долговязый и жилистый Ричард уже выпил пива и сгорал от желания выиграть сражение. Лопатой взмахивал, будто заведенная машина. Каждое движение точно рассчитано. Ноги его вросли в землю, и только туловище поворачивалось, как на шарнирах. Ропот восхищения прокатывался по толпе рабочих. Заключая меж собой пари, они даже перестали жевать табак. Потухли все трубки и папиросы. Дружки подбадривали канадца:

— Жми, Длинный Дик, жми! Покажи этому русскому!

— Возьмешь верх, Гринсбо, — ставлю тебе две пинты пива!

— И за мой счет четыре, Ричард, с закуской!

Федор орудовал лопатой в более медленном темпе, но размеренно. Вскоре явно отстал. А Длинный Дик утроил усилия. Обставить проклятого русского, и обставить эффектно!

Сторонники Федора, больше молодежь, пришли в отчаяние:

— Не поддавайтесь, мистер Томас, не уступайте этой цапле — Дику!

— Эх, говорили: выпей тоже пива! И это равные условия?

Слушая азартные возгласы болельщиков, Федор лишь улыбался. Он верил в себя. Пиво… Оно уже сочится из всех пор Гринсбо — по телу его ручьями течет пот. С ним уходит и сила.

А руки Федора ходили, как маятники. Тело медное от загара, жилистое, словно свитое из манильского каната. Видя угрозу поражения, дружки Дика стали подстегивать его криками:

— Дик, дьявол тебя забодай, русский-то догоняет!

— Не лови мух! Поддай, поддай — осталось немного!

Бешеная гонка продолжалась, но Длинный Дик выдыхался. Пот заливал его лицо, лопата, даже пустая, казалась пятипудовой.

Вагонетка Федора почти наполнилась, но и он работал из последних сил. Надо победить, обязательно победить!

Наконец арбитр взмахнул флажком. Дик зашатался и прислонился спиной к вагонетке. Проиграл…

Вытирая шейным платком с лица пот и пыль, Федор устало кивнул своим сторонникам.

Болельщики восторженно кричали, хлопали Федора по плечу:

— Молодчина, Том! Ты дал хорошего фору Длинному Дику!

— Мы угощаем тебя — пошли в бар!

— Теперь ты не просто Том, а наш Большой Том.

Подрядчик подошел и крепко пожал руку Сергееву:

— Вы настоящий русский богатырь, Томас! Теперь вас будет уважать вся округа. Пойдемте ко мне в палатку, разопьем бутылку ямайского рома. Такие парни, как вы, мне очень нравятся.

— Благодарю, босс, но я спиртного не пью. Да и за что меня угощать? Спорт есть спорт. Наконец, у меня есть заработанные деньги… — Он подумал немного. — Ладно! Кружку пива выпью, но вместе со всеми, в том числе и с Ричардом Гринсбо. Без побежденных нет и победителей… Правда, Дик?

Посрамленный соперник криво ухмыльнулся. Чертов русский! И на этом срывает аплодисменты… Но мы еще посмотрим, кто кого!

А вечером Сергеев писал Е. Ф. Мечниковой:

В канун рождества, в разгар летнего зноя, работы на дороге свернулись, и Федор с Наседкиным отправились в Брисбен. Сюда на праздники русские съезжались со всех концов штата.

Сняв комнату на Вуллонгаба, в северной части города, где обосновалась русская колония, они отправились в роскошный магазин Логана и там оделись во все новое. Деньги Федор тратил осмотрительно, костюм выбрал поскромнее, чем удивил Володю.

— Не ферму ли хотите купить?

Сергеев загадочно усмехнулся.

— Что ферма? Другое задумал. Но… Поживем — увидим!

В Брисбене давно уже хирел Союз русских эмигрантов — «Унион». Многие склонялись к тому, чтобы вовсе закрыть его: взносы плати, помещение содержи, а ни кружков, ни интересных лекций…

Собрание в клубе на Стенлей-стрит назначили на рождество. Настроение было похоронное — многие сожалели, что приходится ликвидировать организацию, объединяющую русских. Мнения выступавших разделились, как сохранить «Унион».

На трибуну вышел Сергеев. Загорелый, широкоплечий:

— Земляки! Не закрывать надо союз, а укрепить его. Нас в штате Квинсленд порядочно, но мы разобщены, слабо знаем английский язык. А впереди упорная борьба с предпринимателями. Так сделаем же союз нашей опорой, а работу его интересной. Создадим свою газету. Да, газету на русском языке!

В зале шум, возгласы недоумения, иронический смех:

— Спятил, парень! И эти-то взносы платим зря, без толку…

— Уж не надеется ли оратор на помощь правительства?

— Властям и без нашего союза русские поперек горла!

— Газета?! Не в России же ее печатать.

Сергеев спокойно всматривался в лица. До чего пестрый народ! Политические эмигранты и каторжане, искатели приключений и длинного рубля, дезертиры и мелкие лавочники… Даже у врагов самодержавия разные взгляды: эсеры, анархисты, социал-демократы двух течений. Но все — русские, всех объединяет неистребимая любовь к тому, что они вольно или невольно оставили в России.

— Земляки! — Голос его звучал проникновенно, зал утихомирился. — Рано или поздно, но мы вернемся домой. Еще понадобимся родине. Там зреет новая революция, и знамя ее было бы подло затаптывать в грязь… А раз так, будем готовить себя к служению в нашем отечестве и станем примером для передовых рабочих Австралии. Вот каким я вижу наш союз…

И Федор изложил свой план реорганизации русского сообщества эмигрантов. План увлекательный и ясный.

— Но как же газета? — спросили у него. — Нужны не шиллинги и пенсы, а десятки фунтов стерлингов! А шрифт, типография?

— Денег нужно не так уж много. Соберем. Не станем скупиться. На чужбине родное слово особенно дорого. Лично я вношу в фонд газеты пятнадцать фунтов стерлингов.

Ропот изумления пробежал по залу.

— Да ты, парень, не миллионер ли? — спросил кто-то.

Федор задорно сверкнул глазами.

— Угадали! Я и впрямь миллионер. Но только я богат сознанием, что принадлежу к многомиллионной армии тружеников всего мира!

Все засмеялись, захлопали, а Федор продолжал:

— Это мой двухмесячный заработок. И вы внесите на газету кто сколько может. Владелец писчебумажного магазина Миргородский обещал мне выписать из России шрифт и открыть типографию. Он здесь в зале и подтвердит свое согласие. Редакция? Пока что я сам буду редактором, репортером и корректором. Безвозмездно. Дело не новое! Кто еще сомневается?

Собрание не успело опомниться, как дружно избрало Сергеева главой Союза русских эмигрантов и приняло его план. Утвердили и предложение о создании в Австра лии первой русской рабочей газеты.

Встречаясь с земляками из угольных шахт Ньюкасла и сахарных плантаций Бандаберга, с рабочими медных рудников Нового Южного Уэлса и золотых приисков Чарлевиля, с дровосеками Таунсвиля и рыбаками Рокгемптона, Федор привлекал их к общему делу: надо создавать отделения союза, собирать деньги на газету. Он поставил в русском клубе «Женитьбу» Гоголя и сам сыграл Под-колесина, да так, что все смеялись до слез. В новогоднюю ночь состоялся концерт. С особым воодушевлением хор исполнил «Красное знамя»:

Весь зал дружно подхватил песню.

Назавтра буржуазные газеты завопили о «русских нигилистах». Они грозят расшатать государственные устои Австралии, преданной английской короне!

На стройку за Уориком Федор не вернулся. Брисбен требовал его присутствия. Раньше он не думал задерживаться в Австралии, а теперь с головой окунулся в свою стихию. Кончилось его невмешательство в рабочее движение Австралии.

В эти дни Сергеев писал в Россию Е. Ф. Мечниковой:

Минуло полтора года. Давно уже закрыто «Эхо Австралии». Но все же номеров двадцать выйти успело… Властям поперек горла эта газета — она живописала острые классовые бои, разоблачала правительство.

Права австралийца, если он небогат, ничтожны. Судиться может лишь человек состоятельный. Митинги на улице? Только с разрешения полиции. Свобода печати? На словах.

Федора не обескуражил запрет «Эха Австралии». Вместо него стала выходить «Жизнь рабочего». Но и эта газета висит на волоске — очень уж допекли властей штата статьи Тома Сергеева. Он утверждал, что Австралия управляется не господствующей в парламенте лейбористской партией, а толстосумами. Пора, давно пора основать настоящую социалистическую партию марксистского типа!

И такая партия была создана. Сергеев одним из первых вступил в нее. Чтобы активнее участвовать в жизни страны, он и его товарищи приняли австралийское подданство. Теперь ничто не помешает их деятельности. Правда, и отвечать за все будут по строгим законам страны.

Но с родиной Федор не порывал — переписывался со старыми друзьями, больше всего с Мечниковой.

Брисбенский судья Мур уже знал манеру местных социалистов: они нарочно затягивали процессы, чтобы привлечь внимание общественности. И когда полковник увидел дело, заведенное полицией на Сергеева, он простонал, обращаясь к судейским чиновникам:

— Помилуйте, господа! Эти социалисты меня в гроб загонят. Что ни воскресенье — новое дело!

Но как жрецы юриспруденции могли облегчить положение судьи? А он, страдальчески поглядывая на прокурора, решительно добавил:

— Я больше не могу. Пусть дела социалистов рассматривает особый суд.

— Ваша честь, это невозможно. Такие суды в нашей стране еще не учреждены. Этот крест возложен на нас…

Полковник Мур только вздохнул. Надо взять себя в руки.

Дом правосудия полон публики и репортеров, везде снуют полицейские. Сюда, в царство австралийской Фемиды, пришел Сергеев с друзьями. Он хорошо продумал тактику поведения.

— Ваша фамилия, имя? — спросил судья.

— Виктор Хлястиков — Артем Тимофеев — Артамонов — Павел Кречетов — Иван Громогласный — Том Сергеев, — без запинки выпалил Федор.

Судейские недоуменно переглянулись. У этих выходцев из России удивительно длинные имена!

— Вы обвиняетесь в устройстве на улице воскресного митинга, не испросив предварительно разрешения. Признаете себя виновным?

— Конечно, нет, господин судья! Это полисмен нарушил конституцию.

— Свидетель Коллинз, подойдите к Библии и примите присягу.

Поцеловав священную книгу, сержант подробно изложил воскресные события, а затем добавил:

— К тому же подсудимый, уже арестованный мною, пел «Красное знамя».

— Господин судья! — поднялся со скамьи Федор. — Что плохого в словах песни? Пусть полисмен повторит их.

— Это к делу не относится, — подал голос прокурор.

— Раз свидетель обвинил меня в произнесении речи и изложил ее содержание, пусть он перескажет и песню.

— Свидетель Коллинз, прочитайте песню, — приказал судья.

— Я помню лишь часть… В ней говорится: «Поднимите же все красное знамя! Под его сенью мы живем и умрем. Прочь, трусы, долой изменников нашему делу! И здесь мы взметнем красное знамя. Смотрите на него все! Его цвет по сердцу французу, и сильный немец славит его. В московском подполье поют ему гимн, и в Чикаго люди идут за огненно-красным флагом…»

Репортеры строчат в блокнотах, публика одобрительно покачивает головами. И Федор доволен. Запомнил полисмен песню! Понравилась.

— Просьба к свидетелю, — сказал Сергеев. — Когда вы, сержант, потребовали у меня бумагу на проведение митинга, я ответил: «Имею разрешение здравого смысла» — и дал вам нашу листовку. Прошу ее прочесть!

После нового возражения прокурора и препирательства Федора с судьей Коллинз получил указание прочитать прокламацию.

Публика и обвиняемый торжествовали. Судья сидел с отсутствующим видом. Как надоела эта комедия! Приговор предрешен, это всем известно, но процесс надо вести по всем правилам.

На следующий день допрашивали свидетеля со стороны подсудимого, Володю Наседкина. Библию он отказался целовать.

— Во что же вы верите? — спросил судья.

— В социализм, свободу и красное знамя.

— Допустим. Повторяйте за мной: «Я буду говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды…»

Когда Володя присягнул, Федор спросил у него:

— Говорил ли я что-нибудь плохое о народе? И как вела себя толпа, слушая мои слова. Был ли нанесен кому-либо ущерб?

— Людей было сотни! Захоти они — растерзали бы сто полисменов. Толпа симпатизировала оратору, но инцидентов и насилия не было. Обыватели думали, что произошло убийство. Так оно и было — власти убивали свободу слова!

— Порочил ли я полицию? — спросил Сергеев.

— Вы лишь сказали: «Я не обвиняю в жестокости невежественных полисменов. Они — только орудие властей!»

Прокурор перебил Наседкина:

— Вас привлекали где-либо по делу, схожему с делом обвиняемого?

— Я отсидел полтора года в царской тюрьме. Говорит ли это против меня, господин судья?

— Нет, — с напускным беспристрастием ответил тот.

— Вы социалист и поэтому не считаете нужным повиноваться законам? — спросил прокурор.

— Вопрос серьезный. Приходите вечером в наш клуб, и там охотно вам все разъяснят.

Прокурор пожал плечами и стал внимательно слушать полицейского инспектора, который подсел к нему. Федор поднялся:

— Господин судья, обратите внимание! Может быть, и я возьму в советники кого-либо из моих товарищей?

— Они не входят в состав суда. Почему вы нарушили закон, устроив митинг без разрешения властей?

— Народ не утверждал драконовых законов.

— Вот как! А я полагал, что Квинсленд управляется народом.

— Тем хуже для вас, если вы так считаете.

На третий день процесса Дом правосудия ломился от публики.

— Есть ли у вас еще свидетели? — спросил судья у Сергеева.

— Сколько угодно! Но сперва дайте для ознакомления протоколы предыдущих заседаний. Я кое-что забыл…

— Ваша честь! — взорвался прокурор. — Подсудимый просто затягивает процесс. У него отличнейшая память.

Судья согласен. Это известный прием социалистов. Но отказать обвиняемому нельзя. Сергеев не спеша листал дело, а полковник Мур и прокурор нетерпеливо ерзали в креслах. Возвратив протоколы судье, Федор попросил вызвать свидетеля мистера Арчибальда Чезвика. Появился элегантно одетый человек с интеллигентным лицом. Федор задал ему кучу вопросов. Оба использовали суд для пропаганды социалистических идей. Их шутки вызывали в публике оживление.

Нервно пощипывая рыжеватые усы, прокурор стал допрашивать свидетеля:

— Ваша специальность, мистер Чсзвик?

— М-м… Я — легализированный вор.

— Что-о? Повторите.

— Ну, как бы вам это сказать… — щелкает тот пальцами. — Я — маленький паразит, эксплуататор. Я присваиваю чужой труд. Дело в том, что… у меня лавчонка и два приказчика.

Зал веселится, кто-то выкрикивает: «Браво, Арчи!» Улыбается даже судья, но прокурор серьезен.

— Что вам известно по поводу устройства обвиняемым митинга?

— Митинга? Мистер Сергеев его не организовывал. Он прогуливался по тротуару, за ним шла толпа, а он ей говорил: «Расходитесь! Я просто размышляю вслух — о свободе слова, о том, как полиция попирает достоинство человека!» Вот и все, сударь.

— Раз оратор говорил, а люди его слушали — значит, был митинг! — настаивал прокурор.

— Митинг? — удивился Федор. — Это слово имеет совсем иное значение! Загляните-ка в словарь! Я настаиваю.

Доставлена «Британская энциклопедия». Все роются в ней, отыскивая и обсуждая толкование слова «митинг».

Четвертый день процесса начался с показания свидетеля ирландца Гарри О’Даффи. Сергеев спросил у него:

— Много ли было на улице людей, слушавших меня? II скажите, где вы сейчас работаете?

— Много. Если бы каждый взял по кирпичу из Дома правосудия, от него не осталось бы и следа. Работаю? Я член прогулочной артели. Она утаптывает тротуары и шагами измеряет улицы Брисбена в поисках работы.

— А где вы работали в последний раз, мистер О’Даффи?

— В дармовом отеле его величества короля Англии — «Бога-Род». В эту тюрьму меня упрятали якобы за устройство воскресного митинга. За месяц я заработал там шиллинг… Есть на что разгуляться!

Прокурор не пожелал его допрашивать.

— Свидетель Вук Бранчич, где вы работаете?

— В железнодорожном депо. Здесь правительство в обмен на часть моих сербских сил дает немного денег.

— Вижу, вы сочувствуете подсудимому, — сказал прокурор. — Вы знали, что он будет выступать?

— Нет. Но я знал, что и в это воскресенье непременно найдется очередной храбрец. Не перевелись еще в Брисбене ценящие свободу люди!

Допрос свидетелей и подсудимого закончен. Судья сказал:

— Поскольку существует циркуляр комиссара полиции о запрете таких сборищ, я приговариваю подсудимого к штрафу в пять фунтов стерлингов или месяцу тюрьмы.

— Ваша честь! — запротестовал прокурор. — Случай безобразный, и подсудимому следовало бы дать по меньшей мере….

— Господин прокурор, — сказал полковник Мур, — вы свое право уже использовали. Суд окончен.

— Я отказываюсь платить штраф, — заявил Сергеев. — Предпочитаю отсидеть в тюрьме. Пусть это еще ярче подчеркивает насилие властей над личностью.

Зал зааплодировал мужественному поведению приговоренного, а судья провозгласил:

— Взять Тома Сергеева под стражу и доставить в тюрьму!

Два жандарма надели на Федора наручники и вывели на улицу. Там уже стояла «Black Магу» — «Черная Мэри». Так брисбенцы называли тюремную карету.

Карета остановилась, и жандарм стукнул кулаком в обшитые железом ворота. Привратник отворил их, и осужденные увидели вторые, решетчатые ворота, а за ними двор и здание тюрьмы «Бога-Род».

На пороге конторы появился начальник тюрьмы — благообразный джентльмен в широкополой шляпе. К нему подошел знакомый Федору недавно осужденный социалист. Отдав честь, арестант стал о чем-то деловито рапортовать. Сергеев рассмеялся.

— В чем дело? — обернулся начальник. — Вы не на воле!

— Здесь не казарма, а мы не военные, — возразил Федор.

— О, вы даже не знаете, как говорить с начальником?! — изумился тюремщик.

— Я впервые в австралийской тюрьме.

— На все вопросы и приказания здесь отвечают: «Так точно, сударь!» или «Никак нет, сударь!» Только так, и не иначе.

— Ознакомьте меня и с другими правилами… сударь.

— Вы их найдете в своей камере.

Новичков взвесили, измерили рост и повели в душевую. Заглянув каждому под мышки, в рот и убедившись, что там нет ничего запретного, надзиратель приказал всем надеть тюремную одежду.

Белые брюки, бумазейная сорочка, ботинки, тужурка, жилет из серого сукна. Вся одежда оштемпелевана несмываемой краской.

Федора водворили в одиночку. Стены белые, пол цементный. Большой каменный гроб! В углу сложенный гамак и одеяло.

На ужин — жидкая каша из дробленой кукурузы. «О, эта кукуруза! — вспоминал потом Сергеев. — Я думал, что никогда не смогу есть ее, но со временем голод заставил меня это сделать… и я даже привык к ней. Сначала я съедал лишь несколько ложек этой каши, затем — полтарелки, тарелку и, наконец, впоследствии даже помогал соседу, который, только что попав в тюрьму, не мог кушать это блюдо-пытку. Какова пища в брисбенской тюрьме, можно судить уже по тому, что я за 31 день заключения в ней потерял в весе 10 английских фунтов…»

Федор повесил на крюки гамак — кусок узкой парусины с палками на концах. Несколько раз он пробовал вскочить на него, как неопытный всадник на норовистого коня, но гамак коварно ускользал из-под его тела. Наконец удачно прицелившись, Федор очутился в качающемся корыте. Голова и ноги высоко в воздухе, а нижняя часть туловища — у пола. Сложен почти вдвое… Еще одна пытка!

Не спалось. Здесь, «на досуге», вспоминается прошлое, чаще думаешь о будущем, взвешиваешь настоящее… Не хватит ли скитаться по белу свету? Недавно стукнуло тридцать. Не вечно же быть бродягой, жить без семьи. Раньше Федор всегда отгонял эти мысли. Да и не попадалась ему девушка, ради которой хотелось бы покончить с холостяцкой жизнью. Всего, без остатка, поглощала революция, общественная деятельность. Дупя? Она лишь милая девушка… Пожалуй, больше всех нравилась ему Фрося Ивашкевич. Но она замужем. Шурочка? Только близкий товарищ по партии… Но если бы даже Шура Мечникова нравилась ему, ничего из этого бы нс вышло: Шурочка безнадежно влюблена в Богданова, который даже не замечает ее. В прошлом медик, а ныне философ, которого критикует Ленин. Федор недоумевал: что Шурочка нашла в этом путаном человеке? Сейчас Шурочка переехала из Болоньи в Париж, и снова возле Богданова… Федор отругал ее в письме за идейные заблуждения, а она обиделась и замолчала. Пришлось признаться Екатерине Феликсовне:

В топке пароходного котла ревет и бушует жаркое пламя. Когда Федор открывает дверцу, чтобы забросить в огненную пасть новую порцию угля, полутемную кочегарку озаряют багровые сполохи. На потолке прыгают косые тени, а на теле обнаженного до пояса Сергеева играют яркие блики, оттеняя каждый выпуклый мускул.

Гудит в топке огонь, пар распирает стальные бока котла. Стрелка манометра подрагивает у красной черты, но Федору все кажется: давление не предельное, машина могла бы увеличить обороты и побыстрее тащить эту старую посудину, пароход «Тапиуни», по водам Южно-Китайского моря.

Домой, скорее домой — в Россию! Домой… Уже три месяца он живет этой мыслью.

Тяжела вахта кочегара, да еще в зоне тропиков. После восьми часов забытья, не снимающего усталости, снова спускайся в железное пекло… Но Федор готов работать и по двадцать часов в сутки, лишь бы «Тапиуни» прибавил ходу, чтобы поскорее увидеть на горизонте очертания родных берегов.

Нелегок и долог путь Федора на родину.

После тюрьмы «Бога-Род» он еще более трех лет жил жизнью и надеждами трудовой Австралии.

Когда вспыхнула первая мировая война, социалисты и профсоюзы объявили борьбу против всеобщей воинской повинности, вводимой в стране властями, против отправки в помощь Англии экспедиционного корпуса. До этого армия Австралии состояла из волонтеров-добровольцев.

Федор выступал против кровавой бойни, разыгравшейся на полях Европы. Нельзя, чтобы рабочие убивали друг друга во имя обогащения капиталистов! Пристально следя за событиями на фронтах и в России, он видел: зреет новая революция, на сей раз действительно несущая гибель ненавистному самодержавию. И все это произойдет без его участия?! Нет, он должен не только увидеть все это своими глазами, но и занять свое место в первой шеренге борцов революции.

Сергеев рвался домой, но власти во время войны не выпускали за пределы Австралии ни одного английского подданного. За выезд без разрешения — тюрьма, жестокое наказание. Но если бы даже пустили? Проезд стоил теперь в пять раз дороже, чем когда он ехал сюда… Где взять рабочему человеку такие деньги? Весь заработок Федора уходил на жизнь.

Мини любила Федора, но слышать не хотела о России. Бог знает, что там творится! Говорят, там голод, разруха, морозы и бедность невероятная. А здесь теплый климат, насиженное место, семья и работа — что еще надо человеку?

Но Сергеев был не из тех, кто отказывается от своей цели, от мечты вернуться на родину.

Федор работал дровосеком в глухих лесных дебрях Маунтиморгана, когда до него донеслись громовые раскаты Февральской революции. Он тотчас же примчался в Брисбен, в редакцию местной русской газеты «Известия». Он держал номер, отпечатанный красной краской, и на глаза его навертывались слезы… К нему подходили австралийцы, хлопали по плечу и не без зависти поздравляли: «Конец вашему царю! Теперь у вас свобода, Том… Вернешься?»

Непременно!

Мини пробовала отговорить:

— Том, милый Том! Зачем тебе туда ехать? Революция совершилась, царь отрекся от престола… Что тебе делать в России?

— Да, свершилась! Но революция еще не кончилась. У власти все еще богачи, как в Австралии!

— Вот и борись с ними здесь! Разве я против…

Трудно ей объяснить. Все рабочие, даже отсталые, его понимают, а Мини никак не вдолбишь! Федор знал — надо ехать на родину.

Вести из России поступали сумбурные, противоречивые, по Федор в них разбирался. Он понимал — предстоит последняя и решительная битва.

Когда политэмигранты узнали об амнистии и получили официальное приглашение русского консула выехать на родину, Федор чуть не сошел с ума: ведь на него, натурализованного австралийца, все это не распространялось. Мог ли он смириться?

Последнее и тяжелое объяснение с Мини. Она уже не отговаривала его, отлично зная твердый характер Тома. Глаза ее были сухи, лицо застыло. Не хочет она подвергать себя и Сузи риску, неизвестности. Не приехать ли им в Россию потом, со временем? Ничего она не обещает. Обстоятельства и время покажут…

Нелегкие минуты… Но что делать? Запереть сердце на замок, сжать в кулак душу… Нужно ли осуждать Мини? Она по-своему права — такой, как он, ей не пара. Поздно это понял…

С большим трудом перебрался Сергеев в северный порт Дарвин и там нанялся грузчиком огромного холодильника, который принадлежал «Meat Company», отправлявшей в Европу замороженное мясо. Лишь через два месяца удалось договориться с капитаном «Тапиуни». На этом Новозеландском пароходе заболел кочегар, и капитан, оценив физическую силу Сергеева, взял его без ведома властей. Платы никакой — только питание да койка в матросском кубрике. В кармане — серебряный рубль, который он хранил шесть лет, со времени сибирской ссылки и побега. Память о родине… На одной стороне потертой монеты профиль ненавистного самодержца, на другой — двуглавый орел. Это они терзали его долгие годы. Теперь царю и орлу — конец!

«Тапиуни» уходил из Дарвина во мраке майской ночи, и Федор, стоя на деке, долго еще видел мигание портового маяка. Это с ним прощалась «счастливая» Австралия… И в этом таинственном мерцании ему чудился отблеск карих очей Мини и Сузи. Сердце щемило, в душу заползала тоска… Можно ли оставлять близких людей, с которыми ему было хорошо? Ведь неизвестно еще, как встретит его родина. Не ждет ли его там больше горя, чем радости?

Все равно — он сын ее, он должен вернуться и выполнить свой долг до конца, даже если придется погибнуть.

Месяц плавания, месяц тяжелой работы у раскаленной топки. В колеблющихся отсветах пламени на черных стенах кочегарки Федору виделось зарево рождающейся в муках революции.

Бросаясь после вахты на койку, Федор, несмотря на усталость, долго не засыпал. Скорее бы ринуться в водоворот борьбы! Сейчас вся Россия, как и их «Тапиуни», попала в грозный шторм. Муссон, вяло дувший с берегов Тонкинского залива, сменился порывистым ветром, и на море поднялось сильное волнение. Днем небо обложили тучи, и теперь не видно Южного Креста с его двумя ассистентами-указателями. Хлещет тропический дождь, без грома и блеска молний.

Качка усиливалась, переборки потрескивали, где-то хлопала дверь, за стеной что-то шуршало и поскребывало. Свободные от вахты матросы безмятежно спали, а Федор все ворочался.

В кубрике ожили все предметы. Лампочка раскачивалась, словно маятник, графин и стакан трусливо дрожали в своих ячейках.

Так Федор ни о чем и не договорился с Мини. Слишком далека она от того, что составляет смысл и цель его жизни, чем он не мог поступиться никогда. В ее узком мирке нет места для его высокого долга, и не поможет тут никакая любовь, никакая привязанность.

Но что горевать, терзать себя? Он не одинок. В России у него много друзей — преданных и надежных. С ними легче будет забыть все то, что так нелегко забывается.

Последняя остановка в Шанхае. Все ближе и ближе цель… «Тапиуни» снова в открытом море.

В солнечный июньский день взору Федора открылась родная, голубеющая на горизонте земля. Бухта Золотой Рог и взбегающий на невысокую сопку наполовину деревянный Владивосток.

Федор переоделся, натянул кепку и кожаную куртку.

Загрохотала в клюзе цепь, и якорь, вздымая фонтан брызг, шумно бухнулся в воду. Еще закрепляли на кнехтах пристани швартовы, а Федор, не ожидая трапа, спрыгнул на землю.

Спросив что-то у первого встречного, он ринулся вдоль берега по Светланской улице, свернул в третий переулок и очутился перед почтой, с которой уже был сорван царский герб.

Споткнувшись о порог, он чуть не растянулся у самого барьера, за которым сидела юная, румяная и красивая, как сама революция, телеграфистка. Она испуганно вскинула ресницы.

— Барышня! — произнес Федор с легким акцептом и тут же поправился: — Гражданочка, дайте быстренько бланк для депеши…

Девушка подала ему бланк и посочувствовала:

— Кто-то умер у вас, наверное?

— Напротив! Родился человек — я родился. Теперь я снова подданный России, но уже свободной. А вот этот… — ударил он о барьер своим памятным рублем, — а этот, что на нем изображен, вместе со своим оборотнем сгинул навеки!

И торопливо набросал телеграмму своим друзьям-большевикам:

ХАРЬКОВ ГОРОДСКОМУ КОМИТЕТУ РСДРП

Возвращаясь из Австралии, шлю привет товарищам и соратникам в борьбе за освобождение рабочего класса от всякого гнета и эксплуатации. Надеюсь скоро быть снова в вашей среде. С братским приветом когда-то Артем, а ныне

Ф. А. Сергеев.

Шел 1925 год. Мне минуло семнадцать лет, и я, оставив детский дом в уездных Валках, поступил через харьковскую биржу труда на паровозостроительный завод. Работал токарем в сборочном цехе.

Заводская молодежь редко пользовалась столовой — чаще завтракали у своих станков. В этот час отдыха пожилые рабочие рассказывали нам уйму занятного. Почти все они были участниками революционных событий 1905 года. В их воспоминаниях неизменно фигурировал Артем. Глаза рассказчиков горели молодым блеском, они лихо подкручивали седеющие усы:

— Артем… Хитрющий был подпольщик! Охранка его ненавидела, а наш брат… Скажет — и мы за ним в огонь! Талант у него был на острое и правильное слово. Не человек, а магнит.

Слушая товарищей легендарного Артема, мы восхищались его жизнью, его подвигами и мечтали походить на него. Но порой нас одолевали сомнения. Да существовал ли такой человек?

Василий Иванович Дубанов, мой наставник в токарном деле, поглаживая свои ржавые от табака усы, терпеливо внушал нам:

— Дурачки вы зеленые, право, дурачки! Будут еще книги про Артема, и памятник ему воздвигнут. И ежели вы, хлопцы, хотите знать, именно на ваших станках и точились бомбы по заказу Артема. Он приходил сюда. Сядет вот на этот верстак и давай с нами балакать… Словно сейчас слышу голос его!

Хотелось бы, конечно, взглянуть на Артема… Но портрет его как-то не попадался на глаза. И у старых рабочих, соратников этого пламенного большевика, не сохранилось даже завалящего снимка. Впрочем, до хождения ли по фотографиям было революционерам в годы подполья?

…Суровой зимой 1927 года я заболел воспалением легких. А летом комитет комсомола послал меня подлечиться в юношеский лагерь на шахтерском курорте в Святогорске, близ Славянска.

Приехал я поздно вечером и, бухнувшись на соломенный матрац в палатке, разбитой в сосновом бору, заснул мертвецким сном.

А рано утром…

Сразу за лагерем струились чистые воды Северного Донца. Тишина, теплынь, воздух напоен смолистым ароматом хвои. По ту сторону реки, как в сказке, — меловая гора, поросшая курчавым лесом. А у ее подножия проглядывают сквозь густую зелень светлые строения и купола церквей. В прежнем монастыре разместился дом отдыха горняков. Славное местечко подыскали себе монахи! А теперь здесь мы, рабочие. Но гора, удивительная гора! Будто кулич, покрытый сахарной глазурью. А на самой макушке отливала золотом на фоне утреннего неба гигантская статуя.

— Что это? — спросил я изумленно у соседа по койке.

— Памятник Артему. Не слыхал о таком?

Долго стоял я молча, потом бросился к лодке. Переправившись на противоположный берег, стал карабкаться по склону горы. Цеплялся за ветви орешника, за меловые уступы, задыхался от нетерпения, но лез все выше, пока не очутился у памятника. Прав токарь Василий Иванович — не забыт людьми славный герой революции!

Надо мной высилась громада из железобетона высотой в десять этажей. Чтобы увидеть всю фигуру, пришлось отойти метров на сто.

Артем стоял в солдатской гимнастерке без пояса, в сапогах, в левой руке зажата кепка, правый кулак поднят на уровень груди.

Артем торопился — шагал энергично и упрямо. Его широкие плечи как бы раздвигали воздушный океан, а гордая голова дерзко подпирала само небо. Скуластое, волевое лицо обращено к Донбассу, простиравшемуся на западе в розовой дымке. Весь монумент как бы вырастал из белой горы. На природном пьедестале крупными буквами высечена надпись:

Штейгер — горный мастер, ведающий рудничными работами.

Газыри — патроны в гнездах, нашитых на черкеску.

Лекок — знаменитый французский сыщик.

После Октябрьской революции Н. В. Крыленко был Верховным главнокомандующим, наркомом юстиции СССР.

Никанор — партийная кличка М. И. Калинина.

Нурок — автор учебника английского языка.

Пагода — буддийский храм.

Аннибал, Ганнибал (около 247–183 гг. до н. э.) — знаменитый карфагенский полководец. Перед военным походом поклялся, что всю жизнь будет врагом рабовладельческого Рима.

Бури и натиска.