Место действия романа — карантинный Иерусалим, город, в котором события ветхозаветной истории и потрясения недавнего прошлого существуют бок о бок. Паломники, возомнившие себя царями и мессиями, находятся на лечении у психиатра. В центре чумового карнавала — героиня, лишенная эго и потому не способная к самоидентификации. Она «ищет себя» в пустынном Иерусалиме и в документах нескольких поколений семьи, испытавшей весь ужас первых десятилетий Советской России. Герои прокладывают свои запутанные маршруты в прошлом и настоящем, их судьбы смешиваются и сливаются между собой, рифмуются с библейскими событиями, а вплетенные в ткань повествования документы, письма и дневниковые записи становятся картой, ведущей к обретению вечно ускользающего «я». Елена Макарова — писатель, историк, арт-терапевт, режиссер-документалист, куратор выставок. Автор книг «Как вылепить отфыркивание», «Цаца заморская», «Имя разлуки», «Фридл», «Вечный сдвиг», «Путеводитель потерянных», изданных в «НЛО».
1.0 — создание
— Ты спишь?
— Нет. Думаю.
— О чем?
— О царях Давидах.
— Первый из Грузии, второй наш?
— Оба наших. Утрешнего доставили без царских аксессуаров, а вечернего в простынном облачении с игрушечной арфой. Утрешний во всем винит всех, вечерний во всем винит себя. Утрешний утверждает, что его останки находятся за чертой Старого города, а вовсе не на горе Сион. Требует демонтировать памятник, установленный перед его лжемогилой. Мало того, что это преступление перед иудейским законом, запрещающим создавать подобия, так еще и ни малейшего сходства. Разве похож он на безобразного черного тельца?! Утрешний царь Давид — правдолюб из Жмеринки. Вечерний — сложнее. Психоз на почве обостренного чувства вины. Может, пришил кого-нибудь на бывшей родине? Щиплет струны и рыдает. Не может простить себе гибель Урии. Завладеть его женой он мог и без кровопролития. На всякий случай положил его в отдельную палату.
— Арфа в виде подковы с прибитыми к ней нитями?
— Да.
— Можешь купить себе такую в келье надкупольной крыши. Туда есть ход. Справа от ворот в храм Гроба Господня — неприметная дверка. Заходишь в нее и оказываешься в церкви, отнятой эфиопами у коптов, но те смиренно молятся и в эфиопском антураже… Оттуда ведет узенькая лестница. Взбираешься по ней — и ты на белоснежной крыше. Там, в одной из келий у христиан-эфиопов лавка…
— Думаешь, мне пора?
— Не помешало бы… Да лавка закрыта на карантин. А как поживает шейх?
— Он уже не шейх, он Шмуэль Шимон ибн Гвироль. Под этим именем пытался прорваться в министерство обороны и уничтожить ШАБАК. Пробыл месяц в тюремной психушке, теперь у меня. Пишет сатирическую пьесу про израильских политиков.
— Записывай кейсы.
— Зачем? Их можно выдумать.
— Но они уже есть…
— Мифология богаче истории.
— Без истории не было бы никакой мифологии.
— Воображение богаче действительности.
— Но формируется-то оно ею!
— Все, застряли. Скажи лучше, сантехник был?
— Был.
— Течь на антресоли устранил?
— Устранил. Но произошла странность… Он нашел там два чемодана с занятными культурными ценностями.
— Периода Маккавеев?
— Да… Разве что российских.
— К этой химере лучше не приближаться… Все, труба зовет. Звони, если что.
Если что?
Здесь — карантин, там — мятеж. Здесь сверчит воздух и мерцают во тьме светлячки. Там — прозрачный лес один чернеет. В окне вагона.
Цари Давиды спят. А чемоданный герой, не внемля предостережению психиатра, отправляется в путь.
Сто лет тому назад, 7 марта 1921 года, высокий русоволосый юноша вскочил на подножку вагона. Поезд отбывал в сторону Луги.
«Ай, лели-лели… Лели-лели…»
Что там еще было в арии Брусило? — подумал он складно, в рифму.
«Уж лучше вы меня свяжите, братцы, чтоб не было беды какой…»
Эту фразу петь тяжело.
Опера — труд голоса. Ухо слышит, горло производит. Что-то вроде молотилки. И эту вот молотилку где-то заклинило. Как ни разевай рот, не проходит звук таким, как он слышен, в горло. Сама по себе «Снегурочка» очень интересна, особенно когда изучишь содержание…
Будучи в состоянии объяснимого возбуждения, — из-за восстания в Кронштадте два дня не мог достать билет в центральной кассе, говорят, «ждите на вокзале», да и этим утром пришлось встать в пять, переться с пудовым мешком до станции, отстоять долгую очередь, дрожать, что поезд уйдет без него, — Федя плюхнулся на первое попавшееся место. Непосадочное.
— Утруска да усушка, — ворчала старушенция, — ложь мешок под зад и не ерзай!
Раздался свисток, и поезд со скрипом тронулся.
Конец предотъездной волынке.
Дирекцией педучилища Федя был отпущен на каникулы с 5 по 13 марта. И на тебе — мятеж! Два дня задержки. До понедельника в Петрограде стояла ясная погода. В полдень, как бы дразня ожидания людей, выглянуло яркое, смеющееся весеннее солнышко — доброе предзнаменование. Однако по пути на вокзал ноздри пощипывал легкий морозец. А раз так, жди в Теребуни снежную бурю. Ехал бы по плану до Торопца, там бы отец встретил. В ненастье подводы не сыскать. Разве что отец уговорит почтальона за буханку. Или за две…
Мятеж правит бал.
«Военный совет через комиссии по борьбе с контрреволюцией предлагает принять немедленные меры к раскрытию всех шпионских организаций и аресту тех, кто распространяет злостные слухи, сеющие панику и смуту». Это он вычитал в «Правде», стоя у кассы, где распространение слухов наличествовало, однако исходило оно от нервных баб, которые божились, что билеты кончились. Зря, мол, безответный народ томят в ожидании. Однако билеты на самом деле были.
В вагоне, несмотря на просветлевшее утро, было сумеречно, — скопление народа поглощает свет, вбирает его в себя. Выдуваемый изо ртов воздух пачкается, и свет, пожираемый верхней одеждой, меркнет.
Пассажиры, насколько удавалось рассмотреть их, не вызывали подозрения в благонадежности. Деревенские, служивые, военнообязанные… Может ли среди них скрываться агент зарубежной разведки? Всем известно, что Англия и Франция имеют своих шпионов в Петрограде. Маскируются они умело, не как в театре: наклеил усы — и переменился лицом… Могут ли они выглядеть как обычные болтуны?
В газете не говорилось, по каким именно улицам Петрограда прогуливаются шпионы. Должно быть, по центральным… Да и что считать за злостные слухи? Что билетов нет, а они на самом деле есть? Нюх надо вострить. Как лезвие перед бритьем.
Нормально ли, что он постоянно говорит сам с собой про себя? Такое сталось с ним в городе. В деревне он говорил много, да думал мало. Не приучен был к внутренней, самостоятельной мысли. Не до того было. Гражданская война, революция одна, другая… Отец то на войне сражается, то с недоимками, а он, старший сын Федя, в карауле, на нем ответственность за мать да за шестерых детей мал мала меньше. Недоедает, недосыпает, но верит — скоро-скоро наступит мир. И вот вроде наступил, а все равно — волынка. Опера, та порезвей будет. Декорации, смена обстановки, музыка, пение, танцы…
В опере, кстати, дело происходило на Масленицу, — и в деревню он едет на Масленицу. Крепко сцеплены жизнь и искусство.
Неделю тому назад они всем педучилищем ходили на «Снегурочку». Опера Римского-Корсакова, слова Островского. Чтобы создать под руководством учителя, который, по-видимому, разбирается в способе постановок, свою собственную, важно видеть, как работают профессионалы, и учиться на их примере. Премьера назначена на 17 апреля. Разомкнется ли голос? Учитель дал совет петь в чистом поле, наедине с природой. Вобрать в легкие чистого воздуха и… «Чем же мы не молодцы? Не хуже сплясать да спеть умеем». Спеть — еще куда ни шло, а вот сплясать за Брусилу в раскисшей земле — выдумка ума городского. Чисто поле, уважаемый, создают в театрах декорациями и специально направленным светом.
Опера шла долго. В училище пойдет по сокращенной программе. Хлопали без устали, вызывали на поклоны, еще и еще, пока сами актеры не изнемогли выбегать да кланяться. Пусть и мишура буржуазная, а все же прикраса действительности.
Поезд едет. Окна заслонены людьми и вещами, вагон болтает, скрепят изношенные сцепления. Как и всему на свете, им нужен уход, но в суматохе войн и революций не до сцеплений, а теперь еще и мятеж… Пока не подавят, тишины не жди. Сцепления так и будут скрежетать, а черная гарь из трубины паровоза так и будет пачкать нарождающуюся весну.
В глазах — дым, в окне — монастырь Креста.
Где она?
В Иерусалиме.
Кто она?
Человек без эго. Ни электрошок, ни сеансы психоанализа, ни погружение в гипноз так и не вызволили из недр ее сознания того, что называется «самоидентификацией». Но и с эго, впавшим в летаргический сон, вполне можно жить. По заключению медкомиссии она не представляет угрозы обществу. С учетом высокого IQ и отсутствия агрессии ей дано право на независимое существование. Без сопровождения, но под надзором.
Арон считает, что она прикидывается, что ей доставляет удовольствие играть с самой собой в прятки и заодно щекотать его либидо. Фрейдист.
Будь воображение и впрямь богаче действительности, чемоданы с ее прошлым тоже можно было достать с чьих-нибудь антресолей. Составить удостоверение личности. Пока что его заменяет справка с кодом и диагнозом. За границу не выедешь. Но в пандемию и с паспортом не выедешь.
Компьютер легко перевести в режим sleep.
Его не надо усыплять вариациями Баха. Страдающий от бессонницы студент, для коего Бах сочинил тридцать вариаций, уходил в сон за 38 минут и 34 секунды. По замеру Глена Гульда. А выписали бы страдальцу снотворное — и никаких ночных музицирований в спальне.
В человеческое время монастырь Креста освещался прожекторами, теперь тонет в общей тьме. Вид толстостенного охристого сооружения, из которого в конце XVIII века выросла несообразная древности колокольня, поддерживал ее бессонными ночами. По утрам она ходила туда пить кофе — его варили арабы-христиане в сувенирной лавке. Железная дверца отпиралась по звонку. Входное отверстие было столь низким, что даже ей приходилось пригибать голову. Неужели Шота Руставели был еще ниже нее?
Поэт, благословленный царицей Тамарой на паломничество, прибыл сюда семь веков тому назад. Об этом, кроме всего прочего, свидетельствует фреска в подножье одной из внутренних колонн монастыря. Автопортрет Шота. Старец в красной мантии и воздетыми в молитве руками. Верный неразделенной любви к царице, Шота, по утверждению фрейдистов, сублимировал либидо кипучей деятельностью: восстановил порушенное крестоносцами, подновил внутренние росписи, мимоходом нарисовал и себя. Он создал при монастыре библиотеку, в которой богословы сочиняли новые трактаты или переписывали древние манускрипты. На стенах появились портреты Платона, Сократа и Аристотеля. Ничего этого теперь там нет. Ни библиотеки, ни философов, одни архангелы. В 70-х годах прошлого века при реставрации мозаичного пола под колонной с автопортретом были обнаружены гробы, в одном из коих покоился мужчина; предполагают, это останки Шота Руставели. Так или не так, никто не знает.
Бои времен Османской империи и войны за независимость оставили в архангелах пробоины, но Шота пуля не взяла. Стертый с колонны, он покинул ее подножье в начале ХХI века. Камера внутреннего наблюдения этот момент, увы, не зафиксировала. Меж тем факт отсутствия Шота был очевиден, и Грузинская церковь пригрозила Греко-Римской межконфессиональным скандалом. Во избежание неприятностей дорожку перед монастырем заасфальтировали и нарекли улицей Шота Руставели. Беглец был пойман кистью кустарного копировщика и водружен на место. С того времени монастырь стерегут высокие прожектора. Реанимированному автору «Витязя в тигровой шкуре» из плена не вырваться.
Только отъехали, встали.
Народ разволновался. Чего встали? Какие такие обстоятельства?
— Ясно какие. Читайте «Петроградскую правду»! — Сидящий рядом с Федей на полу флотский достал из кармана вчетверо сложенную газету. — Еще первого марта было сказано, что враг не дремлет, но и моряк зорко следит за ним.
— Так ты тут за чем и за кем следишь? — напустилась на флотского кособокая старушенция с плетеной корзинкой.
— Козни врага разгаданы и будут разрушены!
— Окстись, сегодня, чай, седьмое!
— Не вышло за неделю и разгадать, и разрушить, — осклабился флотский.
Лицо молодое, а зубов раз-два и обчелся. Держал бы рот закрытым. Отец, чтобы не терпеть боли, пальцами их из десен выкручивает. Жевательные винты, говорит, к челюсти не крепко приделаны, а в его изношенном организме вообще все на соплях держится.
— В Киевце чародей по прозвищу Сердоха зубы заговаривает, — зачем-то сказал Федя.
— Колдунов своими руками душил бы! — потряс кулаками флотский.
Паровоз загудел и тронулся с места.
— Сам колдун, — прошепелявила старушенция, не глядя на флотского. — Паровозы словами заводит.
— Так что твой Сердоха?! — Флотский поднес табак к носу, одним вдохом собрал его в ноздрю, да как чихнет. Артист! Или шпион, нанятый франко-английской разведкой?
Федя ответил обтекаемо, мол, конечно, смешно, что люди верят в заговор.
— Мне-то ты зубы, которых нет, не заговаривай! — Флотский широко открыл рот, штук пять там все же насчитывалось. — Отвечай по делу, про колдуна.
— Он действительно помогает. Своими глазами видел. Мужик здоровый, глаза характерные — лукаво бегают под нависшими бровями, колдовского ничего нет. Помощь же его заключается не в том, что он надевает соответственную рубашку и производит всякие махинации, а в том, что он в дупло прогнившего зуба кладет лекарство. Не то креозот, не то что-то другое. И им убивает нерв.
— Тогда твой Сердоха лекарь. Подозрения насчет колдовства сняты.
Поезд разогнался, сделалось гулко и душно. Беседы с незнакомыми дело небезопасное. Лучше беседовать с собой, себе знакомым. Но знаком ли он сам себе? Если да, то он мог все знать про себя. До скончания жизни. Эта мысль была трудноватой, и Федор отвлекся на пустяки. Хорошо, что перед отъездом он успел примерить костюм Брусило. Зажига! Сказать без рисовки, малороссийский этот парубок в таком костюме и с таким лицом мог бы кое-что устроить и пользоваться успехом. Роль, правда, проходная. И играется в одном лишь первом акте. Потом писатель Островский Брусилу то ли забыл, то ли пренебрег им сознательно в угоду более важным действующим лицам. Наверное, писатель не составил предварительного плана сочинения. Очень много путаницы в этой пьесе. В будущем надо бы научиться писать сочинения с обдуманным набором действий. Не рубить зараз, что Ванька будет вперед надевать: брюки или френч и какой френч, черный или зеленый.
Мимолетная мысль — что холостая пуля из рогатки.
Из какой засады выскочили френч и брюки? Где они прятались, в каком полушарии? А цвета? В черепушке-то темным-темно. Где, в какой из извилин происходит распознавание? Извилины как ручейки, созданные природой для струения мысли, но каким образом торится путь от истока к устью? Как слово, выходя на свет из кромешной тьмы, образуется во рту? Зря пошел в учителя, надо бы в науку. Ради нее он вскрывал бы бесстрастно людские черепа. Коровьи он и так видел вместе с мозгами драными, их он бы изучать не стал. Что там мясо и молоко думают? А в человечьи бы заглянул.
Флотский шуршит газетами, привлекает внимание. Тело его, худое внутри одежды, начинено бумажными новостями государственного значения. Руки снуют по карманам: то табак достанет, нюхнет да чихнет, то за очередной газетой под ворот бушлата залезет — они у него где вчетверо сложены, где комком. Газеты нужны всегда и везде. И уж непременно при долгой дороге. Для чтения — свежие, на подтирку — старые. В поезде подтираться негде. Значит, сугубо для чтения. Кстати, при справлении нужды в местах общественного пользования следует проявлять зоркость, дабы не подтереться значительным лицом или крылатой мыслью. А то как присядет рядом англо-французский шпион…
Народ дремлет в унисон с мерным и звучным движением состава, приглядывает за вещами вполглаза.
Федя сидел в обнимку с холщовым мешком. За полгода разлуки насбирал он для семьи пуд гостинцев и кое-что по ремонтной части. Отец намерен управить за праздники прохудившуюся крышу, заменить прогнившие подпорки на новые. Мечты крестьянина из рассказа Григоровича. Кулак обобрал крестьянина кругом и около. Чтобы перезимовать в избе, он загодя «замазывал глиной места, где становил подпорки». Так и отцу придется поступить с его планами.
Пробежав взглядом по письму — почерк у отца в общем и целом понятный, разве что без заглавных букв и знаков препинания, — Федя убрал конверт в мешок и достал серенькую тетрадку — дневник начинающегося года. Литературный язык, употребленный на его написание, отличен от устного. Отцу учиться не довелось, никто ему не разъяснил, чем речь устная отличается от письменной.
«Появилась у меня мысль: бросить на себя взгляд по сравнению с тем, что я был и что стал, причем не в смысле физическом (вырос, например), но именно в смысле перетасовки некоторых убеждений, приобретения новых и уже в связи с этим внешних действий…»
Тут уж френч с брюками из засады не выскочат. Цензура ума. Контроль. Зато в разговорной речи он бы не употребил словосочетание «перетасовка убеждений», не тянул бы тянучку с «приобретением новых и уже в связи с этим внешних действий»… Если задуматься, не очень понятно, что имеется в виду, зато заметно, что человек в 19 лет мыслит. И подчас многосложно. У Ленина тоже не все понятно, приходится заучивать ветвистые параграфы наизусть. Тренировка памяти. На ночь четыре раза прочел, утром повторил — готово.
«Это будет нечто вроде самокритики своей психологии и в связи с этим внешних действий (к примеру: недостаток слога и повторения). Период перелома можно считать с начала учебного 1920/21 года, т. е. с осени и до сего дня, и я не берусь сказать, что он кончился и я перешагнул красную черту. Физически я здорово возмужал за последний год и оброс всех школьных товарищей, за исключением Полозова, а также Солодова, который был выше меня. Причина такого роста может быть та, что у меня позже, чем у других, наступил период зрелости, и замечательно, что в связи с этим начинается психологический переворот. Главная перемена — это отношение к Д. или Ж. И все остальное имеет то или иное отношение к этому».
При одной мысли о Д. или Ж. бросает в краску. Да если бы только этим дело кончалось! В паху нагнетается напряжение такое, что вот-вот штаны треснут. Это крайне неприлично, такое дневнику не доверишь.
— Ты чего там читаешь? Ну-ка дай сюда!
Флотский возвышался горой. Федя сховал тетрадь в мешок. Унизительное, однако, чувство. Будто пойман в процессе дела интимного. Ни туда, ни сюда. Мгновения порой длятся долго, — думал Федя, пережидая тягость вынужденного бездействия.
— Струсил? — раззявил рот флотский, вернулся на место и достал газету из-под бескозырки. И там у него склад!
— Достукались! — вскричал он, размахивая «Петроградской правдой». — Всем слушать! «Теперь вы видите, куда вели вас негодяи. Из-за спины эсеров и меньшевиков уже выглянули оскаленные зубы бывших царских генералов…» — изо рта флотского пошла пена, скрыла под собой оскаленные зубы. — «Вам рассказывают сказки, будто за вас стоит Петроград, будто вас поддерживают Советы и Украина. Все это наглая ложь. В Петрограде от вас отвернулся последний моряк…» — А последний моряк — это я, я! — стучал он кулаком в проложенную газетами грудь, отчего звук получался вялым. — Пока вы тут по своим делам разъезжаете, я от лица Красного Петрограда смеюсь над жалкими потугами кучки эсеров и белогвардейцев!
Народ пробудился от флотского громогласного смеха, но глаз не подымал. Сидел, как пристыженный.
— Агитатор хренов! Поворачивай оглобли, вали в Кронштадт, — пригрозила ему клюкой старушенция. — Иль ты шпион английский?
— Я тут от имени Комитета обороны Петрограда!
— Новости должны быть новые. Ты газету нам от какого числа зачитываешь?
— От 5 марта.
— Вот и подотрись ею!
Флотский умолк. Видать, вспомнил свою мать-старушенцию и затосковал по ней. Утерши рот, он распустил кулаки, уткнул подбородок в ладони и засопел в огромные, волосатые изнутри ноздри. Дышал он что паровоз о двух трубах, спал глубоко, непритворно, и Федя вернулся к тетради.
«До перелома я был примерным учеником-отроком. Исправно учил уроки, был безусловно хорош в смысле поведения с воспитательской точки зрения, застенчиво шалил с Д., когда бывал в ударе, но больше держался от них подалее, боясь насмешек, а может, и чего другого со стороны Д. Остатки того есть и теперь, и часто не знаешь, что говорить с какой-нибудь вздорной Д.
Ну я, кажется, слишком далеко залез в воспоминания, теперь ближе к делу. То, что я назвал переломом, будет не вполне правильно. Перелом при нормальном течении жизни невозможен в полугодие, а совершается он все время, а это лишь наиболее яркий момент в жизни. Оправдание поворотной политики я видел в том, что для того, чтобы сделаться общественным работником, т. е. собственно слугой нового общества, которое есть народ, необходимо познакомиться с народом, со всем хорошим и худым, что там найдется, чтобы быть в его среде своим человеком».
Флотский зашевелился. Федя спрятал тетрадь. Зевая, флотский завязил кулачища в глазницы и стал тереть ими с такой неистовостью, что, того и гляди, зрение свое пристальное в порошок сотрет. Однако не стер и, отняв кулаки от лица, уставился на Федю. Змей Горыныч! Глаза что выжигательные стекла. Опять взялся махать газетою, сначала одной, а потом и другой. Вроде стрелочника у шлагбаума, только слишком быстро, без пауз: то путь открыт — и тотчас закрыт, то закрыт — и тотчас открыт. А потом опустил обе руки, оторвал клочок от газеты, поднес к глазам и как закричит:
«Вы окружены со всех сторон. Пройдет еще несколько часов, и вы вынуждены будете сдаваться. У Кронштадта нет хлеба, нет топлива. Если вы будете упорствовать, вас перестреляют, как куропаток! Все эти генералы Козловские, Бурскеры, все эти негодяи Петриченки и Тукины в последнюю минуту сбегут к белогвардейцам в Финляндию. А вы, обманутые рядовые моряки и красноармейцы, — куда денетесь вы? Если вам обещают, что в Финляндии будут кормить, вас обманывают. Разве вы не слышали, как бывших врангельцев увезли в Константинополь и как они там тысячами умирали, как мухи, от голода и болезней?»
Изо рта-ямины рвались слова, смешиваясь со слюной, и Флотский то утирал ее локтем, то сплевывал под ноги.
Для слуги нового общества, как Федя изволил себя назвать, флотский — золотник в копилке знаний. Ведь изучать придется не только людей положительных, но и физически отталкивающих. Подобных флотскому. У этого дисгармония личности изо всех дыр прет.
— Такая же участь ожидает и вас, если вы не опомнитесь тотчас же!
— Сам первый и опомнись, — одернула флотского бесстрашная старушенция.
Он же, никого не видя и не слыша, продолжал выкрикивать газетные слова:
— «Сдавайтесь сейчас же, не теряя ни минуты! Складывайте оружие и переходите к нам! Разоружайте и арестовывайте преступных главарей, в особенности царских генералов! Кто сдастся немедленно, тому будет прощена его вина. Сдавайтесь немедленно!»
— Кому сдаваться-то? — подбоченилась старушенция и пошла приступом на флотского. — Сбежал с войны и мозги перчишь, дезертир!
— Вражья мать! — рассердился флотский не на шутку и, сцедив остаток слюны, плюнул на старушенцию, да не попал. — Смотри сюда! — шлепнул он ее по чепцу газетой, но легонько, и снова побагровел лицом. — Эту дрянь мелкобуржуазную я на вокзале стибрил. «Известия» называется. Тут другой призыв: «Граждане! Кронштадт сейчас переживает напряженный момент борьбы за свободу. Каждую минуту можно ожидать наступления коммунистов с целью овладеть Кронштадтом и навязать нам свою власть… Поэтому Временный революционный комитет предупреждает граждан не поддаваться панике и страху, если придется услышать стрельбу». Так что, граждане, если начнут стрелять, в панику не впадайте. Посмешище-то какое! Кучка авантюристов-демагогов решила взять обманом полуголодных матросов… Предательскому временному комитету мы хребет перешибем, а вот дурней восставших жаль… Упьются собственной кровью».
С этими словами флотский перекинул котомку за плечо и пошел, расталкивая пассажиров, к тамбуру. Может, другой вагон агитировать? Федя последовал за ним.
— Знай, парень, весна возьмет свое, — сказал флотский, спрыгнул с подножки — и пропал из виду.
На станции «42-й километр» небо было покрыто низкими тучами. Воздух, пропитанный влагой и запахом паровозного дыма, саднил в гортани.
Иерусалим включил дальний свет, опоясал холмы гирляндой огней. Прежде огней было море, как в мемориале погибшим детям, теперь — свет ближний — из окон и от изредка проезжающих машин.
Грозди желтоватых шариков акации летят в темноту, свет из окна застревает в стволе надтреснутой оливы.
Этот город без всякой обточки превратит бревно в поэта. Но она не бревно. Она — надтреснутая личность с диагнозом. Зато в обнимку со справкой ей разрешено гулять где угодно. Кроме Меа-Шеарим, вотчины ортодоксов. Эти полегли первыми. У избранного народа и министр здравоохранения — Всевышний. Покарал за вероотступничество шесть миллионов евреев, не помогло. Наслал коронавирус. И именно в этот час, когда весь народ Израиля должен быть в синагоге, государство не выпускает его из дому.
А ее — выпускает. Справка, маска, аэрозоль, перчатки — все при ней.
Город пуст. Разве что стражи порядка могут остановить ее у Яффских ворот. Но она проходит незамеченной. На площади перед музеем царя Давида ошиваются таксисты. Ждут несуществующих клиентов. К ней не кинулся ни один.
Ступеньки, отполированные поступью тысячелетий, едва посверкивают во тьме. Из-за того, что все закрыто, лестница, ведущая к площади Святой Елены, кажется широкой. Легкие кеды шуршат при ходьбе. И еще какой-то звук вдалеке нарушает тишину города-призрака. С приближением к храму Гроба Господня он превращается в гулкие удары. Это стучат шашки, ударяясь о деревянное поле.
Две тени играют в шеш-беш.
Миновав игроков, она останавливается у массивных, неплотно закрытых дверей. Запах паровозного дыма все еще сидит в ноздрях. Душистый камень помазания — у самого входа. Забыв о пандемии, во время которой даже до перил в собственном подъезде опасно дотрагиваться, она садится на корточки, возит ладонями по плите, умащенной эфирными маслами. Ничего, при ней красные латексные перчатки омерзительного оттенка.
Лестница, ведущая на Голгофу, справа от нее. Ступени высокие и неровные, в темноте лучше держаться за железный поручень. Вывинтившись из лестничного проема, она ощупью движется к тому месту, где за стеклом хранится потрескавшаяся скальная плита. Обцелованный и обплаканный покров ее не тускнеет, господни слуги ежедневно отмывают его от слез и лобызаний. Для этого в Израиле производятся особые средства для очистки святынь.
Что-то дзынькнуло, видимо, покачнулась одна из лампад, и из-за черной шторы, куда после проповеди удаляются священники, выступила фигура.
— Кто здесь?
— Царь Давид, — ответствовал тихий голос по-английски, и послышались нитяные звуки маленькой арфочки.
Видимо, и этот не прошел мимо эфиопской лавки. Звонить Арону?
— Вы знаете, что эта церковь принадлежит арабской семье? Ахмед-ключник суров, чуть что вызывает полицию. Идемте, я провожу вас домой. Вы по-прежнему живете в Силуанской долине?
Арфа стихла.
— Увы и ах… Рядом с моим домом развелись недостойные, жестокие подростки. На моих глазах разорвали собаку на части. Я покинул дворец и оказался в Нью-Джерси. Но пока воздушное сообщение закрыто, обитаю здесь.
— Ортодоксальная еврейская община Америки вас осудит.
— Мир погряз в невежестве, иудеи — не исключение. Известно ли вам, что эта пещера носит имя Адама, первого человека на земле? Выше всего живущего в творении — Адам! И погребен он именно здесь. Во время распятия Творец наслал сюда землетрясение, и останки праотца нашего провалились в расщелину между скалами. Никаким раскопщикам не найти. А раз доказательств нет, отправляйтесь в Хеврон.
— Почему в Хеврон?
— Таково предположение нынешних невежд-иудеев. Да и Израилю не нужны конфликты на Голгофе. А араб Ахмед, к вашему сведению, человек благородный и меня не гонит. И кого бояться мне? Кого страшиться? Господь — опора жизни моей. Псалом 27.
С этими словами Давид исчез за черной шторой.
Цари нелюбопытны. Ни одного вопроса. Кто она? Как оказалась ночью на Голгофе?
Шеш-бешники испарились, оставив после себя гору семечковой лузги. Избитая фраза — свято место пусто не бывает — расправила крылья. Эскадрилья каркучего воронья спикировала, нахватала шелухи в клювы и взмыла. Настала безголосая тьма.
В докарантинную тьму свет от площадных фонарей добивал почти до самого низа базарной лестницы, ведущей к Яффским воротам. При потухших фонарях пропало ощущение конца пути. Понятно, каким образом флотский испарился среди бела дня: его поглотила внутренняя тьма. Ей это не грозит, просто надо идти прямо, никуда не сворачивая. Разве что на улицу Арарат — от нее кружной путь ведет к стене Плача, оттуда к Мусорным воротам, что напротив Силуанской долины, вотчины царя Давида, сбежавшего из дворца при виде растерзанной собаки… Дальше мимо Геенны Огненной к Синематеке… Кружным путем она добралась бы до дому за полчаса, прямым — минут за двадцать.
Сдать ли Арону американского царя? Ахмед-ключник — личность неприятная. Во время схождения Благодатного огня запер храм изнутри. Люди стояли впритирку, женщину, потерявшую сознание, подпирала толпа. Кто-то все же пробился к двери и умолял Ахмеда отпереть ее. Ни в какую! «Ждите окончания службы!»
У Яффских ворот ее остановил полицейский. Она показала справку. Он посветил телефоном на код и молча указал рукой направление.
Life is good. Как она не сообразила про LG? Могла бы осветить телефоном ступеньки и фигуру царя…
Миновав торговый пассаж с призрачными манекенами в витринах, она свернула к гостинице «Царь Давид». Евреи с названиями не оригинальничают. Улица Царя Давида, царя Соломона, Пророков и, конечно же, Герцля и Бен-Гуриона есть в каждом городе.
В гостинице горел свет. Богатые иностранцы тоже сидят на карантине. Брильянты под защитными масками.
LG мигает с позавчерашнего дня. Три сообщения от Арона. Два старых, одно пятиминутной давности.
1. «Мордехай был отпущен мною с санитаром навестить умирающего отца. Санитар зазевался, а тот, увидев чернокожую женщину с девочкой на руках, воткнул ей в голову ножницы… Задержан на месте преступления».
2. «Девочка в тяжелом состоянии доставлена в «Ихилов». Мордехай заявил полиции, что черные мешают Израилю, а он, черт бы его подрал, меч мести белых за террор черных».
3. «Что случилось? Отзовись».
Этот шизофреник меняет имена как перчатки. К ней он впервые явился под двойным именем Михаил-Мордехай. Из-под пятницы — суббота. Заказ на перевод 122 декретов государственной важности. Оплачивает министерство абсорбции. Одутловатый от стероидов автор уселся за стол на кухне, угостился всем, что было, испросил позволения покурить, не имея курева при себе. Завидев самокрутку, оживился, решил, что трава. Из декретов Михаила-Мордехая, избранного еврейским народом в его лице, один актуален, как никогда: «Национализация всего воздушного и космического пространства». Кстати, перевод этого бреда и впрямь был оплачен указанным министерством. Десять лет — нормальный срок для реализации проекта в левантийской стране. Первым абсорбцию пройдет воздушное пространство, за ним подтянется космос.
— Что с девочкой?
— Лучше. Главное, глаз цел. Где ты шастаешь? Почему не отвечаешь на звонки?
— Думаешь, тебя уволят?
Чирк спичкой о полоску серы. Арон раскуривает трубку. Он обожает спичечные коробки и не пользуется зажигалками. В детстве он был поджигателем. В попытке расшевелить ее память он много и красочно рассказывал о своем детстве. Ход неглупый. Она бы и сама применила его к пациентам с ее диагнозом. Но ей и так хорошо — живет интересами новообразованной семьи, вслушивается в музыку чужих слов, всматривается в рукописный узор.
— Ты где?
— В письмах.
Почерк Алексея Федоровича пружинистый, плясовой, почерк его деда-крестьянина Петра Петровича — неуверенно запинающийся, почерк его деда-поэта Владимира Абрамовича — плавный в прозе и прыгучий в стихах, почерк его отца Федора Петровича — четкий, строевой, почерк его матери Эльги Владимировны — крученый, забористый… В ворде все почерка одинаковы, а нотный стан един — Times New Roman.
— Анна, прекрати играть в молчанку!
— В справке с кодом имя не значится.
— А в истории болезни — значится. Ты где?
— Иду с Голгофы.
— Зачем ты туда ходишь?! В пандемию…
До генеральной репетиции несуществующей оперы далеко. У каждой партии — своя директория, они пополняются, но с заминками. Папаша главного чемоданного персонажа уже двинулся в путь, а мамаша — в засаде, строчит донос на сотрудника. Того посадят… Согласно хронологии, нескоро, но имя сотрудника следует найти непременно. Имя. Важно найти имя. Тем более когда своего нет. Может, поэтому она часто ходит в темную комнату с огнями, размноженными зеркальными отражениями, и слушает имена детей, уничтоженных в газовой камере.
Арон пыхтит. Ему было бы проще держать ее на поводке, отслеживая траекторию ее передвижений в айфоне. Но этого она ему не позволит. А настаивать он не умеет. Как удалось этому мягкотелому субъекту сделаться чинителем душ?
— Успокойся, твоя подопечная в безопасности и находится за пределами Старого Города около гостиницы «Царь Давид». Знаешь, кто автор ее роскошного интерьера?
— Не знаю.
— Венский архитектор Пауль Энгельман. Друг философа Витгенштейна. По его заказу строил виллу для его сестры Маргареты. В 35-м Энгельман уехал из Вены в Палестину. За тридцать лет спроектировал какой-то дом в Хайфе, а в начале 50-х — лобби и ресторан гостиницы «Царь Давид». Невероятная личность. В Палестинах развлекался литературой и философией. Каким-то образом его архив очутился в Инсбруке. Оказывается, он был автором трудов по психологии и планированию современных городов, пьесы «Орфей», классных карикатур… Чтобы не платить в одиночку за съем квартиры, этот планетарный мыслитель взял в компаньоны драматурга Макса Цвейга. Тот попал в Палестину перед самым началом войны и, представь себе, во все то время, пока шла война, они собирали по памяти антологию немецкой поэзии за 400 лет. Они были уверены, что с третьим рейхом кончится немецкая культура. Хочешь услышать, что Энгельман написал перед смертью?
— Я бы с большим удовольствием услышал что-то о тебе самой…
— Пожалуйста: «Если считать себя кому-то обязанным своими интеллектуальными достижениями, то только своим учителям: у Крауса я научился не писать, у Витгенштейна — не говорить, а у Лооса — не строить». Крауса звали Карл, а Лооса — Адольф. На всякий случай.
— Ты могла бы стать блестящим лектором…
— А ты — завотделом по трудоустройству.
— Наймусь. Мордехая запрут в тюремную психушку, а меня отправят на волю.
— Не отправят. Главное, держи при себе царей Давидов. Не пускай их навещать тяжело больного папашу Иессея.
— Я их завтра выпишу.
— И примешь нового, с Голгофы. С эфиопской арфочкой.
— Тоже из наших?
— Не угадал. Из Нью-Джерси. Сторожит останки Адама. Они провалились в расщелину во время землетрясения… Пока воздушное пространство на карантине, Ахмед-ключник приютил его у себя.
— Это нехорошо. Одна моя пациентка считает, что он бес. Во время схождения Благодатного огня ее пробил колотун. Еле до дверей довели. Ахмед не отворил. Дразнил ее, позвякивал перед носом связкой ключей… Но ты-то как туда попала?! В карантин все молельные учреждения заперты.
— Там была щель. Видимо, Ахмед оставил ее для царя Давида.
— Так ты видела царя или нет?
— Видела. Но смутно. Там была эфиопская тьма. Не волнуйся, это не глюки.
— А фонарик включить в телефоне?
— Не сообразила.
— Тогда передай царю, что класть его некуда! — Арон стучит обо что-то трубкой и чиркает спичкой. Поджигателей утешает огонь. — Правда, некуда! Из хостела «Дипломат» привезли двух Иисусов. Пытались распять друг друга на общей кухне. К Магдалинам не положишь — гендерный барьер. Собрал представителей Нового и Ветхого Завета в одной палате…
— Нормальные психи у тебя есть?
— Конечно. Но они этого о себе не знают. Зато знают все про собирателей антологии немецкой поэзии по памяти.
— Это реальная история.
— А твоя — выдуманная?
— Да. Тобой.
Алексея Федоровича она узнает на всех фотографиях, групповых и индивидуальных, она узнает его, как узнавала бы себя. Если бы. Она узнает его не по чертам меняющегося с возрастом лица (выдающийся лоб, большой нос, голубые глаза, тонкие губы, небольшой подбородок), а по взгляду, припечатанному к облику. Не удаются ей портреты. А уж тем более физиогномические пасьянсы. Ими увлекался Владимир Канторович, еврейский дед Алексея Федоровича. Стоял перед зеркалом и измерял штангенциркулем расстояния между лбом и нижней губой, между ухом и носом… Френолог-любитель, он оставил после себя маловразумительный отчет о связи черт его лица со свойствами характера.
«Владимир Абрамович Канторович.
Зубы, овал лица, подбородок
Алексей Федорович не унаследовал от деда интереса к псевдонаучным изысканиям, искрометного юмора в дедовских сочинениях она также не обнаружила, возможно, они не попали в чемодан. Из наличествующего разве что шуточные куплеты связывают деда и внука-весельчака. Интересно, какой был у Владимира Канторовича голос?
У Алексея Федоровича — бархатистый, глубокий.
— Как-то он исполнил итальянцам песню «Из-за острова на стрежень». Не зная ни времен, ни форм глаголов по-итальянски. Одни существительные и инфинитивы, позаимствованные из французского и музыки. Изложение содержания звучало примерно так: «Бандито грандо Стенька Разин ин Руссия векья (большой разбойник Стенька Разин в старой России) андаре гондола а фьюмо руссо мольто гранде Вольга (ходить лодка на очень большой русский река Волга). Стенька любить (аморе) благородная девушка (рагацца ноблесса). Другие бандиты (альтри бандитти) быть недовольны на Стенька (нон филичитозо а Стенька). Ты мы забрасывать (абандонаре) говорить бандиты, ты аморе только свой долбаный (долбанутто) рагацца. Стенька говорить: „Ах так, бля!“ (Эти слова он произнес по-русски, не зная эквивалента — но постарался передать смысл экспрессией). Стенька бросать рагацца ин аква, и бандиты мольто довольны (феличитозо)».
Всеобщий хохот.
— Откуда это в вас?
— Понятия не имею. Генетический код? Во время йоги мне вот что пришло в голову: семейное прошлое, как и вообще прошлое, человек, занятый собственной жизнью, по большей части вытесняет и игнорирует. Так оно и пропадает. Иногда в определенном возрасте начинаешь думать о нем — и вдруг понимаешь, что его нет. Да и то, что есть — надо ли это кому-то?
— Тогда зачем вы хранили чемоданы?
Алексей Федорович не отвечает. Он — в процессе медитации. Но ей слышно, о чем он думает.
«Предки с еврейской стороны казались мне старыми и умными (коими и являлись). Я их, конечно, интересовал — помню испытующий взгляд дяди Леки: „Интересно, что у него в мозгах?“ На их вопросы я что-то мямлил, типа: „Учусь нормально, живу нормально“. В принципе и они мне, помнится, казались интересными, скорее даже таинственными. Но я был правильным советским ребенком из правильной советской семьи, а у советских людей, как известно, память отшибло тем самым паровозом, у которого „в коммуне остановка“. Полагалось работать для будущего счастья человечества, а о прошлом не задумываться. История была обкромсана или изувечена. Но случилось так, что я стал заниматься чужими историями, и они захватывают меня куда сильней…»
Это нас и роднит.
— Родная… Чувство такое, будто я растворяюсь в тебе…
— Вы шутите?
— …или даже расплавляюсь, блаженство размягчения плавящегося металла, перехода в новую форму…
— Алексей Федорович, вы пьяны! Вы по всем фотографиям с бокалом разгуливаете…
— Это от тоски. У окна один стою и во тьму гляжу, а тоскую почему, вам не расскажу…
И не надо.
8 марта 1921 года Владимир Абрамович Канторович вернулся домой из Музея революции с пустыми руками — из-за мятежа все позакрывали, и долгожданная встреча с организатором Петроградского историко-революционного архива не состоялась.
Записать! Хотя озябшие феминистки с портретами невинно убиенной Розы Люксембург и все еще здравствующей Клары Цеткин не метались в бреду. Напротив, держались организованно и, кажется, были единственными, кто в этот день вышел на улицу без рабочей надобности. Ни мятеж, ни холодрыга не способны обуздать дамскую страсть к раскрепощению. Клара Цеткин — еще куда ни шло, но Роза — та еще стервоза, он ее по Лондонскому съезду помнит.
Запершись в кабинете, Владимир Абрамович провел рукой по скатерти, изображенной на фотографии черт знает какого года, и уставился пустым взором на супругу в немыслимо дорогом платье (продали за сколько-то ленинок), сидящую у стола, за которым сейчас сидит он в той же тройке, разве что обветшавшей.
Все не так. На фотографии он лежит на софе в тогда еще новой тройке, рука с папиросой обнимает изящно выгнутую спинку. Логичней было бы обнимать жену, а не спинку софы, но она, родившая ему двоих детей, на ней бы вряд ли уместилась. Впрочем, для этого есть кровать, пока еще не проданная и не конфискованная в пользу бедных. Пятнадцать лет тому назад, в пору романтических ухаживаний, будущая супруга попросила его не называть ее Песей Абрамовной. А как же тогда? Полей, и без отчества.
Имея при себе Полю, легко отважиться на книгу об императрице.
«Она имела крупные, правильные черты лица, была хорошо сложена, даже могла казаться красивой, но такой красотой, которая оставляет равнодушным, не волнует, не зовет. Поэту умирающей династии она не давала никакого сюжета. Прямая, высокая, с неподвижным лицом, она казалась человеком, который не гнется. Что-то деревянное было во всей фигуре, какая-то застывшая „царственность“. Она хорошо умела стоять на одном месте, еще лучше выслушивать, не выражая на лице ни похвалы, ни порицания. Глаза играли подчиненную роль: могли бы совсем закрыться без ущерба».
А куда, кстати, улетел висящий над диваном ковер, этот апофеоз дурновкусия, которым страдало ее семейство? Хотя нет, оно не страдало — страдал только он. И продолжал бы страдать, если бы вся эта роскошь в одночасье не была распродана Полиным отцом Абрамом Моисеевичем Варшавским.
«Что ты творишь, Абрам?» — вопрошала мужа Шейна Лея, с нескрываемым ужасом глядя на перекупщиков. В 18-м за незаконную торговлю расстреливали.
«Кушать надо», — отвечал ей Абрам с не присущим ему прежде хладнокровием.
Он, лесопромышленник, основатель парового судоходства в Лужском уезде, ранее владевший знаменитым Екатерининским имением в Торопце, теперь заботился лишь о пропитании семьи, попавшей в шторм на утлом суденышке. Счастливые лета, когда он по доброте душевной заселял имение разными Канторовичами, канули в лету.
Настенный ковер со всеми атрибутами буржуазной неги он бы вернул на место.
Парк, озеро, беседка, мостик… Коленопреклоненная красотка в темном платье, подпоясанном под грудью, кормит с руки белого лебедя. Короткий рукав с кружевным крылышком, рука странным образом выгнута, цветы, пеструшки, курчавый усатый кавалер во фраке ведет под ручку декольтированную черноволосую даму в шляпе, несообразно сидящей на голове…
Впрочем, окно его кабинета смотрело на ту же картину, разве что на гобелене был разгар лета, а нынче, в безлиственную пору, сквозь стволы деревьев просвечивало озеро с беседкой, далеко за ним смутно виднелось здание бывшей Думы.
Помпезному эталону усадебной архитектуры удалось уцелеть после штурма. Революция не пошатнула его дорических колонн, держащих на себе портик широкого купола, усаженного на плоский барабан с прямоугольными узкими окнами.
После роспуска Учредительного собрания, в комиссию по подготовке коего Владимир Абрамович был делегирован Бундом, в стенах Таврического дворца произошел разгром, приведший к уничтожению множества ценных исторических документов и артефактов.
«Светлый день; просторная комната. А я мечусь, как птица в золоченой клетке. Видимо, объелся жизнью и не понимаю, что значат подлинные испытания. Еще издеваюсь над позитивизмом людей, знающих наверняка, что дважды два — четыре, что детей надо воспитывать, жену любить, по ночам спать, а утром пить горячий кофе с булками. Пусть бы швырнула меня судьба в какой-нибудь сырой угол, где паук виснет от тоски на своей паутине и куда солнечный луч никогда не забегает. Хорошо бы там разводить скептицизм. От сырости и мрака он, быть может, прорастет и даст начало новой жизни.
Дома — зловещее спокойствие. Все ходят, словно по канату. Каждую минуту кто-нибудь может споткнуться; тогда пойдет быстро к развязке. Смерть, кажется, около и все собирается постучать в двери. Кто первый ей откроет?»
Стук в дверь. Владимир Абрамович спрятал тетрадь в ящик стола и запер его на ключ. Новоприобретенная манера смахивает на паранойю.
Поля встревожена.
— Седьмая армия под руководством Тухачевского пытается взять штурмом Кронштадт… Пока безрезультатно. Будущее большевиков в опасности.
— Вот уж за чье будущее я бы не опасался, — хмыкнул Владимир Абрамович и, взяв жену обеими руками за талию, усадил на стул. Сам же сел напротив и долго глядел на нее, словно бы не узнавая.
— Поля, ты вылитая императрица…
— Надеюсь, ты не мечтаешь об участи Николая Второго?
— Поля, давай уедем! Хорошо ведь, имея в кармане пару лишних монет, путешествовать по белу свету, ночевать в маленьких отелях, просыпаться в незнакомых городах Норвегии и Дании, пересекать горные хребты Испании, Италии! Флоренция, Венеция!
— Лишние монеты в кармане уж точно бы не помешали…
— Поэту умирающей династии…
— Птенчик мой, как же ты страдаешь в неволе, — вздохнула жена и, вытянувшись всем корпусом навстречу, дотянулась до его лба ладонью.
«За каждым движением царя следит ее наблюдательный глаз. Каждый неловкий шаг его она исправляет; вытягивает его низкорослую фигуру, возвеличивает осанку, усиливает голос, подталкивает руку, подчеркивает решимость».
— Увидим ли мы все это вновь?
— Увидим! А нет, так будем вместе вдаль смотреть. Главное, вместе, верно ведь?
Вопрос повис в воздухе. Владимир Абрамович выпростал ладони, чтобы словить его, да получил по лбу.
— Вместе, конечно… Да ты меня в упор не видишь! Я же по-прежнему тебе рада, пойдем!
«Она хотела облегчить ему бремя — и на каждом шагу увеличивала его».
Дверь кабинета, ведущая в общую залу, распахивается, и из куплетов, зарифмованных его опустошенным умом, разом выступают персонажи квартирного театра.
Выпархивает младшая сестра жены, Роза:
Дункан толста и неопрятна, Роза грациозна и девственно-чиста.
Являются родители Поли, Розы, Шуры и Леки — хмурый Абрам Варшавский с лоснящейся Шейной Леей:
Промелькивает безымянная прислуга в белом фартуке, седые волосы пучком, поверх наколка.
Подходят вплотную легкомысленный Шура и целеустремленный Лека с его стеснительной подругой Мирой.
Поля с детьми — десятилетним Левой и восьмилетней Лялей — завершают шествие.
У девочки и впрямь феноменальная память. Корней Чуковский, которого они навещали в Куоккале (от Сестрорецка полчаса на поезде), так вдохновился пятилетней Лялей, что даже имени ее менять не стал:
От их дома на Кирочной до Таврической — рукой подать, из окна виден сад, переименованный нынче в Парк культуры и отдыха 1-й Пятилетки. Там-то и гуляла с куклой милая Лялечка.
Про Леву и вовсе несправедливо:
Гаон в переводе с иврита — гений. Балда — это игра. Расчерчиваешь квадрат пять на пять, в середине пишешь слово. От него, с добавлением одной буквы по вертикали или горизонтали создаются новые слова. Чем больше клеток заполнено, тем сложнее в мешанине букв увидеть новое слово. Лева — смышленый, но быстро сдается. Неусидчивый. Ляля, вдохновившая поэта, натура властная, на правах младшей манипулирует всеми. Но не Полей.
Роза Лялю балует. Детей у нее нет и вряд ли будут — балерины рожают, уходя со сцены, а Розу только что приняли в труппу.
— Графоман!
— Кто?!
— Вы, ваша светлость.
— Да мне и самому неловко за эти вирши. Так вот помрешь, не успев навести в делах порядок, а через сто лет попадешься в руки досужему исследователю. Для такого любая писулька — документ. И станет мне памятником карточный домик из случайных обрывков… Мертвецы лишены права голоса.
— Вы не мертвец!
Изобразить императрицу сподручнее, чем думать за нее. Подспорьем служили письма, адресованные ею государю, как приторно интимные, так и наставительные: «Целую каждое дорогое местечко… Я целовала и благословляла твою подушку… Целую твое дорогое лицо, милую шейку и дорогие, любимые ручки…» или: «Будь более автократом, моя душка… ты повелитель и хозяин России… Всем нужно почувствовать железную волю и руку…» — нечто вроде практического руководства для супруга, обреченного быть самодержцем. Во время войны она побуждала его чаще показываться войскам: «Солдаты должны тебя увидеть… Ты им нужен…». Мол, непосредственная близость «обожаемого монарха» вызовет всеобщий энтузиазм среди серой солдатской массы.
Утопия… Образец исторического кретинизма.
Последний параграф книги звучал так: «И когда 8 марта 1917 года генерал Корнилов, главнокомандующий Петроградским военным округом, читал бывшей царице постановление Временного правительства об ее аресте, она сделала бессильный жест рукой и не произнесла ни слова…»
По официальному сообщению, «решение расстрелять Николая Романова было принято в связи с крайне тяжелой военной обстановкой, сложившейся в районе Екатеринбурга, и раскрытием контрреволюционного заговора, имевшего целью освобождение бывшего царя». О судьбе царской семьи ходили разные слухи.
Будь Владимир Абрамович горазд на вымыслы, он написал бы эпилог провидца. Да не таков он был. Бессильный жест и многословное оправдание — вот и все, на что он был способен.
«Полинька, прости меня, что я так неспокойно, нехорошо говорю с тобой. Так прорывается наружу искривленность души моей. Это совсем, совсем не соответствует моим чувствам и мыслям о тебе. Во мне живет и определенная агрессия, и часто восхищение — при высокопарности — твоим подвигом и надежной, цельной жизнью. Но у меня последнее время такое чувство, будто иссякают силы физические. Причем душа, которая, наоборот, растет, сталкивается с этой немощностью. Мне кажется, что я нравственно совершенствуюсь, но все это — в преддверии какой-то жизни. А руки, которые должны открыть дверь, слабеют. Быть может, меня ждет возмездие — упасть на пороге. Или поздно я за душу взялся, или тело рано ослабело… Не хватает содержательного спокойствия и той глубинной мудрости, при которой можно было бы найти примирение с самим собой. (Даже если „сам“ чувствуешь, что надежда на пороге).
Не знаю, что это за недуг, Полинька. Вероятно, он медленно, но верно подкрадывается — и убьет. А может быть, трещина в сознании. Ты поймешь и простишь меня, если иногда я с тобой (ведь с тобой я бываю самый натуральный, со всеми своими многочисленными светотенями) распускаю свою надломленную, перегруженную волю. Помнишь, когда ты была тяжело больна, мне казалось, что море, цветы и тишина вернут тебе голос, здоровье. Так это и было. Не знаю, почему я пишу это. Неужели вся сила моего творчества ушла на то, чтобы предвидеть свой конец? Прощай и прости, друг мой. Ц. Вне жизни — я сейчас».
Голос Поли: «Звонил Давид Заславский. Он прибыл из Москвы и скоро будет у нас».
Владимир Абрамович жене не отворил. Впустишь — налетят куплеты: Поля нависнет над лысиной и будет глядеть поверх на раскиданные по столу бумаги; Роза приземлится на подлокотник кресла; Лека непременно где-нибудь обнаружит поломку и тотчас исправит; Мира будет смотреть на своего избранника и плавиться от любви; Шура расскажет очередной анекдот про ожирение в эпоху военного коммунизма; Лева скорее всего усядется рисовать; Ляля встанет на стульчик и прочтет недавно разученное стихотворение…
Абрам Моисеевич явится вряд ли, ему и так все поперек глотки стали. И Шейна Лея со служанкой не зайдут. Они заняты на кухне. Готовят
— То не брать, се не брать, я и так служу за пропитание, — ворчит служанка.
— Не бубните мне под руку, скушайте хлеб с маслом.
С маслом?! За хлеб с маслом она запрет свой рот на ключ.
На улице ночь. На экране — Владимир Абрамович смотрит в окно на освещенный солнцем Таврический дворец. Вспоминает. А ей, сколько ни смотри в окно, ничего своего не вспомнить. Как член Петросовета Владимир Абрамович часто посещал тамошние собрания. Однажды был приглашен Горьким на обсуждение помощи голодающим. Нет, это было не в Таврическом, а в Смольном. Владимира Абрамовича подводит собственная память. Она же помнит, что случилось это в Смольном, и что на собрании тотчас началась грызня. «Горький всячески хотел примирения. Вышел демонстративно из комнаты, чтобы не производить давления своим присутствием. Однако давление произведено было даже тенью его. Вернувшись, он произнес, импровизируя, заключительную речь: „Надо защищать народ от мужика. Мужик — зверюга, подлый, жестокий. Придет и разрушит зачатки городской культуры“. Зверь, зверье, зверюга — эти слова повторял он много раз. Вообще, в прямоте Горького, в нарочитой резкости его выражений, во взгляде через головы присутствующих куда-то вдаль, столько лжи и рисовки, что вся его скуластая фигура отталкивает. Человек, потерявший стержень».
Собрание в помощь голодающим оставило отвратительный осадок. Зато благодаря членству в Петросовете, им с Давидом Заславским удалось не только издать «Приключения Крокодила Крокодиловича», но и выхлопотать для книги большой тираж и бесплатное распространение.
Чуковский — вот типаж! Привлекает и отталкивает одновременно. «Хлещет в нем струя подлинного таланта, какого-то
И Давид Заславский типаж. Но с этим Владимир Абрамович знаком долго и плотно. С Лондонского съезда РСДРП.
1907 год. Еврейские юноши, делегаты съезда — Давид от киевского Бунда, а Вовик, как прозвал его тогда новый друг, от питерского. Оба — юристы по образованию, оба — участники студенческих беспорядков. Дэвик — в Киеве, Вовик — в Петербурге. Давид, уроженец Малороссии, знал идиш и сотрудничал в еврейской прессе. Вовику язык-гибрид из немецкого и иврита так и не привился. В семье говорили по-русски, а в Минской школе на уроках религии — предмет, обязательный и для христиан, и для иудеев, — одни изучали Новый Завет, другие — Ветхий. Идиш, язык штетла, на котором в Минске в ту пору говорила значительная часть населения, в школьную программу не входил.
При царском режиме Давид (уменьшительное Дэвик претило слуху Владимира Абрамовича) неоднократно сидел в тюрьме. Вовик же, глава студенческой сходки, за пылкую речь в защиту Льва Толстого был на два года выслан из столицы. Давид старше Вовика на шесть лет, а выглядит лет на десять моложе. Единственная его дочь родилась, когда ему стукнуло тридцать четыре, а Вовик — отец ранний. Поля на сносях, дома обыск…
Плеханов открыл съезд.
Курчавый еврейский юноша с нескрываемым восторгом смотрел на героя своего будущего произведения.
Недавно Давид издал о нем книгу. Теперь имя Плеханова знает каждый рабочий. А в то время, когда «старое поколение интеллигенции сходило со сцены», имя его оставалось в тени. В книге Давид объясняет это тем, что образ его не был «овеян ореолом мученичества или героизма».
Ленин слушал Плеханова с улыбкой, однако, когда докладчик заявил о необходимости соглашений с прогрессивными элементами буржуазного общества, улыбка исчезла. Любование великим социал-демократом закончилось после выбора президиума. Оказавшись в меньшинстве, большевики как бы давали меньшевикам фору — пусть порадуются, мы их после прихлопнем!
Роза Люксембург упрекнула Плеханова за мягкотелый оппортунизм. Она держала сторону настоящих большевиков, у которых, «бывают промахи, странности, излишняя твердокаменность». Но как не быть «твердокаменным при виде расплывчатой, студенистой массы меньшевистского оппортунизма?!»
На съезде был и Сталин, делегат от Тифлисской организации, но там он помалкивал. Своими впечатлениями он поделился в газете «Бакинский пролетарий» за подписью «Коба Иванович».
Пришлось прочесть и это, и книгу про Плеханова. Противны оба.
«Вера в русского рабочего сохранила Плеханова среди распада эмиграции».
Такое не переведешь. Разве что на язык оборотней.
Лондон. Шикарный ресторан «Вейбридж». За скромный выбор салата из козьего сыра Давид поднял Вовика на смех. Зря. Сыр, перемешанный с зеленью и помидорами, — одно из ее любимых блюд.
За одним столом с ними сидели эсеры. Владимир Абрамович спросил, когда они расправятся с Лениным, Троцким и всей этой компанией, предавшей рабочее дело?
— А почему мы, а не вы?
— Это дело эсеров, — ответил за него Давид. — Кому как не вам назначено расчищать дорогу восходящему на историческую арену пролетариату!
— Какова же тогда ваша, еврейская, роль? — спросил эсер.
— Мы будем вам сочувствовать, — отпарировал Давид.
За сотрудничество в местных газетах при Деникине Давида исключили из Бунда. Нож в спину. Но не ему. Подумаешь, ошибся в оценке большевизма. В открытом письме, направленном в редакцию киевского «Коммуниста» и в красные еврейские газеты, он заявил о прекращении всякой политической деятельности и отбыл в Москву. В обогащенном кислородом сердце пролетарской культуры и дышится легко, и пишется споро.
В партию Давид не вступает, но великодушно прощает ей ошибки. «Непросто строить социализм в отдельно взятой стране. Мы первые из рискнувших, и потому победим», — пишет он Владимиру Абрамовичу из Москвы. Юридически неграмотное заявление. Риск — не залог победы.
Интересно, зачем приехал Давид? Неужто завершить «Хронику Февральской революции»? С этой целью Владимир Абрамович ездил к нему в Москву, но там они разругались. Из-за Линде. Давид вымарал его из «Хроники» по причине необъективности: «Он был твоим другом»! Но ведь Линде стоял во главе Финляндского полка, который первым выступил на демонстрацию, а после знаменитой ноты Милюкова пытался арестовать Временное правительство! «Твой герой столь велик, что в нашу скромную „Хронику“ не умещается», — съязвил Давид.
Он, конечно, мог не знать стихотворения Мандельштама, обращенного к Линде: «Среди гражданских бурь и яростных личин, / Тончайшим гневом пламенея, / Ты шел бестрепетно, свободный гражданин, / Куда вела тебя Психея». Но перед тем, как громить роман «Доктор Живаго», он обязательно и внимательно его прочитал и конечно же, заметил сходство между Линде и образом комиссара Гинце. Да не об этом же писать в «Правде»!
В статье под названием «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка», опубликованной 26 октября 1958 года, Заславский не затрагивает второстепенное, говорит о главном:
«Роман был сенсационной находкой для буржуазной реакционной печати. Его подняли на щит самые отъявленные враги Советского Союза, мракобесы разного толка, поджигатели новой мировой войны, провокаторы. Из явления как будто бы литературного они пытаются устроить политический скандал с явной целью обострить международные отношения, подлить масла в огонь «холодной войны», посеять вражду к Советскому Союзу, очернить советскую общественность. Захлебываясь от восторга, антисоветская печать провозгласила роман «лучшим» произведением текущего года, а услужливые холопы крупной буржуазии увенчали Пастернака Нобелевской премией».
Ах так! Владимир Абрамович хлопнул дверью и пошел куда глаза глядят.
В дымном кабаке повстречал он дантовскую Беатриче, с коей и провел неделю в очаровательном бездействии.
«На душе не умирала песнь радости; мгновенными часами повторял я одни и те же слова, имена любви и ласки. В комнатушке топил полуразрушенную печь; холод исчезал; в темноте, лежа у раскаленного отверстия печи, так грезилось о северной жизни в нарвинской избе, где за дверью открывается тихая пустыня ночи. Впрочем, не жизнь грезилась, а скорее чудесная смерть от любви, переход, исполненный музыки и тончайшей напряженности, от реальных ощущений жизни (поцелуев, тела, речи, смеха) к таинственному замиранию, непередаваемому спокойствию. Со мной была Беатриче».
Они гуляли с ней по чудесным переулкам, и ему открылась другая Москва, поразившая его «ароматом исконно русского, исторически выросшего города».
«Бурлила жизнь, вырвавшаяся из подполья. Так странно было видеть лавки, набитые разной снедью, обилие торговцев и покупателей, улицы, залитые электричеством, извозчиков, проституток на лихачах. Словно бы сквозь прозрачную завесу глянула рожа старого „буржуазно-дворянского“ города; и в разгульном комиссаре виделся ему забуянивший купеческий сынок.
Голодающих не видать. Москва ест за счет остальной России. Старая черта российской государственности. Ей не до волжской провинции со всеми ее тихими ужасами голода и смерти. Москва ест сытно, пирожное (10000 р. штука!!); уничтожает огромные жбаны икры; густо мажет хлеб маслом и не прочь подсластить обед конфектами от Абрикосова. Все рвут по кусочку и живут сегодняшним днем».
Москва убедила Владимира Абрамовича в неодолимости буржуазной стихии. Она вырвалась, и нет сил ее водворить обратно.
О Петербурге и думать не хотелось. И каким же чудовищным показался ему его родной город по возвращении… Труднее всего было вернуться к Февральской революции: за каких-то четыре года она успела стать музейной, и на свидание с ней ему приходилось топать в архив. Трамваи ходили редко, а пешком до Музея Революции — целый час.
«В душе звучит одна струна — Беатриче. А если она оборвется? Тогда или пропаду физически, или нырну в стоячую серость и буду украшать какой-нибудь круг „заметных“ людей, собрание общественной скуки и пошлости, о чем будет непременно упомянуто в некрологе».
Эх, вина бы!
Мысли, как волосы Авессалома, путаются в сучьях. Зачем царь Давид отправил сына на войну? Спасаясь бегством, тот повис, зацепившись густыми волосами за сучья, и был пронзен стрелами… Ветхий Завет кровав. И посему правдив. Или правдив и посему кровав? Настольная книга для адвокатов и прокуроров. Царь Давид и князь Владимир. Сравнивать их все равно, что Днепр с Иорданом. В огромной реке обращать язычников в христиан куда быстрей, чем в маленьком Иордане. Берем количеством. И наш Владимир Ильич берет количеством. Пусть потонут миллионы не желающих принять новую веру, зато костяк партии окрепнет и разнесет коммунизм по всему миру. Как первые христиане.
В русской истории душно. Скорее всего, с непривычки. Пожелтевшие вырезки из советских газет при переводе в текст плохо распознаются программой, приходится вручную приводить в порядок буквенное месиво. Но и читабельное не читается легко, хоть и написано по-русски. Может, она родилась не в России, а у эмигрантов, преданных русской культуре? Или от святого духа, окрашенного признаками национальности? Отличается же грузинский лепной Христос от пермского деревянного… Полудух в женском образе… Смешно! Скорее всего, она выпала из летаргического сна. Однако самый длительный летаргический сон, официально зарегистрированный и внесенный в Книгу рекордов Гиннесса, продолжался не сорок, а двадцать лет. Вдвое короче. И случился он у женщины — кстати, в основном такое происходит с дамским полом — из-за ссоры с мужем. То есть сначала ей отшибло память на двадцать лет, потом она поругалась с мужем и залетела в сон еще на двадцать? Как бы то ни было, она очнулась в Иерусалиме.
Дует ветер, выколупывая солнце из-под тяжелой тучной завесы. Центральные ворота кладбища закрыты, придется огибать. Там, в бетонной стене между железными прутьями арматуры, есть лазейка. Арон с его комплекцией туда бы не влез. А она, как дождевая капля, способна просочиться в любую щель.
Кладбище самоубийц находилось в углу отдаленном. Бетонные постельки — ряд за рядом. Некоторые прикрыты одеялами в цветочек, но в основном все голо. В этом наземном интернате ей уже места не найдется. Разве что в стенной нише.
В тиши раздался звук. Кто-то живой был здесь, и уж точно не царь Давид. Иудеям запрещено навещать самоубийц.
Закатное солнце выхватило издали женский силуэт. Подойдя поближе, она увидела девушку в зеленом плаще. Та сидела на корточках и ковыряла землю детским совком. Появление человека на карантинном кладбище почему-то ее не удивило.
— У вас тут кто? — спросила она и вылила воду из детского ведрышка на торчащие из земли кустики.
— Пока никто.
— А у меня брат. Он писал стихи, да никто не хочет печатать. Посадила кустики, и вот — у всех все цветет, а у него и кустики чахнут…
Зашло солнце, окрасило самоубийц в розовый цвет.
— Пора, — спохватилась она и вылила на двадцатилетнего поэта остаток воды из канистры. — Иначе на нас падет покрывало тьмы…
На иврите это звучало куда поэтичней.
Протискиваясь в лаз неловким телом, девушка разодрала рукав плаща, и всю дорогу бубнила:
— Нервы, нервы, нервы.
Дальний Иерусалим уже зажег сотни оконных фонариков, а холм, с которого они только что спустились, утонул во тьме.
Если представить себе этот город как цветок, тогда лепестки его — это долины между горами, а сердцевина — крепость Старого Города, обнесенная стеной. В ободке между сердцевиной и лепестками располагается застенный город с многочисленными районами. В одном из них под названием Рехавия находится ее квартира. Рехавия — от слова «рахав», широкий. Этот район основали в 30-х годах немецкие евреи, тогда им казалось, что он далек от Старого Города. На самом деле — двадцать минут прогулочным шагом. Но через Старый Город она не пойдет. Он на строгой самоизоляции.
Тропинка вывела их на гравийную дорожку, где девушку ждала старенькая зеленая машина.
— Подвезти в Тель-Авив?
Нет, ее ждет Линде, вымаранный из «Хроники».
Арон. Проверка слуха. Где она, что она?
— Иду с кладбища.
— С кладбища?! Пешком? Это ж далеко!
— Предлагаешь устроиться там на ночевку?
— Предлагаю подобрать по дороге. Еду с работы в твою сторону.
— Спасибо, не надо.
— Зачем ты туда ходила?
— Навещать тех, кого ты не успел вылечить.
Потом она пожалела, что не согласилась. Центральная автостанция была закрыта, о чем она забыла, вдобавок ко всему разверзлась небесная душевая. Пришлось спрятаться под козырек лотерейной будки и ждать, пока сантехник поднебесья перекроет воду.
Живя без собственного багажа памяти, она легко несла в себе чужой. В плотной завесе дождя ей виделся двухэтажный пансион, который держала мать Федора Линде в деревне под названием Лембияла. Именно там и встретились зимой 1910 года Владимир Канторович и Федор Линде.
Все где-то встречаются впервые: на партсъезде, в приюте для инакомыслящих, в дурдоме…
Форменная глушь. Ближняя станция Мустамяки — в двенадцати километрах. Туда Владимир Абрамович и сбежал после обыска. Всяческий люд находил пристанище в населенном, как улей, доме. Анархисты, бунтовщики, даже юный Мандельштам.
Линде, отчисленный из университета за неуплату, писал там вводную статью к «Философским принципам математики» Кутюра. Взяв разгон, он продолжил свои собственные размышления в книге «Строение понятия. Логическое исследование». Этот труд долго не находил издателя, но все же удача улыбнулась, и с этой ошеломляющей новостью Линде примчался к Канторовичу в Михалево. Дом закрыт. Но досада сменилась радостью — в эту минуту Владимир Абрамович возвращался из суда. Вечером они выпили за успех, а наутро пошли вместе в судебное заседание. Линде был любопытным…
«Не будь революции, он стал бы великим математиком», — думал Владимир Абрамович, разглядывая рукописные страницы с сотнями математических формул, тянущихся длинной колонной к доказательной цели. Бесплотность мысли и напряженный темперамент ума… Знаки, символы, черточки — в эти строгие формы укладывалось логическое размышление. Своего рода музыкальная символика. Линде и музыка. Рыдал, слушая Бетховена…
Иерусалим меж тем выплакался и прояснился взором. По рельсам — трамваи по выделенной полосе все равно не ездят — она дошла до магазинчика с наружным прилавком, разжилась теплой питой и хумусом.
Дома она поставила чайник и включила компьютер.
На экране вовсе не Линде, а Давид. Импозантен, брюшко оттопыривает пальто. А усы! Отрощенные, с витыми кончиками, которые он, нервничая, подхватывает острием языка…
За Давидом тянется шлейф. Жена, дочь и шесть сестер с мужьями.
Разговоры крутились вокруг мятежа. Сформированы «ревтройки». Восстание подавят, начнутся аресты. Приструнят кого надо, займутся хлебом насущным. Деревня город не прокормит.
До статьи о Линде, написанной Владимиром Абрамовичем для «Хроники», не добрались. Может, и к лучшему. Поскольку Давид ее не примет и имени Линде не упомянет. Все уйдет в «Былое», и автор, и его герой.
Кладбищенские мысли. Жизнь, скрученная в тугой свиток.
Библейский вариант.
Вовик — Авель, Давид — Каин.
Авеля посадят. Выйдя из тюрьмы, он вскоре умрет. Некролог опубликуют в «Былом», в том же номере, что и статью «Федор Линде». Ни о том, ни о другом Владимир Абрамович, понятно, не узнает.
Каин, награжденный орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, Знаком Почета и медалью За доблестный труд в Великой Отечественной войне, тоже умрет, но в глубокой старости и с чувством удовлетворения сродни эротическому. Он все сделал.
«Книгу о Федоре Федоровиче Линде напишет современный философ, математик».
Ну и где же она?
Повсюду. В финляндской усадьбе, в Таврическом дворце, в армейском штабе города Луцка. Куда бы судьба не заносила Линде, «его личность раскрывалась, следуя каким-то своим, особенным, совершенно автономным законам развития».
Автономные законы развития? О чем он? Если бы Давид таким слогом писал о Плеханове, который был ох как непрост, ему не удалось бы создать образ, понятный каждому рабочему. Но ведь можно было отобрать для «Хроники» панорамные картины революционных событий, напрямую связанных с Линде…
«К середине дня весь Петроград был объят революцией, везде в городе слышалась стрельба, горели полицейские участки, из тюрем выпускали заключенных. Время подходило к вечеру, толпа у ворот Таврического дворца начинала уставать и замерзать, солдаты, не евшие с самого утра, начинали представлять собой никому не подконтрольную массу. Наступал критический момент революции, когда она либо побеждает, либо превращается в бунт, которому уготовано самоистребление. И в эту самую серьезную минуту исход восстания решил Федор Линде. Инстинктом бойца и вождя он понял опасность и всю свою пламенную энергию воплотил в команду, властный окрик и приказ. Короткой речью были спаяны разрозненные группы. Наметилась первая военная уличная организация, оторванная от прежних административных центров и подчиненная новому революционному началу. Появились караулы, дозоры, пикеты, вестовые. Нашлись начальники и командиры. Военное обучение пошло впрок. Федор Линде, еще никому не известный солдат, никем не поставленный и не уполномоченный, закрепил в эту первую решительную ночь поле битвы за революцией. И пока в Таврическом дворце создавался Совет рабочих депутатов, он носился по городу на своем грузовике, проникал в отдаленные воинские пункты, доканчивая победу восстания, рассеивал последние сомнения, где убеждал, а где действовал силой. Был сам одновременно штабом, офицером и солдатом, словом, творил историю этого неуловимого мгновения, которое нельзя предвидеть и нельзя заблаговременно подготовить.
По свершении революции скоро наступила смута. Действенная натура Линде, наивная по части политических выводов и хитросплетений, подсказала ему решение, как всегда, смелое и рискованное — сделать то, о чем много говорят другие, т. е. выступить во главе петроградского гарнизона с протестом против вредной политики Временного правительства и, в частности, сбросить Милюкова. Так были подготовлены „апрельские дни“, связанные в истории Февральской революции с именем Федора Линде и повлекшие за собой первый серьезный правительственный кризис…»
Смс от Арона:
«Велела записывать кейсы, получай!
Юную туристку из Тулузы занесло в Назарет. Она отбилась от группы, пошла куда глаза глядят и у нижней церкви повстречала мужчину благородной наружности, из тех, что вызывают доверие. Он представился местным гидом и сказал, что покажет ей пещеру первых христиан, куда не водят туристов. Это недалеко. Действительно, за церковью оказался закоулок, который вел к пещере. Под землей было холодно и темно. Он зажег свечку, и пещера просветлела. «Тут прятались от гонений первые христиане, — объяснил он ей, указывая вверх. — Видите отверстие? Там находился резервуар, куда поступала дождевая вода». Ее бросило в жар. Она расстегнула пуговицы на кофте, и Иисус вошел в ее сердце. Первое чудо, которое Он сотворил — уберег надругательства. Ибо, прельстившись обнаженной грудью, мужчина благородной наружности распустил руки. Иисус же застегнул пуговицы на ее кофточке, вывел из пещеры и довел до церкви, где она пала в ноги нарядному служителю. Тот велел идти и не грешить. К нам ее доставили в прикиде Марии Магдалины: светлые кудри барашком спрятаны под черным платком, глаза устремлены в потолок».
— Ты говорил, что у тебя две Магдалины в палате… Кто же вторая?
— Перезвоню. Аврал.
И у нее аврал.
Полковой комитет в срочном порядке отправляет Линде комиссаром на фронт.
Организованная им военная демонстрация сочтена «недоразумением».
Линде отнесся к «комиссарской» перспективе с энтузиазмом.
«Иной совершенно план пленил его действенную натуру. Зажечь пламенными речами войска, преодолеть сопротивление австро-германцев, перешагнуть с армией через границу, понести в Европу на знаменах и штыках лозунги русской демократии. И, таким образом, торжествовать победу русской революции. В этом плане были элементы бонапартизма и якобинства — два начала, которые обычно сочетаются в богато одаренной индивидуальности.
А момент был действительно критический… Армия грозила утопить страну и революцию в волнах беспорядка и анархии. Власть теряла авторитет. Отданные приказы оставались безнаказанно неисполненными. Ни одна военная операция не могла быть задумана, тем более выполнена, так как не было уверенности, что ее доведут до конца. Железнодорожный транспорт разрушался на глазах — солдаты, покидающие фронт, брали с бою поезда, заставляли под угрозой смерти менять направление, перегружали вагоны, ломали двери, окна, крыши, словом, ценой варварского опустошения производили стихийную демобилизацию. В тылу шла безудержная агитация сторонников немедленного мира и новой социальной революции, которая должна империалистическую войну перевести в войну гражданскую. Законность и право отступали под напором социальной стихии.
Все чаще и чаще повторялись случаи отвратительных самосудов, когда дикость нравов состязалась с изощренной жестокостью. Поколеблены были все устои, все правила… Вожди теряли популярность, испытанные лозунги выцветали, программы раздражали своей неопределенностью.
На фронте целые дивизии отказывались выступать, и командный состав чувствовал себя окруженным враждебной солдатской массой; офицер, который бросался первым в атаку, падал мертвым от выстрела в затылок. Одни части занимались разоружением других.
В обстановке такого развала власти и армии очутился Федор Линде на фронте».
Ночной Иерусалим мерцает, смаргивает попавшие в глаза соринки.
В вывернутом наизнанку городе не выстроишь ни прямой, ни обратной перспективы. Его выпукло-вогнутое пространство многомерно — оно и провинция, и пуп земли, трудно
Плоский Луцк, где был расположен штаб армии, не вписывается в картину.
Впрочем, и Линде не вписывается в Луцк. Он ждет бурной деятельности и тяготится однообразием провинциальной жизни. Утешение доставляет лишь игра какой-то девочки-музыкантши, которую он «открыл» в захолустном ресторанном оркестре и собирался вывезти с собой в Петроград.
Захолустье. Ресторанный оркестр. И девочка-музыкантша.
Вряд ли она услаждала его Бетховеном. Скорее всего, он отдался мгновенному чувству.
«Сколь мимолетны ни были бы мгновения, но в них отражался характер во всей его многогранности. И если Федор Линде любил, то в этой любви участвовали все его качества и недостатки».
«Не стоит распыляться перед финальным аккордом», — решил Владимир Абрамович и вычеркнул про любовь и девушку-музыкантшу.
«Линде — герой исторического мгновения! Он был тем, кто с решетки Таврического дворца приказал толпе солдат и обывателей строиться в ряды и стать армией революции. Революция усыновила его, учуяв в нем природную близость, стихийное родство. Основная черта характера Линде — стихийность, непреодолимая цельность человеческого порыва. И поэтому в минуты, когда революция разрушала наружные покровы и выбрасывала море кипящей лавы, Линде проникался величием этой победы и становился ее героем. И как стихия слепо, необузданно расточает свои силы, так и Линде знал только один предел своей свободы — смерть. Впрочем, внутренне он презрел и это последнее ограничение».
В последнем предложении Владимир Абрамович заменил точку на многоточие.
— …Был, вообще-то говоря, один мальчик, и был он очень грустным. Почему? Потому что мечтал путешествовать по свету, а путешествовать было не на чем. Не то чтобы самолета или корабля — у него даже обыкновенного велосипеда не было.
— Алексей Федорович, разве вы не на самоизоляции?
— Я? На полнейшей.
— А у меня справка. Могла бы поддаться искушению и поехать в Тель-Авив. Представилась бы сестре самоубийцы как русская из Израиля, которая пишет, читает и думает.
— Мальчика люди не занимали. Он любил деревья. И отправился в их Страну. Он давно заметил, что деревья ведут себя немного странно. Например, подходит он к знакомому месту в лесу, и кажется ему, что деревья стоят не совсем так, как в прошлый раз.
— А если войти в лес осторожно?
— Да, и тихо-тихонечко посвистеть… Так он и сделал. Вошел в лес на цыпочках, свистнул тихо-тихонечко — и деревья ожили! Клены, дубы и ели со скрипом расправили свои сучья — о-о-о-о-о-х! — и по лесу разнесся протяжный вздох облегчения. Дубы вздыхали потише, частыми вздохами. Потом деревья открыли глаза, которые у них были на листьях — они никогда не открывают их, когда рядом чужой. Для тупых и бесчувственных людей деревья кто? Толпа палок.
Сказка французского писателя Леклезио в вольном пересказе Алексея Федоровича долгая, а на экране уже выстроилась «толпа палок».
1914
«Полки выступают, готовые к бою.
У всех одинаково строгие лица.
Я двери печалью закрою
И буду за них, за ушедших, молиться».
Эти стихи под псевдонимом «Канев» будут опубликованы в 1915 году в футуристическом сборнике «Весеннее контрагентство муз». Владимир Абрамович в хорошей компании — Бурлюк, Каменский, Пастернак, Маяковский, Хлебников.
У войны одинаково строгие лица, а культура разнолика. Стричь ее под одну гребенку будут специально сформированные бригады парикмахеров. Процесс подготовки асинхронен: одни уже острят ножницы, другие еще рассуждают о свободе мысли.
«Великой России — кроме „густо развитой сети железных дорог“ — нужно будет, и сейчас это началось, достаточное количество Культуры, — обращается Булюк «ко всем жрецам искусства, даже к тем безымянным, чье имя „дилетанты“ и чей жертвенник чадит лишь в краткие моменты свободы от каторги жизни».
«Пусть сильный не душит сознательно слабых.
Слабые стаей не загрызают сильного.
В мире эстетических отношений — уважение к чужому мнению (творчеству) единственное, всякого культурного человека достойное, поведение».
Далее Бурлюк обращается к публике, сравнивая ее с «тиглем из огнеупорной глины», и просит ее «любить искусство». А именно — «полную свободу», которую оно дает.
«Не бойся оригинальности!
Бойся пустых полок в книжных шкафах!»
Держат ли книги в парикмахерских? В Старом Городе в мусульманском квартале есть мужские парикмахерские, где все на виду, и она наблюдает издалека, как падают пряди с ножниц, как машинка катком проходит по черной гриве, оставляя на черепе светлые борозды; за какие-то десять минут от всего волосяного обилия остается один бобрик. Довольный клиент смотрит в зеркало. Голове стало легче. Кажется, там были какие-то журналы, но не книги.
Посыльный в мотоциклетном шлеме принес бандероль из Яд Вашем. «Дневник Отто Вольфа». Письмо с предложением перевести книгу со словацкого на английский. Английский ладно, но откуда она знает словацкий?
Бурлюк бурлит, а тут — тихий лес, где прячется еврейский мальчик Отто с мамой, папой и старшей сестрой. Зимой — в подполе дома некоего Сл. И так — три года. Весной 45-го Отто выследило гестапо, его пытали, но он не выдал свою семью и был убит. Потом нашли и семью.
Язык Отто настолько прост, что не понять нельзя.
Ежедневная сводка погоды. От нее зависела жизнь.
Каждое утро, между четырьмя и пятью часами, — поход по воду, затем кофе, сон, обед, сон, ужин, хлеб и вода. Еда, особенно обед, описана в мельчайших подробностях. Названия продуктов, трав, грибов и ягод — самое сложное для перевода. Но с этим справится словарь.
Разовых событий немного. Несколько раз Отто с сестрой перепугались, заслышав в лесу шаги и чью-то речь. У Отто болела спина (три дня мама его чем-то растирала), маму неделю рвало…
Три года жизни — сто страниц, включая предисловие и послесловие.
Три года идет война, три года поэт, затворившись в своем кабинете, молится за мир, а он все не наступает и не наступает. Остается одно — революция.
И она свершается.
Владимир Абрамович служит ей словом и делом. Как депутат Петроградского совета рабочих и солдат руководит иногородним отделом, как бундовец — шлет своих делегатов на борьбу с антисемитскими выходками, как «политический защитник» — участвует в общественных адвокатских выступлениях, организовывает сбор материалов о еврейских погромах на Украине, редактирует «День» и публикует в нем аналитические статьи. Тем же, да только куда более страстно, занят Давид. Строчит статьи в меньшевистские газеты, разбивает в пух и прах меньшевиков-интернационалистов и большевиков, открыто разоблачает Ленина: немецкий шпион, платный агент германского генерального штаба. Летом 1917-го Ленин взрывается. Обзывает Заславского клеветником и негодяем, а его кампанию — грязной. «Грязная кампания клеветы грязных господ Заславских!» Давид был убежден, что Керенский этого фраера в страну не впустит. Но он ошибся. «Немецкий шпион» прибыл в столицу в запломбированном вагоне.
«А ты звонишь в тот момент, когда в столицу прибыл немецкий шпион…»
«Надеюсь, ты не стоишь на Финляндском вокзале с букетом?»
«Так что про другую Магдалину, и при чем утюг?»
«Вторая Магдалина — юная еврейка родом из Ужгорода. Промышляла секс-бизнесом. Ее накрыли. Причина превращения в Марию Магдалину ясна. При себе у нее была глянцевая открытка с изображением кающейся блудницы, и она привела свою внешность в соответствующий картинке вид — прямые распущенные волосы, темные подглазья и тому подобное. Тулузскую Магдалину она признавать не желала. Требовала призвать монахиню Феодосию из монастыря в Абу-Гоше. „Та меня знает и подтвердит, что настоящая — именно я. Ну вот те крест, доктор, не было у Марии Магдалины кудрей барашком!“ Магдалина тулузская сообразила, в чем дело, и попросила у меня утюг. Она распрямит кудри, и сердце ужгородской Магдалины смягчится. Ведь гнев — страшнейший грех, его отмаливать долго».
«И ты дал»?
«Да. тулузская положила курчавую голову на гладильную доску, занесла над ней утюг, а ужгородская — раз, и выхватила утюг из ее руки. Прыжок пантеры — финита ля комедия. Обе рыдали, обнявшись. Чувства-то великие!»
«Она же могла обжечься!»
«Истерия обслуживает себя разумно: как правило, ее жертвами становятся окружающие».
«Клеветник и негодяй» арестованы отрядом латышей по приказу из Смольного.
В редакции «Дня» велено было взять пятерых журналистов, в том числе и Канторовича, но того не оказалось на месте. Попались Заславский с Кливанским и трое случайных, в том числе сотрудник газеты «Раннее утро», который забежал в «День» на перекур. Через двое суток всех отпустили, и Давид разразился в «Грядущем дне» едким фельетоном.
Той же зимой Владимир Абрамович ездил в Дриссу, где ему предложили составить доклад об организации местного контроля Полоцкого района. В тошнотворном расположении духа он сортировал по стопкам отчеты по судопроизводству. Тетрадь, куда он записывал стихи, валялась на столе нетронутой.
После разгрома левоэсеровского мятежа, а случилось это в июле 1918 года, началась облава на «антибольшевистские элементы». Заславские, Канторовичи и Варшавские срочным образом выехали в Ермоловку.
Голод. Дневник Отто Вольфа. Гастрономический трепет.
«Поля ставит на стол невесть из чего испеченный крошечный штрудель, и все, как дикари из племени Тумба-Юмба, начинают плясать вокруг под хоровое экстатическое пение».
В Ермоловке они с Давидом и замыслили «Хронику». В 18-м году казалось важным оставить будущему фактический протокол событий. Все, что случилось, день за днем.
— Я как раз недавно придумал одно чудо — называется Местный Поворот Времени. Например, если заснять на видеокамеру, как кто-то плюет на стенку, а потом прокрутить задом наперед, плевок со стенки соскочит в рот обратно.
— Что вы! По возвращении в собственный рот плевок облепят смертельные вирусы! Если вы где-то есть, обязательно носите маску и не ходите в гости. Вы, душа любой компании, на всех снимках окруженный друзьями и облепленный всяческими детьми, станете разносчиком вируса. На случай острой потребности в общении вот вам секретный код: звездочка, четыре цифры. Хотя зачем он вам? Мы и так вместе.
По немытому стеклу текут струйки. Дождь барабанит по козырьку крыши. В такую погоду одно удовольствие гулять по городу. Моцарт в ушах, никого нет, идешь и несешь в себе целый оркестр. На иврите жизнь имеет множественное число. Хаим — жизни. Так что она идет по той земле, где живут в разных жизнях, по крайней мере, в ней их множество, и ни одна не имеет к ней прямого отношения.
Навстречу — стая инопланетян. Черные мужские фигуры с шарами на головах, целлофановые мешки поверх черных шляп раздуты ветром, женщины обеими руками придерживают парики. Мужья летят по воздуху — жены бегут по земле. Как пробрались в Рехавию эти нарушители карантина?
Рояль в ушах взрывается.
А ты влюбился в девушку, поведением и повадками так похожую на ту, что гуляет под дождем со справкой и рассказывает тебе сказки, которые сочиняла та, что сейчас подымается в гору по улице Газа. Девушка эта запоем читала романы, которые любила та, что теперь спускается к Мамилле, советовалась с той, что уже подходит к Яффским воротам, как воспитывать ребенка, если он все же родится. Эта девушка подбирала бездомных животных, а та, что бежит в темноте по базарным ступенькам с роялем в ушах, подбирала бездомных людей. Чем там дело кончилось, неизвестно.
Откуда это? Что за девушки?
Ворота храма закрыты. Она подергала рукой за железную ручку, спрыснула ладони аэрозолем и спряталась в дневник Федора Петровича, который тот все еще читал в поезде.
«Молодость и стремление к любви, а в связи с этим уход за наружностью. Начинается изучение женской психологии».
Место флотского заняла веснушчатая девка в цветастой косынке. Деревенская. Городские косынки не носят. Поймав на себе Федин взгляд, девка потупила очи и опустила голову. Только что флотский на него таращился, а теперь и он, Федя, делает то же самое. В штанах затевалась чехарда. Чтобы унять себя, он уткнулся в дневник.
«Когда я приехал осенью 1920 г. в школу, то нужно было приспособиться прежде всего к товарищам. Результат сказался в том, что стал матюгаться, учиться курить и позволять намеки относительно Д. В этом я так успел теперь, что иду одним из первых. Мое отношение сознательное к этому таково, что это необходимость и что это не помешает чистоте идей».
Идеи умытые, аккуратненькие, чистенькие, а жизнь чумазая…
Девка лузгала семечки. Пустой ее взгляд блуждал по вагону, но всякий раз возвращался туда, где сидел он, упершись спиной в тугой холщовый мешок.
«За последнее время хозяйство наше значительно расстроилось. Произошло это ввиду вообще тяжелых условий, но главным образом потому, что отец ввязался в партию и увлекся политической работой. Как председателю Волкомтруда жалованье ему было 10 000 рублей в месяц, да сотня матюгов в день. Двор наш развалился, дров нет совершенно. А отец к тому еще не только прогуливал все рабочее время, он и лошадь с собой увозил. Мать видит, дальше так продолжаться не может, и повела политику. Если он в артели закрепится, то не сможет свободно распоряжаться днями работы и отвлечется от политики. Одно обстоятельство прямо-таки толкнуло ее на этом настаивать: отец вздумал вместе с комиссаром и не знаю с кем еще въезжать в Пахонь на землю эстонцев. Вроде как следуя линии партии. Заварилась каша, мать подзуживала, натягивала вожжи. Нашенских сперва было 5 семей, потом число их выросло до 12, и все из бедноты. Где много людей и шуму, там мало толку. Народ собрался тугой для того, чтобы понимать и уважать чужие мнения, и криков получилось порядочно. Являлась брань и попречки; не было решительности и общего согласия. И тут наскочил Кронштадт».
— Докуда будешь? — раздался над ухом девкин голос.
Федя поднял голову, повел носом. Запах кислого теста, исходящий от ее тела, как ни странно, показался ему приятен.
— Дотуда, — усмехнулся Федя, представив себе картину: вот он разводит по сторонам ее толстые ноги, вставляет дуло в дырку… Фу! Бес побрал бы эту политику! Она теперь везде, в каждой щелке… Как же эта щелка открывается до таких размеров, что целая голова может оттуда вылезти? Из тьмы на свет все из одного места выходят. Даже такие, как он, видный парень из Видони.
Не дождавшись ответа, девка пожала плечами и протянула ему кусок бублика.
Он отказался, хотя и был голоден. Ни к чему дорожные отношения. Он и деревенской молодежи чуждался. Об этом сказано в дневнике, но не девке же вслух читать!
«Отчасти меня возмущали и отталкивали деревенские вкусы и манеры, отчасти, может, потому, что во все четыре года самостоятельной городской жизни и напряженного учения я мало видал семейную жизнь и потому спешил ею насладиться и, так сказать, привязывался к домашнему очагу. К тому же я любил книги, и, имея летом праздник для чтения, часто прятался с книгой от товарищей на хлев, в сад и др. места. Это идейная сторона дела. Другая причина, может быть, первопричина состоит в сознании того, что я молодой человек не хуже других, что другие веселятся, а я вроде как прозябаю. Например, в Троицу всю ночь шум и веселье, а я сижу где-то на парадной и мечтаю, завидуя веселью других. Или же все сводилось к обыкновенному бродяжничеству, купаниям, ягодам, да и просто к наслаждению природой. А мне-то хотелось познакомиться со средой, но этому опять мешал страх перед Д. в том смысле, что при виде моей неловкости и робости они будут смеяться, указывать пальцами. А я, признаться, довольно самолюбив».
— Помнишь, я тебе рассказывал…
— Не помню.
— Про итальянцев. Они заинтересовались, кто я такой. Ответил: «Алексей, русский из Израиля, пишет, читает и думает».
— Ваш папенька в юности тоже любил писать, читать и думать.
— Думать?! Не помню, чтобы он страдал развитым воображением. Он любил природу. Как юный натуралист. Кстати, как только взойдет луна, у нас будет бал. Приходи, увидишь, как в лунном свете деревья помаленьку станут вытаскивать из земли свои бледные корни. Потом встанут в кружок посередине поляны и начнут медленно-медленно раскачиваться и поворачиваться, скользя корнями по земле…
— При этом они подсвистывают и прихлопывают друг дружку ветвями. Медленный, торжественный танец, тихая, красивая музыка…
— Откуда ты знаешь?
— Читала Леклезио. А мальчик будет ждать, пока к нему приблизится самое маленькое дерево, его знакомец-клен…
— В моем переводе?
— Да. Там еще было про девушку со справкой… под дождем…
— В сказке про мальчика в Стране Деревьев дождя не было. Там старые деревья стояли по краям поляны и покачивали в такт молодым танцорам своими могучими кронами. Угомонившись, деревья забирались корнями в свои земляные норы.
Алексей Федорович прилег рядом с кленом. И приснился ему странный сон. Не про девушку, гуляющую под дождем со справкой, а про девку конопатую. Та его папеньке глазки строит, а он ее хвать — и Лениным по башке.
— Нравственность подчиняется интересам классовой борьбы пролетариата, ясно?
Девка вытаращила глаза. Откуда ей знать, что именно эти ленинские слова легли в основу правильного подхода к разрешению полового вопроса. Как уж они туда легли, неизвестно, но вопрос «Что такое любовь?» в училище штудировался, ответ списан с доски: «По пролетарскому учению, это сознательное или бессознательное взаимное влечение с целью продолжить свой род, выполнить одно из основных положений закона борьбы за существование».
Девка нахально лыбится, слюнявит языком сухой бублик, в штанах набрякает, вот-вот польется. Туалетов нет, до ближайшей станции неизвестно, сколько ехать, а там поди знай, куда бежать, чтобы поезд без тебя, бессовестного, не ушел. Но почему же бессовестного? Без мощного движения члена дети не производятся, а без новых людей человечества нет.
Стоит предаться умственной деятельности, как член приходит в покой. То есть мозг имеет управу и над половым чувством. Конечно, распалившись до предела, можно дрочить в одиночку, хотя куда сладостней в группе с парнями. Но вот очнешься, глаза бы на них не смотрели. Стыдоба. А подлая душонка снова просит. В чем тут дело? Ведь семя должно давать всходы. И член дан не для того, чтобы поливать спермой отхожие места, а чтоб войти в правильное отверстие к правильной женщине. Она примет его в неприличное слово на букву «п», и зародится новая жизнь. В природе соития, как и в природе вообще, есть и красивое, и безобразное. Навоз-то из говна, а без него и картошка не родится! Городские ее за обе щеки лопают, а расскажи им, какая вонь стоит при унавоживании земли, поперхнутся. Потому, говоря о любви, мы замалчиваем ее темную сторону. В остальном же соитие полов вполне согласуется с сущностью пролетарского учения. После зачатия — никаких Д. и Ж., только Ж., то есть жена, персона конкретная. И если мы все чего-то еще не понимаем или делаем вид, что не понимаем, стало быть мы или малограмотны, или вопрос еще не разрешен наукой. Однако на девку лучше не глядеть. И без нее есть о чем подумать.
Самолично ли решили эстонцы вернуться на исконные земли или следует признать факт притеснения, сживания с места? Наше-то хозяйство охромело, никак не ступить ему крепко на социалистическую ногу. У эстонцев же, если смотреть со стороны внешней, полный порядок. А что в головах ихних, никто не знает. Молятся по-своему в маленькой кирхе, и молчат. А сами, небось, боятся, как бы кирху их не подожгли. Народу не нужна церковь, отделенная от государства. Придется рушить. Так он отцу и сказал. А тот сплюнул и перекрестился. Тогда пусть все остается как есть, только кресты спилить и на их место водрузить флаги новой веры.
Есть ли у мысли речь? Когда не пишешь и не говоришь, а просто думаешь, какая из этого нарождается форма? Устная или письменная?
Слова липнут к пальцам, как мухи к сгущенке.
Под воздействием вагонной духоты Федя растекается мыслью по древу, но не по тому, волшебному, с коим кружится в танце его будущее фиаско — сын Алексей. С этим он чикаться не станет. Вырвет с корнем из сердца.
— Я грущу. Если можешь понять мою душу доверчиво-нежную, приходи ты ко мне попенять на судьбу мою странно мятежную…
С Алексеем Федоровичем творится неладное. Его записи в блокноте несут на себе печать умственного расстройства: «Отношения с сыном, к сожалению, как были внизу, так и оставались. Между ним и отцом самый большой конфликт начался, как это ни странно, при заведении домашних животных. Отец убил маленького, подаренного ему щенка. Убил за отсутствие провинности. Щенок сделал лужу. Отец достал стреляло — и щенок завыл в крови. Для отца это было не страшно — он выходец из деревни.
Старуха-мать и после смерти мужа не смогла принять правду. Однажды, правда, она призналась, что смерть вождя могла повести к лучшему. Но дальше не пошла — очевидно, враги запустили слишком большой и глубокий страх. Есть мнение, что страх охватывает глубину души и сокращает срок жизни. Кажется, отдача власти „умным большевикам нового типа“ ведет народ в рай. Пока такое поведение ведет народ в ад. В специальной организации на небе есть служба помощи земляным жителям. При росте враждебности агенты сообщают об этом начальству, и оно присылает на землю необходимые инструменты воздействия. Среди них могут быть стрелки обезумливания».
Скорее всего, он выполнял задание психолога. Она занималась тем же.
И, кстати, у нее нет никакого страха прожить жизнь по сокращенной программе. Поскольку это не ее жизнь, а кино. Его можно остановить нажатием красной кнопки на черном пульте.
«Ночь
тихо кругом
все спят упитанные зрелищами, которыми насладились на игрищах, а именно мордобитиями которыя происходили на оном собрании…»
Звонит Арон.
— Представь, это кино происходит за ZOOMской решеткой!
— Что за ZOOMская решетка?
— Не знаешь?! Новая интерактивная форма общения. Все — на экране, и каждый в своем квадратике. Сколько людей — столько квадратиков. В данном случае — три. В одном — Мордехай с молодым эфиопом-санитаром, — глаза горят огнем отмщенья, — в двух других — по скафандру — я и тюремный врач Штуклер.
Мордехай бушует. Сдирает с себя маску, плюет в санитара. Он готов подчиняться Путину, но не эфиопам. У этих лжеколен Израиля за всю историю родился лишь один гений, и тот — русский Пушкин! Он, Мордехай, на связи с Уханем, он обязан спасти русский народ! Китайские правозащитники передали ему формулу бациллы! И вакцину. Если через час его не экстрадируют, они с Путиным весь Израиль на колени поставят. Будут жать на все рычаги, включая блокпосты и атомный реактор. Короче, требует от меня рекомендацию на выезд с гуманитарной миссией! Если не дам — заразит уханьской бациллой. Меч мести белых при нем.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Захотелось услышать голос.
— Свой?
— Выходит, так. Где ты, что у тебя?
— В Видони. Там тихая ночь…
— Завидую! Все, возвращаюсь в дурдомовский полдень.
«…я был разбужен от сна возвращением с гулянки,
имел терпение выслушать самые свежие события,
как ванюта васюте бил по морде
как сеха грозил всех разогнать на будущий день,
сколько у феодосия волосиков на голове и какие меры должен феодосий принять чтобы он не сделал того же на другой молодой голове».
Отцовские послания Федя читает про себя, но как бы вслух, мозг сам производит пунктуацию.
«я поставил самоварчик (тебе известный), которым я иногда пользуюсь и несвоевременно ввиду услужливости чаепития,
и так все теперь спят довольные во всех отношениях проведенным днем,
а я пользуюсь тишиной и тем, что порядочно отдохнул и выспался.
Мое последнее письмо было несколько скачковато,
письмо нервно настроенного человека, который поразвинтился,
подчас не под силу вести такую важную и ответственную работу,
с одной стороны циркуляры и распоряжения центра, написанные довольно грамотно и дельно, с прибавлением о неисполнении вся ответственность ложится на ВЗЛ,
с другой стороны серая масса, до которой надо довести все эти постановления…»
В том же письме отец просил «составить биографию в пять предложений».
Вышло так: «Петров Петр Петрович, 1875 года рождения, крестьянин-середняк до и после Октябрьской революции. Во время империалистической войны служил в царской армии рядовым солдатом. Вернувшись в деревню в конце 1917 г., принял активное участие в организации советской власти и в организации комитетов бедноты. Член ВКП(б) с 1918 года. Не порывая связь с сельским хозяйством, работает на разных выборных партийных и советских должностях в своей волости».
Но тут вопрос: указывать ли в характеристике, что в юности отец был певчим на клиросе и что до призыва в царскую армию тридцать лет сапожничал? Приводить ли имена жены и шестерых детей? Учитель истории сказал, что подобными деталями можно и даже нужно пренебречь.
«Я родился неважно где. Родился совершенно случайно в семье неизвестно кого, но этот случай оказался неплохим, потому что жизнь мне вообще-то понравилась. Особенно все рыжее. Рос я непонятно как и вырос в совершеннейшего балбеса.
Что я уразумел? 1) Взрослые бывают мужского и женского вида (МВ и ЖВ) и делятся на отцов (ОМВ), матерей (МЖВ), дедушек (ДМВ), бабушек (БЖВ), др. родственников обоего пола (ДРМР — ДРЖР). 2) Взрослые подразделяются по росту (низкие — высокие), толщине (толстые — тонкие), специальности (дворники, учителя, милиционеры, министры, научные работники и др.), однако остаются Взрослые и правила обращения с ними не меняются».
Предки Алексея Федоровича жили будущим и посему взрослели стремительно. Одиннадцатилетнего сына и девятилетнюю дочь Владимир Абрамович расценивал по средневековой шкале, где дети — те же взрослые, только в миниатюре. «Ребята, вы стали замечательными писателями. Лялины письма дышат серьезностью, Левка еще сохранил слабые следы иронии и балагурства, но и он страшно обстоятелен».
Алексей Федорович со своими детьми балбесничает: «Пушу это пусьмо, но, к сужалению, зумнкнуляся на букву «у». Ну ничегу, все рувну ту всу пуймушь, прувда? Уй! Кужется утпускает, неужели я смугу писать тебе нормально, без этого дурацкого уканья? Отпустило. Теперь так легко печятать… Мяжду тям стряння, я кяжятся стял якять! Яканья ящя хяжя…»
Ну какая же вы, простите, зараза, Алексей Федорович! На что вы меня подбиваете? Сказать вам, что я… Нет! Молчу.
Владимиру Абрамовичу давно не снились стихи. Да вот приснились. С тремя звездочками и посвящением Ф.Ф. Линде. Жаль, что сочиненное во сне тускнеет наяву.
В Торопце его ждет защита по делу молодого крестьянина. Тот убил жену и бросил ее в колодец. Науськала его женщина, с которой он сожительствовал. Она же и подговорила отравить ее мужа; последний чудом остался жить. Если подзащитный не сможет заплатить, он будет защищать бесплатно.
Прочтение обвинительного акта производит впечатление такое, будто сожительница крестьянина «околдовала». Характерно: когда он ночью убивал свою жену, околдовавшая глаз не спускала с процедуры, сама же и сбросила труп в воду. Свидетелей около 50 человек.
ВИК на нервах. Отправляет Петра Петровича по капризной погоде в Торопецкое лесничество. Насчет распределения леса и дров. Явка обязательна.
Четыре весны ездил он перед Масленицей в Торопец встречать сына, четыре весны ждал с замиранием сердца свистка, возвещающего о приближении поезда. Насколько же хорошо и дорого было видеть лицо, близкое ему по самой природе… А этой весной лицо, обретшее совершеннолетие, прибудет само, да по другому маршруту. Не будь мятежа, он бы и дело сделал, и Федю встретил.
Экскурсия прошла впустую. Налетела пурга на талые воды, начальство по избам попряталось, в лесничестве — один сторож. Угрюмый старик. Когда-то учил приходских парней хором петь. Петровича не памятует. Таких у него на клиросе перебывало несчетно. Новостей про вырубку леса не слыхал. Но есть другая новость: ихний работник по наущению ведьмы собственную бабу забил и в колодец бросил. Был суд. Ведьма та и парня до гадкого дела довела, и зиме когти распустила…
— Проказы природы, — поддержал беседу Петр Петрович.
— Нет, тут действие нечистой силы, — не согласился сторож с представителем ВИКа. — Снега-то таяли дружно, и вдруг метель. Один человек зло содеял, а ненастьем наказал всех.
— Ничего, весна возьмет свое, — утешил Петр Петрович угрюмого старика.
Обратная дорога привлекательной не показалась, а все же доставила удовольствие.
Во-первых, не провалился в присыпанную свежим снежком прорубь, подоспела ель, протянула лапу. Ухватился он за нее и вышел из воды сухим. Не удалось проруби искупать его в ледяной ванне. Во-вторых, сдержал партийное слово, и сторож тому свидетель. В-третьих, мысли о Феде согревали стылую душу. Прибудет сын, привезет из города солнце.
Жалкий месячишко, и тот спрятался за тучи. Ноги вязнут, света Божьего не видно. Морок, а не путь. Идти по нему с тяжелой поклажей было мучительным испытанием.
Но вот вдалеке показались избы. Одна из них, со скошенной набок крышей, принадлежала семье Ванька, однокашника по приходской школе. Если что, он Федю на ночлег примет. Хотя не очень-то они и дружили. Скорее всего, по вине отца. Петр Петрович постоянно ставил Ванька в пример. Из-за голоса. Ванек пел в церкви. Но не хором. Соло. Сам неказистый, а голос, как у соловья. Увез Ванек свой голос в город на обучение, однако на Масленицу возвращал его в деревню и давал ему полный ход на местных супретках. Девки увивались. Не за ним, конечно, за его голосом.
Из-за мятежа Ванек до дому не добрался, но на ночлег пустили, за что Федя уплатил матери Ванька косынкой, которую вез племяннице. Утром он угостился чаем с сушками и отправился на почту, где отбил телеграмму: «отец шли подводу».
Петр Петрович телеграмму получил, почтальоншу с женским днем поздравил, правда, с пустыми руками. Прибудет сын, они это дело поправят.
— На Масленицу отродясь такой погоды не было, — вздохнула завпочтой, пребывая в относительном тепле и полном безветрии. — Чего в дверях-то стоишь, проходи.
Образцово-показательный орган связи был устлан свежеокрашенными досками, что усложняло подступы к завпочтой. Целая процедура: стряхнуть снег с шапки, обмести веником снег с обуви, вытереть подошвы о половик…
— Как бы Федя в дороге не застрял… — развел руками Петр Петрович. — С Теребуни доправы нет…
Какие у него были руки? А сам он весь, целиком? Ни одной фотографии…
— Подсоблю. Почтальон тамошний и в ненастье газеты развозит.
— Новости должны быть свежими и общими, — согласился Петр Петрович, продолжая стоять в дверях. — Даже плохие. Чтобы и радоваться, и огорчаться сообща. Иначе ерунда выходит. В городе — мятеж, а мы масленицу справляем.
— Не масленицу, международный женский день. А контрреволюцию мужики устраивают. И за это Ленин, — перекрестилась завпочтой на вырезанного из газеты вождя, — покажет им кузькину мать!
— Как бы нам не показал… На одном только нашем районе числится задолженность на 11740 пудов!
— С кого теперь будешь взыскивать, Петрович?
— Запутанность большая, а надо сделать в срок, иначе дисциплинарный суд.
— Не мути воду, — пригрозила кулаком завпочтой. — С меня доправа с Теребуни, с тебя — честное партийное, что корову не заберешь.
Петр Петрович дал честное партийное, нахлобучил на голову ушанку, отворил дверь и, подхваченный ветром, понесся по свежему крупитчатому снегу к подводе. Худая лошаденка била копытцами, загонял он ее по сельсоветам: всюду спешка, нет возможности быть одновременно на всех местах, и результат по задолженности растет. Вновь перебор на 843 пуда. Где, который сельсовет пропустил?
Тпру! Лошаденка встала у избушки с надписью «Сельсовет». Наспех сбитая фанерная изгородь кренилась на ветру.
— Стоять! — осерчал Петр Петрович и с размаху пнул фанеру ногой.
В конторе ждала его депеша: «Работу считать ударной. Вы являетесь чрезвычайным уполномоченным и несете всю ответственность. Поступенчатые семссуды слабые, поскольку не составлены все списки. Принять все меры по взысканию вплоть до принудительного взыскания».
Выходит, поборы и есть наш ударный труд? Там корова, там часики, тут дырявый самовар… Куча ребятишек-оборванцев при задолженности в 50 пудов…
На это придется ответить.
«Предсельсоветы хотя не охотно, но составляют протоколы описи, заглядывают во все уголки, не пропустить бы чего, но, увы, в итоге ничего. Семссуду оставили только на бедняков, а они были описаны еще прошлый год и в большинстве случаев от взыскания воздержатся…»
Бак с водой нагрелся. Петр Петрович отпил кипятку из кружки и решил не оправдываться письменно, а говорить с волостным исполнительным комитетом напрямую. Он встал перед новым зеркалом — нашел ведь эстонец, чем русака подмаслить! — провел острым ногтем косую линию так, чтобы седые клочки разложились на его лысине сообразно, и, поплевав на ладонь, пригладил их.
В зеркало она его разглядела. Но не целиком.
— Возьмем работу организационную…
— Петрович, чего рожи кажешь?
— Лекцию тебе собираюсь прочесть, — заявил он зампредседу, но у того были другие планы — поссать, глотнуть кипятку. Поди объясни ему, что в коллективе есть всякие — и партийные члены, и с трудом подрастающее поколение, которое надо щадить правильным воспитанием, а он то и дело пускает ядовитые шпильки в их адрес.
— Изгородь верни на место, лекцию запиши и подотрись ею.
«Так они же все помешанные!»
«Но не все с температурой. Жаль, вовремя их не выписал. Теперь хожу в скафандре, курить невозможно…»
«У кого температура?»
«Ну конечно же, у твоего. Кстати, у тебя с ним был контакт на Голгофе. Так что две недели самоизоляции. За порог ни шагу. Продукты завезу и оставлю под дверью. Если что-то еще нужно, сообщи».
А что еще нужно?
Собрать комиссию по благоустройству. Сельскохозяйственную и культурно-просветительную. Чтобы наладить работу, член ВИКа (волостного исполнительного комитета) обязан посещать собрания.
Так Петр Петрович только и делает, что посещает собрания!
Почему же тогда работа секций ВИКа ползет черепашьим шагом?
Потому что слишком много обязанностей и нет времени для подготовки.
«Где копошили мозгами волземкомы? Хоть караул кричи… На нем — и судебное дело волостной земской комиссии, еще и процессуальные — по распределению леса и дров. Разбирательства с пахотным отпуском, который ограничен пределом до ночных, ежедневное разъяснение и улаживание разных конфликтов между гражданами…
В волости проходит землеустройство, загляни туда, там одни нелюди…»
Куда отвезли Владимира Абрамовича? Правильней было бы на Шпалерную. Там хорошая библиотека. К тому же в той тюрьме некогда сидел Владимир Ульянов, лепил из хлеба чернильницы, писал молоком шифрованные послания соратникам… Одиночка, в которой Ульянов провел год с гаком, если отсчитывать от декабря 1895-го, вряд ли походила на натурный рисунок Лансере 1931 года. Можно вообразить, что в октябре 1922-го там была та же тяжелая зеленая дверь с глазком. Об одиночке, равно как и о вешалке для пальто, и речи быть не могло. Подъем, тридцать мужских особей по команде встряхивают набитые соломенной трухой матрацы, пылища, спертый воздух, нестерпимая для организма очередь в уборную…
На записку Давида, в которой тот обещал немедленно разобраться с грубейшей ошибкой, Владимир Абрамович ответил уклончиво: «Язык зла правил не знает». Строитель вавилонской башни Пролеткульта живет в ином измерении. Какие могут быть ошибки, когда правит шабаш? Процессы по делу профессора Таганцева, который, якобы возглавил «Петроградскую боевую организацию», расстрел главного зачинщика вместе с женой, расстрел Гумилева, расправа над духовенством в зале бывшего Дворянского собрания…
Одних убивают, других высылают. Лучше бы, конечно, выслали. Да нейтральному представителю интеллигенции, коим мнил себя Владимир Абрамович, Троцкий такого подарка не сделал. А Айхенвальду сделал. Допек его «этот философский, эстетический, литературный, религиозный блюдолиз». Эта «мразь и дрянь» пять лет накопляла «свой гной низверженного приживала», да так и не успела вовремя сбежать «из пределов «бесславия». А теперь НЭП открыл шлюзы его творчеству. И он осмелел. Вынес в литературу свои длинные уши, свои эстетические копыта и злобный скрип своих изъеденных пеньков… У диктатуры не нашлось в свое время для подколодного эстета — он такой не один — свободного удара хотя бы древком копья. Но у нее, у диктатуры, есть в запасе хлыст, и есть зоркость, и есть бдительность. И этим хлыстом пора бы заставить Айхенвальда убраться за черту…».
Такого рода лексику не переваривал ни ум, ни желудок Владимира Абрамовича. Ум не нагляден, а то, что с учетом общего отхожего места творилось с желудком, лучше опустить.
«А ведь наружная жизнь преображается до неузнаваемости, — думал он, подтираясь страницей с траурными объявлениями. — Горит всю ночь электричество. Невский залит огнями дуговых фонарей. Трамвай до полуночи. Дома у нас звонит телефон. Все волнуются, спрашивают, что случилось… Домашние хорошо одеты, едят белый хлеб, густо мажут маслом; исчезла каша, селедка. Появились фрукты, виноград…»
За дверью раздались шаги. Уступив пришельцу смердящий трон, Владимир Абрамович поплелся в камеру, нащупал в изголовье карандаш и продолжил думать в письменной форме. В оборот пошли пустые поля газеты.
«На душе словно мозоли выросли, огрубела кожа. Чертовщина повседневной тупости. Вот она, опустошенная душа интеллигенции, наполненная страхом за жизнь. Голод… Мать съедает больного сына… Страна, в которой живут людоеды. Жуткие строки газетных корреспонденций. Равнодушие пропускает это сквозь уши и продолжает копаться в будничном мусоре.
Разбежались по окраинам блузники. Беднота голодает в одиночку, неслышно, незаметно. Тройные подбородки, мясистые затылки русские, иностранные — занимают все больше и больше места на тротуарах, в кафе, кинематографах, в приемных ответственных работников. Едят и пьянствуют на виду в открытых настежь ресторанах.
Новая буржуазия сочнее, ядренее старой; она постоит за свои права и дешево «завоевания» революции не уступит. Все эти годы терлась она в разных советских и кооперативных учреждениях, великолепно владеет революционным жаргоном, легко бросает налево и направо слова „товарищ“, „коллектив“, „комитет“ и т. д., где надо покрикивает, где надо подлаживается; не любит политики, но охотно ругает эмиграцию, белых; презирает эсеров, меньшевиков вообще, теоретизирует по части отвлеченностей, схем, особенно высмеивает идеалистов; хлопает собеседника по плечу, щедра на взятки, любит показать свою стремительность, рискует, обманывает, не знает традиций, не дорожит общественным мнением (которого, впрочем, и нет), живет и довольна, коллекционирует все, что дорого, жадничает и облизывается, и знает цену своему благополучию. Из литературы любит мемуары сановников (воспоминания гр. Витте имели огромный успех!); обязательно раздобудет старые сервизы; поспешно сбивается на старый покрой платья; заводит своих меценатов, свои салоны; тоскует на театральных премьерах; страшно хочет иметь своих любимцев-артистов на сцене, лошадей на ипподроме; еще пока вздыхает, но все громче и наглее, по усадьбам, дачным особнякам, парникам и оранжереям; усаживается только в спальных вагонах, требует ресторанов, киосков, экспрессов, тишины и комфорта. Ни пяди „блаженства“ уступить не хочет; за все согласна платить, в этом непреодолимая ее сила, и поэтому все выполняется по щучьему ее велению».
Заполнив словами поля по всему периметру, Владимир Абрамович спрятал газету в пальто, которым пользовался для возвышения головы, и спохватился: с чем же идти в клозет? Нужда, меж тем, подступала.
«Нечего было ждать наступления золотого века, — думал Владимир Абрамович, стягивая с себя уже не очень свежие кальсоны. — Человечество, подобно змее, грызет свой собственный хвост и сбрасывает старую кожу, чтобы снова облачиться в тот же наряд… Россия! Европа! Старый, новый Свет! Огромная белка вертится в историческом колесе. И каждый поворот колеса в учебниках называется «прогрессом»… В чем же суть жизни? Не в личном ли совершенствовании? Не в творческом ли прозрении?»
Стукнули в дверь. Пора. И тут Владимир Абрамович обнаружил, что стащил у храпящего соседа ту самую страницу из «Правды», где была опубликована статья «Диктатура, где твой хлыст?» На воле он не позволял себе брать чужого, а тут взял — и поплатился. Как быть? Пока думал, погас свет. Подтираться Троцким в потемках легче, чем нащупать пупочку от умывальника. «Пусть же скорее настанет момент прозрения, — взмолился он, — и пусть смерть завершит это творчество».
Вода лилась скупо.
— Грустная история, — вздыхает Алексей Федорович. — Я бы на месте деда выбрал заграницу.
— Увы, Владимира Абрамовича туда не пустили. В свои тридцать шесть он мечтал либо о добром колдуне, который изгнал бы злой дух из отечества, либо о загранице, где бы он смог отдышаться и взглянуть на происходящее со стороны.
— Вот Гоголь и уехал в Рим писать «Мертвые души». Я по его местам изрядно нагулялся. Даже нашел место того ресторанчика, где Николай Васильевич столовался, рисинки вилкой в тарелке перебирал, готовы ли или доварить велеть?
— Судя по билетам и квиткам с указанием посадочных мест, вы только и делали, что летали. Хорошо в самолете?
— Мне кажется, ты там была…
— Нет.
— Ну и ладно тогда. А я тут стишок сочинил…
«Стишков» она побаивается, но голос Алексея Федоровича пленяет слух.
— Алексей Федорович, надеюсь, вы не нажали красную кнопку на черном пульте?
Молчит.
Мягкий вагон, тишина, изредка нарушаемая отправными свистками, навевала дрему на пожилого господина с густыми седыми усами и бровями, налезающими чуть ли не на самые глаза. Но как бы ни клонило в сон, пришлось встать.
По дороге в сортир он обратил внимание на то, что все купейные двери были закрыты, никаких голосов оттуда не доносилось. Кажется, он был единственным пассажиром в вагоне 1-го класса.
Кто только не отговаривал Якова Абрамовича от этой поездки! Сам профессор В., автор труда о Фихте и его этике, связанной с проблемой основ права и нравственности, да еще и в системе трансцендентальной философии, настаивал на том, что жизнь в большевистской России для людей их круга и мировоззрения нравственно невыносима.
Но разве мы не строим то самое государство разума, о котором мечтал Фихте? Государство, в котором каждому будет предоставлено то, что полагается ему по праву.
Государство разума русскому народу не нужно, возражал ему В. Ему нужно государство-утопия. Типа Макиавелли. Диктатура под солнцем… Выскочек Ленин перебьет, остальных перелицует. Яков Абрамович не соглашался. Военная диктатура, разумеется, наложила свой негативный отпечаток. Такова особенность переходного периода, реакция на сотрясение экономики. Разве в Берлине не так? Вчера он уплатил за кофе столько-то марок, а сегодня за тот же кофе вдвое больше. В., поняв, что ему не склонить Якова Абрамовича на эмиграцию, призвал его подумать о будущем его сыновей, переходный период может продлиться долго. Не всех вышлют за рубеж, намекнул он на недавнюю историю, которая, конечно же, ошибка нелепая. Во-первых, светлые умы Стране Советов нужны, как никогда, во-вторых идеологическая непримиримость нам сейчас только мешает. Создает препоны на пути преодоления дипломатической изоляции.
Подписание Рапалльского договора станет важным шагом. Советская Россия выйдет на международную арену. И случится это вот-вот. О чем Яков Абрамович В. не сообщил, ума хватило. Ведь, живя так долго в Берлине, он не только статьи писал, но и помогал в подготовке важного документа.
— Милочка, долго ли осталось до границы? — спросил он вошедшую в купе миловидную проводницу.
— Господин хороший, прошу величать меня «товарищ вагоновожатый».
«Дама явно из „бывших“, — подумал он сочувственно.
— Это уж как получится. Иной раз — вжик и там. А иной раз у локомотива случаются поломки. Тогда стоим. Чаю прикажете?
Он кивнул.
Язык — отражатель социальных перемен. Он и господин хороший, и товарищ вагоновожатый… В Берлине удалось написать несколько дельных вещей. По сути доволен. Разве что язык изложения стал функциональным, не занимательным. Ключевая статья была отослана с курьером и уже опубликована, остальные при нем.
Открыв портфель и убедившись, что папка на месте, Яков Абрамович занялся чаем. Все как положено: чашка на блюдце, сахарок в розетке, ложечка и щипчики для сахара завернуты в белую полотняную салфетку. В Первом классе и общественное имущество имеет домашний вид.
Яков Абрамович достал из портфеля статью «О правовых законах», проглядел вводную. Не так уж и сухо написано! Хотя собственность — понятие неухватное, а уж социалистическая тем паче.
«Собственность — не неизменный социальный факт, не психологическая форма или абсолютная догма, а историческая категория, которая, подобно многим другим общественным и правовым институтам, принимает ту или иную форму, приспособляющуюся к потребностям, которые вызываются и обуславливаются данным общественно-экономическим строем. Это продукт общественного сожительства, подчиняющийся закону развития общества и беспрерывно изменяющийся по своему содержанию и форме под влиянием экономических, психических и этических факторов.
…По меткому афоризму Руссо, собственность появилась, когда первый человек объявил: „Это поле мое!“ — и нашел таких дураков, которые ему поверили».
— Это поле мое! — раздался бархатный голос.
Неужели Алексей Федорович все слышит?
— Захотелось рассказать про опыт над муравьями. Я поставил его невольно во время рубки дров.
— Вы работали дровосеком?
— Нет. Лоботрясничал в предместье Берлина. За еду и жилье помогал старичкам заготовлять топливо на зиму. Так вот, отломав часть ствола, я заметил, что она полна мурашей. Обнаружил я это только тогда, когда принес ее на место сбора поленьев, где-то метров за сто от того места. Муравьи были в полном ауте. Мой отлом расколол их жизнь. Несчастные суетились и бегали взад-вперед. Нарушены «нормальные связи», как при распаде СССР. На другой день прихожу — ни единого мураша!
— А в оставшейся части ствола?
— Ни одного. А я-то ожидал увидеть там трупы возвращенцев — муравейник-то не резиновый. Ничего подобного. Оставшиеся потеснились и по-братски приняли новоприбывших. Людям бы так!
— Ваш двоюродный дедушка тоже говорил о духовном братстве, только не муравьев, а людей.
— Откуда ты знаешь?
Он к ней то на «ты», то на «вы». За кого он ее принимает?
— Из его книг. Но самое интересное из того, что он написал, не об этом.
— О чем же?
— О ведьмах.
— Он сочинял сказки?!
— Нет. Научные труды.
— Научные труды о ведьмах?
Смех Алексея Федоровича еще долго звенел в ее ушах.
И Яков Абрамович смеялся, вспоминая курьезную историю, произошедшую в Берлине. Он вез своей бывшей коллеге, осевшей там, подарок. Но она отказалась от встречи и вдобавок обозвала его «Bote des Teufels», в переводе с французского — посланник дьявола. А подарок-то был его книгой «Средневековые процессы о ведьмах»! С этим раритетным дореформенным изданием он и возвращался домой.
«Средневековая религиозная мысль отводила дьяволу весьма обширное место въ мiрозданii. По верованiямъ средневековыхъ людей, власть надъ мiромъ, надъ человечествомъ оспаривается двумя силами, почти равными по могуществу, но различными по своимъ принципамъ — Богомъ и сатаной».
Поначалу как-то неуютно было писать «бога» со строчной, что за панибратство? — но вскоре он привык и к маленькому богу, и к отмене ижиц, ятей и еров. Однако читать себя, дореволюционного, было куда приятнее.
«Богъ могъ бы уничтожить сатану и его силу, но Онъ сохраняетъ его и предоставляетъ ему, на предустановленномъ основанii, право действовать въ Mipe, искушать и совращать человечество для того, чтобы последнее своимъ сопротивленiемъ соблазну нечистой силы заслужило спасенья».
Товарищ вагоновожатый вернулась по звонку за посудой и сообщила, что пора готовить документы, подъезжаем к границе.
Паспорт и визитную карточку Яков Абрамович хранил в папке между статьями о правовых идеях в советском законодательстве, о коллективном договоре как юридическом институте, о юридических последствиях объединения германской марки и даже о сделках, совершаемых при посредстве телефона. Логика проста — портфель с рукописями потерять невозможно.
Вот он, Яков (Янкель) Абрамович Канторович. Родился в 1859 году 25 сентября по новому стилю, проживает по адресу Невский проспект, 82, кв. 76. В визитной карточке он значится издателем журналов «Судебное обозрение» и «Вестник судебной практики». Немцам это ни к чему, а наши могут и полюбопытствовать: кто таков, чем занимался за границей.
То, что он сын купца, мещанина 2-й гильдии Абрама Боруха Иоселя, что умершую, но прежде родившую его, Якова, жену отца звали Фейга Сара, а вторая жена Бася родила отцу Владимира, — пограничникам знать ни к чему. Равно как и то, что он, Яков Абрамович, внес пару мелких поправок в конспект договора. Как все пройдет в Генуе? И что даст нам подписание на практике? Продвижение в военной сфере. Доступ к использованию достижений германской военной промышленности, возможность изучать современные методы германского генштаба… Рейхсвер, со своей стороны, будет готовить группы летчиков, танкистов и специалистов по химическому оружию, обучать офицеров обращению с тем оружием, создание коего, равно как и владение им, прежде запрещалось.
Поезд остановился. Два ражих немца шлепнули печати в паспорт и ушли. А вот советские взялись придираться. Не к нему, к товарищу вагоновожатому. «Пошла вон, б., немецкая шпионка, мразь!» Услышав брань и визг, Яков Абрамович вышел из купе и встал у окна. Пренеприятные юноши тащили ее по платформе к какой-то будке. Из-за багажа он не мог покинуть вагон и броситься на помощь. Оставалось уповать на Рапалльский мир, который непременно положит конец шпиономании.
Яков Абрамович вернулся в купе. Свидание с домом на Невском оттягивалось. Как же соскучился он по дому, по русской истории, которая жила в нем. В 1834 году инженер-майор Брюн выстроил это здание для себя. На первом этаже был музыкальный магазин. С 1836-го по 1849 год там работала постоянная выставка «Общества поощрения художников». В 1863 году, когда Якову Абрамовичу было неполных четыре года, в нем поселился писатель Лесков, о чем с придыханием рассказывали родители. В 1892-м на первом этаже открылась лечебница «Общества врачей-гомеопатов», а в 1900-х — кабинет искусственных зубов И. Гиршфельда.
Если что-то, кроме непрерывной работы ума, и способствовало долголетию Якова Абрамовича, так это гомеопаты и зубной врач Гиршфельд, находившиеся под боком. Гомеопатия снимала приступы сенной лихорадки, а искусственные зубы легко измельчали пищу и на вид ничем не отличались от собственных.
Поезд стоял. Снег падал на еще не проштампованных пассажиров. Контроль обычно начинается с головного вагона. Кто-то курил, кто-то ходил вдоль рельсов, а Яков Абрамович, выйдя из купе, смотрел в сторону злосчастной будки. Что если В. отговаривал его не зря?
Но вот дверь будки отворилась, и избитую вагоновожатую повели к вагону. Яков Абрамович бросился в тамбур и, как присяжный поверенный, потребовал объяснений.
— Ошибочка вышла, — сказал один из них. — Обознались.
— Предъявите документы! — не отступал Яков Абрамович.
— Отдзынь, жид, схлопочешь, — пригрозил кулаком второй, и они оба спрыгнули с подножки вагона.
Раздался свисток, вагон тряхнуло.
Едем? Нет, стоим.
Простой. Видимо, не все еще проштампованы. Оставив Якова Абрамовича наедине с изнурительным ожиданием, она вышла из дому, и, петляя по безлюдным улочкам, добралась до музея Ислама. Когда-то — сейчас все это кажется далеким прошлым, — она наведывалась в гости к сакральным вазам, нарисованным каллиграфическим шрифтом арабской вязи, и к серебряной утвари, найденной в кувшине одиннадцатого века. Когда-то богатый испанский торговец спрятал ее туда по пути в Персию. Но самое любимое — это выставка всевозможных часов и их внутренних механизмов. Остановившееся, не прикрытое циферблатом время подчинено арабской системе счета. Запертое от глаз посетителей, оно все так же скалится оголенными шестеренками, дразнится усатыми стрелками.
Ветер колышет стылое пандемическое время. Раскачивается высокая сосна, норовя дотянуться ветвями до низкорослой трепещущей ивы, да никак — слишком много неба между ними. Оттенков зеленого больше, чем дней в году. Одно дело — цвет фиговой пятерни, удлиненной, как на срамных местах у дюреровских адамов и ев, другое — жесткий лист фикуса, третье — густая зелень плюща на торце дома…
Поезд ушел.
Владимиру Абрамовичу снится, как он идет в цветочный магазин, где в прошлом году среди бумажных цветов нашел белоснежную альпийскую фиалку, каким-то чудом уцелевшую от стужи. Вечерний морозный воздух, замирающая жизнь города и зачарованные деревья, совсем прозрачные, словно вышитые тонкими нитями на снежной вуали… Он целует бабу-чухонку, которая продает ему фиалку за 200 тысяч. Цветок для Беатриче! Из лавки он выходит просветленный. Фиалка — знамение. Он осенен. На душе распускается весна. Да, да, весна всего дороже в январе. Дни растут и ее приближают.
В состоянии душевной приподнятости Владимир Абрамович вышел во двор в сопровождении конвоира. Лютый мороз. Весной не пахнет. От двери до двери — несколько метров. Давид выхлопотал для него место трудозанятости в тюремной библиотеке, некогда славившейся богатым собранием.
Взору трудозанятого предстали курганы разодранных книг. Целые остались лишь на последней полке под потолком, да и те пребывали в оцепенении.
Тюремщик молча взял из рук заключенного справку, дохнул на печать, стукнул по имени.
— Собери все с полу — и в печь для сугрева! — скомандовал он.
Владимир Абрамович на предложение согласился, но с условием: сначала он произведет опись.
— Опись есть аж с 1904-го, но без особого указания не выдается.
Чтобы понять, в каком порядке совершалось глумление — в алфавитном, тематическом или хронологическом, Владимир Абрамович решил сортировать безобложное рванье по стопкам. Взялся не за первый попавшийся, а за самый дальний от тюремщика курган.
Ни обложки, ни титульной страницы…
Ю. Юриспруденция.
«История человеческих заблуждений — это история прогресса. Каждый век имеет свои заблуждения, которые современники исповедуют как истины и которые, как ночная тьма, рассеиваются и исчезают под лучами восходящего солнца прогресса следующих веков. Так уносятся одни за другими века с их заблуждениями и поколения с их верованиями — в этом вечном движении человечества по пути, указываемому прогрессом». Конец страницы оторван, на другой стороне продолжение: «…Пусть человечество постоянно ошибается и заблуждается, пусть каждая эпоха имеет свои ошибки, свои заблуждения. Но остается сознание, что путь, по которому наука ведет человечество, верный и что с каждым шагом науки вперед постепенно уничтожается „чудовище“ и очищается „человек“. В этом сознании заключается великое утешение»…
Кажется, до него дошло. Порядок именной. Курган на букву «К».
Подумал — и тотчас поймал на ладонь страницу титульного листа законов о безумных и сумасшедших. «Канторович Яков Абрамович. С приложением свода разъяснений по кассационным решениям Сената, Санкт-Петербург, 1899».
Про сумасшедших и умалишенных он не читал, а книга «Средневековые процессы о ведьмах» стоит на полке с дарственной надписью. «Володе — от единокровного брата по жизни и профессии». И начинается она именно с «человеческих заблуждений».
Старший брат — флагман юриспруденции. Когда Владимира Абрамовича сослали, тот взял его к себе на службу присяжным поверенным и отправил наместником в Великие Луки.
«До известной степени В. А. был увлечен адвокатской деятельностью — его привлекали сложности человеческой психологии», — записано рукой Полины Абрамовны. Великие Луки. 18 августа 1911-го или 1912-го? Размашистый знак вопроса.
Эта и еще одна запись — все, что осталось от общей черной тетради. Все остальные страницы вырваны с мясом. Но еще более невероятным является тот факт, что копия этой тетради обнаружилась в архиве. В то время, как Владимир Абрамович отсортировывал все на букву «К», Анна получила ее по электронной почте. Откуда она знает, что это та самая тетрадь? По текстуальным совпадениям. При всей своей фантазии она не смогла бы придумать ни про альпийскую фиалку, ни про Беатриче.
На внутренней стороне обложки опустошенной тетради рукой Полины Абрамовны написано: «Октябрь 22-го года, арест». В копии значится 4 ноября.
За что все-таки его взяли?
Никто не знает. Даже те, кто явился в полночь с ордером «произвести обыск и арестовать», объяснили это недоразумением.
«Ожидания быть арестованным, подобно массе интеллигенции, сбылись. Начинается, очевидно, новая полоса жизни. Следователь — однорукий юноша с привычной методичностью перелистывает тетради, письма. Откуда такая методичность? Неужели успел выработаться профессиональный опыт? Видимо, обыскивающих подавляет разнообразие интересов, отразившихся в записках, заметках. „Стихи пишете?“ — несколько недоумевающий вопрос. Странно сочетаются стихи с историей революции. Помощник следователя совсем невинен по части политической грамоты. По всей вероятности, член союза молодежи, прикомандированный для выучки в ГПУ».
Они крайне предупредительны, заверяют, что все обойдется.
«Обычная официальная ложь, которой скрашивается бесцеремонность вторжения ночью в чужую квартиру, чужой ящик, чужой дневник… Немного волнуюсь, но скоро овладеваю собой. Даже не забываю поддержать бодрость духа Поли. Она готовит в дорогу чемоданчик с вещами. На душе спокойно. Ни тени тревоги. Сразу как-то постигаю относительность всего происходящего. Чувствую, как бессильны те, кто ищет, и сколь не важен я, которого сейчас упрячут под замок. Самое главное — люди близкие остаются с любовью ко мне, не омраченной, не усугубленной моей виной. Это последнее важно! И как тогда легко подвергнуться любому испытанию, даже мученичеству! Любовь растворяет печаль одиночества. С ней нельзя справиться механическим лишением свободы или физической болью. Поля с трудом сдерживает слезы. Ухожу».
Наверное, после того, как мужа увели, Полина Абрамовна бросилась наводить порядок в его кабинете и наткнулась на тетрадь. Но когда он успел записать в ней про арест? По возвращении из тюрьмы? Значит, она уничтожила почти все страницы уже после того, как он оказался дома, и в оставшиеся, чистые, вписала про Великие Луки? Откуда взялась копия?
Вложенное внутрь стихотворение дела не проясняет.
«Ах, Поленька, какой же бедняк я! — пишет Владимир Абрамович из тюрьмы. — Сейчас 9 часов вечера. Погрызу булочки с огурцами. Очень скучно без тебя. Правда! Пусть они провалятся, все эти мошенники…»
— Алексей Федорович, не грызете ли вы булочки с огурцами? На фотографиях вы молочными зубами впиваетесь в кукурузный початок, а повзрослев и обзаведшись бородкой, подносите к открытому рту дольку ананаса… Где-то вы еще едите суп, низко склонившись над тарелкой…
— Увы и ах! Тут все наоборот. Людей отлавливают, сажают за загородки и откармливают на прокорм овощам. По указу Томата 18-го, Царя Всея Помидории, Арбузии, Картошии и Баклажании, овощи отлавливают только плохих, хороших не трогают. Да поди знай, за кого тебя примут… Как-то схрупал огурец хорошего, на самом деле, толстячка, а после маялся животом и хныкал, как, мол, он его «хорошести» не раскусил…
Редкая неприятность. В целом овощи были бдительными. Однажды им удалось захватить в плен человечка по имени Капут, по кличке СаГнуО, т. е. Самый Гнусный и Отвратительный. За свою жизнь СаГнуО сгубил не меньше миллиона хороших, а может, и два. От злобности он отощал, что ему помогло, а овощей сгубило. Ночью, когда все спали мирным сном, СаГнуО пролез между прутьями клетки и вылез на волю.
Воспользовавшись невнимательностью сонных помидоров-охранников, он вытащил из их карманов ключи и открыл все клетки, где содержались плохие. Топот и крик пробудили охранников, те зарядили картофелеметы, и в завязавшейся перестрелке СаГнуО был убит шальной картофелиной. Оставшиеся плохие разбежались по разным странам. В мире снова стала огромная куча плохих, и мы видим, что они вытворяют. Извиняюсь, что сказка грустная.
— А у нас тут шабаш. Ведьмы едут на сходки верхом на метлах и кочергах. Обыкновенно путь их идет через дымовую трубу по воздуху, высоко над землею, но иногда ведьмы бегут туда пешком, превратившись в собак, кошек или зайцев.
— Откуда такая прелесть?
— Из книги вашего дядюшки Якова Абрамовича.
— Пришли, пожалуйста, ссылку.
— Куда?
— Сюда. Кстати, в нашей епархии при невыясненных обстоятельствах обнаружен глаз неизвестной породы. Он видит все. Но за этим удовольствием приходится стоять в очереди. А я — лентяй!
— Кстати, за вашу историю с овощами вы бы получили порицание от дядюшки. Он считал, что учинившие смертоубийство или посягнувшие на жизнь другого или свою собственную должны быть заключены в дом умалишенных.
— Не слышу… Все жужжит под матовым куполом неба.
Обрыв связи.
Там обрывок одной книги, тут — другой… То, что удается связать по смыслу, Владимир Абрамович прячет в кальсоны. Если тюремщик заметит, ответ готов: для согрева. Холод жуткий, ни брюки, ни связанная Шейной Леей шерстяная кофта не держат тепла. Зато он подарит брату редкостное собрание сочинений — попурри на тему ведьм и умалишенных.
Карамзин, Ключевский, Крылов… Дело продвигалось медленно, а тут еще и карандаш из рук выпал. Встав на четвереньки, Владимир Абрамович раскидывал из-под себя бумаги, как опростившийся пес. Пишущее средство оказалось на самом дне, и, дабы не обронить вновь, он поднял его вверх на «подносе» из прилипших друг к другу страниц.
Стр. 19.
Владимир Канев. Тоже на «К». В кургане, предназначенном для сожжения, Владимир Абрамович обнаружил себя, но не целого — две страницы из восьмидесяти. «Остального себя на дне не сыскать», — решил он и шуршащей походкой побрел на выход.
В дверном глазке — собранный в капсулу Арон. Большие глаза, махонькие ножки.
— Надень маску!
Надела.
Он вносит продукты.
Встреча птеродактилей.
Подойдя к открытому окну, Арон убирает маску с лица и закатывает глаза. Зрачки тускло мерцают в припухших облачных веках. Тучная фигура в контражуре. Психиатр, уставший от жизни, старательно держит осанку. Движения скоординированы: одной рукой пишет смс жене, другой вливает в рот воду из пластиковой бутылки. Одной рукой ставит бутылку на стол, другой достает из нагрудного кармана трубку, кисет, спичечный коробок. Чирк, огонь.
Мраморная рука Зевса сжимает молнию.
— Смотри! — показывает она ему на экране фрагмент скульптуры, обнаруженной в Севилье на руинах Италики. — Как с тебя слеплено. Скажи спасибо матушке Рее. Спасла твою будущую жену от людоеда-Кроноса.
— Передам непременно. Есть еще послания на Олимп? Как Зевс, влюбленный в сидящую рядом богиню, я готов распластаться… в культурных пластах.
— Богиню звали Гера, ты перепутал адрес. Неверный муж, с Ио шашни водишь…
— Зато психически устойчив. В дурдоме гоняю тучи, забочусь о тебе… Нормальный еврейский древний грек, которого заждалась семья.
Огромная луна освещала пустынную улицу Митуделу. Арон поставил машину рядом с домом № 19. Здесь, напротив пещеры Маккавеев, он снимал квартиру до женитьбы. Эту пещеру он демонстрировал друзьям из разных стран в качестве Иерусалимского чуда: выходишь из дому — и погружаешься во второй век до нашей эры. Это, конечно, громко сказано: вход в саму пещеру замурован, но под полукружьем сводов пару метров можно пройти, не пригибаясь.
Прислонившись спиной к волглой стене, нормальный еврейский древний грек хотел было раскурить трубку, да спичек нет — забыл в машине. По дороге за спичками пришла ему в голову шальная мысль — а что если устроить в дурдоме исследовательский центр? Вместо психотропных выдать смышленым больным по «памятному» чемодану. Сколько всего на помойках валяется! Ведь у каждой вещи был хозяин с непременно уникальной судьбой. И трудотерапия, и шикарное отвлекалово для центропупистов. С Анной-то сработало!
Зимой она была плоха, не выходила из дому, крайне редко отвечала на его сообщения, и, что хуже всего, не впускала его в квартиру. А ведь он не только ее лечащий врач, но и опекун, назначенный комиссией. Налаживает быт, оплачивает счета — она не умеет обращаться с деньгами, да и вообще крайне невнимательна к происходящему. Зато какого цвета были глаза у Свана, знает лучше Марселя Пруста.
Тут-то и созрела комбинация с чемоданами и сантехником.
Чьи это чемоданы? Неважно. Жене сказал, что они достались ему от бездетной тетушки Дворы, что на иврите означает пчела. Йоэль — израильтянка, по-русски не понимает. «Лучше бы деньги оставила, — вздохнула она, — они не занимают места». Йоэль любит Японию: минимум вещей, максимум порядка.
Заслышав сигнал скорой помощи, Арон бросился к машине. Мелькнула мысль — Анна выбросилась из окна! Но это, конечно, полное сумасшествие. Все же он проехал под ее окнами. Они светились, в стекле отражался голубой экран компьютера.
На круглой площади перед перекрестком улиц Газа и Кинг Джордж сидел третий царь Давид. Белое одеяние, арфа в ладони, на лице маска. Видимо, араб-ключник выпер его из храма. Арон притормозил. Царь спал, припав плечом к бетонному возвышению. Почувствовав прикосновение чужой руки в перчатке, он приоткрыл петушиный глаз и уставился на пришельца.
— Ну что, друг, в Нью-Джерси пока не пускают? — спросил его Арон по-английски.
Царь пожал свободным плечом. Тот же вопрос по-русски остался без ответа.
— Спать-то есть где? — перешел Арон на французский.
— Ви, ви! — радостно воскликнул царь, указывая на гостиницу «Кинг Джордж», тоже дорогую, но выстроенную в 80-х.
Скорее всего, обычный спятивший француз. В белом здесь ходят многие, арфы в эфиопской лавке не только цари Давиды покупают.
— Ты кто? — спросил Арон напрямую.
— Английский король французского происхождения. Вот, отпустили покурить, что в маске никак невозможно. Да и сигарет нет. Все везде закрыто. У вас не найдется?
Арон предложил ему трубочный табак. Тот нюхнул и воскликнул:
— Мэрд!
Чипсы хрустят во рту, крошки сыплются внутрь пухлой папки чисточных партхарактеристик. Давай, мол, развязывай тесемки, вытряхивай грязь из нутра.
Точечки, точечки, точечки.
«Смотри, не заразись там…»
«Хочешь сказать, что я тебе дорог?»
«В качестве единственного человека в адресной книге».
После Арона идут: 100 — полиция, 101 — скорая помощь, 102 — пожарная служба…
«Бред вполне примечательный, кое-что записал: «Юстинианова чума! Восемнадцать лет беспощадного мора. 18 — счастливое число для иудеев. 18 лет морили мы еретиков… ведьмы и колдуны были на нашей стороне…»
«Это не бред. Царь сведущ в истории. Потому и лежит в «Эйтаним». Он-то знает, что иудеи с древних времен производили амулеты и повсюду ими торговали. Нечистая сила была на их стороне».
— Будь осторожна, мир захватывают плохие.
Голос, словно молью проеденный бархат.
— Алексей Федорович, вы простужены?
— Нет. Видимо, попал в зону дырчатости. Временные помехи.
— Ау!
Ответа нет. Но ведь сказал — временные. Надо подождать.
Добравшись до камеры, Владимир Абрамович выудил содержимое из кальсон. Страницы 105 и 106, выдранные из какого-то журнала, повествовали о последних днях Федора Линде. Устами генерала Краснова.
Того самого Краснова, который эмигрировал из России в 20-м году и в 1943-м был поставлен немцами управлять казачьим станом. В мае 1945 года англичане взяли «стан» в плен и передали Стране Советов. Краснова повесили. Было ему в ту пору 78 лет. Жуткая смерть для старика. Ну он, положим, был фашистом и антисемитом, а Хасан Халид, 82-летний сирийский археолог, был ангелом-спасителем античной Пальмиры… Обезглавлен исламистами. Отсеченная голова катится по ступенькам музея… Тело, подвешенное к античной колонне на центральной площади Пальмиры, клюют хищные птицы…
— Нынешние огурцы утратили бесстрашие. Прежние исламистов бы слопали… Ты меня слышишь?
— Слышу!
— Тогда не забудь прислать ссылку на книгу моего дядюшки! Адрес на чемодане. Если я не запамятовал, это улица Заколдованных Штанов, будка номер шесть. Звонок не работает, поэтому прошу стучать, кричать, реветь, мяукать или крякать, пока не услышу.
Тревожное сообщение, полученное из Луцка от генерала Краснова, оборвало связь.
Произошло это в ночь на 24 августа не по сегодняшнему календарю.
«Полки пехотной дивизии отказываются исполнять боевые приказы по укреплению позиции. На требование командующих лиц выдать агитаторов солдаты 444-го пехотного полка ответили отказом. Начальник пехотной дивизии генерал Гиршфельдт предупрежден. Линде выразил желание личным вмешательством ликвидировать этот случай.
Когда Линде с Гиршфельдтом подъезжали к позиции, казаки уже окончили окружение бивака 444-го полка. Они выставили заставу с пулеметами, сидели на лошадях с обнаженными шашками и, казалось, готовы были по первому приказанию броситься в атаку на пехоту.
Линде с Гиршфельдтом вышли из автомобиля.
Был очень жаркий полдень. Солнце высоко стояло на синем небе. В лесу пахло хвоей, можжевельником. У землянок раздавались крики офицеров, приказывавших выходить всем до одного и строиться поротно.
Линде вышел вперед. Лицо его было бледно, но выдавало сильное возбуждение. Он оглянул роту гневными глазами и сильным негодующим голосом заговорил: „Я комиссар юго-западного фронта. Я, который вывел солдат свергнуть царское правительство, чтобы дать вам свободу, равной которой не имеет ни один народ в мире, требую, чтобы вы сейчас же мне выдали тех, кто подговаривал вас не исполнять приказа начальника! Иначе вы ответите все. Я не пощажу вас!..“»
Биваки, заставы, шашки… Все есть в интернете. Но пока она рассмотрит картинки и прочтет то, что знать необходимо, Линде успеет еще пуще разъярить солдат.
„Ну что ж!“ — рыкнул Линде и пошел вдоль фронта.
Краснов знал зачинщиков и стал выкликать их по фамилиям. Их набралось двадцать два. Линде уточнил — все ли это, Краснов кивнул. Один из вызванных начал что-то говорить. Линде бросился к нему: «Молчать! После поговоришь… Негодяй! Взять их, — скомандовал он сопровождавшему его казачьему офицеру».
«Не выдадим!.. Товарищи! Что же это!..» — раздалось из роты, и несколько рук, сжатых в кулаки, поднялось над фронтом».
Арестованные были выведены из строя и, окруженные казаками, направились в ближайший сборный пункт.
Ослепленный успехом и упоенный собственной властью, Линде выступил перед вторым полком. «Говорил страстно, сильно, местами красиво, воодушевлялся сам и был уверен, что воодушевляет других. Строгость тона уступила место убеждению, приказ — призыву».
К Краснову то и дело подходили офицеры 2-го Уманского полка с просьбой увести Линде: «Дело плохо кончится. Солдаты сговариваются его убить. Они говорят, что он вовсе не комиссар, а немецкий шпион».
Краснов сообщил об этом Линде напрямую.
«Глупости, — отвечал тот. Глаза его горели восторгом воодушевления. — Поверьте мне, это все прекрасные люди».
«Из темной солдатской массы выступили определенные лица, которые неотступно следовали за Линде. Толпа наседала, все теснее замыкала круг. Линде ничего не замечал. Он продолжал верить в свою силу, в силу слова».
Краснов строго предупредил Линде, что ему надо немедленно уезжать, что он боится за его жизнь: «Злоба направлена именно против вас. Меня, быть может, и не тронут, побоятся казаков, но вам сделают худо. Уезжайте»!
Линде согласился. Но в ту секунду, как он взялся за дверцу автомобиля, пришло сообщение: «443-й полк идет сюда с оружием».
«Как?! — воскликнул Линде. — Самовольно сошел с позиции? Еду к ним. Я сумею убедить их, заставлю выдать зачинщиков этого гнусного дела. Я комиссар. Это мой долг. Ведь вы знаете, — обратился он к окружающим, — они обвиняют генерала Гиршфельдта в том, что он продал немцам за 40.000 р. свою позицию. Как это глупо! За сорок тысяч! Вечно нелепая басня об измене генералов!»
И Линде поехал навстречу смерти.
Поехал, встретился… Договор подписан изначально. Торговаться возможно лишь о сроках. Разве ж младенцы понимают, что подписывают? Некоторые — да. Те не остаются…
«В ружье! Шесть тысяч солдат, а может быть, и больше разом открыли беглый огонь из винтовок. Лесное эхо удесятеряло эти звуки. Казаки бросились врассыпную. Пули тучей свистали около автомобиля. Линде стал мишенью. Шофер остановил машину, выскочил из нее и бросился в лес. За ним — Линде и Гиршфельдт. Гиршфельдта нагнали, раздели, привязали к дереву, истязали и, надругавшись, убили.
Линде бросился вперед к землянке. На спуске в землянку какой-то солдат ударил его прикладом в висок. Линде побледнел, но остался стоять. Тогда другой выстрелил ему в шею. Линде упал, обливаясь кровью. И все с дикими криками бросились на мертвого…»
Смерть кумира. Военный комиссар убил Линде в Линде.
«Тесная группа почитателей и друзей проводила гроб в Финляндию, откуда вихрь революции унес Линде навстречу слепой судьбе, жестокой и расточительной».
Патетика заразна. В отличие от ковида, ее распространению не препятствуют полиция и войска, введенные в красные зоны. По магистральной дороге от нее не убежишь, только в обход. Узкие гористые улочки Рехавии выводят на тупиковую Митуделу, откуда по тропинке можно пробраться к склону, что напротив Монастыря Креста. «Ми» на иврите — «из». В XII веке из испанского города Туделы на Святую землю прибыл рабби Вениамин.
Завидев человека в форме, Анна спряталась в пещеру Маккиавеев. Она существовала и во времена рабби, возможно, и он прятался в ней, только не от стражей порядка, а от грабителей. В Иерусалиме того времени евреи боялись выходить за пределы Старого города. Но, скорее всего, эту улицу назвали Митуделой без привязки к посещаемым рабби местам. Во всяком случае, в его книге путешествий эта пещера не значится. Известно, что высадился рабби в Акко, оттуда двинулся в Хайфу, Кармель, Кейсарию, Лод. В Шомроне встречался с самаритянами. Они, кстати, до сих пор там живут. Расстояния в ту пору измерялись парасангами; одна парасанга — около шести верст. От Шомрона до Иерусалима — двадцать парасанг… В Святом городе рабби поразили многолюдье и богатое собрание всевозможных народностей, заполнивших небольшой, по мнению рабби, город. Жителей Иерусалима мусульмане называли «якобитами, сирийцами, греками, грузинами и франками, а также людьми всех языков». Рабби обращал равное внимание на важное и неважное. Описание красильной мастерской и Башни Давида занимает в его путевых заметках одинаковое по объему место. «За красильную мастерскую евреи ежегодно платят царю небольшую арендную плату, но при условии, что, кроме евреев, в Иерусалиме не будет никаких других красильщиков». Или: «Около 200 евреев живут в подножье Башни Давида. Стена ее, протяженностью около десяти локтей, является частью древнего фундамента, заложенного нашими предками, остальное построено мусульманами. Во всем городе нет сооружения мощнее Башни Давида…»
Далее следуют мифы. Сначала византийские христиане придумали, что в этой башне жил царь Давид, хотя построена она была для обороны Старого города, и теперь туристам рассказывают, что именно здесь он впервые увидел Вирсавию.
В мифическом городе сомнительно все — и
Человек в форме исчез.
Людей не слышно не видно. Они — за стенами обветшалых баухаузовских строений, оплетенных бугенвиллией с сухими на ощупь и яркими на вид цветами. Выйдя на тропинку, она увидела перед собой шершавые стволы сосен. По ним ползли голубые вьюны. Спустившись со склона, она перешла дорогу, по которой в былые времена ездили к автостанции зеленые автобусы, а теперь — полицейские мигалки.
Все обошлось. Перелетев через дорогу, она оказалась у монастыря Креста. За ним — очередной подъем в гору с оливковыми деревьями, которые расходятся ярусами по обе стороны асфальтированной дорожки. На самом верху белеет Израильский музей с томящимися внутри него курчавыми ассирийцами и гладкими египтянами. В человеческие времена она проводила там много времени. Бессловесная мощь, заключенная в вековых пластах искусства, вызывала экстаз сродни галлюцинаторному. Теперь ключи от музея лежат на тюремном полу, рядом с апостолом Петром. Как, наверное, одиноко рембрандтовскому апостолу в музейном безлюдье. Разве что фокусник Босха развлекает его своими выходками… А уличных ротозеев, пялившихся на фокусника во все глаза, небось и след простыл…
Зато пандемия благотворно влияет на фауну. В венецианские каналы вернулись лебеди, а на центральные улицы Хайфы — кабаны. Флора индифферентна к безлюдью и многолюдью, у нее все по погоде. Как и прошлой весной, в серо-зеленых кронах олив поблескивают новорожденные светло-зеленые листья, глядят из каменных пор бледнолицые цикламены, а на траве, испещренной красными крапинками анемонов, сверкают капельки росы.
Этот кусок земли она знает как облупленный. Вот дерево личи. Впервые увидев его красные пупырчатые плоды, она не удержалась и съела пригоршню. Ничего не произошло. Но Арон попросил ее больше так не делать и подарил книгу о растениях Израиля. Дерево оказалось китайским.
Еще до пандемии она сдала перевод статьи с французского на иврит о юном и необычайно одаренном художнике из Польши, прибывшем в Париж по приглашению мецената. После посещения Лувра юноша впал в безумие. Меценат поместил его в частную клинику для душевнобольных, которая, как ни странно, находилась рядом с Лувром. При виде ящика с красками, которые меценат доставил в палату, юноша зарылся лицом в подушку. «Рембрандт, Рембрандт…» — плакал он. Амбиции юного эго мог бы смирить мудрый разум, но юность и мудрость несовместимы. Полностью же уничтожить амбиции — значит отказаться от собственного «я», не привносить ничего своего в избыточный мир. И тут провидение насылает краски. Или чемоданы…
Ах, сердце мое прыг-прыг-прыг,
И тик-тик-тик, и дрыг-дрыг-дрыг.
Ах, сердце мое тук-тук-тук,
Когда я вижу вас, мой друг.
Любимый голос. Как бы застучало ее сердце, если бы сейчас в этой роще появился Алексей Федорович…
— Это песня синички по имени Лялечка. В младенчестве она выпала из гнезда. Она подпрыгивала и отчаянно махала крыльями, ведь летать она не умела. Но крылья махались неодинаково, птичка заваливалась то налево, то направо и жалобно пищала. Это был писк великой певицы. Позже, когда она подросла, мы отправились с ней в Берлин на гастроли. Увидев вашего покорного слугу с птичкой на лысине, публика затаила дыхание. «Не пробуждай воспоминаний минувших дней, минувших дней», — пел я басом, а синичка запрыгивала на микрофон и продолжала писклявым голосом: «Не возродишь былых желаний в душе моей, в душе моей…» Фурор! Вызывали на бис сто раз.
— Сто раз?!
— Вру, 99. На сотом у Лялечки заклинило нижний регистр писка. Надеюсь, ты продолжаешь петь?
— Алексей Федорович, за кого вы меня принимаете?
— За тебя.
— Но меня нет.
— Что за чепуха! Ты — отрада души моей.
«Душа отравлена. Вероятно, в меня вселился злой дух. Может быть, вы встретите на воле какого-нибудь колдуна, который его изгонит? Другого способа выздороветь как будто нет. А между тем мне очень хотелось бы с вами пожить здоровым и веселым. Прощайте, ребята, милые. Не забывайте бедного ништяка».
Санитар тюремной больницы передал Давиду записку и велел писать ответ.
«Вовик, освобождение грядет в считаные дни. Задействован верный товарищ, слово его — закон. Жду тебя на свободе — пришли гранки первого тома».
Владимир Абрамович перечитал записку несколько раз. Чушь. Даже Господь Бог не выпустит на волю без предварительного следствия. Какой уважающий себя юрист поверит в эти байки? Ясно, он нужен Давиду для вычитки «Хроник», ему же нужен колдун. И не тот, что бродит по обрывкам книжных страниц, а живой, настоящий.
«Время от времени пробегает леденящая мысль о конце мира, и все с ужасом прислушиваются к страшному известию…» Не вернула ли нас советская власть в то время, о котором пишет Яков? Если подумать, строгие формы Средневековья родились из доклассического периода греческого искусства; их упрощенчество и целеустремленность убили живое искусство Византии. Советская эпоха Возрождения смотрит на нас лицами черных квадратов, крученые формы барокко упростились до винта спирали. Эстетика скудных средств. Новое Средневековье.
Больницу закрыли на карантин, в отделении остались одни хроники. О них пекутся медсестры и санитары. От нечего делать Арон занялся писательством.
«Из кабинета проще выйти в ZOOM, нежели в туалет. Для эфира скафандр снимать не надо. А чтобы пописать, надо снять все: пластиковый шлем, защитный халат, бахилы, короче, полностью раздеться, после чего облачиться во все чистое и надеть новую маску… С утра до 12 не пью. В обед проделываю вышеописанную процедуру, пью кофе и курю первую трубку, не покидая кабинета. Даже в сад лень выйти.
Тесты, к радости сотрудников и их семей, оказались отрицательными. Может статься, что первый царь Давид банально грипповал, у второго вообще ничего не было. Вернул Христов к Давидам. Но, видать, поотвыкли они друг от друга, и взялись лаяться. Мол, они, иудеи, соблюдали карантин, а христиане — нет. На что те отвечали: „Мы — целители, а вы бесчувственные эгоисты. Мы ужаснулись, прочтя 13-ю главу Левит: ῾У прокаженного, на котором язва, должна быть разодрана одежда, и голова его должна быть не покрыта, и до уст он должен быть закрыт, и кричать: нечист! нечист!᾿. Во все дни, доколе на нем язва, он должен жить отдельно, вне стана жилище его!“ Изолировать, а не исцелять — вот ваш иудейский девиз! Мы же, когда Ирод Антипа перенес столицу к Тивериадскому озеру, пришли братьям на помощь. У озера распространилась малярия. Римлянам было наплевать — им давай прибыль! Засаливай рыбу, а они будут продавать ее по всей империи. О прокаженных никто не заботился, поэтому рыбаки стали нашими учениками и подопечными. Любовь давала нам силу, и мы не заражались».
Серега с Эфраимом сдружились против иудеев, из образа их не выведешь, пора возвращать их в „Дипломат“, — решил я. Однако в „Дипломате“ между ними тотчас произошел раскол, о чем сообщила Эсфирь, пожилая добросердечная соцработница: „Серега принимает Эфраима за Понтия Пилата, ждет казни, перестал есть, а он и без того кожа да кости… Эфраим ест за двоих, но выглядит еще хуже. Доктор, или вразуми их, или забери назад!“
Попробовал вразумить.
Эсфирь в зумах не понимает.
Тогда скайп.
Темная комната, две кровати. Сергей, не глядя в экран, плетет косичку из длинной бороды. Эфраим, действительно, выглядит «еще хуже». Взгляд лихорадочно бегает, руки трясутся. Меня не узнает. Нормально. В скафандре я и сам себя не узнаю.
Эсфирь: Ребята, посмотрите, кто пришел! Это ж ваш любимый доктор Арон!
Я (Эфраиму): Признайся, ты Христос или Понтий Пилат?
Эфраим (бормоча себе под нос и просовывая кончик косички в аптечную резинку):
Посидели бы вы, доктор в одном изоляторе со лже-Спасителем, запросились бы к римлянам. Этого фаната-недоумка давно пора распять.
Серега (вставая с постели): Понтий, я готов. Распнешь — воскресну, а ты всяк сдохнешь.
Эсфирь: Мальчики, вы ведь любите всех… и никому не желаете зла.
Серега (Эсфири): Мальчиками нас звала мать наша, пресвятая богородица Мария, а вы, Эсфирь, отсекли голову Аману и кормите весь „Дипломат“ его ушами!
Эсфирь: Но это же традиционное праздничное печенье на Пурим!
Серега (мне): Вели руководству заменить Эсфирь на Марию Магдалину. Пусть покается.
Эсфирь (мне): Марию Магдалину к ним не приставят. Она ж молодая женщина…
Я: Эфраим, ты-то ведь ешь из рук Эсфири, поделись с тезкой.
Серега: И преумножатся хлеба…
Эфраим: Удвоим волшебную силу!»
— Арон, спасай Эсфирь! Иначе через две недели она появится в «Эйтаним» в образе Марии Магдалины… с ушами Амана.
Арон ее не слышит. Перезвонит, как только вылезет из скафандра.
Продолжает писать.
«Клиника мессианского бредового синдрома налицо: идея величия в форме присвоения сверхъестественных божественных полномочий, а в затяжном случае — полное перевоплощение в персон божественных (бог, Иисус Христос, дева Мария, Христова невеста, ангелы, апостолы, пророки и пр.) или же в демонических (дьявол, антихрист, ведьма, сатана, лжепророк, нечистая сила, колдун и пр.). Что ты на это скажешь?»
«Ничего. Могу передать привет от Якова Абрамовича Канторовича! Как раз сейчас читаю про демоническую епархию и роде деятельности всех ее разрядов.
«На первой ступени — падшие ангелы и ложные боги, на второй — ложные оракулы, духи лжи, на третьей — изобретатели всяких зол, четвертая, начальником которой состоит Асмодей, производит преступления и злодеяния, пятая, шеф которой Сатана, состоит из обманщиков, фокусников, которые главным образом служат занимающимся магиею и чародейством. Шестая — из демонов, имеющих власть над воздухом и действующих в области облаков, бурь, громов и молний, их шеф Meresin. Седьмая — из фурий, сеющих повсюду зло, раздоры, грабежи, пожары, войны, разорение, их шеф Abbadon. Восьмая — шпионы, лжесвидетели, лживые обвинители, их шеф Astharoth. Девятая — соблазнители, искусители, коварные устроители западней и козней».
Вместо того чтобы поинтересоваться, кто такой Яков Абрамович Канторович, Арон пересылает чье-то письмо про COVID-19.
— Все, дышу. Письмо прочла?
— Да. Особенно понравилась последняя фраза: «Ешь шоколад, а по ощущениям — картон. Мозг обманут». Похоже, демоническая епархия интернета обманула мозг коллективного бессознательного. Раньше в изолятор отправляли выборочными партиями: евреев как носителей вредной крови, диссидентов как носителей чуждой идеологии… А теперь за COVID-19 — всех без разбора.
— Миллионы больных и сотни тысяч умерших — не измышления ВОЗ!
— Испанка унесла от 50 до 100 миллионов жизней. Среди них и Шиле, и Климт, но мы помним их, а не эпидемию… Кончится COVID-19, объявится что-то еще.
— Заговор демонической епархии?
— Нет. Нормальный процесс оглупления. В истории человечества такое случалось не раз. Не все родились в эпоху Леонардо.
Федя рассержен. В Теребуни его никто не ждал. Пешком десять верст не осилить. Возник вопрос, кто бы свез. Да никто по такой погоде не соглашался.
«Из того, что я русский, мне мало выходит утешения, т. к. хочется быть чем-то иным. Я бы с болью вырвал из груди своей то место (если бы оно существовало), где заложены черты русского человека. Вот уже поистине проклятая наследственность».
Презирать людей не стоит, но и хвалить погодить. И все ж нашелся человек — бесхитростный дед Антон. Он и в Бога верует, и в Царя, но ради зятя коммуниста печалится победам белых в Кронштадте. По дороге дед Антон сообщил плохую новость: верх ихнего дома снесен и свезен на лом. Не жилище, а Куликова мыза.
Избенка, и впрямь ничем сверху не покрытая, все же стояла на месте.
Бабушка его зацеловала, дедушка тоже. В общем, все были рады.
Мать поведала ему свои тревоги в связи с кронштадтскими событиями. Отец и мать сказали, что в Видонях уже почитай невмоготу жить: сена нынче не хватило, а потом, что весьма вероятно, и хлеба не станет хватать. Надо пользоваться моментом и урвать земли у эстонцев.
«В общем расчете экономического характера отец развил дальнейшие планы: на Неменах нынче яровое, земля хорошая, разделанная, и можно думать, что в хлебе недостатка не будет. В Тягунцах же, куда представлялась возможность ехать, можно просчитаться в урожае, а тогда хоть волком вой. В Неменах он мечтал поселиться с краешку и в случае неладов отделиться. Но явились кронштадтские события, и все, кто вместе с ним собирался теснить эстонцев, пошли на попятную. Хотелось прийти к соглашению и кончить волынку, да не вышло. Решили строиться каждый сам по себе, и, если помогать, то по взаимному согласию. Проволочки эти нервно расстраивали отца, единодушно избранного организатором, и он корил мать: «Это все ты виновата — втянула меня в содом».
Федя осип, видать, в телеге надуло, и из-за потери голоса отказался посещать супретки, крутить с той, которую предписывала ему деревенская молва. После двух отказов с его стороны последовал разрыв, хотя на третьи игрища он ответил согласием. Не предполагал он, что народ тутошний такой щепетильный и что раз не взял девку на песни, это все равно что по уху дал.
К тому же девка эта кого-то имела, а он был настроен на серьезное чувство, без мытарства и ухажерства, что не вяжется с идеей любви. И все же раздразнила она Федю, и он произвел попытку. В финале он послал ее на те три буквы, на которые она сперва уселась, задрав до пупа юбку, и когда вот-вот уже, — соскочила, как щука с крючка.
Но при чем тут русские?
«А при том, что они единственные пошли на такой эксперимент как советская власть, да только голодным и раздетым трудно признавать полезность такого дела. Но, даже если он будет неудачным, можно наметить несколько положительных штрихов.
1. Несомненно, в деревне пробудился интерес к политике, науке. Читают газеты. Слушают ораторов. Сами пытаются говорить. Знакомы с собраниями. Горячо обсуждают аграрные вопросы. Если после коммунизма будет власть лучше, они вдвойне будут счастливы своим положением и сознанием, что были участниками событий, если власть окажется хуже — оценят коммунизм». 2. На ошибках люди учатся. Будущее поколение постарается иначе провести социализм.
Из ошибки с девкой Федя выводы сделал, а из полезного вышло одно — приставить упавшую ограду к сельсовету.
Деревня с котомками и город с чемоданами пока еще не выработали единую походку, шли вразброд.
Вечерело. Сыновья Якова Абрамовича поджидали берлинский поезд на платформе.
Блистали снежинки на рельсах под лучами только что зажегшихся фонарей. Сновали разносчики газет, бабы торговали горячими бубликами.
Поезд, на котором должен был прибыть родитель, опаздывал.
— Все-таки надо выяснить, в чем дело, — переминался Володя с ноги на ногу. Холодно. И сколько еще ждать? Он же специально прибыл из Москвы, чтоб устроить отцу сюрприз.
— В столице, небось, кальсоны не поддевают, держат фасон… Вот и мерзнешь, как заячий хвост, — подтрунивал Анатолий над младшим братом. — Ничего, — похлопал он его по плечу, — вот займем место на международной арене…
— И что тогда? — спросил Володя, доставая портсигар из внутреннего кармана пальто.
— Заработает диспетчерская служба с заграницей, будет сообщать о задержках. — Вот ты куришь на людях, — вздохнул Анатолий, глядя на брата с папиросой во рту, — а моя прячет мундштук в лифе. Чуднáя женщина, хочет детей. Я — нет. Крайне занят.
Толя — человек-молния. Сверкал на фронте, во время Октябрьской революции и при обороне Петрограда от Юденича, на II съезде Советов… Университет за два года закончил. Три европейских языка, китайская история… Не до детей ему.
Сбегав в здание вокзала, Володя узнал у носильщиков, что берлинский поезд задерживается на час, и братья отправились в буфет. Шустрый половой принес штоф, рюмки, два ломтика хлеба и разрезанный пополам соленый огурец.
Выпив за здоровье папеньки, Анатолий достал из-за пазухи «Международную жизнь».
— Только из типографии! Найдешь меня, зачитаешься.
«К настоящему времени уже вполне выяснилось, что интересы Франции и Англии, французского и английского капитала не только не совпадают, но в основных чертах противоположны. С первого взгляда наиболее резко англо-французское противоречие ощущается в области первичных экономических интересов, непосредственно затрагивающих широкую массу населения вообще и буржуазии в частности. Англия — промышленная страна, которой ее собственного хлеба хватает только на семь недель»…
— Брось, я похвастать хотел, а ты и впрямь увлекся… Давай за Диккенса! — Анатолий разлил по последней. — Чарльз еще когда говорил, что представительный строй в Англии потерпел полный крах. Английский снобизм и английское раболепие делают участие народа в государственных делах невозможным. С тех пор как миновал великий семнадцатый век, вся эта машина пришла в совершенную негодность и находится в безнадежном состоянии.
Чокнулись, выпили, занюхали хлебом, захрустели огурцами. Без буржуазного выпендрежа, от которого с детства скулы сводило, по-простому.
— Пока готовимся к Генуе. Увидишь, если удастся упрочить отношения с Германией, Англия с Францией последуют нашему примеру. У капиталистов-то разногласия не в идеологии, а в экономике. Еще Диккенс сказал, что «лучшие поручители — это деньги и товары». Уладим дела с Европой, возьмемся за Китай.
— Но это же феодальная страна! Как она перешагнет в социализм, минуя капитализм?
— Посмотрим. Будем действовать умно — заполучим огромную державу.
— А зачем она нам?
— Одним на земном шаре нам будет трудно, Володя.
— Тя нявярня бядяшь сямяяться, ня мня ня дя смяхя… Я нячявя ня мягу нярмяльня скязять, тялькя чяряз «я».
Алексей Федорович стучит по клавишам, толкает взад-вперед каретку.
— Сдайте машинку в ремонт! Комитет комсомола завода пиш-машин наведет порядок во всех буквах.
— Ура, отлепилась! Теперь я никакой б. не б.!
— Что значит «б. не б.»?
— Разве не понятно? Никакой буквы не боюсь.
— При такой мамаше и бояться нечего. Она на страже всех букв советского алфавита!
Алексей Федорович схватил машинку и убежал с экрана.
— Вы знаете, что такое МЮД? — крикнула она ему вслед.
— Мир юных дураков? — раздался голос издалека.
— Не совсем. Потому-то ваша мамаша и призывала органы печати «не коверкать язык непонятными сокращениями». В одноименной статье, опубликованной на молодежной страничке газеты «Пиш-машина» в № 28 за 1932 год она обвиняет газетчиков в недомыслии и призывает их подумать «о постановке самокритики в газете». «Поднять комсомольскую работу до уровня политических задач!» — Это что?! Результат небрежности или результат непонимания того, что Ленинский комсомол никогда не отставал от уровня политических задач?»
— Откуда ты это берешь?!
— Из ваших чемоданов, Алексей Федорович.
— Какая же я сволочь… Свалил все на тебя, и зачах. В вечной думе о вещах.
— Товарищ Каганович на ХVII съезде ВКП(б) сказал: «Необходимо бороться с непонятными, усложняющими язык сокращениями». Почему редакторы газет не выполняют его указания?!
— Кто именно не выполняет?
— Зачитываю: Новгородская газета «Звезда» (редактор тов. Степаненко): «Комсомольская организация готовится к МЮДу!»; Подпорожская районная газета (редактор тов. Хлебов): «1 сентября — XXI МЮД»; газета «Правда кожевника» (редактор тов. Гурдов): «Комсомол завода „Коминтерн“ — к XXI МЮДу»; газета «Сталинец», орган политотдела Октябрьской железной дороги: «100 парашютистов в подарок МЮДу».
— Какой ужас!
— Погодите, еще не все. На странице «Псковского колхозника» «МЮД» повторяется восемь раз! Рекорда достигает «Трибуна», редактируемая тов. Березницким. Одиннадцать раз! И это — под шапкой «Организуем достойную встречу XXI МЮДу». МЮД образует из себя прилагательные и склоняется по всем падежам!
— МЮДаки!
— Не ругайтесь! Учитесь у своей маменьки говорить исчерпывающе ясно, так, чтобы каждое слово, каждая мысль доходили до сознания рабочего и колхозника. Коверкать, загружать мудреными искусственными словами русский язык тогда, когда речь идет о политической подготовке «Международного юношеского дня», — недопустимо!
— Ты меня до смерти рассмешила! Но, попав в реанимацию, я не выдал информацию!
Алексей Федорович появился на экране без печатной машинки. Синий банный халат, красная бархатная треуголка. Такой накрывают заварной чайник. А он ее на голову надел.
— Куда вы все время убегаете?
— Я ходил на место явки — там мне ставили пиявки кровососы-вороги2 — чуть не протянул ноги2…
Солнечные лучи падают на замурзанное зерцало. В нем отражаются оливковые чуть раскосые глаза, ровная челка в обхват лба, как у Мирей Матье. Но та шатенка, а эта блондинка, та поет, у этой — никакого голоса. Та улыбается — эта смотрит исподлобья.
— Я?
— Слявя бягя! Пяслядняя дня хяряшяя пягядя, в нябя святят сялнця.
Алексей Федорович стоит на четвереньках перед какой-то малышкой. Фотография мутная, лица не разглядеть.
— Изо всех коротких ног рвется с привязи щенок. Хочет вольно, без цепочки бегать ночки и денечки…
— Тот самый щенок?
Зря спросила. Опять исчез. На место явки, где ставят пиявки…
— Не принимай жизнь всерьез! — послышался голос чуть ли ни у самого уха. — А то простоишь весь век перед картиной Герасимова.
— Какой картиной?
— «Расстрел 26 бакинских комиссаров». Там кровавое море…
— Сочиняете. Там нет крови. Комиссары стоят по колено в каспийском мазуте. С берега на них нацелены ружья, отступать некуда. Вот-вот грянет выстрел.
— Я страшных сказок не сочиняю. Это — соцреалисты. Что бы ни живописали, с тыльной стороны холста — кровь.
Она стирает ее с себя мочалкой, смывает теплой водой. Тело — ее, не надо загонять иголки под ногти, чтобы убедиться в его чувствительности. Она жива. Она ест, пьет и испражняется. Она доела все, что приволок Арон, включая варенье, с которым пила чай. Она пьет все, кроме кофе и спиртных напитков, — они мутят разум. Мысль — единственное, за что можно держаться, пока не прорвет шлюзы и спрятанное в глубине подсознания не выплеснется наружу вместе с ребенком… Выключить душ!
Во рту вкус капель Баха. Почему средство от панической атаки названо именем композитора? Положив на лицо увлажняющий крем, она села за компьютер.
«Ледяная вода из-под крана прогнала ленивое настроение ума, и Федя взялся за перо».
Пиши, Федя! Как хорошо, что тебя спасает ледяная вода из-под крана!
Реальность чужого прошлого.
Но существует и иная реальность, разве что пропуск в нее выдается лишь сдвинутым по фазе. Остальным — за дверь. Палата № 6 не резиновая.
По предписанию негласной конвенции следует старательно имитировать норму. Иначе мир превратится в галдящий Вавилон. Кто-то полагает автором конвенции Бога, кто-то культуру. Что-то же должно взять на себя функцию управляемого безумия. Какой-то клапан… Главное — вовремя обзавестись верным диагнозом и действовать в рамках его фабулы.
Момент подходящий — Федя в комнате один. Сбросив с себя груз ничегонеделания, он взялся за разбор весьма спорной лекции «О правах большинства и меньшинства».
«Может ли меньшинство, одухотворенное идеей народного блага, насильно взять массу в подчинение? Таков был вопрос, поставленный учителем. Решили, с общечеловеческой точки зрения, что насильно нельзя. А если подойти к этому вопросу с точки зрения национальной? Для иных наций, у которых общество самодвижущееся, власть меньшинства станет нарушением прав большинства. В России не так. Народ наш находится почти на таком же уровне, что был в ХVI веке при Иване IV. Плугом пашем два десятка лет, а до тех пор пахали столетия одною сохой. История наша бедна, гении подавлялись деспотами. Как же может такой народ действовать в устройстве своей жизни? Дать ему власть, когда он ее не хочет, когда он не умеет управляться? Меньшинство у нас выдвигается в виде монархии или коммуны. Эти группы вправе осуществлять диктатуру и должны осуществлять ее, если хотят устоять у власти. Диктатура коммуны нужна для встряски народа, для пробуждения его сознания. Лишь борьба способна обратить потенциальную энергию народа в кинетическую. Однако масса русская пассивна, и не будь диктатуры, другие партии затормозят, а то и просто сорвут прогрессивное движение вперед. Выходит, произвести существенный рывок без диктатуры у нас невозможно».
На этом месте является скептик-Рымаков и хватает со стола дневник.
«Прочитаю, — говорит, — да и посмеюсь, а если что найду про себя — сожгу!»
Такое он животное… Морда лошадиная, овса просит.
«Ну-ну! Еще что выдумал, хе-хе-хе!» — сказал он и положил дневник на место.
Примирение состоялось. Решили прогуляться по Сангаллии.
Земская Учительская школа-интернат имени Ушинского, по завету которого новое поколение учеников следовало взращивать на природе («Бедное дитя, если оно выросло, не собрав полевого цветка, не помявши на воле зеленой травы!»), располагалась на территории заводчика по имени Сан-Галли. Он арендовал для школы-интерната городок с четырнадцатью коттеджами. Педагоги и воспитатели не расставались со своими воспитанниками ни днем, ни ночью. Лучшие умы буржуазной эпохи, принявшие революцию, жили в тех же белых двухэтажных коттеджах с широкими окнами и с балконами, утопающими летом в зелени каштанов и лип, а осенью — в золоте листвы. Пока же стволы набирались весною.
Рядом располагался Петровский парк. Перелезши через его изгородь, Федя с Рымаковым очутились в мире возвышенных дум.
— Прелестное небо! — воскликнул Рымаков. — Так давно не видал я хорошего звездного неба, аж двоится в глазах.
Как по команде свыше подняли они головы к небу. Над ними простирался чрезвычайно пестрый ковер из звезд. К восторгу, коим они были охвачены, добавилось еще красоты: на востоке ярко блистал Юпитер, а внизу под ним, чуть левей, Сатурн.
— Исполины солнечной системы, — заключил Рымаков.
— На юге уже кульминируют Сириус и Орион…
— А на западе… О!
На западе ярко блистала красавица Венера.
— Смотри, Рымаков, не кажется ли тебе Венера слишком яркой и огромной?
— Да, — прошептал Рымаков, — чуть ли не такой величины видели мы в семинарскую трубу… На ней волхвы путешествуют…
Жгучие лучи Венеры проникли в Федин мозг и взволновали сердце.
— Думаешь, одиночная группа способна составить сильную оппозицию?
Внезапное приземление. А ведь только что в небесах витали…
Рымаков предложил Феде папиросу. Знает ведь, что он не курит. И сказал строго:
— Жду ответа на поставленный вопрос.
Федя привел пример.
— Была у нас монархия и разные политические партии. Программы у всех были разные, а цель одна: свержение самодержавия. После 25 октября даже поп и помещик-монархист подружились с социалистами.
— Но опыт-то управления меньшинства большинством не удался!
— Согласен. Для англичан это минус, для нас — плюс.
— Это почему еще?
— Нашей несчастной нации придется переболеть. А уж потом возродиться и нечто сделать на мировой арене. Наша масса, с учетом медленного созревания сознания, двигается черепашьим шагом с громадными застоями…
— Эдак мы далеко останемся назади, — тяжело вздохнул Рымаков и загасил окурок подошвой сапога. — Немцы или кто другой обгонят нас на столетие, сотрут с лица земли, обрекут на вымирание.
— Недооцениваешь ты силу меньшинства, Рымаков! Знаешь, что в меньшинстве самое главное?
— Большинство!
Федя задумался.
— Остри мысль, Петров! И на этом кончим.
Приятная открывалась перспектива.
«Видно, я устарел и потому не вижу окончательной цели», — думал Петр Петрович, заходя в Сельсовет выпить кипятку. Дома печку еще не затопили, а желудок требует согрева. Болит, и аппетита нет.
За столом сидел представитель центра, что-то писал.
«Новые недостачи», — думал про себя Петр Петрович, пропуская в горло воды по чуть-чуть. Доктора нет, а хозяйство и в немощи надо ставить на ноги. Болезнь — это полная неизвестность. Все бредят туберкулезом. Скверно, если это он и есть. Время уходит на пустяки, под страхом смерти серьезная работа плохо движется.
— Кто таков? — оторвался от писанины представитель центра.
— Петр Петров, член партии, зампред ВИКа.
— Удилов. — Представитель центра потряс ему руку. И пошло: то не послано туда, се не послано сюда, задолженность по трудодням возросла на 14 процентов. С кого взимаем?
— Покумекаем…
— Город не ждет. Его кормить надо.
— А деревне помирать, что ли? Я хоть и не боюсь смерти, но пожить хочу. Больно уж хороша жизнь со всеми ея приключениями.
— Могу вас обрадовать, товарищ Петров. Кронштадт взят.
— Поздравляю! — сказал Петр Петрович, а про себя подумал: «Поставим дом в Пахони, и сорванное на нервах здоровье поправится».
— Меж тем это позавчерашняя новость, — поддел его Удилов. — Газеты надо читать. Это наш идеологический компас. По нему происходит смычка города и деревни.
— Смычку держим, товарищ Удилов. Однако газеты порой поступают с опозданием.
— Это я проверю. Так что, накумекали про издержки?
— Товарищ Удилов, дайте весну прожить! — взмолился Петр Петрович. — Тяжелая она случилась.
— Мятеж тоже случился. Сообща обуздали. Для великой цели можно обуздать и природу. Высушить болота, сровнять возвышенности с низменностями. Сровнять под одну гребенку горы, в конце-то концов.
— Да, великое нас ждет будущее, — согласился Петр Петрович. — А покамест надо платить налог и на удобрение, и на приобретение клевера… У нас за неделю две лошади пали.
— Важен результат, — перебил его Удилов. — А он — в неуклонном стремлении крестьянских масс отдавать все свои усилия будущему. Без остатка.
— Отдаем, — вздохнул Петр Петрович. — Волнуемся, напрягаем силы, изнашиваемся, а починить некому.
— Административные посты должны занимать люди целые! — заключил Удилов и покинул Сельсовет без прощального рукопожатия.
«Что ж, — подумал Петр Петрович, — много я всякой пакости переносил, и все проходило, — ворочусь-ка к циркуляру». И тут сникла в нем всякая энергия.
В ночь на 29 октября Владимир Абрамович утопал в цветах. Высокие белые астры, стоящие на его рабочем столе, украшали изголовье. Сквозь них юной Поле в дорогом платье, проданном за сколько-то ленинок, весь муж виден не был, взгляд упирался в заостренный небытием нос и темные ресницы смеженных век.
Поля-вдова в белой ночной рубашке стояла чуть поодаль, за забором из тех же высоких астр, создававших преграду к телу, покрытому до подбородка и обложенному со всех сторон крупными георгинами, фуксиями и душистой настурцией. Никаких альпийских фиалок. В кабинет снесли все имеющиеся в доме цветы в горшках, и он превратился в розарий, правда, без роз. Их Владимир Абрамович отказался любить по написании пьесы «Соловей и роза».
Кажется, он так и не понял, зачем все это было, но, отмучившись, обрел покой и умиротворение. Огромные его глаза не сумели закрыться полностью, в растворе у нижних век виднелись темные зрачки, взгляд их, если можно такое сказать о зеницах в хладном теле, был все еще живым.
Это была совершенно необыкновенная ночь наедине. Поля то ходила вдоль астр, то присаживалась под хризантемами, то замирала почти у самой его щеки, то тянулась рукой к усам, обрамляющим прекрасный изгиб верхней губы. Где бы Поля ни оказывалась, она чувствовала на себе его взгляд.
Устав, она присаживалась на стул у подножия одра, откуда, из-за высоких цветов, заплетенных в двухэтажную гирлянду, Владимиру Абрамовичу ее видно не было, и предавалась иным мыслям. О процедуре похорон, о господине Люблинском, которому предстояло читать некролог, о Давиде, который непонятно по какой причине возложил на Люблинского эту миссию. Лева и Ляля со служанкой и подругой Леки неделю тому назад отправлены в Сестрорецк на внеочередные каникулы. Еще будет Яков Абрамович с семьей… Надо бы написать список.
Но стоило ей подняться со стула, суетные мысли разбивались о реальную нереальность произошедшего. С завтрашнего утра у нее не будет мужа. Это их последняя ночь в его кабинете, запертом от всех на ключ.
Павел Исаевич Люблинский, человек не только большого дарования, но доброго сердца и независимого характера, павший жертвой несчастного случая, как будет сказано о нем в некрологе, опубликованном в 1939 году в «Социалистической законности», шел, не зная о приговоре судьбы, по аллее Преображенского кладбища.
Утро выдалось прохладное, ветреное. Яркие кленовые листья носились в воздухе и оседали на головных уборах.
Видимо, все доктора юридических наук имеют что-то общее в облике, — подумал он, бросив взгляд на покойного. — Те же усы, облегающие верхнюю губу, те же большие глаза, только теперь закрытые, но не до самого предела.
Светские похороны тянутся не в пример дольше иудейских. В указанное время религиозные евреи собираются в ритуальном зале и обращают свои молитвы и прощальные слова не к видимому лицу, а к упаковке, готовой на вынос. Дежурная процедура завершается погружением в землю савана с телом и чтением Кадиша. Ни венка, ни цветка.
А здесь все с букетами. Владимир Абрамович хоть и не дышит, но присутствует, и лоб его открыт для целования.
Павел Исаевич занял очередь. Народу собралось немало, одних Заславских целая дюжина, и каждый желал приложится ко лбу еще целой, во всех отношениях, личности.
— Немыслимо, ужасно, невозможно, — говорил Яков Абрамович стоящему рядом с ним в очереди Павлу Исаевичу, — помню Володю малышом… в 1887 году, когда я получил диплом юриста, он еще под стол не ходил… Он легко мог бы получить докторскую степень… Хотя зачем она ему… теперь… Немыслимо, ужасно, невозможно.
Пространный некролог, написанный Люблинским и опубликованный в «Былом» с запозданием, был целиком зачитан автором в номинальном присутствии виновника.
Так распорядилась Полина Абрамовна.
«Скончался наш друг, Владимир Абрамович Канторович, литератор, общественный деятель, постоянный сотрудник «Былого» и других современных изданий.
Русская публицистика потеряла в нем чуткого, пытливого человека, обладавшего в высокой степени тем, что можно назвать чувством справедливости и общественной совестливости. Это сказывалось в его злободневных статьях и соответствовало его внутреннему облику. Таким знали его близкие, друзья и знакомые, все, кому приходилось сталкиваться с ним на жизненном пути.
Политика текущего дня с ее дрязгами не была его подлинным призванием. Его интересовали общие политические идеи в их культурно-философском преломлении.
С удалением от активной политики и непосредственного участия в общественной деятельности во Владимире Абрамовиче креп интерес к истории русского общественного движения, преимущественно недавнего его прошлого. За короткое время при самых неблагоприятных условиях Владимиром Абрамовичем были написаны и напечатаны в «Былом» статьи «Александра Федоровна Романова», «Французы в Одессе»; в «Еврейской Летописи» напечатана статья «Бунд» накануне февральской революции». Подготовлены к печати литературные портреты-характеристики Хрусталева-Носаря и Ф. Ф. Линде. Эти работы являются не только историческими очерками различных моментов революционного движения, но и небольшими этюдами по истории русской революционной интеллигенции. В этих изящных по форме произведениях, проникнутых живым, страстным чувством и остроумием, Владимир Абрамович обнаружил мастерство литературного портрета и искусство психологического анализа».
Усопшим был задуман и начат в сотрудничестве с Давидом Заславским, здесь присутствующим, основательный труд по истории Февральской революции. Созданию «Хроники» предшествовала огромная работа по сбору и систематизации материала в Музее Революции. Болезнь прервала…
Павел Исаевич замешкался. Напрашивалось упоминание тюрьмы, послужившей причиной, но в некрологе об этом не говорилось.
«Владимир Абрамович умер молодым, всего тридцати семи лет. Дарование его только развертывалось. Он любил искусство, философию, поэзию — любил это, как свой внутренний, интимный мир, куда можно уйти от политики и экономики. Однако служба поглощала значительную часть его сил, и он не мог, как хотел, отдаться вполне литературе и науке. Последние годы он заведовал экономическим отделом в петроградском отделении комиссии внешней торговли и часто над экономическими вопросами работал больше, чем этого требовала служба. Свои собственные силы он экономить не умел, не умел беречь себя. Лишь ближайшие друзья знали, что Владимир Абрамович пишет стихи и в 1915 году издал книжку под псевдонимом «Канев». Скромность и строгость к самому себе были его отличительной чертой».
Во время долгой речи, несколько тут переиначенной, не утихал ветер и листья не прекращали падать на головные уборы и одежду присутствующих.
Место Павла Исаевича заняла Полина Абрамовна. По бумажке, вклеенной в черный дневник, написанный человеком, лежащим ныне в гробу, она прочла посвященное ей стихотворение.
«Отчего мои песни печальны?
Не отвечу… Не знаю… Люблю…
Может быть, от того что прощальны
Те мгновенья любви, что ловлю.
Отчего так безрадостна осень?
Кто украл красоту моих дней?..»
Вдовий голос дрогнул, читать далее не стало сил. Подхваченная Шурой, Лекой и Розой, она была отведена в сторону для утешения.
Прощальные мгновения любви, пора безрадостной осени — все вдруг сложилось в объемную лиро-эпическую картину. Так бы и стоять застывши, да разбушевавшийся ветер сносил с ног, и Полина Абрамовна дала знак стоявшим поодаль могильщикам.
Крышка, оплетенная искусственными цветами, легла на гроб, и Владимир Абрамович был опущен в землю.
Завершающий этап по темпу не отличался от иудейского. Лопаты стучали, яма, заполняясь землей, вырастала в холм. Выпукло-вогнутая колыбель смерти покрывалась цветами и венками.
— Последние листы книги были уже в наборе, когда серьезно заболел мой любимый друг и соавтор, — начал свою речь Давид Заславский, обращаясь уже не к номинально присутствующему усопшему, но к сырой земле, принявшей тело. — В тяжких страданиях, лежа в постели, он еще держал корректуру, но дожить до выхода в свет книги, в которую он вложил много труда и внимания, ему не пришлось. Владимиру Абрамовичу было всего 37 лет, и литературная его жизнь только начала расцветать.
— Что послужило причиной столь резкого ухудшения здоровья? — задал вопрос Яков Абрамович.
Давид развел руками и устремил очи в небеса. И все — за ним. Ветер сдувал с кленов желтые пятерни, и они падали на запрокинутые головы присутствующих.
Стряхнув с себя осень, Павел Исаевич выговорил слова, застрявшие в гортани:
— Я не упомянул об аресте, ибо история вышла совершенно нелепой. Из ДПЗ никаких разъяснений не последовало, адвокатов к делу, шитому белыми нитками, не допустили. Хрупкий организм покойного…
— Почему я не был поставлен в известность? — прервал его Яков Абрамович. — Ведь речь идет о моем брате, в котором я принимал немалое участие…
— Зная вашу занятость, не осмелились побеспокоить, — ответил Давид.
— Господин Заславский, так обращаются к отжившим свой век представителям буржуазии, к коим доселе я причислен не был.
— Давайте, пока мы тут все вместе, сложимся на издание неопубликованных стихов Владимира Абрамовича! — предложил деловой Шура Варшавский.
— Выходит, творения поэта Канева таковы, что издать их можно лишь в порядке благотворительности? — вспыхнул Павел Исаевич.
— Увы, это так, — ответил Заславский. — Предпринятая мною попытка оказалась безуспешной. Я отвез стихи Корнею Чуковскому. Неделю тому назад он мне их вернул. Ехал ко мне под дождем, в страшном тумане, вошел в дом, калоши мокрые, дырявые…
— Что же он сказал?
— Сказал, что тщательно исследовал поэзию Канева, человек-то больно хороший, а стихи вычурные, без искры.
— Хорошо, что Владимир Абрамович этого не слышит, — прошептала молчавшая по сию пору вдова. — И без того тошно, — добавила она и пошла с кладбища.
— Начали за здравие, кончили за упокой, — брякнул Павел Исаевич и стушевался.
— Мне тоже в голову заскакивают мысли неуместные, — сказал Яков Абрамович, просовывая руку под локоть Павла Исаевича. — Думал у гроба, почему Володя не защитил докторскую… Вы же говорили прекрасно, основательно, веско. Разве что с арестом вышла оплошность… Однако, если вам доведется и надо мной говорить последнее слово, знайте: я предпочитаю правду и только правду.
Искатели счастья надеются на правдивое слово. Способен ли человек с ее диагнозом на адекватное осмысление реальности, тем более чужой?
Из того, что ей известно о ценестезии (она же деперсонализация), лишь некоторые признаки подтверждает диагноз Арона.
«Ощущение отсутствия мыслей и воспоминаний (деперсонализация мышления и памяти)». Э
«Расстройство самосознания, чувство изменения, утраты, отчуждения или раздвоения своего «Я».
«Отчуждение воспоминаний, которые воспринимаются не как собственные, а как чужие».
«Утрачивается или притупляется способность узнавания, привычная обстановка воспринимается как чуждая или малознакомая».
«Отсутствуют или притуплены чувства тоски, гнева, жалости».
«Важным компонентом является нарушение восприятия времени».
«Мучительное чувство душевной боли на фоне общего бесчувствия (anaesthesia psychica dolorosa)».
«Отсутствие или притупление чувства голода, насыщения, сна, боли, температурной и тактильной чувствительности».
«Речь многословная, несколько витиеватая, изобилующая необычными сравнениями, метафорами. Это объясняется тем, что больные не ощущают контакта с собеседником, им кажется, что до него не доходит смысл высказываний, и поэтому, чтобы быть понятыми, они прибегают к различным сравнениям, повторениям, сложным объяснениям».
«Чаще всего это заболевание возникает у гиперэмоциональных и/или тревожных личностей. Оно может возникнуть и у психически здоровых людей, как реакция на острый эмоциональный стресс (тревогу, страх). Бывает, что болезнь проходит быстро (например, у людей, попавших в дорожно-транспортные происшествия). У некоторых, после тяжелых психических травм (гибель или угроза жизни ребенка, угроза собственной жизни, стихийные бедствия, пытки и т. п.) — длится годами.
«Болезнь характеризуется высокой терапевтической резистентностью. До настоящего времени единственным методом лечения являлись бензодиазепиновые транквилизаторы».
Электросудорожная терапия (ЭСТ) неэффективна и приводит к побочным эффектам, в первую очередь к нарушениям памяти».
«Принимая во внимание высокий риск суицида при ценестезии, вовремя не поставленный диагноз может привести к необратимым последствиям».
«Необратимые последствия» временно отменяются. Придется все же поведать удачливому диагносту о рецепте на снотворное, которое он выписал Алексею Федоровичу два года тому назад. Рецепт за подписью доктора Варшавера с больничной печатью «Эйтаним» обнаружился на дне чемодана. Значит, сантехник не нашел их на антресолях, а подложил. По просьбе Арона. Интрига.
Не прошло и двух лет, как Павлу Исаевичу выпала честь воплотить мечту Якова Абрамовича в кладбищенскую действительность.
Опять осень, только ее середина, под ногами ковер из кленовых листьев, которые при безветренности не взлетают в воздух, опять Преображенское кладбище, опять собрались все, кто два года тому назад хоронил Владимира Абрамовича, плюс Володя, прибывший из Москвы, и Анатолий из далекого Китая. Пока он добирался, бедного Якова Абрамовича держали в заморозке. Плюс, конечно же, безутешная вдова, имени которой не знает интернет, что не мешает ей здесь присутствовать и рыдать у гроба.
На сей раз отмороженного и приведенного в надлежащий вид покойника опустили в яму без предварительных речей. Когда же могила покрылась цветами и венками, Павел Исаевич взял слово:
«Яков Абрамович Канторович, несмотря на преклонные годы, являлся в последнее время одним из активнейших авторов по вопросам советского права, соединявших прекрасную эрудицию со знанием практических нужд эпохи. Окончив в конце 80-х годов Петербургский юридический факультет, он поступает в адвокатуру, но бесправное положение еврея не дало ему возможности выдвинуться на этой стезе. С середины 90-х он целиком уходит в литературную работу и на свои средства печатает ряд юридических исследований научно-исторического характера. Некоторые из них не утратили своего значения и до сих пор».
Чирк спичкой о коробок. Сопение. Табачный дым из Ароновой трубки клубится у нее в ухе.
Он ждет ответа на вопрос, который задал ей два дня тому назад.
— Какой вопрос?
— Как ты?
— Нормально. Временами замыкает то букву «у», то букву «я».
— Проклевывается эго?
— Увы… Одни ВОЗы, МЮДы, и ты со своим ZOOMом неплохо вписываешься. Семейный портрет на фоне общего маразма.
— В чем ты видишь общий маразм?
— В отсроченных некрологах. В физиологической потребности очищения организма от памяти, в бессовестности, во лжи… Ну вот зачем ты подослал сантехника с чемоданами?
— Анна, ты бредишь…
— Нет. Алексей Федорович был твоим пациентом. Он чем-то серьезно болел, судя по блокноту с заданиями, которые кое-кому тоже приходилось выполнять. Хотя тебе должно было быть известно, что психотерапевтические методики не дают результата. А электрошок плохо влияет на память. Тебя им, случайно, не лечат?
— Ты о чем?
— О рецепте на снотворное, которое ты выписал Алексею Федоровичу собственной рукой. Он лежит в чемодане.
— Если бы все пациенты, которых я лечил, сдавали мне чемоданы…
— Твои Христы тоже друг от друга открещиваются.
— Они психически больны!
— Это мы уже обсуждали… Тот, кто режет вены и готов лезть в петлю, по-твоему, болен психически, а тот, кто истязает, расстреливает — просто сволочь?
— Совершенно верно, одних следует лечить, других — отдавать под трибунал.
— Проще всех усыпить. Рецепт есть.
Прерванный на полуслове Павел Исаевич Люблинский завелся от легкого прикосновения к клавише.
«…„Средневековые процессы о ведьмах“, „Процессы против животных в средние века“, этно-юридический очерк „Человек и животное“, „Из области веротерпимости“, „Клятва по современным учениям“, „Женщина в праве“, изданная под псевдонимом Орович…»
Из-за Арона улетучилась часть некролога.
Ладно.
«К началу 1900 годов у Якова Абрамовича наметился «определенный поворот от историко-юридических очерков к освещению новых вопросов из области цивилистики. Признанию прав собственности на так называемые нематериальные блага посвящена книга „О литературной собственности“, выдержавшая три издания. Наряду с этим его интересует право на собственное изображение, которому он посвящает несколько очерков в журнале „Судебное обозрение“, и „Вопрос о праве на истину“. Расширение прав собственности в сторону охраны нематериальных благ автор считал одним из ценных достижений правовой культуры.
Много сил отдал Яков Абрамович делу просвещения. Как основатель юридического издательства он выпускает еженедельный журнал „Судебное обозрение“, а также „Вестник законодательства“ и „Вестник судебной практики“. В 1907 году Яков Абрамович вступает в ряды адвокатуры Петербургского округа и занимает в ней почетное место. Дальнейшая его литературная работа приобретает уклон более практический, о чем свидетельствуют статья „Законы о состояниях“ и прочие сочинения по вопросам практики для „Журнала Министерства юстиции“.
С началом войны литературная деятельность его замирает, и к этой полосе относится лишь небольшая статья «Война и исполнение обязательств». После возрождения у нас юридической литературы Яков Канторович, находясь еще в Германии, помещает в журналах ряд статей и заметок».
Перечислив два десятка названий и держа между ними равные по длине паузы: «Психология свидетельских показаний» — раз-два-три, — «Хозяйственная система СССР» — раз-два-три, — Павел Исаевич перевел дух и перешел к завершающему пассажу.
«Со смертью Канторовича редакция „Права и Жизни“ лишается одного из деятельных своих сотрудников, а наша новая юридическая литература — одного из талантливых своих популяризаторов».
«Смерть — это лекарство, коим природа излечивает все» — так начал свою речь Анатолий Яковлевич. Обнажив голову и держа в одной руке черную кепку, а другой прижимая к себе несчастную мать, он говорил о безупречной гражданской позиции отца.
— Она сформировала наше мировоззрение. Володя занят экономикой, первое издание его книги о советских синдикатах только что ушло в печать. Я, как представитель Народного комиссариата по иностранным делам, выполняю ответственную миссию в Китае. Там у нас с Шурой недавно родился сын. Пусть же и он унаследует то лучшее, что было в отце и передалось нам. Профессор Пергамент, которому я обязан вовлеченностью в историю Китая, а также, не в меньшей мере, своей позицией в Пекинском университете, передает всем собравшимся глубокие соболезнования.
Слова прощания прозвучали и из уст представителей научных издательств.
Курьезов в судьбе покойного не было, кривить душой не пришлось.
Атмосфере умиротворения способствовало и благолепие золотой осени. Ни одной тучи не пронеслось над головами, ни один лист не пристал к лицу.
Судьбы закон безжалостен и строг
«Словно бы постигший то, чего не постигал ранее, приближается к тому, от чего был далек. Пойми это». (Рамбам. Путеводитель заблудших).
Бред — совокупность болезненных представлений, рассуждений и выводов, овладевающих сознанием больного, искаженно отражающих действительность и не поддающихся коррекции извне [Блейхер, Крук 1996]. Бред — ложное мнение, основывающееся на искаженном представлении о реальности, которое упорно отстаивается вопреки мнениям абсолютного большинства и вопреки неопровержимым и очевидным доказательствам в пользу противного [DSM-IV 1994, Leeser et al. 1999].
Что-то щелкнуло, экран потух.
Перезагрузить компьютер?
Кнопка power бессильна.
Пропал перевод статьи.
Да нет же, в небытие рухнуло ВСЕ. Такая же штука случилась когда-то и с ней. Не починили. Что делать?
Вызывать Арона. Снять бойкот. Похоронив Якова Абрамовича и накормив искателей счастья снотворным, она неделю не отзывалась ни на звонки, ни на сообщения. Ушла в переводы. Искала русские аналоги для передачи специфических терминов, которыми была напичкана английская статья об иррациональной природе бреда. И вот…
Услышав ее, Арон обрадовался.
«Моя дорогая…»
Перенос. Возможно, Арон когда-то любил похожую на нее женщину и теперь проецирует эмоции не по адресу. «Моя дорогая» — не про нее.
— Скоро буду. Все восстановим. Главное, не паниковать.
Но ее-то память ему восстановить не удалось… Заменил на чужую. Вот тебе два чемодана… Нет, тут она лукавит. Это не любые два чемодана, определенные. Но от чего же все-таки был далек тот, кто постиг то, чего не постигал ранее? К чему «тому» он приближается, да еще «словно бы»? С какой целью взял автор эпиграфом текст, написанный Рамбамом на средневековом арабском вперемешку с ивритом? Возможно, в нем не было и тени той таинственности, которая звучит в английском. Чтобы вдуматься как следует, нужен текст всей главы. А он — в ящике. Пуск! Нет, левополушарный друг мертв. Что она без него? Заглохший процессор чужой памяти…
Мысль ударила ее лбом о стекло, оно хрястнуло, посыпались осколки, потекла кровь со лба на руку, с руки на дневник в черном переплете, с него на доносное письмо Жданову. На старых конвертах, разложенных по всему полу в известном лишь одной ей порядке, распускались красные хризантемы.
— Ничего, вызовем стекольщика, — приговаривал Арон, смывая кровь с ее лба.
Ему удалось уложить ее в кровать. Клок челки, окрашенной в красный цвет, нависал над глазом, хотел срезать, да не нашел ножниц. Порез неглубокий, но место паршивое, чем-то надо продезинфицировать. Йода нет. Пока можно воспользоваться кубиками льда, обнаруженными в пустом морозильнике.
Кажется, это создание с оливковыми глазами и пухлым, влекущим к себе ртом поставило себе целью свести с ума клинического психиатра.
— Убери, — ткнула она пальцем в бугристую лепешку из полотенца со льдом, которую Арон пытался приложить к ране.
В широко распахнутых глазах стыл испуг. Она ему не доверяла. И не только из-за рецепта. От
— Чини компьютер, — повелел рот.
Пусковая кнопка не отзывалась на нажатие.
Арон написал жене про стекольщика. Тот отзвонил, велел измерить окно. Из-за карантина он по вызовам не ездит. Боится налететь на штраф. Завести и вставить стекло сможет после полуночи.
А нет ли у него, случайно, знакомого мастера по компьютерам?
Что с ним?
Арон объяснил. Тот заподозрил серьезную поломку и посоветовал обратиться к специалисту.
Но ничего же не работает…
— Стекло вставлять будем?
— Да.
— Шлите размеры на вотсап.
Рулетка нашлась в выдвижном кухонном ящике, куда он полез за чайной ложкой.
Пыхтя трубкой, он измерил окно, послал цифры по вотсапу. Написал жене про сломавшийся на работе компьютер, что не полная ложь, — Анна была его «работой», — и попросил ее найти мастера.
«Очередное внеплановое дежурство?» — спросила она таким тоном, что Арон решил позаботиться о компьютерщике самостоятельно. Нашел. Но тот из-за карантина даже к матери не ездит. Если компьютер подвезут, он посмотрит и отзвонит. Адрес в вотсапе. Пизгат-Зеев, где он жил, заселяли датишные. Рассадник коронавируса.
Следует определиться с порядком действий. Найти кофе, если, конечно, он тут водится, выкурить трубку, убрать осколки, чем-то закрыть оконный проем на случай дождя.
Да и без осколков тут творилось нечто невообразимое. Видимо, Анна вытрясла на пол все, что было в чемоданах, — тетрадки, письма, серые и желтые конверты с цветными вкраплениями советских марок… Устроив тарарам, она решила выброситься из окна, но, разбив его, испугалась и бросилась в ванную, где он ее и застал. Хорошо, что ключ от этой квартиры всегда при нем.
Под ногами валялось личное дело некоего Федора Петрова. Тряпичная обложка с маленькой фотографией в центре. Лицо как из камня. Жесткий взгляд. Не желал бы он оказаться рядом с таким человеком.
Заляпанные рукописные страницы и черную тетрадь, с налипшими на нее осколками, он аккуратно перенес на кухонный стол.
Но это было еще не все. Кровью были забрызганы серая обложка альманаха «Былое» за 1924 год, антикварный альбом, созданный каким-то Л. Канторовичем на борту «Адмирала Сибирякова», рисованная самодельная книжечка «Чик-чирик» с рисунком, изображающим резника с ножом, ведущего за собой теленка («Теленочка ведут, сейчас ему голову отрубят, а ты будешь котлетку шамать и облизывать губы»), и собрание стихотворений «Тростинка нежная», оформленное рукой подростка.
Чем оттереть кровь? Чем пользуются убийцы, пытаясь замести следы?
«Замолкни, стих… убита радость пенья…
Судьбы закон безжалостен и строг.
И мозг сверлит назойливо решенье:
Уйти скорей от жизни и тревог…»
Стихи В. Канева. Кто такой?
Арон задал вопрос гуглу. Тот ответил, что причина поломки либо в контактах, либо в засоре вентилятора, в худшем случае — в материнской плате и блоке памяти. Для начала нужна отвертка. Искать ее по ящикам и коробкам, набитым черт знает чем, смысла не имело, тем более что у соседа с Митуделы были все инструменты.
Анна спала. Дыхание ровное, лоб теплый. Испробовать гипноз? Он эффективен при лечении фригидности. Пробуждение эго через либидо, как учит товарищ Фрейд.
Сосед в маске и белых перчатках выдал Арону отвертку.
Под крышкой компьютера скрывался змеюшник из проводов, покрытых ворсистой пылью, крокодилья кожа материнской платы, вентиляторная рептилия… Этот террариум сподручнее было бы пропылесосить, но гугл рекомендовал специальную щетку. Такую, как на картинке, не найдешь, единственной обнаруженной в доме щеткой была зубная. Арон действовал аккуратно, стараясь не притрагиваться к плоской металлической коробочке. Блок памяти. Именно там находится все содержимое чемоданов. Миллионы оцифрованных слов…
В проводах, которые, благодаря долгим стараниям Арона, из серых стали цветными, нужно было найти те два, что подводят к разъему «Power», и замкнуть их.
Пуск! Работает. Выполняет какие-то проверочные действия, пикает, гаснет… сердце уходит в пятки. Нет, заводится снова. Сколько же у нее всего на десктопе… Говорят, это сжирает память. Интернет поднялся. И вордовские файлы целы. Их надо запомнить в новую директорию. Сделать бэкап.
Из окна дует, в животе бурчит. В холодильнике — два яйца, помидор и засохший кусок сыра. Вокруг — запятнанная история. Арон смочил салфетку жидкостью для мытья посуды, протер ею черную дерматиновую обложку. Пятно побледнело, но не сошло. Похоже на пандемию. Даже если она закончится, последствия не исчезнут.
Все тут было шатким. Единственный стул на кухне проломился под ним еще до того, как он успел на него сесть. Простуженный кухонный кран работал секундомером, капли мерно падали из носа в раковину. Надо менять резьбу. Из мусорного ведра, куда он собирался ссыпать осколки с черной тетради, выскочил таракан.
Жизнь идет.
Компьютер пашет.
В нагрудном кармане вибрирует айфон.
Поначалу он не узнал голоса Шули. Словно бы, вычеркнутая из памяти, она перестала существовать. Наивный солипсизм.
— В одном из чемоданов был блокнот Алексея Федоровича, — сказала она. — Отдай мне его.
Поддерживая плечом айфон, Арон листал альманах «Былое». Старая бумага хранила тепло плотно пригнанных друг к другу слов.
— Ты со мной?
— Да.
— Блокнот серый, на пружинке. Если, конечно, ты не выкинул все на помойку.
Проще всего сказать «выкинул». Не окажись он сейчас в окружении чемоданных раритетов, он так бы и сделал.
— Я на дежурстве. Буду дома, найду — дам знать.
— Что значит «найду»?
— Разве я тебе не говорил, что моя жена — любительница бытового минимализма. Надеюсь, чемоданы не пали жертвой ее любви.
— На месте твоей жены я бы первым делом избавилась от тебя. Ты занимаешь слишком много места.
Получив по заслугам, Арон расчистил себе место на полу, лег и тотчас вскочил. Ему послышался голос.
Анна спала. LG напевал под ухо: «…деточка милая! В лес дремучий по камушкам…» Прихватив лежащее на полу одеяло, Арон устроился в «будке»: ноги под компьютерным столом, голова снаружи. Ноги под компьютерным столом, голова снаружи.
Нелепость происходящего напомнила ему фильм «Аморальный». В главной роли — Альберто Сорди, неказистый любовник трех роскошных женщин — Софи Лорен, Стефании Сандрели и Джульетты Мазины. Как их не любить? И он любит всех, но по отдельности. Покупая обувь детям, путает размеры, в Новый год переводит во всех квартирах часы, везде ест макароны с тем соусом, который любит больше всего на свете, всем безбожно врет, каждой — свое, и, окончательно запутавшись, решает лечь в гроб и умереть. Но когда он видит, как рыдают его любимые женщины, «восстает из мертвых».
Был ли «Аморальный» лгуном с детства? Арон точно был. Он придумывал истории и жил в них. Никто ведь не принуждал его рассказывать, что по дороге в школу он провалился в яму и потому опоздал на урок. Когда родители попросили его показать эту яму, он повел их к ней, но ямы не было. Видимо, успели закопать.
Израиль — страна маленькая, и Арон нисколько не удивился тому, что смертельно больного и при этом весело настроенного Алексея привезла в «Эйтаним» Шуля. С ней они когда-то учились в «Демократической школе», да и после встречались не раз, однажды даже в весьма драматических обстоятельствах… И поди ж ты, стала психологом! Судя по тому, как она смотрела на Алексея, их отношения не исчерпывались ее профессиональными обязанностями.
Видимо, Алексей был человеком редкостным, поскольку о помощи просили аж из самого Питера. Шура Варшавский, который представился родственником — Варшавские и Варшаверы — одна семья, — попросил Арона подобрать для Алексея, тоже, разумеется, общего родственника, средство от бессонницы. Арон отказался. Он не назначает такие препараты заглазно. Шура сказал, что Алексей болен, но его доставит к нему симпатичная женщина. Консультация платная.
Через полгода позвонила Шуля, поблагодарила за верно подобранное снотворное, которое, увы, больше не пригодится, и назначила свидание в Абу-Гош. Не доезжая до ворот Бенедиктинского монастыря. Там можно оставить машину и прошвырнуться по чудесным местам. Экстравагантность такого предложения она объяснила при встрече: Алексей жил здесь во время последней ремиссии. Шуля устроила его в гостинице напротив монастыря, навещала его, и они гуляли вместе, сидели на траве в подлеске поодаль от ворот. Она курила траву, прописанную ему как онкобольному, а он смотрел на нее счастливыми голубыми глазами. Траву он не курил. Так что запасы остались.
Вольготно раскинувшись на траве, рыжая зеленоглазая красотка перемешивала в портсигаре табак с марихуаной и рассказывала о том, как влюбилась в весьма немолодого мужчину с обескураживающей улыбкой ребенка. Ах, Алексей… Скольких больных раком мозга консультировала она как психолог — ни один не произвел на нее столь неизгладимого впечатления. Она передала Арону косяк. Он затянулся и ощутил вкус ее губ на папиросной бумаге. Да, перед ним была та самая Шуля, которая двадцать лет тому назад чуть не сгинула в пещере во время их пустынного путешествия. Вместо солдатской формы на ней было зеленое платье с глубоким декольте.
Свидания продолжились в апельсиновых рощах и в гостиничных номерах. Она замужем, он женат, они не связаны ничем, кроме вожделенной близости, а она-то и рождает откровенье. Арон рассказал Шуле про Анну.
«Эта штука, — ткнула она пальцем в пенис, — работает эффективней электрошока. Воспользуйся. Получится — отчитайся».
Получилось скверно. После его ухода Анна вскрыла себе вены. Но он вовремя вернулся… Скорая помощь. Больница. Он решил передать ее пожилому, опытному психиатру, но тот отказался: «Эта пациентка переиграет любого». Нелепый аргумент.
Отчитываться перед Шулей он не стал. На последнее свидание (он решил, что оно последнее, но ей не сказал) она привезла чемоданы Алексея. Попросила избавить душу от тяжелого груза. Он молча перенес чемоданы в багажник своей машины, сел за руль и уехал.
Айфон подрагивал в нагрудном кармане. Шуля?
На «Ш», но не она. Штуклер.
— Твой подопечный совершил побег. Найден у Бейт-Шемеша. Находится в критическом состоянии.
Добегался.
Когда-то он рассказывал Арону про свою раскулаченную бессарабскую бабку. В нее-то он и пошел характером. Отправленная по этапу на таежную смерть, бабка совершила стокилометровый пробег по тайге. Добралась до какой-то деревни. Увидев человека, спряталась в стог сена, но он заметил ее и сдал. Опять лагерь. Там она за пайку сошлась с лагерным вертухаем. Родила дочь. От этой дочери и произошел Мордехай.
История со стогом сена интересным образом преломилась в его сознании. Мордехай рассказывал, что в детстве увидел идущего по полю человека с очень бледным лицом. Тот остановился рядом с ним и сказал: «Мальчик, на тебя возложена миссия уничтожения всех, в ком сидит дьявол».
Анамнезы выходцев из бывшего СНГ — неисчерпаемый материал для психоаналитиков. Правомерно ли тяжелую вековую наследственность объяснять брутальностью путинского режима? Как клинический психиатр он не обязан об этом думать. В его руках препараты, способные подавить любую агрессию, превратить человека в овощ. Он старался держать Мордехая на низких дозах, радовался, когда тот, довольно ухмыляясь, писал сатиру на членов кнессета…
Опять Штуклер:
— Мордехай в реанимации. Требует тебя. Номер телефона медсестры в вотсапе.
Арон вышел на кухню и прикрыл за собой дверь.
— Вот он, твой доктор, — голос, запертый под маской, звучал тихо, но ласково. Если Мордехаю и предстоит умереть, то в добрых руках медсестры.
Лицо его было вздутым, как после побоев, глаз не видно вообще.
— Доктор Варшавер… Последняя воля…
Медсестра промокнула сухой рот смоченным в воде бинтом.
— Отец умер, я не добежал. Бейт-Шемеш. Рукописи. Клянитесь! Вы спасете их?!
Арон поклялся.
Мордехай смежил веки.
Анна открыла глаза.
— Все погибло?
— Все спасено. Кроме Мордехая.
— Мордехая там не было.
— А в жизни был.
Анна почесала голову, на пальцах отпечатались красные пятна.
— Что это?
— А почему окно в твоем рабочем кабинете без стекла?
Она босиком рванула в комнату, встала у пустого проема и развела руками.
Руки Арона сами легли ей на плечи. Она не пошевелилась. Он прижал ее к себе. Она не вырывалась. Развернул к себе лицом, никакого сопротивления. Посмотрел ей прямо в глаза, чего прежде никогда не позволял себе, дотронулся ладонью до ее щеки, и она к ней прижалась.
— То есть у нас снова все в порядке? — спросила она, увидев работающий компьютер. — Тогда я бегу в душ.
За кого она его принимает? Хорошо бы не за Алексея Федоровича.
«…Опять про жену — 9–14 июля она была в командировке в Москве по заданию редакции (КИМ, „Комсомольская правда“). Будучи в Москве, она узнала, что ее родственник (двоюродный брат), работавший в иностранном отделе „Известий“, 10 июня с/г арестован. В последний раз она видела его, когда ей было 10–12 лет».
Уткнувшись взглядом в чье-то рукописное донесение, Арон прислушивался к звукам в ванной.
— Поосторожней там! — крикнул он из кухни.
— Не беспокойся.
«Жена слышала, что такой родственник существует, что он работал в советском полпредстве в Китае, а потом ряд лет в „Известиях“, где печатался за своей подписью. Я этого человека никогда в жизни не видел, не знаю, никаких связей с ним никогда не имел и при всех упоминаниях о моих родственниках или родственных связях я этого человека никогда родственником не считал.
14 июля жена отчиталась о командировке и сообщила в парторганизацию „Смены“ об аресте этого родственника и все то, что знала о нем.
Числа 15-го или 16 июля жена приехала домой (я живу на даче в г. Красногвардейске) и рассказала о поездке в Москву, а также об аресте двоюродного брата и о том, что сообщила об этом в парторганизацию.
Я не придал значения этому факту, считая, что арест чужого, по существу, человека значения для нас не имеет.
21 июля жена сообщила, что у них в „Смене“ состоялось партсобрание и что на этом собрании ее бездоказательно обвинили в том, что она скрывает свои связи с арестованным врагом народа.
В Ленобком ВКПб поступило письмо какого-то комсомольца (в „Смене“ письма не видели, но получили о нем информацию), где говорилось, что враг народа Васильев, когда моя жена работала в РК ВЛКСМ, оказывал ей якобы особое покровительство. И что жена скрыла или замазала в 1935-м или 36-м году разоблачительное письмо из Красногвардейского района.
Жена категорически отрицала какое-либо ее участие или знание каких-то махинаций двурушника и врага народа Васильева.
Она была обвинена в притуплении бдительности, хотя зимой этого года разоблачила в той же „Смене“ двух врагов, осужденных в настоящее время спецколлегией Леноблсуда.
22 июля я ездил в „Смену“ и беседовал с Эшманом. Тот предъявил такие обвинения: она хотела обратиться к своему двоюродному брату, чтобы он помог ей с добыванием материалов, поскольку работал в „Известиях“; подозрение в связи с Васильевым; непартийная болтливость. Я немедленно отправился в академию с тем, чтобы доложить все это Кинкину, но, не найдя его, рассказал все т. Ульпе. Тот предложил изложить дело письменно. Я написал, добавил тот факт, что моя жена встречала случайно Васильева 2–3 раза на областном съезде Советов и областной партийной конференции этого года. Я сам с 1933 года этого Васильева больше не встречал.
Признаю своей грубой ошибкой, на которую мне указал т. Ульпе в разговоре 22.7, что я не придал сразу всей серьезности рассказу жены об аресте ее родственника, о чем с опозданием сообщаю, хотя имел возможность сообщить об этом сразу же. 23.7.37».
— Что ты там изучаешь?
Анна стояла перед ним, завернутая в серое полотенце.
— Да тут какой-то герой пытается отмазать свою жену.
— Это отец Алексея Федоровича.
— Молодец! Защищать жену от подобных нападок в 1937 году…
— И попутно пинать сапогами расстрелянных…
— Не осуждай.
Они съездили в супер.
— Куда столько? — спросила Анна, глядя, как он забрасывает в корзину продукты.
— Нас много.
— Мои не едят. Хотя Алексей Федорович любит кукурузу и ананасы. Еще он ест суп.
— Кто ему варит суп?
— Рыжая женщина с зелеными глазами.
Арон выронил из рук стеклянную бутылку с морковным соком — кафельный пол окрасился в рыжий цвет.
Прибежала уборщица, раз-два — и все чисто.
— Не переживай, я не люблю морковный сок.
— Зато мой сын любит.
— Возьми другую бутылку.
Арон взял, заплатил за все карточкой, и они вместе покатили коляску к машине.
Зарядил косой дождь.
— Тут сидел английский король французского происхождения? — указала Анна на круг, с которого они повернули на Газу.
— Откуда ты знаешь?
— Ты мне о нем рассказывал.
— Почему ты не называешь меня по имени?
— А какая в этом надобность? Ты — это ты.
— Но кто я тебе?
— Опекун.
Он вернулся домой в час ночи. На цыпочках прошел в кухню, разложил продукты в холодильнике, бутылку с морковным соком оставил на столе.
В белизне ванной его одежда выглядела инородным телом, чем, собственно, она и являлась. Запятнанную рубашку, да и все вообще он запустил в стиралку и встал под душ. Вода из широкой насадки струилась по большому телу.
Стекло вставлено, крышка привинчена, отвертки сданы хозяину — это была чудная прогулка после спагетти с сыром и грибной подливкой, хотя о посуде, в которой пришлось готовить, лучше не вспоминать. Ела она с удовольствием, кофе, который она отхлебнула из его стакана, по вкусу не пришелся, пожалуй, это единственное, что ей не пришлось по вкусу.
Ей было жаль его отпускать, они «могли бы спать валетом». Откуда это? В какой-нибудь книге прочла. Конечно же, она помнила, как его зовут. За ужином Арон, вдохновленный внезапными изменениями, подкатывался к ней с простенькими вопросами типа что она любила есть, когда была маленькая. Ответом был изумленный взгляд разверстых глаз и всплеск рук. Никакого лукавства. Похоже, сдох хард-диск, хранивший сорокалетнюю память. Хорошо, хоть нынешний цел. В случае чего, есть копия. За предыдущим процессором, видимо, никто не ухаживал, что привело к тотальному засору. Полетел вентилятор, подающий воздух, заржавели контакты, покрылась плотным слоем пыли материнская плата… Но пуск состоялся. И пусть она живет, как дитя, чье прошлое крепко спит в подсознании, пусть ее занимает чужое прошлое, пусть зарабатывает на быт переводами с чужих языков — главное, чтобы ничего над собой не сотворила и чтобы в годовых отчетах в графе «трудотерапия» значилось не мытье ложек в больничной столовой, а «интеллектуальный труд при высоком IQ».
Май 1922 года. В окне — расцветающие каштаны, на столе — учебники.
В том, что Федя сдает экзамены в такую пору, виноват мост через Ситню. Ни к черту не годился. Пришлось пешком-петушком топать до Поречья, из-за чего он пропустил поезд, опоздал в училище, не успел на экзамен по тригонометрии и на зачет по истории.
Ничего, русский человек работает порывами, а раз Федя русский, он так и работает. Или, наоборот, он работает порывами, следовательно, он русский.
Вот именно русский, э, да что в том толку?
Новая экономическая политика вернула в столицу блестящие магазины и упитанных буржуа. Снова капитализм? «Не верю в Россию — верю в большевиков», — записал он в дневник и решил, пока на словах, оставить город, ехать после экзаменов в Видонь, дышать чистым воздухом. В деревне больше радостей и труда.
Произошла ли с ним какая-нибудь существенная перемена? Да. В отношении Д. Последствия, увы, не заставили себя ждать: пришлось лечиться. И как следует задуматься о добрых и злых сторонах своего поступка, донести до ее светлости совести, что, в сущности, ничего такого не произошло.
Укреплению духа способствовали и экскурсии. В Пулковской обсерватории, расположенной на высоком, заросшем лесом холме, Федю заинтересовал 30-дюймовый рефрактор длиной в 7 сажен. Да и сами комнаты, окрашенные в синий цвет, настраивали на звездное чувство.
В Гатчине, примечательной своим дворцом и английским парком, они катались на лодках по озеру, после чего крепко спали в роскошных кроватях, в каких доселе спать не приходилось. Дворец снаружи ничем особым не поразил, внутреннее же его великолепие, несмотря на удобство спальных мест, вызвало у Феди неприязнь. Думалось о закулисной жизни царя и его отродья, скрытой от народных масс. Да лучше с голоду издохнуть под знаменем Коммуны, чем сытно есть при Романовых!
Белокаменная произвела благоприятное впечатление, но то, чего ждал Федя, пожалуй, не исполнилось.
«Выехали они ночью, поезд шел 23 часа, и приехали ночью. В дачном вагоне не было спальных мест, так что спали сидя или полулежа. 27 мая в 11 часов вечера показалась Москва. Фабричные трубы, многоэтажные дома, масса рельсовых путей. Новгород более способен сразу произвести цельное впечатление. В Москве, как в архиве, нужно копаться. Новое притиснуло старину, и окунуться в Москву историческую оказалось непросто.
На Николаевском вокзале была обычная толкучка, на площади перед ним — масса советских извозчиков, легковых и ломовых. Наняли ломовика за 40 тысяч и 10 фунтов хлеба, погрузили на него 20 пудов провизии, одеяла, чемоданы, нескольких девиц и отправили на Плющиху, а остальные 60 пошли пешком. Прямо перед ними высился большой и еще не совсем достроенный Казанский вокзал, увенчанный многоярусной башней.
Стало темненько. Кое-как ощупью добрели до Плющихи. Нашли 4-ю Ростовскую, дом 3. Обитатели экскурсионной станции уже спали. Домишко так себе, помещение неудобное, но зато под плакучей ивой можно распивать чаек, выйти на берег Москвы-реки, поиграть и попеть, собрав массу любопытных, с виду немного наивных москвичей. Итак, пошли обозревать окрестности».
Сама Москва-река Федю разочаровала.
«Историческая река, на которой стоит громадный город, оказалась водою беднее Ждановки. Даже как-то оскорбительно было видеть чуть ли не на самой середине реки мальчишек, которые, засучив штаны, стоят и ловят рыбу. За рекою был Брянский вокзал, его большое здание портило картину. С Дорогомиловского же моста открывался красивый вид. С колокольни, которая там же, более отчетливо виднелись поросшие лесом Воробьевы горы».
На дверях храма была икона, каковых Федя доселе не встречал.
«Смотришь слева — видишь лик Христа, прямо — дух святой, справа зайдешь — Отец, а общее решение ребуса — Святая Троица».
Два раза посетили они Третьяковскую галерею. «Многие картины были, как старые знакомые, прежде виданные им на открытках, в журналах и альбомах». Самое сильное впечатление получил он от картин «Убийство Грозным сына», «Христос в пустыне», «Отправление на казнь боярыни Морозовой», «Меньшиков в ссылке в Березове», «Казнь стрельцов». Еще от картин Левитана.
«Но разве сравниться Третьяковке с музеем Александра III, где собраны скульптурные чудеса? Темы для осмотра были: Египет и Эллада».
Их разбили на две группы. Федя попал в Элладу. Особенно запомнились ему фигура дискобола, копия с Венеры Милосской, Афина Паллада, Аполлон и Давид Микеланджело. Взглянув одним глазком на бестелесный Египет, он не пожалел, что был во второй группе.
Оттуда они пошли в Кремль.
«Перво-наперво перешли с Каменного моста, что у храма Христа Спасителя на Волхонке, на другой берег Москвы-реки. Начинали с того угла, где Неглинная, заключенная в трубу, впадала в Москву».
Внутрь Кремля их не пустили, что огорчило, но зато прямо у его стены был устроен привал с песнями.
«Собралась куча любопытных зевак-москвичей. Разнокалиберная публика! На ней лежит какой-то особенный отпечаток. Мало серых шинелей, нет совершенно жоржиков, много ребятишек, которыми в жаркий день запружена река. А по утрам на Плющихе их будил голос татар, собиравших всякую ветошь.
На кладбище Новодевичьего монастыря видели могилы русских знаменитостей и свежую, простенькую могилу Кропоткина. Осматривали Василия Блаженного, причем изнутри. Очень понравился. Потом пошли по Китай-городу, видели церкви, дом Морозова, Университет. Но многое так и осталось неосмотренным».
При всяком конце целесообразно подводить итоги.
Если говорить о приятных сердцу воспоминаниях, он бы отметил познавательные экскурсии и постановку «Снегурочки». Терзания и волнения оправдали себя. Успех был. Счастливые актеры благодарили постановщика. «Только теперь все поняли, ради чего он изводил их, заставляя по десять раз повторять выходы и движения. Материала так много, что махнешь рукой».
«Прощай, любезный Федор Петрович, авось встретимся в другом месте», — писал он в дневнике по пути в Видонь.
Поначалу он помогал отцу в сельхозартели, а с осени 1923 года до призыва в РКК учительствовал в сельской школе.
Навыки были. Проходил педпрактику в училище, например, давал урок по вырезыванию в начальной школе. Тема: «Подводное царство». Он ужасно боялся, что с ним стрясется лихоманка, — такое бывает от перевозбуждения. Посему вел урок, намеренно храня самообладание. Комиссия изволила оценить его деятельность как теплохладную. А с деревенской ребятней все получалось, никакой трепки нервов.
В 1924 году Федор Петров, дабы вывести беспартийную прослойку на ленинский путь, — Ленина уже нет в живых, но путь начертан, — создал комсомольскую ячейку и стал руководителем первого опыта комсомола в деревне. Участвовал он и в конференции призывников. Только явились на нее не призывники, а дяди с бородами из Сущевского сельсовета. Мужики все еще боялись войны, но еще пуще войны боялись налогов. На кого набавили — драли горло, кому уменьшили — молчали. Все еще непросто привести бедноту к осознанию великих задач.
Осенью 1924 года, через девять месяцев после смерти Ленина, Федора Петрова призвали в ряды РККА. С той поры и до самой пенсии он прослужил в ее рядах. В 1946 году длинное название «Рабоче-крестьянская Красная армия», которым мало кто пользовался в разговорной речи, было сокращено для удобства до «Советской армии». Но на зарплате Федора Петровича это никак не отразилось. Он нес свою службу.
Сперва в Ленинграде как солдат-красноармеец 5-го воздухоплавательного отряда, потом, с конца 1925-го по начало 1926-го, в Красногвардейске, где отряд переформировался в 1-й воздухоплавательный дивизион ЛВО.
«Длинный состав товарных вагонов извивался по лесу. Двери вагонов были открыты.
В поезде ехали молодые красноармейцы.
Пополнение в Красную армию.
Их было очень много, и все они были очень молоды.
Поезд ехал. С песнями, со звоном гитар и балалаек, с раскатистыми переливами гармошек. Колеса стучали в такт ритму».
Так, по писаному, не ведая о том, что судьба сведет его с автором вышеприведенного текста Львом Канторовичем, ехал красноармеец Федор Петров на пожизненную службу.
Армия изменила и образ мысли, и слог его письма.
«1924 года 17 октября. Красноармеец. Ночь. Казарма. Корпусный аэродром. Один. Полушубок. ОДВФ. Партия отправилась. Закрываю дверь. Лезу в окно. Еду в Смоленск. Немножко скучно. Желтый сундук».
ОДВФ. Общество друзей воздушного флота. Тут все понятно.
С полушубком неясно. В служебной книжке красноармейца Ф.П. Петрова за 1924–1925 годы в разделе «Экипировка» значится: «Шинель 1; Сук. рубаха 1; Сук. шаровары 1; Шлем зимний 1; Кирзовые 1; Сук. портянки 1; Рубашки 3; Кальсоны 2; Ботинки 1; Обмотки 1; Тюф., навол. 1; Подуш. навол. нижн. 1; Подуш. навол. 1; Одеяло 1; Простыни 2».
Видимо, полушубок был его собственностью: в нем он ходил в увольнительную, а в шинели нес службу. Но самое тут таинственное — желтый сундук. Как во всю эту серость, в этот Grey scale, прорвался столь яркий объект?
Как-то раз ей заказали перевод титров документального фильма, снятого нацистами в Лодзинском гетто. Разгар лета, зеленые тополя, разноцветная одежда с нашитыми на нее желтыми звездами. Она никогда не думала о том времени как о цветном, хотя в рассказах и воспоминаниях выживших, которые она переводила для Яд Вашем, фигурировали и расцветки одежды, и картины природы.
Даже звезды, коим несть числа, падая с небес на представителей избранного народа, становились цветными. В фильме они выглядели ядовито-желтыми, что противоречит как истине, так и теории Гете о загрязнении цветов, в данном случае, желтого: «Незначительное и незаметное изменение превращает прекрасное впечатление огня и золота в гадливое, и цвет почета и благородства оборачивается в цветом позора, отвращения и неудовольствия. Так могли возникнуть желтые шляпы несостоятельных должников, желтые кольца на плащах евреев; и даже так называемый цвет рогоносцев является, в сущности, только грязным желтым цветом».
На самом деле это был фейк. Пленку раскрасили в 90-х годах в рамках какого-то катастрофического проекта. Но все же снимали и на цветную. Что подтвердил заказ на перевод титров к фильму о цыганах.
Ева Юстин, немецкий антрополог, в процессе проведения биологического исследования по евгенике и сохранению чистоты расы, сняла на цветную пленку курчавых замурзанных детишек. Семилетние цыгане, представители той народности, которую предстояло уничтожить, резвились перед камерой. После съемок они были отправлены в Освенцим, где пали жертвой экспериментов доктора Менгеле.
Куда ее отнесло от желтого сундука? Что за барахло в нем хранилось?
11 сентября (в памятный для истории день ХХI века, до которого Федор Петров не дожил, а если бы дожил, то вволю бы позлорадствовал над бессилием америкашек) он записывает своим новым скупым языком: «Перебираю барахло».
Выходит, он «перебирал барахло» с 17 октября 1924-го по 11 сентября 1925-го?
Да и находилось ли оно в желтом сундуке?
Стоит ли заостряться на мелочах?
Паровоз едет, колеса «стучат в такт ритму».
«Перевалил на второй год. Ленинский уголок. Секретарь военкомата, комсорг РЛКСМ своей роты, групповод, завленуголком, кандидат Л. сов. Везде и всюду на побегушках».
«Пустые фразы — это не значит, что у тебя пусто в голове», — размышлял Федор Петров, ныне военком 5-го Воздухоплавательного отряда, председатель местного отделения Культурсмычки, что удостоверено документом № 2009 от 2 сентября 1925 года.
Первым делом председателю Культурсмычки следовало преобразовать Ленинский уголок в Ленинский отдел: поднять мавзолей, сделать над ним балдахин из красной материи и написать поверх: «Ленин — знания, ленинизм — оружие, цель — мировая революция».
Топот ног на третьем этаже прервал работу ума, — у новобранцев кончилась поверка. Однако для начертания букв ум не нужен, нужны карандаш, линейка и терпение.
На третьем году службы Федор Петров, будучи уже в должности политрука 1-й Отдельной Краснознаменной эскадрильи истребителей в Ленинграде, возвращается к своему сердечному другу — дневнику.
«1926 год, 6 сентября. 8 часов. Да, давно я не писал. А это лето по существу самое дорогое в моей жизни. Оно первое у человека, получившего к этому времени 19-разрядную сетку, „чин“ политрука, в каковом, быть может, придется пребывать целый ряд томительных лет военной службы».
А раньше как военнослужащий рядового и младшего состава получал по 9-разрядной. Теперь, когда есть базис, впору заняться настройкой.
«Что же такое хотел бы я записать? Разве вспомнить некий период моей жизни, каковой примыкает к настоящему? Вчера, лежа в постели, я думал: надо будет собрать материалы и написать автобиографию, восстановить отдельные отрывки, отдельные мазки по разным материалам. Конечно, не для назидания потомства, а как опыт литературного труда. Писать много — займет время, да и толку мало: напишешь рассказ, но ведь гонорар-то никто за это не уплатит…»
Как тут быть?
Ужаться в слове.
Небо в прозрачных облаках.
Гудит ветер.
Голос Алексея Федоровича:
— Давно я здесь не был… По улицам серым и длинным, закоулкам извилистым, древним, под тем же задумчивым небом пробегал торопливо и ловко, словно мышь в кладовку — на службу…
— Вы уговаривали меня не принимать жизнь всерьез!
— Полусон-полуявь подпирают душу. Ворот рубахи давит на горло, как щит черепахи.
Звонит будильник. Мигает LG.
Голос Арона.
Он все еще жив и ждет ее в машине.
Едем в поселок хасидов за литературным наследием.
Группа захвата в зеленых масках и красных перчатках.
Пестрые гангстеры в черно-белом квартале.
Идиш-Ленд. Восточная Польша.
Черные шляпы с широкими полями здесь именуются фликер-теллер, пояс — гиртл, чулки — зокн. Законсервированное время.
Меж светлыми обшарпанными постройками мелькают темные мужские фигуры на длинных стрельчатых ножках. Легкая, подпрыгивающая походка.
Арон съезжает на пыльную обочину.
Полусон-полуявь.
— Он давно здесь не был.
— Кто?
— Алексей Федорович.
— Откуда ты знаешь?
Чемоданная обсессия настораживала Арона до той поры, пока он не сообразил, что связь с Алексеем Федоровичем придает смысл ее существованию, — человек в поисках смысла. По Франклу.
— Он не появлялся с 155-й страницы.
— А ты на какой?
— На 211-й.
— Погоди, он еще подаст голос. Главные герои если и исчезают, то в самом конце.
— Сюда нельзя. Карантин.
На стук в дверь выбежали дети, за ними — и их родители.
— Киндер, ша! — поднял руку отец семейства и вышел вон. За ним — жена.
Арон объяснил, в чем дело.
О предыдущих жильцах им ничего не известно, они в Бейт-Шемеше новенькие.
Под черной широкополой шляпой скрывались глаза, под маской — рот. Информацию с закупоренного лица не считать. В глазах же его жены, грузной от обильного деторождения, что-то промелькнуло.
— Погоди, — сказала она и скрылась с глаз.
Бейт-Шемеш — в низине, здесь теплее, чем в Иерусалиме, и менее ветрено.
— В этой квартире сначала жила вся семья Мордехая. За престарелыми родителями ухаживала его сестра, тоже свихнутая. Потом ее выманил из дому какой-то наркоман, и мамаша померла с горя. Мордехай ни мать, ни сестру не жаловал, а отца любил нежно, но издалека.
— Вот все, что нашлось, — в руке женщины был полиэтиленовый мешок.
Арон протянул ей купюру в 50 шекелей. Она опрыскала ее аэрозолем и попросила Анну положить деньги в карман юбки. Даже трума — материальное вознаграждение от Всевышнего — может стать разносчиком заразы.
Мордехай не жалел бумаги. Почерк размашистый, два-три предложения — и новая страница, на оборотных — точки, да закорючки, графические отходы неоформленных мыслей.
Арон рулил, она читала.
«В конце сентября я сидел безвылазно под замком в закрытом отделении „алеф“ печально известной психушки „Эйтаним“. Наконец, в феврале меня вызвали на районную психиатрическую комиссию, заседавшую там же. „Тройку“, созданную по фашистскому закону 1993 года „О лечении душевнобольных“, возглавлял адвокат в вязаной кипе. В своей обычной манере он задал мне несколько вопросов, после чего обратился к представлявшему меня лечащему врачу, жирному упырю Варшаверу. „Я могу отпустить его на несколько часов в Бейт-Шемеш“, — ответил упырь, умолчав при том, что у меня дома остался одинокий отец, девяностолетний больной инвалид ВОВ. Как только мы с упырем вышли с заседания, я потребовал увольнительную немедленно. И позвонил ближайшему другу заехать за мной».
— Не очень-то он тебя жаловал.
— По мне прошелся?
— Да. Хотя ты и отпустил его в Бейт-Шемеш.
— Я-то думал, что мы увозим нетленные трактаты по переустройству мира…
— Нет, тут про побег из твоей больницы.
— На Палестинскую территорию?
— Пока не пойму, — сказала Анна и продолжила чтение вслух:
«Друг по-шустрому прибыл на своем подержанном „ниссане“. При мне была справка с разрешением покинуть „Эйтаним“ на пару часов, и мы погнали в Бейт-Шемеш по извилистому горному шоссе. Голова жутко трещала от лекарств. В поселке я попросил друга притормозить у кафе, его держал знакомый марокканец. Выпив бутылку пива, я заскочил домой, поцеловал старенького папку — и выехал на маршрутке в Иерусалим».
Арон свернул с шоссе, ведущего в Иерусалим.
— Ты куда? — спросила его Анна.
— В красивые места, — ответил он.
«На первом этаже центральной автостанции я спросил у девицы в справочной, как добраться до Рамаллы. „До Рамле“? — усмехнулась она. Я оценил ее юмор: в Рамле находится знаменитая тюрьма. Поднялся на третий этаж, пытался узнать насчет пункта назначения в кассе; там тоже „не знали“. Наконец, молодой ашкеназ, видимо, студент, сообщил, что в Рамаллу ходит маршрутка от Шхемских ворот Старого города. На указанном месте действительно топталась кучка арабов. Такси подъехало, я сел рядом с „вьюношей“ лет девятнадцати-двадцати. Он сообщил, что проезд стоит пятерку; потом, морщась, сказал по-английски: „Smell“…»
— Мордехай невыносимо пахуч! Одно время он решил нравиться женщинам и заливал пот одеколоном «Шипр,»“, помнишь такой?
— «Стоял, повторяю, февраль, и стало смеркаться рано».
— Я спросил тебя про «Шипр»… Кстати, куда делся его «ближайший друг»?
— Видимо, исчерпал свою роль. Мордехай подымает шум, требует таксиста, чтобы тот его вез в Мукату. «Публика не реагирует. По пути водителя то и дело шмонали израильские солдаты».
Полицейский патруль на въезде в Абу-Гош остановил машину. Арон нацепил маску, открыл окно и предъявил документы. Справки при себе у Анны не было, пришлось соврать, что она медсестра и что они едут по вызову в Бенедиктинский монастырь. У монаха тяжелый приступ психоза.
— Женщин не вызывают к монахам, — возразил молодой патрульный.
— Медсестер вызывают, медицина беспола, — возразил Арон.
— Монахини там тоже живут, — подала Анна голос из-под маски, — только по другую сторону. — Наверное, вы никогда там не бывали… Раньше это место называлось Castellum Emmaus, считалось, что там воскресший Иисус Христос явился своим ученикам. А когда-то, еще до нашей эры, там была римская крепость и купальня. Возле подземных источников.
— Ты на экскурсию едешь или к больному?
— Еще там есть вмурованная в стену табличка римского легиона, который участвовал в иудейских войнах, разрушении Второго Храма и осаде Масады и Иерусалима.
— Не селись среди евреев — не будешь психовать, — улыбнулся патрульный под маской и дал отмашку езжайте.
— Ты не говорил, что тебя вызвали в Бенедиктинский монастырь.
— Никто меня туда и не вызывал. Подумал, раз уж рядом…
— Здорово! Только вряд ли мы попадем в монастырь. Разве что через лаз. Но это не для твоей комплекции. Читаю дальше.
«В конце концов сосед, выходя из такси, шепнул: «Машина идет только до КПП “Каландия“. Дай шоферу сотню, он отвезет тебя в Мукату. Сотни не было. Но шофер меня не высадил. Гнал по зоне в кромешной тьме. Наконец, прибыли вроде в Рамаллу, и я услышал, как шофер спросил, где „шотра“, то есть палестинская полиция. Во дворе участка крутились молодые палестинцы в гражданской одежде. Я предъявил им удостоверение писательской федерации на иврите, английском и арабском. Парни поглядели на меня с уважением и что-то залопотали на своем языке; я разобрал имя Раид. Из зала вышел представительный, интеллигентного вида араб лет пятидесяти, также в цивильной одежде. Он заговорил со мной на чистом иврите, представился: „Комиссар полиции Раид“. Мы вошли в подъезд участка. Освещение тусклое, стены давно не крашены, лестница нечиста. Кабинет комиссара располагался на втором этаже. Раид сел за стол, парни — на пол: единственный стул был у комиссара. Все полицейские, в том числе комиссар, были довольно бедно одеты. Один, из молодняка, стал обследовать мою сумку, другой, также по распоряжению комиссара, переснял на ксероксе мое писательское удостоверение и паспорт. Раид сказал, что я могу говорить на иврите, и стал заполнять протокол. Сначала он задавал общие вопросы, потом спросил: „За что вас держат в дурдоме? Что-то вы не похожи на психа“. Я ответил: „По постановлению суда. Седьмого сентября прошлого года я напал на казарму в министерстве обороны в Тель-Авиве. ШАБАК находится в их ведении, знаете…“ Раид посмотрел на меня с восхищением: „Шалом у-браха! У меня тут больше половины таких…“ Он перевел мое сообщение пацанам, те заулыбались: им были хорошо известны хамские художества израильской охранки…».
— Хорошо читаешь, с выражением, — похвалил ее Арон.
«„Вы нам подходите“, — заявил Раид и стал накручивать диск телефона. Больше получаса он звонил в различные инстанции, кричал, говорил и ругался по-арабски. Как наши арабы-уборщики в „Эйтаним“. Наконец приказал: „Едем в Мукату“. Во дворе участка меня окружила группа рослых палестинских солдат в форме и с „калашниковыми“. „Руси, руси“? — спрашивали они меня.
Подъехала старенькая легковушка: как видно, у „шотры“ не было специального транспорта, имеющегося в изобилии у их израильских коллег. Меня посадили на заднее сиденье, слева и справа молодцы, Раид за рулем. Покатили».
— Ты привез меня туда, где любил бывать Алексей Федорович! Как ты догадался? — спросила Анна, плюхаясь с разбегу в высокую траву.
— Откуда ты знаешь?
— Из блокнота психолога. Именно на этом месте Алексею Федоровичу пришла на ум сказка про монаха-бенедиктинца. До того, как тот явился на свет, его родителей спросили, чего им больше хочется, чтобы их сын родился злым и красивым или добрым и уродливым. Как люди набожные, они предпочли второе. Зеркал в доме не было, мальчик рос и не знал, как он выглядит. Но родители видели. И чем дальше, тем пуще горевали. Лучше бы был злым и красивым. Такого и из дому не выпустишь, камнями забьют. Но в какой-то момент правда открылась, и бедный мальчик, закутавшись в покрывало, убежал из дому. Навстречу ему шел серый мешок. Мальчик прижался к нему и поведал о своем горе. Серый мешок позвал его с собой. Дорога из Иерусалима до Абу-Гоша была долгой, и лишь утром следующего дня достигли они этих вот самых монастырских ворот. Тогда они были открыты, и серые мешки, а это были монахи-бенедиктинцы, приняли мальчика в свой орден. Жил он в одной из келий, выходящей окнами в прекрасный сад с пальмами, и внутри видел только прекрасное — старинные фрески на церковных колоннах, расписные ларцы… Никаких зеркал. Так он и прожил до глубокой старости. В мире с самим собой. А мог бы стать твоим пациентом.
Пение муэдзина взорвало тишину. Анна выбралась из травы, отряхнула серое пальтишко и двинулась вдоль монастырской стены. С тыльной стороны была та самая лазейка «не по комплекции». Анна занырнула в нее и пропала из виду.
Он набрал ее номер. Ответа не последовало.
Смертельно боящийся пещер и всяческих углублений в земле, Арон смотрел в черную расщелину, пытаясь понять, куда она ведет. К подземным источникам? В сад? В келью?
С психами держи ухо востро. Тот укатил в Мукату, эта под землю провалилась.
Да и сам он будто въехал в чью-то галлюцинацию. Где-то там, за пределами обозреваемого, ходят серые мешки, а за спиной — реальная свалка: остовы кроватей, стулья без ножек и сидений, железяки от ржавых полок. И камни.
По утверждению Юнга, мы лечим свои неврозы у своих пациентов. Если бы он физически смог протиснуться в эту дыру, он бы преодолел пещерный страх, преследующий его с армейской поры. Как-то в полнолуние с другом и двумя девушками — одной из них и была Шуля — они рванули на армейском джипе в меловые горы, что неподалеку от Содома и Гоморры. Странное место. Если Анна материализуется, он обязательно ее туда свозит.
Может, она там была? Монастырем пока что он удивил себя, а не ее. «Лучше о ней не думать», — решил Арон, усаживаясь на камень и раскуривая трубку.
От меловых гор сносит крышу и без марихуаны, а тут они курнули и решили забраться в пещеру. По жребию. Один остается на стреме, остальные уходят. Ему выпало остаться. Он уговаривал Шулю сторожить джип вместо него, но она ушла. Именно это он и хотел припомнить ей в лунной ночи, когда они лежали нагие под апельсиновым деревом.
Между покатыми белыми горами, похожими на подушки, шла дорога, посыпанная словно бы звездной пылью… Лунный сон в постели царицы ночи… Ни растеньица, ни одной колючки — белым бело. И даже пыль от солдатских сапог была белой.
Прошло два часа. На связь никто не вышел. Арон завел джип, врубил на всю мощь сестер Берри и поехал искать ту злосчастную дыру в земле, куда все они провалились.
Анна не отвечала. Скорее всего, LG на беззвучном режиме.
Свет фар не нащупывал видимых углублений в почве. Арон нашел их на рассвете, спящих мертвецким сном у подножья подушечной горы. Они, действительно, выбрались наружу чудом. В фонариках сдохли батарейки, и они ползли в полной тьме неведомо куда. То одному, то другому мерещился свет, кончилась вода, а они все ползли…
Топча кроссовками девственные травы, Арон бросился к воротам. Сквозь узкий зазор он увидел Анну, стоящую под пальмой рядом с монахиней.
«Какое-то освещение было лишь на центральной улице, полгорода лежало в руинах. В потемках мы добрались до Мукаты, местного небоскреба, возвышавшегося среди развалин».
Происходящее не сопрягалось с реальностью.
Нормальный человек Арон сидел в машине и читал произведение конченного во всех отношениях психа, и, как ни странно, оно его успокаивало.
«Вошли в более или менее освещенное здание и поднялись на лифте на самый верхний, седьмой этаж. В довольно-таки обширном кабинете восседали за полированным столом двое прилично одетых арабов при галстуках и с физиономиями старых медвежатников: воры в законе из ФАТХа. Раид сообщил мне: „Этого зовут Ала, он говорит по-английски“. Жулики бросили на меня беглый взгляд и сухо объявили что-то комиссару. Тот снова выругался по-арабски, потом пояснил: „Сказали, что вы не годитесь“.
Я понял это и без перевода. Если б я стал офицером „шотры“, вся эта малина у меня б сидела не пересидела. „Вы поедете в ῾синедрию᾿, бюро связи с израильтянами“, — сообщил мне Раид и махнул рукой. В „синедрии“ араб лет тридцати, молодой бюрократ из верхушки ФАТХа с культурной стрижкой, аккуратными усиками и при элегантном галстуке, посмотрел в мой паспорт и стал писать телегу. Поставил печать, сопроводил до приличной машины и сам отвез в израильскую полицию. Участок в чистом поле представлял собой два каравана, поставленных буквой „г“. Сержант-марокканец, так же, как и Раид, лет пятидесяти, однако в отличие от палестинца с физиономией пройдохи, звался Иудой. „Ты что делал у арабов“? — вопросил он. „Захотелось поговорить со сводными братьями“, — отвечал я. Иуда взял мой паспорт и сказал, что офицер все проверит. В бараке смазливая русская в армейской фуфайке задавала мне вопросы по-русски, Иуда — на иврите. Следствие продолжалось до двух часов ночи. Кивнув на меня смазливой русской, Иуда сказал: „У него все психболезни, вместе взятые“. Потом, ласково улыбаясь, мне: „Поедем на маленькую поездку в Иерусалим, а потом отвезем тебя домой“».
— Прости, это был очень важный разговор, — сказала Анна, садясь в машину. — Матушка Феодосия поведала, что Алексея Федоровича устроила сюда женщина и что он был необыкновенно добрым. Даже пытался помочь ей по хозяйству — поливал цветы. Но главное — про глаза. Что они были сотканы из небесной ткани.
— А женщина как выглядела?
— Вот этого не спросила. Погоди…
Анна пулей вылетела из машины, проскользнула между массивными железными дверьми. И тотчас вернулась.
— Рыжая, с зелеными глазами, — сообщила, запыхавшись. — Это тебе что-то говорит?
— Нет. Просто интересно знать, как выглядят подруги ангелов.
— А мне интересно другое. Может ли цель выстрелить в человека?
— Не понял.
— Человек стреляет в цель, может ли цель ударить рикошетом?
— Не знаю. Лучше читай. С того места, где я остановился.
Анна пробежала глазами по предыдущим страницам и продолжила вслух:
«Загрузились в патрульную машину: весьма обшарпанный джип. Передние сиденья, на которые уселись Иуда и смазливая русская, были вполне приличными; я же сидел сзади на каком-то чугунном ящике, на полу валялась арматура. Поручней, чтобы держаться (местность у нас, как известно, холмистая), не было и в помине: очевидно, машина предназначалась для перевоза палестинских заключенных. Иуда переговаривался по радио с очередным офицером; они объяснялись на профессиональном жаргоне. Въехали в столицу».
У «Садов Сахарова», на подъезде к Иерусалиму, их снова притормозили. Почему вдвоем в машине, где документ пассажирки?
Арон объяснил, что везет пациентку из «Эйтаним» на обследование.
— Он лжет! — вскрикнула Анна.
— Езжайте, — распорядился полицейский и вернул Арону документы.
— Прости, я не должен был такого говорить.
— Все из-за чертовой справки… Дочитываю. «Смазливая русская дремала. Иуда заявил, что желает кушать. Мы оказались на каком-то роскошном проспекте, похоже, в районе Талпиота. Иуда остановил джип и зашел вместе со мной в работавшую ночью продуктовую лавку. Он взял себе сэндвич с пастрами и с аппетитом его уплетал, а я прихлебывал яблочный сок из жестяной банки. В машине Иуда проинформировал: „Офицер распорядился ехать в Гиват-Шауль“. — „Психушка в Кфар-Шауль“? — „Нет-нет, что вы! — испуганно проворковала смазливая русская. — Обычная больница, маленькая проверка“. Стражи беспорядка мандражили по-дикому: как бы я не врезал арматурой по их безмозглым кумполам. Завезли в „Кфар-Шауль“, в приемную закрытого мужского отделения. „Чистая формальность, чистая формальность, — уверял Иуда. — Скоро повезем тебя домой, к папочке“. Дежурная врачиха не явилась. Иуда пошел в отделение совещаться с персоналом за закрытыми дверями. „Скоро домой, скоро домой“, — у вояки жутко дергалось очко. Мы мчались в кромешной тьме. Наверное, бздун специально выбирал неосвещенную дорогу, чтобы я не опознал местность. Наконец, в свете ярких огней возник сетчатый забор телефонной компании „Безек“ по соседству с „Эйтаним“. Иуда бешено гнал. Охрана психушки отворила железные ворота чистилища, и спустя полминуты джип остановился у „алефа“. У отделения стояли ночные дежурные по вертепу: медбрат Бруно и упырь Варшавер. „Ну что, вернулся“? — жизнерадостно ухмыльнулся Бруно. Упырь Варшавер злобно молчал. Конец».
С чего начать?
Набросать канву.
«В лагерь мы уехали 28-го или 29 мая. Помню, как не хотелось уезжать из Каменного острова, так там было хорошо… Нежная молодая зелень уже неудержимо перла из земли, деревья в парке распустились. В комнату лезли ветви и несли смолисто-свежие запахи весны. Красавица Нева катила в каком-то новом блеске свои водяные массы».
Какой противный язык в моей писанине!
Где же
Кажется, окно зажглось. Пора выходить из директории на рабочее поле.
Зачем меня послал сюда командир? Быть политподгонялой — дело уничижительно-паршивое. В свои 23 года я краснеть готов, когда отправляют ерундой заниматься. Все и так трудятся сознательно. Стучат кирки, лопаты, топоры. Трещат корни солидных пней, идет расчистка мест под палатки, под ангары для истребителей, под новый аэродром.
Аэродром — это пока что бугристая площадка, засеянная клевером, с широкими плешинами и дорожками. Кое-где на поле копошатся местные мужики и парни, разравнивают место.
С другой стороны, все еще не приведены в порядок загрязненные полуразрушенные помещения, где разместятся штабы. А ведь бригада была послана загодя. Видно, работала с ленцой. Поставили всего шесть палаток, лишь в трех были нары. Его-то хоть под крышу пристроили, а остальные заночевали под большим шатром голубых небес.
На следующий день вырубили оставшийся кустарник, выкорчевали все пни и приступили к организации ленинской палатки.
«Идея Ленпалатки принадлежала мне. Добросовестно трудился весь политсостав. Работали много. От избытка труда и не особенно важного обеда начало портиться политико-моральное состояние моих ребят. Этому способствовало еще то, что нарядами крыли в среднем почти через сутки. На всю эту организацию, в которой было порядочно хаоса и бестолочи, ушли полностью первая половина июня и значительная часть второй половины».
Смычково — в девяти верстах от Луги. Бывший и, по-видимому, прогоревший совхоз стал штабом авиалагсбора для четырех авиачастей: Истребительской эскадрильи № 1, Разведывательной эскадрильи № 7 и двух пусковых отрядов № 1 и № 41. С прошлогодним лагерем в Стругах не сравнить. Паршивое впечатление: «Живешь на вырубке, вместо песка — суглинок, вокруг непролазная грязь, до реки Луги две версты, бани нет, купаться приходится раз в две недели. Недостаток воды чувствуется особенно остро: не умоешься путем с какого-нибудь умывальника».
Начались несчастья. Расшибся симпатичный военлет-коммунист, благо упал в болотистое место, так что не до смерти — поломал ребра да получил рану через всю щеку. Сидевший с ним летнаб поломал ноги.
«Наших летунов еще нет. Ждем. Остальные, хавеланды-разведчики, здесь. Летают почти каждый день. Утром мешают спать своим треском. Вот и сейчас передо мной аэродром, и птички одна за другой подымаются и садятся».
Аэродром за стеклом являл необычную картину. Прежде, ожидая посадки, можно было видеть, как взмывают ввысь железные птицы. Теперь воздух был пуст, но Шулин самолет стоял у рукава, и в него загружали багаж. Улететь она явно успеет, а там будь что будет.
Оказавшись ночью в маленьком гостиничном номере города Дублина с большой кроватью, застеленной белоснежным покрывалом, и теплым полом, покрытым белым ворсом, Шуля первым делом проверила связь. Ее не было. Она поднялась наверх. В бюро сообщили, что до цокольного этажа вайфай недобивает. Утром освободится комната наверху, и ее туда переведут. А пока спокойной ночи.
Возле ее номера в конце коридора была какая-то дверь в торце. Шуля нажала на кнопку в защелке, дверь поддалась, и перед ней предстал темный двор, огороженный высоким забором. Есть, где курить. Главное, не захлопнуться. Набросив на себя куртку и сунув в торцовую дверь ламинированную страницу с памяткой для гостей, Шуля вышла из белой темницы в дублинскую ночь. После пещерной истории она не ездит одна в лифте и не запирается в общественной уборной.
То, что она находится в Дублине, никак не подкреплялось видом со двора. Забор, за ним голые деревья — такое может быть где угодно. В такси она проспала весь город, здесь попала в бессвязное цокольное помещение. Что-то между меловыми горами и пещерной тьмой. Арон. Содом и Гоморра. Почему они об этом ни разу не вспомнили, будучи вместе? Некогда было. А потом он закинул чемоданы в багажник и отчалил. Будь он ее пациентом, она доискалась бы до причины, но любовников она не анализирует. Хотя бы потому, что они ей за это не платят.
Выкурив сигарету, она махом затворила за собой дверь и угодила защелкой по пальцу. Номер был открыт. Аккуратно, стараясь не закапать кровью белое покрытие, Шуля подобралась к мойке и сунула руку под воду. Оттирая пятна жидким мылом — все же несколько капель въелось в ворс, — она представляла себе Арона и так, и этак. То он лежит голый рядом со своей уже спящей ивритоязычной женой и, удовлетворенный тем, как он ее оттрахал, получает смс с видеозаписью, где Шуля на конференции читает доклад на тему «Иерусалимский синдром паломников»; то он сидит, этакий лев с зачесанными со лба темно-русыми волосами, попыхивает трубкой, и бах — привет, мой милый, из Дублина со ссылкой на конференцию, прости уж, что я стибрила у тебя тему. Знай рыжих-бесстыжих! Не отвечаешь на мои звонки, не возвращаешь награбленное… Верни чемоданы, упырь! Надеюсь, вы с женушкой не снесли их на помойку… Это было бы преступлением. Перед русской историей в первую очередь.
Стоя под душем, Шуля продолжала нападать на Арона. Чего-то ее разобрало в Дублине. «Иерусалимский синдром», кстати, открыт вовсе не тобой, а психиатром Хайнцем Германом в 1930-х годах, проявления же синдрома зафиксированы еще в Средние века. Это-то ты наверняка знаешь из путешествий Феликса Фабера и биографии на всю голову ебнутой Марджери Кемп… Твои кейсы я не трогала, не ищи плагиат. Воспользовалась другими историями, ну, и одним общеизвестным фактом. Про христианского паломника из Австралии, который в 1969-м явился на Святую землю с указанием от Всевышнего — уничтожить мечеть Аль-Акса на Храмовой горе. Дорога из Австралии долгая, вот беднягу и заглючило: «Евреи, во исполнение пророчеств Захарии, обязываю вас возвести на этом месте Третий Храм, это приблизит второе пришествие Иисуса Христа!»
Чего он добился попыткой поджога Аль-Аксы? Массовых беспорядков в Старом городе. Беспорядков у нас и без австралийского мессии хватает. Того упекли, но не в твой дурдом, нас с тобой еще на свете не было. Мало того, наши папеньки с маменьками ничего друг о друге не знали. А уж что мы станем врачевателями душ, да еще заведем романчик в память об Алексее, австралийцу не снилось.
Родителей наших тоже следовало бы отправить на принудительное лечение: чего они нас привезли сюда, в жару и вавилонское столпотворение? Известно ведь, что Иерусалим вызывает экзальтацию в неустойчивой психике. Мы тут все — пророки, мы тут все знаем, как спасти мир. Кстати, в конце доклада я тебя упоминаю. Когда поведение синдромных представляет опасность для них самих и для общества, их госпитализируют в психиатрическую клинику на лечение к главному специалисту в этой области, профессору Арону Варшаверу. Пусть европейское сообщество психиатров услышит твое славное имя. Вдруг ты кому-нибудь из них пригодишься? Мне — точно нет.
Уснула она на рассвете. Еле поднялась к завтраку. Утренний Дублин: круглые столики покрыты белыми скатерками ручной вышивки, в маленьких вазочках живые анютины глазки. В конце зала — застекленный альков, освещенный солнцем, но там все уже было занято, и она выбрала мягкий золотистый диван, которому тоже перепали солнечные лучи. Кофе, круассан, апельсиновый сок. Посуды немеряно: на одном блюдечке — чашка, на другом — стакан, на третьем — сахар, на четвертом — печиво. Но главное вайфай! Море сообщений. С некоторой опаской заглянула она в почту, где нашла письмо об отмене конференции с сожалениями и извинениями. Оно было разослано всем участникам. Тем, кто уже прилетел, предлагалась скромная экскурсия по городу, ночевка в гостинице за счет приглашающей стороны и возможная доплата за перемену билетов, если таковая будет необходима. Со всеми вопросами обращаться по мейлу или по телефону такому-то. Sorry, sorry, sorry. Ms. Aris Cerroll.
Черт! Самое обидное — не выйдет отомстить Арону. С другой стороны, оплаченное время. Тоже недурственно. В любом случае она собиралась встретиться с дублинцем Джеймсом Фарелом, легендарным знатоком литературы и истории. Алексей состоял с ним в переписке практически до конца дней. Номер его телефона был предусмотрительно вбит в смартфон.
Через полчаса ко входу в гостиницу подъехало такси, и из него вышел водитель, рослый мужчина лет шестидесяти с длинными волосами, зачесанными за большие торчащие уши, с тонким, как у Алексея, ртом и носом картошкой, как у Арона.
— Джеймс Фарел, такси вызывали?
Легендарный гуманитарий оказался таксистом. За рулем он читал ей стихи Йейтса и Цветаевой. По-английски с ирландским акцентом — ни слова не разобрать, но звучит!
— Норт Грейт Джордж-стрит, — притормозил он у высокого кирпичного дома. — Здесь Джойс писал «Поминки по Финнегану». Зайдем?
— Не сейчас.
— Хорошо, едем дальше. Экклз-стрит, любимое место почитателей Джойса. Видите ту дверь? Можно заглянуть в гости к герою Улисса Леопольду Блюму. Нет? И на том спасибо. Какой смысл навещать книжных персонажей? Улисса осилит не каждый, но отметиться в квартире главного героя желают все. Вообразите, скольких я экзаменовал по пути сюда!
Шуля не стала признаваться Джеймсу в том, что она не читала «Улисса». Пробовала на иврите, не пошло. Ее английский не был настроен на художественную литературу. О том, чтобы осилить Джойса по-русски, и речи быть не могло. На этом зачаточном и изрядно подзабытым языке она писала с такими ошибками, что даже сверхделикатный Алексей, читая вслух задания, не мог удержаться от смеха. Этот блокнот с ответами на вопросы в виде текстов и рисунков — бесценный материал для статьи по умозрительной и визуализированной структуризации образов больного глиобластомой при высоком IQ — она сдуру закинула в чемодан.
— В мае я бы отвез вас в «Сад воспоминаний». Там чудесная растительность, в том числе экзотическая. Широкие аллеи… Ну, и конечно, мемориал в память погибших за нашу ирландскую свободу. Но израильтянке незачем смотреть на деревья, которые еще не выказали своего великолепия…
Не принял ли ее Джеймс за туристку, заказавшую частную экскурсию по городу?
— А вы не хотите пригласить меня в гости? — спросила Шуля напрямую.
Джеймс ответил: у него засорилась канализация. Если бы он знал за день вперед… Если бы. Но зато агрегат по очистке питьевой воды введен им в действие не далее, как позавчера. Зато. Можно посидеть в кафе, воспользоваться тамошними удобствами, после чего заглянуть к нему.
План был одобрен. При входе в кафе их попросили надеть маски.
— Карнавальные? — узкий рот расползся чуть ли не до торчащих ушей. Так же улыбался и Алексей, только его большие уши не торчали, а прилегали к голове.
— Карантинные. По постановлению с нынешнего дня.
— В туалет можно сходить?
— Да, сэр, но только в маске.
Джеймсу явно приспичило. Закрыв лицо шарфом, он быстрым шагом прошел мимо бара.
По дороге к дому Джеймс признался, что подобные заведения не посещал минимум лет десять. Зачем? У него все есть. Вот только авария со сливным бочком… Но мы ее устраним. Зато вода — как из живого ручья.
Окно квартиры на первом этаже выходило на улицу. Низкорослые клены заслоняли свет, полутьму освещала огромная модель затонувшего «Титаника». Джеймс смастерил ее своими руками. В каютах горели маленькие лампочки, сквозь малюсенькие овальные окна можно было заглянуть внутрь.
— В честь джентльменов 1912-го! Следующее столетие вычеркнуло джентльменов из обихода. По статистике из пассажиров I класса спаслось 140 из 144 женщин, понимаете, о чем это говорит? А из пассажиров второго класса из 93 спаслось 83 женщины. Настоящий джентльмен жертвует собой во имя прекрасного пола, и заметьте, чем сословие ниже, тем процент погибших женщин выше. Об этом я рассказываю детям. Знал бы, что буду путешествовать с «Титаником» по школам, я бы иначе рассчитал его вес. За мной приезжают хрупкие учительницы, а поднять эту штуку можно только в четыре руки.
Все вещи в доме Джеймса имели историю.
Золотая пепельница.
Джеймс проплавал шкипером много лет. Однажды на корабле пропал мешок с золотыми изделиями, никто не мог его найти, но он, Джеймс, сумел. За это капитан подарил ему эту пепельницу в форме черепахи. Джеймс давно не курит, но Шуля вольна использовать этот предмет по назначению.
— Вино. Эту бутылку мы откроем сейчас, она двадцатилетней выдержки, и одну такую же я дам вам с собой для Алексея Федоровича. Ее следует хранить в положении полулежа, пробкой вниз.
Джеймс откупорил вино, разлил по мутным бокалам.
— Это не грязь. Старинное стекло с затонувшего корабля.
— Пьем за Алексея?
Они чокнулись. По русскому обычаю в память об усопших не чокаются. Но откуда Джеймсу знать, что Алексея нет в живых? И стоит ли говорить ему об этом?
Шуля сказала, что Алексей болен. После операции, облучения и химии — максимальный срок полтора года.
— Скверно. Надеюсь, Алексей все еще верит в местный поворот времени. Помню его шутку про возвратно-поступательный плевок… Мол, если снять на камеру плюющего, а потом прокрутить кино задом наперед, плевок вернется в рот…
— Жизнь — это не плевок, — отрезала Шуля.
— Ваша — точно нет! Про Алексея не знаю. Он ведь человек замкнутый.
— С чего вы это взяли?
— Из писем. Человек — это стиль. Кроме того, Алексей родился в семье ярых коммунистов… Само по себе не проходящая травма. Как родиться у ярых нацистов. Дети, выжившие в Катастрофу, дети, чьи родители пострадали в пору террора, не столь деформированы, как дети преступников. Я это изучал. У детей преступников двойное сознание.
— Джеймс, все, что вы говорите, не имеет никакого отношения к Алексею. Если бы вы его видели… Шутник, весельчак, душа любой компании…
— Это маска. Он хороший актер.
С этими словами Джеймс удалился чинить уборную, что становилось более чем актуально. Он-то сбегал в кафе.
— Джеймс, у вас есть вайфай?
Зрелище склоненного над засоренным унитазом Джеймса было малоутешительным.
— Вы что-то меня спросили? — Джеймс, красный как рак от неудобства положения, смотрел на Шулю виноватым взглядом. Точно так смотрел на нее Алексей, когда с ним случались «туалетные» казусы.
— Да. Про вайфай.
— Я им не пользуюсь. Мой компьютер работает от компании. Сейчас включу…
— Пока что мне нужно в туалет.
В таком туалете Шуля не бывала со времен советского детства.
— Мне крайне неловко, — сказал он, когда она вышла, и Шуля снова увидела перед собой Алексея.
Компьютер Джеймса, видимо, тоже был поднят с потонувшего корабля. Машина годов 90-х шумела, как трактор, и зависала на каждой букве. Каким-то чудом ей все же удалось выйти на сайт «Люфтганзы». Самолет из Дублина улетал утром.
Федор Петрович застрял в поселке. К аэродрому не проехать. Местность заболочена, тяжело с нее взлетать. Зато падать не так страшно, до смерти не расшибешься.
«Все-таки надо признаться (хотя бы перед собой), что бестолочи порядочно в воздушном флоте. Это доказывает громко поставленная работа по подготовке к маневрам. Однако надоело ничегонеделание. Сегодня должны отправиться на Дно».
Голосовое сообщение от Арона:
«Мордехай бессмертен. Его реанимировали. Он забыл иврит. Штуклер не понимает, чего тот от него хочет. А Мордехай ничего от него не хочет. Его новая миссия куда обширней: вернуть Путину мозг граждан России, гниющий в израильских психушках. Немедленно и в полном объеме. Меня же он обязывает изъять у харедим его философские трактаты, а рассказ о предательстве ФАТХа немедленно сжечь — он не достоин пера члена российской федерации писателей. Позвони».
— Арон, ты когда-нибудь посещал комсомольские гуляния?
— Ты имеешь в виду собрания?
— Нет, гуляния. Под названием «Буза». Такой шум-гам! Играют в «Козу» и прыгают как полоумные. «Шел козел дорогою, нашел козу безрогую, давай, коза, попрыгаем, попрыгаем, попрыгаем!» И все в таком духе. Ни уму, ни сердцу времяпровождение.
— Откуда такая прелесть?
— От папаши Алексея Федоровича.
— Понятно… Скажи, у тебя весь материал в компьютере?
— Да. Кроме фотографий и блокнота, который нет смысла сканировать.
— А что в нем?
— Задания психолога. Скорее всего, женщины, которая пишет по-русски с чудовищными ошибками.
— Интересно…
— Не шибко. Интересное в другом.
— В чем же?
— С того времени, как случилась эта история с компьютером, в голове все путается. Сбиваюсь с хронологии.
— Там все на месте.
— Да. Кроме меня.
Из блокнота с винтообразной середкой легко выдирать страницы. Наверняка он был вдвое толще. Но и по тому, что осталось, можно понять многое. Мозг Алексея Федоровича, не способный воспроизводить устойчивые словосочетания, дешифровывал метафоры. При этом тексты и иллюстрации, невзирая на дрожащий почерк и рваные штрихи, были теплыми, живыми, хотелось гладить страницы. В заданиях психолога и в расчерченных им, а скорее ею, клетках, следовало помещать диких и домашних животных с картинками.
Вопрос: «Как прошел день»?
Ответ: «В производстве чистых картин».
Задание: «Написать про детство».
Ответ: «За Алексеем ухаживала любимая домработница — деревенская Иринья. Эта кормила и ухаживала безвозмездно (зарплата была близка к нулевой). Ее взяли из деревни в 1933-м, и он любил ее во всем. Отец зачем-то затолкнул сына в детский сад в Сибири, и затем сын учился в Строительном институте в Ленинграде».
Алексей Федорович думал о себе в третьем лице, лишь изредка прорывался к первому: «Я хочу языки!» — говорил я родителям. Для них я как бы прославился, когда разобрал в 11 лет принесенный мне сломанный кем-то будильник. «Извините, но собрать-то я его не смог!» — сообщил я. Но это не помогло. «Должен идти в инженерный! Это надо, чтобы работать. Поступить в филологический заочный ты сможешь потом заочно, если захочешь», — заявили родители».
И снова — побег от себя: «Десятилетия — практически всю жизнь — человек занимался околотехнической фигней! Лишь в некоторых случаях он писал дома детские рассказы».
Судя по обилию фотографий дам в ситцевых бюстгальтерах, Алексей Федорович в юности вел разгульную жизнь. «Твоя навеки», «Твоя навсегда», «Твоя»… Полагаясь на память возлюбленного, дамы не оставили своих имен. А что если это дамы Шуры Варшавского или Льва Канторовича? Стоп. У нее своя ниша — четыре звездочки, код.
После разговора с монахиней Феодосией Анна перестала прислушиваться к тишине и перемещаться по еще не заполненным страницам в поисках бархатистого голоса.
Зато возникла новая директория: рыжеволосая женщина, опекунша Алексея Федоровича. Параллельный сюжет, как у них с Ароном.
«Люфтганза» не отвечала.
Джеймс одолжил Шуле свой телефон.
— Звоните куда нужно. И непременно Алексею.
По его телефону до «Люфтганзы» тоже было не дозвониться. До Алексея и подавно.
Пришлось ехать в аэропорт. Поначалу Джеймс пытался привлечь Шулино внимание к городу, где ему мил каждый уголок. Тринити Колледж, здание, напоминающее питерские, в нем жила королева Елизавета I; краснючий Темпл-Бар, что-то вроде культурного центра с кинотеатром, небольшими музеями и модными магазинчиками…
— Почему Алексей писал вам о своей семье? — перебила его Шуля. На что ей знать, что происходит в зданиях, которые они миновали?
— Я поинтересовался, зачем он занимается «чужой историей», ведь и сам этим грешу. Три года корплю над пьесой о последнем еврейском старосте Терезина. Трагическая фигура. Но погибших не судят, судят выживших.
— Что же исследовал Алексей?
— Историю Холокоста. Он писал, что, погрузившись в нее, стал различать множественные оттенки серого. И предательства своими своих, и ложь Еврейской общины. Но там уничтожение производилось без допросов и приговоров, массово, по одному признаку: у еврея не было личности. Члены еврейского самоуправления гетто тоже не считались людьми. Нацисты дали им временную власть, что деформировало их сознание, но от смерти все равно не спасало. Поэтому тема деформации личности в той истории весьма периферийна. Чего не скажешь об истории советской.
Кажется, Джеймс был увлечен своей пьесой, и, как это бывает, приписывал Алексею собственные мысли.
— А что еще вам писал Алексей?
— Он писал, что о профессоре античности, преподававшем детям в гетто «Илиаду и Одиссею», знает куда больше, чем о своих родственниках. Меня это насторожило. Я подумал, что ему тяжело с его собственным прошлым и он ищет себя в чужом. Он говорил, что был правильным советским ребенком из правильной советской семьи, которая работала для будущего счастья человечества. История была обкромсана или изувечена.
— В Израиле то же самое, — сказала Шуля. — Я работала с травмой второго поколения. Пережившие Катастрофу молчали о том, что произошло с ними в Европе и как их встретила новая родина. Как их держали в резервации, как они ютились под тентами в жуткой жаре… Мало у кого были родственники, а если и были, их скудное существование не предполагало лишних ртов. Мужчин, переживших Катастрофу, Бен Гурион считал коллаборантами, женщин — проститутками. По его мнению, праведные евреи погибли в Европе… А нечисти, прибывшей в страну, следовало искупить вину самоотверженным трудом. Кирка и лопата — подходящие инструменты для просушки слез.
— Арбайт махт фрай, — вздохнул Джеймс. — История-перевертыш… А я, просите, думал, нет ли у вас знакомой, изнывающей в Израиле от одиночества.
— Желаете получить компаньонку с доставкой на дом?
— Было бы неплохо. Особенно если она будет похожа на вас.
«Он спал, лежа на спине. Во сне он вздыхал, что-то невнятно бормотал, его ресницы вздрагивали, будто он хотел открыть глаза и не мог. Лицо у него было усталое.
Анна осторожно встала. Он зашевелился в постели. Анна пристально смотрела на него. Больше всего ей хотелось, чтобы он не проснулся.
А он и не думал просыпаться. Ему снилось небо, бледно-голубое вверху, резко белеющее к горизонту. Ледовое небо.
Ветер. Льдины движутся, громоздятся друг на друга, сталкиваются, ломаются и трещат. Колючая снежная пыль поднимается в воздухе. Белые вихри крутятся, застилают небо. Ветер ноет в снастях, поднимает рябь на воде в полыньях, движет большие ледяные поля и наметает сугробы на льду.
Он рассказывал Анне, что в шторм, когда корабль подолгу болтает из стороны в сторону, коровы страдают хуже людей. Люди же мечутся по палубе, скользят и падают. В шторм люди на палубе превращаются в эквилибристов.
Анна бесшумно вышла из комнаты. В коридоре она надела юбку поверх ночной рубашки и распахнула дверь.
Солнечные лучи ударили ей в лицо, и она зажмурилась.
На желтом песке лежали лиловые тени. Пятки мягко погружаются в сухой песок, на нем остаются ямки.
Он проходит мимо нее и, широко расставив ноги, нагибается над арыком, вода стекает с его волос и рук. Песок возле него покрывается темными кружочками воды.
Анна вернулась. Села на табуретку возле окна. Горы подымались сразу за окном.
Он вошел и обнял ее за плечи.
— Оставь…
Он медленно опустил руки и отвернулся. Она знала, что он видит, как ей тоскливо, но ничего не может сделать, и это мучает его.
— Мне надоело, — внятно, с расстановкой произносит она. — Мне надоело жить здесь безвыездно. Я соскучилась по родственникам.
Рослый человек с выцветшими волосами и темной, обожженной солнцем кожей знает, что у нее нет никаких родственников.
— Я поеду домой. Хорошо?
В поезде Анна ехала в купе с тремя мужчинами — двое штатских и один военный летчик, капитан. За ней ужасно ухаживали все трое, но по-настоящему ей нравился только летчик. Вечером мимо окон вкось летели яркие искры, и звезды мерцали на черном, как копоть, небе; иногда казалось, будто искры и звезды — одно и то же. Анна и летчик стояли возле окна в коридоре. В коридоре никого, кроме них, не было. Вагон сильно раскачивался на ходу, дул сильный ветер и хлопали занавески на раскрытых окнах. Летчик стоял совсем рядом, почти обнимал Анну. Анна смотрела в окно и чувствовала, как летчик часто дышит. Они тихо разговаривали о каких-то ничего не значащих вещах. Анна даже не думала, о чем он спрашивал ее и что она отвечала. Анне было весело и немножко страшно, и ей очень нравился летчик. Он ей нравился все больше и больше, и она ни о чем не думала».
Про летчика — ерунда. На самом деле Анна любила мужчину, от которого уехала, к которому собиралась вернуться. Дома она его не нашла. Начальник отряда сообщил ей страшную новость: пока она была в отлучке, ее мужа убили.
«Зачем я от него уехала? — думала Анна, разглядывая нарисованных и раскрашенных Алексеем Федоровичем цыплят. — И где был тот арык, в котором умывался герой рассказа Льва Канторовича?»
Сколько же во мне одной разных «я», — думала Шуля, глядя на себя, умытую и подкрашивающую ресницы в зеркале аэропортовского санузла. При форсмажорах одни «я» выходят из себя, другие заполняют опустевшие ниши. Если бы за завтраком она подсела к тем, кто оккупировал альков, выяснилось бы, что они и есть прибывшие на конференцию ее коллеги-психологи, и, кто знает, может, среди них был тот, с кем она сойдется через несколько лет, и они хором будут удивляться тому, что сидели за одним столом в Дублине и ничего не поняли.
При соблюдении социальной дистанции очередь в кассу казалась неимоверной. Психологический тест на «точку-тире», где промежуток между точками свидетельствует о поведенческих особенностях больного в его отношениях с внешним миром, здесь бы не пригодился. Очередь состояла из законопослушных замаскированных людей, соблюдающих предписания. Все при гаджетах. Вайфайская азбука Морзе отстукивала новости. Пациенты, друзья и знакомые упреждали Шулю об отмене рейсов в Израиль, у мужа поднялась температура, детей забрала к себе его сестра. К родителям нельзя, 65+.
На ближайший рейс места остались лишь в бизнесклассе. Она позвонила Айрис, та вздохнула: на такие расходы организация не готова, но Шуля уперлась — она не пользовалась дополнительными услугами и не останется в гостинице на ночь, — и Айрис сдалась.
Джеймс спал, уткнувшись лбом в баранку. Он не слышал, как она села рядом, не ощутил на своем плече ее руку. Очнулся он лишь от резкого запаха нашатыря (эта штука всегда при ней) и запросил прощенья. Мертвецкий сон со шкиперской поры. Обездвиженность ожидания. От этого его и на суше укачивает.
Пока Шуля собирала вещи в номере, Джеймс, радуясь, что она останется с ним до утра, смотался за едой, чтобы у них все было и на ужин, и на завтрак. Зеленый костюм в прозрачном мешке на молнии, который победоносно пропутешествовал с ней из «Бен-Гуриона» до Франкфурта, отсиживался на соседнем кресле в ожидании самолета в Дублин, лежал на ее плече, когда она вошла в кабину, висел весь полет в узеньком гардеробе для стюартов, ехал, обняв ее колени, в гостиницу, занял почетное место в раздвижном шкафу, был, наконец, раскупорен и водружен на хозяйку. Мало ли что ждет их на обратном пути? Лучше уж стать единым целым — это раз, ну, и ружье в последнем акте должно выстрелить. Пусть и вхолостую.
Лев Канторович, придворный художник ледокола «Сибиряков», рисует нос врезающегося в льдину корабля. Слышится шум прибоя. Льды отступают. Более красивой музыки не существует на свете. Обогнув последнюю льдину, они вышли, наконец, на большую воду. Победа!
«Уссуриец» взял жестоко израненного «Сибирякова» на буксир. Плавание по Тихому океану продолжалось целый месяц. На пути в Японию, где ледоколу предстоял ремонт, они посетили залив Провидения, бухту Глубокую и Петропавловск на Камчатке.
На подходе к порту Отто Юльевич Шмидт получил приветственную телеграмму от правительства: «Горячий привет и поздравление участникам экспедиции, успешно разрешившим историческую задачу сквозного плавания по Ледовитому океану в одну навигацию. Успехи вашей экспедиции, преодолевшей неимоверные трудности, еще раз доказывают, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевистская смелость и организованность. Мы входим в ЦИК СССР с ходатайством о награждении орденом Ленина и Трудового знамени участников экспедиции. Сталин, Молотов, Ворошилов, Янсон».
«Лева много обещал, думали — он гаон…» Он и был гаон, да проиграл в балду. И не Владимиру Абрамовичу, а эпохе, отрядившей вольного странника в погранвойска НКВД.
«Самое большое удовольствие — сложить вещи в заплечный мешок и отправиться в дорогу», — говорил тридцатилетний Лев Канторович в мае 1941 года. Дорога оказалась недолгой — на пограничной заставе в Энсо его ждала смерть.
В честь победной сводки с туалетного фронта Джеймс зажег свет во всех каютах «Титаника». Модель зачаровывала его. Зачем ему компаньонка?
— И давно вы смастерили это чудо?
— Десять лет тому назад. Когда из мореплавателя превратился в таксиста. Я не родился сухопутным. Я был волною в море, бликом света… И все я ощущал так полно, сильно! Теперь же, зная все, я стал ничем…
Со стены на Шулю смотрел юноша в матроске. Курчавые волосы падали на глаза, а теперь они обтекали огромный лоб и волной ниспадали на плечи.
— Почему вы стали ничем?
— Это стихи Йейтса. Его Фергус несчастен, хоть и король, и жалуется Друиду. Вот и я был таким королем моря… Куда только не зашвыривали меня морские воды! Я повидал столько разнообразных суш, и не только в портовых городах, — все было интересно, и люди разных цветов, и здания невероятных обличий, но я никогда бы всему этому не радовался, если б не знал, что на смену придет море с его безбрежной бесконечностью, порой угрожающей, порой выворачивающей кишки наружу, но всегда нестерпимо прекрасной.
Осмелев, он все-таки спросил нестерпимо прекрасную израильтянку, кем она приходится Алексею, и пригорюнился, узнав, что она всего-навсего его психолог. Он-то думал, что Алексею повезло, пусть и на пороге смерти, познать взаимную любовь, и даже в глубине души ему позавидовал.
Разлив вино по тусклым бокалам, Джеймс поднял тост за стихию свободы. И за туалет, который работает. Как пассажирке 1-го класса он предоставит Шуле свое ложе, а сам ляжет на диван. В случае чего она будет спасена с тонущего корабля в первую очередь.
Откланявшись, джентльмен 1912 года отправился варить спагетти, а Шуля осталась сидеть на диване с письмами Алексея, написанными Джеймсу. Странно было читать по-английски то, что она слышала от Алексея по-русски.
«Мать получала кремлевские пайки. Когда я сказал ей, что в магазине нет сметаны (это происходило на Рижском взморье, где у нее была дача), она повела меня в магазин и потребовала у продавщицы сметану. Сметаны не было. „Вот видишь, — сказала она, — сметана есть, ты просто клевещешь“. Она любила собирать грибы. Мы пошли в лес, где было много грибов. Она сказала: „Здесь грибов нет“. Вызвала своего шофера и повезла в другой лес. Там не было грибов. Она сказала: „Вот тут есть грибы!“
Системе удалось так поработить ее сознание, что глаза видели то, чего нет, и не видели того, что есть. При этом она активно писала статьи, посещала цирк и театр.
Отец — почетный полковник при деньгах, но без ничего (вне армии ему некого было агитировать за коммунизм), читал запоем газеты при неизменно звучащем радио. Когда варшавский пакт принял решение о вводе войск в Чехословакию, он был на седьмом небе от счастья, а за выдворение из СССР клеветника-Солженицына выпил аж полрюмки водки.
За год до кончины его тело и душа как бы закальцинировались. Он потерял присущую ему гибкость и пусть солдафонское, но хоть какое-то чувство юмора. Высокий, негнущийся старик с остановившимся взглядом.
Оба они составляли семейную партийную ячейку среднего (или чуть выше среднего) ранга».
В Алексее уживались нежность и жесткость, великодушие и скупость, невероятные полеты фантазии и бытовая приземленность. Он говорил, что понятием бессмысленного добра обязан няне. Та готова была всех укачивать на руках, лишь бы мир и покой. Его, пятидесятилетнего мужика, она, старенькая, укладывала со словами «Спи, Лешенька, спи» и подтыкала одеяло под пятки. Алексей переживал, что так и не навестил ее перед смертью, показывал Шуле письмо, где она звала его в деревню: «Поглядела б и померла в одночасье. Обещался ведь… Алеша, неужто ты меня бросил? Прилети скорее…»
«Ероплан вот ведь диковина…
Письмо твое получил посланное воздушной почтой.
Немало оно наделало шуму в наших глухих палестинах
Некоторые перепугались
особенно бабы
прибежали голые из бань
письмо упало в Видонях вечером в субботу часов в 7.
Поднял иван петров захаров
Публика почти вся уверена, что ты Федя был ероплане
если был, то и семью видел, мы все были на улице».
Зрелище голых баб, выбежавших в отцовском письме из бани при виде аэроплана, возбуждало естество и тормозило шаг.
На что только не клюнет неудовлетворенная чувственность! Даже в первом куплете гимна воздушного флота мерещится ему член, и совсем уж не к месту вспоминаются мраморные кудряшки в паху музейного микеланджеловского Давида.
Возвращаясь с собрания политруков, Федор Петров с тоской глядел на летное поле, простиравшееся не так уж и далеко. Три негодные машины, не налетавшие и пятой части положенных часов, застили вид. Они лежали на земле, не способные к лету и ждущие своей участи на списание.
«Нужно готовиться к тому, чтобы или быть командиром, или к демобилизации», — заявил на собрании заезжий товарищ. Вне армии приличных перспектив не дождаться. Надо служить. Бодрить себя песнею. Со времен Брусилы голос, осипший от громогласных речей, продолжал петь, но только внутри себя: «Мы никогда друг друга не любили… В своих сердцах привета не носили… И разошлись, как ночью корабли»…
Томными вечерами Федор Петров переписывал в тетрадку Есенина:
Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать…
Где ты, где, моя тихая радость –
Все любя, ничего не желать?
Гибель красивого поэта, выходца из деревни, он принял настолько близко к сердцу, что решил создать в культурно-просветительском отсеке эскадрильи есенинский уголок.
Джеймс читал стихи — кажется, это был все тот же Йейтс, и Шуля, упичканная макаронами и упоенная вином, но при этом чертовски трезвая, мечтала о косяке. Как с этим делом обстоит в Ирландии?
— Есть потребность?
Шуля помялась:
— Ну, что вы…
Джеймс удалился. Худющий, прямой, с выступающим кадыком и волосами до плеч, он походил на индейца из документального фильма, который Шуле прислал американский родственник, помешанный на еврейской теме. При чем тут индеец? Оказывается, главным борцом за права индейцев стал австрийский еврей, бежавший от нацистов. Его в кино показывали. Запомнился кадр: старичок-грибок в шляпке и индеец в перьях ведут в прериях диалог о гражданских свободах…
— Пять лет тому назад мне удалили опухоль и выписали вот это, — сказал Джеймс, отдавая Шуле непочатую упаковку. — Однажды попробовал и чуть не спятил. Жуть. Словно бы я оказался запакованным внутрь непроницаемой оболочки…
— Такое бывает с людьми гиперответственными, которые никогда не теряли над собой управления, а тут вышли из-под контроля. И как же вернуться к себе?
Выпотрошив сигарету в золотую черепаху, Шуля смешала табак с растолченной травой пятилетней давности, затянулась.
— Меня поднял со дна «Титаник». И великий ирландский композитор Торла О`Каролан, слепец…
Затонувший лайнер сиял в полутьме. Тягучее соло арфы заряжало атмосферу. Разгоряченная ладонь шкипера заплыла в лагуну между грудей. Телу стало тесно в костюме, и Джеймс расстегнул пуговицы на зеленом Шулином пиджаке.
— Металлические струны ирландской арфы натянуты очень близко друг к другу, — бормотал он, пытаясь разомкнуть молнию на ее юбке, — и слепому музыканту было непросто найти нужную струну. Арфа — нелегкий инструмент, обычно Торлу сопровождал помощник.
Юбка упала на пол. Шуля переступила через нее ногами. В сильных руках Джеймса она казалась себе невесомой, уж точно легче арфы, которую носил за слепцом поводырь. Взгляд Джеймса опустел от страсти, слепые — сверхчувственны, их руки и губы знают тело на ощупь… Под «Прощание с музыкой» коленопреклоненный Джеймс вылизывал Шулины промежности. Монотонные звуки, монотонное продвижение языка вглубь скорее укачивали, нежели возбуждали.
— Не сменить ли пластинку?
Джеймс ее услышал. Вырубил арфу, принес на подносе тусклые бокалы с красным вином двадцатилетней выдержки, траву пятилетней выдержки, сигареты и золотую пепельницу. Торс Венеры, укутанный рыжими волосами, освещал плафон-многогранник. Как и все в его доме, он имел свою историю странствий.
— И где же он странствовал?
— На «Титанике». Вообще-то лайнер носил имя «Императрица Ирландии». Вы, видимо, не обратили внимания, что у меня в номерах первого класса такие светильники стоят на столе и они же прикреплены к стенам около кровати. В масштабе они меньше ногтя на мизинце. А этот — Джеймс провел рукой по струящимся рыжим волосам — один к одному.
За пять лет трава явно утратила свою силу, как знать, может, то же самое случилось и с Джеймсом. Но, взглянув на его член, она затушила бычок о дно золотой пепельницы и погасила трофейную лампу.
Странствие в память об Алексее завершилось под утро, когда они оба уснули в обнимку, вскочили под звон будильника, который тоже имел свою историю, но на нее уже не было времени — быстро в душ, стакан воды натощак, кофе выпьет в аэропорту, мятый костюм — в чемодан, чистое белье, рубашка и джинсы уже на ней, ее пальто у Джеймса в руке, таксист готов, вперед.
— Вы забыли вино для Алексея!
Увы, она не может взять бутылку в ручную кладь.
— Но ведь чемодан можно сдать…
При нынешней ситуации с полетами она предпочла бы вещи держать при себе. Джеймс расстроился — он думал, что вино порадовало бы друга. Ведь это он прислал ему в подарок Шулю…
— Вы сказали, что Алексею осталось жить совсем недолго…
Вот это уже было лишним.
— Он умер.
— Этой ночью?
Шуля кивнула. Джеймс опустил голову и не подымал ее до тех пор, пока не сел за руль и не включил музыку.
Опять арфа!
— У Торлы есть стихотворение и без музыки. На смерть его жены Мэри Магвайр. Казалось бы, именно оно должно было бы сопровождаться утешающими душу звуками…
Слепец, поэт и музыкант,
По жизни — странник,
Но нету Мэри — черен свет,
И лиры он изгнанник.
— Арфа, если и утешает, то только ирландцев, — вздохнула Шуля, на что Джеймс мягко возразил: мол, если он не ошибается, царь Давид тоже пел свои псалмы под инструмент, подобный арфе… «Устал я в стенании моем, омываю каждую ночь ложе мое, истаивает от слез моих постель моя…». Шестой псалом.
Кроме номера шесть, Шуля разобрала по-английски лишь про постель и слезы. В аэропорту она загуглит этот псалом на иврите вместе с Йейтсом и друидами. «Руководителю: на негинот, на шеминит…» Шеминит — что-то вроде арфы. Джеймс прав.
Слово «шеминит» встречается в «Теилим» однажды, и именно в шестом псалме. Зачем это ему? Про «помилуй меня, Господи, потому что несчастен я, и душа моя потрясена сильно», — Джеймс и без нее знает.
— Когда именно вы получили скорбное сообщение?
Рот Джеймса свернулся в подкову. Точно как у Алексея, когда тот в голубой больничной пижаме рассказывал ей про пингвина, которого дразнила птичья стая. «Какая ты птица, мешок ты, а не птица, крылья есть, а взлететь не можешь!» — «Потренируемся и взлетим», — подбадривала она Алексея, но тот не отзывался.
— Неужели это случилось ночью?
— Нет. Когда я стояла в очереди за билетом. Мне не хотелось вас расстраивать…
Джеймс выключил музыку.
Чтобы как-то отвлечь его от тяжелых мыслей, Шуля рассказывала про арфу, но только маленькую, которую она купила в эфиопской лавке, в надкупольной крыше храма Гроба Господня (она, конечно же, пригласит его в Иерусалим и найдет ему там достойную компаньонку), и с арфой поехала в Эйн-Карем, где среди всех красот находится женский французский монастырь. Там содержатся дети с остановкой в развитии, десятилетние выглядят как трехлетние. С ними работают волонтеры из разных стран, а она, Шуля, поддерживает их психологически. Один из волонтеров, отважный африканец Сет, выводит тех, кто способен передвигаться, за ворота. И вот она идет к ним навстречу, а они орут и извиваются, видимо, что-то с погодой, они чувствительны к любой перемене. Сет, потеряв контроль, пытается чуть ли не силой затащить их в монастырь, а они от него отпихиваются. Шуля достает из сумки арфочку и начинает перебирать пальцами веревочные струны. Монотонность движения ее пальцев попадает в унисон с монотонностью звучания — и дети затихают. Продолжая играть, она заводит их в монастырь. Сет захлопывает ворота.
— Мне бы не помешала такая арфочка, — вздохнул Джеймс и достал из нагрудного кармана стоевровую купюру.
— Прошу вас, купите от меня Алексею красивый венок. Надеюсь, наше общение как-то помогло вам справиться с чувством невосполнимой утраты…
— Да, конечно…
На прощание они обнялись. То, что произошло между ними, останется в ее памяти в виде бутылки вина под наклоном — пробкой вниз — помещенной рядом с «Титаником», золотой пепельницей и прочими вещами, имеющими уникальную судьбу.
— Товарищ Ленин боролся за жизнь и умер в неравной схватке с болезнью, а поэт, чтимый народом, вытворил над собой… Тьфу! — взвинтился на предложение о есенинском уголке командир эскадрильи Шелухин.
Беседа эта происходила в Красном уголке в четверг 23 сентября 1926 года и записана Федором Петровым, политруком 1-й Отдельной Краснознаменной эскадрильи истребителей в 9 ч. 10 мин. в городе Красногвардейске, в те годы переименованном в Троцк до высылки Троцкого из страны в 1929 году и расположенном в сорока с лишним километрах от Ленинграда.
Прохаживаясь от высоченного Ленина — тот стоял слева во весь рост, как живой, в профиль, с рукой в кармане, — до высоченного Ворошилова во френче с поворотом в три четверти и тоже с рукой в кармане, Шелухин принижался в росте. А уж то, что он чесал густые коротко остриженные волосы, делало из него бытовую личность. Хотя чесался он не по бытовому поводу — это исключено, а от зуда мысли.
Как выяснилось, взвинтил его не Есенин, а реорганизация в летном деле: штат эскадрильи сокращают с 289 до 153 человек. Мало того, отныне политаппарат будет представлен лишь помощником по политчасти.
— Разве реорганизация не исходит из положения о повышении боеспособности ВВС?
— Зуд новшества, и более ничего, — отрезал Шелухин.
Ленина и Ворошилова разделяло между собой красное полотнище «от ВЦИК — ВС и ВФ» со звездой и серпом-молотом, а объединял начертанный поверх лозунг общего свойства, им, Федором Петровым, не утвержденный: «Жизнь без труда — воровство, труд без искусства — варварство».
«Какая его муха укусила, что он разоткровенничался со мной? Я-то думал, что он едва ли может говорить со мной о делах, которые не касаются общего порядка. Но все-таки его разговор был настолько странен, что я решил его зафиксировать».
— Пертурбация отнимет боеспособность у эскадрильи. Создадутся лишние инстанции, груды бумажной волокиты… Дело было бы еще поправимым, когда бы командный состав флота соблюдал преданность лишь одному делу: строительству и мощи ВВС, и взаимоотношения личные не переносились бы на служебные. Словом, руки опускаются для работы, и хочется одного — удрать от преследований и грязи, имеющей целью подрыв авторитета.
Освещение ситуации имело тенденциозный характер. Не готовит ли ему Шелухин ловушку? Подозрение в предательстве (пока неясно, с чьей стороны) возникло и пошатнуло твердую веру в правоту начальника эскадрильи.
— Безобразиям в ВВС должен быть положен конец! Масса времени и сил уходит на предупреждение травли, которая ведется в отношении меня со стороны многих лиц, в том числе со стороны штаба ВВС, ПВО и прочих работников воздушного флота. Прежде всего это Медведев, Гусаковский, Жигалев…
Конкретно перечисленных Федор взял на карандаш. Далее вина легла не на отдельные лица, хотя и тут имена проскальзывали, а на весь летнаб, на засилье его в штабе: «Везде и всюду выдвигают летнабов и тормозят летчиков». Главной же бедой, по Шелухину, являлись старые офицеры.
— Штабовская клика выдвигает их везде и всюду. А они, находясь на ответственных постах, думают не о мощи воздушного флота, а об устройстве личной жизни, добывании денег на пьянку и разные «приобретения». Тот же Медведев купил ручной киноаппарат за 750 рублей. Постоянно говорят о командировочных, комбинируют с теми суммами, которые отпускаются на технические надобности, и, чтобы прибрать все к рукам, устраняют честных людей, которые могут этому помешать. Безвольные личности поддаются любому влиянию и по десять раз дают и отменяют приказы. Жигалев — нейтральность, он боится ввязаться и увязнуть. Не производит расходы на аэродромы. Смычковский аэродром обошелся в 13 000 рублей. Но выбирали они не поле, а постройки для штаба. Аэродром этот гробит машины — три уже вышли из строя. В этом отношении они не считаются с мнением летного состава!
Если верить Шелухину, а верить ему политрук Федор Петров обязан, для оздоровления работы воздушного флота необходима кадровая чистка и такое начальство, которое подберет хвост офицерью, внедряющему в ВВС буржуазные замашки.
— Мне, сподвижнику Чкалова, дали выговор с предупреждением! — воскликнул Шелухин и стукнул себя кулаком в грудь. — За что? За отказ выполнять идиотский приказ.
— Товарищ Шелухин, как политрук вверенной вам эскадрильи…
— При мне-то ты — гусь, а без меня они суп из тебя сварят. Понял?
— Товарищ Шелухин, благодарю за доверие, — пожал Федор Петров руку командира эскадрильи. — Мы-то с вами знаем, что «если враг в кровавом ослепленье осуществит коварный заговор…»
— «Клянемся мы, стальные наши птицы сумеют мощный дать врагу отпор», — подхватил куплет Шелухин и похлопал Федора по плечу. Дружеский жест, завершивший встречу, обнадежил: не сдаст командир эскадрильи своего политрука.
Курд разжалобился, однако просьбу отвезти русского туда, откуда он взял, оставил без внимания. Я дал Ване-субботнику маску и велел ждать в приемной. «Да низойдет благодать на страждущие души… Вы меня возьмете»? — спросил он с надеждой в голосе. Неожиданный поворот. Может, он и впрямь перед курдом-полицейским психа разыгрывал в расчете на дурдомовскую постель и харч?
Размышления прервал психиатр из Кфар-Сабы.
Срочно в ZOOM!
Что случилось?
Привезли репатрианта из бывшего СССР. Пожарные сняли его с крыши мэрии. На иврите не говорит. Непонятно, больной или хулиган. Помоги. Взгляни хоть одним глазком на трахнутого!
Дядька пенсионного возраста нехилой комплекции размахивал на экране красным флагом: «За нашу и вашу победу! Из-за карантина отменен парад на Красной площади! Среди красноармейцев были евреи, флаги Победы должны развеваться по всему Израилю! А главное — в Кфар-Сабе, где проживает горстка ветеранов партии! Пока они не сдохли от пандемической чумы, надо развесить по всему городу их фотографии…»
«Что он несет?» — спросил меня психиатр из Кфар-Сабы. Да ничего, говорю, такого, обычный советский бред. Психиатр из Кфар-Сабы велел передать ветерану, что наша страна поддерживает мирные инициативы, однако на государственных и муниципальных зданиях имеют право развеваться исключительно израильские флаги.
«Ты меня как переводчика вызывал в ZOOM или все-таки как врача?» — спрашиваю. «Как врача», — отвечает. Тогда говорю, отпусти его, он в полном порядке. И тут пенсионер сощурился по-котячьи и говорит мне: «Все понял. Это я перед израильскими козлами дурку валяю. Подтверди, что я псих. Иначе за доставку по скорой 700 шекелей слупят».
«Что же касается моей службы
то служу помаленьку
по всей вероятности
придется служить до перевыборов
проходит сейчас налоговая кампания
составление посевных списков
подходим к подоходному налогу
очень трудно поддается
выявление неземледельческих заработков
не окрепла еще гражданская сознательность».
Превращается ли отцовское письмо в стих при написании в столбик? Можно ли выжать из прозы поэзию?
Размышляя пространно, Федор Петров высматривал себе место рядом с какой-нибудь девушкой, желательно миловидной, пришедшей в клуб на культурное мероприятие. Состояло оно в следующем: «Блохин делал доклад — в перерывах зачитывались отрывки из художественных произведений, соответствующие моменту доклада, а созвучные ему отрывки музыкальных произведений исполнялись под рояль. Форма интересная при хорошем исполнении и массовом вовлечении».
Докладчика по гуглу не определишь. Блохиных — тьма. И чекистов, и репрессированных.
Миловидная девушка нашлась. Ее имя рассекречивает дневник. Мало того, она невероятно похожа на Анну, которая вот уже какой день вглядывается в фотографию, снятую в городе Троцке в конце 1928 года.
«Зовут ее Валя Н-ва. Что я могу сказать больше? Разве то, что на физ-ку смазливая д-ка и во всем остальном имеющая какие-то интуитивно-симпатичные задатки, какое-то созвучие. Может, ошибаешься, т. отсекр? Главное — я расшифрован порядком (мне прятать нечего), а она сплошная маскировка. Демаскировать — вот девиз».
«Т. Отсекр» и «Валя Н-ва» засняты на фоне обоев с военной символикой. Он в парадном кителе, знаки отличия на месте, нагрудные карманы застегнуты на круглые пуговицы, ремень, к которому прикреплена кобура, перекинут через плечо, галстук черный с белыми ромбиками. Сомкнутый в затаенной улыбке рот, волосы с есенинским зачесом, взгляд спокойный.
На Вале Н. — клетчатое платье с надставными плечами, треугольный вырез отложного воротника укорачивает шею. К нежной коже чуть асимметричного лица и глубоко посаженным раскосым глазам подошло бы что-то светлое, легкое. Есть у нее платье на Валю, тютелька-в-тютельку. Увидь она себя в нем, улыбнулась бы, разомкнула молчащий рот.
«Кто она? Будь я писателем, спросил бы у читателя в порядке обмена мнением. Поскольку я не писатель, а всего лишь читатель этой галиматьи, приходится отвечать самому себе!»
В порядке обмена мнением писателю этой галиматьи впору было бы ответить Федору Петрову его же словами: «Надоела неопределенность… Жизнь и время перевалили за стрелку часов. За окном ровно та же ночная тьма, то же небо, подернутое какой-то пылью».
И все же «жизнь и время» еще не «перевалили за стрелку часов». Об этом свидетельствует рифмованное посвящение Вале Н. от 20 октября 1927 года. Дата важна. В этот день Федор Петров сочинил свой первый и последний стих.
Федор Петрович желал Валю Н. с утра до вечера и с вечера до утра, но полного сближения не наступало. Стихи — да, мление и томление — да.
Брак на одну ночь — это разврат и распущенность.
Но ведь он готов жениться!
Без условий для семейного проживания?!
Условий нет, а любовь есть. Брак без любви куда страшней. Все равно что растение, выросшее без солнца и воздуха. Еще того хуже — брак сугубо постельный. Без тепла взаимного общения и уважения духовных интересов женщины — это суп без соли, жирное, питательное, калорийное, но свиное месиво, — думал он на голодный желудок.
— Самое, конечно, сложное в современном браке — это его неустойчивость, — рассуждал он при встрече с любимой недотрогой. — «Не сошлись характером», «не поняли друг друга», иначе говоря, «ножницы» в духовных интересах… «Ножницы» же эти — наследие капиталистического общества, результат материального неравенства, классового деления общества и отсюда — разнобоя в воспитании. Но, — заверял он Валю, — по мере укрепления социалистического общества и социалистической взаимности будет укрепляться и брак. Общность во всем — вот идеал, к которому они вместе будут стремиться.
Нет, нет, и нет.
— Так зачем же ты позвала меня в среду?
— Четверг не влезал в размер и не рифмовался с «разрушенными городами».
Не желает она, чтобы зажглось новое солнце!
Демаскировать Валю Н. не удалось. Такое возможно лишь при полном сближении.
На снимке 29-го года его рука грузом лежит на ее плече. Валя Н. смотрит прямо, видит насквозь. Взгляд как с расстрельных снимков. У Федора Петрова наган в кобуре. Без приказа он не стреляет. Разве что в щенка, наделавшего лужу.
Самоизоляция привела Шулю к неотвратимому решению, и она назначила Арону встречу в живописнейшем уголке Иерусалима, у источника, где произошло судьбоносное свидание двоюродных сестер, Марии и Елизаветы.
Эйн-Карем — излюбленное место туристов. Церкви, монастыри, кафешки и дорогие рестораны, при некоторых номера, если приспичит, но главное — природа, безлюдные тропы посреди волшебной горной растительности, которую никто пока что не отменил.
Школа, где училась Шуля, называлась «демократической». Там им честно рассказывали, что Эйн-Карем — арабская деревня и что минарет над источником возведен в шестнадцатом веке. Новых репатриантов, в большинстве своем антиарабски настроенных, возмущает соседство минарета с христианской святыней. Но даже в продвинутой школе новозаветные апокрифы не рассматривались, упор делался на ханаанейский период. Тогда, более трех тысяч лет тому назад, неподалеку от источника было крупное поселение, а в период Второго Храма к нему прорубили тоннель.
Деревня как цвела с ханаанейских времен, так и цветет, разве что вода в источнике утратила божественную силу. Прежде паломники уносили отсюда увесистые бутыли, теперь же при подходе к источнику выставлен предупредительный знак на четырех языках: «Вода не для питья». Что ж, протухает и святое.
Цвел миндаль, Арон опаздывал на 15 минут.
Обойдя источник справа, Шуля круто взяла в гору. С верхотуры открывалась панорама монастырского сада с виноградными лозами и грядами разноцветных распускающихся тюльпанов. Ворота французского монастыря, где содержались дети с остановкой развития, были закрыты, но Шуля знала код. Медленно расходящиеся железные махины распахнулись. Навстречу ей по огромному пустому двору бежал араб-охранник.
— Нельзя, госпожа Альтер, нельзя, — махал он руками, — карантин! Волонтеры уехали…
Неожиданное появление человека на экране монитора теперь вызывает страх.
— А кто с детьми?
— Матушки.
— Как они справляются без волонтеров?
— Никак.
— И что же будет?
— Таков указ министра здравоохранения, — развел он руками. — Медсестры заходят в масках и костюмах, дети при виде их истошно кричат. Бедные матушки не могут привести их в чувство. Плохое время для этих детей, госпожа Альтер. Спасибо, что не забываете.
Вдыхая аромат бело-розовых цветов миндаля, Шуля думала о том, сколь мелки ее переживания по сравнению с тем, что рассказал ей араб-охранник.
В сумке трещал телефон. Арон прибыл, ждет ее у источника.
Машина остановилась у входа в ресторан-курильню с двумя черными иероглифами на золотом фоне. Внутри — сплошные зеркала: слева, справа, в глубине и даже на лестничных пролетах. В кассе тучный китаец, голый по пояс, перекидывает костяшки счетов: он почти полностью загораживает собой длинную комнату, где в полутьме виднеются силуэты людей. Китаец с бульдожьей мордой ведет его в отдельный кабинет. Влюбленная парочка воркует по-английски над огромным блюдом с перламутровыми лангустами, на столе — гора полых пунцовых панцирей. Китаец — впереди, он — за ним. Поднявшись по лестнице, он оказывается в пустой комнате со створчатыми дверьми, на каждой — по зеленому дракону.
Бородин должен быть здесь через десять минут. Он прибыл из Уханя в Пекин за два дня до начала слушания дела по поводу ареста его жены Фани. Анатолию Канторовичу, юридическому советнику посольства, предстояло защищать Бородину перед китайским судом.
— Что подать, мистер? — спросил китаец.
— Байцзю, бутылку минеральной воды.
Духоту пекинского лета 1927 года раздувал вентилятор. Его лопасти, как в прошлые лета, двигались с той же скоростью по часовой стрелке, а вот лопасти советской машины, внедрявшей революционный дух в китайские массы, утратили прежний ритм движения, а порой и вовсе крутились впустую. И все — из-за заклятого врага Советов, титулованного бандюги Чжан Цзолиня, возглавившего Армию Умиротворения Страны. Теперь он распоряжался сухопутными и морскими силами, к нему же примкнули и белоэмигранты.
Все усилия СССР, в первую очередь огромные деньги, затраченные Страной Советов на создание аналога в Китае, провалились этим летом. Огромный штат полпредства с агентурной сетью на Юге и Севере оказался неспособным поднять феодальный Китай на революцию. Cвой первый научный труд по истории Китая Анатолий Канторович посвятил особенностям местного феодализма. Он пытался объяснить, почему Китай пока еще не готов совершить решительный прыжок в социализм, минуя капитализм. Предисловие к книжице написал вождь Коминтерна Карл Радек, за что его похвалил Троцкий. В пику Сталину, требовавшему от советского аппарата мобилизовать китайскую армию рабочих и крестьян. Июньский призыв Сталина всполошил левое крыло гоминьдановского правительства, и оно, порвав с коммунистами, пошло на союз с Чан Кайши. Что и привело к провалу нынешнего этапа революции.
Снизу доносился стук костяшек домино, слышались удары гонга и завывания однострунной скрипки. Несогласованный этот шум перекрывали разрывы петард.
Бородин, разумеется, немало постарался для того, чтобы Сталин вверил ему миссию политического советника Китайской национальной народной партии. Выступая на конференции в Кантоне, Сунь Ятсен сказал: «Чтобы учиться у русских революционеров, я пригласил Бородина в советники… Учитесь у него»!
Совместно с Сунь Ятсеном им удалось отразить японскую агрессию и объединить Китай. В 1923 году при содействии Бородина национальная партия получает огромную военную и финансовую поддержку от Коминтерна. Кроме того, страна Советов берет на себя содержание Института подготовки крестьянских кадров. Одним из его директоров был Мао Цзэдун, а Академию военной школы для подготовки революционных офицерских кадров возглавил в 1924-м Чан Кайши. Все было отлажено — и поставки советского вооружения, и график работы полпредства. И тут произошло непредвиденное — Сунь Ятсена постигла смертельная болезнь. Бородин не отходил от постели умирающего. В газетах писали, что великий китаец передал русскому важное духовное послание. Бородин ему внял, но не успел претворить в жизнь. Из-за Чан Кайши. Тот немедля принял на себя политическое руководство партии, и к 1925 году, при финансовой и кадровой поддержке СССР, прибрал к рукам всю страну.
Послышались шаги. Рослый Бородин в кителе и брюках, заправленных в голенища сапог, бодрой походкой следовал за китайцем.
Бородин извинился за опоздание и долго ворочался в плетеном кресле в поисках удобного положения для своего весьма отяжелевшего тела. Облик Михаила Марковича Бородина (на самом деле Грузенберга) хранил в себе черты еврейского подростка из штетла, влюбленного в «Капитал» Маркса. При этом он был по-гитлеровски прилизан, черные, уже начавшие редеть волосы рассекал косой пробор.
От рисовой водки Бородин отказался, но лягушек со змеями откушал бы с радостью.
Анатолий Яковлевич ударил в гонг. Явился китаец.
— Рагу из лягушек, йес. За змеями, мистер, следует спуститься на кухню: клиенты выбирают сами.
— Пока давайте рагу, за змеями спустимся позже.
— Собственно, вы в курсе наших дел, — сказал Бородин, когда китаец ушел. — Из новенького — депеша от маршала. Принес его некий мандарин. Вдобавок к письменному кое-что передал устно…
— Нельзя ли взглянуть на послание? — спросил Анатолий Яковлевич.
Михаил Маркович пошкрябал усы, пригладил волосы и предложил спуститься на кухню.
Свет электрических лампочек, подвешенных под самым потолком дробил темноту. Шумели вентиляторы, тщетно пытаясь разогнать горячий воздух. Китаец подвел их к проволочному ящику с копошащимися в нем змеями разных цветов. Переплетенные между собой, они медленно извивались перед глазами. Повар в зеленом фартуке встал у ящика. В руке у него была специальная вилка.
— Какую желаете?
С трудом преодолевая отвращение, Канторович ждал, когда Бородин выберет себе змею.
— Настоящий гурман, еще на начав есть, смакует удовольствие. Змеи, они ведь тоже разные. Иные как резина… А вот у этой, — ткнул он пальцем в жирный темный бок, — должно быть нежное, сочное мясо. С привкусом судака.
Чуть приоткрыв ящик, повар с молниеносной быстротой выхватил бородинскую избранницу, отсек ей голову и стянул с нее кожу.
— Здесь вкусно стряпают, — сказал Бородин, когда они вернулись наверх. — Прости, Канторович. Я жадничаю. Напоследок хочется до отвала наесться змеями да лягушками. А пока будем Фаню выцарапывать, — вздохнул Бородин и вытащил бумагу из сумки.
«Многоуважаемый высший советник! В то время, когда ваша супруга проезжала Нанкин, в этом районе происходило усиленное передвижение войск. Я был обеспокоен тем, чтобы она не пострадала от какой-либо несчастной случайности, и поэтому пригласил ее сойти на берег. Так как на берегу в Нанкине безопасность вашей супруги не могла быть обеспечена, я просил ее проехать в Цинаньфу. Не беспокойтесь за судьбу вашей супруги — она рассматривается нами, как почетная гостья».
— Надеюсь, устное поручение маршала существует в письменном виде?
— Да.
«Продолжение военных действий между Югом и Севером может повлечь за собой международные осложнения такого порядка, что создастся угроза, в частности, для Китая и Советской России. Тогда супруге г-на Бородина будет угрожать опасность. Если бы г-н Бородин мог употребить свое влияние, чтобы добиться заключения перемирия между Югом и Севером, то тем самым была бы оказана большая услуга делу всеобщего мира, в частности, от этого выиграли бы интересы Китая, Советской России и была бы обеспечена безопасность его супруги».
— То есть Чжан Цзолинь перелагает миссию на вас, и, если вам удастся ее выполнить, отпустит Фаню? Или отпустит вне зависимости от исхода дела?
Принесли лягушек, лежащих кверху лапками в густом коричневом рагу.
Завернув салфетку за ворот кителя, Бородин предложил Канторовичу угоститься.
— Уверяю вас, это очень вкусно, — облизал он лапку, — но с лягушками, так уж и быть, приставать не стану. Вот когда подадут змею…
— Так что же вы ответили?
— Если Чжан Цзолинь полагает, что, задержав мою жену, он принудит меня занять определенную позицию в вопросах войны и мира между Югом и Севером, то, увы, придется его разочаровать. Что же до безопасности моей жены, ее судьба находится в руках китайского народа, который, я уверен, сумеет ее защитить.
— А если не сумеет?
— Выскажись я в нынешней ситуации за мир между Югом и Севером, это навлекло бы на меня справедливые обвинения, — пробормотал Бородин, не подымая головы от блюда с лягушками. — Мол, за жену готов отдать все. Воспротивься же я предложению наладить мир, истолкуют как личную обиду за арест жены.
— Да… После разгрома полпредства мне боязно своих оставлять. Даже при усиленной страже.
Подали змею, нарезанную на кругляшки.
— Непростой период мы переживаем в Китае, — изрек Бородин, наткнув кругляшок на вилку. — Предатели вокруг. Империалисты и белогвардейцы сжимают нас в кольцо. Но мы с тобой, Толя, знаем, как отсечь змее голову. — Кусни, — протянул Бородин вилку.
— В жару мяса не ем, спасибо. Возьму себе лепешку с зеленью, для компании.
— Соблазнительно ты попиваешь байцзю, — дунул в усы Бородин, — пожалуй, придется нарушить сухой закон. Но Фане не скажем!
Он ударил в гонг, китаец принял заказ и вскоре вернулся с графином и лепешкой.
— Тяжело нашим женам приходится, твоя, небось, за тебя и за сына боится, а моя и вовсе в тюрьме сидит. — Бородин отер рот от змеиного соуса и пригубил водку. — За них, за декабристок!
Выпили. Бородин положил перед Канторовичем машинописный лист.
— Нота Литвинова. Косвенно касается Фани, а прямо — всех нас.
«В последнее время в связи с обыском в советском полпредстве в Пекине штаб Чжан Цзолиня начал публиковать списки „документов“, якобы захваченных в канцелярии военного атташе и в квартирах сотрудников полпредства. Кроме того, штаб Чжан Цзолиня включает в число этих документов и те, что якобы были найдены при обыске советских дипломатических курьеров, плывших на пароходе „Память Ленина“ и арестованных полицией в Нанкине. Иностранная пресса публикует тексты этих „документов“, переданных их корреспондентами по телеграфу из Пекина, делая вид, будто она верит в их подлинность, комментируя их вкривь и вкось, делая выводы, нужные и удобные тем правительствам, которые поощряли налет на здание полпредства, если не являлись его инициаторами.
Штаб Чжан Цзолина пока публикует только списки „документов“, не приводя их подробного содержания. Единственный документ, фотография которого пока опубликована в газете „Норт Чайна Стандарт“ в Пекине, носит все признаки подложности. Автор подделки, не зная, очевидно, что в СССР уже десять лет введена новая орфография, пользуется старой орфографией, притом с массой грубейших ошибок».
— Насчет орфографии — пожалуй, единственный аргумент, да и тот жалкий, — вздохнул Бородин. — Что мы с этого имеем? — постучал он острым ногтем указательного пальца в ноту Литвинова.
— Это не по моему департаменту, — ответил Канторович, — я адвокат, но не политик.
— Дело швах, Толя. Если честно, изъято множество документов. Секретные шифры, списки агентуры, документация на поставку оружия компартии Китая, инструкции по оказанию помощи в разведработе. Кое-что уже просочилось в английскую и белогвардейскую прессу. В связи с этим Москва отзывает весь состав полпредства.
Права Фаня, нельзя Бородину пить. Болтает лишнее. Кругом уши…
Испросив прощения, Канторович оставил Бородина. Туалет был в конце коридора. Проходя мимо соседней двери, он раздвинул створки. Так и есть. Потные бородатые незнакомцы обмахивались веерами — для прослушки им пришлось отключить вентилятор. Не покрытый скатертью столик заставлен тарелками и соусницами. Камуфляж.
Канторович по-английски извинился за беспардонное вторжение — спьяну-де ошибся дверью, — и, забыв про туалет, ринулся к Бородину с неприятным сообщением.
— Напугал моих ребят! — смеялся до слез Михаил Маркович. — Закажу-ка я им лягушек, а то с трех часов сидят голодные…
На звук гонга прибежал все тот же китаец. По мере нарастания заказов лицо его добрело и уже не казалось бульдожьим.
— Бери лобстеров, раз мяса не ешь. Гурмань за всех. Как юридический советник ты покинешь Китай в последнюю очередь. А что жена рассказывала про погром?
— Она видела, как выводили из здания китайских коммунистов. Китаец, который нас обслуживал, вбежал в квартиру с криком: «Миссис, Чжан Цзолинь пришел!» Александра кинулась из дому и увидела жуткую картину: наш лучший друг Ли Дачжао и его товарищи были связаны и сильно избиты, особенно Ли Дачжао, его трудно было узнать. Ли обожал нашего сына, часто приходил в сад полпредства, чтобы с ним поиграть. Он был ласковым, очень любил детей…
— Скоты! — процедил Бородин сквозь зубы. — Чтобы превратить праздник трудящихся всего мира в день траура, они прибыли за имуществом казненных именно 1 мая! Чтобы поразить ужасом сердца коммунистов, они избрали медленное удушенье, мучительную средневековую казнь. Ненавижу!
Кулак Бородина расколол тарелку из-под змеи надвое.
На звук прибежал китаец с тряпкой и подносом. Бородин отправился в туалет.
Канторович достал из портфеля досье с показаниями шанхайского генконсула Линде, взятого у капитана парохода «Памяти Ленина».
В нем говорилось, что захват парохода войсками генерала Чжан Цзолиня произошел 28 февраля 1927 г. под Нанкином. Советский пароход «Памяти Ленина» вышел из Шанхая ранним утром 27 февраля. Он плыл в Ханькоу за грузом чая для Совторгфлота. Около полудня раздались сигналы, пароход остановился. Была спущена якорная цепь. К «Памяти Ленина» подошло китайское военное судно во главе с адмиралом Ху, морскими офицерами и моряками. До своей «адмиральской» карьеры Ху был агентом Чжан Цзолиня в Нанкине и Шанхае, знал все русские пароходы, их расположение и капитанов. Офицер, проводивший досмотр вещей Бородиной, имел при себе фотографию досматриваемой и спросил ее по-английски, жена ли она Бородина. Ее и ее каюту досматривали трижды: дважды китайцы, третий раз — белогвардейцы.
Кантрович еще раз пробежал текст глазами и заметил ошибку в фамилии Фани. Товарищ Ф. Линде ослышался и написал «Гроссберг» вместо Грузенберг.
Опять Линде… Наш родился с именем Фридрих, и тоже в Латвии. Наш по отчеству Федорович, а генконсул — Вильгельмович. Наш родился в 1891-м и погиб в 1917-м, а этот родился в 1892-м. В последний раз его видели на посту помощника заведующего 2-го Западного отдела НКИДа в 1934 году. Канторович, сотрудник того же НКИДа, вероятно, мог знать, куда подевался Вильгельмович после 1934-го, но его не спросишь — он пока в Китае.
Да и кому это интересно? Кому интересно следить за тем, как упертые китайцы, не нашедшие при суточном обыске парохода ничего подозрительного, раскапывают угольную яму? Черные от пыли, они перештифовывают сто тонн угля, и вот находка! Ручной саквояж со старыми серебряными вилками и ложками, щипцами для завивки и несколькими книгами на китайском и русском. Начинается допрос. Механик вспоминает немку, следовавшую в Шанхай с подобным саквояжем. Кто такая, почему везла в Шанхай книги на чуждых ей языках?
Волны прибивают к берегу водоросли с запутавшимися в них вилками, ложками и щипцами для завивки. Время немецкой дамы остановилось, а море продолжает играть в бирюльки с потускневшими серебряшками. Желеобразные ковидные медузы валяются на песке. Пляж запустел, медузы, высыхая, становятся подобием сдутых воздушных шариков. Море сторожит полиция. За несанкционированный выход на пляж штраф 400 шекелей. Она бы рискнула, да отменили автобусы, поезда и маршрутки. Клаустрофобия. Может, она когда-то сидела в тюрьме, и ковид вернул боязнь замкнутого пространства?
«Память Ильича» стоит на якоре.
Бородин с Канторовичем сидят в ресторане-курильне, а Анна бежит вверх по лестнице к Обители Безмятежных. Справка в кармане, маска у подбородка.
Закрытие воздушных и земных границ вызывает одышку при подъеме. Или виной тому угольная пыль, засевшая в ноздрях?
Кипарисы у продолговатого двухъярусного здания, выстроенного в позапрошлом веке на деньги итальянского филантропа, разрослись до небес. Оплетенные красными и белыми бугенвиллиями, они буравят острыми верхушками неподвижный воздух. Полная луна освещает зубчатые стены Старого города. Лучшего вида для безмятежных и вообразить невозможно. Филантропический проект в помощь бедным еврейским жителям Иерусалима — 28 полуторакомнатных квартир — теперь оплачивают богатые туристы. Кстати, годы окончания строительства совпали с эпидемией холеры в Старом городе. Прежде люди боялись жить вне городских стен, а в холерное время пошли на риск.
Обитель Безмятежных, на иврите — мишкенот шаананим, — служит гостиницей, но и она пустует. Разномастные голодные кошки, которые обычно кормились у номеров, где сердобольная безмятежность держала миски для объедков, — обступили Анну со всех сторон. Еды в мисках нет, дом Конфедерации, что на несколько пролетов выше, темен, там тоже нечем разжиться. А они знай себе трутся об ноги, плетутся за ней, поджав хвосты, по ступенькам к мельнице Монтефиори. Скучают ли бездомные кошки по людям? По мельнице — точно нет. Развернулись по команде — и в приют.
Пора и ей.
Ее ждет генерал Ху в сопровождении военных. Среди них — какой-то белогвардеец в китайской офицерской форме. Все по новой.
Осмотр диппочты, детальный обыск всех служебных помещений.
Дорогу к причалу преградило огромное мясистое алоэ с красными бутонами. По пути сюда она его не видела. И на колючую проволоку, оградившую несколько камней, не натыкалась. Иерусалим постоянно копают. Где ни копнут, что-нибудь найдут.
В присутствии белогвардейцев шаньдунской армии Фаню обыскали по новой и нашли-таки прежде не замеченные визитные карточки на китайском и английском языках. Из архива судовой ячейки изъяли все протоколы. 3 марта около 9 часов утра Бородина и дипкурьеры были сняты с борта парохода. Дипкурьеры вернулись в полдень, а Фаня к вечеру. Ее сопровождала одна из жен Чжан Цзунчана, агента Чжан Цзолиня.
Ночью Фаню и дипкурьеров опять увели, но уже под конвоем. Капитан «Памяти Ленина» взял под козырек, в душе же развел руками, — куда теперь? На самом деле, первые два месяца Фаня просидела в заложницах в доме той самой жены Чжан Цзунчана, после чего была посажена в тюрьму.
Анна вошла в дом, нажала на «Enter».
— Прочли? — услышала она голос Бородина.
— Что?
— Я обращаюсь не к вам, а к товарищу Канторовичу.
От Бородина исходил неприятный запах, лицо и волосы были мокрыми. Видимо, змеи с лягушками, политые водкой, не ужились в желудке.
— Этот документ мне известен, — ответил Канторович. — Он приложен к делу вместе с показаниями вашей супруги.
— Ты видел Фаню в тюрьме?!
— Разумеется. И ее, и дипкурьеров.
— Вот ведь, зараза! — Бородин разлил оставшуюся в графинчике водку. — Скрытен…
Бородин прикидывался. Он был осведомлен и об их встречах, и о том, что единственное свидание с женой получил по его ходатайству.
— Что ж, пора рубить змее голову… — Бородин ударил в гонг. — Чай и счет, — велел он китайцу. — Хватит церемониться, Толя! Клубок китайского судопроизводства распутан… По праву экстерриториальности мы вообще не подвластны их законам…
— Объясните это Чжан Цзолину… Со своей стороны постараюсь вести защиту, как учил меня отец. С умом. Без высокомерия, дружелюбно, но твердо.
— Яков Абрамович Канторович?
Прикидывается ли Бородин, демонстрируя удивление, или действительно никогда не связывал в уме два этих имени?
Китаец поставил чайник и маленькие пиалы, Бородин заплатил за все.
— Твой папаша был ярым поборником права… А я во имя общего дела пускался на аферы… — Бородин рассмеялся. Чай и смех разгорячили его. Он расстегнул китель, возложил руки на свободно дышащий живот. — Слушай, Канторович, жизнь — афера провальная. Соблюдай права или не соблюдай, победит смерть. Чем крупнее играешь, тем она ближе… — Бородин погрузился в раздумья. — Товарищ Ленин высоко ценил мои способности в вопросе экспорта русской революции… Доверял мне опасные дела. Однажды я облапошился. Мне было поручено доставить драгоценности царской семьи американским коммунистам. Опасаясь слежки, я попросил австрийца, попутчика на корабле, позаботиться о моем багаже. Приплыли в Чикаго. Я отдал ему чемоданы, — он-то не знал, что вшито в подкладку, — и свез их по указанному адресу. По сей день их никто не может найти… Борьба за мировую революцию вынуждена терпеть издержки.
Канторович смекнул: двести тысяч долларов, которые Бородин уже заплатил судье Хо за Фаню, возможно, взяты из подкладочной кассы, деньги-то немалые…
— Не все идет гладко, — вздохнул Бородин, утирая усы. — При жизни незабвенного Сунь Ятсена слова Ленина о том, что мы непобедимы, поскольку непобедима мировая революция, звучали, как постулат.
— Таковы они и по сей день, — заверил его Канторович.
— Тогда провал с Китаем будем считать временным. Он — на моей совести. И за это придется отвечать.
— А если переждать с Китаем, а пока попробовать Вьетнам?
— Над этим работаем, — подмигнул Бородин. — Теперь к насущному: Фане готовят судьбу Ли Дачжао. Статья 101. Пожизненное заключение или смертная казнь. На сделку с Чжан Цзолинем я не пойду.
— Все зависит не столько от меня, сколько от судьи Хо. И тут вы умно распорядились финансами.
— Мои мальчики умеют делать пиф-паф, — сказал Бородин, застегивая пуговицы на кителе. — Надеюсь, они все еще заняты лягушками и нас не слышат. Провалишь защиту — расправлюсь с тобой сам. Поможешь судье Хо — озолочу.
— Михаил Маркович, пиф-паф умеют делать не только ваши мальчики. Я служу честно. Передайте, кому сочтете нужным, мои слова: как только приговор будет озвучен, судья Хо и Фаня должны исчезнуть из зала суда. И я исчезаю, с вашего позволения. Без меня Александра не ложится спать.
— Дело молодое, — разгладил Бородин прилипшие к щекам усы. — Надеюсь, благодаря тебе, и нам Фаней подфартит.
Иерусалимское солнце развеяло китайскую тьму. Теплый ветерок сдувал с акаций лиловые лепестки. В легком светлом платье, которое прекрасно сидело бы на пассии Федора Петрова, и в удобных неизвестно откуда взявшихся босоножках, Анна добежала до Ботанического сада. Там, в пруду, полно всякой живности. Плавают самодовольные жирные карпы, — знают, что никто их не выловит, — ловля и кормежка под запретом; крякают вертлявые утки и квакают зобатые лягушки. Этих слышно издалека. Память пахнет лягушачьими лапками в соусе, а тут, за закрытыми воротами — живые лягушки, взглянуть бы на них хоть одним глазком… Не выйдет. Терпи, законопослушный гражданин, мы боремся за твое здоровье. Ходи с запечатанным ртом, самосовершенствуйся в изоляции по предписанию ВОЗ. «Не пей воду из святого источника, она может оказаться заразной», — бурчала она себе под нос по дороге в Эйн-Карем.
Францисканский монастырь был закрыт, однако духозахватывающий пейзаж никто не отменял. С небольшой полукруглой балюстрады, до которой они шли вверх по широкой пологой лестнице, открывался величественный вид на вади и гору напротив. По школьной памяти, в этом монастыре хранились средневековые карты Иерусалима, и Шуля думала удивить Арона тайным знанием. Да незачем. То, что он к ней никак, стало ясно, как только они ступили на лестницу, а то, что он ей нужен только из-за чемоданов, стало ясно, когда они отдыхивались у балюстрады.
— Запаршивел? — спросил он, уловив на себе Шулин взгляд. — Маска, каска, водолазка…
Она молчала, глядя в еловую пропасть, над которой висел в воздухе ярко-коричневый вагон-скотовоз, и думала об Ароне плохо: «Эх ты, бескостная мужская особь, скульптура из мягкого туфа с инкрустированными глазами»…
На самом деле, парящий в небе призрак Катастрофы держали на себе стальные рельсы, а сами рельсы — железная конструкция. Но издалека был виден лишь вагон, символ мемориала Яд Вашем, подпорки сливались с природой.
Шуля так и не поведала Арону о приключениях в городе Джойса (вернувшись в Израиль, пробовала читать его по-английски, не осилила) — о «Титанике», сделанном руками простого таксиста, которого Алексей со свойственной ему страстью к гиперболизации повысил до профессора философии. Она сказала одно — то, из-за чего и назначила ему свидание в благодатном месте, — для работы ей нужны чемоданы, не только блокнот, о котором она просила его прежде.
Они спустились к машинам, те стояли по обе стороны Источника. Как Мария с Елизаветой. Непригодная для питья вода струилась по внутренней замшелой стене, скапливалась в забитых всяческой дрянью лунках и выливалась обратно.
— Унитаз Джеймса! — оживилась Шуля.
Источник, несмотря на грязь, обладал живительной силой.
Навстречу шла Анна в светлом коротком платье.
— А ты откуда?
Что за глупый вопрос? Из китайского ресторана.
— Он открыт? — удивилась Шуля.
— В 27-м году был открыт. Там даже разрешалось курить в помещении.
— Угощайся, — Шуля достала из сумочки портсигар.
— Она не курит, — ответил за нее Арон.
— Вы похожи на женщину, о которой рассказывала монахиня Феодосия.
— А это что? — спросила Шуля, указывая пальцем на рубцы.
Шуля, конечно же, догадалась, что перед ней та самая Анна, которую, по ее совету, следовало бы оттрахать. О плачевном результате Арон ей не докладывал. Сам дурак. Шуля тут уж точно ни при чем.
Чтобы отвести разговор от неприятной темы, Арон рассказал женщинам, как Альберто Сорди посадил всех своих возлюбленных на колесо обозрения, и они, проплывая друг под дружкой, болтали в воздухе стройными ногами.
— Мечта идиота, — фыркнула Шуля и, натянув на пальцы красные перчатки, склонилась над лункой. Анна последовала ее примеру. Вторая лунка была забита доверху, в Шулиной было небольшое углубление.
— Если я не ошибаюсь, у тебя были какие-то проблемы с самоидентификацией, — как бы между прочим бросила Шуля, собирая в пучок непослушную рыжую копну. — Арон, найди нам какие-нибудь подходящие палки или железки!
— Получив благовещение от архангела Гавриила, Мария отправилась из Назарета в Эйн-Карем. Услышала глас — и в дорогу, сто пятьдесят километров на осле, по бездорожью… Все те, кто по зову архангелов или Всевышнего пускались в рискованные путешествия…
— Не темни, — поморщилась Шуля, извлекая из лунки грязный полиэтиленовый мешок. — Я спрашивала про шрам и самоидентификацию…
— Об этом знает Арон.
Шуля кивнула, счищая пилкой для ногтей липкий нарост.
— И что же за новость пригнала сюда Марию?
— Новость такая, что немолодая двоюродная ее сестра Елизавета понесла… Около трех месяцев Мария прожила у Захарии и Елизаветы. Вон там, на месте белой церкви, был их дом. Можно навестить.
— Врубайся в реальность, детка!
Выбравшись из-под сени источника наружу и сняв перчатки, Шуля достала сигарету. Анна пристроилась рядом. Спросила, давала ли Шуля Алексею Федоровичу задания на дом.
— А вот это пассе, — вздохнула Шуля.
— Нет, это реальное. И вы — единственный живой источник…
— Ха-ха! Этот источник следует прочистить!
Из орудий, доставленных Ароном, Шуля выбрала кривую железяку. Завязив руку по самый локоть, она выуживала железкой из отверстия вонючее содержимое и сбрасывала его в пакет, который держала наготове Анна.
Святая вода начала стекать в лунку.
Она стекала и не возвращалась вспять.
Сантехническое чудо свершилось.
В машине Арон аккуратно описал Анне ситуацию с чемоданами. Спросил, как ей понравилась Шуля.
— Сердечная. Не всякий психолог возит своих пациентов в Абу-Гош… Если это ее вещи, пусть забирает. Материал в компьютере.
На вопрос, хотела бы Анна еще раз повстречаться с живым источником информации, она покачала головой. Во всяком случае, не сейчас, когда она занята поисками Фани.
— Тоже родственница Алексея Федоровича?
Анна молчала.
— А когда можно будет познакомиться с результатом исследования?
— Никогда. Как только будет поставлена последняя точка, я уничтожу директорию.
— В пику Шуле?
— Нет. Просто важно кое-что вспомнить…
— Может, тогда имеет смысл обратиться к началу начал?
— А где оно?
— На горе Кармель, в пещере Мислия. Там обнаружили кости грызунов двухмиллионной давности. Эти мили-фрагменты смогут много чего поведать.
— О чем?
— О человечестве. Получается, оно покинуло Африканский континент в Ледниковый период, а вовсе не после того, как он завершился. Вообрази: Homo Sapiens уже на заре своего существования умел приспосабливаться к любым условиям.
— Прозорливости ему это не прибавило, — усмехнулась Анна. — Прости, я опаздываю на суд.
Защита состоялась. Пока она тщательно мыла руки кусковым мылом по рекомендации министерства здравоохранения, Анатолий Канторович успел сказать свое слово и даже занять свое место. Сидя между Фаней и дипкурьерами, он слушал оправдательный приговор. Судья Хо держался спокойно. По завершении суда началась какая-то суматоха, судья и Фаня потерялись из виду. Как выяснилось позже, судья Хо сбежал на иностранную концессию в Тяньцзинь, за что его жена, две дочери и брат поплатились жизнью, Фаню же назначили в розыск.
Жужжали телефонные провода, газеты, непременно с ее фотографией, пестрили пространными сообщениями. За поимку целой Фани была объявлена награда в тридцать тысяч долларов, за одну голову на десять тысяч меньше. Китайские полицейские искали повсюду полных, чернявого вида, дам.
Шпики и белогвардейцы оцепили посольский квартал в Пекине. Дабы полицейские могли беспрепятственно вести наблюдение за автомобилями, поперек улицы, ведущей к полпредству, выкопали яму и вывесили плакат «Ехать медленно!» Хотя машин в тогдашнем Пекине было мало. Ездили на рикшах. По словам американского журналиста, «город был перевернут вверх дном, велась слежка за поездами, совершались налеты на подозрительные дома». В Тяньцзине проверяли каждый пароход.
Советские спецслужбы обвели китайцев вокруг пальца, публикуя в зарубежных газетах сообщения о том, что Бородина прибыла во Владивосток на японском пароходе и уже с борта передала свои впечатления от тюрьмы и суда в Пекине. Особая благодарность была выражена ее защитнику Канторовичу, который со всей ответственностью подошел к процессу и, не щадя сил и энергии, довел его до благополучного исхода. Выждав десять дней, газеты опубликовали интервью с Фаней в «Сибирском экспрессе», официальное же заявление было сделано ею из Москвы.
Судьба самого экипажа не интересовала никого. Посему моряков держали в зловонной тюрьме, спали они на голом кирпичном полу, ходили босые и полураздетые. Некоторые, в том числе капитан, содержались в одиночках на особом режиме. Ни суда, ни следствия. Проведя в таком положении больше года, экипаж в сентябре 1927-го обратился за помощью в цзинаньскую судебную палату: «Мы, сорок семь моряков парохода «Память Ленина», арестованы военными властями без всяких обвинений. Лишь после пятидневной голодовки нам объявили, что арест связан с делом Бородиной. Но она давно на свободе, а мы сидим».
Бородина действительно находилась на свободе, но не в Москве, а в Пекине, в гостеприимном доме, расположенном в сказочном уголке старого города. Постройка с традиционным внутренним двориком, окруженным по периметру жилыми комнатами, утопала в саду. Изначально дом этот принадлежал учителю русского языка, осевшему в Пекине до революции. Теперь же учитель делил его с обаятельным чудаком, известным китаистом Петром Антоновичем Гриневичем. Последний, в свою очередь, был ближайшим другом Анатолия Яковлевича и посему согласился спрятать Фаню. Под прицельным взглядом Канторовича, обитавшего с семьей в соседнем доме, прозванном Гриневичем «развалиной древнего Пергама», Фаня пекла на кухне штрудель, а Канторович читал ей Диккенса. Чтение продолжалось и во время сладостного чаепития. «Ты любишь Диккенса, как хахам Тору», — подтрунивал над ним Гриневич, но слушал с неизменным удовольствием. Фаня вязала, прихлопывая зевки ладонью. Эта шапочку вручат «Арабчику», смуглявому и не по годам развитому отпрыску Канторовича, после того, как вязальщицу посадят на пароход.
Гриневич и Канторович покинут Пекин в 1928 году.
До своего ареста в декабре 1937 года Гриневич будет преподавать древнюю историю Китая в Институте востоковедения. Как и Анатолий Яковлевич, он будет обвинен в шпионаже и расстрелян 14 марта 1938 года.
Бородин продержится дольше всех. После возвращения в СССР ему простят провал в Китае, и он займет пост замнаркома труда, затем замдиректора ТАСС и главного редактора Moscow News.
В начале войны по предложению председателя Совинформбюро его назначат главным редактором этого органа. Видимо, с подачи того же председателя, он окажется впутанным в деятельность Еврейского антифашистского комитета, и в 1949-м, в год провозглашения Китайской Народной Республики, будет арестован как член ЕАК. Скончается в Лефортовской тюрьме в мае 1951 года от побоев во время следствия.
Китай победил.
Отменен строгий карантин.
Разрешено ходить в гости.
Сюда едет Шуля за чемоданами.
И Федор Петрович — на похороны.
Лучше бы отдать чемоданы ему. Хотя хлеб из города в деревню сподручней возить в холщовом мешке.
Он сядет в поезд, на сей раз не в Ленинграде, а в Троцке (на прощание Шелухин по-отечески похлопает его по плечу), займет место, соответствующее чину политрука эскадрильи, скажем, у окна, на откидном сиденье. Когда поезд тронется, он достанет из мешка последнее отцовское письмо, полученное им давненько, в конце июля, — а сегодня 22 октября 1927 года — и будет читать его, разделяя в уме на отдельные предложения.
«Здравствуй мой дорогой…
Каждое твое письмо ложится яркими лучами на мое сердце
ведь ты гордость моей жизни
моей жизни идеал…
хочется поговорить с тобою.
Был я на днях у фельдшера, врача-то нет,
определил, что у меня рак в желудке,
но я не очень этому верю.
Да уж больно похудел.
аппетит лучше,
и как говорится стало пищу пропускать
ем конечно как ребеночек
молоко манную кашу рисовую кашу.
Хозяйство в общем становится образцовым
общественное мнение говорит в нашу пользу
запречь есть во что
подъехать есть на чем
работать есть чем,
одним словом
идет все хорошо
вот только починить бы здоровье
выскребсти все в середине,
но тут-то приходится ставить точку.
Было время
трудная жизнь была
смерть бегала от меня
а когда пожить хочу
когда важно быть
пожалуйте
а потому Федя при всяком удобном случае
не забывай отца своего, Петра Петрова».
Тут-то Федор Петрович и даст волю виноватым слезам. И даже если на откидном сиденьи напротив очутится миловидная пассажирка, он на нее не глянет. Зачем? У него есть свой ребус, Валя Н-ва. Правда, ребус появился в среду, а на похороны он едет в пятницу… Не забыть отправить уведомительную открытку.
А что если подсадить к Федору Петровичу флотского? Узнают ли они друг друга? И о чем будут вести беседу?
Проще оставить откидное сиденье пустым, кто займет, тот и будет. Тогда кому он сейчас (только что проехали Выры) признается в том, что променял больного отца на бесплатные экскурсии организованного пролетарского туризма?
Самому себе.
Монолог на пространные темы Федор Петрович ведет с первых страниц. Практикуется в автобиографии, копит материал на книгу. Но тут ведь настоящее горе. Нужен собеседник.
Кто угодно, только не Шуля. Сюда ей хода нет.
Если никто не появится, Федор Петрович справится сам, закаленное эго уговорит совесть. А ее новорожденное эго ранимо и ни к какой биографии не привязано.
При чем тут она?
Лужская уездная газета «Крестьянская правда» почтила память колхозника-коммуниста Петра Петровича Петрова.
Недомогал он давно, однако желудок все еще переваривал и молоко, и кашу. Мало ли что местный фельдшер мелет? Был у Федора Петровича порыв сорваться, отменить экскурсии, но возобладала логика. Отец свой век отжил, а он — идеал его жизни, должен пользоваться молодостью, расти и развиваться над собой. Чтобы и впредь оставаться достойным отцовской гордости.
Что за ерунда?! Зачем Федору Петровичу оставаться достойным гордости мертвеца?
Спешу. Вот-вот Шуля запрыгнет на подножку поезда и примется воевать с засорами. Проверит уборную — ее пока Федя не посещал, а там вонь почище, чем в Петергофском парке. При том, что тамошние постройки имеют французские имена. От «Монплезира» болотом за версту разит.
Дворец с фасада выглядел так себе, ничего особенного. Богатство Гатчинского и Детскосельского он обрисовал отцу вкратце: «Елизавета и Екатерина не скупились на роскошь. Особенно богаты залы зеркальный и тронный». Про море и знаменитые фонтаны тоже: «Их у Петергофа не отнять, самый известный — Самсон, ну, и десятки по мелочи». По морю была критика: «До места, где можно плыть, перся чуть ли не километр».
Неприятное чувство вынес Федор Петрович из поездки в Новый Петергоф, словно бы отца на вонь променял… Зато вторая экскурсия — детище Ильича, Волховстрой, оказалась полезной. С ребятами из моторного и электротехнического цеха они узнали много нового. Экскурсовод рассказывал, что Волховская ГЭС кормит электричеством весь Ленинград, цитировал Куйбышева. Федор Петрович конспектировал: «Волховстрой ярко свидетельствует о неиссякаемых творческих способностях рабочего класса, о том необычайном подъеме, с которым пролетариат разоренной крестьянской страны уверенно идет по пути строительства социализма». Красочное описание поездки он отослал отцу вместе с видовой открыткой, но отец не отозвался. Плохой знак. Тогда он послал запрос о положении дел брату Саше. Тот ответил, что ехать пока еще не стоит, по маминому мнению — зряшная трата денег. Лучше хлебом помочь. Теперь-то он везет целый пуд. И масла, но немного, знать бы, что так случится, загодя бы копил.
Чемоданы — один в клеточку, второй коричневый — лежат на полу. Тот, что в клеточку, дерматиновый, не застегнут. Изначально он не был таким распухшим, видно, она складывала его наспех. Коричневый закрылся легко. Все ли переписано? Не пропустила ли чего?
Стоит отвлечься, обязательно что-нибудь упустишь.
Как появился на соседнем сиденьи юноша яркой еврейской наружности? Черные густые локоны свисают над бумагой, карандаш в руке что-то чиркает…
«Эх, папа, как же ты любил мои рассказы о полетах и воздушном флоте», — думал Федор Петрович, поглядывая искоса на попутчика. Флотский, тот буравил затылок, а Федор Петрович направлял взгляд по касательной, словно бы в окно.
— Служите в воздушном флоте? — спросил попутчик, подымая голову от сброшюрованных типографских листов. — Владимир Канторович! — протянул он руку для пожатья.
— Федор Петров! Служу. А вы верите в передачу мыслей на расстоянии?
— В аэропланах они вряд ли летают, — рассмеялся Владимир Канторович. — Если же таковая передача происходит, то скорее всего из-за электромагнитных излучений.
— Стало быть, между нами они только что произошли… Канторович… знакомая фамилия, — соврал Федор Петров. Знакомой она ему и впрямь станет, но только в 31-м году.
— Возможно, вы читали «Хронику Февральской революции», написанную моим дядюшкой Канторовичем. Владимиром я был назван в его честь.
— Вот именно! — снова соврал Федор Петрович. — А вы тоже историк?
— Нет, экономист, — ответил он и продемонстрировал титульную страницу.
«В. Я. Канторович. Советские синдикаты. М. 1928».
— Так сейчас-то 1927-й…
— Книги за один день не издаются. Зато есть перспектива, что 1928 год настанет…
— Толстая, однако… А чему посвящена?
— Развитию новой социалистической экономики от зарождения НЭПа до наших дней. Процесс сложный, грань между капиталистической экономикой и нашей не всегда ясна. Синдикаты осуществляют фактическое регулирование торговой сети… Об этом можно говорить часами. С вашего разрешения, вернусь к работе. Во втором издании многое приходится править. Время с невероятной скоростью меняет нашу экономику и, соответственно, вносит коррективы и в сей труд.
— А сколько вам, если не секрет? — спросил Федор Петров.
— Двадцать шесть.
— И уже второе издание?
Автор «Синдикатов» кивнул головой и резким движением карандаша вымарал абзац, видимо, уже не соответствующий активной поступи советской экономики.
«Всего на год старше меня, и уже второе издание», — думал Федор Петров, злясь на деревенское происхождение и в связи с этим отсталое развитие.
— Воздушный флот, что ваши синдикаты. Много нерешенных вопросов.
Сказано это было не так уж и громко, но писатель вздрогнул и перестал вычеркивать слова из будущей книги. Заполучив его внимание, Федор Петров достал из внутреннего кармана шинели свернутую вчетверо справку.
— Удостоверьтесь! Воздух я утюжить умею.
Канторович удостоверился.
— Выходит, за два года вы налетали на У-2, Р-1 и Р-5 сорок один час двадцать минут, из них ночных рейдов — шесть часов пятнадцать минут… Много это или мало?
— Для летчика мало. Вот Чкалов — тот летчик по сердцу, я — нет. Моя роль политическая. Для деревенских машина в воздухе — это, знаете ли…
Федор Петрович смеялся, рассказывая Канторовичу, как голые бабы при виде аэроплана, разбрасывающего письма с воздуха, выбежали из бани.
— Немое кино! — воскликнул Канторович.
— Какое ж немое? — возразил Федор Петров. — Аэроплан машина гулкая, на взлетном поле так и вовсе глохнешь. Вы до какой станции?
— До Торопца.
— И я до Торопца! Вы-то что там забыли?
— Екатерининское имение. Шучу. У родственников со стороны Варшавских до революции был лесозавод…
— Колхозное лесничество неподалеку от вокзала? Знаю. Отец меня там встречал, из Петрограда, на Масленицу… От каждого свистка локомотива вздрагивал, волновался… А теперь хоронить его еду…
Канторович посочувствовал. Своего он два года тому назад схоронил, и чем дальше, тем острей утрата, так бы поговорил с ним, посоветовался.
— Ваш-то, поди городским был… А мой — деревенский. Покуда тяжко жилось, смерть от него бегала, а наладилось, и пожалуйте, пришла с косой.
— Город — бессовестный крокодил. Сжирает все, что дает ему изголодавшаяся деревня. Синдикаты призваны изменить такое положение вещей, — говорил Канторович, листая книгу и, видимо, ища печатное доказательство своим словам. — «В условиях товарного голода обострилась необходимость в таком аппарате, который осуществлял бы оперативную деятельность по планомерному регулированию снабжения города и деревни товарами широкого спроса. Прежде в порайонных заказах кооперации не учитывались с достаточной полнотой потребности хлебозаготовительных и сырьевых сельскохозяйственных районов…»
— Считайте меня посыльным синдиката, — ухмыльнулся Федор Петров и, развязав мешок, чуть ли не носом ткнул Канторовича в хлебный склад. У того аж ноздри раздулись.
— Порешим, — решил Федор Петров и разломил пополам буханку. — А как вы относитесь к писателю Берзину? — спросил он Канторовича не ко времени — рот его был занят пережевыванием мякины. — Художественная литература — самое мощное орудие агитации и пропаганды, — сказал Федор Петров, откусив от горбушки. — Знаете такую книгу? Взгляните!
Канторович взял в руки скромно оформленное и изрядно потрепанное издание.
— «Форд». издательство «Прибой». Не читал, но пахнет хорошо…
— Рекомендую. Берзин в конкретном образе отражает общественное зло, оживляет абстракцию. Он содействует направлению общественных нравов, воспитывает мораль. В этом я вижу большое достоинство его романа.
— Вы истинный политрук от литературы, — похвалил его Канторович и вернулся к своему пусть и не художественному, но востребованному труду.
Через четыре года «политрук от литературы» женится на двоюродной сестре автора книги «Советские синдикаты».
На экране они стоят рядом — с одной стороны Федор Петров при всей амуниции и пышновласая Ляля, с другой — Владимир и Анатолий, прекрасные юноши в кожаных пальто с семейным профилем (у всех Канторовичей нос с горбинкой и узкой переносицей).
В 37-м братьев посадят. Арест Владимира не повлияет на Лялину репутацию, а вот Анатолий, агент иностранной разведки, навредит настолько, что ей придется оправдываться перед самим товарищем Ждановым: «Органами НКВД был арестован мой дальний родственник Анатолий Канторович, работавший в «Известиях». Я услышала об этом случайно, будучи в Москве в командировке. Навела справки и сама сообщила в свою парторганизацию».
Анатолий ждет расстрела.
Ляля — защиты от Жданова.
Стрелки обезумливания.
На прощание Валя Н-ва спела Федору Петрову дрянной по содержанию и форме романс, правда, пристегнутый к хорошей музыке и пробирающему до мурашек голосу.
«Мой милый друг, довольно притворяться —
Я знаю все — к чему напрасно лгать:
Чужие мы, и нам пора расстаться,
Чем эту глупую комедию играть…»
«Что есть женщина? — думал Федор Петров в унисон с Берзиным. — Женщины вплетают небесные розы в земную жизнь…» При одном условии — если они здоровы. Если нет — то после блаженства любви тебя ждут разные там прижигания и спринцевания… «Гражданин, единожды попавший в переделку с чертовой болезнью, впредь поостережется. Иначе он рискует самым главным — навек потерять веру в женщину».
Берзин и исправительным домом стращает: «Когда я сейчас вижу, как разные там ответственные работники из-за женщин теряют головы и производят растраты и прочие ведомственные преступления и крепко-накрепко садятся в исправительные дома, я вспоминаю свою первую нервную любовь и думаю, что хорошо еще отделался. В конце концов, лучше два месяца лечения, чем пять лет отсидки со строгой изоляцией. …Я истратил на нее все жалованье и, кроме того, поймал триппер. Остерегайтесь триппера, гражданин, не имею чести знать вашего имени-отчества. Это самая паршивая вещь. Когда за ним не уследишь, он так же легко может ударить в ноги, как хорошее вино в голову».
С Федором Петровым так и произошло. От горя разлуки сошелся он с фабричной девкой. Голову не терял, ни любви, ни нервного соития не было. Взял крепко, вставил, как надо. Последствия сказались на здоровье. Хорошо, что попал в госпиталь, а не в исправительный дом. Оказывается, читать надо было не Берзина, а книжки из серии научно-популярной библиотечки «Жгучие вопросы».
«Годы революции с их моральным подъемом, раскрепощением женщины и вовлечением ее в процесс производительного труда довели до минимума число проституток. Теперь же цифры бьют молотом. Это ли не свидетельство растленного влияния НЭПа? Именно он, с его соблазнами и безработицей, является главным фактором проституции».
НЭП с его синдикатами искоренялся куда быстрее постыдных наклонностей.
«Общежития девушек-подростков часто являются очагами проституции, и к этому опять-таки надо привлечь особое внимание комсомольских ячеек, коллективов и комитетов. В самом сердце пролетарского Ленинграда, в Московско-Нарвском районе, райздравотдел обследовал общежитие, и картина, обрисовавшаяся в результате этого обследования, заставляет самым серьезным образом задуматься над обстановкой, в которой живут рабочие девчата. В момент обследования в общежитии находились 75 девушек в возрасте от 15 до 19 лет, большинство из которых работало на фабриках и заводах. Медицинским обследованием было установлено, что все девушки, проживающие в общежитии, за исключением трех, лишены девственности. Недисциплинированность и разнузданность обитательниц общежития привели к тому, что даже дворник сбежал, так как его якобы «чуть не изнасиловали». Жизнь общежития протекает в кошмарных условиях. Вечно полуголодные девушки из-за куска хлеба готовы выцарапать друг другу глаза».
Ему такая и попалась. Разнузданная до предела.
Двадцать дней в госпитале пошли комбату Петрову на пользу. В преддверии встречи с будущей женой, начитанной комсомолкой Эльгой Канторович, он лечился и интеллектуально рос.
25 декабря 1928 года он переписал в дневник стихотворение Блока.
Не ахти какое, но тема!
28 декабря 1928 года дочитал «Фауста».
«Благодаря комментариям — больше понял, чем если бы последних не было. О содержании говорить не буду, ибо основное останется в памяти навсегда. Приведу лишь несколько понравившихся стихов, а также те из них, где видны выводы героя, каковой, будучи не удовлетворен научной деятельностью и относительностью человеческих знаний, стремился к абсолютному знанию и в конце концов, примирившись с относительностью человеческих знаний, нашел смысл жизни в общественной деятельности».
В последнем монологе Фауста и песне Маргариты за прялкой он подчеркиванием выделил ударные строфы.
4 января 1929 года высказался о «Современниках» и ряде мелких рассказов Ольги Форш.
«Много (в романах, да и рассказах) психологии, есть отзвуки символизма. Фабула романа: герой Багрецов — русский барин, утонченный интеллигент, восприявший западноевропейскую культуру, способный видеть тупость, недалекость, нищету духа чиновничье-жандармской России Николая I, не способен найти самого себя, возвыситься для борьбы и протеста против косности и угнетения. Багрецов не вызывает ни сочувствия, ни ненависти: это „лишние люди“, которые могли бы много принести пользы, если бы не была гнилою почва, их взрастившая. Прожил жизнь, пережил благие порывы, а сделать — ничего не сделал. И трусливо ушел из жизни, выпив яд. На фоне николаевской России показаны две яркие личности: замученный, задерганный, затравленный талант — художник Александр Иванов, проведший 30 лет в Италии на чечевице и воде и преждевременно погибший, и свихнувшийся в мистику, не менее заеденный средой — Гоголь.
Беспросветна мгла реакции в России и Италии (иезуиты, австрийцы, короли и герцоги и т. д.). Роман прочтешь — и выводы напрашиваются сами: смести с лица земли всю гниль и гнусность жандармского режима».
5 января раскритиковал «Голый год» Бориса Пильняка.
«Непонятные заголовки, во время чтения теряешь связь между отдельными главами или даже частями одной главы — получается впечатление, что автор словно чего-то не договаривает. Где нужны тени (ради изображения реальной правды) — там у автора мгла, где яркий свет — там тени. Автор сгустил хаос и мрак с тем, чтобы выпятить свои взгляды на революцию, и это неприятно (хотя цель, может, и оправдывает средства, но в данном случае цель плохая и средства зловредные). Автор против европейской культуры (все мертво, сплошная механика, техника, комфортабельность… механическая культура вместо духовной). Революцию рассматривает как бунт (нет никакого интернационала, а есть народная русская революция, бунт и больше ничего).
Мечты о свободном духе и 17-м веке заставляют одного из героев договориться до абсурдов: „Пусть в России перестанут ходить поезда — разве нет красоты в лучине, голоде, болестях?“»
14 января 1929 года он с успехом закончил курс лечения.
«Выметаюсь из госпиталя! Если это так, то весьма неплохо. Раньше надо было прочесть записки врача-венеролога „За закрытой дверью“! Очень полезно почитать молодежи, дабы меньше ошибок наделать в жизни.
„Будущее“ несколько беспокоит, но, может, все сойдет благополучно. Лично я приму все меры, дабы обеспечить это благополучие, и постараюсь, чтобы такие казусы не повторились в будущем».
В 1931 году комсомолка Канторович была командирована Обкомом ВЛКСМ на пионерскую работу в Красногвардейский район Ленинградской области.
В Красногвардейске ее, юную и горящую, взял под свое крыло секретарь райкома Иван Васильевич Васильев, большевик со стажем.
Федор Петров частенько наведывался в райком. И по делу службы, как отсекр ВКП(б) Авиапарка, и просто так — повидать Васильева. Человек-магнит. Он притягивал к себе какой-то особой сердечностью, не избытой занимаемым им постом.
В то утро двери кабинета были распахнуты, впрочем, они никогда не запирались, и там, за столом, напротив Ивана Васильевича, сидела курчавая, большеглазая, опрятно одетая пышнотелая девица, созревшая для любви.
До встречи с отсекром Петровым она с 1923-го по 1928 год состояла в пионерах, а вступив в ряды ВЛКСМ, заняла пост секретаря школьной ячейки комсомола. По окончании школы в 1929 году и с 1929-го по конец 1930-го работала пионервожатой 120-й школы им. КИМа, куда была направлена Володарским райкомом ВЛКСМ.
Это она, — подумал он.
Это он, — подумала она.
Из кабинета Ивана Васильевича они вышли вместе.
«Коммунизм должен нести с собой вовсе не аскетизм, а жизнерадостность и бодрость, вызванную также и полнотой любовной жизни».
Получив карт-бланш от самого Ленина, комсомолка Канторович бодро и радостно шла на сближение с отсекром Петровым.
В момент соития он впился губами в розовый сосок и прошептал: «Чижуля»… — «Щекотно», — хихикнула она и замерла, ощутив доселе неведанное волнение в чреслах.
Она испытывала «полноту любовной жизни», не смыкая глаз, что по первости смутило, но потом Федор Петров свыкся и причислил такое явление к акту высшего доверия. Имя «Чижуля» приятно щекотало слух на протяжении всей совместной жизни, наделенной радостью, горем и мелкими идеологическими разногласиями.
— Ну и дрянь же ты читаешь! — возмутилась Чижуля, впервые посетив Федю в его общежитской норе. — Одни названия чего стоят: «100 % любви, разгула и спекуляции», «Конец девятого полка», «Оптимистический роман», «Завоеватели и мелочь», «Нокаут»…
— Это же Берзин! Писатель, который в пух и прах разбивает буржуазные взгляды, содействует направлению общественных нравов и воспитанию морали.
Закусив нижнюю губу, Чижуля достала из портфеля июньский номер журнала «Ленинград».
— Страница 88, читай! «Известна контрреволюционная вылазка писателя Берзина, в настоящее время по заслугам исключенного из Союза писателей. Под видом сатиры на буржуазию Берзин обрушивается на нэпманов и «обнэпманившихся»…
Федору Петрову редко отказывало классовое чутье. А вот с Берзиным ошибся. Да и откуда было ему знать, что, будучи в Белоруссии в составе литбригады, Берзин отказался подписать протест Добружской бумажной фабрики против Промпартии, заявив, что «писатели — не прокуроры»? Однако ленинградская Федерация объединений советских писателей квалифицировала поступок Берзина «как скрытую перекличку с врагами пролетарской революции, как проявление политического двурушничества» и потребовала его исключения из Месткома писателей, Литфонда и Ленкублита.
Эти и другие новости из сферы литературы Чижуля привозила из Ленинграда, где училась на курсах «Агитации и техники речи им. Володарского».
— Не стоит торопиться, — ответил Федя на требование Чижули снести Берзина на помойку.
И оказался прав. Прошел июнь, и Берзина восстановили в писателях. Устыдившись, Чижуля прочла роман «Форд» и согласилась с мнением мужа.
Однако 1938 год подтвердил силу ее интуиции.
Берзин, активный член антисоветской правотроцкистской организации, был объявлен врагом народа. К тому времени книги Берзина перекочевали в квартиру Полины Абрамовны, так что уничтожение вражеской литературы лежало на ней.
Обвязав всего Берзина шпагатом, она отнесла его под покровом тьмы на другой конец двора и выкинула в общий для всех жителей дома контейнер.
Под тем же покровом тьмы 10 февраля 1938 года Юлия Берзина выведут из дома № 9 по каналу Грибоедова. В свою квартиру № 18 он уже никогда не вернется. Хотя число «18» — счастливое, по гематрии оно означает «жизнь».
Раз, два, три, четыре — мы сидели на квартире,
Вдруг послышался звонок, и приходит к нам стрелок.
С ним агент и управдом, перерыли все вверх дном.
Перерыли все подушки, под кроватью все игрушки,
А потом они ушли и… папашу увели.
Раз, два, три, четыре, пять — через день пришли опять.
Перерыв квартиру нашу, увели с собой мамашу!
Завтра явятся за мной.
Считалочку, сочиненную Юлием Берзиным, сохранил в памяти актер Георгий Жженов, сокамерник по восьмимесячному сидению в «Крестах».
«Юлик Берзин — барометр камеры, всегда показывавший „ясно-солнечно“. Щуплый, с чахлой рыжей бороденкой (так путно и не выросшей на тюремных харчах), похожий на доброго гнома, неиссякаемый кладезь хохм и анекдотов — улыбчивый Юлик, с библейской печалинкой, навечно застрявшей в глубине светлых глаз… Как сложилась твоя судьба? Жив ли ты? Сдюжил ли восьмилетний „подарок“ Особого Совещания?»
Увы, не сдюжил. Восемь лет, проведенных в магаданском исправительно-трудовом лагере, не оказали на него воспитательного воздействия. По свидетельству лагерников, Берзин „в двадцатых числах января 1942 года в столовой в присутствии Полякова и других заключенных высказался так: «На фронте смерть наступает мгновенно, здесь на Колыме лагерь для заключенных тоже сулит смерть, но в рассрочку. Большой эксперимент над кроликами!“»
«За проведение среди заключенных антисоветской, клеветнической, профашистской агитации» военный трибунал войск НКВД при Дальстрое приговорил его к расстрелу. Он был убит 11 июня 1942 года.
В том же феврале 1938 года Федор Петров вступит в отчаянную битву по спасению Чижули, ошельмованной врагами-газетчиками. К Берзину это не имеет никакого отношения. Однако события, на первый взгляд ничем не связанные, в любой момент могут обрести опасную казуальность.
Главное, не поддаваться на провокации ложных попутчиков, держать ухо востро. «Преобладающим типом попутчика является писатель, который в литературе искажает революцию, зачастую клевещет на нее, который пропитан духом национализма, великодержавности, мистицизма… Такого рода литература направлена против пролетарской революции».
«Старые новости, — возразила бы кособокая старушенция. — 1925 год. Резолюции I Всесоюзной конференции пролетарских писателей. — Флотский в днях путался, а ты годами манипулируешь. Да еще какими! Годами стремительных перемен».
Сын Иисуса Христа вот уже целый месяц живет у фонтана на Вашингтон-сквер в Нью-Йорке. Там у него стол, шесть стульев, розовое кресло, пляжный зонтик и чучело носорога, которое служит ему подушкой. Мало того: в знак солидарности с движением Black Lives Matter он раздевается догола на глазах у прохожих и принимает душ в фонтане. Это считается крещением. После убийства чернокожего белым полицейским народ Америки стал толерантным, насильно из фонтана не вытащишь. А уговоры одеться и сменить дислокацию на Сына Спасителя не действуют. Ответ один: «Ерунда!»
Вот и она твердит себе «Ерунда!», но как представит, что сейчас сюда войдет та самая Шуля, которая знала Алексея Федоровича лично, и будет рыться в чемоданах, — руки делаются липкими и капли Баха не помогают.
— Арон, мне страшно, приезжай!
— Сейчас никак. Напишу, когда выеду из больницы.
— Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Рутина.
Хорошее слово. Рутина лучше, чем ерунда.
Какие еще новости этого часа?
…Ученые опытным путем выяснили, что для повышения качества сна партнеры или супруги должны спать не просто в одной постели, но и в обнимку. У партнеров, которые спали в обнимку, фаза быстрого сна была более последовательной и долгой, чем при ночном отдыхе в одиночестве…
…По заявлению архиепископа Кентерберийского, «Иисус был с Ближнего Востока, он не был белым. Важно, чтобы мы это помнили». Ранее сообщалось, что бывший пастор призвал сносить статуи Христа, заявив, что они расистские.
… Неизвестные злоумышленники осквернили памятники евреям, установленные в Вильнюсе, облив жидкостью неизвестного состава памятник раввину Элиягу бен Шломо Залману, известному под именем Виленский Гаон, и статую доктора Цемаха Шабада, ставшего прообразом доктора Айболита. Приезжая в Вильнюс, Корней Чуковский останавливался в доме Шабада…».
Изыди, девочка Лялечка!
СМС Арону: Боюсь Шули.
СМС от Арона: Не накручивай себя. Напишу, как сяду за руль.
Не накручивать себя?
Как только Шуля переступит порог ее квартиры, все будет кончено.
У источника она ее не боялась. Не знала историю про чемоданы.
Идет. Стучат каблучки, все ближе и ближе. Не открывать дверь? Но она позвонит. Не отвечать? Нет, так себя не ведут. Надо взять себя в руки.
Анна наотмашь распахнула дверь.
— Забирайте все и уходите!
— Надеюсь, мне будет позволено посетить уборную? — Шуля убрала за ухо рыжую прядь. — Из-за вируса заперли все сортиры на бензоколонках.
Анна написала Арону, чтобы немедленно позвонил Шуле и объяснил, что никакой сортировки в ее доме…
Арон позвонил в туалет, Шуля ответила «да» и слила за собой воду.
— Он в пути. Подождем. Девушкам запрещено носить тяжести.
Шулина невозмутимость и то, что Арон скоро будет здесь, утихомирили.
Она усадила гостью на кухне спиной к окну (кажется, здесь когда-то и сидел Мордехай) — и та, не спрашивая, есть ли у нее курево, достала портсигар из сумочки.
— Не угощаю, — Шуля затянулась дымом. — Если найдется кофе, было бы клево.
Кофе есть. Но заваривать она не умеет.
Зато Шуля умеет все. Пять минут, и готово. На столе — круглый тортик с ягодами. Для Арона. Он сладкоежка.
— Когда приедет Арон?
— Минут через пятнадцать.
Оставив Шулю на кухне, она достала из коричневого чемодана № 2 (после 1945 года) блокнот и вернулась с ним на кухню.
— Вот то, что вы ищете.
— Да! Это мой почерк! 1) «Проснуться и стоять на камнях; 2) Говорить с демоном Жертвы; 3) Записывать ежедневно три позитивных момента; 4) Восстанавливать память — называть именования групп на двух языках: овощи, фрукты, музыкальные инструменты». А это — ответы Алексея: «Назвал группы овощи/фрукты, нарисовал изображения цветом», у него тогда уже дрожали руки.
В таблице слева — 14 старательно раскрашенных фруктов, справа — 13 столь же старательно раскрашенных овощей. «Три позитивных момента: хороший урок Шули, слушал Моцарта, сам перевел деньги»…
От Шулиных слез расплылись желтый банан и серая редька, и она промокнула их салфеткой.
— Провальная затея, — вздохнула она и вынула сигарету из портсигара. — Не справлюсь.
— Алексею Федоровичу нравилось выполнять ваши задания, — сказала Анна. И чуть было не положила руки на Шулины плечи. Так сделал Арон, когда стряслось несчастье с компьютером.
Арон привел Мордехая. Еле выволок его из Российского консульства. Поэтому задержался. Мордехай при георгиевской ленте. Поглаживает желто-черную петлю на груди, несет чушь. Рвался голосовать за обнуление монарха, а ШАБАК закрыл контору на карантин! Но! При виде справки о психической невменяемости его впустили и наградили георгиевской лентой. А блудливого мароккашку, с которым он сцепился, надо топить в сортире. Маленький-плюгавенький, а весь женский штат посольства оттрахал.
Сумбур прекратится, как только Арон доест торт и вынесет чемоданы.
Delete «Искателям счастья».
Невей Митбар в получасе езды от Иерусалима.
Шикарная локация. Море. Натуральная грязь. Личное бунгало с туалетом и душем. Знакомый спасатель — шоколадный юноша Сосо. И тридцатипроцентная скидка.
— Увидишь, ей будет здесь хорошо.
Арон смотрит на Шулю, обмазывающую тело черной мертвоморской грязью, и видит Анну, лежащую в «Эйтаним». После внутривенных вливаний она стала спокойней, ночами спит, но себя не осознает. То она Фаня, которую надо немедленно спрятать, то Полетика, отправляющийся на этап по доносу матери Алексея Федоровича, и надо взять с собой телефон и зарядку…
— Она говорит от первого лица за всех чемоданных героев…
— Ей нужна встряска со знаком плюс. Высадка на необитаемый остров сработает.
Скорее всего, Сосо пустил их по блату. Ни одного туриста. Горы белых лежаков, колышки нераскрытых зонтичных навесов… Где-то вдалеке прокаленный солнцем араб поливает из зеленого шланга белые пластмассовые столики.
Шуля, черная от волос до кончиков ногтей, сидит под золотыми косами цветущей пальмы. Лечебная грязь не коснулась лишь алых губ (в них по ее просьбе Арон только что вставил косяк) и зеленых глаз. Они испытующе смотрят изнутри белых кругов, не тронутых маской.
— Твоя Анна говорит за всех, а молчит за одного, — заявляет Шуля, двигаясь по пологому земляному спуску к морю. — Алексей любил ее, а она ему не давала. От этого и заболел. Боюсь, такое ждет и моего мужа, — Шуля остановилась, сколупнула с ладоней высохшую грязь. — Он уже с трудом подыскивает слова. Но ему-то я даю периодически… Вспомни, что сделала Анна, когда ты пытался до нее дотронуться.
Арон пошел в море.
Шуля осталась «досыхать».
Вода была прохладной. Ступни проваливались в скользкие жирные ямины, это напоминало хождение по болоту за клюквой, с кочки на кочку. Но в болото не ляжешь, а в Мертвое море можно улечься, как на надувной матрац. Тяжелая соленая вода держит тело на поверхности.
Синяя, еще не разогретая спина моря, и голубой воздух придавали невесомость не только телу, но и сознанию. Его перестали донимать мысли, с которыми он шел к воде. Про секс со ссылками на Ленина, про постельные сцены, написанные Анной с явным отвращением. Сколько можно корить себя за рубцы на ее руке. Главное, он успел переписать на флешку «Искателей счастья» и, если Анна придет в себя, он купит ей лэптоп, привезет сюда…
Раскинувшиеся на противоположном берегу Иорданские горы заслоняли горизонт. Доплыть бы дотуда, сдаться пограничным войскам, сесть на карантин. В иностранной тюрьме.
— Как же осточертел lockdown! — сказала Шуля, окунаясь в воду и смывая с тела серые струпья высохшей грязи. Лицо она руками не трогала — соль разъедает глаза, — на лбу и щеках еще оставались темные пятна. Под цвет Иорданских гор.
Они вышли на берег, поднялись по ступенькам к крану с пресной водой, Шуле нужно было срочно смыть с лица остатки грязевой маски и увлажнить кожу иорданским кремом, купленным у Сосо.
Солнце жарило вовсю, твердая земля под ногами сделалась горячей.
На террасе, в тени пальмовых листьев, они выпили холодного пива, выкурили на пару косяк.
— Признайся, что еще тебе говорил Алексей?
— Суд идет! — воскликнула Шуля. — Но у лжесвидетеля иссякли аргументы. Да, она была пассией Алексея. Он описывал мне ее по вопроснику. «Какая она?» — Ответ: «Большой красоты. Ее особенность — это глаза, получившиеся из тонкой линии»… У нее были клички: Коша и Гуру. Коша — обращалось к нежной стороне, Гуру — к уму и проницательности. Кстати, Гуру знала иностранные языки, что-то переводила.
— Ты была у Алексея дома?
— Нет. Мы встречались в больнице, в кафе, когда он мог самостоятельно передвигаться, ну, и в Абу-Гоше. Когда Анна попала к тебе в отделение?
— Года полтора тому назад.
— Сходится. Тогда Алексею и был поставлен диагноз.
Бунгало с двуспальной кроватью охлаждал кондиционер.
Пока они мылись в душе, прижавшись друг к другу в тесной кабинке, Арон думал, что все это похоже на мыльную оперу.
Холодное пиво, жаркий секс, заключительный душ. Пора ехать. Блаженство коротко, а будни шаркают, как стоптанные шлепанцы.
Шуля рулила одной левой, вторая рука то падала Арону на колено, то взбивала рыжую прядь, то жала на кнопки, но музыка на крутом горном подъеме сбивалась.
— Иудейские горы, как коричневые конфеты-подушечки из русского детства…
— Те скрипели на зубах…
— Наверное, горы тоже скрипят, когда их надкусывают…
На подъезде к Иерусалиму израильское радио заглушило иорданское, и под французское ретро Шуля домчала Арона до «Эйтаним».
В отделение, которое он оставил на дежурного практиканта, поступило двое буйных и один тихий. Суицид. С буйными разобралась старшая сестра, суицид ждет в приемной. С короной на голове.
— Царь Давид?
— Нет, у него жена умерла. От ковида.
Надев уже не скафандр, а маску и перчатки, Арон первым делом проведал Анну. Она лежала, уставившись в потолок. На груди треугольником стоял том Диккенса.
— Смерть — это лекарство, коим природа излечивает все…
— Цитата из книги?
Молчание.
— Ты Коша или Гуру?
— Уйди!
Анна вздрогнула и закрыла лицо руками. Арон хотел отвести руки от ее лица, но она убрала их сама. «Ее особенность — это глаза, получившиеся из тонкой линии». Похоже.
— Хочешь правду?
— Да!
— Трудная жизнь была, смерть бегала от меня, а когда пожить хочу, пожалуйте…
Арон вышел из палаты. В кабинете он подключил к компьютеру айфон и перенес в него «Искателей счастья».
— «Каждое твое письмо ложится яркими лучами на мое сердце, — читал он ей, вернувшись, — ведь ты гордость моей жизни, моей жизни идеал…»
— А я подлец, — вздохнула Анна, — вместо того, чтобы приехать к тебе, польстился на бесплатные экскурсии организованного пролетарского туризма.
— «Надо будет собрать материалы и написать автобиографию, восстановить отдельные отрывки, отдельные мазки по разным материалам», — продолжил Арон чтение.
Анна спустила ноги с кровати, нащупала ступнями шлепанцы.
— Далеко собралась?
— Мне надоело жить здесь безвыездно. Я соскучилась по родственникам.
— Хочешь вернуться к «Искателям счастья»? — Арон взял ее за руку, завел в кабинет и усадил перед компьютером.
— «Ты все больше мне родной становишься, — читала Анна шепотом, — чувство такое, будто я растворяюсь в тебе…»
— Чье это?
— Твое. Я успел сделать копию.
— Для Шули?!
— Нет, для тебя.
— Шалом, шалом…
Санитар завел в кабинет суицидального старца с бумажной короной на голове. Теперь Арону нужен компьютер. Как быть?
— Анна, ты можешь записывать то, что он будет говорить?
— На иврите? — уточнила она по-деловому.
Взгляд нормальный, будто ничего не случилось.
— Да.
— Но господин Штейнбох говорит на разных языках…
— Пиши на любом.
Господин Штейнбох действительно говорил на разных языках. И на всех — шепотом.
94-летняя его история охватывала Вену, Будапешт, Ужгород, Прагу, Терезиенштадт, Освенцим, Берген-Бельзен, снова Прагу. И какой-то кибуц, название которого Анна не расслышала.
После сладкого чая голос господина Штейнбоха окреп, дикция улучшилась. Кибуц с невнятным именем остался в стороне, речь пошла о Бейт-Шемеше, где они с Фаней жили на съемной квартире, пока не купили дом, а состарившись, отдали его детям, а сами поселились в том самом доме престарелых, где и заболела Фаня, с которой они познакомились в Вене, когда им было по десять лет. В первый раз потеряли друг друга в Освенциме, после войны долго не могли найтись, но чудо было явлено — они встретились и с того дня не расставались ни на секунду, а теперь…
— Кто вас сюда привез? — прервал Арон господина Штейнбоха.
— Бубалэ, какое это имеет значение? — развел он руками. — Без Фани я клюм, дрэк мит фэфэр, дэзэлбэ зах, небэх, йолд…
— Напишу, что ругает себя последними словами.
— Доктор, отправь меня к Фане! — взмолился господин Штейнбох и разорвал тесемку, на которой держалась бумажная корона, заголил живот. — Взгляните на этот кройт!
Дряблая кожа вокруг пупка была исполосована вдоль и поперек, неглубокие раны обработаны, кровь не сочилась.
— Кройт на иврите крув, капуста, — писала Анна, не глядя на происходящее за спиной.
— Как выяснилось, я не мастер харакири, — улыбнулся господин Штейнбох.
— Вы всегда были отважным, верно?
— Спросите Фаню… Она-то знает, каким я был… Когда мы потерялись, я перевернул шар земной. Я знал, что найду ее, только не знал, где. А теперь знаю, где она. Майн кинд, отведи меня к ней…
— Все уладим, — заверил Арон господина Штейнбоха и вышел из кабинета. Санитары развозили ужин. Арон попросил их отнести в кабинет две порции, велел старшей сестре приготовить господину Штейнбоху место в палате, где лежала Анна, и вызвать врача-гериатра. Какая бы ни была судьба — практика банальна: транквилло, контроль, и, если сутки пройдут без эксцессов, выписка по месту жительства с перечнем назначений.
Анну он отвезет домой. Жене скажет, а лучше напишет, что из-за наплыва больных он остается в «Эйтаним» допоздна.
Компьютер работал.
Федя в байковой пижаме и Ольга в скромной ночной сорочке лежали впритирку на раскладушке и в четыре глаза читали (глагольная рифма, надо бы исправить) верстку статьи «Слагаемые поражения Веры Поляковой» для фабрично-заводской газеты «Красный маяк».
Откуда взялась Ольга? Видимо, воспользовавшись отсутствием хозяйки, Федор Петрович переименовал директорию. Ни к чему Чижуле жить под именем дочери Пер-Гюнта из одноименной пьесы Ибсена. Эльга — раздражает слух, Ольга — ласкает.
«В красном уголке пожарников ткацкого станка тесно и жарко. Девушки сидят в пальто, тесно прижавшись друг к другу. Писать неудобно. Впрочем, тетради принесли не все, да и записывать приходится мало, так как трудно уловить центральную мысль пропагандиста…»
Странно, куда пропал подзаголовок «Подробности одного политзанятия»?
Какие-то они рассеянные…
Когда она переписывала всю эту бурду из газеты в компьютер, ей хотелось править каждое слово. Теперь пусть сами этим занимаются.
— Тут несуразность, Чижуля: им было жарко в красном уголке, но при этом они сидели в пальто. В общественном заведении не принято находиться в верхней одежде. Если там было так жарко, зачем прижиматься друг к другу без всякого взаимного удовольствия? Вот мы с тобой…
Раскладушка скрипнула.
— …прижимаемся для взаимного удовольствия…
— Федя, ты меня раздавишь…
— В тесноте да не в обиде, Чижуля… В неудобной позе писать сложно… Но это не их вина. К тому же ими не улавливалась центральная мысль.
— А тобой?
— Пока нет. Мой опыт пропагандиста таков: партийное слово должно войти в человека. Это любовное соитие, а не массовое совокупление.
Они лежат в бунгало на широкой кровати и читают «Искателей счастья» с планшета. С того места, где Арону предстояло доесть торт и вынести чемоданы, а автору сего труда нажать на Delete.
Чемоданы остались на месте, Delete не сработал.
— Не столь уж прозорлива твоя Анна.
— Смотря в чем. Нас с тобой она видит насквозь.
— Тогда хорошо, что она с нами не поехала…
От Мертвого моря Анна отказалась в последний момент. Видите ли, ей необходимо расправиться со «скользкой сценой». Шуле тоже необходимо кое с чем расправиться. Но для этого ей нужен необитаемый остров. И Арон.
Всю неделю ее одолевали проблемные подростки. Карнавальное шествие Давидов, желающих стать Дворами, и наоборот. Пандемия, все по домам, живое общение заменено зумами и чатами, вот и придумали себе занятие на горе родителям. Те отказываются принимать игру — ну как говорить про собственную дочь «он», а про сына «она»? В ответ на родительское сопротивление — депрессия, резанье вен и как крайняя форма подросткового бунта — суицид. Крутой экстрим.
«Пропагандист Вера Полякова — член ВЛКСМ с 1924 года, член ВКПБ с 1930 года — прошла проверку в райкоме партии. На фабрике она заведует радиоузлом. В комитете комсомола ее считают одной из хороших пропагандистов».
— Зачин хорош. Переходим к разоблачению.
«Вера Полякова говорит скучно и нудно. Девушки зевают. Скука становится хозяином на кружке, в такт тикающим большим часам скучно льется речь пропагандиста».
— А какова тема доклада?
— «О задачах коммунистического интернационала в связи с подготовкой новой мировой войны».
— Благодатная!
— Не благодатная, а благодарная, читай внимательно!
«Какая благодарная тема! А вот Вера Полякова ею не захвачена, ей бы поскорей закончить… Уже пять часов. Об Абиссинии поговорим подробней в следующий раз…»
— Поживей пошло, — похвалил Федя жену, — пора кончать, — и, взяв руку Ольги, запустил ее в пижамные штаны. — Абиссиния ты моя…
Ольга прикрыла большие глаза и вытянула губы для поцелуя.
Ну, и началось: ах, ох, ух…
И поди тут знай, каковы же они — слагаемые поражения Веры Поляковой…
— Там еще четырнадцать страниц…
— И попку… Дай попку…
— Бери меня всю, Федя!
— Это писала Анна?! — Шуля склонилась над Ароном, рыжие волосы щекотали грудь. — Бери меня всю! — хохотала она, и Арон с радостью выполнил ее волю. — Говорила же, что у нее сдвиг на сексуальной почве. Скорее всего, неосознанное лесбиянство. Вот и не заладилось с Алексеем. А вина-то гложет. Поэтому и закопалась в искателей.
— Ну и дальше что?
— Подождем. До чего-то же она допишется.
Арон дымил трубкой, разморенная Шуля пила пиво.
Тишина, теплынь. Тени от движущихся вдалеке облаков меняли цвет Иорданских гор, они то разбухали на глазах, то уплощались до силуэта. Обгрызенная луна, как в детской игре, где по лункам катался шарик, прыгала в тяжелой густой воде, пытаясь упасть в лузу.
В соседнем бунгало зажегся свет.
— Сосо! Он обещал мне массаж с грязью, но не той, что добывают на берегу.
— Удачи с грязью, — буркнул Арон и уставился в планшет.
Пока Ольга мылась в тазу, Федя зарядил буржуйку, согрел на керосинке чайник и перекочевал со статьей за стол. С этого дня и до самой кончины он будет главным Чижулиным цензором. Она будет будить его по ночам, если статья должна пойти в номер утром, и он, смывая сон холодной водой из-под крана, будет вычитывать каждое предложение. Иногда его будут посещать крамольные мысли: он смог бы лучше, короче, ясней, но он военный, а она — женщина, вот и увязает в подробностях.
— Ой, тут таракан… Я сейчас умру…
— Чижуля, ну, это просто насекомое…
Федя прибил таракана тапкой и выкинул в унитаз.
— Если в этом месяце тебе не предоставят жилья, я вернусь в Ленинград.
— Больше веры в конечный успех! Я привык жить по-походному. Раскладушка, стол, стул…
— Антисанитария. В такой атмосфере рожать я не собираюсь.
— Родим в чистоте и порядке, — заверил Федя жену и вернулся к читке.
«В чем же дело? Вера Полякова не нашла нужным обратиться к сочинениям Ленина и Сталина. Понадеялась на старый, изрядно затасканный теоретический багаж, считая, что для слабо подготовленных слушателей она обладает вполне достаточными знаниями. Пропагандистка не учла, что работа с мало политически развитыми слушателями требует особой квалификации, тщательной, глубокой подготовки».
— Чижуля, переведи «пропагандистку» в мужской род.
— Зачем?
— Для единообразия. В начале было: «Пропагандист Вера Полякова».
— Что бы я без тебя делала!
«Почему оказались не привлеченными к занятиям такие образцы художественной литературы как «Война» Н. Тихонова и «Тихий Дон» Шолохова? Почему нельзя было организовать культпоходы в Красный театр, экскурсию в Этнографический музей на итало-абиссинскую выставку? Даже простая политическая карта мира не фигурировала на занятии политкружка».
Стемнело. Море искрилось под луной, ветерок трепал пальмы.
Снять бы с Анны диагноз, оформить паспорт, — думал Арон. — Найти в Питере Сашу, который действительно его родственник. По какой причине отец сделался Варшавером, когда дед в метриках записан Варшавским? Отца об этом уже не спросишь. Прогулялись бы с Анной и Сашей по Торопцу, навестили бы бывшее имение прапрадеда Абрама Варшавского. Кем же приходится Арону Алексей Федорович? Нет, лучше в это не влезать.
«В начале занятия Полякова объявляет основные вопросы: 1) что дала Октябрьская революция; 2) современный экономический кризис и его причины; 3) подготовка империалистической войны.
Четыре раза Полякова возвращается к империалистической войне. Три раза упоминает Версальский договор, но не доводит разговора до конца. Не нашлось у нее и ярких слов описать ужасы мировой бойни.
„Опасна ли для Советского Союза итало-абиссинская война?“ — спрашивает она слушательниц. Девушки молчат. Не ответив, перескакивает на политику Японии, сообщает о расстреле советских граждан».
— Чижуля, что еще за расстрел советских граждан?! Убери.
— Убираю.
«Она задает вопросы, получает неправильные ответы или не получает их вовсе и, не смущаясь этим, продолжает скольжение по теме».
— Какое население в Абиссинии?
— Черное…
Шуля вернулась в сопровождении шоколадного Сосо.
— Есть дело. Сосо влюблен в девушку, которая живет в Хайфе. Как палестинец, он имеет право посетить зеленую зону только с разрешения МВД. Что если забрать его в твой дурдом, а он оттуда совершит побег в Хайфу? У вас же работают палестинцы!
— У нас работают израильские арабы.
— Он купил ей торт и обручальное кольцо…
Сосо поник главой и загрустил всем телом. Божественно сложенное, оно жаждало слиться с белой еврейской девушкой из Хайфы. Скольких красавиц он тут спас, но эта пленила сердце…
— Она приедет, — утешала его Шуля.
— Торт испортится… Белый крем, красное сердечко, и ее имя…
«Культура пропаганды, популярность, не снижающаяся до упрощенчества, высокая грамотность языка — этого требовал Ленин. Неужели не знает об этом пропагандистка Вера Полякова? Что заставляет ее прибегать к непростительному упрощенчеству?»
Сладкая арабская музыка из соседнего бунгало вызывала истому.
Шуля дремала. Арон докуривал ее косяк. Гитлер ставил условия Италии: «Завоюй Абиссинию и тогда мы с тобой будем договоры заключать!»
Так объясняет Полякова причины итало-абиссинской войны! А на вопрос девушек, «почему абиссинцы ходят босые», отвечает, что «там тропическая жара».
«Калечить мозги слушателей такой беспардонной, беспринципной болтовней, извращающей ленинское учение, совершенно недопустимо. Изложение сложнейших законов большевизма — дело высочайшего мастерства. Этому надо учиться у Ленина и Сталина, внимательно изучая их гениальные методы пропаганды, глубоко вчитываясь в бессмертные их работы, служащие образцом простоты и в то же время образцом высочайший принципиальности и идейной четкости. Примитивизм, упрощенчество — это еще не простота, товарищи!»
— Ударный финал! — Cдернув одеяло на пол, Федя поманил Чижулю к себе.
— Ни одного замечания?
— Про примитивизм и упрощенчество я бы вставил в конец.
— Опасно, — прошептала она, разводя ноги. — Еще примут за обращение к Ленину и Сталину…
— Оставь, как есть, — дрожал Федя, пытаясь вправить член в резинку.
— Хорошо-о-о, — простонала Чижуля.
СМС от Анны:
Прорвало канализацию.
Дублин. Дубль два.
— Откуда она знает про Дублин?
— Понятия не имею. Спросить?
— Еще чего! Вызывай сантехника. Того самого, который принес в ее дом мои чемоданы.
Арон не стал спрашивать, откуда Шуля знает про
Анна не отвечала ни на звонки, ни на сообщения. Очередной срыв на пустом месте. Жене и в виде СМС лучше на глаза не показываться.
— Поведу, — сказала Шуля, отбирая у Арона ключ от машины. — У нее говно всплыло, а у тебя руки дрожат.
С сантехником сосед с Митуделы выручил, но куда подевалась Анна?
— Не накручивай себя, — сказала Шуля. — Найди в моем телефоне плейлист, ткни пальцем в «Каролан».
Звуки ирландской арфы заполнили салон. Позади оставались Мертвое море, арабский базар с кадками и гипсовыми оленятами, поселения бедуинов, отметка минус четыреста над уровнем океана приближалась к нулевой; на нуле будет стоять живой одногорбый верблюд, привязанный к колышку, за ним все круто пойдет в плюс, и на подъезде к Иерусалиму, с наивысшей плюсовой точки, взору откроется белая свеча — церковь Вознесения, где ее однажды крупно ограбили.
Перед дверью Анны стоял рассеянный сантехник, обмотанный тросом.
— В звонок звонил, вам звонил…
Арон открыл дверь. Жуткая вонь.
Анны не было. У компьютера лежал LG.
Явилась управдомша, сказала, что засор произошел у всех, кто пользуется данным стояком, что она вызвала мастера, о чем сообщила жилице, но та ушла, не оставив ключей.
Сантехник работал (справится, пошлет СМС), Арон прочесывал местность. Монастырь Креста, оливковая роща, площадка скаутов, ныне пустующая, от нее дорога по красивой таинственной улице, выводящей на улицу Бурла, оттуда к Ботаническому саду. Идти было легко, влажный воздух Мертвого моря сменился на высокогорный, в супере очередь на вход была небольшой, все в масках, всем измеряют температуру. Вышел он оттуда с освежителем воздуха, сэндвичем и кока-колой, так что обратный путь показался даже приятным. Тревожные мысли (покончила с собой, Шуля, развод с женой) отступали по мере поедания сэндвича (она дома, хотя этого быть не может, ответила бы на СМС, вышла на проветраж, раздумывает, что писать дальше) — в конце концов, найдется она или не найдется, вернется или не вернется, от него никак не зависит.
— Пройдись тряпкой, залей очко жидкостью — и полный вперед, — сказал сантехник, наматывая трос на плечо.
Наличных при себе не было. Арон выписал чек и принялся за уборку. Видела бы его жена… Он позвонил ей — опять задерживается. Она сказала, что уже привыкла к этому и думает, как строить новую жизнь. Кандидатура есть. Рои нравится.
Что ж, — думал Арон, выжимая в ведро тряпку, — он виноват, но и пандемия тут играет не последнюю роль. Семейные отношения или укрепляются, или рушатся, так было и в концлагере. В ажитации люди рвались из пут навстречу настоящему чувству. Скорее всего, он никого не любит. Кроме сына. Йоэль женщина разумная, но и на нее временами находит. В крайнем случае переедет к Анне, если она, конечно, вернется.
Первый шаг к семейной жизни сделан, в уборной вымыт пол и оттерт от грязи унитаз. В качестве шаманского обряда осталось пройтись специальной салфеткой по компьютерному экрану, вызвать к жизни героев, те выкликнут Анну…
«В ряды стахановцев!
Фрезеровщик-комсомолец Додерклин на заводе „Электрик“ дает 180 проц. плана ежедневно. Не отстает от него беспартийный товарищ Полозов. Тт. Шпунт, Плиткин и Солодов из цеха СМА объявили себя стахановцами и ежедневно перевыполняют программу в 1½—2 раза. На собрании комсомольской группы в цехе ЦСМ три комсомольца — Петров, Уланов и Лобанов — приняли на себя стахановские обязательства. Мастер-комсомолец Папенков обязался создать все условия для повышения производительности труда и увеличения выпуска продукции. Э. Канева».
Додерклин, Плиткин и Шпунт колотили кулаками в дверь.
Арон открыл.
— Надень маску и отойди на два метра, — велел молодой эфиоп в полицейской форме. За его спиной стояла Анна.
Арон выполнил указание, и полицейский переступил порог квартиры.
— Кто эта женщина и кем ты ей приходишься? Гражданка была поймана без маски, без паспорта и без фамилии.
— И без телефона, — дополнила Анна по-русски. — Вышла продышаться, увезли в участок, фотографировали и допрашивали… Чтобы выписать штраф.
Черные глаза представителя недавно обнаруженного двенадцатого колена Израилева смотрели строго.
Арон предъявил паспорт.
— Ее паспорт!
Пока Анна искала справку, Арон расспрашивал полицейского об Эфиопии. Знает ли он, что страна его исхода прежде называлась Абиссинией и почему абиссинцы ходили босыми?
— В Эфиопии тропическая жара…
Получив справку с кодом, он долго вертел ее в руках, за десять лет службы он такого не видел. С кого штраф взыскивать? Пересняв справку, он отослал ее по вотсапу.
— Где были ваши бабушки с дедушками, когда Италия напала на Эфиопию? — спросила его Анна.
Полицейский, рожденный в Израиле в 1992 году, понятия не имел ни о войне, ни о старейшинах эфиопского рода.
— Нет ли тут ваших родителей? — спросила Анна и показала ему каталог Израильского музея с детскими рисунками и фотографиями новоприбывших эфиопов. Полицейский заинтересовался. Аккуратно перелистывая страницу за страницей, он, к своему удивлению, обнаружил среди сидящих за столом в гостинице «Дипломат» своего старшего брата и мать с пузом, в котором и обитал он, ныне сформированный полицейский.
В связи или не в связи с происходящим начальство отменило штраф («не взимать в связи со специфической формой удостоверения личности») и позволило принять в дар каталог, ибо «данный акт не имеет целью подкуп служебного лица».
Пушкин в полицейской форме смотрел на странную русскую с онегинским обожанием.
16 ноября 1933 года Полину Абрамовну Канторович, работающую сестрой-хозяйкой в Детской больнице им д-ра Раухфуса, наградили грамотой «ударника за подлинно самоотверженное участие и проявленный энтузиазм в социалистическом соревновании и ударничестве по повышению производительности труда и улучшению качества медобслуживания в период конкурса на лучшую больницу».
Нарядное оформление. Парят самолетики, замаскированный солдат с ружьем направляет орудийное дуло в нижний край листа, в центре — скромный портрет Сталина, взятый в красную рамку, и Ленин во весь рост, посмертно изрядно раздавшийся.
— Ширпотреб, а приятно, — упредила Полина Абрамовна Леву от критики в адрес художников-оформителей государственной карточной фабрики.
— Еще как, мама! Ты ж держава наша и оплот! — Стискивая в объятьях не посмертно раздавшуюся, а живую, теплую мать, Лева, награжденный в 1932 году орденом Трудового Красного Знамени, в 1934-м — орденом «Знак Почета», в 1941-м — «За боевые подвиги» посмертно, — слышал биение сердца в ее необъятной груди.
Восторженный ребенок, очарованный жених, отчаянный путешественник — вот какого сына подарила Полина Абрамовна стране, а та отплатила похоронкой.
Вдова Левы, которая вот-вот появится здесь в образе невесты, будет рассказывать в старости юным следопытам:
«Еще мальчиком-самоучкой он начал работать помощником художника в Театре юного зрителя и в эту же пору увлекся иллюстрированием книг. Девятнадцати лет от роду Лев Канторович выпустил два интереснейших альбома; сильные, броские, энергичные рисунки молодого художника сразу же были замечены и оценены по достоинству. В эту же пору Канторович оформил спектакль в театре Нардома — пьесу Всеволода Вишневского „Набег“. В 1932 году Лев Владимирович ушел матросом в знаменитую полярную экспедицию на „Сибирякове“. Рисовать «из головы» в спокойной обстановке мастерской он не любил. Он был путешественником по характеру, по натуре. Поход „Сибирякова“ был началом бесконечных отъездов Канторовича. Через год Лев Владимирович ушел в экспедицию на „Русанове“. После военной службы, навсегда привязавшей его к погранвойскам, Канторович отправился в высокогорную экспедицию на Тянь-Шань, затем с погранвойсками участвовал в освобождении Западной Украины и Западной Белоруссии, потом провоевал всю финскую кампанию и погиб еще совсем молодым человеком в бою в начале Великой Отечественной войны».
Обеденный стол, на котором некогда утопал в цветах Владимир Абрамович, был уставлен яствами, приготовленными старушкой Шейной Леей с помощью Полины Абрамовны. В ожидании опаздывающих стыла еда. Лева развлекал присутствующих.
— Люди, вы не представляете себе, сколь необъятна наша страна! И везде — границы! На юге и на севере, на западе и на востоке, по горам и пустыням, по морям и рекам, в дремучих лесах и степях, повсюду! И мы в жару и холод, летом и зимой, ночью и днем стережем их нерушимость! Ура нам!
Кому, собственно, ура?
Всем домочадцам из куплетов Владимира Абрамовича со страницы 46–49. За исключением служанки, которую, как и нынешнюю, Иринью, к столу не позвали, хотя именно она и накрывала его.
— В высокогорных участках в центральном Тянь-Шане границу охраняют верхом. Представляете меня верхом на коне!
Звонок в дверь.
А вот и Ляля с Федей!
Букетик и тортик.
«Хорошо, когда семья большая и дружная, — думала Иринья, взрезая острым ножом шоколадную гладь вафельного тортика. — А вот не раскупят у кондитера все торты — куда их? Этот-то не пропадет, а кремовый с розами? На такой Федор Петрович не раскошелится. Он каждую копейку считает. На день рождения преподнес носовой платок: „Вот умру я, будешь, Иринья, слезы лить и моим платком утираться“. Это он, конечно, по-русски пошутил. Евреи так не шутят. Хоть счет деньгам знают. Но не все. Лева щедрый. Как услышал про ее собственных детей, что они у нее по голяшкам протекли, а подросли — и голодом мрут», — тотчас две посылки в деревню отправил.
Розы в хрустальной вазе выглядели усталыми, Иринья подкормила их сахаром, авось подымут головы, — и вынесла в залу.
— Изящная подпорка, — захлопала в ладоши Ляля и прислонила грамоту к вазе.
— Тортик нести? — спросила Иринья у Федора Петровича.
— Погоди! Дождемся чаю.
Иринья ушла на кухню, налила себе щей, натерла чесноком горбушку, да вовремя спохватилась. За чеснок и нечаянное упоминание Бога ее ругают, но в целом семья хорошая. Слава Богу. И она сыта, и дети не голодуют. Привела ее сюда хмелевская Дуня. У той был адрес другой семьи, но Иринья за ней увязалась. Авось кто подберет. Несколько дней ждала от Дуни ответа, слоняясь по вокзалу и пугаясь милиции, даже если та была вдалеке совсем, — и вдруг видит, словно бы во сне, Дуня рукой ей машет, пойдем, мол, есть место.
Иринья высморкалась в подарок Федора Петровича. Как вспомнит — так в слезы.
«Что ваша знакомая умеет готовить из мясных и рыбных блюд»? — спросила ее Полина Абрамовна.
«Щи».
Та сделалась, что коршун, Господи помоги…
Помог. Хотя упоминать Его здесь ни-ни, уволят.
Явился Арон с продуктами, откупорил вино, выпил стакан залпом, заел сыром, сообщил новость — его выставила Йоэль.
— Шуля поможет. Отправь к ней жену на консультацию. Временно воздержись от поездок на Мертвое море… Перестаньте куролесить и читать меня вслух… Слова материализуются. Из-за вас на меня напал абиссинец.
— Какой абиссинец?
— Из статьи мадам Канторович.
Федор Петрович бубнил свое: …проявления любви, не направленные непосредственно на продолжение рода, сексуальные переживания детей… использование собственного тела в качестве объекта сексуальных переживаний… сексуальные извращения взрослых и подростков… онанизм, однополая любовь, поцелуи, свидания, стремление к совместному времяпрепровождению, наконец, половые сношения с сознательной целью не иметь потомства…»
Любопытная Иринья подглядывала из-за угла.
— Да, я пишу торопливо, — послышался голос Левы. Он рисовал Лялю чем-то красным и пачкучим, голова на весь лист, а кудри — самая Лялина красота — не уместились, ни один куделек на бумагу не попал.
— Мне хочется поскорее рассказать людям о том, что увидел, узнал, услышал… Не все же можно нарисовать!
Видимо, в тот момент, когда она выговаривала Арону за Мертвое море, Ляля выговаривала Леве за небрежность письма.
— Литература — не подписи к картинкам, — наседала Ляля.
— У вас широкий читатель, это накладывает особую ответственность, — поддержал жену Федор Петрович.
— Главное, чтобы меня любила Капочка, — рассмеялся Лева, глядя на ходики.
— Меньше, чем на два часа, не опаздывает, — вздохнула Полина Абрамовна.
— Ей позволительно, — ответил Лева.
— Адмиральской доченьке правила не писаны.
— Ляля, не задирайся, — урезонил ее дед Абрам.
— А все же — где границы законности любви с точки зрения коммуниста?
Федор Петрович все еще пытался направить беседу в русло нравственности. — Просветите! Вы среди нас единственный коммунист, — поморщился дед Абрам.
— Ленин считал, что избыток половой жизни не способствует ни жизнерадостности, ни бодрости.
— Теперь ясно, почему у меня иссякли последние силы, — хохотал дед Абрам. — Иринья, неси торт!
Иринья тут как тут. Мигом расчищен стол, принесен поднос с чайным сервизом.
— Давайте чпокаться по-марксистски! — призвал Шура Варшавский, отец того самого Шуры Варшавского, который попросил Арона выписать снотворное Алексею Федоровичу. У евреев вообще-то не принято называть детей по отцу, но при советской власти с этим предрассудком никто не считался.
— Когда-нибудь ты схлопочешь за свой язык! — пригрозила ему Полина Абрамовна.
Относительно Шуры она ошиблась. Тот, как и все, сидящие за этим столом, умер собственной смертью. Кроме Левы.
Сообщение от Арона: «Сплю в ванной».
Так и есть. Спит в ванной. Вместо подушки — пуфик с кресла, вместо одеяла — розовый банный халат. Айфон в руке.
«Ах, мне жарко, ах, я всегда одеваюсь в летнее!» Белокурая голубоглазая красавица опускается перед ним на колени. Арон открыл глаза. Никого.
— Явилась не запылилась, — произнес дед Абрам во всеуслышание.
Не нравилась ему гойская инвазия. Сперва коммунист Петров, теперь адмиральская дочь, вечно опаздывающая…
— Левушка, откупорь! — Белокурая красавица в крепдешиновом платье выставила на стол шампанское. — Чествуем лауреата социалистического соревнования Полину Абрамовну Канторович…
— Уже чествовали, — не преминул заметить дед Абрам, но тут с грохотом вылетела пробка из бутылки, полилось шампанское, — и слова его услышаны не были.
— Пьем за лауреата! — воскликнула Капочка.
— За одно и за нас, горько!
На глазах у всех Лева и Капочка долго целовались взасос.
Федор Петрович опустил глаза. Хорошо, что ему удалось умыкнуть Чижулю из логова разврата. Однажды он нечаянно услышал, как Лева в своей комнате изъяснялся Капочке в любви. Если бы он когда-нибудь вздумал изъясняться в любви Ляле, он бы такой словесной распущенности не допустил. Неужто к дочери адмирала не подступиться без непристойных заигрываний?
— Разве ты не завтра улетаешь на Тянь-Шань? — напомнила сыну Полина Абрамовна.
— Успеем. Загс открывается в восемь утра.
— Капочка, а вот расскажи нам, невеждам, про половой вопрос! — не унимался Шура.
— Умолкни, филистер! — рассердилась Ляля.
— Кто такой филистер?
— Ограниченный самодовольный обыватель. Ни монах, ни Дон Жуан.
В предчувствии возможного конфликта Роза-Далькроза покинула залу. Она, как и Владимир Абрамович, номинально присутствующий на семейном торжестве в качестве портрета на стенке, — предпочитала уединение пустой болтовне.
— Пойдем, Ляленька, — шепнул ей на ухо Федор Петрович, а про себя подумал: «Филистеры — подходящее словцо для этой семейки. Все курят, перебивают друг друга, дышать нечем. Снять бы китель, освободить шею от галстука-удавки, позволить себе стать штатским. Он же перед сном разоблачается, не спит в погонах. Но это дело интимное. Для общества, даже внутрисемейного, он есть и будет полковником политчасти».
— Я тут набрела на одну ленинскую историю, но, боюсь, она будет сложновата для малообразованных девушек…
— Ляля, если про любовь, я пойму, — сказал Шура, и все рассмеялись.
— Про молодого товарища «Икс», высокоодаренного юношу, который мечется из одной любовной истории в другую…
— Подумать только, Ленин и про меня все знает!
— Да, Шура! И даже то, что ничего путного из тебя не выйдет. Переплетение случайных романов с политической борьбой к революции не ведут.
Арону почудилось, что Йоэль говорит по-русски. Та же жесткая интонация в голосе.
В большой комнате горел свет. Анна, глядя на экран, стучала по клавишам.
«Я не ручаюсь также за надежность и стойкость в борьбе тех женщин, у которых личный роман переплетается с политикой, и за мужчин, которые бегают за всякой юбкой и дают себя опутать каждой молодой бабенке. Нет, нет, это не вяжется с революцией…»
С одобрения товарища Васильева, члена партии с 1912 года, Ляля подала документы на вступление в ВКП (б). В 1912-м она еще только зародилась во чреве Полины Абрамовны. Теперь и в ней образовался новый человек.
— Если будет девочка, назовем Партией.
— Чижуля, такое имя будет выделять ребенка из коллектива, мы же отказались от Эльги!
— Мы — да. Я — нет. Ольга Петрова — невзрачно для журналиста.
— Вышла бы тогда за Перепетуева!
Чижуля смеялась, и ребенок резвился внутри нее.
Незабвенная Тарховка.
Федор Петрович нагрянул сюрпризом. Ляля еще спала, и он, не желая будить ее, бродил по округе. Сосновый бор, роса на траве, щебетание птиц, залив, сквозящий в проемах дерев, спокойное счастье мирной жизни… У него есть все, что нужно человеку: служба, семья, любовь, посеявшая семя в правильной женщине.
В дневнике, который он забросил, просматривается путь становления его личности. Крестьянский сын, не одаренный особыми талантами, не только пел в опере, но и научился отделять ее от драмы!
— Во мне сама душа поет, — шептал Федя, положив руки на огромный Лялин живот.
Потом они, отмахиваясь от ос, налетевших на клубничное варенье, пили чай на веранде.
— Понимаешь, Чижуля, раньше у меня был беднее духовный мир или, вернее, восприятие. А теперь его прибавилось и стало ясным то, что раньше было непонятным.
— И что же прояснилось, Федя?
— То, что драма ближе к жизни. Она более доступна.
Федор Петрович отнес в дом пустые чашки и розетки из-под варенья, и они вышли за калитку. Песчаная дорога, по которой Леле с пузом идти было тяжеловато, вывела на лесную тропу.
— Вот лес… В нем разговаривают два человека, мы с тобой. Это драма. А если бы тут запели поставленными голосами богини, вышла бы опера. Наша с тобой беседа важнее красоты декорации. А музыку я так и не научился понимать и переживать. Но все же рядом с тобой начинаю чувствовать, слышать в музыке подъем и радость.
— Феденька, когда по радио дают «Нибелунгов», у меня заходится сердце. Играют увертюру — и дитя принимается толкаться, бить ногами под дых. Что-то доносится до него из моей взволнованной груди.
— Чижуля, я обязательно буду слушать оперную музыку…
— Да, Феденька, она пробудит в тебе сознание и ко всякой другой. И к поэзии, между прочим.
— Раньше я думал, что до поэзии у меня чутья большого нет… Но вот однажды, в училище, почувствовал Пушкина, как самого себя: его переживания щемили мою грудь, я видел и чувствовал поэзию.
— А я в детстве знала наизусть всего Пушкина. Кроме поэм. Мною даже Корней Чуковский восхищался.
— Сам Корней Чуковский?
— Да. Он же про меня в «Крокодиле» написал!
Они вышли к берегу моря. Осока, дюны, ветерок… И ни души кругом.
Федя снял штиблеты, закатил штанины до колен и вошел в море.
— Сплаваю! — крикнул Ляле, сидящей на обрубке дерева, и, раздевшись до трусов, бухнулся в воду.
Милая девочка Лялечка с живой куклой в животе глядела на плывущего кролем мужа и думала: «Вот оно, счастье».
«Милая Ляля! Расскажу тебе, что я делал после нашего трогательного расставания в Тарховке. Приехал в Ленинград на Советский в первом часу. Дальше меня гуляли лишь Левочка и Капочка. Выкупался, затем, по указанию Полины Абрамовны, готовил себе ужин, затем (по собственной инициативе) постирал белье, затем из вежливости повосхищался Капочкиными достоинствами (молодые к тому времени навеселе прибыли домой) — время двинулось к 3 часам ночи. Что оставалось делать? Последовал твоему совету и проспал до 9.15 утра 13-го числа. Восстав утром (все твои поклоны всем передал, а также поручения) — под конвоем Шейны Леи (соглашательская, прямо скажу, старушка, т. к. добровольно согласилась проводить меня до 1-й Красноармейской с тем, чтобы я зашел домой и поехал на вокзал, а она заберет наши ключи) проследовал до 1-й Кр-ой и забрал шинель и велопринадлежности, забежал в «Союз-молоко» за маслом и в 11.25 отбыл восвояси. У нас полеты, и я застрял до самого вечера. Писать было некогда до настоящего момента. Ты, конечно, поняла и простила.
Погода сегодня у нас хорошая, и я думаю, что ты тоже растешь и крепнешь. Письма от тебя получаю ежедневно, причем почтальон не оставляет их вместе с газетами. Когда я спросил, почему, тот хитро посмотрел и говорит: „Здесь написано ῾лично᾿, так, может быть, и нельзя оставлять дома — мало ли какое письмо!“ Видишь, какая грамотная публика».
Чижуля ширится и крепнет. Скоро она родит пионерку в красном галстуке с тугими косичками, которая будет радовать семейство примерным поведением, а баловать ее будет Иринья, чье влияние на детей (Алексей Федорович пока не в программе) Полиной Абрамовной будет оценено как пагубное. Безответственная доброта Ириньи «ослабит пружину личного роста Тани, лишит амбиций, приведет к мягкотелости». У Тани это найдет выражение и в работе, и в личной жизни. Не хотела стать химиком — стала, не хотела замуж за полковника МВД — вышла, не хотела рожать по состоянию здоровья, подорванного химией, — родила. Потом, конечно, и сына полюбила, как до того полюбила подружек по химической лаборатории, да и мужа в конце концов, раз уж был такой. В том, что сын вырос оболтусом и махинатором, Иринью винить не следует, хотя она и подзуживала про Артек, мол, «не сдавайте ребенка в лагерь, коли он подворовывает, ему от этого тяжело на душе…» Стрижка бобриком, и вперед, бледнолицый сын, в пионерский лагерь, там тебя отучат по чужим карманам шарить. Сын полковника МВД не станет вором! Куда там! В 90-е скупил весь мрамор в Греции, разбогател, детей настрогал и украсил бы всю Россию дорийскими колоннами, а тут подстава. От секретарши. Она осталась беременной и богатой, а он спился, рыгал и икал в родительском доме, пока не помер. В этом и, как следствие, в смерти Татьяны, полковник МВД винил Ельцина и «его воровскую шайку». Из-за них пышка с редкими зубами и стеснительной улыбкой за какие-то два месяца превратилась в маленькое тельце. Хоронили ее под тихое пение Алексея Федоровича:
Арон заслонил собой монастырь Креста, из-за взъерошенной гривы проглядывала несуразная колокольня. Рука с трубкой обнимала изящно выгнутую спинку стула, который Анна недавно приволокла с помойки. Артистическая поза, нога за ногу, рука в откиде, и фон, конечно же, знатный. Не исторически дробный, а онтологически цельный, никаких коленопреклоненных красоток и белых лебедей… Логичней было бы обнимать жену, а не спинку стула.
— «Его волосы темны, как темный гиацинт, а губы его красны, как роза, которую он ищет. Страсть сделала его лицо бледным, подобно слоновой кости, и скорбь наложила печать на его лицо».
— Что это?
— Отрывок из юношеской пьесы Владимира Абрамовича Канторовича «Соловей и Роза». Написана под воздействием внезапно нахлынувших чувств к младшей сестре его жены.
Арон кивнул и прижал к уху айфон. Жена. Он слушал ее, не перебивая, довольно долго. Потом сказал:
— Согласен. Мы все видим по-разному. (Теперь его фигура в контражуре, за спиной яркое солнце.) Хорошо, что у тебя есть друг и что сын его принимает. Остальное уладим между собой.
Скорбь так и не наложила печать на его лицо. А уставшим он выглядит всегда.
— Не стер бы ты зрение свое пристальное в порошок! — сказала она, глядя, как Арон крутит кулаками в глазницах.
Не стер, отнял кулаки от лица, уставился на Анну. Глаза что выжигательные стекла.
— Ты когда-нибудь спала в ванной?
— У меня нет жены, которая выносит из дому лишние вещи. Сперва чемоданы, потом тебя. Минимум вещей, максимум порядка.
— Ты не знаешь Йоэль!
— Так написано на странице 128.
— Всякую чушь помнишь.
Арон злился на жену.
— Не чушь тоже помню.
— Что, например?
Ждет. Надеется, что сейчас она расскажет ему про детство, скажем, как научилась складывать слова из букв…
— Помню колыбельную: «Засни, моя деточка милая! Убегут далеко-далеко твои быстрые глазки»…
— Кто пел?
— Голос Алексея Федоровича.
— Тьфу!
Чтобы не злить его еще больше, она ушла в спальню. Сняла с себя джинсы и рубаху, достала из-под подушки LG.
«Реально лишь нереальное, — пел бархатный голос. — Недаром считалось прежде… нереальное вечным…»
Арон подслушивал. Звучит утешительно, в самый раз для дурдома. Правда, слов никто не поймет.
По пути в повседневную реальность Арон выпил кофе с хозяином автозаправки без соблюдения метровой дистанции и, понятно, без маски. Пожилой выходец из Ирана по имени Мардук поделился с Ароном утренними философемами на тему победы жизни над временными обстоятельствами. «Переживем. И пандемию, и экономический спад. Без бензина технику с места не сдвинешь, а без психиатрической службы не оградишь нормальных от безумных. Хотя, — добавил Мардук, подумав, — был бы твой «Эйтаним» резиновым, я бы запихал туда всю страну. И в первую очередь — Кнессет».
Мордехай и Мардук — духовные родственники. Мардо(к)хей означает: «бог Мардук жив» или «бог Мардук живой».
Она блуждает по экрану компьютера, топчет слова босыми ногами, раздвигает ступнями строки, пытаясь навести порядок во всех маршрутах, сваренных из чемоданных конвертов с советскими марками и адресами, в которых так сложно разбираться человеку, никогда не бывшему в Ленинграде.
Анна так и не успела расспросить Леву про
Еще ей кажется, что она помнит тетю Розу, аккуратную старушку с выправкой Айседоры Дункан, какой-то шкаф, за которым умещалась узенькая кровать, застеленная клетчатым пледом, узкое окно, батарею, круглый стол. На нем лежала рукопись в серой обложке — диссертация Розы Абрамовны Варшавской, написанная ею на базе преподавательской работы в «Высшей школе художественного движения» при Институте физической культуры им. П.Ф. Лесгафта.
По воспоминаниям Владимира Абрамовича юная Роза пленила самого Линде. Порыв его так напугал юную балерину, что она отказалась от личной жизни в пользу художественной гимнастики — новой отрасли спорта.
Есть в Москве Наркомбалет,
Что ни жест, то поза.
Кто ж у нас Наркомконцерт –
Ляля или Роза?
На вопрос Владимира Абрамовича Ляля получила ответ через полвека:
«29.02.76. Плохо засиживаться на свете, ведь каждого старого человека ждет „сюрприз“ в той или иной форме. Ляленька, удивляюсь тому, что ты не проявляешь никакого интереса к своей престарелой тетушке. Впрочем, не подумай, что у меня к тебе какие-либо претензии. Я привыкла к тому, что в жизни нельзя рассчитывать на сходность восприятия. Каждый человек по-своему подходит к жизни и к людям. Поэтому случается, что находишь порой там, где не ждешь, и так же теряешь. Главное — относиться к этому философски, чего тебе от всей души желаю».
Ляля чуть не сшибла с ног тетю Розу. Простите-извините, опаздывает. Из-за дочери-копуши. Причина вряд ли будет сочтена уважительной.
Ляля перепрыгивает через ступеньки, выбегает из подъезда, маршевым шагом идет по улице — серое пальто, пышная шевелюра пришлепнута беретом, под мышкой папка, в руке дамская сумка.
Коммунистический институт журналистики.
Ее ждут.
Она подымается на второй этаж и оказывается в зале, где проходит собрание, посвященное убийству Кирова. Как секретарю комсомола ей нужно держать востро слово и ухо. Лишь бы не сесть в лужу. А лужа эта опасная. Правда, все же не такая, в какую она угодит через три года, но дело пахнет жареным, и Ляля кипит. Она говорит возбужденно о постигшем всех горе, о том, что надо сплотиться, скрепиться и победить врагов силой марксизма-ленинизма, как учил нас пламенный большевик товарищ Киров, отдавший свою жизнь во благо мировой революции. Образ товарища Кирова — это образ политического и хозяйственного руководителя, полностью овладевшего ленинско-сталинским стилем руководства. Товарищ Киров погиб на боевом посту, сраженный пулей злодея, бандой наемных убийц и шпионов. Самоуспокоенность, товарищи, вот злейший враг! Нужно, чтобы нашей повседневной практической работе сопутствовала большевистская честная, благородная внутренняя тревога за дело партии. Убийцы товарища Кирова будут сметены с лица земли, раздавлены, как ядовитые змеи. Их память будет проклята и забыта. А память о Кирове переживет века!
В общем, справилась на отлично. Федя был бы доволен.
Дальше путь ее лежит в газету «Смена», где она возглавляет отдел местной печати. Газета подчиняется Ленинградскому обкому и горкому ВЛКСМ, так что приходится дважды согласовывать поручения, которые она дает штату, а также тематику ее собственных еженедельных очерков. За разоблачительной статьей о скверной работе комсомольского пропагандиста должна следовать хвалебная, с положительным примером. Газетную текучку никакие ЧП не останавливают, жизнь-то идет. На сей раз в Лялиной папке очерк об успешном опыте тов. Ходоренко, секретаря-пропагандиста установочного цеха завода «Электрик». Из всего того, что наговорил ей велеречивый товарищ, Ляле удалось ухватить главное — в чем секрет его успеха. А он — в методических приемах.
Первый — простота. Умышленно избрав не кружок истории партии, а начальную комсомольскую школу с наименее подготовленным составом слушателей, Ходоренко нашел ключ к большевистской простоте. Ему удалось добиться максимальной доступности, популярности и предельной ясности, — всего того, что требовал от пропаганды Владимир Ильич Ленин. Каждое непонятное слово он тщательно разъясняет, останавливаясь на часто встречающихся политических терминах.
Второй — живость. Говоря о формах классовой борьбы в Стране Советов, он увлекательно пересказывает несколько эпизодов из романа «Ненависть» Шухова, рекомендует посмотреть кинокартину «Вражьи тропы».
Третий — тесная связь с повседневно текущей жизнью цеха.
Он знает каждую из слушательниц кружка. Он даже знает, что у Арбузовой болит палец и поэтому она не может писать. Он знает слабые стороны каждой. И внимательно, как настоящий опытный воспитатель, руководит политическим развитием.
Четвертый, обобщающий, — любовь к делу, творческий, инициативный подход к работе пропагандиста. Захотел он, чтобы девчата крепко полюбили политическую учебу, и ему это удалось. «Пропаганда — самое сложное и самое интересное дело», — говорит товарищ Ходоренко».
Если Федор Петрович и ревнует Лялю, то только к пропагандистам. Где-то она с этими павлиньими хвостами встречается, скорее всего, у них же на квартире… Все эти секреты успеха Ходоренко он бы и сам Ляле надиктовал, да нельзя.
Белесое море, красные горы, стоячий, маринованный кристаллами соли воздух.
— Как только Алексей пришел в себя после операции, он начал принимать заказы от детей, — рассказывала Шуля, не глядя на Анну, сидящую перед ней в цельном цветастом купальнике и темных пластмассовых очках. Ни себе, ни людям. В зеркальные хоть можно смотреться. — Про любовь ботинка со шнурком его просила сочинить девочка из Швеции.
— А кто ему заказал про Шинго?
— Не знаю.
Шулины зеленые глаза смотрели на Анну из-за очков, нарисованных мертвоморской грязью. С тела она ее смыла в море, а с лица и волос — нет.
— В Шинго жили мальчик Мишаку и девочка Машуку. Они были веселыми, любили играть и рисовать, и сны им снились только хорошие. Но главное, у них была кошка Ака-Синьяку, пушистая и белая, только хвост у нее был рыжий. Больше всего на свете кошка любила рисовать. Для этого она опускала свой пушистый рыжий хвост в различные краски и наносила их на бумагу. Получались замечательные картинки. Мишаку и Машуку носили их на продажу в туристический центр для паломников. А в Шинго их было множество. По японскому преданию там была могила Иисуса Христа, который убежал из Иерусалима в Шинго, где прожил счастливо до 106 лет.
— Вечно наплетет с три короба, — рассмеялась Шуля. — Тут тебе и Япония, тут тебе и Иерусалим…
— Все его фантазии были одушевленными. Оторванными от реальности. Он за нее не держался.
— Так и будем рассказывать друг другу сказки? — Шуля собрала маслянистые волосы в пучок и подняла его вверх. Черная труба стояла над головой.
— Могу что-нибудь другое.
— Валяй!
— В восьмидесятых годах грабители древнеегипетских могил нашли близ оазиса Эль-Фаюм необычные портреты на деревянных досках, с поразительной достоверностью передававшие черты умерших людей. Под бинтами лежала табличка с указанием имени человека, его возраста и занятий. Расхитители вырвали портреты, а таблички выбросили. Лица лишились имен, но они смотрят на нас живыми глазами…
— …Голубоглазого большеносого мужчины с улыбкой на тонких губах. Ха-ха! Не пудри мне мозги! Ты знала Алексея Федоровича… Он варил тебе суп…
— Супы я не ем.
— Вот с тех пор и не ешь…
Душ — столб с цепочками. Дернешь — польется пресная вода. Шуля смывала лечебную грязь, Анна — фаюмское наваждение.
Главное, пить пресную воду. Мертвое море высасывает влагу из организма.
Она пьет.
Шоколадный юноша машет Шуле из спасательной будки.
— Кофе, мадам, массаж, мадам…
Несет им полосатые шезлонги той же расцветки, что и навес.
— Как поживает хайфская любовь? — спрашивает его Шуля.
— Никак. Торт отвез в Йерихо, кольцо подарил сестре. Сердце свободно, — овечает Сосо, не отводя глаз от Анны.
Сосо смотрит на Анну во все глаза. Наверное, вспоминает хайфскую избранницу. Светленькая. Арабы на блондинок западают.
— Он не навязчив и прост, как зверь, — объясняет ей Шуля по-русски. — Захочешь — возбудит и отъебет по полной. Не захочешь — не тронет.
Анна ушла. Шуля смотрела, как медленно и плавно входит она в воду, ложится на спину, разводит в стороны выпрямленные руки и ноги. Витрувианский человек Леонардо. Но тот был мужчиной. Сосо плывет ей навстречу, касается ее руки, она вздрагивает и делает кувырок.
Он выносит ее на берег, ставит под душ, бьет по спине. Анна задыхается. Он кладет ее животом на землю, выколачивает из нее соленую воду, несет на себе в будку, надевает на нее кислородную маску, включает генератор.
— Хлебнула на вдохе, нехорошо.
— Вызывать амбуланс?
Нет, он справится. За двадцать лет тут чего только не бывало, особенно с пьяными русскими ныряльщиками. Ни один не помер.
— Буду работать, выйди.
Сосо раздел Анну догола, массировал грудь, подмышечную область, низ живота, лимфатические узлы в промежности. Анну вырвало, она сделала вдох и открыла глаза.
— Кукла жива, можешь забирать! — кликнул он Шулю и отдал ей ключ. — Пусть отдохнет в моем бунгало, следи, чтобы пила воду.
— Прикосновения твоего Сосо вызывают рвоту, — сказала она Шуле, которая за это время успела приготовить чай и кофе. Бумажные стаканчики с дымящейся жидкостью стояли на плетеном столике.
— Зато ты начала дышать. Иногда полезно выблевать из себя прошлое, избавиться от его груза.
— Мне не от чего избавляться.
— Тогда пей чай.
Явился Сосо с фруктами на подносе. Спелый фиолетовый инжир и зеленый прозрачный виноград из сада той самой сестры, которой он подарил кольцо, уготованное хайфской возлюбленной.
Они сидели в плетеных креслах. Шуля курила пахучие сигареты, Анна пила чай в прикуску с морем и горами на горизонте.
В молчании между ними возникала связь, в разговорах — отторжение.
— Вы звали Алексея Федоровича его по имени-отчеству?
— Нет, конечно. По имени, и на «ты». Это при тебе я так его величаю, все же герой труда.
— Какого труда?!
— Твоего. Ты ведь занимаешься его семейным архивом!
Анна побледнела. Шуля тряхнула ее за плечо, та не шевельнулась. Застыла как Ниоба пред зрелищем мертвых детей.
Шуля поднесла к ее носу ватку с нашатырем.
Вдох — и она здесь.
По дороге в Иерусалим Анна спала на заднем сиденье, а Шуля слушала в наушниках бархатный голос: «Жужжащие слоны, в отличие от обычных, небольшого размера. У них есть крылья, а вместо хобота — хоботок. Еще у них тоненькие усики, как у художника Сальвадора Дали. Они любят жить на помойке, у них продолговатое брюшко, глаза большие и красные по бокам головы. Еще у них тоненькие лапки, которые они любят чистить одна об другую».
Раскладывая в кабинете раскладушку, купленную на блошином рынке у старика-киргиза, Арон думал о страннейшем существе, которое утром материализовалось в его кабинете. Ножки тоненькие, наушники красные, усики в зачаточной стадии.
Он мог бы спать и на больничном топчане, но тогда бы он вскакивал при любом крике. Как на ночном дежурстве. Раскладушка — дело другое. Она — не отсюда. На ней спали и Чижуля с Петровичем, да и вообще весь Светский Союз. У них дома были две, одна целая, другая поломанная. Целая — под гостя, поломанная — для игр. Поставишь ее на попа — и ты один в домике. Вот Арон и построил себе домик в дурдоме. Но все же спать здесь сложнее, чем в ванной. Будоражат шумы. И наружные, и внутренние.
«Барух ясновидящий, — жужжала его слониха-мама. — Смотрит на пустую стену и видит на ней кадры из военных документальных фильмов. А потом и сами фильмы находит. Порой сидит перед пустой стеной как вкопанный, и, если в этот момент его спугнуть случайно, он подскакивает чуть ли не до потолка. И еще случай… Утром Барух пошел в школу и по пути к ней вдруг увидел мечеть, которой там никогда не было. Прибежал весь красный домой и сказал, что умерла бабушка. Через минуту раздался звонок из больницы. Умерла бабушка».
«Что ж, такими способностями обладали и Моисей, и Иисус Христос, но им не требовался психиатр, который отмазывает от армии», — сказал Арон, зная, что все эти байки про юношей с невероятными прозрениями, как правило, имеют одну цель — постановку на учет и получение 21-го профиля.
Чтобы отмести диагноз «ясновидения», — как бы Барух с таким даром в Моссад не угодил, — Арон решил провести эксперимент, который французские медики в 1837 году предложили в качестве фактического доказательства ясновидения. В непрозрачный пакет закладывался текст и предлагался испытуемым. Никто из «ясновидящих» не сумел его прочесть. Арон же вложил в непрозрачный пакет пустой лист и попросил Баруха сказать, что там написано.
Барух повертел его и сказал: «Ничего».
А что если это будущий Никола Тесла? Боясь впасть в мистицизм, мы бежим от мысли о явлениях, не объясненных наукой. Тесла, открывший переменный ток, флуоресцентный свет, беспроводную передачу энергии и много чего еще, с раннего детства обладал паранормальными способностями. Он, ученый, изменивший нашу цивилизацию, рассказывал, что необычные видения являлись ему в сопровождении нестерпимо ярких вспышек света, которые искажали вид реальных предметов, тихие шорохи казались ему раскатами грома. Это причиняло жуткие страдания, и Тесла не раз обращался к психологам и физиологам, но никто не смог дать ему исчерпывающего объяснения. Оставалось предположить, что это что-то наследственное, тем более что и его родной брат испытывал те же трудности. Брат, кстати, ничем не прославился.
Тесла-то хоть оставил свидетельство, в основном же «чудеса» являются плодами коллективного разума…
Новости лучше не читать. Ни про корону, ни про политику.
Воспарить над временным помогает портал WWW.PLANETANOVOSTI.COM
«Роберт Ланц из института регенеративной медицины (Astellas Global Regenerative Medicine) считает, что смерть — это не завершение существования, а всего лишь квантовая перезагрузка. Сознание человека перемещается в другую точку альтернативного пространства-времени. Сознание
Получив пост завотделом крестьянской молодежи, Ляля первым делом отправилась в Красногвардейск. Кто, как не Иван Васильевич, сможет направить ее журналистское перо в сельскохозяйственное русло.
Состарившийся, погрузневший и будто бы утративший прежний рост, он принял Лялю с обычный радостью.
— Ах, какая ты стала! И молодая мамаша, и завотделом пропаганды, и секретарь редакционного комитета «Смены»!
— Скорей бы в партию! Но что-то тянут, проверяют…
Васильев развел руками.
Ляля попросила у него список комсомольцев — передовиков колхоза, о которых было бы важно написать в «Смену». Этой задачей он озаботил секретаршу.
Телефон в кабинете не умолкал, Васильев всех просил перезвонить через десять минут, но один звонок оказался, видимо, очень важным, и Ляля вышла из кабинета.
— Десяток передовиков достаточно? — спросила ее седенькая секретарша.
Ляля пробежалась глазами по списку — накатаешься по колхозам! Зато материал будет из разных мест.
Васильев вышел из кабинета. Он был в пальто.
По дороге они зашли в заводскую столовую, взяли по общепитовской котлете с тушеной капустой и уселись напротив плаката с изображением задорных поварих в красных косынках, дующих в столовые ложки — видимо, в них был суп, налитый из чистого блестящего бака. «Работница, борись за чистую столовую и здоровую пищу!» Вылизанная до плакатного блеска общепитовская точка служила примером заводской столовой, хотя не все тут было, как на картинке. Но котлета вкусная, и, что еще важней, народу нет. Обеденный перерыв закончился.
— Перед тем, как поедешь по колхозам, прочти рассказ Платонова «Впрок», — сказал Васильев. — Добротная, честная литература. Главный герой рассказа, электротехник, попадает в колхоз «Доброе начало», где возвели первое в мире электросолнце. Образ, разумеется, аллегорический. Само же произведение — реалистическое, и оно не рождает радужного представления о колхозной действительности. Лет пять тому назад прочел, к лучшему мало что изменилось, если не сказать наоборот. Так что будь аккуратна и максимально правдива.
Вернулась Ляля домой сама не своя.
— Федя, с Васильевым подвох. Он критикует колхозы!
— Чижуля, не сей панику! Васильев нам как отец родной. Со мной вот начальник эскадрильи Шелухин однажды до того разоткровенничался, что я решил — все, ловушка… Ничего подобного. И он остался на месте, и я под чистку не попал.
«Впрок» Федя раздобыл в городе Пушкине, где он теперь служил отсекром партбюро 24-й эскадрильи тяжелых бомбардировщиков авиаэскадрильи третьей воздушно-десантной бригады Ленинградского военного округа, — и они с Лялей взялись за чтение.
— «…Некий душевный бедняк, измученный заботой за всеобщую действительность…» Тяжело воспринимается на слух. Странный стиль… Что Васильев тут нашел?
— Колхозное солнце, Феденька.
— Ага, есть тут такое!
«Устав для действия электросолнца в колхозе «Доброе начало»:
1. Солнце организуется для покрытия темного и пасмурного дефицита небесного светила того же названия.
2. Колхозное солнце соблюдает свет над колхозом с шести часов утра до шести часов вечера каждый день и круглый год. При наличии стойкого света природы колхозное солнце выключается, при отсутствии его включается вновь.
3. Целью колхозного солнца является спускание света для жизни, труда и культработы колхозников, полезных животных и огородов, захватываемых лучами света.
4. В ближайшее время простое стекло на солнце надо заменить научным, ультрафиолетовым, которое развивает в освещенных людях здоровье и загар. Озаботиться товарищу Кондрову.
5. Колхозное электросолнце в то же время культурная сила, поскольку некоторые старые члены нашего колхоза и разные верующие остатки соседних колхозов и деревень дали письменное обязательство — перестать держаться за религию при наличии местного солнца. Электросолнце также имеет то прекрасное значение, что держит на земле постоянно яркий день и не позволяет скучиваться в настроеньях колебанию, невежеству, сомнению, тоске, унылости и прочим предрассудкам и тянет всякого бедняка и середняка к познанию происхождения всякой силы света на земле.
6. Наше электросолнце должно доказать городам, что советская деревня желает их дружелюбно догнать и перегнать в технике, науке и культуре и выявить, что и в городах необходимо устроить районное общественное солнце, дабы техника всюду горела и гремела по нашей стране.
7. Да здравствует ежедневное солнце на советской земле!»
— Чижуля, автор за советскую деревню. Вне сомнения.
— Нет! Это гнусное издевательство над колхозниками, — выпятила Ляля полную нижнюю губу. Федя не удержался и лизнул ее кончиком языка, но отклика не получил.
У Ляли было одно на уме — из-за Васильева ее не примут в партию.
— Иван Васильевич — кристальный большевик, делегат съезда победителей! Мы ведь встретились в его кабинете…
— Вычеркни этот факт из нашей биографии! Он бросает тень…
Ни ласки, ни доводы о мощной защите в лице ее мужа-политрука, в лице ее родного орденоносца-брата, а также двоюродного — журналиста-международника «Известий», — не утешали. Распатланная, с птичьим клювом и вытаращенными глазами, Ляля металась по квартире с папиросой в зубах, зная, что Федю тошнит от запаха. У Канторовичей хоть потолки высокие, а в их клетушке дым оседает и не выветривается. Такая жена была ему физически неприятна.
Образумил ее, как ни странно, пример с Берзиным. Федор Петрович припомнил, как на заре их любви она обозвала ведущего советского писателя контрреволюционером. За что? За то, что он высмеивал НЭП. Прошло время, НЭП осудили, а Берзина публикует журнал «Звезда».
— Случайно наткнулся на его пьесу «Эликсир молодости», но прочесть не успел. Срочно нужны были материалы для политзанятий о смерти Куйбышева, который так таинственно и скоропостижно скончался, и именно в «Звезде» нашел толковый, политически выверенный некролог.
Опять Берзин… Еще на странице 317 он был окончательно осужден как враг народа. Кроме того, Федор Петрович «Звезду» на дом не брал. Кто же тогда уничтожит «Эликсир молодости»? Работники библиотеки.
— В смерти Куйбышева партия тайны не усматривает, — возразила Ляля. — Он отдал последние силы на борьбу с байско-кулацкими врагами и умер от разрыва сердца в своем кабинете.
— Чижуля, я прибыл домой перевести дух. Разговоры на повышенных тонах не по мне. В Пушкине идут партчистки. Раньше достаточно было одного собрания и протокола с подписью трех начальников, теперь каждый член партии проходит чистку в три приема. На мне лежит большая ответственность.
— Прости, я больше не буду курить в квартире… Тебе нужен чистый воздух…
— Да, Чижуля… Но и после чисток двурушники плодятся со страшной силой.
— Потому что партия взяла курс на очищение лишь после гибели Кирова. Поздно опомнились.
— Не думаю. Врагу надо дать созреть. Чтобы чистить не по одному, а скопом. Слой за слоем. Сейчас черед тем, кто в 20-е годы состоял в преступной связи с троцкистской или правой оппозицией. В преддверии широкомасштабного наступления Сталин укрепляет ключевые позиции. Нас, ленинградцев, поведет за собой Жданов.
Слезы туманили Лялин взор. Зерцало и омут.
— Зажжется новое солнце от двух метеоров-сердец!
— Это чье, Феденька?!
— Мое. Когда-то и я стишками баловался.
Очерк о доярке Расторгуевой, повысившей надои молока в полтора раза по сравнению с прошлым годом (руки у Расторгуевой были скрюченные от тяжелой работы, зато глаза веселые, но о таких частностях Ляля упоминать не стала) — вышел кратким и броским. Осталось решить про эпиграф — и Расторгуева уйдет в набор.
В «Смене» кипела работа. Звонили телефоны, стрекотали пишущие машинки, из кабинета корректоров то и дело выбегали авторы с вычеркнутыми из статей словами, а то и целыми абзацами… В такой атмосфере невозможно было притронуться к чему-то, от дела не зависящего. Новая книга Левы, которую Ляля прихватила с собой в редакцию, успеет состариться, пока до нее руки дойдут. И все же она открыла книгу наугад, выхватила взглядом фразу про махорочный дым: «Очень захотелось курить. Вспомнились горький запах махорочного дыма и неуклюжие козьи ножки…» Крепко пишет! И рисунки выразительные.
В качестве эпиграфа подходят обе цитаты из Сталина. Какую выбрать?
1) «От вас требуется только одно — трудиться честно, делить колхозные доходы по труду, беречь колхозное добро, беречь тракторы и машины, установить хороший уход за конем, выполнять задания нашего рабоче-крестьянского государства, укреплять колхозы…»
2) «В течение 8–10 лет мы осуществили в сельском хозяйстве нашей страны переход от буржуазного индивидуально-крестьянского строя к социалистическому, колхозному строю. Это была революция, ликвидировавшая старый буржуазный хозяйственный строй в деревне и создавшая новый социалистический строй. Однако этот переворот совершился не путем взрыва, т. е. не путем свержения существующей власти и создания новой власти, а путем постепенного перехода от старого буржуазного строя в деревне к новому. А удалось это проделать потому, что это была революция сверху, что переворот был совершен по инициативе существующей власти при поддержке основных масс крестьянства».
Первая короче, вторая — ударнее.
Все же для очерка на четверть полосы лучше взять первую. Перепечатав ее из тетради «Умных мыслей», Ляля пошла в корректорскую, где с недавнего времени работали весьма странные люди.
Импозантный очеркист Юрий Павлович Полетика из журнала «Наши достижения», закрытого после недавней смерти Горького, и его друг Сергей Михайлович Долматов, с виду явно попроще. Пользуясь своим возрастом, — обоим лет по сорок, — они любили подтрунивать над погрешностями стиля неотесанных газетчиков. Правят жестко. Юрий Павлович сторонник прямой речи и знака тире, а Сергей Михайлович, напротив, все закавычивает.
Сюда бы Федя и ногой не ступил — табачный дым струился изо всех щелей.
Подойдя к двери, Ляля замерла и прислушалась. Корректоры обсуждали что-то, связанное с недавно завершившимся процессом «троцкистско-зиновьевского центра».
«С чего бы эти злодеи так долго гуляли на свободе?» — звучал голос Юрия Павловича.
Ляля вошла, и все стихло.
Положив на стол очерк про доярку Расторгуеву, она угостилась папироской из портсигара Юрия Петровича. Тот достал из-за уха красный карандаш, пробежался по строчкам. Ни одной поправки. Единственное замечание вызвал эпиграф. В спешке Ляля забыла указать источник. Вот он: «И. В. Сталин. Речь на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников. 19 февраля 1933 г.»
— А посвежее не нашлось? — спросил Юрий Павлович с издевкой в голосе.
Перчатка брошена.
— Как вы думаете, почему эти злодеи так долго могли быть на свободе, строить заговоры и заниматься шпионажем? — спросила Ляля, усевшись за стол. — Почему Ягода, тогдашний глава НКВД, своевременно не арестовал и не обезвредил их?
— Да потому, что он из той же шайки, — объяснил Юрий Павлович.
— Не будь Ягода заодно со злодеями, они давно были бы арестованы и казнены, — подтвердил Сергей Михайлович.
И в эту секунду в корректорскую вошли двое: противный замсекретаря парткома Эшман и приличный, как она тогда считала, секретарь парткома Жигалов. Им, видите ли, позарез нужен материал, который был сдан на вычитку час тому назад.
— «Подготовим стране отважных летчиков и парашютистов»?
— Нет, он вылетел из номера. Оставили фотографию.
— «Второе всесоюзное совещание по вопросам детской литературы при ЦК ВЛКСМ»?
Эшман кивнул и глянул на страницы:
— Ни единой поправки. Как это может быть?
— Товарищ Канторович — опытный автор. Явление редкое, но случается.
— Подписывай в набор и пошли, — торопил Эшмана Жигалов.
Они подслушивали. Но она их опередит. «Разоблачить корректоров и тем самым обезопасить себя». Предложение возникло и, испугавшись, заключило само себя в кавычки.
Все произошло быстро. По воспоминаниям Николая Полeтика, брата-близнеца Юрия, очеркисты (то бишь Ляля) немедленно донесли в органы. Редакция «Смены» уволила корректоров и предупредила их, что они будут преданы суду.
В тот же день в 10 часов Юрий и Сергей явились на квартиру к Николаю Полетика, как впоследствии выяснилось на суде, под присмотром агентов из НКВД.
Они спрашивали Николая, что с ними будет.
По его мнению, все зависело от того, отнесется ли НКВД к их мнению о Ягоде сквозь пальцы или вопрос очеркистов (то бишь Ляли) был задан по заданию НКВД.
Ляля действовала по личной инициативе: «Произведенное мною разоблачение двух фашистских подголосков, работавших в редакции и осужденных Спецкомиссией Областного Суда — Полетика и Долматова! — парткомовцы «Смены» сочли карьеризмом, — писала она тов. Жданову 15 августа 1937 года. — Договорились до того, что ее «инициатива и активность в этом разоблачении» не имели «воспитательной цели и комсомольцев бдительными не сделали».
По свидетельству Николая Полетика его брат и Долматов провели под следствием два месяца.
Полетика и Долматов провели под следствием два месяца. На суде они отказались от показаний, данных ими прежде, ибо показания были получены силой, и это ужесточило приговор. По статье 58.10 Уголовного кодекса (клевета и агитация против советской власти) они получили по пять лет лагерей Дальнего Севера с поражением в правах и запретом проживания в больших городах.
«Юрий оставался в пересыльной тюрьме Ленинграда до весны и тепла, чтобы часть этапа на Колыму (отрезок Охотск — Магадан) проехать морем с остальными ссыльными. И тут произошло нечто невообразимое: 3 апреля 1937 года Ягода был арестован и присужден к смерти за соучастие в преступлениях Зиновьева, Каменева и др. Юрий, сам того не зная, оказался «провидцем».
Адвокат, защищавший брата и Долматова в ленинградском суде, поехал в Москву, чтобы подать апелляцию в Верховный суд о пересмотре решения: за что же карать их, если они сказали правду, Ягода действительно оказался соучастником «троцкистско-зиновьевского центра» и несет ответственность за его преступления?
Верховный суд ответил на прошение об апелляции потрясающим юридическим изыском. «Да, ленинградский суд не знал, что Ягода был соучастником Зиновьева и Каменева, но и Полетика и Долматов также этого не знали, а Ягода в 1936 году еще был наркомом связи, и осужденные оскорбили в его лице члена правительства СССР.
Исходя из этой аргументации решение ленинградского суда оставалось в силе».
Через два месяца после отправки Юрия на Колыму его жена и десятилетняя дочь были высланы из Ленинграда «на постоянное жительство» в глухую деревню в Башкирии.
Юрий провел на Колыме восемь лет. Добывал уголь в шахтах, прокладывал и мостил «Млечный путь» к золотым приискам, а после окончания срока служил складским сторожем. Несколько раз был на краю могилы, но все же выжил… В 1947 году он вернулся в Конотоп, где умер в 1965 году».
Про Сергея Михайловича Долматова 1897 г. р. не нашлось ничего. Центр «Возвращенные имена» пообещал упомянуть репрессированных корректоров в 14 томе «Ленинградского мартиролога».
Укутанная в шаль и застегнутая на все пуговицы, Ляля вышла в февральскую стужу 1937 года. От Красноармейского до Советского переулка ровным шагом десять минут ходу, быстрым — восемь. Ляля плелась. Недомогание не имело никаких видимых причин, может, нервы, может, усталость, может страх, в конце-то концов. Или Левин рассказ, до которого она все же добралась? Хотя вряд ли литература способна тормозить шаг и вызывать в теле ощущение тяжести, тем более что рассказ суров и духоподъемен. Главный его герой, выходец из местечка, примыкает в 17-м году к красногвардейскому отряду, отца его убили во время погрома, жену-коммунистку — махновцы. Вскоре этот еврей становится комиссаром роты, воюет на многих фронтах, заболевает после ранения то ли тифом, то ли туберкулезом, лечится в Крыму, и, видя страдания чахоточных, решает стать врачом. Окончив институт, он уезжает в Киргизию драться с бытовым сифилисом и оспой. А приходится ему драться с басмачами, лютыми врагами товарища Куйбышева. Добрый доктор, самозабвенно лечащий хороших и хладнокровно убивающий плохих, не испытывал жалости даже к пристреленным лошадям врагов. «Безжалостность» — качество настоящего коммуниста. Ей не в чем себя винить.
Хамсин. Ветер пустыни несет в воздухе охристую взвесь, покрывает машины одноцветным налетом, на них это заметней, чем на растительности, выжженной июльским зноем. В жару можно укрыться в Израильском музее. Но он закрыт, а виртуальные туры не остужают.
Супермаркет на улице Агрон еще прохладней музея, но туда она не заходит. На что ей эта выставка еды на месте мусульманского кладбища?
Арабские надгробья, покусанные временем, торчат из сухой колючей травы. За предшествующие девять веков кладбище разрослось и заняло значительную часть города. Прошлись по нему и крестоносцы, и, мамлюки, и турки, и англичане, — никто не тронул. После войны за Независимость за него взялись израильские бульдозеры. Развороченное кладбище превратилось в жилой квартал. В нем находится демократическая школа, где училась Шуля, и огромный супермаркет, где они с Ароном были вместе, и она выронила из рук бутылку с морковным соком. Район стал зеленым, в парке Независимости круглый год цветут розы и гуляет народ, а взгорок, усыпанный обломками камней с арабской вязью, никто, кроме ворон, не посещает. Притом что от парка он не отгорожен ничем. Впрочем, какое-то время был. В начале двухтысячных. Тогда Центр Симона Визенталя планировал возвести на пустыре никому не нужной памяти музей Терпимости. Но в 2011 году, после того как были разрушены последние сто надгробий, муфтии Аль-Аксы подали в суд. Загородку сняли, миллионный проект перекочевал в Мамиллу, постройку обещают завершить в 2021 году. А что будет с останками? На этом месте Анна споткнулась об острие белого камня и свалилась в колючки. Встала, вроде бы все нормально, цела. И до Французской площади осталось пройти совсем немного. Но как-то тяжело идется вверх. Вниз, после перекрестка, немного легче.
К резиденции премьер-министра подкатывают водометы. Готовятся к очередной демонстрации. Полиция начеку.
Дома она села под жужжащий вентилятор, уставилась в экран.
«Один из басмачей, очевидно, раненный, пробирался за камнями выше по склону к небольшой роще кривых и низкорослых деревьев…
Минуту было очень тихо. Где-то отчетливо и резко затрещал кузнечик…
…Только теперь доктор заметил шесть лошадей, привязанных к ветвям этих деревьев. Целясь, он неловко повернул раненое плечо и скрипнул зубами. Он выстрелил пять раз и видел, как басмач упал, потом пополз на животе и, после пятого выстрела, затих неподвижно. Тогда доктор перезарядил маузер и, методически целясь, перестрелял басмаческих лошадей. Он убил наповал пять из них, и только одна, раненная в живот, разорвала повод и проскакала по камням, хрипя и истекая кровью…
В горле пересохло, хотелось пить. Доктор заковылял к речке, с трудом лег на живот и стал жадно пить ледяную воду. Пил до тех пор, пока не стало больно зубам. Он немного отполз от воды и услышал песенку, которую пел его отец, седой, сгорбленный, со старым сапогом в руках и с железными очками на носу. Он всегда пел, и рот его был полон сапожных гвоздей. Доктору показалось, что он сейчас умрет; и он удивился, почему перед смертью не вспоминается вся жизнь, как описано в книгах…»
* * *
В горах Тянь-Шаня — резко континентальный климат. Под солнцем потеешь, под луной околеваешь.
Лялю бросало то в жар, то в холод. Победившая басмача в лице двух корректоров, она вошла в подъезд родительского дома. Пахло котлетами. Тошнотворный дух той самой столовой с поварихами в красных косынках.
Утконосая Иринья открыла дверь, подала Ляле тапочки и унесла сапоги.
— Ить я тебе их и почищу, и погрею!
Выбежала из комнаты Таня. Завела юлу, и та крутилась и жужжала.
Пришел Арон. Весь мокрый. Попал под брандспойты. В таком виде он не может сесть в машину. Ему надо обсохнуть. Разувшись, он ушел в ванную вместе с босоножками.
Под жужжание юлы Ляля хвалила брата за рассказ, за центральную мысль, переданную в образе доктора. Красавец-брат слушал молча, дымил трубкой.
Иринья увела Таню из кухни.
— Надо же, я и не думал про спасателя и убийцу в одном лице.
— Тогда что ты хотел сказать?
— Что мы идем кровавым путем. И ничего, кроме романтической гибели, нас не ждет.
— Если ты так считаешь, тогда почему, состоя на службе погранвойск НКВД, не вступаешь в партию? Будучи ее членом, ты мог бы активнее реагировать на происходящее.
— Лялюшка, я героический пессимист. Посему лучше оставаться в тени и делать то, что люблю и во что верю.
— «Героического пессимиста» закавычь. — И не болтай лишнего. Предупреждаю.
— А что случилось?
— В «Смене» уволили корректоров. За треп. Много курили и много болтали. Кабинет проветрили, взяли новеньких.
— Кто-то стукнул?
Ляля пожала плечами.
— Мой тебе совет: уволься, не мешкая. У Капочкиного отца-адмирала поредел флот. Убрали большевиков старой закваски. Он никого не смог защитить. Всех сдал.
Лялю трясло. Лева приложил руку к ее лбу, принес градусник.
Все ясно. Ее мутит от высокой температуры, Васильев с поварихами ни при чем.
Лева вышел из ванной в розовом банном халате. Посмешище! Волосатые ноги, трубка в зубах…
Арон крутился перед Лялей, махал прямыми руками, как дервиш.
Иринья вынесла босоножки. Жужжала юла.
Перебор.
Раскладушка перекочевала из дурдома на улицу Черниховского.
Резко континентальный климат Тянь-Шаня, ленинградская стужа, иерусалимский хамсин… Анну лихорадило, хотя ледяной воды из речки она не пила.
«Что делать?» — думал Арон, сидя против красной смотровой будки с прибитым к ней перечнем расстрелянных деятелей Еврейского антифашистского комитета. Имени Бородина среди них не было. Надо добавить. Запахи Анна чувствовала, что для ковида нехарактерно. От дыма ее тошнило, и он уходил курить в сад. Друг-терапевт посоветовал в любом случае сделать тест. Но состоит ли Анна в больничной кассе? Арон озаботил этим вопросом старшую сестру из «Эйтаним». Та подняла дело из архива историй болезни. Выяснилось, что Анна приписана к «Меухедет», и ему придется съездить за направлением. Справку и удостоверение опекуна иметь при себе. Но как оставить ее одну?
С ней непросто. Он уговаривал ее на лептоп, тогда бы она смогла заниматься своими искателями в горизонтальном положении, — нет, ей важен большой экран.
«Убедительно прошу сообщить мне, получили ли на имя товарища Жданова мое письмо, отправленное 15/IX 37 г. Это имеет огромное значение для меня, для всей моей жизни. Если мое письмо не получено, я непременно напишу вновь, изложив все обстоятельства моего дела. Еще раз прошу ответить мне. Мой адрес: Ленинград, пр-т. Красных командиров, д. 4, к. 146».
— Когда они успели переехать?! Да еще в такую даль… 25 километров от прежнего места. Может, им дали квартиру, куда можно было забрать Таню с Ириньей?
— Это важно?
— Да. Чтобы вообразить Ленинград. Он больше Иерусалима?
— Намного больше.
Это странное человеческое существо с милым личиком и светлым пушком волос на руках и ногах не могло взяться ниоткуда. В больницу ее доставили без документов, но ведь в страну бы ее без них не впустили, а раз ее родной язык русский, скорее всего, она прибыла из бывшего СНГ. Значит, можно обратиться в МВД и в министерство абсорбции… Переводную работу ей оплачивают через банк — кстати, давно не было никаких поступлений… Каким образом с ней составляют договоры?
Арон нащупал пульс на тонком запястье: частит, хотя час тому назад она пила жаропонижающее.
— Анна, как ты подписываешь свои переводы?
— Энпи. Латинскими буквами.
— Как ты думаешь, сколько тебе было лет, когда ты оказалась в Израиле?
— Понятия не имею. Это нужно для анализа крови?
— Нет. Просто подумал, что твой шерлокхолмсовский дар можно было бы направить в нужное русло.
— Это куда?
— На поиски твоего свидетельства о рождении.
Анну стошнило. Арон отмывал ее в ванной. Она стояла голая, руки по швам. Она его уже не стеснялась: он носил ее, обернутую в мокрую простыню, на руках, поил из бутылочки, а когда она задремывала, укладывал в постель.
Разделывая курицу — бульон укрепляет силы, — Арон думал, не перебраться ли им после теста в пустыню Арава. Там, в кибуце Неот Смадар, выращивают бананы и финики последователи Гурджиева, Успенского и Кастанеды, а в помпезном Храме Искусств, по замыслу архитектора символизирующем женское и мужское начало, — над волнообразной крышей из розовых полушарий торчит трубой детородный член, — кибуцники возрождают древние ремесла, а заодно изучают каббалу, софизм и теорию Кришнамурти. По решению кибуцного совета говорить «просто так» запрещено. На любое словесное взаимодействие следует подать заявку в местный совет; пока рассмотрят, возможно, и говорить расхочется.
Слово — это орудие. Им можно приласкать, а можно и пригвоздить.
Меня прорабатывают на партсобрании, шельмуют как врага. Ставят мне в вину отца, который до 1917 года был членом Бунда, но этого обстоятельства я никогда ни от кого не скрывала, очевидно, оно было учтено при приеме меня в члены партии… Обнаружили у меня какую-то враждебную практику, припомнили все ошибки, обвинили в болтливости, подхалимстве, отсутствии бдительности и скверной работе.
А когда одна из кандидаток в партию «осмелилась» заявить, что не отказывается от всего хорошего, что говорила про меня на последнем партийном собрании, — ее тотчас осыпали упреками и обвинениями в «либеральном» подходе, отсутствии «остроты», защите «врага».
Лишь один коммунист — редактор Садиков — предложил произвести тщательное расследование, не спешить с выводами. Но большинством голосов его предложение было отвергнуто. Решили: немедленно уволить меня с работы и порекомендовать комсомольцам снять меня с поста секретаря комитета.
На следующий день — комсомольское собрание при участии членов парткома. Те не позволили комсомольцам сказать обо мне хоть одно доброе слово. Всем, кто пытался заступиться, дали отпор. Перепуганные комсомольцы срочно «отмежевались» и, стремясь перещеголять друг друга, стали на меня клеветать. Те самые комсомольцы, которые месяц назад единогласно, тайным голосованием избрали меня секретарем комитета, теперь, по предложению членов парткома, обвиняли меня в «умышленном развале комсомольской работы», в сокрытии моей связи с заграницей на том основании, что мой брат Лев — участник экспедиции «Сибирякова», орденоносец, был, вместе со всей командой корабля несколько дней в Японии, о чем известно всему миру, а тот проклятый Анатолий Канторович, которого я и в лицо не знаю, некогда, как я сама же и сообщила парткому, работал в Советском полпредстве в Китае.
С легкой руки членов парткома меня втоптали в грязь. Комсомольцы приняли решение снять меня с поста секретаря комитета.
Тяжелый, незаслуженный удар. Сижу, как оплеванная, оглушенная ложью. Люди, которые еще вчера голосовали за меня, хвалили, выдвигали, боятся подать мне руку, взглянуть в глаза, сказать правду. Чудовищная несправедливость… В чем я виновата?!
Полетика и Довлатов мостят «Млечный путь» к золотым приискам. Кирка да тачка. Шестнадцатичасовой рабочий день без выходных. Голод. Рваная одежда. Ночевка в шестидесятиградусный мороз в дырявой брезентовой палатке, побои блатарей и конвоя.
— Чертова Лялечка…
— А мне ее жаль.
Анна села к Арону на колени, вжалась спиной в его живот.
— Смотри сюда и представляй себя там, на месте корректоров…
«На встрече с представителями «Дальстроя» в Кремле Сталин вручал премии за перевыполнение плана добычи золота. Он спросил награжденных об условиях работы заключенных на Севере, и те ответили: «Живут в крайне тяжелых условиях, питаются плохо, а трудятся на тяжелейших работах. Многие умирают. Трупы складывают штабелями, как дрова, до весны. Взрывчатки не хватает для рытья могил в вечной мерзлоте».
Анна дрожала, Арон обнял ее руками крест-накрест.
«А знаете, чем больше будет подыхать врагов народа, тем лучше для нас».
Сталин усмехнулся.
Анна отвернулась.
Он читает слова, она в них живет.
— Стрелки обезумливания, — проговорила она, высвобождаясь из крестообразных объятий. У нее горели щеки. И лоб на ощупь был горячим.
Арон заварил чай с имбирем, зазвал Анну на кухню. Ее не только нельзя оставлять одну, ее нельзя оставлять одну со всем этим. Но переводила же она для Яд Вашем, там ужасов не занимать. Наверное, Шуля права насчет Алексея Федоровича. Не будь его в ее жизни, она не принимала бы этот материал так близко к сердцу.
— Если бы стрелки остановить, а потом чуть повернуть вспять… Ляля отнесла бы корректорам свою дурацкую статью позже, те к тому времени обсуждали бы не Ягоду, а погоду… И, вполне вероятно, не оказались бы на Колыме… Если бы Ляля не поспешила сообщить в партком об аресте Анатолия, возможно, все бы обошлось и она родила бы второго ребенка раньше.
— Но тогда он не был бы Алексеем Федоровичем…
— Он им и не стал. Его исковеркали. Он жил вопреки. Делал все наоборот. Они были ответственными — он будет легкомысленным, они были серьезными — он будет шутником, они были целенаправленными — он будет бесцельным… Он никогда не заглядывал в чемоданы, но нашел плацебо — историю Катастрофы. Делился своими открытиями с каким-то ирландцем… Дамы в ситцевых бюстгальтерах рожали ему детей…
Арон успел подхватить Анну на руки, не то она шлепнулась бы головой об пол, отнес в спальню, уложил в постель.
— Уйди, пожалуйста, — попросила она его.
Арон улегся на раскладушку, залез в Телеграм на страницу какого-то анонимного философа, странным образом нумерующего свои умозаключения. Циферки, циферки…
«1132.1
литература (и вообще искусство) абсурда заключает в себе и реализует форму, давно известную античной философии, а именно: своей тканью она создает мыслительное пространство, в котором смыслы не извлекаемы из самой этой ткани, а могут быть только порождены автономно в читателе — при условии, что читатель готов к их порождению, то есть сопричастен созданию этого мыслительного пространства…
…для читателя-зрителя, привыкшего к поиску конечных смыслов, законченных и понимаемых сюжетов, такое искусство вызывает раздражение. Замысел произведения, считает он, должен быть раскрыт в ходе чтения или хотя бы к его завершению. Он не замечает, что в ходе чтения он погружается в мыслительное пространство (отчего интересно читать), не замечает, как мыслительный узел завязывается в начале чтения и развязывается к концу таким образом, что конечный смысл никак не может быть образован, а только осознает, что „ничего не понял“, что „непонятно, что автор хотел сказать“ …
Если считать текстом саму Анну, то он, доктор Варшвер, не имеет права быть «сопричастным» сему «мыслительному пространству». И он потонет, и она не выплывет. Но найти нить понимания он бы не отказался. Ухватиться за нее, распутать клубок и обнаружить в его сердцевине то самое счастье, за которым охотятся ее искатели. Как-то он спросил ее об этом, и она сказала, что файл назван от фонаря, без всякого смысла, его легко переименовать. Скажем, в куклу. «К. укла». К — код. Вместо «укла» — звездочки.
«Год назад, когда неожиданно тяжело заболел редактор, я несколько бессонных ночей провела у его постели, читая ему гранки и передавая по телефону в редакцию его правки. На основании этого меня обвинили в подхалимстве и карьеризме».
Иван Никифорович Садиков проживал в коммунальной квартире с отдельно выделенной телефонной линией. Тариф без лимита. Можно диктовать статьи, не покидая комнаты, хотя находиться там Ляле, чувствительной к запахам, было нелегко. Надышавшись камфарой вперемешку с валерьянкой, она отлучалась на лестничную площадку. Между этажами было большое окно, выходящее на Фонтанку — любимый вид, и свежий воздух. В это же время Иван Никифорович посещал места общего пользования. Паузы не мешали, а может быть, даже и способствовали совместной деятельности.
— Ну что, товарищ Канторович, возьмемся за Дерягу. Материал освоен отлично. Авиашкола, яркий характер несгибаемого большевика.
— Эта история должна была случиться раньше! Ведь больной редактор — и есть тот самый Садиков, который замолвил за Лялю слово… Но его никто не поддержал. Как он тут оказался вместе с Лялиной статьей?
Лицо Анны покрылось мелкими бисеринками пота. Взяв Садикова в «карман», она носилась с ним по страницам.
— Так убери его, — посоветовал Арон.
— Как его убрать, если он говорит?! Слышишь?
Арон прислушался.
— Эпиграф на пятерку! А вот за неуказ источника — кол!
— А где эпиграф?
— Да вот же: «За здоровье отважных, способных, талантливых, смелых большевиков, партийных и непартийных!»
— Твоя Ляля второй раз на те же грабли наступает, — заметил Арон.
— Не волнуйся, у нее при себе «Тетрадь умных мыслей». Пожалуйста: «И. В. Сталин. Из выступления на приеме участников первомайского парада. Правда. 4 мая 1935 года».
— Теперь порядок. А тут вот непорядок. Частит.
— Убери руку!
Иван Никифорович держал большой палец на запястье. Лицезреть больного начальника в пижаме было как-то неловко. Хотелось поднять его с постели, обрядить в костюм. Отвернувшись от небритого одутловатого лица с моржовыми усами, — жесткие серо-бурые волоски торчат во все стороны, — Ляля позвонила в редакцию и продиктовала дежурной данные по сталинской цитате.
— Товарищ Канторович, не в службу, а в дружбу: накапай мне 40 капель в мензурку. Я подремлю, а ты просмотри правку.
«Первое поощрение
Работа на авиаскладе Деряге не показалась скучной. Мало того, она увлекла его. Хотелось создать что-то большее, чем обыкновенный порядок. Он мечтал сделать склад нарядным и привлекательным, блестящим, как витрина магазина. Широкоплечий и ловкий, всегда жизнерадостный, он любовно берег каждую мелочь доверенной ему материальной части.
Однажды, обследуя N-скую авиачасть, тов. Ингаунис, помощник командующего войсками Киевского военного округа, заглянул в склад.
— Как фамилия? — спросил тов. Ингаунис смущенного красноармейца-кладовщика.
— Деряга, товарищ начальник.
— В армии давно?
— Второй год.
— Вы крепко любите свой склад, товарищ Деряга?
— Технику люблю, товарищ начальник. По вечерам добровольно посещаю курсы авиамотористов…
Помощник командующего округа приказал немедленно командировать его в Авиашколу им. Ворошилова.
У семейного стола
Еще за дверью он шумно стряхивает с кожанки капли осеннего дождя, чистит сапоги, бережно обтирает свой велосипед. И вот он дома! Трехлетний сынишка уже давно спит. Жалко, что так мимолетны и редки встречи с сыном! На столе дымится вкусный ужин. Жена рассказывает ему о новых шалостях их маленького любимца.
Он разворачивает газету.
В комнате собираются соседки, жены командиров и сверхсрочников части, в которой служит инженер Деряга. Слушают внимательно и напряженно.
Борттехник Клубов пришел посоветоваться советуется с тов. Дерягой о последнем рационализаторском предложении. До глубокой ночи они сидят над чертежами, выкладками и расчетами…
Даже дома, даже в часы досуга Деряга — организатор, чуткий, заботливый руководитель. Вокруг него всегда бьет ключом творческая жизнь…
Блокнот инженера
Отряд инженера Деряги — ведущий в N-ской авиачасти.
Машины уходят в воздух — Деряга уже успел внимательно осмотреть их состояние. Полеты подходят к концу — Деряга сам принимает возвращающиеся самолеты. Случись вынужденная посадка в другом отряде — Деряга уже здесь, он тщательно продумывает причину перебоев и быстро дает заключение. И заключения его безошибочны!
— Михаил Михайлович! Почему у меня сегодня «чихал» мотор? — спрашивает Дерягу командир корабля Захаров во время «перекурки».
Деряга достает блокнот, и Захаров получает убедительное, обстоятельное разъяснение.
О блокноте инженера Деряги ходят удивительные слухи. Говорят, в блокноте Деряги можно найти ответ на любой вопрос: технический, политический, военный…
Тов. Деряга — ударник в самом широком смысле этого слова. Он сам организует и проверяет социалистическое соревнование. На доске ударников части — бессменный портрет инженера Деряги.
Впрочем, недавно в связи с этим портретом получилась крупная неприятность. Командир приказал ему явиться к фотографу. Собрался было идти, а тут самолеты приходят с учения. Надо принимать. Деряга замешкался и забыл про фотографа. И устное замечание за невыполнение приказания было единственным взысканием за одиннадцать лет его военной службы.
Для Деряги нет слабых, нет отстающих. Марковский, Лобынцев и другие под его руководством стали хорошими работниками. Он вырастил 15 борттехников из красноармейцев. Инженер Деряга и имеет 14 благодарностей и 5 ценных подарков. За все. За примерную дисциплину, отличное выполнение служебных обязанностей, инициативу, четкое руководство подчиненными.
Шаг за шагом, твердо и настойчиво борется инженер Михаил Михайлович Деряга за освоение сложнейшей техники своего дела, за выработку в себе волевых качеств авторитетного командира».
Иван Никифорович стонал.
— Вызвать врача? — спросила Ляля.
В окно смотрела полная, оранжевая от жары луна.
Пахло жареной картошкой.
Арон знает, чем порадовать. И уже не допытывается, любила ли она жареную картошку в детстве, и не анализирует снов, которые она иногда ему рассказывает.
Этот, недавний, не рассказала.
Она стоит то ли на берегу моря, то ли на краю пустыни. Из-за горизонта появляется огромная черная опухоль, она растет и растет. «Атомная бомба», — думает она во сне. Но опухоль становится черным шаром, отрывается от горизонта и поднимается в небо. За черным шаром вырастает другой такой же, потом еще… В конце концов, за последним шаром тянется хвост из уменьшающихся черных пузырьков, и на этом сон кончается.
Возвращается явь.
Врач осматривает больного редактора, Ляля курит на лестничной площадке.
Луна освещает Мойку, гуляют влюбленные парочки, к дому напротив подъезжает черный воронок. Занимаемые врагами квартиры освобождаются для трудового народа, достойного жить в чистой атмосфере социализма. Коллективная борьба за власть человека над Вселенной открывает заманчивую перспективу для молодежи всех стран.
Шуцбундовец Людвиг Томашек из статьи, ждущей очереди у постели редактора, прибыл из Вены в СССР. Ему двадцать лет. У него широкие плечи и могучая грудь, крепкие кулаки и горячее молодое сердце. Работая слесарем, он упорно занимается ленинизмом. Готовится стать ворошиловским стрелком. Ни на одну минуту Людвиг Томашек не забывает своих австрийских товарищей — делится с ними всем, чем может. Пишет о своей жизни, о Ленине, о великой и замечательной молодежи Кировского завода. Под его влиянием австрийская молодежь кует коммунистические кадры.
Но и тут будет много лишнего. «Людвиг Томашек идет в праздничной колонне с высоко поднятой головой»… «Ужимайся, Пичуга», — как говорит Федя, намекая одновременно и на пышные формы, и на эмоциональные излишества.
Федя застрял в Пушкине. Вчерашняя его открытка ей не понравилась.
«Спасибо за письмо с есенинским налетом. По существу дела распространяться не буду, через пять дней выеду отсюда, на месте видней будет. Над многим придется задуматься. А пока — больше жизни и веры в конечный успех!»
Днем раньше он писал, что аттестовывать других проще, чем самого себя. Тревожно. Что-то не ладится у него с партийной аттестацией. Получил нарекания?
Ляля вернулась в комнату. Врач, приятная женщина, сказала, что Ивану Никифоровичу нужен покой. Но лучше не оставлять его на ночь.
— Я и прошлую ночь с ним сидела, — заявила Ляля.
— Мы должны работать, — прошептал Иван Никифорович.
— Это вы уж между собой решите, — улыбнулась докторша на прощание.
Шуцбундовца Иван Никифорович правил нещадно. Прерывал чуть ли не на каждом слове. От этого у него подымалось давление и учащался пульс.
Август 1937 года. Вместо того чтобы пить в Тарховке чай с малиновым вареньем, Ляля с Федей сидят за столом в 146-й квартире многоподъездной новостройки и пишут письмо тов. Жданову. Стол — поле битвы — освещен зеленой настольной лампой наподобие той, что Крупская подарила Ленину на 23 февраля. Только та была керосиновая, тусклая, а эта — яркая, электрическая. Благодаря вождю. Это он придумал заменить керосиновую горелку на патрон для электролампы. Равномерное, не колкое освещение, способствует работе мысли. Равно как и план, начерченный Федором Петровичем.
«Зачин. Обращение тов. Канторович Э. В. к тов. Жданову А. А. Воздание чести тов. Жданову через сопоставление его с тов. Сталиным».
Читай, Чижуля! Лишнее отмечу.
— А недостающее?
— У тебя такого не бывает, — подмигнул Ляле Федор Петрович, пытаясь шуткой улучшить настроение. Который день сама не своя. Пишет, вычеркивает, снова пишет.
Он привез ей из штаба добротную чернильницу-непроливайку и перьев с десяток, а она на второй странице соскакивает на карандаш. На замечания огрызается: «Не мешай, все равно отсылать в машинописи!» Он же считает, чтó Лялин почерк производит наружное впечатление куда более выгодное, чем слова, отстуканные на машинке. На месте тов. Жданова он был бы растроган, увидев, с каким тщанием выписано его имя.
— Федя, готов?
— Всегда готов!
«Андрей Александрович!
Вождь, учитель и отец наш Иосиф Виссарионович Сталин учит нас безжалостно, сурово расправляться с врагами, но быть чуткими, заботливыми, человечными в отношении тех, кто предан великому народу и его партии, кто честен, — в отношении большевиков партийных и беспартийных. Вы, ближайший и вернейший ученик товарища Сталина, много раз призывали нас к бдительности, революционной настороженности и непримиримости в отношении врага. Но что общего с бдительностью, с этим священным и благороднейшим качеством большевиков, имеет мелкобуржуазная трусость обывателей, шарахающихся из одной крайности в другую, готовых оплевать, облить помоями честных людей ради счастливой самостраховки?! Поверьте, дорогой Андрей Александрович, очень тяжело приходится тем, кто попадает в сети трусливых самостраховщиков. Мне пришлось испытать это на себе…
— Убрать «безжалостно»?
— Да. «Сурово» — вполне емкое слово. Переходим к конкретике.
«Мне 24 года. С самого раннего детства я мечтала стать большевиком-журналистом. Казалось, мечты сбываются — в течение двух последних лет я работала в редакции газеты «Смена» (орган ОК и ГК ВЛКСМ). Все силы, все знания, все время я отдавала любимой газете, и работа приносила мне огромное удовлетворение. Нередко товарищи отмечали мой рост, мои способности, хвалили за успехи, выдвигали на все более и более ответственные участки. Последние полгода я заведовала в газете отделом пропаганды.
С 1931 года я — кандидат ВКП(б). Девять лет активно работала в комсомоле. Секретарем комитета ВЛКСМ была до последнего времени и в редакции «Смены». 9 июля я была единогласно принята в члены ВКП(б) на партийном собрании редакции».
Заплакала Таня. Заспанная Иринья высунулась из-за двери, поманила Лялю пальцем.
«И тут все пошло кувырком…»
— Это просторечие.
— Вычеркни, — велела Ляля, оставив мужа один на один с «Историей травли». Момент правильный. По следующей части замечаний много.
«Началось с того, что органами НКВД был арестован мой дальний родственник Анатолий Канторович, работавший в «Известиях». Я услышала об этом случайно, будучи в Москве, в командировке. Навела справки и сама сообщила в свою парторганизацию. В своем сообщении я рассказала все, что знаю об этом человеке, указала, что с ним совершенно не знакома (не видела его и не имела с ним никакой связи по крайней мере лет 14–15) и что лишь пару раз за последнее десятилетие встречался с ним мой родной брат Лев Канторович. Мне казалось, что чистосердечным, полным и своевременным сообщением я исчерпывающе выполняю свой долг. Совесть моя была совершенно чиста.
Но наш партком усмотрел в моем поведении какие-то «странности» и немедленно перешел к действию. Меня отстранили от работы, отменили решение о переводе меня из кандидатов в члены партии. Через пару дней постановили считать «косвенную» связь мою с Анатолием Канторовичем верной, поскольку мой брат два раза его встречал».
— Чего ты тут наподчеркивал?!
Ляля вернулась рассерженная, зря отвлекла ее Иринья. Сама виновата. Перекутывает ребенка. Сняли теплую пижаму, и она успокоилась.
— Стоит ли упоминать Леву? Ведь на самом деле ты ездила в «Известия», и не раз. К тому же двоюродный брат — не «косвенная связь» и не дальний родственник.
— Я больше не могу! — всхлипнула Ляля.
Федор Петрович пасовал перед слезами. Сам он плакал лишь однажды, в поезде, когда ехал хоронить отца.
— Возьми себя в руки!
Ляля взяла себя в руки.
«Вскоре выяснилось, что в обкоме партии есть какое-то письмо комсомольца из Красногвардейска, в котором говорится о последствиях вредительства ныне разоблаченного подлого двурушника, врага народа Васильева (бывшего секретаря Красногвардейского райкома партии) и что в этом письме упоминается моя фамилия».
— Что за письмо комсомольца? Могут запросить доказательство.
Ляля молчала.
«Надо сказать, что с 1930-го по 1933 год я работала в аппарате Красногвардейского райкома комсомола. С Васильевым встречаться, конечно, приходилось. Никаких подозрений он не вызывал. Больше того — ловко и гнусно маскирующийся враг казался мне, девятнадцатилетней комсомолке (впрочем, так же, как и всем комсомольцам и коммунистам Красногвардейска), авторитетным и достойным руководителем. Узнав об этом письме, я нисколько не взволновалась, ибо я твердо знала, что никаких связей с этим подлым двурушником у меня не было, что о его вражеских махинациях я ничего не знала и, уж конечно, не принимала в них никакого участия».
— А если допросят секретаршу, которая выдала тебе список колхозников?
— Эту тварь наверняка посадили. А список я уничтожила.
— Хвалю за бдительность. — Федя сунул руки в прорезь ночной рубашки. Тяжелые груди целовали его ладони острыми сосками.
Возбуждение, накал страстей… Все состоялось, они довольны, но не полностью счастливы. Мерзкая резинка трет член и влагалище. Второй ребенок нужен, иначе из Тани вырастет махровая эгоистка. Однако до завершения процесса лучше перестраховаться.
Процесс завершен.
Васильев Иван Васильевич, 1882 г. р., уроженец д. Збыльницы Демянского р-на Лен. обл., русский, член ВКП(б) в 1912–1937 гг., секретарь Красногвардейского райкома ВКП(б), делегат XVII съезда ВКП(б), проживал: г. Красногвардейск Лен. обл., пр. 25 Октября, д. 41, кв. 4. Арестован 5 июля 1937 г. выездной сессией Спецколлегии Леноблсуда в г. Красногвардейск 1 сентября 1937 г. приговорен по ст. ст. 58-7-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 18 сентября 1937 г.
Спецколлегия областного суда при участии прокурора Б. П. Позерна осудила: секретаря райкома И. В. Васильева, председателя райисполкома А. И. Дмитриченко, директора МТС С. А. Семенова, старшего землеустроителя А. И. Портнова и некоторых других районных работников. Им были предъявлены следующие обвинения: развал колхозного производства «в целях вредительства», задолженность местных колхозов государству, крайне низкая оплата труда колхозников. Все это, как утверждалось в обвинительном заключении, делалось для «реставрации капитализма в СССР».
Секретарь райкома Васильев признал факты тяжелого положения районных колхозов, однако решительно отрицал какое-либо сознательное вредительство или участие в антисоветской организации. Остальные подсудимые полностью «признались» в своей контрреволюционной деятельности. Расстреляли всех.
Иерусалим в траурном затишье. Согласно Книге пророка Иеремии, разрушение Первого Храма вавилонской армией царя Навуходоносора пришлось на десятое ава, в то время как в Книге Царей говорится о седьмом ава. Мудрецы Талмуда нашли объяснение нестыковке. Вавилоняне вступили в Храм в седьмой день месяца ава и три дня предавались там всяческим бесчинствам. На девятый же день, ближе к сумеркам, они подожгли Храм, и он горел весь десятый день. Так что со времен Мишны именно девятое ава считается днем траура по Первому Храму.
Второй Храм разрушили римляне 10 ава 70-го года. Талмудисты внесли поправку и в эту дату. Поджог, по их мнению, произошел 9-го вечером. А 10-го Второй Храм горел весь день, пока не выгорел дотла.
Мифы-мухлевщики подтасовывают карты.
Вентилятор жужжит во всю мощь, раздувает скомканную простыню.
Анна бормочет: «Васильева душат. Закручивают ремень на шее…».
Арон пытается прижать ее к себе, она отпихивается.
«Стреляй, убери руки…»
— Засни, моя деточка милая, — нашептывает ей на ухо Арон. Что там дальше? Какие-то глазки…
Дыхание выравнивается. «Деточка» засыпает.
Утлое суденышко плывет по простынным волнам, обдуваемым феном. Они с сыном играют в двух капитанов. Кадр из другого кино.
МАДА несет службу и 9 ава. Медбрат в мотоциклетном шлеме и маске берет у обоих мазок из горла и носа, упаковывает палочки с ватой в герметичные пакеты, прилепляет на них наклейки. Ответ — в течение 72 часов.
Арон пробежался взглядом по новостной ленте.
«По состоянию на полдень 9 ава количество подтвержденных случаев составляет 68 769 человек. Прирост за минувшие сутки — 1968 человека. За последние 24 часа было проведено 26 075 тестов».
«Участники протестной акции, начавшейся у дома министра внутренней безопасности Амира Оханы, дошли до 20-го шоссе и перекрыли его сначала в северном, а затем в южном направлении. Поводом для этой акции стало, по словам митингующих, непропорциональное применение силы к участникам протестных акций в Тель-Авиве и Иерусалиме. Одним из организаторов этого пикета стали активисты движения „Черные флаги“».
Только прочел, звонок от старшей сестры:
— Мордехай задержан у дома Амира Оханы. Полицейский искал тебя, я сказала, что ты с ковидом. Короче, куда его девать?
— Мордехая к нам, министра безопасности — в Гиват-Шауль.
— Доктор, хочешь шутить, шути с полицией. Мне отвечай прямо.
— Пусть везет к нам.
— Тогда в «алеф»?
— За что?
— Он снял штаны и показал жопу министру.
— Мы — больница, а не карательный орган. Вкатите ему коктейль. И ни в коем случае не привязывайте к кровати.
— Доктор, мы тебя ждем. Столько навалило тяжелых… Хатиха поправляется?
«Хатиха» — хорошенькая. Так старшая называет Анну.
Арон сказал, что динамика положительная, на днях он выйдет на работу.
«Коктейль» превратит Мордехая в существо с тупым взором и высунутым языком, с которого будет течь слюна. За это он отмстит, как только придет в себя. Побег на свободу закончится плачевно. Его «самость» агрессивна, опасна для общества. Лечить надо болезнь, а не «самость», но как? Агрессивным подавлением.
Ляля отстранена от работы, оплевана, объявлена врагом. На фотографии, стоящей на ее столе, товарищ Жданов, кажется, вот-вот откроет рот и скажет веское партийное слово в ее защиту. Но пока он молчит, Ляля записывается на прием к секретарю обкома комсомола товарищу Уткину, присланному на подкрепление из Москвы. Оказывается, в ряды ленинградского комсомола проникли оголтелые враги народа. И, как сказано в «Правде», «пользуясь идиотской болезнью политической слепоты ряда руководящих работников из Бюро ЦК ВЛКСМ, они делали свое подлое, грязное дело».
От Уткина она хотела одного: проверки материалов, обвиняющих ее в связях с врагами народа. Увы, Уткин отказал в приеме, видимо, самостраховщики опередили ее и тут.
Самое же жуткое состояло в том, что не одна она несла на себе гнет незаслуженного шельмования. Пошло наступление на Федю. Начальство Пушкинской авиабригады стало относиться с подозрением к старшему политруку РККА, и Ляля сходила с ума от того, что натворила. Но она ничего не натворила и ни в чем не виновата. Сила партии в великой Сталинской правде, и она восторжествует.
«Однако тяжкая моральная травма уже нанесена. И нескоро излечится… Этот кошмарный месяц стоит мне нескольких лет жизни…»
Мои дни сочтены.
В начале 1937 года пошли аресты международников и журналистов. Надо было прощаться с Володей, и я позвал его в парк Сокольники. Прокатиться верхом напоследок. Поговорить о его красавице Раечке…
Я бы на Володином месте непременно на ней женился.
Володя прямо сидел в седле, этакий английский аристократ. Гордая посадка светловолосой головы, красивый нос, надменный рот. Речь по-петербургски отчетлива, милое грассирование. А я свой русский поистрепал. И в Китае, и в «Известиях». Язык международника.
Арестовали меня через два месяца.
Володя с Раечкой отдыхали в Сочи и получили от моей жены телеграмму: «Анатолий заболел». Болезнь оказалась смертельной.
Аду, мою третью жену, секретаршу наркома иностранных дел Литвинова, того самого, который занимался китайской историей парохода «Памяти Ленина», арестовали и выслали. Литвинов и не пытался ее спасти. Впрочем, все равно не смог бы, ждал ареста. Спал с револьвером под подушкой.
Володя не сомневался, что и с ним это произойдет. Внезапно его перестали печатать. Арестовали его 15 ноября 1937 года, к тому времени я уже был расстрелян.
Откуда я это знаю?
Оттуда же, откуда мы знаем все. Если хотим знать.
Владимиру Яковлевичу дали пять лет лагерей за антисоветскую агитацию и пропаганду: возмущался запретом на аборты. Редкий случай, когда была указана реальная причина.
«Право на аборты дала революция!» — поддерживала его Раечка, а он в ответ хохотал. Смех у него был неожиданно громкий, отрывистый, со знаком восклицания после каждого «ха». «Поразительно! И откуда у вас такое сложившееся мнение на сей счет»?
«Сложившимся мнением» он делился в редакциях и дружеских компаниях. Сколько человек на него стукнуло, неизвестно. Достаточно одного.
Перед арестом он успел съездить на Кавказ на осенние тренировки теннисистов. 13 ноября вернулся, 15-го взяли.
В управлении Печжелдорлага Владимир Яковлевич, юный литератор, почитаемый Горьким, один из очеркистов журнала «Наши достижения» и автор книг о Сахалине и Камчатке, исправно исполнял счетоводческие обязанности. Где бы ни оказался он за эти девятнадцать лет лагерей и ссылок, вокруг него везде образовывался кружок свободомыслящих людей, что, соответственно, и удлиняло срок.
Рая осталась одна. До весны ее никто не трогал. В конце апреля она упала и сломала ногу. Судьбоносный перелом. В ту же ночь в дверь позвонили. С ночными гостями был знакомый дворник. Она извинилась: «Встать не могу». И показала ногу в гипсе. Странная задумчивость охватила гостей. «Ну-ну, поправляйтесь», — сказали они и удалились. Наутро дядя перевез ее на дачу в Удельное, где она благополучно прожила до следующей зимы. Отсидевшись на даче, Рая совершила поступок сродни женам декабристов: она отправилась в лагерь на Печоре, где отбывал срок Владимир. Ей и тут повезло: колонну заключенных вели на лесоповал, и в гаме голосов ей удалось различить голос Владимира. Повидавшись с ним, она уехала в далекое село, куда сослали Аду, отвезла ей продукты и теплые вещи.
К тому времени, как они поженились, Владимиру Яковлевичу было за пятьдесят. После реабилитации они вернулись из Норильска в Москву и зажили той же жизнью, которая, увы, и на воле не обходилась без прослушек и топтунов. Однако дом их был полон друзьями, у них давал прощальный концерт Галич.
В конце жизни Владимир Яковлевич писал своей двоюродной сестре:
«Милая Ляля! Твой адрес мне дал Алексей.
Я заходил к твоей маме и Левушку видел неоднократно, он бывал у меня в Москве. Правда, все это было «ДО», но ни разу с тобой не встретился и даже не представлял себе, что крохотная Ляля с поэтичным именем Эльга пойдет по стопам отца и брата. Дом Поли и вы, двое гешвистеров моложе меня лет на 15, были частью моего детства. Помню двухлетнюю мурзу, которая любовалась Левушкиными картинками. А ты, оказывается, замужняя женщина, литератор…»
В 1976 году Ляля жила в Риге на улице Ленина и как собкор «Советской культуры» публиковала в столичной прессе статьи нейтрального характера, в основном о театре. Она прикипела и к сцене, и к самим актерам, и те, надо сказать, не обходили ее своим вниманием.
На Федины похороны, а умер он в 1974 году, собрались не военные, а люди театра, венков и букетов было не меньше, чем на похоронах Владимира Абрамовича, а то и больше. Нечего скрывать, втесались и лизоблюды из латышских националистов, которых она разоблачала и будет разоблачать в местной печати. Подхалимаж не пройдет.
Ляля ответила двоюродному брату, что она, увы, вдова, а с ее скромным вкладом в журналистику он может ознакомиться на страницах «Советской культуры».
Через год пришло письмо от Раисы.
Она овдовела. Владимир тяжело болел и ушел из жизни по собственному желанию. «Приезжайте, у меня можно остановиться», — приглашала она Лялю. Но та в Москву не поехала. Из-за Алексея. Живя среди враждебно настроенных к советской власти людей, он стал невыносим для общения. Каждый его приезд в Ригу пагубно влияет на ее здоровье и работоспособность, — зачем ей эта трепка нервов?
Алексей же гостил у Раечки. Читал самиздат, варил ей супчики и очень горевал, когда она сломала шейку бедра. Состояние беспомощности претило ее кипучей натуре. Приняв снотворное, Раечка последовала за мужем.
Под утро Арон пробудился на садовой скамейке. Вышел покурить, прилег, и его сморило. Вернувшись, он застал Анну в той же позе, разве что она не стучала пальцами по клавиатуре, а терла ими покрасневшие глаза. Тонкие точеные пальцы. Может, она была пианисткой?
— Мне страшно, — прошептала она. — Анатолий Яковлевич в подвале. Его пытают.
— В каком подвале?
— В Киеве. В Октябрьском дворце. Читай! Но про себя.
Исполнять приговоры в срок было первостепенной задачей старшего лейтенанта госбезопасности Ивана Нагорного — Октябрьский дворец большой, да не резиновый. Несмотря на то, что оружие в руки брали все — и вахтеры, и надзиратели, — задержки случались. У Нагорного болели локоть и указательный палец. Оптимизации процесса способствовала и четкая инструкция: как выводить заключенного, как ставить к стене, как направлять пистолет так, чтобы не заляпаться кровью. Во время расстрелов заводили специальные двигатели — в ближайших жилых домах не должно быть слышно выстрелов.
По ночам трупы грузили на машины и вывозили в Быковнянский лес, служивший «спецнадобностям НКВД». Трактор рыл ямы, куда сбрасывали тела.
Добротные вещи убитых — пальто, костюмы, ботинки или часы, — можно было купить в комиссионке на улице Прорезной, в самом центре Киева.
В чем его взяли в июне? Вряд ли в пальто или в парадном костюме… Ботинки? Если что-то и пошло в комиссионку, так это часы. Ада могла бы их признать, оказавшись в Киеве, но ее к тому времени тоже арестовали. Когда родственники киевских арестантов узнали вещи своих близких, против водителя автозака возбудили дело. Тот признался, что получал вещи от начальника тюрьмы Нагорного. В качестве премии за сложную и изнурительную работу. Во время следствия Нагорный сказал, что выдавал чужую одежду работникам тюрьмы, чтобы те кровью и порохом не портили свою собственную. В ходе следствия обнаружились и другие противозаконные действия Нагорного: его расстрельная команда выбивала у жертв золотые зубы. Водителя осудили на год за хранение огнестрельного оружия. Нагорный был освобожден и продолжал «трудиться» в подвалах тюрьмы.
— Свихнешься…
— Ничего, накормишь пилюлями. Только не снотворными, пожалуйста.
— Такие руки бывают только у музыкантов, — сказал Арон и положил ее ладони на свои. — Ты не помнишь…
— Помню! Тебе доставляла утешение моя игра в захолустном ресторане. Ты даже подумывал вывезти меня в Петроград…
— Что же помешало?
— Военное положение. К тому же на самом деле я была арфисткой. При слепом ирландце. Но в Луцке не нашлось арфы. Пришлось тренькать на раздолбанном пианино.
Дабы не быть «сопричастным» ее «мыслительному пространству», Арон отправился на кухню. Согрел бульон, нарезал в него укроп и позвал Анну к столу.
Она пришла, села послушно, дула, как Рои, в тарелку.
— Зачем меня туда отправили?!
— Куда?
— В 37-й год!
— Беги оттуда.
— Бежать?! Ты вообще соображаешь, что говоришь? Оттуда невозможно убежать. Бьют сильно, ни днем ни ночью не дают спать…
— За что?
— Смеешься?! Я же агент иностранной разведки. С 1927 года. Участник московской террористической группы, действовавшей в 1932–1934 годах. Читай, если не веришь! Я свое дело помню наизусть!
«Статьи 54-6 ч. 1, 54-8 и 54–11 УК УССР; следственное дело № 33031фл, учетно-архивный отдел КГБ УССР».
Циферки, циферки… Присвоенное ею чужое «Я» — опасный симптом. Не пришлось бы везти ее в «Эйтаним». Хотя капельницу он сможет поставить и дома.
— Успокойся, пожалуйста, ешь… Посмотри на меня!
— Меня судила «двойка», нарком и прокурор, даже не «тройка»… Меня приговорили к расстрелу 25 сентября 1937 года. И в тот же день — пулю в лоб.
Эти слова звучали уже иначе, словно бы в съемках наступил перерыв и она лишь повторила про себя то, что предстояло произнести в следующем раунде.
Арон зачерпнул бульон ложкой, поднес к ее рту. Она не протестовала, и он взялся кормить ее с ложечки, как некогда Рои. Анна вытягивала губы, слизывала с ложки укроп кончиком языка.
— Вкусно, как в детстве, — сказала она, и Арон выронил ложку.
Анна подняла ее с пола, встала, вымыла под краном, отдала ему и подставила губы.
Арон еле удержался, чтобы их не поцеловать.
Точно как Рои, она облизала языком тарелку.
— В детстве ты тоже так делала?
Анна радостно закивала головой. Она светилась.
Убирая со стола, Арон думал, что человечество неспроста игнорирует человека. Этот космос с нравственными уложениями функционирует куда сложнее капсулы, запущенной за пределы земного шара. Кстати, капсула только что приводнилась в Мексиканском заливе. Илон Маск вернул на землю пилотируемый астронавтами «Crew Dragon». Если бы на изучение человека тратились те же средства, как на атомные реакторы и космические корабли, миф про трех мойр, как и многие мифы, перешел бы в разряд открытых метафор.
Анна спала. Арон смотрел в экран ее компьютера.
«В начале 1990-х внук Анатолия Канторовича, тот самый мальчишка, которому Фаня Бородина вязала в Китае шапочку, получил доступ к следственному делу. Оказывается, основываясь на секретном указании № 108 сс от 24.08.1955 г. гэбисты намеренно перевирали дату и причину смерти, а также утаивали место гибели. Госбезопасность давала соответствующие распоряжения милиции, а та — отделу ЗАГСа, проводившему «регистрацию смерти» и выписывавшему о ней справку. Сперва гэбисты планировали сообщить родственникам, что Анатолий Канторович умер 25 сентября 1943 года от рака печени, однако, когда их распоряжение дошло до места, выяснилось, что ЗАГС уже успел выдать справку, где значилась другая дата и другая причина смерти: 3 декабря 1944 года, двустороннее воспаление легких. Гэбистам пришлось задним числом подгонять под уже выданную справку новое распоряжение. Фактически его заставили умереть трижды: один раз по-настоящему и дважды посмертно.
А когда-то трижды убитый Канторович сидел в пекинском курительном ресторане с единожды убитым Бородиным и с отвращением смотрел на то, как тот с удовольствием поедал зарезанного на их глазах змия…» «Как это все складывается в ее уме, — думал Арон, — и что будет дальше, на еще не заполненном словами поле»?
Много путаницы в пьесе, — заметил бы на это Федор Петрович. Так случается, когда автор работает без «предварительного плана сочинения».
Как-то Арон познакомился в пражском кафе с женщиной, которая, будучи шестнадцатилетней девчонкой, выучила русский язык и уехала в Сибирь к шаманам. В течение нескольких лет она наблюдала их в быту и при исполнении ритуала. Арон спросил ее, как ей кажется, они здоровы психически или больны? «Это не критерий, — ответила она. — Шаманы пребывают в разных состояниях сознания — обычном и измененном. Так же, как пророки, гениальные писатели, художники и композиторы». Философов в списке не было. Почему? Потому что философия ее не интересовала. Ей, как она сказала, «ближе то, что не ищет для себя объяснений». — «Религия?» — «Нет, обычные чудеса».
Арон взглянул на экран компьютера и содрогнулся. За тем отрывком, что он только что прочел, следовало продолжение. «Белое поле» заполнялось словами на его глазах.
«Яков Абрамович Канторович, провидец надвигающихся репрессий, в 1899 году опубликовал труд „Средневековые процессы о ведьмах“, в котором писал: „Существование ведьм предполагалось повсюду — в каждом доме, в каждой семье. Требовалось только их распознать, выследить, уличить и арестовать. Странствующий инквизитор, или ῾комиссар ведьм᾿ переходил с одного места в другое и везде старался собирать сведения о ведьмах, — на основании допросов окольных людей, доносов, слухов. В ῾зараженную᾿ местность направляли комиссию для повального допроса всех жителей с целью быстрого и энергичного приостановления заразы“. Оба его сына, Анатолий и Владимир, попали в сталинские жернова „процессов ведьм“ — вредителей и изменников родины».
Арон тихонько приоткрыл дверь в спальню.
Анна лежала с телефоном в руке, бархатный голос напевал ей на ухо: «Где-то в трубе и за печкой / Ветер ворчливо мурлычет. / Скоро и ветер уснет, / И деточка милая…»
Он вернулся к экрану — странствующий инквизитор вышел из воронка, громко хлопнув дверью.
За ним — две тени.
Пошли.
На третьем этаже зажегся свет. За задернутыми шторами брали секретаря обкома комсомола товарища Уткина, посланного из Москвы на укрепление.
Понятно, почему Уткин не отозвался на крик о помощи. Не до Ляли было. Ведь и Литвинов свою секретаршу не защитил.
Но с ним-то самим что происходит?
Измененное состояние сознания?
Обычное чудо, которому не стоит искать объяснений?
— Ты что делаешь? — Руки Анны легли на его плечи.
— Ищу, как звали Уткина.
— Сергей, — сказала Анна и уткнулась горячим лбом в его плечо. — Его взяли.
— Вижу.
— Где?
— Здесь.
Шуля получила письмо от Джеймса в нарядном конверте, срезала с него марки для девчоночьей коллекции, убрала содержимое в сумочку и помчалась к машине. К первому пациенту она уже опаздывает на десять минут. В обычное время такая подвижка нарушила бы ритм дня, но теперь между приемами интервалы в двадцать минут.
У кабинета ее ждали толстенная мамаша и тонконогий мальчик в маске и красных наушниках.
Барух. От доктора Варшавера.
Все та же история. Ребенку надоел его собственный член. Он управляет всеми его действиями и желаниями. Шуля посочувствовала, еще бы, эрекции, волосы, растущие отовсюду, но ведь и девочкой быть нелегко. Лучше трахать девчонок, нежели страдать от менструальных болей и корчиться в родах. Шуля объяснила Баруху, что процедура перемены пола тяжела, гормональная перестройка влечет за собой непредсказуемые последствия. Надо попробовать принять себя таким, как есть, и она, психолог, готова ему в этом помочь.
На вопрос, знает ли мама о его намерении, Барух воскликнул:
— Что ты! Она меня убьет. Она родила меня для самой себя. Из двух подсаженных в нее эмбрионов родился один я, девочка-эмбрион из нее сразу вытекла.
— Она тебе это рассказала?
— А кто же еще?! Только не выдавай!
Шуля поклялась, что все останется между ними, и открыла перед Барухом дверь. Бай-бай!
Обработав аэрозолем стул, на котором сидел Барух, она заглянула в конверт. Полстраницы по-английски, остальное — по-русски. Джеймс объяснил, что нашел эти листы в одной из бандеролей, которую, к стыду своему, забыл распечатать. Было бы интересно знать, что писал Алексей, готов отблагодарить за перевод. А так он занят работой над пьесой, которую никогда не закончит, поскольку, кроме него, она никому не нужна. «За сим влюбленный в зеленоглазую ундину Джеймс».
Переводом она озаботит Анну.
«Был такой случай: у девочек-сестренок умер папа. Через некоторое время они нашли на парковке бездомного пса и привели его домой. Вскоре они заметили у пса некоторые странности. Вообще-то у многих собак умные глаза, но у этого пса они были настолько умными, что уму непостижимо! Кроме того, когда девочки забывали выключить свет в туалете, пес вставал на задние лапы и выключал свет, нажимая передней лапой на клавишу выключателя. Но ведь так всегда делал их папа!»
Судя по почерку, Алексей писал это до второй операции.
«Каждое утро, когда почтальон приносил газеты, пес садился в кресло, водружал на нос очки и начинал как бы читать газету. Правда, держал он ее вверх ногами, но вид у него все равно был очень умным. Но ведь точно такой же умный вид был у их папы, когда он читал по утрам газету!
Пес громко выл, когда по телевизору объявили, что партия зеленых не получила ни одного места в парламенте. Но ведь эта партия была как раз любимой партией папы!
Через некоторое время пес стал садиться за стол вместе со всей семьей и даже засовывал за ошейник салфетку, как всегда делал папа. При этом пес обожал салат из помидоров, соленых огурцов, лука и кинзы, который любил папа, но который не ест ни одна собака! Когда же перед псом ставили миску с «Дугли» — самой дорогой собачьей едой, — он ворчал и отрицательно вертел головой.
Вот младшая дочь Аня берет пса (которого прозвали Папа) на прогулку. Пес ловко вытаскивает голову из ошейника и убегает.
— Папа, Папа! — кричит Аня.
И он появляется. Осторожно шагает на задних лапах, а в передних несет кружку с пивом. Он аккуратно ставит ее на скамейку, потом крякает и выпивает пиво, слизывая пену с усов.
Понятно, что жизнь сестер становится невозможной. В школе их дразнят, обзывают. «Собакины дочки!»
Пришлось им отдать папу-пса в питомник. Говорят, там он создал рок-группу «Душевные переселенцы». Из таких же собак, в которых вселились души разных пап и мам. Группа с успехом выступает на сцене.
Но это уже слишком удаляется от нашей сказки».
Финал — в духе Алексея. Он умел уходить от ответа. На вопрос, знает ли он о своем диагнозе, отвечал, что у него в мозгу завелись черные шарики, но во время операции их заменили на воздушные. Папа-пес — это сам Алексей. Собачий питомник — образ больницы. Каких только людей не собирал Алексей вокруг себя… В последние дни, когда он уже был без сознания, у его постели «дежурила» рок-группа. Шуля не была ни там, ни на похоронах, но медсестра рассказала, что объявились какие-то его дети и их друзья, они играли на укулеле и пели рэп.
Шуля позвонила Арону, узнала, как у них дела, обрадовалась, что ковид не обнаружен.
— И надолго ты там засел?
— Пока не знаю.
— У меня тут для Анны есть небольшая работа по переводу, захватишь?
— Надеюсь, не по сексопатологии.
— Ха-ха, на эту тему я только что консультировала твоего Баруха.
— Ясновидящего?
— Меня такие не посещают.
— Он такой, на тонких ножках, в наушниках…
— Да. Все, у меня прием.
Жара. До руля не дотронуться. Арон обтер его мокрой тряпкой, той же тряпкой — свой лоб. Доехал до Шули, забрал конверт, у супермаркета было не приткнуться, оставил машину у пустыря, включил мигалку, употел, пока дошел до магазина. А там — морозильник. Купил курицу, пучок укропа, полезный травяной чай. Неотступно думал о Барухе. К нему тот повернулся одной стороной, к Шуле другой. Получается, что для нее и для него — это разные люди. Но Барух-то один! Наверное, если бы Анна досталась другому врачу, тот бы увидел в ней что-то совсем иное.
Вернулся — Анны нет.
Оставив продукты у порога, Арон спустился в сад, но там ее тоже не было. Может, пошла в монастырь Креста? Но он же закрыт! Арон перебежал через дорогу, нажал на кнопку у низенькой двери, и она отворилась.
Анна сидела за столиком под виноградной лозой и тянула из трубочки гранатовый сок.
— Хорошо, что ты нашел мою записку, — сказала она.
— А где была записка?
— Под твоей подушкой. В детстве ведь туда прячут?
— Эх, люблю я тебя, — вздохнул Арон.
— Про любовь — к Шуле! Она сотрет все пятна с «Былого»… Она пытается меня демаскировать. Как Федор Петров Валю.
— Ну, во-первых, у него не вышло, во-вторых, у Шули таких намерений нет, в-третьих, она попросила тебя сделать перевод.
— Заплати за сок и пойдем, — сказала Анна.
Арон оставил на столе конверт, нащупал мелочь в кармане. Интересно, а если бы он не пришел? Но он же пришел. В сувенирной лавке, среди крестов, баночек с эфирными маслами, бутылочек со святой водой, свеч разных калибров и мастей, стояла миниатюрная машина с рычажком для выжимки сока из апельсинов и гранатов. Увидев Арона, араб обрадовался. «За целый день три стакана сока выжал — два себе, один — красавице».
Арон взял гранатовый.
— Верни
— Чтобы тебя демаскировать?
— Прекрати! — Анна с размаху ткнулась лбом в стол, он покачнулся, и сок выплеснулся из стакана.
Арон пошел в лавку за салфеткой.
— Помнишь рассказ Раи про колонну заключенных? — спросила она, глядя на Арона, стирающего красные потеки со столика.
Арон пожал плечами.
— Их вели на лесоповал, и в гаме голосов ей удалось различить его голос. Вообрази: она едет в лагерь одна, как уж едет, доедет ли, где ей
Лялин день начинался с «Правды». Главное она заносила в «Тетрадь умных мыслей», важное — подчеркивала красным карандашом, вырезала и складывала в папку. Высказывание товарища Жданова проходило по двум категориям. «Молодому советскому поколению предстоит укрепить силу и могущество социалистического общества для нового невиданного расцвета нашего благосостояния и культуры. Для этих великих задач молодое поколение должно быть воспитано стойким, бодрым, не боящимся препятствий, идущим навстречу этим препятствиям и умеющим их преодолевать».
Каким же коварством должен был обладать тот, кому удалось втянуть Толю в шпионский рассадник?! Казалось, он как никто соответствовал занимаемому им посту. Кто заманил его в ловушку? Маскировщик типа Васильева? Хорошо, что она вовремя обезвредила корректоров. Разоблачение вражеских подголосков — неоспоримый аргумент в ее пользу. Но товарищ Жданов молчит.
Он все еще занят делами первостепенной важности: очищает от врагов Башкирскую и Татарскую АССР, вдобавок и Оренбургскую область, и, что самое трудоемкое — визирует расстрельные списки. Самолично. ТАКОЕ не перепоручишь.
Сталину Ляля докучать не смела. Он предельно загружен. Отказался от летнего отпуска на Мацесте. Вместо того чтобы укреплять здоровье сероводородными ваннами, сидит в Кремле и терпеливо переносит атаки полиартрита и судорожной боли в мышцах. Бессонница вводит в ярость: «Избить Уншлихта за то, что он не выдал агентов Польши по областям», «пройтись метлой по Удмуртской, Марийской, Чувашской, Мордовской республикам», «копать и вычищать впредь польско-шпионскую грязь»…
В таком же положении и Гитлер. Бессонницы, ломота в костях, газы, распирающие желудок.
Гитлеровские приемы — удушение газом, сталинские — битье и костоломство.
Бессонницы включены в общее меню.
— Слышишь шум?
Арон торчит в дурдоме, ждет, когда снимут оцепление с Французской площади.
— Без наушников слышу.
— Народ сходит с ума. Все ж привыкли путешествовать, особенно в августе. Вместе с паломниками исчез и Иерусалимский синдром. А жаль. Психозы экзальтированных не сравнить с психозами депрессивных. То были личности яркие, а эти — тусклятина. Страх смерти. Моют руки до кровавых ссадин, боятся дышать, шарахаются от любого прохожего, не едят, чтобы не заразиться, хотя все им дается в закрытых упаковках… Ощущение, что снимается какой-то фильм. Или наступает новая эра…
— Мы с Федором Петровичем в «Смене».
«В чем конкретно обвиняется моя жена?» — спросил он Жигалова напрямую, и тот ответил: «Товарищ Канторович виновата и будет наказана за умышленное сокрытие своих отношений с врагами народа». Не помог Федору Петрову двенадцатилетний стаж политической службы. За оскорбление чести своей жены Федор Петрович объявит дуэль Жигалову. Как Пушкин — Дантесу. Но без применения огнестрельного оружия, хотя оно при нем, а через парторганизацию управления воинской части 6136 города Пушкина.
В поезде сжалось сердце. Боль прихватила лопатку, бешеное колотье не давало свободы вдоху и выдоху. А ведь нужно было все писать заново, и так, чтобы в уме его парторганизации сложилась верная картина.
Жил он теперь в казарме. Из квартиры в Пушкине его выселили под предлогом ленинградской прописки. Садясь за стол и держась левой рукой за грудь, он обмакнул перо в чернильницу.
1) Обстоятельства дела Канторович Эльги Владимировны (все данные).
2) Волкита. Дело тянется с середины июля месяца сего года, несмотря на то, что в июне я обращался в парторганизацию при Военно-политической Академии имени Толмачева. Проверка, произведенная парторганизацией «Смены», никаких связей моей жены с врагами народа не установила и установить не могла, ибо их не было. Как член партии, хорошо знающий свою жену и ее партийное лицо, за свои слова ручаюсь.
Перед тем, как перейти к Васильеву, Федор Петрович прилег на кровать и проделал дыхательные упражнения. С этим дело ясное. Его уже нет. Канторовича пока лучше не трогать.
3) Моя жена, работая до 1933 г. в Красногвардейске в райкоме Комсомола, по молодости не разглядела в Васильеве врага. Он хитро и подло обманывал поначалу красногвардейскую партийную организацию, а в 1937 году и областную партийную конференцию, где пролез в члены пленума Облисполкома. Она действительно допускала ошибку, полагаясь на те впечатления, которые сложились у нее в 1933 году. До момента разоблачения она считала этого двурушника и предателя честным старым партийцем.
4) Мнение. Исключение из кандидатов партии женщины, которой сейчас 24 года (когда она была в Красногвардейске, ей было 19 лет), — мера суровая, несправедливая, не имеет под собой доказательной основы.
5) Требование. Восстановить мою жену в кандидаты ВКП (б).
И подпись. Со всеми регалиями.
Наутро, с ясной головой, Федор Петрович придал письму надлежащую форму.
Парторганизация управления воинской части 6136 гор. Пушкина переправила его письмо во Фрунзенский ВКП(б) г. Ленинграда. Там разобрались, отменили решение парткома и парторганизации редакции газеты «Смена» об исключении тов. Канторович из кандидатов ВКП(б) и утвердили ее на пост ответственного редактора газеты «Большевистское Слово» машиностроительного завода имени 2-й Пятилетки.
Победа! Но не тут-то было.
9 сентября Жигалов собрал вторичное заседание газеты «Смена». Постановление об исключении Ляли из кандидатов ВКП(б) осталось в силе.
Протокол и заключение Жигалов переслал в ПУЛВО. С припиской в конце:
«Федор Петров, старший политрук РККА ЛВО, в беседах с некоторыми членами парткома «Смены», старался доказать якобы несостоятельность материалов, имеющихся в парторганизации, и тем самым занял в деле своей жены совершенно неправильную линию».
Месть Жигалова рикошетом ударила по Федору Петрову.
Сентябрьское обвинение выглядело страшней июньского. Горячим утюгом Жигалов прошелся по делу врага народа Ан. Канторовича, ко всем его мерзостям (работа в газете «Известия», разоблачение и арест органами НКВД) добавил в скобочках еще одну — «являлся ставленником Радека».
Навел мосты — и хрясть по Ляле.
«Эльга Канторович, по ее заявлению, с Ан. Канторовичем не имела связи с 1926 г. Однако при разборе этого дела на парткоме она заявила, что совершенно не удивлена арестом ее двоюродного брата, т. к. он долгое время работал в Советском посольстве в Китае, которое, по ее словам, кишело японскими шпионами, где он, возможно, и был завербован. Этого она никогда парторганизации не рассказывала».
Плохо дело. Получается, что и он, Федор Петрович, не упомянувший Ан. Канторовича в своем письме, является причастным к умышленному сокрытию врага.
«Однако в разговоре с работниками газеты „Смена“ тов. Канторович хвасталась своим двоюродным братом. Вот, мол, какой, заведует Иностранным отделом в „Известиях“. В июле 37 г. по заданию редакции она ездила в Москву и перед отъездом говорила, что зайдет к нему в „Известия“ за помощью».
Возмутительная ложь! Но и отличная зацепка для контрудара: к тому моменту Ан. Канторович уже был арестован.
Далее Жигалов отвратительно пишет об отношениях Ляли с Васильевым. Много вымыслов, — Федор Петрович выписал их в столбик, — но есть и правда. Ляля действительно называла Васильева «политическим отцом» и считала, что он выдвинут «самим Кировым».
Затем возникает новая фигура. Некий комсомолец Рамо, обнаруживший в 1935 году «целый ряд безобразий в Красногвардейском районе, граничащих с вредительством». Ляля, якобы, заявляла, что никакого вредительства там нет, а комсомольца Рамо обозвала склочником и демагогом. Таким образом, по ее вине вражеские дела своевременно не были вскрыты, за что Ляля должна нести ответственность. Тут же Жигаловым говорится, что Рамо выступал одним из главных свидетелей на процессе врагов народа в Красногвардейском РК. Проверить!
Видимо, все дело в Рамо. Недаром Жигалов выставил его первым пунктом.
Ляля исключается: «1) за дачу заведомо неверной характеристики комсомольцу Кр-ого р-на Рамо, сигнализировавшему о враждебной работе Васильева и других врагов народа; 2) за пассивное отношение к фактам развала комсомольской работы в Кр-ом р-не и области; 3) за отсутствие должной остроты и политической бдительности, в результате которой она проглядела подрывную вражескую работу Васильева и других».
Подозрительный факт:: в вердикте Ан. Канторович не упомянут. Удивительно и другое: после зачетного трехступенчатого прохождения чистки Федору Петровичу так и не выдали аттестационного удостоверения. В соответствии с графиком, этой осенью его должны были назначить на новую должность и повысить в воинском звании.
И когда его вызвали в управление, где пригрозили страшно сказать чем, он на глазах политсостава схватился за сердце.
В санчасти ему выдали валидол под язык.
Приближался новый, 1938 год. Ударникам «Большевистского слова» начали выдавать пригласительные билеты на Кремлевскую елку. Ляле пока что не выдали, хотя 23 декабря Бюро Фрунзенского РК ВКП(б) вторично рассмотрело ее дело, и, как и на первом рассмотрении, она была полностью реабилитирована.
Из-за пригласительного билета — дадут не дадут? — Ляля вытрепала мужу последние нервы. Если б знала, чего ему стоило собрать по крупицам аргументы для контрудара, не приставала бы с билетами на елку.
Таблетка под языком, нервы в кулаке.
Наступление начинается!
«В парторганизацию управления воинской части 6136 города Пушкина:
Теперь, когда я ознакомился с документом, который сочинил Жигалов в Политуправление ЛВО, для меня ясно стало, что он не только перестраховщик, который готов исключить из партии человека «на всякий случай», но еще и клеветник, который, согласно постановлению январского Пленума ЦК ВКП(б), подлежит к привлечению к партийной ответственности.
С целью дискредитировать меня как члена партии, Жигалов не постеснялся напустить пасквильного тумана на дело моей жены. Сей „документ“ не содержит ни одной ссылки на действительные документы, кроме ссылки на некоего Рамо, который к 19 сентября 1937 года вовсе не являлся комсомольцем и который, вопреки утверждению Жигалова, вовсе не выступал „одним из главных свидетелей на процессе в Красногвардейском р-не над врагами народа“. В этом нетрудно убедиться всякому, кто посмотрит материалы процесса (см. Ленингр. „Правду“ от 28 и 30 августа и 1 и 2 сентября 1937 гг.). „Один из главных“ среди свидетелей даже не упомянут.
Такой подход к составлению ответственного партийного документа со стороны Жигалова не случаен. Он журналист, человек грамотный. Однако, желая во что бы то ни стало опорочить человека и при этом не имея ни документов, ни свидетелей, ни фактов, он пользуется слухами, догадками, высасывает из пальца ложные подозрения.
Ограничусь парой примеров:
А) Басни о Советском посольстве в Китае. Якобы моя жена знала, что оно кишело японскими шпионами и якобы догадывалась, что ее двоюродный брат — японский шпион, и не сообщала в парторганизацию «Смены». Наглая бездоказательная ложь. Потому Жигалов и не решился включить ее в решение парткома, приведенное в данном документе.
Б) «Э. Канторович работала в РК ВЛКСМ Красногвардейского района Ленинградской области и была в тесной дружбе с разоблаченным ныне и приговоренным к расстрелу врагом народа Васильевым». Жигалов мог бы установить правду. Есть и свидетели, и документы. Правда же состоит в том, что в связи с моим переводом по службе Э. Канторович с 1933 года не жила и не работала в Красногвардейске. Зная это, Жигалов не стесняется писать в ПУЛВО, что моя жена проглядела подрывную вражескую работу Васильева и других. Кого других?!
Как журналисту и секретарю парткома к 19 сентября 1937 г. Жигалову был отлично известен приговор выездной сессии Спецколлегии Лен. Обл. суда (см. ленинградскую «Правду» от 2 сентября и «Смену» по делу антисоветской вредительской группы Васильева), где сказано: «Спецколлегия установила, что во второй половине 1934 года в Красногвардейском районе организовалась контрреволюционная группа правых, возглавляемая бывшим секретарем РК ВКП/б/ Васильевым». Каким образом об этом могла знать моя жена в 1933 году? И о какой „тесной дружбе“ между 18-летней женщиной, которая только вышла замуж, и стариком Васильевым сообщает Жигалов? Где факты, где доказательства этой „тесной дружбы“?
В) Удар по ПУЛВО.
«Жигалов использовал все средства для дискредитации меня в глазах партийного и политического руководства ПУЛВО. К сожалению, и не к чести тех, кто занимался моим делом в ПУЛВО, секретная бумажка Жигалова возымела действие».
Заключение:
«Основываясь на решениях январского Пленума ЦК ВКП(б), я считаю вправе требовать и думаю, что парторганизация мне в этом поможет:
1) Полной реабилитации меня как коммуниста; 2) Привлечения члена партии газеты „Смена“ Жигалова к партийной ответственности за сознательную дискредитацию меня как коммуниста; 3) Назначения меня на соответствующую должность и присвоения законно положенного воинского звания».
Столько слов — и никакого кино. Как ни протирай экран, не видны ни военная база в городе Пушкине, ни жилище Федора Петровича.
Скажем так: он на службе — и не у дел.
Волынка.
Политинформации проходят без огонька. Тоскливо, как у нерадивой Поляковой из Лялиного очерка. И все это на фоне войны в Испании, фашизма в Германии, когда враги изнутри и снаружи…
«Ляля! Сегодня получил от тебя 2 письма и телеграмму. Все твои письма я пока получаю аккуратно и по номерам. Ты совсем зря нервничаешь. Иногда действительно некогда написать, тем более что живу по-походному. Перемен в моей обстановке нет — служебной, политической, хозяйственной. Начинаю узнавать и отличать своих людей от не своих».
Чтобы как-то отвлечься, Федор Петрович нанес визит в библиотеку, полистал книжки. Его привлекла статья Воровского «Лишние люди». Казалось, что-то подобное он мог бы сказать о нынешнем самоощущении, однако чтение и примерка на себя костюма «лишнего человека» убедили в обратном.
„Лишние люди“ могли только прозябать, или гибнуть, или перерождаться в другие общественные типы, т. е. опять гибнуть как течение, как общественный слой. Основная психологическая черта „лишних людей“ — это разлад сознания и воли».
Какой же тут разлад, если я смог собрать «волю и сознание» на решительный отпор!
«Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю», — говорит Астров.
Я свою жену люблю и хочу, она мне нужна.
«Но эта атрофия воли не сопровождается притупленностью сознания; напротив, сознание работает и работает, подчеркивая и клеймя нравственное бессилие и нравственную негодность лишнего человека».
Клеймлю! Да еще как!
«День и ночь болит моя совесть, я чувствую, что глубоко виноват, но в чем собственно моя вина, не понимаю. Я умираю от стыда при мысли, что я, здоровый, сильный человек, обратился… в лишние люди!»
Моя совесть чиста, от стыда я не умираю, а то, что я, «здоровый, сильный человек», не востребован, — дело временное.
С букетом тюльпанов и выпиской из протокола № 3 заседания партийного комитета газет «Смена» и «Ленинская Искра» от 7 мая 1938 года Федор Петрович прибыл на проспект Красных Командиров.
— Цветы? Просто так? — удивилась Чижуля, подставляя для поцелуя напомаженные губы.
— Новая мода? — в свою очередь удивился Федор Петрович и утер рот носовым платком.
Не так представлял он себе долгожданную встречу.
В этот момент открылась входная дверь, и Таня, увидев отца, запрыгнула к нему на плечи.
— Ить чем Петровича кормить будем? — спросила Иринья с порога и, взяв из Лялиных рук букет, понесла на кухню.
Федор Петрович дал Иринье испачканный носовой платок.
— Простирни и повесь на солнце.
— Быт! Как он несносен! — воскликнула Ляля.
У штатских жизнь кипит. А у него полгода как в колодец провалились. Одни письма, да трехступенчатые партчистки. Для поддержания духа нужна настоящая, не бумажная война. Рутина бойца ослабляет, делает нерасторопным.
— Федя, не куксись! Поиграй с Таней, она так тебя ждала…
Он ушел в детскую, и Ляля облегченно вздохнула. Слишком долго они не виделись, и у нее случилось увлечение. Крошечное. Дорожно-путевое.
Ехала она на встречу с редактором только что образованного в Царском Селе местного органа печати «Большевистское слово», а встретила Илью. Белокурый, с есенинским профилем и курчавой прядью, ниспадающей на чело. Что-то родное. Ехал он на службу в Янтарную комнату, ту самую, которая бесследно исчезла после войны. Знать бы заранее, Ляля не отказалась бы от посещения реликвии. Но им и без Янтарной комнаты было хорошо. И легко настолько, что все неприятности забылись.
Илья подарил ей всего один цветочек — подснежник, но упрятанный в коробку. Коробку же обернул в цветную журнальную обложку и перевязал ленточкой. Федины тюльпаны увянут, а подснежник Ильи будет жить, засушенный, внутри любимого стихотворения:
Дождик мокрыми метлами чистит
Ивняковый помет по лугам.
Плюйся, ветер, охапками листьев, —
Я такой же, как ты, хулиган…
Семья как первичная партийная ячейка — правильное образование для построения нового общества, с этим никто не спорит, но порой хочется чего-то, что Федя не может ей дать. Он исполняет супружеские обязанности. Удовлетворяет, но однообразно. Нет в нем куража, не умеет он хулиганить.
Прощание с Ильей, как и встреча с ним, произошли легко.
К Феде же целиком вернуться сложно. Но нужно.
Аморальное поведение жены — пуля в лоб политруку.
Федор Петрович исполнил отцовские обязанности, после чего довольную Таню, снабженную тремя тюльпанами из подарочного букета, Иринья повезла к Канторовичам.
Момент настал.
— За нашу и вашу победу!
Из кармана висящего на вешалке кителя он извлек драгоценный протокол, помахал им перед Чижулиным носом, но в руки не дал.
— Сначала ляжем, а потом ты прочтешь. Вслух и с выражением…
Ляля мылась, Федя ждал. Детородный член был готов к зачатию. Да вышел казус. Из-за всех треволнений забыл он глянуть в график месячных. Ничего, дождемся партийной аттестации.
С закрытыми глазами Чижуля могла быть любой женщиной соответствующей комплекции. Но стоило ей открыть их, и два солнца озарили темную спальню.
В кухонное окно светило нормальное, не электрическое солнце.
Решили читать за нарядным столом. Федя заварил чай, наломал сахар щипчиками, поставил на стол букет так, чтобы его ласкали солнечные лучи. Как же соскучился он по настоящей природе…
Вспомнилось вдруг, как в какой-то уже невзаправдашней жизни ехали они всем классом на поезде, а утром проснулись и увидели, что стоят где-то на запасном пути. Оказалось, с вагоном приключилась беда: загорелся подшипник или что-то стряслось с самим колесом. Вагон отцепили на станции Завидово. Погода стояла превосходная, кругом лес, травы, цветы. И небольшое озеро, поросшее камышами, в нем еще плавали белые звездочки кувшинок. Вагон, созданный человеком, непрочен, а природа, неизвестно кем созданная, прочна.
— Читай, Чижуля!
— «Слушали: Обсуждение решения бюро ВКП(б) части № 6136. Заявление члена партии Петрова и решение партбюро читает т. Дрыжов».
— При мне такого не было.
— Замсекр из укрепленцев, — прогудел Федя, всасывая в себя чай через сахарок.
«Т. Дрыжов: Что было раньше, запрос политуправления ЛВО или ответ партийной организации?
Т. Жигалов: Запрос политуправления ЛВО нами был получен 1 августа 1937 года. Ответ же мы написали 19 сентября 1937 года.
Т. Данилов: По моему мнению, клеветническим ответ на запрос ПУЛВО не является. Ошибалась вся партийная организация, и тов. Жигалов отразил ее мнение.
Т. Жигалов: Несмотря на то, что т. Петров в своем заявлении написал очень много вопросов, я думаю, что члены партийного комитета в состоянии вынести объективное решение и сообщить его райкому ВКП(б).
Постановили: 1) Оставить в силе восстановление Э. Канторович в рядах партии Фрунзенским РК ВКП(б). 2) Секретарь парткома т. Жигалов не подавал заявления, а отвечал на запросы политуправления ЛВО от 1 августа 1937 года запиской от 19 сентября 1937 года, где изложил материалы заседания парткома. 3) Со стороны парткома парторганизации при разборе дела Э. Канторович не было выдвинуто никаких подозрений по отношению ее мужа Ф. Петрова. Оценка т. Жигалова поведения т. Петрова, выразившегося в его разговорах с членами парткома до окончательного разбора дела Канторович, является неправильной, на что и указать т. Жигалову».
— Победа! — захлопала Ляля в ладоши. — Ты настоящий герой!
— Я тут еще дополнил, под резолюцией: «Считаю, что конкретная вина т. Жигалова оказалась смазанной. Мне и раньше было известно, что т. Жигалов отвечал на запрос политуправления, а не по своей инициативе. Но ему следовало бы задуматься над тем, что и как он пишет. Партийный документ имеет прямое отношение к партийной судьбе живого человека. Но я удовлетворен тем, что т. Жигалов понял свою ошибку, и считаю нецелесообразным возвращаться к этому вопросу».
— Прирожденный дипломат! — воскликнула Ляля, но осеклась на последнем слове. Оно все еще связывалось у нее с проклятым двоюродным братом. — Таким слогом хоть в «Правду» пиши!
— Я пишу в «За Родину». В наш внутренний орган печати. Газету из части выносить нельзя.
— Но мне-то показать можешь!
— Не имею права, Чижуля. — Но раз ты меня одобряешь, могу зачитать канву будущего очерка. На предмет зубодробительной критики.
Заголовок: «Продовольственная помощь рабочих и служащих СССР детям Республиканской Испании».
Ввод в тему в сжатом виде: «Фашистские палачи уничтожают города, села, деревни и многовековые культурные ценности, оставляя без крова и пищи детей и стариков. История знает много случаев исключительного варварства, но такого, какое проделывают фашистские каннибалы, еще не знает мир».
Действия СССР: «Всесоюзный Центральный совет профессиональных союзов постановил за счет поступивших сборов в пользу детей Республиканской Испании купить и отправить в Испанию 300000 пудов пшеницы, 100000 банок молочных и мясных консервов, 1000 пудов сливочного масла, 5000 пудов сахара».
— Федя, это полноценный очерк, я бы его украла для «Большевистского Слова»!
— Польщен, да откажу, — улыбнулся Федя, глядя то на Лялю, то на красивый день в окне. — А не нащипать ли нам молодой крапивы на витаминные щи?
Ляля надела новый жакет, долго выбирала головной убор, пока на голове не образовалась не виданная им прежде шляпа, накрасила губы. Вид у нее сделался не столько привлекательным, сколько зазывным. Зачем она его дразнит? Во-первых, его прельщают не наряды, а поднаряды, и нужна ему преданная в своих лучших интимных чувствах, любящая, красивая, умная (это очень важно), скромно, но опрятно одетая жена.
— Боюсь я за нас, — сказала Ляля, взяв мужа под руку.
— Это почему же?
— Из-за войны. Говорят, она обязательно случится.
От души отлегло.
На Безымянном озере не было ни души. Одна природа.
Весенний ветер напустил ряби на воду. Присев на корточки, Федя метал камешки, они касались воды трижды, на четвертый тонули. Точка — тире, точка — тире, точка — тире…
Ляля попробовала: бултых — точка. Нет у нее сноровки.
Поле желтело одуванчиками, по краю росла крапива для щей. Федя рвал ее голыми руками и закидывал в авоську, которую держала в руках Ляля.
— Садись, Чижуля.
Вывернув наизнанку китель, он положил его на одуванчики.
— Мы же их придавим…
— Это сорняки, что им сделается!
Ляля села — неловкостью движений она явно была в Полину Абрамовну, — расправила юбку на коленях, и так они сидели, обнявшись, в покое природы.
— Эх, Чижуля! Нежимся мы с тобой под мирным небом в лучах заходящего солнца… А оно-то закатывается в фашизм!
Из кухни доносится запах жареного тофу. Значит, Арону удалось объехать кордон. Кроме него, никто не мог готовить на ее кухне. Новый вентилятор бесшумно гонял воздух, но стоять у плиты все равно было жарко, и Арон одной рукой поворачивал с боку на бок желтоватые кубики, а другой стирал пот со лба.
— Ну что, зачали они, наконец, Алексея Федоровича?
— Ждем аттестации. Будущее — в руках товарища Дурина.
— И кто же такой Дурин?
— Начальник аттестационной комиссии, полный комиссар 44-го авиационного полка!
— А бывает неполный?
— Не знаю. А вот правомерно ли ставить диагноз историческим фигурам, жившим в эпоху, когда синдромы психических заболеваний еще выделены не были?
Арон захлебнулся пивом. Анна колотила кулаками по его мягкой спине. Так делал Сосо, когда она хлебнула мертвоморской воды.
— Это была фраза из моей статьи для «Вестника психиатрии», — объяснил Арон, откашлявшись.
— По-моему, у них были галлюцинации… Они слышали голоса и приписывали их Сталину, Ленину, Ворошилову…
— Межпланетная асимметрия.
— Правда?!
— Шучу.
Арон нарезал помидоры, разложил тофу по тарелкам.
«Забавно начать жизнь в сорок лет, — думал он. — Всему веришь… Временами она ведет себя как маленький ребенок, временами как взрослый человек. Он больше не называл ее героев чемоданными. Во-первых, там его родственники по Варшавской линии, во-вторых, он своими глазами видел Алексея Федоровича, которым тогда была увлечена Шуля, а теперь и Анна».
— Тофу остывает, — сказал он, но она смотрела не в тарелку, а на него. Ждала ответа.
— Межполушарная асимметрия… Существует гипотеза, что таковая была у древнего человека между IX и II тысячелетиями до нашей эры, из-за нее он и слышал голоса. Нейробиология и биологическая психиатрия против. Они объясняют эти аномальные мистические явления нарушением правополушарной функции мозга, отвечающей за целостное восприятие.
— Путано! — рассердилась она и ткнула вилкой в тофу.
— Согласен. Но зато как вкусно!
— Неужели за столько лет никто не нашел объяснения…
— Представь себе! Пытаясь реконструировать психологию, а тем более возможную психопатологию людей в прошлом, мы априори исходим из того, что в нейрофизиологическом смысле они полностью нам идентичны. Тебе и мне. Но ведь мозг древнего человека не был в точности таким, как наш. Вот и возникла мысль о межполушарной асимметрии как источнике «галлюцинирования». Следование голосам могло рассматриваться древним человеком как следование голосу Бога. Представления вне конкретной культуры все равно что существование вне действительности…
— Раньше ты говорил, что все можно выдумать, что мифология богаче истории, а воображение богаче действительности.
— Когда я такое говорил?
— На первой странице.
— А сейчас мы на какой?
— На 463-й. И никаких сдвигов.
Федор Петрович в четвертый раз заполнял анкету — восемь граф с приложениями.
«1. Преданность партии Ленина — Сталина и социалистической родине. Политическая и моральная устойчивость. Бдительность и умение хранить военную тайну.
2. Общее и политическое развитие, марксистско-ленинская подготовка.
3. Связь с массами, связь с партийными и комсомольскими организациями, умение в партийно-политической и общественной работе, деловой и политической авторитет.
4. Волевые качества, энергия, решительность, инициативная требовательность к себе и подчиненным. Умение организованно обеспечить свое мнение и настойчиво провести его в жизнь. Личная дисциплинированность. Пример и показ.
5. Личная тактическая, огневая и специальная подготовка, умение передать свои навыки и знания подчиненным.
6. Работа над повышением своих знаний и навыков, степень роста в политическом и деловом отношении, особые наклонности и способности к научно-исследовательской работе, преподавательской и т. п.
7. Состояние здоровья.
8. Состояние войсковой части (подразделения): а) сплоченность и сработанность командного, политического и начальствующего состава и всего личного состава части, развитие соцсоревнования, руководство им, развитие большевистской критики и самокритики; б) политическая, строевая, тактическая, огневая, техническая и физическая подготовка части (подразделения), подготовка штаба части; в) состояние учета и хранения секретных и мобилизационных документов; г) состояние оружия, боевой техники, военно-хозяйственного имущества и конского состава. состояние и хранение текущих и мобилизационных (запасов); д) работа с приписным составом и подготовка запасных кадров; е) боевая готовность части (подразделения).
Заполнил. Сдал. Теперь полный комиссар 44-го авиационного полка тов. Дурин сможет составить объективное мнение об аттестуемом. Решение о продвижении или понижении в должности будет принято им на основании следующего протокола:
а) на какие высшие должности в очередном или внеочередном порядке может быть продвинут аттестуемый; б) выдвижение кандидатом для поступления в военную академию или на курсы усовершенствования; в) присуждения какого военного звания достоин в очередном или внеочередном порядке; г) соответствует ли занимаемой должности или должен быть предупрежден о неполном служебном соответствии; д) если не соответствует занимаемой должности, то: на какую низшую должность целесообразно назначить для приобретения практического опыта; б) или в какой другой род войск (службы) (перевести); в) или уволить в запас РККА; как наиболее целесообразно использовать в военное время (с конкретным указанием должности); ж) требуется ли перевод по состоянию здоровья или по другим уважительным причинам (куда именно и на какую работу).
В развернутой характеристике тов. Дурина партийное лицо Федора Петрова (военный комиссар; русский; чл. ВКП(б) с 1926; крестьянин; иностранный язык не знает; в РККА с 1924 на должности начсостава; в занимаемой должности по май 1938; в гражданской войне не участвовал; награды не имеет; в белых и буржуазно-националистических армиях и антисоветских бандах не служил) выглядело безупречно.
«Преданный делу партии Ленина — Сталина и социалистической Родине коммунист. Политически устойчив, морально выдержан. Уклонов от генеральной линии партии не имел. Общее и политическое развитие хорошее. Настойчиво работает над повышением своего идейно-политического уровня. Знания умело передает своим подчиненным. Среди личного состава по партийной и комсомольской организации пользуется хорошим авторитетом. Правильно руководит своими подчиненными. Требователен к себе и подчиненным. Заботлив о своих подчиненных. Энергичен, инициативен, решителен в работе. Летного звания не имеет, но настойчиво работает над освоением знаний, необходимых для летчика-наблюдателя. Состояние здоровья удовлетворительное, к летно-подъемной службе годен.
По политической подготовке и марксистско-ленинской учебе его эскадрилья на лучшем счету. По боевой подготовке имеет некоторое отставание от других. Аварий за истекший год эскадрилья не имела. Эскадрилья готова для выполнения боевого задания.
Вывод: «Имеет достаточный опыт партийно-политической работы в РККА, вполне достоин быть назначенным на должность комиссара авиационного полка внеочередным порядком».
Алексей Федорович зачат комиссаром авиационного полка.
Обалденный подарок, папуля!
Хоть и не повезло тебе со мной, я кайфую. Сижу в жарком августовском Иерусалиме и кожей чувствую, как здорово было купаться в альпийской прозрачной, прохладной воде… В пионерлагере «Артек», куда ты возил меня, чтобы приучать к коллективу, я, несмотря на прохладность воды, не испытывал радости.
Презренна бренность оболочки, –
Так думал я, засевши в бочке,
Да оказался в Альпах.
Все в молоке, непонятно, где вода, где горы, вообще, есть ли это все или так, воздух один? Проснулся ровно в семь. По биологическим часам — возврат к естественности в мыслях и поступках. Очевидно, так действует аура красоты. Спустился вниз по лестнице, вошел в гостиную, повернул тяжелую ручку двери — вышел на крылечко-веранду. Батюшки-светы! Выступил окоем гор с лесом, сходящим в воду, иногда мысами. В перспективе правый и левый берег встречаются и образуют узкое горло. Слева нависла гигантская скала, почти лысая, только с клочками зелени. Дальше — горизонты гор, все меньше черно-зеленого леса, все больше бело-голубой дымки. Еще выше клочковатые облака. Чистейшая вода отражает все это бесподобие вверх ногами.
Ощущение нереальности.
Волны с пенистой гривой несут Анну по сверкающей дорожке. В лучах заходящего солнца набухают облака. На горизонте же они все еще тоненькие и плоские, как картофельные зажарки.
В теплой соленой воде тело сделалось невесомым, оно взлетало на гребнях вод, скатывалось вглубь и вытряхивалось силой волны чуть ли не к небу. Оно было близко, особенно когда, устав плыть, Анна ложилась на спину. Море укачивало, закрыв глаза, в нем запросто можно было уснуть и оказаться совсем уж далеко от берега. Солнце, подвисшее над горизонтом, раздувалось от жара, вот-вот лопнет. Но тут оно подобралось и село пятой точкой на воду, окрасив близлежащие облака в розовый цвет. Солнце тянуло к себе, как магнит, и Анна, доселе ползающая по экрану сороконожка, радостно плыла ему навстречу. Когда от красного шара осталась одна сверкающая точка, она попросила прощения у всех, с кем провела последние месяцы, и повернула вспять. Тоненький серпик луны поднялся над домами.
Быстро темнело. Лежа на спине и глядя в темно-фиолетовые облака, Анна гребла что есть сил. Волны оттаскивали ее обратно, она набрасывалась на них и тотчас получала оплеуху. Нелепо сражаться с морем. Оно сильней нас. Надо дышать спокойно, рассчитывать силы — и плыть.
На набережной зажглись фонари, берег становился ближе. Хотелось передохнуть на спине, но течение отбрасывало назад. Сделав глубокий вдох, Анна ушла под воду. Остаться, отдаться. При мысли об Ароне и его сыне перехватило дыхание. Лучше бы не брал с собой Рои… Анна вынырнула на витую поверхность воды и перешла на брас. Эй, Посейдон, погоди, не умыкай меня в свой роскошный дворец на дне, выйди из колесницы, ударь трезубцем по волнам, спаси беспамятную нереиду…
А что, если идти по воде, не касаясь дна, вприпрыжку? Но волны сопротивлялись. Они стали тугими, хлестали, как плети. Снова вплавь, теперь уже по-лягушачьи. Ущелье детства с арыком неглубоким, и юбкой на резинке… Нет, все это она придумала. Или где-то вычитала. Помнит ли море о своем детстве?
Посейдон сжалился, успокоил волны, и Анна нащупала ступнями твердь. Расталкивая всем телом водоросли, она вышла на пустынный берег. Видимо, ее далеко отнесло от того места, где ее ждали Арон с сыном и где остались вещи, которые согрели бы тело. Лежа на остывшем песке, Анна смотрела в звездное небо. Может, сжалится над ней, пошлет хоть один лучик тепла? Но нет, исполненное холодного величия, оно не глядело на землю.
Арон шел босиком по самой кромке, месил голыми пятками мокрый морской песок. Рои сидел на его плечах. Слабым утешением служила память о Меловых горах, когда его друзья навсегда потерялись в пещере, а к утру нашлись. Но их было трое. А она пропала в море одна.
— Аба, зоти буба шелха (папа, вон твоя кукла)! — закричал Рои, указывая рукой на небольшое возвышение, несколько отличное от тех холмиков с водорослями, которыми была покрыта вся береговая линия.
Дальнейшие подробности — как он будил Анну, как отряхивал от въевшегося в тело песка, как просовывал ее голову в ворот рубахи — ярче описал бы на иврите Рои, возможно, когда-то он это и сделает. Пока же он хохотал, приговаривая: «Папа, кукла живая!»
Но когда Арон вознамерился посадить «живую куклу» к себе на плечи, Рои оттолкнул ее и занял свое законное место.
С пляжа они выбрались на тель-авивскую «Променаду». Анна спала на ходу, Рои сидя болтал ногами и требовал кока-колу.
По асфальтированной дорожке прогуливались космонавты пенсионного возраста в масках и прозрачных козырьках; величественные дамы, декорированные антивирусными причиндалами, вели на поводках собак в прозрачных ошейниках, не позволяющих четвероногим есть с земли всякую гадость; бегали полуголые девушки в ярких самодельных намордниках… Карнавальное шествие при строгом соблюдении дистанции.
Рои тотчас уснул в машине. Арон слушал израильские новости.
Премьер-министр Нетанияху продолжает отказываться выполнять коалиционные соглашения с «Кахоль Лаван». «Чрезвычайное правительство» фактически прекратило функционировать… На площади Рабина собирается очередная антиправительственная демонстрация; за четверг на ковид проверено 28 695 человек, из них 1673 оказались больными; общее число летальных случаев достигло 581; лидер «Хизбаллы» Хасан Насралла прокомментировал взрыв в порту Бейрута, который унес жизни минимум 154 человек: «Хизбалла» безоружна: у нее нет ни ракет, ни боеприпасов, ни оружия, ни нитрата аммония, ни даже винтовок. Группа террористов, закладывавшая взрывчатку на границе Израиля и Сирии, действовала по приказу Ирана; 15 человек погибли и 123 пассажира пострадали в результате крушения самолета Air India Express…
— Других новостей нет?
— Есть. Русские.
По сообщению главы госкорпорации Дмитрия Рогозина, «Роскосмос» планирует создать ракету-носитель на метане, рассчитанную на 100 полетов, в то время как «Фалькон» Илона Маска всего на десять. По сообщению известного политолога Валерия Соловья, Владимир Путин уже определился с кандидатурой преемника.
— Наконец-то Мордехай займет свое место! — усмехнулся Арон и перешел на 87-й канал. «Коль ха-Мусика».
«Крутенек я и на руку тяжел, — пел басовитый голос. — Уж лучше вы меня свяжите, братцы, чтоб не было беды какой»…
Брусило! Анна слушала оперу и воображала белобрысого юношу, гримирующегося перед выступлением. Воображала, но не видела. Кино ей показывает только ее компьютер.
Беременная Ляля рыдает в Старой Руссе. Она умрет без «Большевистского слова»! Но кто виноват в том, что именно в этот город, в часть № 8771 переведен военком 3-й авиаэскадрильи?
Поскольку в Лялиной гибели даже Жигалов уже заинтересован не был, силы добра расстарались, и в августе 1938 года она получила должность замредактора местной газеты «Трибуна».
Нашлось и жилье — отдельный деревянный домик прямо у набережной реки Перерытица. Можно забирать из Ленинграда и Таню с Ириньей. Несомненным удобством было и то, что библиотека с журнально-газетным залом находилась в двух шагах от дома. Подшивки центральных газет рядком лежали на покрытом зеленым сукном столе, пожилая библиотекарша с утра протыкала дыроколом свежую прессу, и та ложилась поверх вчерашней.
Провинциальный город жил в ногу со временем.
Возмущение вызывала лишь памятная доска у входа в деревянный двухэтажный особняк. «С 1872-го по 1880 год здесь проживал Достоевский». Зачем привлекать внимание к писателю, произведения которого изъяты из учебников литературы?
— Она здесь с 31-го года, — объяснила библиотекарша. — В 1873 году Достоевские сняли это помещение у отставного подполковника. Тот в 1876-м скончался, и Достоевский выкупил этот дом у наследников. Тут он написал «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы».
— Мракобесы Старой Руссе не к лицу, — стояла на своем Ляля.
— Городок Скотопригоньевск, где происходит действие в «Братьях Карамазовых», срисован с нашего города, — заметила библиотекарша. — Здесь же у Федора Михайловича и Анны Григорьевны родился сын Алексей.
А они-то собирались, если будет мальчик, назвать Алексеем… То есть если ты Федор, называй сына Алексеем? А еще больше не понравилось Ляле то, что библиотекарша спросила, где их поселили, а когда Ляля нехотя назвала адрес, поджала губу и смолкла.
— А что с этим домом?
— В нем проживала семья Михаила Николаевича Арского, работавшего в «Трибуне», но его посадили, а семью выслали. Хороший был человек, мухи не обидел.
— По-вашему, партия наказывает невинных агнцев? — уела библиотекаршу Ляля.
Та молчала, но несогласно, и Ляля добавила:
— Жилье врагов принадлежит народу.
Безапелляционность формулировки произвела надлежащее впечатление на библиотекаршу. Та побледнела и вцепилась дрожащими пальцами в подшивку «Правды». Что ж, скрытых осведомителей никто не отменял, а наступление — лучшая оборона.
Иринья взялась за запущенный сад. Пока все спали, она пропалывала грядки, выдирала сорняки и старую ботву. Судя по листьям, сад простоял без ухода пару лет, не доле, иначе бы взрыхленные флоксы, люпины и мальвы так скоро не пустились в рост. Места много, хоть гусей с курями заводи, но занятому семейству было не до этого.
По утрам изводили мухи. Федор Петрович купил липучки, приделал их к бахроме китайского абажура. Они свисали над обеденным столом и, по идее изготовителя, должны были приманивать к себе назойливых насекомых.
Лялечка считала мух посланниками Арского, но об этом не говорила. Зачем Феде знать, кто здесь жил прежде.
— Опять эта муха! — воскликнула она, ударив ложечкой о белый панцирь сваренного всмятку яйца. — Почему она не садится на липучку?
— Видать, с характером, — сказала Иринья, замахиваясь мухобойкой, да промазала.
Ляля зачерпнула ложечкой жидкий желток, открыла рот, — мерзавка тут как тут.
— Прибей ее! — завопила Ляля. Но даже Иринье, готовой исполнять любой хозяйский каприз, не удавалось прихлопнуть муху.
— Пусть живет, у нее, наверное, есть дети, — сказала Таня.
— А этих, на липучке, тебе тоже жалко? — строго спросил дочку Федор Петрович.
— Нет, они уже мертвые, — прошептала Таня и опустила голову.
Ляля решительно встала из-за стола. Завтрак испорчен.
25 августа 1938 года. Вторая рабочая неделя. Местное ЧП. На Фанерном заводе № 2 произошел пожар. Об этом сообщил Ляле главный редактор с противной фамилией Бложис.
На столе лежала газета «В бой за фанеру» с подчеркнутым рукой Бложиса предложением: «Развернув большевистскую самокритику, мы можем и должны выявить и изгнать из наших рядов притаившихся кое-где классовых врагов, жуликов и всех тех, кто мешает социалистическому строительству».
— Какое отношение это имеет к пожару? — спросила Ляля.
— В том-то и дело… Редактор почтенного органа «В бой за фанеру» работает на заводе заведующим спецотделом пять лет и до сих пор не раскрывал своих уст в защиту избиваемых людей. Теперь вмешалась прокуратура и взяла хулиганов за шиворот.
— И как в этой ситуации должны поступить мы?
— Дать отпор.
Мутное дело. С ним положено разбираться не газетчикам, а партийной организации Старой Руссы. Однако лишних вопросов Бложису лучше не задавать.
Фанерный завод № 2 находился по другую сторону города, у реки Полисти. Ляле выдали машину с шофером. Скользкий тип.
У ворот росли высокие тополя, их густые кроны, чуть тронутые осенним багрецом, были залиты неярким солнцем бабьего лета.
Начальник пожарной охраны, вылитый хряк, и без того напуганный вмешательством прокуратуры, не понял, что от него хочет «Трибуна».
— Правдивого рассказа о том, как произошел пожар. Только и всего.
— Не получится. Обращайтесь в прокуратуру.
Ляля попросила расписаться под отказом.
Хряк и этого делать не стал. Он сотрудничает со следствием.
В прокуратуре ее приняли уважительно, провели в кабинет замначальника.
История оказалась ужасной. Два года подряд банда хулиганов, фактически существовавшая под эгидой пожарной охраны, терроризировала рабочий поселок Парфино. Они избивали рабочих и вообще любых жителей поселка, которые появлялись на территории завода или просто на улице. Притаскивали в депо, связывали пленникам руки, привязывали ноги к шее, кидали на каменный пол, клали под кран с ледяной водой или в конюшню между лошадьми. После избиений люди лежали по нескольку дней, лечились, иногда неделями не выходили на работу по бюллетеню.
Безнаказанность хулиганов сделала их грозой поселка и завода.
Назначили нового директора. И дело пошло в прокуратуру.
— Какое отношение ко всем этим преступлениям имеет начальник пожарной охраны?
— Никакого. Пожар произошел из-за ветра. Хулиганы наказаны и получили свои сроки. Малашников — девять лет тюрьмы, Сенин и Алиев — по семь, Чижов — четыре года, Крутов — три.
— Эта информация может быть опубликована в «Трибуне»?
— Безусловно. По предварительному согласованию.
Добросовестно переписав повесть зампрокурора, Ляля отправила ему очерк.
Вскоре он позвонил и велел вычеркнуть все, что касается парфинских преступлений, шапку оставить ту, что была в заводской газете «Бой за фанеру», но обязательно опубликовать имена и сроки осужденных.
От очерка остались рожки да ножки, и Бложис, чтобы заполнить полосу, велел Ляле добавить к нему долгий список исключенных из партии по проверке партийных документов в старорусской организации. Исключен, «как не оправдавший себя на практической работе, Чижов Алексей Антонович, фанзавод № 2»; исключен «за невыполнение партустава и нежелание повышать свой идейно-политический уровень Сенин Алексей Прокофьевич, фанзавод № 2»; исключена, как не пожелавшая повышать свой идейно-политический уровень, Седова Анна Петровна, сотрудник центр. библиотеки.
«Поделом, — подумала Ляля. — Работник журнально-газетного зала обязан расти идеологически».
Подписывать сборную солянку своим именем? Кроме Седовой, в длинном списке были типчики, еще не полностью обезвреженные, среди них могли оказаться и те самые бандиты. Подкараулят, привяжут ноги к шее…
Бложис счел Лялины опасения капризом, однако, идя «навстречу положению», согласился на «честный дележ партийной ответственности».
— Партийная ответственность — это высшая математика. Не пятьдесят на пятьдесят, а с каждого — по сто, ясно, товарищ Канторович?
— Ясно.
— Глаза не опускаем, смотрим прямо. Нам ведь нечего друг от друга скрывать?
Бложис провоцировал токсикоз. С Таней ее не тошнило, а тут выворачивает наизнанку. Да и сам город, придавленный достоевскими тучами, вызывал отрыжку. Зачем, зачем командировали Федю в Скотопригоньевск?! Именно здесь варил Достоевский свои ядовитые яства. Хорошо, что его полностью исключили из школьной программы. Вместе с именем. Из всего Достоевского она помнила лишь одну фразу, взятую эпиграфом к школьному сочинению об «Анне Карениной»: «Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное».
Способна ли ее душа искать драгоценное?
Нет, она пуста. Не радуют ее ни цветущие пышным цветом георгины и астры, ни золотые шары у плетня, ни оранжевые бубенчики физалиса, ни свежий речной ветерок. Подснежник, засушенный в есенинском «Хулигане», дороже всякого разноцветья.
— Сдайте номер в типографию, — велел ей Бложис и вызвал по телефону шофера: «На набережную Полисти, срочно!»
Снова пожар?
Тюрьма находилась рядом с фанерной фабрикой № 2. Густые кроны тополей, еще не тронутые осенним багрецом, махали своими макушками в грязное зарешеченное окно камеры-одиночки.
Иван Ефимов, бывший заместитель главного редактора газеты «Трибуна», бывший преподаватель политэкономии и ленинизма в ленинградском отделении Института заочного обучения партактива и бывший инспектор по пропаганде в райкоме в Старой Руссе, после допроса с избиениями объявил голодовку. Брошенный в камеру-одиночку, он лежал на полу и пытался восстановить в памяти майские дни 1937 года.
Лязг железной двери: «Поднимайтесь, Ефимов!»
По гулкому настилу он идет за надзирателем. Навстречу из левого крыла волокут бесчувственного человека.
Следователь с засученными для устрашения рукавами:
«Что, протестовать вздумал? На нашу баланду обиделся? Издохнуть хочешь, ничего нам не открыв? Сталинских чекистов провести хочешь, поймать на милосердии? А когда вредил и подличал, о каком милосердии думал? Не пройдет, тварь поганая! Через задницу кормить будем, бошку отобьем, все равно заставим признаться, все карты выложишь! Какое было основание считать невиновными Лобова и Арского, когда вы выступили на партийном собрании в их защиту? Разве вы не знали, что они осуждены как враги народа? Молчишь? Получай!»
Из разбитого носа текла кровь, заливая подбородок и капая на туфли.
«Убьем, как собаку, и отвечать не будем! Товарищ Сталин спасибо скажет!»
Холодная вода из шланга — и он снова в камере.
И все же кому была необходима пожарная спешка с исключением его из партии? Кому он стал поперек дороги?
Энкавэдэшник Воронов иногда заглядывал в редакцию «Трибуны», бывал на собраниях городского партхозактива. Теперь он, начальник Старорусской межрайонной тюрьмы, сидел за широким, старинной работы письменным столом и, насупившись, глядел в его сторону. Зарешеченные окна, чуть затененные занавесками…
Пока окончательно не отшибли мозги, надо восстановить в памяти события прошлогоднего мая…
В понедельник Миша Арский, секретарь редакции и всеобщий любимец, не вышел на работу. ЧП! Арский разве что не ночевал в «Трибуне».
Замред Миров отправил к Арскому сотрудника. Тот вернулся с сообщением: увезли ночью на «черном вороне», соседка-библиотекарша сказала, что рано утром жена Арского ушла в НКВД наводить справки и еще не вернулась.
«Что за чертовщина! За что? Где Лобов? Он с утра должен быть в районе!»
Замред Миров позвонил секретарю райкома.
«Оба арестованы», — сказал Миров, и на лице его выступили малиновые пятна.
Утром редакцию было не узнать. Замкнутость, настороженность, отчужденность.
В кабинете, где располагались два стола — его и замреда Мирова, сидел хмурый Бложис, завотделом агитации, пропаганды и печати райкома партии.
«К работе я вас не допускаю», — сказал Бложис, впервые обращаясь к нему на «вы».
— Почему и с каких это пор вы стали распоряжаться в редакторском кабинете?
— Миров арестован, — отрезал Бложис. — По решению бюро райкома я исполняю его обязанности.
Ефимова исключили из партии и обвинили «в контрреволюционной деятельности, направленной на срыв мероприятий партии и Советского государства».
Ляля заняла место Ефимова. Знала ли она о судьбе своего предшественника? Так или иначе, с первого дня Ляля просила Бложиса обеспечить ей нормальное сиденье вместо продавленного, не соответствующего ее комплекции, кресла.
— Вздор, — отрезал Бложис. — Под каждого мебель менять…
Для устранения вмятия Ляля принесла в кабинет «выдумку Ириньи» — дощечку, обшитую байкой, в цвет кресла. Теперь она не проваливалась в яму, а, напротив, возвышалась над столом, что соответствовало занимаемой должности. И Бложис перестал смотреть на нее сверху вниз, сверлить темя. Однако лицо его стало вровень с Лялиным, и это усиливало токсикоз.
По ночам ей снились бандиты, привязывающие ноги к шее, и ужасающие пожары. Тяжелые черные шары падали сверху и взрывались на участке. Иринья в огне, с Таней на руках, на помощь, Федя, спаси…
— Чижуля, успокойся, нам не нужен нервный ребенок.
— Еще не поздно сделать аборт.
— А вот это уже переходит всякие границы! — взвился Федор Петрович.
Они прошли вместе огонь и трубы, вместе приняли решение о зачатии, давая себе отчет в том, что аборт невозможен.
— Федя, уедем отсюда, — умоляла его Ляля.
— Покинуть Старую Руссу возможно одним путем — назначением в действующую армию. В связи с укреплением западных границ сделать это легко. Так что одно из двух. Или я призываюсь, и вы едете в Ленинград. Или остаемся здесь вместе.
Ляля молчала, мечтая о Янтарной комнате, в которой так и не побывала, о Илье-хулигане, — он бы помог ей избавиться от бремени, устроил бы подпольный аборт…
— Спи, Чижуля, утро вечера мудреней, — утешал ее Федя набившей оскомину поговоркой.
И был прав. Звон будильника разгонял сны, а «Радиопионер», включенный на всю громкость, бодрил песней.
«Биби — в тюрьму»! «Crime Minister»! «Вы оторвались от реальности, вы надоели!» «Капитал и власть — это преступный мир!»
По перекрытому шоссе мчатся, как на пожар, легковые машины с мигалками. Трещат водометы, орут в рупор полицейские.
«То есть и мы в западне?»
Вопрос Арону не понравился. Звонит.
— А кто еще в западне?
— Ляля. Она не хочет ребенка, а аборты запрещены.
— Пусть съест яйцо. Сразу захочет.
— Она пыталась, но помешала муха.
— Прогони муху. Яйцо, моя дорогая, — это символ рождения, тайны и бессмертия. У меня тут завелся интерпретатор тайных смыслов, Карфаген Рабинович.
— Карфаген Рабинович?! Ты шутишь?
— Вовсе нет. Он — автор «Справочника узловых понятий». Зачитываю, для твоей Ляли: «Знак яйца на языке египетских иероглифов обозначает потенциальную возможность, семя зарождения, тайну жизни. Алхимики считают яйцо вместилищем для материи и мысли. В „Египетском ритуале“ Вселенная определена как „яйцо, задуманное в час Великого Единого из двойственной силы“. Пасхальное яйцо является эмблемой бессмертия…»
— Услышав про пасхальное яйцо, Ляля выкинет.
— Вот и хорошо, обойдется без аборта.
— Выкинуть Алексея Федоровича?!
— Что ты! Карфаген Рабинович не допустит. За «яйцом» в его справочнике следует «якорь» — спасение, опора и надежда. Алексей Федорович вне опасности. В опасности — я. Карфаген рвется в кабинет. Играть со мной в «Афинскую школу».
У Ляли хватило терпения на семь месяцев. Родила недоноска. Провалялась с ним в больнице две недели. Сосал плохо, не как полноценная Таня, и, если бы не невероятной голубизны глаза, она бы это создание возненавидела. В нем, крошечном, ей мерещился есенинский Илья, она даже думала назвать его этим именем — пусть ему будет легко, — но Федя держался первоначального плана.
Таня встречала маму и малыша букетом апрельских подснежников. Этот привет из Янтарной палаты был собран дочерью в близлежащем лесочке.
Федя взял из Лялиных рук конверт с младенцем, приоткрыл кружевную ткань, — хорош! — и передал Иринье.
Та несла ребенка и думала: «Лучше б он помер. Ляля молодая, успеет родить нормального». У нее-то самой нормальные дети родились — сперва девочка, потом мальчик. Но они уже выросли, и знает она их в лицо лишь по карточкам. Увидев дома голенькое, гладенькое и глазастое дитя, Иринья испугалась божьей кары. «Прости меня, Господи!» — взмолилась она про себя, вслух запрещалось. Иконку, припрятанную под кроватью и случайно обнаруженную Таней, Федор Петрович сжег темным вечером во дворе.
— А могла бы партийных людей под монастырь подвести», — объясняла младенцу Иринья. Тане такого не скажешь, упаси Боже, она смышленая, а этому что хочешь говори, не выдаст. — Папашу твоего в Ленинград шлют, — сообщила она Алеше, и двухмесячное дитя, которое по срокам только должно было бы родиться, улыбнулось.
Федор Петрович получил назначение на курсы переподготовки для преподавателей истории ВКП(б). Обновив автобиографию в соответствии с формуляром нового образца, он остался собою доволен. На все каверзные вопросы ответом было честное «не».
«В старой армии не служил, связей с заграницей нет. Партийным взысканиям не подвергался. В других партиях, оппозициях или антипартийных группировках не участвовал и не состоял. Никаких колебаний или отклонений от генеральной линии партии не имел. В период борьбы с оппозициями в 1921, 1923, 1924 гг. в партии не состоял, а, следовательно, партийной работы не выполнял. В период 1926–1927 гг. в оппозиции не участвовал. В партколлективе отряда и дивизиона оппозиционеров не было. В период 1928–1929 гг. в оппозициях не участвовал, работал политруком и в 1929 г. — отсекром бюро коллектива ВКП(б) авиапарка в гор. Красногвардейске. Позднее также ни в каких антипартийных группировках, в том числе белорусско-толмачевской, не участвовал. Под судом и следствием не состоял».
Анна не слышала, как он вошел и погасил верхний свет в комнате, не заметила, что наступило утро.
— Очередная переподготовка? — руки Арона легли ей на плечи.
— Мы тут все тренируемся жить.
— А я вот сдал экзамены в Афинскую школу и созидаю новые смыслы. Голодный, бессонный, страстно жаждущий знаний Сократ со «Справочником узловых понятий» под мышкой. Лови! — Арон приподнял руку, и на стол спикировала самодельная брошюра.
На обложке — ксерокс с карты Пунических войн. Крупное красное имя и зеленый заголовок помельче. С оборотной стороны послание и размашистая подпись. «Римляне сожгли Карфаген, прошли плугом по тому месту, где он стоял, а землю в городе посыпали солью. Я, Карфаген Рабинович, не пойду на Сципиона войной, я отомщу ему созиданием новых смыслов».
Уставший Сократ взялся готовить шакшуку; роняет луковицу, за ней на пол летит яйцо, увы, не метафорическое.
— Ну что, играем по Карфагену? — спрашивает он, ползая по полу с тряпкой. — Я Сократ, ты — Платон.
Арон полистал брошюру и наобум ткнул в слово.
— Что такое «
— В вопросы-ответы только что играл Федор Петрович…
— Военных в Афинскую школу не берут.
Похоже, Арон принял смертельную дозу Карфагена.
— Символ ума и духа, — прочла Анна в «Справочнике узловых понятий».
— А в чем сущность
— Он символизирует отдельную жизнь на фоне космического существования и бесплодные искания на фоне сущности.
Арон прикрутил огонь под сковородой и плюхнулся на стул.
— Дальше еще веселей. Некая питерская дама, доктор психологических наук, украла у Карфагена рукопись и опубликовала под своим именем в книге «Современный психоанализ. Теория и практика». В качестве приложения. Называется это теперь «Словарь символов». Слово в слово.
— Откуда ты знаешь?
— Сверяли.
— Карфаген свел тебя с ума. Он же все это и переписал у питерской дамы. Переписывая, присваиваешь.
— Ты тоже?
— Разумеется. Пока прошлое ездит по неведомым транспортерам, пустая память присваивает себе все, что плохо лежит.
Арон внес «транспортер» в перечень, состоящий пока из юбки на резинке, записки под подушкой, комнаты тети Розы, что-то там еще было… Булочки с огурцами!
«Милая Ляля! В этом письме я должен тебя основательно разочаровать. В ближайшее время никаких перспектив на получение квартиры нет. По своем прибытии я здесь уже не застал часть знакомых мне по училищу людей. Все они (3–4 чел.) выбыли в учреждения и части, связанные с финским фронтом. Никакой жилплощади не освободилось. Даже начальника политотдела до сих пор не устроили. Бодрости не теряю, но, с другой стороны, даже в мое твердокаменное сердце закрадываются сомнения: не пришлось бы нам зимовать в Старой Руссе. Это было бы очень печально, тем более я знаю твое стремление поскорее оттуда вырваться. Но как прошибить лбом каменную стену? Лучше уже на всякий случай приготовиться к худшему. Проситься в действующую армию? Все равно я здесь, как на фронте. Жилья нет. В общежитии холодно. Если бы не шуба, которая спасает меня днем и ночью (укрываюсь поверх двух одеял), я бы околел. И так уже начинаю покашливать больше, чем дома.
С питанием дело ухудшилось. Вечером есть нечего. Раньше на ужин я мог достать булку и колбасу. Теперь вот уже два дня вечером не смог достать в ближайших магазинах не только колбасы, но даже булок. Сегодня днем ухватил 0,5 кг черного хлеба. Возможно, перебои связаны с морозами. С моим приездом (начиная с 15. I) до сего дня стоят морозы порядка 28–34 гр.
Второе, чем придется тебя разочаровать, — ухудшились перспективы с маслом и сахаром. Бабка Шейна урвала 1 кг масла, при этом заявив, что в ближайшие времена что-либо доставать отказывается, мол, устала. Достать же сии продукты можно только утром, встав в очередь до открытия магазина. Ввиду морозов она этого делать не хочет. Поэтому масло и сахар вам надо строжайше экономить в расчете на то, что из Ленинграда в ближайшие времена поступлений не будет. На бабку Полю масляных надежд тоже питать нельзя.
В ближайшее время надеюсь переслать вам имеющийся для вас у меня товар: 1 кг масла от бабки Шейны + 1 кг сахарного песку, врученный мне бабкой Полей + подарок тебе и Таньке, в т. ч. заводная мышь, посылаемая Левой.
Уже из предыдущего ты видишь, что я успел нанести визиты и на Лиговку, и на Советский. На Лиговке новостей особых нет. Все по-старому. Приглашал бабку в гости — отказывается. Шура едет сегодня в Москву, в служебную командировку.
На Советском вся семья в сборе. Лева пребывает больным — будучи в Москве, отморозил ноги. Оказывается, он написал лыжную инструкцию и демонстрировал ее на практике. Обувь у него была чужая — вот и прихватило ноги. Думает скоро выздороветь и ехать в Карелию.
Лежит и пугает бабку Полю тем, что едет на фронт, а бабка умирает от страху, что ее детище погибнет. Не от пули финского снайпера, конечно, а от мороза. Даже бабка Поля соображает, что под пули Лева не сунется».
28 апреля 1940 года Леву наградили орденом «Знак почета» по приказу № 74 от 03.03.30 1-го Петрозаводского полка войск НКВД.
«Находящийся в полку от 14.02.40 г. в творческой командировке писатель Канторович Л.В. показал себя боевым писателем-большевиком. По его инициативе была организована на передовых позициях встреча героев-пограничников, на которой пограничники поделились боевым опытом героической борьбы с белофиннами. Товарищ Канторович явился инициатором составления текстов обращения к белофинским солдатам и лично участвовал в организации передачи этих текстов по радио с передовых позиций.
На организованной встрече с авторами боевых листков писатель поделился своим опытом и дал указания в военкоровской работе.
Владея в совершенстве лыжами, он оказал ценную помощь полку в обучении командирского, политического и рядового состава технике хождения и боевого использования лыж в борьбе с финской белогвардейщиной.
Будучи привлечен к проведению занятий по лыжной подготовке на сборах комсостава полка, упорно, настойчиво и умело привил инструкторские навыки в боевом использовании лыж.
Отмечая исключительную инициативу и активность тов. Канторовича в ходе оказания помощи полку в борьбе с белофиннами, от лица службы объявляю благодарность и возбуждаю ходатайство перед начальником войск НКВД о представлении писателя Канторовича Льва Владимировича к правительственной награде.
Командир части полковник Донсков, военком полка батальонный комиссар Овчинников, начальник штаба майор Кроник».
В том же январском письме Федор Петрович сообщает, что Лева пишет книжку о событиях на Западной Украине и в Белоруссии.
«Особо ничего не рассекречивал, кроме того, что был свидетелем, как основательно обдирали Вильно (вывоз ценного оборудования предприятий), прежде чем сдать его литовцам. Рассказал случай, как безмозглые поляки в конном строю атаковали танки, т. к. кто-то их уверил, что советские танки — это не более чем трактора, обернутые для устрашения врагов в покрашенную в стальной цвет фанеру. Ясно — польская бригада улан погибла. Рассказал, как командир польского полка приказал с триумфом встретить Красную армию, так как почему-то был уверен, что красные идут воевать против немцев. В результате полк был захвачен без выстрела.
Все это, конечно, он слышал (имею в виду эпизоды), проехав вдоль всей границы Западной Белоруссии и Украины. Был он при начале войны с финнами, наблюдал начало военных действий у Белоострова. В перепалках не был, но, по его словам, повидал много всякого. В общем, без особого риска побывал в интересных местах. Я даже ему позавидовал, но что сделаешь: не все родятся в сорочке».
С сорочкой Федор Петрович промазал.
О том, что сочинял Лев Канторович, сидя в постели с отмороженными ногами, Ляле позже сообщит Заславский.
«Мне передали рукопись Левушки — в виде не отделанного до конца черновика. Драма о поражении Польши, на тему соединения Западной Украины с УССР…
Несколько странное впечатление произвела на меня эта пьеса. Она не похожа по стилю на мне известные рассказы и очерки Левушки. Она — по Ибсену, с загадочной женщиной, так и не понятной до конца пьесы, с подлым, но философски настроенным польским офицером-революционером, который тоже весь в полусловах, полутонах — очень книжный, странно. Мне показалось, что есть какое-то сходство между этой пьесой и стихами Владимира Абрамовича, твоего покойного отца и моего лучшего друга.
Пьесу эту теперь нельзя ни печатать, ни ставить. Говорил об этом с главным. Он допускает возможность «печатания» после войны, но сейчас считает эту вещь совершенно не подходящей. Я прикидываю, нельзя ли поляков заменить немцами? Но все ситуации таковы, что замена невозможна».
— Тебе наплевать на все, что здесь происходит! Засела в своих чемоданах!
Арон разгневан. Лицо красное, глаза страшные. Размахивает пустой бутылкой. Кажется, он пьян. Наверное, тоскует по сыну. Его надо пожалеть. Но у нее, как следует из анамнеза, притуплены чувства тоски, гнева и жалости.
— Двадцать два миллиона зараженных вирусом из Уханя, из того самого, кстати, откуда прибыл твой Бородин на слушание дела в Пекине… Все — по домам! Кто выпьет в аэропорту чай из одноразового стаканчика, будет отравлен. Посмевшие выйти из дому на мирный протест будут наказаны самым строгим образом, из-за них всю страну отправят на дезинфекцию. А вот когда никого не станет… и не потому, что все поголовно будут убиты, а потому, что отживут, кто как, свой век, историки возьмутся за дело, и в 2022 году обнародуют достоверные факты о вопиющем насилии на постсоветском пространстве ХХI века…
Наверняка он прав.
Спеть ему колыбельную? Рассказать сказку? Лучше бы он ушел. Но тут у него раскладушка. И «загадочная женщина», которая так и останется непонятной до конца пьесы.
Поляков после войны не удастся заменить на немцев.
Пьеса пропала. То, что пропало — не подделаешь.
История так и стоит на пограничной заставе.
Она — по ту сторону, в гуще других событий. Чепуховые мысли пытаются прорваться вперед, значительные — не трогаются с места. Смешна суета. Граница-то закрыта.
Но есть лазейки. В стене монастыря, в стене кладбища.
Десять минут ходу — и она на бульваре Ротшильда. Звучит внушительно. На самом деле — это всего лишь аллейка с лавочками и кафе-киоском. Вечерами тут собирается молодежь, сейчас — никого. Кроме интересной на вид дамы, похожей на Розу Абрамовну.
Внешность ей описывать не удается, одни признаки. Розу Абрамовну она наградила порхающей походкой из куплетов про Дункан.
Дама кормит бездомных кошек. Наверное, у нее нет детей.
Заметив, что за ней наблюдают, дама приосанилась, выбросила в мусорный ящик пустые пакеты из-под кошачьего корма и, приглашая Анну взглядом, уселась на лавочку.
В свете неоновых фонарей лицо ее казалось болезненно бледным.
Видимо, ей хотелось поговорить, неважно с кем, а Анна была готова слушать.
Она из Ленинграда. Приехала давно, но так и не сподобилась выучить иврит. К счастью, в наше время легко поддерживать связь по скайпу. Ведь родина — это в первую очередь близкие, любимые люди, а уж потом Эрмитаж и белые ночи. Со школьной скамьи у нее осталась одна подруга, Клавдия Петровна. Глубокая натура. Читает ей по скайпу главы из романа — о бренности живого, страхе смерти и благости покоя.
— Кто она по профессии?
— Учительница языка родного, всю жизнь отдавшая на дело просвещенья… Глаза — буравчики, рот бантиком намазан помадой алою, платок собачьей шерсти окутывает плечи. «Старуха я, мне нечего бояться».
— Ну какая же вы старуха?
— Это подруга так про себя считает. А я на нее в скайпе смотрю и думаю: «Это, видно, будет исповедь эпохи, без ухищрений от литературы». Но вот проклятье!
— Что?
— Явился Федор к Сталину, подумай! Вождя характер крут, и Киров станет жертвой… История кровава… Продолжать?
Анна кивнула.
— Мы в скайпе пили чай. Подруга школьных лет пила вприкуску, зубами острыми вгрызаясь в рафинад. Что значит возраст… хоть светло сознанье, а мощи нет в пере. И сновиденья… То Ленский в гости к ней, то Хромоножка… А типы как? Не правда ли, типичны? А форма, что вы скажете о форме? А как тебе Камю? Сплошной поток сознанья… Читала трижды, не жалея глаз, и ничего не поняла, прикинь-ка! Но в сторону Камю. Все это болтовня. Но как со снами быть?
— Их лучше записать, тогда они уйдут.
— Гонять дурные сны и ждать хороших? Простите, девушка, а как же вас зовут?
Анна представилась.
— Я — Роза. По сложившимся обстоятельствам кормлю кошек в полночь. Хотя они готовы принимать пищу и дарить любовь в любое время суток. К сожалению, израильские кошки по-русски не понимают. Так что спасибо тебе.
С этими словами Роза грациозно поднялась со скамейки и скрылась во тьме аллеи. Сытые кошки остались дремать у мусорного ящика.
Нет мощи в пере: «Общим недостатком являются: беззубость, неуверенность, робость критики…» В который раз берется Ляля за очерк о плачевном положении чулочного производства, но то мысли теряются в словах, то слова в мыслях. При том что дети в Красногорске у бабки Лены, той самой, что подняла на ноги шестерых детей, включая Федю, там же и Иринья, — сиди, работай…
— Поехали к детям, Чижуля! Ведь, как ни пыхти, необъятного не объять!
Шутка не без намека. После родов Ляля раздалась, ни в какие берега не влезает. Все ей жмет, все давит. Носит одну и ту же мешковатую блузку, вправленную в юбку, у которой ослабла резинка. Но мужу она по-прежнему мила во всем и без.
С вокзала в Красногвардейске они шли замечательным гатчинским парком. Весна 1941 года выдалась поздняя и холодная, лето запоздало, а все ж пришло. Светило солнце, дул легкий ветерок, сметая черемуховый цвет на яркую сочную зелень. Занималась сирень.
Пришли. Танечка бросилась к Ляле на шею, Леша что-то лопочет и хватает Федю за нос и за уши, так он выражает восторг. Но на руки к нему не идет, только к маме.
Устроились всей семьей в маленькой комнатке. Иринья завела самовар, репродуктор пел радостные воскресные песни.
И вдруг — обрыв. Репродуктор шипит. Молчание. И раздается голос товарища Молотова, четкий, торжественный, сильный: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек…»
Леша плачет навзрыд.
— Не успокаивай, — велит Федор Петрович Иринье. — Пусть развивает голос и легкие.
— Мы на самовар пойдем глядеть…
«Неразумное существо все чует, — шептала ребенку на ухо Иринья. — Не плачь, а то и я буду плакать, ведь и сына моего на фронт заберут».
И ребенок смотрит на нее, как боженька с небес, обнимает за шею ручонками.
— Наконец-то о фашистах и их зверской роже сказано в полный голос! — воскликнула Ляля. — Почему раньше в официальных выступлениях о них говорили вежливо?
— Из соображений тайной дипломатии, Чижуля. Теперь война объявлена открыто. Завеса пала. Социализм пойдет на бой с капитализмом в его самой изуверской форме. Фашистская диктатура…
— Погоди, Федя!
От волнения или нечеткой работы репродуктора не все слова удавалось расслышать. Однако завершение речи наркоминдела прозвучало ясно: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
— В жизни народа и в личной жизни каждого человека сегодня произошел величайший перелом, — сказал Федор Петрович и обнял Лялю за плечи. — Будем держаться вместе.
— Сегодняшний день — день величайшей исторической важности, — ласково и доходчиво объяснила Ляля испуганной дочери.
Но Тане все равно было страшно, хотелось взобраться к отцу на плечи, поиграть с ним во всадника и коня, а тут и Алеша: «на учки, на учки»…
Федор Петрович встал на четвереньки, посадил детей на себя-коня, и они поскакали. На этот раз он с чувством выполнял родительский долг. Мало ли что… Война — дело такое. Когда и где им придется свидеться? Да и придется ли?
Ясно одно. Хищники германского фашизма сломят себе шею.
Прощание вышло трудным. «Папа уйдет на войну, я боюсь войны», — плакала Таня. Глядя на нее, и у Алеши заиграла нижняя губа. Уходить, не тянуть резину. Иринья с бабкой Леной быстро им зубы заговорят.
«В парке много гуляющих. Здесь нет радио. Люди загорают, не подозревая о событиях дня. На платформе вокзала, залитой солнцем, мало народа. Только что ушла электричка. Следующая — через 15 минут.
Появляется красноармейский патруль. Прибывают пассажиры. Тихо и торжественно передается новость из уст в уста. Настроение нервно-приподнятое и в то же время спокойное. Не верится, ну никак не верится, что при благодетельных лучах солнца, в великолепии начала лета будет литься русская кровь».
Ляля курит в тамбуре. Федор Петрович пишет карандашом в блокноте, подаренном ему коллективом издательства Старорусской районной газеты «Трибуна». На твердой красной корочке пропечатано обращение к «герою и борцу доблестной Красной армии», то есть к нему. Жаль пачкать бумагу, но день, который несомненно войдет в историю, важно запечатлеть.
«Ленинград с виду спокоен. Разве что походка у многих торопливее, чем обычно. Несмотря на выходной, люди идут на фабрики и в учреждения, требуют немедленно поставить их на работу. Раз война — значит, надо больше работать и хорошо воевать.
Много людей с противогазами. Враг готов одурманить народ. Ничего, у нашего народа много выдержки».
Народ, к которому она, видимо, принадлежит, потерял выдержку. Опять трещат водометы, опять кричит площадь, требуя отставки главы правительства.
Sleep. Справка при ней.
Анна дворами пробралась к бульвару Ротшильда. Несмолкаемый гул стоял и здесь. Ни Розы, ни кошек. По сложившимся обстоятельствам она кормит их в полночь. Рано еще. Думала расспросить про белые ночи. В Израиле не как у Пушкина, одна заря спешит сменить другую, «дав ночи полчаса». Стоит зайти солнцу, наступает тьма. Как выглядит небо в белые ночи? Видны ли звезды и луна? Можно было бы узнать у Арона. Но он пропал.
Нет. Идет навстречу. Но не один. С Шулей. Они держатся за руки.
— На демонстрацию?
Оба согласно кивают.
— Как дела?
— Все хорошо.
«Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды, любезный читатель. Небо было такое звездное, такое светлое небо, что, взглянув на него, невольно нужно было спросить себя, неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди?»
Если обличитель Скотопригоньевска и вспоминался Ляле, то не «Белыми ночами», а мемориальной доской, так и не снятой с дома, да библиотекаршей Седовой, исчезнувшей после публикации очерка, подписанного ею и Бложисом в рамках честного дележа партийной ответственности.
Арон вернулся под утро. Взъерошенный. Предложил отметить две даты одновременно: пакт Молотова — Риббентропа: сегодня, 23 августа 2020 года, ему исполняется 81 год, и день памяти жертв сталинизма и нацизма.
— Твоего Леву куда причислим — к захватчикам чужих территорий или к жертвам режима? Понимал ли он, что происходило в Западной Белоруссии и Польше в то время, когда он «путешествовал» по ней в составе погранвойск НКВД?
— Что происходит?
— Просветить? 1 сентября 1939 года Германия начала вторжение в Польшу. А 17 сентября в нее вошли советские войска. 28 сентября был подписан договор «о дружбе и границе» между СССР и Германией. Таким образом в 1940 году в состав СССР вошли страны Прибалтики, Бессарабия и Северная Буковина.
— Сегодня 23 августа?
— Да.
— А у меня 22 июня 1941 года, четыре часа дня.
Федор Петрович прямо с вокзала отправился в партшколу взвешивать перспективы. Готовить ли, как и раньше, боевые кадры командиров Воздушного флота или отправиться на линию фронта? Пришли к решению: наша задача — быть в боевой готовности и выполнять любое приказание партии. Ни у кого нет сомнений в конечной победе при любых условиях.
Разбирали позицию Англии. Решили, что классово чуждое правительство Черчилля доверия не заслуживает. Социалистическая Россия и капиталистическая Англия — разве это союз? Черчилль заверил, что его страна будет воевать с Германией. Но ведь английские буржуа будут делать это в своих интересах! Небось боятся, что немцы завоюют СССР и за Англию примутся. Полагаться на верность буржуа нельзя. Решено: рассчитывать на сознание английских рабочих.
В Зимнем торжественная тишина. У Ляли совещание в верхах.
Как быть с июньским номером журнала «Работница и крестьянка»? Он в типографии. В нем мирное содержание… Сделать вкладыш? Пустить под нож?
В ожидании Ляли Федор Петрович вспоминал свой первый приезд в Петроград. Прибыл на учебу, а попал в революцию. В Видони было тихо, а тут — взятие Зимнего! Революция — это город, а деревня — ее слабое эхо.
До дому добрались поздно. Радио передавало боевые бравурные марши. Обычно они вызывали в Федоре Петровиче известное возбуждение. Да день выдался необычный. Волнение за судьбу родины, за детей, за успех в бою…
Уснули. В полвторого — воздушная тревога. Оделись наскоро — и на улицу. Людей полно, кто в чем. Огней нигде нет, но светло. Белые ночи — все на виду — кто в пижаме, кто в банном халате, а кто чуть ли не в пеньюаре… К войне надо привыкать, держать одежду наготове.
Арон: «Министерство обороны Беларуси заявило о готовности применить силы армии против протестующих…»
Анна: «Население Москвы героически борется с пожарами и тушит все очаги. Великий Сталин — нарком обороны — в приказе объявляет благодарность героям. Москва, за каждую каплю твоей крови отомстит народ-богатырь…»
Арон: «Свыше 50 % госпитализированных пациентов с COVID-19 после выписки страдают от психического расстройства. К такому печальному выводу пришли исследователи из Италии».
— Дурацкая пьеса, хватит!
Сам начал, и сам же злится.
— Арон, давай примем пилюли, изменяющие личность.
— ЛСД?!
— Не знаю названия, но у Алексея Федоровича есть два чудака по имени Карамультук и Зоровавель. Они приняли. Хочешь узнать, что произошло?
— Хочу.
— Тогда слушай.
«Личность Карамультука перешла к Михаил Михайловичу, а Зоровавеля — к щенку Авдотию. Щенок Авдотий стал Зоровавель Авдотьевич — измененная личность. А в Михаиле Михайловиче тоже появилось что-то карамультузианское. Справедливости ради следует заметить, что в ходе морского путешествия им повстречалось множество закарамультузенных личностей. Упомянем об одной, измененной до неузнаваемости. Это некто Закрой Степанович Поддувалов-на-Волге из близкого круга покойной вдовы Рычаловой-Полуштраух-на-Оби.
Никто не предупреждал Закроя Семеновича Поддувалова-на-Волге, что у него родится дочь, Оригена Закроевна Брык. Извлекая Оригену Закроевну из чрева Роксаны Полугусевны Соловьев-Седой-на-клизме, повивал ругался: «Здоровавель твою в душу, Карамультук твою в мать! И так далее, по числу твоих родственников!
Натужно и хрипло гудела баржа Голожопа Крапивовна-на-Енисее: «Кофе нет…». Поскольку жили они в период развитого и зрелого социализма.
В мире капитала миллионы людей были лишены права на пилюли, изменяющие личность. А нашим — давали. Например, Филимону Филимоновичу Семенюку. Достойный человек. Наставник молодежи. 50 рацпредложений. „Обязательно о нем напишу, — пообещала Петрова. — Для того и приехала“».
— Твой Алексей Федорович и мертвого рассмешит.
— Знаю! Для того и приехала.
— Откуда?
— Из Ишима. Сибирь, Томская область.
— Никогда там не был.
— Туда эвакуировали училище Федора Петровича. В конце июля 1941 года Государственный Комитет Обороны СССР принял решение пере дисло циро вать 2-е Ленинградское военное авиационное техническое училище в глубокий тыл. Таким надежным местом оказался Ишим. — Нам крупно повезло. Иначе Алексей Федорович помер бы в блокаду со всеми измененными от голода личностями.
Нам. Мы снова вместе.
Лежим в одной постели.
Только уснули — тревога. Оделись наскоро и на улицу.
Город пустынен.
Ни людей, ни брандспойтов.
На бульваре Ротшильда Роза кормит котов сухим кормом.
Обрадовалась за Анну — не одна гуляет, с кавалером. Не смеет задерживать.
Расходимся. Подушкин переулок —
вот наш удел на склоне тусклых лет.
Те, кто сажал, и те, кого сажали,
теперь в одной палате, зубы — в чашках,
одежка по шкафам на плечиках висит.
— Вы питерская? — спросил Арон элегически настроенную даму.
— Ленинградская. В Питере блокады не было. Добрые люди малышку Розу на улице подобрали. Иначе как бы я в Иерусалиме кошек кормила?
Стоя у свинцового ящика в сыром, холодном подвале Красноармейского госпиталя, Ляля вспомнила мертвого отца в цветах. Казалось, он смотрел на нее из-за неплотно сомкнутых век. Левиных глаз видно не было. О том, что внутри находится ее брат Лев Канторович, свидетельствовала бирка с именем, датой, местом рождения и военным званием. «Убит в бою 30.6.1941 г. на С.З. окраине г. Энсо. КФССР».
«Убит, как и жил — отважно и красиво. Нет больше брата. Нет яркого, самоуверенного, безумно смелого, неизменно веселого и радостного парня. Как он умел любить жизнь, рискуя ею с отчаянным бесстрашием. Прощай, Левка! Прощай, пограничник, писатель, коммунист, герой! Твоя смерть — учит. Она зовет к отмщению!»
Ляля курила. Перед взором проплывали дымные картины детства. Отец и Левушка… Как же по-настоящему крепко она их любила, как много значили они в ее жизни, как пусто и страшно стало ей без них.
21 августа 1941 года эшелон с людьми и оборудованием прибыл на железнодорожную платформу станции Ишим.
Короткий митинг и — по местам. Понимая значимость подготовки кадров для фронта, местное руководство изыскало возможность для размещения новоприбывших в военном городке. Прежде его занимала стрелковая дивизия, отправленная нынче на фронт.
Помещений не хватало, да и те, что были, нуждались в ремонте. В театре, отведенном для стрелково-пушечного вооружения, строились перегородки, ставились печи. Цеха птицекомбината освобождались от птичьих клеток, утеплялись стены, в помещениях производилась дезинфекция. Однотрубный водопровод уже не удовлетворял потребностей большинства, и надо было успеть что-то с этим сделать до заморозков. Равно как и со столовой, едва вмещавшей треть курсантов. Трудились с раннего утра до поздней ночи. К концу октября все было готово. Помещений не узнать. Конюшня стала учебной аудиторией.
В воскресные дни училище всем составом помогало колхозникам Ишимского района собирать урожай, ремонтировать автомашины, комбайны и трактора.
Ишим снабжал фронт с первых дней. Ликероводочный завод выпускал мазь от обморожения, рабочие завода отливали корпуса для мин и минометов, артель им. Ильича выпускала фуфайки, брюки и рукавицы, а пимокатная мастерская — валенки для фронта и другую обувь. Мало того, город собирал для фронта деньги, за что 29 апреля 1943 года получил благодарность от товарища Сталина: «Передайте личному составу, собравшему 1 миллион 237 тысяч 859 рублей в Фонд Обороны Союза ССР и 45 тысяч 299 рублей на строительство танковой колонны. Мой боевой привет и благодарность Красной армии».
Ни в чем вышеперечисленном, кроме заготовки топлива и продуктов для семьи, Федор Петрович не участвовал. Его делом было идейно-политическое укрепление полков и дивизий, отправлявшихся на фронт из Ишима. Работы невпроворот. Политуправление выделило ему в помощь майора Безбогова. Подкован тот был никудышно, брал личным обаянием. Сближение шло со скрипом. Помогла охота. У Федора Петровича был охотничий билет № 30607. У Безбогова — № 30608.
Однажды они взяли с собой Алешу.
«До сих пор помню, как я, четырех- или пятилетний, сижу на коленях у отца и перед нами, на поляне, приземляется утка. Или, наверно, это был селезень. А может быть, глухарь? В общем, красивая птица с разноцветной шеей и радужным отливом на крыльях. Отец ставит мой палец на курок, и мы стреляем. Птица расправляет крылья и улетает, но остается в моей памяти на всю жизнь».
Ляля сидит недвижно в кресле замреда газеты «Серп и молот». Оно удобней того, что было в «Трибуне», да нечего отсюда обозревать.
«Мои мечты на возврат пока остаются мечтами, — пишет она тетушке Розе. — Товарищи из «Ленинградской Правды» обещали помочь. Очень тревожно за вас. Переписываюсь с Заславским».
Кто вытащит ее из «Серпа и молота», если не он?
Ради семьи пожертвовала она постом военкора, и в роковое для страны время протирает штаны в тылу.
Ишимские выселки… Деревянный одноэтажный домик с продолговатыми окнами и решетчатыми ставнями. Скособоченная береза, кустарник…
На фотографии Ляля в темном пальто при тех же пышных волосах, расчесанных на косой пробор и не уместившихся на рисунке погибшего Левы, возвышается над большелобым сыном в шапке со звездой и книжкой в руках. Алеша сидит на коленях Федора Петровича, тот, как и полагается, при погонах, в начищенных до блеска черных сапогах и фуражке со звездой. Чуть поодаль, на березовом пеньке, сидит Таня в пионерском галстуке. Иринья в черном платье прячет взгляд в вязание. Недавно она получила известие из деревни — погиб в ополчении ее сын Василий, но Федор Петрович отпуска не дал и запретил разводить нюни при детях.
13 октября пришел ответ от Давида Заславского.
«Милая Ляля, твое письмо шло долго. За это время Москва словно переместилась ближе к Ленинграду, и все, что ты написала так ярко и взволнованно о Ленинграде, многие переживают в Москве, о Москве, для Москвы.
Я понимаю твое желание защищать свой Ленинград. Ну почему же ты должна защищать его именно в Ленинграде? Разве его не защищают в Москве, в Туле, в Свердловске? Разве вы не защищаете его в Ишиме? Вот в том и задача наша, чтобы Ленинград защищали и в Ишиме, потому что романтическая любовь к своему городу имеет обратную сторону, еще очень сильную в нашем народе: люди защищает свое село, не принимая слишком горячо к сердцу защиту далеких центров. Сколько есть еще той беспечности и настроений мирного времени, против которых предостерегал Сталин!
Любовь к родному городу — великая сила. Особенно понятна эта любовь, когда город — Москва или Ленинград. Эту любовь надо ценить, воспитывать, романтика такой любви хороша… Но есть „но“. И с этим «но» как раз сталкиваешься теперь, когда так остро встал перед нами, москвичами, вопрос о Москве. „Не отдадим Москвы!“ — это живет во всех нас. Люди при встрече спрашивают тревожно: „Неужели отдадим Москву? Нет, Москву мы не отдадим, за Москву мы будем драться до последней капли крови. Я так и озаглавил передовую свою статью в „Правде“. Нельзя, однако, представлять дело так, что если придется отдать Москву, то это по сути конец войны и дело проиграно. Такая психология опасна, а она есть, и в результате такого преувеличенного отношения к своему городу или даже к столице начинается фетишизм. Как ни дорог нам свой город, как ни важна столица, есть понятие более дорогое, более святое — Родина! И нельзя это самое широкое понятие прикрывать понятием хотя и тоже святым, но более узким. Опасность романтики в том, что в случае неудачи она создает разочарование. Неудачи на войне (на такой войне!) возможны, неизбежны. Но разочарования они не должны влечь за собой. Москва — город, святой для всех нас. Однако все личные привязанности и даже все исторические памятники (священные) играют второстепенную роль по сравнению со стратегическим, политическим и всяким иным значением Москвы. На войне все должны чувствовать и рассуждать как солдаты — деловым, военным образом. Красная армия важнее, чем Москва. Надо защищать Москву и положить под ней сотни тысяч немцев, но, чтобы выиграть войну, нельзя связывать Красную армию с каким-либо определенным пунктом.
Только теперь, когда видишь вокруг озабоченные лица и общий вопрос в глазах: «Неужели отдадим Москву?», начинаешь понимать по-настоящему всю силу воли, все величие духа Кутузова, который преодолел чувство любви к городу во имя любви к Родине и армии.
Твои мысли перекликаются с моими. Я как раз думал об этом, о нашей большой и романтической любви к своим городам — к моему Киеву, твоему Ленинграду и нашей Москве — и пишу сейчас столько же для тебя, столько для себя. В статье я не напишу так прямо да и вообще не напишу об этом, а есть тут кое-что, о чем надо бы именно теперь писать.
Вот мои мысли в ответ на твои. Я пишу в те дни, когда бои идут на дальних подступах к Москве, когда фронт продвигается все ближе и опасность сгущается над городом, дорогим всем нам, — и даже не только в Советской стране. Кто знает, что будет с Москвой к тому времени, как ты получишь это письмо. Но мы твердо верим, что отстоим ее, что встретим в Москве весну и перелом на фронте. Мой брат на фронте, ему свыше 50 лет, он профессор, агроном, человек науки, сражается как боец-красноармеец. Не знаю, жив ли. Но если убит в бою, я приготовлен к этому и хотел бы для себя такой же смерти. Никогда до сих пор я не ощущал свою старость, да и теперь ощущаю ее лишь в том, что не гожусь в стрелки на походе».
Совет защищать Ленинград в Ишиме означал одно: при всем уважении к памяти ее отца Давид не станет ходатайствовать о переводе заштатной журналистки в центральный орган печати. Она и сама знает — до «Правды» ей, как до звезды.
Раз так, послал бы Чуковский в Ишим Ваню Васильчикова. Гражданин-спаситель… Он не бежит и не дрожит, при нем пистолет, и он заряжен. Пиф-паф — конец чудищам.
У Феди тоже есть пистолет, на фронте он бы пустил его в ход, а тут лежит в кобуре. И Федя не воюет, и Ляле нечего делать в «Серпе и молоте».
В феврале 1942 года она ушла из газеты. Новая должность — секретарь Ишимского райкома ВКП(б) — была дана ей, чтобы осознать и осуществить призыв Заславского. Теперь Ляля отдавала все силы на защиту Ленинграда, будучи в Ишиме. Возвращаясь домой, она с порога валилась на кровать, и Иринья тихонько снимала с нее обувь. «Ить все стрекочешь и стрекочешь, — причитала она над ней, — комунизьму ковать нелегко… Спи, Лялечка, спи».
На улице стужа — в доме уют.
Завтраки проходят без эксцессов. Любое недовольство жены Федор Петрович гасит вопросом: «Чижуля, какая муха тебя укусила?» — и все смеются, вспоминая Старую Руссу, кроме, конечно, Алеши, который тогда еще сидел у мамы в животике.
Муха, Муха-Цокотуха,
Позолоченное брюхо!
Почему взрослые над ней смеются? Те мухи, которых Алеша видел, были переливчатыми и аккуратными, как мама, которая, жужжа, улетала утром на работу, а возвращалась, когда он уже спал.
Для отца мама — чижуля.
Для Алеши — муха.
Так он и обращался к ней во всех письмах. И из Ленинградского инженерно-строительного института, и из различных командировок, и из Москвы, и из Риги — отовсюду, куда заносила его судьба. Даже из ГДР.
Весной 43-го Федор Петрович купил поросенка. Огородил частоколом участок за домом, построил навес, все, как в Видони, — и стало у Ириньи еще больше забот. Поросенка надо часто и помалу кормить, обихаживать, да еще и детей к нему не подпускать. Есть кошка Тюка, пусть с ней забавляются. Но это же дети! Замаешься отгонять. Ляля этой покупкой не очень была довольна — дети привяжутся к животному, а потом его не станет. «Колбаску-то они любят, а откуда колбаска, не знают. Пусть узнают», — отвечал на это Федор Петрович. Тут Иринья была на его стороне. «Животное, Ляленька, оно животное и есть. Зато будет на зиму и сало, и мясо, где ты его возьмешь?»
— Хр-р-р-рю-ш-ш-шлюф-ф-шлюф-ф-фик! Хр-р-р-рю-ш-ш-шлюф-ф-шлюф-ф-фик!
Алешу, очарованного розовым хрюкающим созданием, Иринья не могла утянуть от загона, и Федор Петрович решил сдать сына в детский сад. Там его быстро от поросячьего языка отучат.
«Папа-офицер долго чистил сапоги возле столба перед домом. Помню этот столб… серый такой, с трещинами. Потом утянул меня в детсад. Вечером воспитатели сообщили, что я целый день проревел, и меня забрали назад».
Но вот Шлюф-Шлюфика не стало, вернее, он стал съедобным, и ребенка как подменили. Он строил Иринье рожи, обзывал обидными словами, но самое неприятное — бесследно исчезал из виду. Только что был рядом — и нету. Иринья с ног сбивалась, оббегая по десять раз дом изнутри и снаружи в поисках лазейки или дыры, в которую Алеша мог бы спрятаться или, не приведи Боже, провалиться. Ничего подобного ни в квартире, ни на участке не было.
В ту пору Алеша умел летать.
Однажды он заблудился в облаке. Попал он в него случайно, потому что очень торопился домой.
«Тогда я жил с родителями в городе Ишиме на улице Мирной и звали меня не Алексей Федорович, как сейчас, а просто Алеша. Кошке Тюке тогда было два года. Но она была уже большой, потому что кошки вырастают быстрее, чем люди.
Город Ишим располагался в ущелье между двумя горами — одну гору звали Клюндель, другую Прюндель. А внизу протекала река, которая тоже называлась Ишим.
И так случилось, что облако застряло между горой Клюндель и горой Прюндель. Оно было большим и неповоротливым, потому и не смогло развернуться в ущелье. К тому же в спину ему дул западный ветер, самый вредный из всех ветров. Он всегда задувал облако в неприятные места: один раз — в пещеру, из которой оно еле выбралось, другой раз на ледник, который застудил облаку брюшко. И вот теперь — в ущелье, где облако окончательно застряло».
И Анна застряла.
Потеряв направление, она блуждала по страницам, натыкаясь то на рассвирепевшего Флотского, то на разлапистую девку, грызущую семечки, то на Рымакова, перелезающего через ограду, то на сборщика податей Удилова, то на Фаню, засыпающую под Диккенса, то на пробирочного Баруха… Из какого ущелья выползли все эти второстепенные личности?
Оказалось, не из ущелья, а из пещеры. Вину за их непрошенное участие следует возложить на жирного червяка, которого клюнула курица. Да так сильно, что пробила отверстие в земле, ведущее в пещеру, где и ошивались второстепенные личности. Вместе с ними томилась муха, попавшая туда по ошибке. Именно она первой вылетела на свет.
В облаке было мокро. Пытаясь из него выбраться, она натыкалась то на Клюнделя, то на Прюнделя. При этом Клюндель стукнул ее по коленке, а Прюндель поставил шишку на лбу. Шишка была небольшой, но крепкой, и болела. А когда шишка перестала болеть, она колола ею грецкие орехи.
На месте Карфагена Рабиновича лежал Мордехай.
Огромная шишка на лбу, заплывший глаз.
Арон пошел за льдом.
— Теперь-то он зафиксирован. Хоть квашеную капусту ему на башку клади, — сказала медсестра, демонстрируя укушенное плечо.
— Заступил в ночь? — спросил Мордехай Арона, пытаясь скинуть со лба пакет со льдом.
Руки у него тоже были «зафиксированы».
— А ты когда заступил?
— Доктор Варшавер, ты мне, как всегда, не поверишь.
— Как всегда, поверю.
— В детстве. Я уже тогда мечтал пробить головой стену. Фигурально говоря, меня уполномочили спасти мир. Я выковал меч мести белых, думая, что во всем виноваты черные. Ошибся. Во всем виноваты все.
— Или никто. Вот зачем ты укусил медсестру?
— Ты врач или исповедник?
— Я человек и людей не кусаю.
— Еще как кусаешь! Меня, например. Ты залечил меня, превратил в импотента. Ты что, не видишь, что я живу в аду? Убегаю — ловят. Не убегаю — травят. А тут я разбежался… и… не пробил.
Арон отвязал Мордехая.
— Вставай и иди, куда хочешь.
Мордехай привстал, осмотрел палату рабочим глазом.
— Подбиваешь на несанкционированный побег? Я готов. Но сначала верни мне удостоверение писательской федерации. На иврите, английском и арабском!
Арон вышел из палаты, закрыл ее на ключ и собрал обход. Начали с буйных, кончили — тихо помешанными. Выслушали жалобы, покивали на просьбы, кому-то добавили антидепрессантов, кому-то снотворных рутина.
Не пробивший лбом стену спал мертвецким сном.
До вечерних процедур, в которых участие Арона было непременным, оставался час.
Прочитав про «шишку, которой можно колоть орехи», он позвонил Шуле.
— Смотайтесь на море, — посоветовала она, выслушав сбивчивую речь Арона про ишимского поросенка и шишки на лбах. — Давно пора проветриться.
— Только не на море.
— Тогда в пустыню.
«В облаке плохо видно, потому что в нем сильный туман. Пролетев минуту или две, я увидел отверстие, влетел в него и оказался в облачной комнате. Там, на облачных стульях, сидели два существа из густого пуха или ваты. Как раз когда я туда влетел, они исполняли свою новую песню.
— Надолго?
— Пока непонятно. Алексей Федорович застрял в облаке. Оно оказалось обитаемым. И певучим.
— Я за него рад. Как только приземлится, сообщи. И двинем в пустыню!
— Это может затянуться надолго. Поезжай с Шулей.
«Потыкавшись в левую и правую стороны облака, я решил лететь прямо, авось пролечу насквозь и вылечу из него на другом конце.
Дома уже все стояли на ушах. На нервной почве решили поесть вермишели. Когда вермишель сварилась, Иринья поставила в раковину дуршлаг, высыпала в него вермишель и открыла кран, чтобы промыть ее водой. Кран она открывала тысячу раз. Но раньше, в ту тысячу раз, из крана никто не выскакивал. А тут вдруг выскочил я — и стал расплющиваться в нормального себя. Я очень быстро заполнил весь дуршлаг, потом вылез из него и заполнил всю раковину. При этом на меня все время лилась вода из крана вместе с вермишелинами.
Соскочив с раковины, я, обвешенный вермишелью, предстал перед всей семьей, которая уже прибежала из столовой и с удивлением на меня взирала.
„А как же вер-верми-вермише-вермише-ше?!“ — вскричала сестра Таня. То же самое вскричали и остальные члены семьи, включая кошку Тюку, хотя вообще-то кошки не вскрикивают.
Пришлось Иринье варить пельмени.
Когда они сварились и мы сели за стол, я поведал о личной встрече с громом и молнией.
— Сознайся, что ты это придумал!
И я сознался.
Конец».
Получено долгожданное сообщение: «Алексей Федорович нашел дорогу домой».
Все спокойны. Она — в Иерусалиме, они — в Араве.
Расслабуха.
В кибуце Неот Смадар они получили ключ от «каравана» — сборной конструкции с окнами, дверью и всем необходимым для временного житья на долгие годы. Чтобы не привыкать к личной собственности, члены кибуца, по предписанию устава, менялись караванами каждые три месяца.
Обгорев на солнце, они обмазали друг друга сметаной и пока та впитывалась в кожу, курили и хохотали до упаду.
Вот ведь счастье — никому и ничему не принадлежать, не смотреть, что происходит в Беларуси и чем отравили Навального, забыть о сводке больных, зараженных и умерших, о невылетах и невыездах, — из Иерусалима-то выбрались! — забыть о придурке Лукашенко и его двойнике Федоре Петровиче, который, к счастью, не получил в руки власть, забыть об Анне, в конце-то концов. Навестить мираж, прошвырнуться в лунных снах Меловых гор…
Шуля вела машину. Арон напевал себе под нос всякие глупости.
Не человек и не животное,
Я — явление природное.
Не густое и не плотное,
А туманное и потное.
Ночь, теплый ветер треплет волосы, огромная оранжевая луна смотрит на них сверху. Не именно на них, разумеется, а на всю необъятную землю, включающую в себя и тот отрезок пути, по которому они, предварительно преодолев 120 километров, ездят взад-вперед в поисках едва заметного поворота, ведущего к подушечным горам. Не обнаружив в пейзаже ничего схожего с тем, что хранила их общая память, они вернулись к указателю «Сдом», то бишь Содом, проехали вдоль темной горной гряды и оказались на дороге, перемолотой гусеницами мини-тракторов.
Казалось, вот-вот разомкнутся горы, впустят в себя ветреных путешественников, но почва противилась, земля вязла под колесами.
Они вышли из машины, осмотрелись. Арон сел за руль, — это же его «Рено», — сдал назад. Земля проседала под колесами. Так дело не пойдет.
Нужна подмога. Может быть, какой-нибудь местный араб образуется на пустынной дороге? Если нет — вызовут «грар».
Колючее племя блефариса (Шуля изучала названия растений, не то что Арон, чьи знания ограничивались перекати-полем) охраняло границу между природой и цивилизацией. Пришлось идти в обход.
Они устроились на обочине асфальтированной дороги, ведущей в Содом. Есть ли надежда, что оттуда прикатит спасение?
Шуля курила, но не хохотала. Арон писал Анне смс. Две синие галочки, означающие «вижу, прочла», не появлялись.
Не приснились ли им подушечные горы и поход в пещеру по жеребьевке? «Не», опять это «не»! Если бы он верил в высший разум, счел бы, что отрицательные частицы перед глаголами являются знаком неверного пути. Не-верного.
Что скажет Гугл об этом аномальном месте?
«Несколько тысяч лет назад пласты соли под давлением наносов при тектоническом процессе поднялись и образовали соляную гору Сдом. Возникшую впадину заполнило Мертвое море, которое прежде занимало лишь глубокую котловину к северу от полуострова Лашон. Отзвуком этого катаклизма, видимо, явился библейский рассказ о наказанных городах Содом и Гоморра (Быт. 19:24–28). Движение дюн, наносы морского песка, перемещение элювиальных почв (рыхлых отложений при выветривании горных пород) в Прибрежную равнину и эрозионные процессы и сегодня влияют на геологическую структуру страны…»
Вдалеке показался свет. Он приближался.
Они встали посередь дороги.
За рулем сидел местный араб.
Выслушав Шулю, он вышел из пикапа, достал из багажника пластиковый ковер, свернул его в трубочку и пошел к машине. Видимо, такое здесь происходит не впервые. Тщательно подоткнув коврик под колеса, он велел Арону сесть за руль и сдать назад на полном газу.
Машина скрежетала, но не двигалась с места.
Араб чесал в затылке.
— Сади жену, а мы будем толкать спереди.
С третьей попытки «Рено» сдвинулся с места.
— Дело Аллаха, — указал араб на оранжевую луну. — Дай ей остыть, — посоветовал он, когда машина достигла шоссе. — Проверь масло и воду.
Арон расплатился со спасителем и спросил его, где находится поворот в сторону меловых гор.
— Там, откуда я приехал, — сказал он. — Но ночью туда лучше не соваться, тем более на такой машине.
Кураж прошел.
Араб уехал.
Машина остывала.
Они сидели на земле, курили и хохотали над нелепой попыткой вернуться в мираж на машине с низкой посадкой.
Кибуц спал. Вместе с дежурным. Номер телефона, прилепленный к ограде, не сработал. Они оставили машину за территорией. С фонариками в руках они блуждали по тропкам, вглядываясь в безликие непронумерованные помещения. И тут Шуле вспомнилась дорога, выводящая с автостоянки на тропку, выложенную мелкими камешками. Там был их караван.
Мысли о неверном пути стер сон.
После мрачного завтрака в общей столовой — в соответствии с уставом жители этого кибуца питались молча и сосредоточенно — Арон пригнал машину, и они двинулись в Эйн-Бокек, гостиничный комплекс на берегу Мертвого моря. Все курортные радости — бассейн, сауна, облагороженный для туристов пляж — оказались недоступны. Даже проход к морю был опоясан красной лентой. Корона! Они что, с луны свалились, на что они рассчитывали? — возмущались охранники в черной одежде. При этом светило солнце, тяжелели от золотистых плодов финиковые пальмы, синело неприступное море.
В библейском городе Эйн-Геди, что переводится как «источник козленка», бегали по горным уступам дикие козлы с витыми рогами. На вершине горы располагался кибуц, известный своей экзотической растительностью, местным зоопарком и свободно парящими птицами. Однако пропускали в этот рай только жителей кибуца. Проехав по гористой дороге вдоль Мертвого моря, они оказались в Неве Митбар. Выдавая ключи от бунгало, шоколадный Сосо спросил про беленькую русскую, которая по его вине чуть не утонула, и Шуля ответила, что с ней все в порядке. Арон взглянул в айфон — из Ишима сообщений не поступало.
В этой жаре невозможно охладиться. Вода в душе была теплой, все было теплым, и кровать, и море. Они привезли с собой уставное молчание кибуцной столовой. Слова, как гашеная пивом сода, пузырились в гортани. Пауза, цезура. Время, застывшее в кристаллах соли. Небытие в бытии, где все на месте, и небо, и море, и пальмы, и полосатые шезлонги.
Анны нет.
LG на столе.
Компьютер опустошен. Ни блока памяти, ни аккумулятора, одна вермишель из проводов.
Окно цело.
Под подушкой записка.
«Рояль в ушах взорвался. Непонятных девушек со страницы 81 звали Гуру и Коша. Это одно лицо. Благодаря Алексею и всей компании, она пожила в Иерусалиме и побывала в разных странах.
Ей так и не удалось стать. Но удалось быть.
Паспортный контроль пройден. Облако оказалось обитаемым. Справка — в коричневом чемодане».
Поверх кода рукой Анны выведен номер 81-529.
Арон открыл дропбокс в LG. Искатели счастья на месте.
Все, что произошло при нелепой попытке вернуться в мираж, описано слово в слово. Даже про низкую посадку. Притом, что Анна не различала марки машин.
Когда, в какую секунду она приняла решение? В то время, когда он читал о тектонических сдвигах или завтракал в молчаливой столовой?
Трубка дымит. Раскладушка скрежещет зубами.
Сколько раз она исчезала… То ее возвращал домой эфиоп-полицейский, то она оказывалась за столом во дворе монастыря Креста, то под пальмой у бенедиктинцев, то на берегу моря… Арон не терял надежды. Он объявил ее в розыск. Ее лицо и приметы были опубликованы в разных источниках, ее искали морские и воздушные силы армии Израиля.
Поиски завершились ничем, и Арон впал в отчаяние. На помощь пришла Шуля. Она перебралась к нему на Черниховского и взялась наводить порядок.
Имущество Анны было сложено в чемоданы Алексея Федоровича и сдано на склад для новоприбывших репатриантов, а исторические реликвии, все до единой, включая блокнот с разукрашенными цыплятами, Шуля самолично запаковала в картонные ящики и отправила, по договору с американским университетом, в отдел редких рукописей. Заведующий тамошнего архива, на которого она чудом вышла, счел материал уникальным. Будучи на конференции в Иерусалиме, он нанес визит на Черниховского и провел полдня за рассматриванием и обнюхиванием «останков русской истории». Шуля призналась ему, что часть документов была использована безымянным автором, которого уже нет на свете. «В случае публикации издательство обязано дать ссылку на наш архив», — сказал он.
Получив договор о покупке, Шуля не поверила своим глазам. Сумма покрывала год неоплаченного отдыха. Расходы по пересылке университет брал на себя.
Словом, они с Ароном обрели счастье, которого так и не нашли чемоданные герои.
Могли ли они вообразить себе, что будут вместе смотреть из окна на древний монастырь, навещать плодоносное дерево личи и выслушивать всякие глупости от старушки, кормящей кошек? Порой они ощущали себя измененными личностями, наподобие Карамультука и Зоровавеля, принявших надлежащие пилюли.
Воображение оказалось богаче действительности или действительность оказалась богаче воображения? Дилемма так и осталась неразрешенной.
Арон распечатал «Искателей счастья» на психушечном принтере и отнес в переплетную мастерскую. Фолиант в жесткой тесненной обложке, разукрашенной цветочками наподобие тех, что Алексей Федорович рисовал по заданию, занял место компьютера.
Но тут начал допекать архивариус. Кем вырваны страницы из тетради такой-то (фотокопия прилагается), где конверты, в которых хранились недатированные письма? Шуля отвечала штампованно: «уникальный материал» достался ей от пациента, которого нет в живых, и был передан ею в отдел редких рукописей целиком.
То есть и пациент, и безымянный автор, пользовавшиеся данным материалом, вдруг взяли да умерли? Вопрос не без подвоха. Не подозревает ли ее американская сторона в махинациях с целью наживы? Адвокат заверил Шулю, что договор о купле-продаже не предусматривает дальнейшего сотрудничества. Деньги при ней, переписку можно не вести.
Видимо, архивариус что-то учуял. И следующая его просьба — уточнить место заключения В. А. Канторовича, — звучала нормально. Тайком от Арона Шуля забрала на работу флешку, забила в поисковик «тюрьм». 26 упоминаний. Ответ — на 102-й странице: «Куда отвезли Владимира Абрамовича? Правильней было бы на Шпалерную. Там хорошая библиотека».
«Неверное предположение, — ответил архивариус на Шулин скриншот. — См. дневник В. А. Канторовича, с. № 36: «Ждет автомобиль. Едем на Гороховую. Длинными коридорами вводят в комендантскую».
Зачем был этот экзамен, не просочилась ли чемоданная история в печать? Шуля проверила по Гуглу редкое слово «Карамультук». Нету. Хорошо, что она не пошла у Арона на поводу и не стала рассылать рукопись по издательствам. Заманали бы за ошибки. Но ведь переводят из одной больницы в другую! Привезли на Гороховую, а там мест нет, отправили на Шпалерную. Да и какая, собственно, разница, кто в какой тюрьме сидел сто лет тому назад? В застенках счастья не ищут.