Когда Корнев позвонил Звереву и попросил того зайти к нему в кабинет, Павел Васильевич дописывал квартальный отчет. Выслушав просьбу начальника псковской милиции, Зверев сказал лишь:

– Угу…

После чего дописал страницу, убрал бумагу в сейф, запер его на ключ и поднялся на второй этаж. Войдя в приемную, он на ходу послал воздушный поцелуй хорошенькой секретарше Корнева Леночке Спицыной и положил ей на стол конфету «Гулливер».

– Чего этому ворчуну опять от меня понадобилось? – поинтересовался Зверев, на что Леночка лишь пожала плечами, добавив вполголоса:

– Там у него Кравцов и еще какой-то мужик…

– Что за мужик?

Леночка сморщила свой хорошенький носик и все так же шепотом заявила:

– Такие обычно возле пивнушки ошиваются.

Зверев беззвучно рассмеялся и без стука вошел в кабинет начальника милиции.

Корнев сидел в своем кресле мрачный и явно невыспавшийся. По левую руку от полковника сидел старший следователь Виктор Константинович Кравцов, хмурый седеющий мужчина средних лет. Напротив Кравцова, скрючившись, сидел Егор Митрофанович Лопатин, попахивающий перегаром и с красным одутловатым лицом. На этот раз на тренере псковского «Спартака» был надет относительно сносный коричневый костюм, ворот полосатой рубашки был стянут засаленным галстуком темно-бордового цвета, узел которого был сильно перетянут.

– Познакомься, Паша! Это некогда известный спортсмен, а ныне тренер нашего прославленного «Спартака»… – указав на Лопатина, заявил Корнев, но Зверев не дал ему договорить:

– А по совместительству твой сосед!

– Что? – Корнев дернулся. – А ты откуда его знаешь? Ты же у нас вроде не болельщик.

– Я его не знаю, и я действительно не болельщик, однако знаю, что вы с ним соседи.

– Но откуда? Я вроде тебя с ним не знакомил!

Зверев фыркнул и уселся за стол напротив Лопатина.

– Видел его как-то в тапочках и майке, он лежал на лавочке возле твоего подъезда. Данный товарищ мирно спал, обнимая бутылку «Агдама» и храпя так, что его храп я услышал сразу же, как только вошел во двор! Отсюда я сделал вывод, что если данный гражданин имеет привычку отдыхать на лавке возле твоего подъезда, обутым в тапки, значит, явно он живет где-то поблизости, а значит, является твоим соседом. Ладно, говори, чего звал, да я обедать пойду.

Корнев хмыкнул, строго посмотрел на Лопатина, сутулый тренер виновато потупился и опустил голову. Степан Ефимович покачал головой и нервно продолжил:

– Ну что ж, в сообразительности тебе, Пал Василич, не откажешь, а теперь перейдем к делу. Тебе, очевидно, уже известно, что вчера в Летнем саду возле танцплощадки случилась массовая драка?

– Известно. Там еще футболиста подрезали, вроде как насмерть. У кравцовского кабинета целая толпа собралась. – Зверев подошел к стоящему у стены дивану и бесцеремонно на нем развалился.

Корнев кивнул Кравцову и продолжал:

– Ты прав, Виктор Константинович уже занимается этим делом, поэтому я и попросил его рассказать нам, что там да как.

Кравцов тяжело вздохнул и довольно резко начал:

– Сразу скажу, что мне с этим делом уже все в принципе ясно, и я не понимаю, зачем отрывать Павла Васильевича от дел, но раз вы так решили, товарищ полковник…

– Витя, давай без лишней болтовни, говорю же, я жрать хочу. Время обеда, а я сегодня еще не завтракал, – отрезал Зверев.

– Без лишних так без лишних, – проворчал Кравцов. – Одним словом, вчера к нам в дежурную часть позвонила женщина и сообщила о массовой драке с поножовщиной. Когда группа приехала на место происшествия, нас уже встречали местный участковый и несколько постовых сотрудников местного райотдела, они-то нам и сообщили, что в кустах, на месте, где произошло побоище, обнаружен труп. Убитый – футболист из Смоленска Аркадий Зацепин. Причина смерти – ножевое ранение в области спины! Уголовное дело уже заведено, и сегодня утром я уже опросил большую часть свидетелей. Главный подозреваемый Михаил Ярушкин, игрок местного «Спартака», спустя пару часов после драки был задержан в своей квартире и доставлен в КПЗ. Очевидцы показали, что это он затеял драку возле танцплощадки. Обнаруженный на месте преступления нож со следами крови потерпевшего доставлен в лабораторию. Думаю, в ближайшее время наши криминалисты нам о нем что-нибудь сообщат.

Кравцов посмотрел на Лопатина, тот тут же оживился:

– Простите, товарищи, но произошла чудовищная ошибка. Мишка же… он ни в чем не виноват. Это только на первый взгляд он хулиган и драчун, а на самом деле он очень хороший парень…

– Хорошие парни тоже иногда убивают людей. Если для этого у них появляется повод, – заявил Кравцов и поправил очки, однако Лопатин продолжал стоять на своем.

– А еще мой Мишка очень талантливый! Он у нас в команде самый молодой, но играет как заведенный. Он лучший нападающий нашего клуба. Да что там клуба? Мишка – лучший нападающий города, а то и области! Я уверен, что спустя год-другой он выведет наш «Спартак» в следующую группу…

– Боюсь, что следующий год-другой, а также третий и четвертый, и еще несколько последующих… ваш мальчик проведет за решеткой! – заявил Кравцов. – Лично мне по этому делу все предельно ясно…

– А началось-то все с чего? – уточнил Зверев.

– Накануне днем на стадионе «Локомотив» состоялся товарищеский матч между псковским «Спартаком» и смоленским клубом «Труд». Спартаковцы уступили с разницей в один гол. Ярушкин забил три мяча в ворота соперника и, как считают многие, мог бы забить и больше! Однако вышло так, что, когда Ярушкин в очередной раз пошел в атаку, его ударили по ногам. И сделал это не кто иной, как Аркадий Зацепин.

– Это тот, которого нашли мертвым?

– Да. Так вот, Ярушкин, упав возле самой штрафной, тут же вскочил и набросился на Зацепина с кулаками. Ярушкин был удален с поля, а в сторону ворот смолян был назначен пенальти. Штрафной удар выполнял второй нападающий «Спартака» Трофимов, однако он не смог отличиться и угодил в штангу! В результате псковская команда проиграла со счетом четыре – пять! Большинство болельщиков и игроков считают, что, если бы Ярушкин остался на поле, итог игры был бы другим. Ярушкин, по словам очевидцев, сильно рассердился и на Трофимова, не сумевшего реализовать штрафной, и на судью, который удалил его с поля за некорректное поведение, и наверняка затаил нешуточную обиду на Зацепина, ударившего его по ногам, так что мотив для убийства у него был. Вечером после игры вся смоленская команда отправилась на танцы в Летний сад. Туда же явились и игроки нашего «Спартака». В результате чего Ярушкин затеял драку с одним из смоленских футболистов. К их поединку подключились сначала дружки Ярушкина, а потом и все футболисты обеих команд. Когда драка переросла в настоящее побоище, в ходе общей неразберихи под шумок Ярушкин выждал удобный момент и ударил Зацепина ножом.

Лопатин тут же замахал руками.

– Да что вы такое несете, молодой человек? Какой еще такой мотив? Какое там – «под шумок»? Все же было совсем не так…

– И нож, конечно же, тоже не его? – не без ехидства спросил Кравцов.

– Нож – его! Я этого и не отрицаю. Более того, нож этот в свое время я подарил Шаману.

– Ну вот! – оживился Кравцов. – Значит, у нас уже не три, а четыре свидетеля…

– Каких еще три свидетеля?

Кравцов повернулся к Корневу.

– Опросив нескольких игроков «Спартака», участвующих в драке, удалось выяснить, что обнаруженный на месте убийства нож принадлежит Михаилу Ярушкину! Три человека опознали нож как принадлежавший Ярушкину. Получается, что наш гость уже четвертый.

Лопатин вскочил.

– Я против Мишки давать показания не буду!

– Дело ваше. Трех свидетелей нам вполне хватит.

Лопатин не унимался:

– То, что нож действительно Мишкин – это факт. Но он еще ничего не доказывает.

Кравцов покачал головой, потом встал, подошел к столу Корнева, схватил с его стола телефонную трубку и набрал номер:

– Леонид Валерьевич?.. Ты?.. Есть что по вчерашней поножовщине?.. Так… – выслушав собеседника, Кравцов явно оживился, повесил трубку и вернулся на свое место. – Я только что позвонил в лабораторию и разговаривал с нашим экспертом. Он подтверждает, что обнаруженные на найденном ноже капли крови той же группы, что и у убитого Зацепина, а отпечатки на ноже совпадают с отпечатками пальцев Ярушкина.

– Да как же так? – Лопатин плюхнулся на стул.

Кравцов весь сиял:

– Что тут еще рассуждать? Я прекрасно понимаю, что вы не хотите терять перспективного игрока, тем не менее все еще его выгораживаете.

Брови Лопатина сдвинулись еще сильнее, щеки покраснели еще сильнее:

– Мишка никого не убивал!

– Да почему вы так в этом уверены?

– Мишка Шаман не просто мой лучший игрок, он мне как сын! Я разговаривал с ним, перед тем как его арестовали!

– И что с того?

– А то, что он заменил мне погибших сыновей, я же заменил ему отца и мать, тоже погибших в блокадном Ленинграде. У нас с Мишкой Шаманом не было друг от друга секретов. И если бы он действительно убил этого Зацепина, он бы мне об этом сказал. Вам – нет, мне – да! Вам бы он мог соврать, мне же никогда! – Лопатин выпрямился и грохнул по столу кулаком. – Мишка никого не убивал – и точка!

Лопатин тяжело встал, скривил лицо и, ухватившись за грудь, пошатнулся.

– Егор Митрофанович, ты чего? Может, врача? – Корнев тут же вскочил и шагнул было к Лопатину, но тот остановил полковника рукой.

– Сиди уже! Не нужно мне врача.

Лопатин отодвинул стол, расправил плечи, сквозь прищуренные глаза еще раз посмотрел на Кравцова, потом повернулся к Корневу и хрипло произнес:

– Эх! Ну спасибо тебе, Степан Ефимыч… за все спасибо, соседушка! А я ведь на тебя надеялся… – В этот момент Лопатин как-то странно преобразился, расправил плечи, вскинул голову и выпятил вперед нижнюю челюсть, и Звереву показалось, что беспробудный пьяница и доходяга исчез и перед ними снова стоял великий спортсмен, чемпион Кубка Петрограда и преданный своему делу заслуженный тренер.

Когда Лопатин, громко хлопнув дверью, вышел из кабинета, Корнев прокашлялся, потом покачал головой и хотел что-то сказать, но Зверев его опередил:

– Я все, конечно, понимаю, Степа, твой сосед хоть и пьяница, но человек уважаемый и заслуженный. Но и заслуженному человеку нельзя убийц выгораживать! С этим делом вроде как все ясно. Нож, кровь, отпечатки пальцев, показания свидетелей…

– Да знаю я это! Знаю и все понимаю, но вот оказия какая, – Корнев снова закашлялся, но тут же продолжил: – Знаю я нашего Митрофановича уже много лет, он хоть с виду мужик и неказистый, но человек честный и правильный. Если он говорит, что верит парню, значит, так оно и есть. Одним словом, точку в этом деле мы поставить всегда успеем. Поэтому ты, Паша, ступай с Виктором Константиновичем, подключись к этому делу и разберись, что там и как! Если Ярушкин Зацепина убил, значит, пойдет под суд, а если нет…

Корнев снова закашлялся.

– Если простыл, так иди в медчасть…

– Да погоди ты…

Зверев фыркнул и встал с дивана.

– Ладно, не нуди. Пошли, что ли, Витек, послушаем, что там твои футболеры скажут, раз уж нашему руководителю его сосед так дорог.

Зверев поманил за собой Кравцова, и они вышли из кабинета.

Дав Корневу обещание разобраться в деле, Зверев особо не спешил. Он сходил в заводскую столовую, пообедал, съев два вторых и выпив два стакана клюквенного киселя. Потом посидел в курилке, выкурив пару сигарет, в компании с архивариусом управления Эмилией Эдуардовной Сониной, худощавой пятидесятилетней женщиной с огромными фиалковыми глазами. Эмилия Эдуардовна, завидев Зверева в курилке, тут же принялась рассказывать ему сюжет только что вышедшего на экраны фильма про подводников под названием «В мирные дни». Особо Эмилия Эдуардовна восхищалась прекрасной работой режиссера фильма, равно как и прекрасной игрой молодых актеров Тихонова и Юматова. Терпеливо выслушав описание первой половины сюжета, Зверев извинился и покинул Эмилию Эдуардовну, пообещав непременно вернуться к обсуждению данного фильма в ближайшее время.

После этого Зверев направился в лабораторию и взял у криминалиста Лени Мокришина тот самый нож, который был обнаружен на месте преступления. Завернув нож в газету, Зверев явился к Кравцову. Когда Павел Васильевич вошел в кабинет следователя, тот уже беседовал с очередным свидетелем.

Перед Кравцовым сидел светловолосый молодой мужчина с пристальным взглядом и волевым подбородком, на правой щеке у него был свежий кровоподтек. Отличная выправка незнакомца тут же бросилась Звереву в глаза. Наверняка воевал. Но не в пехоте, а где?.. Для танкиста высоковат, скорее всего – летчик или моряк. На вид собеседнику Кравцова было чуть больше тридцати. Лицо самое обычное: красавцем не назовешь, но именно таких женщины обычно больше всего желают видеть рядом с собой по вечерам, рожать от них детей и при первой же возможности затаскивают в ЗАГС. Уверенный в себе, подтянутый и надежный как скала.

Зверев, который обычно не был склонен к сантиментам и не привыкший церемониться, с ходу не стал вмешиваться в разговор. Он подошел к столу, выдвинул верхний ящик и положил туда завернутый в газету нож. После этого Павел Васильевич молча сел на стул справа от пока еще не знакомого ему свидетеля вчерашнего убийства.

Кравцов, которому явно не понравилось то, что Зверев так вольготно чувствует себя в его кабинете, покачал головой и, повернувшись к светловолосому, задал ему очередной вопрос:

– Значит, вы утверждаете, что инициатором драки был именно ваш игрок, а вовсе не Ярушкин?

Мужчина пожал плечами:

– Ну, это как посмотреть! Просто наш Юрка личность своеобразная. Вы же его видели – красавчик, ни дать ни взять. Себя считает неотразимым, и если уж ему кто приглянется…

И тут Павел Васильевич решил вступить в игру:

– Простите, а Юрка – это кто?

Светловолосый глянул на Зверева и тут же вопросительно посмотрел на Кравцова.

– Это майор Зверев. Начальник оперативного отдела. Это наше местное светило. Гений сыска, так сказать, – не без сарказма сообщил Кравцов. – Прошу вас, если он будет задавать вам вопросы, пожалуйста, отвечайте.

Зверев скорчил рожу Кравцову и тут же насел на свидетеля.

– Вы уж простите меня, товарищ! Но давайте уж все по порядку и сначала. Если я правильно понял, вы игрок клуба «Труд»?

Светловолосый еще раз посмотрел на следователя, тот что-то буркнул себе под нос, встал и отошел к окну. Зверев тут же поднялся и занял место за столом.

– Совершенно верно! Карасев Василий Васильевич, игрок смоленского клуба «Труд». Проживаю в Смоленске, не судим… не привлекался… что там еще нужно в таких случаях говорить? – усмехнулся Карасев.

– Воевали? – прищурившись, поинтересовался Зверев.

– Нет!

– Тогда хотя бы служили?

– Не воевал и не служил!

Зверев напрягся. Выправка собеседника очень уж походила на военную. «Это надо же так ошибиться! Видимо, старею», – подумал Зверев.

– Работаете?

– Работаю!

– Кем?

– Экспедитором на хлебозаводе. А то, что не служил… Сами же понимаете, хороших спортсменов не всегда брали на фронт…

– Не брали. Если, конечно, они сами туда не стремились.

– Вы меня за это осуждаете?

– Никоим образом. Итак, давайте вернемся к вашему Юрке!

– Юра Липницкий! Наш главный бомбардир! Три гола, между прочим, забил!

– А вы сколько-нибудь забили?

Карасев снова взглянул на Кравцова, тот продолжал смотреть в окно, словно происходящее его не касалось.

– Я забил два! Я же говорил, что я хороший игрок…

– Вы нападающий?

– Правый полузащитник. Я часто подключаюсь к атаке, и, как видите, не зря! – с гордостью поведал Карасев.

– Хорошо! С голами мы разобрались, теперь перейдем к главному. Если я правильно понял, вы утверждаете, что драку затеял ваш нападающий Липницкий?

Карасев тихонько рассмеялся.

– Он ее спровоцировал.

Зверев подался вперед.

– Поясните.

– Все произошло из-за того, что Юрка стал в открытую флиртовать с той хорошенькой местной девицей.

– Значит, драка произошла из-за девушки?

– Эта девчонка, надо сказать, очень даже ничего. Липницкий сразу на нее глаз положил. Ярушкин, как только это понял, тут же к девушке подскочил, после чего, похоже, они поругались.

– Ярушкин и девица?

– Ну да! Ярушкин от девушки отошел, а Юрик наш тут как тут, здрастье пожалуйста, к ней тут же подкатил, они о чем-то поговорили, а потом танцевать пошли.

– А вы при этом за ними все время наблюдали?

– Так интересно же!

– Хорошо, продолжайте.

– Ну потанцевали они, девица вроде бы как на место хотела пойти, а Юрка ее удержал – что-то на ухо шепчет, улыбается. Тут уже Ярушкин этого не выдержал, подошел к Липницкому и что-то сказал…

– Что сказал?

– Этого я не знаю, но определенно не прическу его стал нахваливать. Когда эти «петушки́» к выходу пошли, я сразу понял, что сейчас заварушка будет.

– И из любопытства направились следом?

Карасев пожал плечами.

– Я вам так скажу, товарищ майор, мне наш Юрка Липницкий как человек не особо симпатичен, но мы ведь все-таки одна команда. А команда своих в беде не бросает. Когда мы увидели, что вслед за Ярушкиным все его дружки потянулись, то тоже к выходу пошли.

– А кто конкретно? Назовите фамилии!

– Рузов, оба Черенковы, Лебедев, Михальченко, да все! Вся наша команда побежала. Местные футболисты, поняв, что что-то назревает, тоже повалили в лесок. А ведь Жбан нас предупреждал. После того как местные продули, можем и нарваться. Как в воду смотрел.

– Жбан – это ваш тренер? – уточнил Зверев.

– Он! Жбанов Александр Александрович, мы его в лицо Сан Санычем зовем, а за глаза Жбаном. Хотя бывает и не за глаза. Он не обижается, нормальный мужик. Так вот я и говорю. У выхода давка, билетерша орет, я когда на месте оказался, Липницкий с Ярушкиным уже дрались.

Зверев вынул из стола завернутый в газету нож.

– Вы видели в руках у Ярушкина вот этот нож?

– Лично я ножа не видел. Ни этого, ни какого другого. Они дрались один на один, как говорится, все честь по чести. И молодой этот, надо сказать, умело кулаками махал, но куда ему с Юркой Липницким тягаться. Тот ведь, кроме всего прочего, еще и перворазрядник по боксу. Так вот, повозился с ним Юрка и поймал на встречный. Ярушкин рухнул как подкошенный, а эти щеглы тут же на Юрку набросились.

– Кто набросился? Вы, я так полагаю, сейчас имеете в виду не одноклубников Ярушкина, а местную шпану.

– Их, кого же еще! Мы, когда эти сопляки Липницкого повалили, уж ждать ничего не стали, налетели на местных, а вслед за нами и спартаковцы включились. Кто-то разнимать пытался, а кто-то тут же стал кулаками махать. Короче, такая свистопляска пошла, что не сразу разберешь, кто за кого и с кем. – Карасев усмехнулся и потрогал отекшую скулу. – Их по двое-трое на каждого нашего приходилось, и вот он – результат.

Зверев изобразил, что понимает, и задал очередной вопрос:

– Скажите, а после того как Липницкий упал, он тут же встал или остался лежать?

– Не знаю, когда началась драка, я смотрел только на тех, кто стоял передо мной. Сами же, наверное, представляете, как это бывает.

– Полагаю, спрашивать у вас, видели ли вы, с кем непосредственно дрался Зацепин, не имеет смысла? Он точно в драке участвовал?

– Участвовал. А вот кто против него стоял… Тут уж извините, темно было.

Поблагодарив Карасева, Зверев попрощался с ним и попросил Кравцова пригласить следующего свидетеля. Им оказался вратарь смоленской команды. Не меньше метра девяносто, чернявый и сухопарый, Андрей Геннадьевич Михальченко вошел в кабинет и занял место, где только что сидел Карасев. Этому в драке досталось определенно больше. Под левым глазом у мужчины красовался огромный синяк. Правая рука была загипсована и висела на лямке.

Так же, как и полузащитник Карасев, вратарь смолян тоже не понравился Звереву. Дерганый и всем недовольный, он с ходу начал возмущаться:

– Ну наконец-то, а то сижу у вас тут уже второй час, а у меня, между прочим, рука сломана! Да-да! – Михальченко приподнял руку, демонстрируя свеженаложенный гипс. – Сначала эти уроды меня поломали, а теперь еще и вы надо мной измываетесь! Допросы, расспросы, следственные эксперименты! Юрка Липницкий в своем стиле! Охмурил малолетку, а нам всем из-за него отдуваться пришлось! Я сам бы в драку ни за что не полез, если бы не Димка Кобзин! Это он у нас задиристый, а я нет. «Пошли, говорит, там сейчас такое начнется!» А что начнется? Мне уже тридцать семь, у меня жена и два сына. В детстве я, конечно, тоже любил кулаками помахать, а сейчас все эти выяснения отношений мне до смерти не нужны. Димка меня и на танцы эти затащил, он же, гад, меня и в кусты потащил, а я, дурак, и пошел. Лучше бы я в гостинице остался да книжку почитал, нужны мне были эти танцы, а теперь вот, – Михальченко снова принялся демонстрировать загипсованную руку. – Сколько времени кость срастаться будет? Минимум месяц! А что это значит? Я ни играть теперь, ни работать не смогу. А все из-за чего? Из-за того, что Юрочка наш куколку смазливую решил окрутить. Чтоб ему пусто было! Лучше бы его одного местные отметелили, а так всем досталось. Ой… Не хотел ведь я на эти танцульки идти! Так ведь пошел!

Зверев, которому уже надоело верещание собеседника, указал на лежавший на столе Корнева нож:

– Вы видели в руках Ярушкина вот этот нож?

– Да ничего я не видел. Какой-то нож был. Все о нем говорят.

– А кто конкретно говорит?

– Да наши все. Раз Зацепина порезали, значит, был нож. Говорят, что местные нож опознали, он якобы Ярушкину принадлежит. А раз его нож, стало быть, он убил! Какие тут сомнения!

Зверев поморщился, посмотрел на Кравцова, на этот раз тот внимательно слушал показания свидетеля и с недовольным видом качал головой.

– Ну свои суждения вы изложили, а уж выводы, извините, мы сами будем делать, – сказал Зверев. – Тем не менее ножа в руках Ярушкина вы не видели, и именно так будет записано в протоколе!

– Видел, не видел! Да я всего-то и помню, как Кобзин меня за рукав потащил, я вырвал руку, и тут бах! Удар – и «свет» погас. Очнулся от боли уже на земле, потому что мне кто-то ботинком на руку наступил. Я руками голову прикрыл, а меня ногами и дубьем колотят. Вот же сволочи…

Зверев сухо поблагодарил Михальченко за сведения, пожелал выздоровления и попросил пригласить следующего.

Очередной свидетель оказался тем самым Дмитрием Борисовичем Кобзиным, который, по словам Михальченко, уговорил его пойти в Летний сад на танцы и едва ли не силком принудил к участию в драке. Низкорослый, но довольно крепкий, Кобзин походил на обычного деревенского парня. Поломанный нос и уже зарубцевавшийся шрам на правой брови подтверждали слова Михальченко о том, что этот коротконогий крепыш настоящий задира и драчун.

В отличие от двух первых футболистов «Труда» Кобзин понравился Звереву. Он все время шутил и вел себя так, словно его пригласили не на допрос, а на праздничное застолье. В отличие от двух первых свидетелей Кобзин не имел видимых увечий и следов на лице и на теле, если, конечно, не считать разбитых костяшек на обеих кулаках. Однако, так же как и прочие, центральный защитник смолян также подтвердил то, что Ярушкин в драке вел себя честно и никакого ножа у него не было. Когда Зверев задал свои вопросы еще двум защитникам клуба «Труд», братьям Черенковым – Максиму и Всеволоду, пообщался с двумя нападающими, Иваном Величко и Андреем Рузовым, он в очередной раз услышал то, что никто из смоленских футболистов ножа ни у Ярушкина, ни у кого-либо другого не видел. На «десерт» Зверев оставил уже изрядно утомленного Липницкого, который уже не меньше двух часов сидел в коридоре.

Перед тем как приступить к допросу Лепницкого, он спросил у Кравцова:

– С чего вы вообще взяли, что у Ярушкина был нож, если все смоленские футболисты это не подтверждают?

– Нож опознали двое из десяти опрошенных игроков местного «Спартака», а также подружка Ярушкина, Олеся Купревич, – ответил следователь. – Всех их я опросил в первую очередь и уже отпустил.

– А что говорят местные, которые участвовали в драке?

– А местных еще самих нужно найти! Когда эта свора услышала милицейские свистки, вся кодла разбежалась в разные стороны. Участковые, конечно, уже опрашивают билетершу и местных девчонок, но те никого пока что не назвали. Говорят, что ни имен, ни фамилий дружков Ярушкина, участвовавших в баталии, они не знают. К тому же я уверен, даже если эти парнишки и отыщутся, они будут отрицать свое участие в драке, а может, даже и свое знакомство с Ярушкиным. Что уж тут говорить про нож?

Зверев наморщил лоб и достал из кармана пачку сигарет.

– С этим трудно не согласиться! – сказал он, закурил и сам вышел в коридор, чтобы пригласить последнего томившегося в ожидании свидетеля.

Когда Липницкий вошел в кабинет Кравцова, он выглядел совершенно не так, как вчерашним вечером на танцплощадке в Летнем саду. Вся его уверенность и бравада куда-то исчезли, и на этот раз «десятый номер» смоленского клуба казался угрюмым и опустошенным. Голова лучшего нападающего смоленского клуба была перевязана бинтами, под левым глазом красовался огромный синяк, правая бровь была заклеена пластырем. Поздоровавшись, он уселся на предложенный ему стул и в течение всей беседы почти не смотрел ни на Кравцова, который сидел за столом и что-то записывал по ходу разговора, ни на Зверева, который тоже пересел на соседний стул и задавал вопросы свидетелю.

– Извините, что пришлось так долго ждать, я постараюсь вас надолго не задерживать, – начал Зверев разговор. – Итак, давайте начнем с главного вопроса: кто же все-таки затеял драку?

– Ну уж, конечно, не я. У меня и в мыслях не было выяснять отношения с этим молокососом!

– А девушка? Купревич, могу я узнать детали вашего с нею общения?

– Что девушка? Подошел, пригласил, она согласилась. Что в этом такого?

– Многие ваши товарищи по команде считают, что вы чуть ли не нарочно провоцировали Ярушкина…

– Вот еще! Считают они! Если они действительно винят меня в смерти Аркаши Зацепина, то пусть скажут мне это в лицо. А то наушничают и несут всякую чушь! Если бы девчонка не захотела идти со мной, она бы не пошла.

– То есть вы хотите сказать, что никто из членов вашего клуба не предъявил вам свои претензии из-за случившегося инцидента?

Липницкий фыркнул и впервые посмотрел на Зверева.

– Почему же не предъявил? Предъявил!

– И кто же?

– Жбан. Орал на меня так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули, пока я вопли его слушал! «Я же говорил… зачем вы вообще туда пошли…» Он и про то, что из-за меня Аркашу убили, тоже кричал, да чего там говорить? – Липницкий махнул рукой и снова отвернулся.

– А в каких отношениях вы были с убитым?

– В каких отношениях? Да ни в каких. Играли вместе, не более того.

– А с другими членами вашей команды… Ну с кем из ваших одноклубников вы общаетесь? Дружите.

Липницкий пожал плечами:

– Да со всеми понемногу. Сказать, что есть кто-то, кто мне особо близок, я не могу.

– Хорошо! Теперь давайте перейдем непосредственно к ссоре! Когда к вам подошел Ярушкин, что он вам сказал?

Липницкий хмыкнул и потрогал заклеенную пластырем бровь.

– Что он мог еще сказать? Сказал, что это его девчонка, и потребовал, чтобы я отвалил.

– А вы?

– Что я? Послал его к черту.

– А он?

– Пригласил прогуляться в лесок.

– И вы так сразу пошли, прекрасно понимая, что дружки Ярушкина последуют за вами? Или вы думали, что они не пойдут?

– Вот еще! Конечно, я знал, что пойдут.

– И вы не испугались?

– У меня разряд по боксу. С дворовой шпаной я обычно справляюсь на раз-два. Двух-трех я бы вырубил без труда, – хвастливо заявил Липницкий. – Откуда ж мне знать, что они такой толпой явятся. Да еще с кольями и ножами…

– То есть ваши противники были вооружены палками и ножами?

– Так ясное дело, были вооружены. Раз Аркашу порезали, значит, были и ножи!

Зверев встал, подошел к столу и достал из верхнего ящика нож.

– А теперь главный вопрос. В ходе драки вы видели в руках Ярушкина этот нож?

Липницкий мельком глянул на нож и снова отвернулся.

– Нет, не видел.

– Может быть, вы видели его у кого-то другого из участников драки?

Липницкий помотал головой.

– В таком случае вы можете идти!

Липницкий встал и вышел из кабинета, а Зверев насел на Кравцова:

– Ну и что у нас получается? Никто из опрошенных не видел ножа ни у Ярушкина, ни у кого-либо другого из числа футболистов «Спартака» и дравшихся на их стороне местных хулиганов. И ты после этого говоришь, что в виновности Ярушкина у тебя нет никакого сомнения?

Кравцов покачал головой и отодвинул на дальний край стола лежавший перед ним нож.

– Да! В виновности Ярушкина у меня нет сомнений. Просто я, помимо этих свидетелей, уже провел большую работу и выяснил, что это нож Ярушкина. Три свидетеля и этот запойный тренер Лопатин ясно дали понять, что нож Ярушкина. Опять же отпечатки…

– Отпечатки на ноже – это, конечно, серьезно!

– Да уж куда серьезнее. И не забывай, что у Ярушкина был мотив!

– Мотив? Ты считаешь, что если тебя сбили с ног, то за это нужно сразу убивать? По-моему, ревность гораздо более сильный мотив! Если бы жертвой преступления стал Липницкий, я бы еще подумал, а так…

– Удар по ногам стал причиной поражения команды «Спартака»…

– Если, по-твоему, это достаточное основание для того, чтобы убить человека, то можно подозревать всех членов проигравшей команды. Да и любого из местных болельщиков тоже. Одним словом, Корнев был прав, на этом деле еще рановато ставить точку, – подытожил Зверев.

Вернувшись в свой кабинет, Зверев несколько часов изучал материалы дела: протокол осмотра места преступления, протокол обыска квартиры Ярушкина и заключения экспертов. Особо важной деталью стало то, что, помимо ножевого ранения в спину, явившегося причиной смерти жертвы, у убитого имелся след от пулевого ранения, причем тоже в спине. Это, разумеется, не могло не заинтересовать Зверева. Однако информации о том, откуда взялся этот след, в материалах дела не нашлось. Так как сейчас выяснить биографию убитого не представлялось возможным, Зверев решил заняться ею позже и принялся изучать снимки с места убийства.

На фотографии, сделанной экспертом на месте преступления, были засняты с разных ракурсов место расположения трупа, само тело и, конечно же, валявшийся возле тела нож. Разглядывая фото, Зверев мысленно восстанавливал последовательность событий.

Судя по фотографии и описанию, Зацепина убили у беседки в нескольких десятках метров от поляны, где проходила основная драка. Его ударили со стороны спины в кустах, в довольно большом отдалении от фонарного столба, что и объясняло то, что никто из дерущихся не увидел, как произошло убийство. Наверняка на месте убийства была полная темень, так как свет фонаря туда просто не попадал.

Из показаний участников драки никто так и не смог с уверенностью сказать, что в ходе потасовки видел в руках Ярушкина нож. Однако трое сообщили, что видели у Ярушкина обнаруженный на месте преступления нож раньше. Двое из трех давших показания были игроками «Спартака»: полузащитники Макеев и Богомолов, третьим свидетелем, подтвердившим то, что нож принадлежит Ярушкину, стала подруга главного подозреваемого Олеся Купревич – девушка, из-за которой и произошла ссора двух форвардов соперничающих команд. Зверев размышлял. То, что на ноже помимо отпечатков пальцев Ярушкина была обнаружена кровь убитого, абсолютно ничего не доказывало. На фотографии отчетливо просматривалось темное пятно, и именно в этой луже крови нож и лежал. Выходило, что убийца после того как нанес свой подлый удар в спину, тут же бросил орудие преступления на землю и скрылся, оставив на месте такую важную улику.

Почему убийца так поступил? Почему не унес с собой или хотя бы не стер отпечатки пальцев? Не успел? Не догадался? Вывод напрашивался сам собой. Убийца просто испугался и выбросил орудие преступления, точно оно жгло ему руки. Тогда почему же в показаниях проводивших арест Ярушкина милиционеров говорилось, что в момент задержания форвард «Спартака» был спокоен, сопротивления не оказал и принял свой арест как должное. Ну что ж, чтобы ответить на все эти вопросы, нужно было понять, что за человек этот Ярушкин, подытожил Зверев. Отодвинув от себя материалы дела, Павел Васильевич закурил, потом позвонил дежурному и распорядился доставить к нему подозреваемого.

Когда Ярушкина привели в кабинет, Зверев, попыхивая сигаретой, указал парню на стул. Мишка сел и угрюмо уставился в распахнутое окно. Многочисленные синяки, разбитая губа – главный подозреваемый мало чем отличался от опрошенных Зверевым накануне футболистов клуба «Труд».

– Курить хочешь? – Павел Васильевич протянул парню пачку.

– Не курю. Я же спортсмен, – Мишка говорил тихо, и в его тоне Зверев не ощущал ни обиды, ни злости. В глазах парня Зверев увидел какую-то безграничную тоску и уныние угнетенного напавшими на него невзгодами человека. Мишка то и дело хрустел костяшками пальцев, сглатывал и ежился точно от холода; «рассеченная нижняя губа, покрытая коркой запекшейся крови, делала парня похожим на надутого утенка.

– Если спортсмен, чего же ведешь себя так неспортивно?

– Что вы имеете в виду?

– Ты зачем во время матча Зацепину по физиономии съездил?

Мишка дернулся, и Зверев впервые увидел в глазах парня недобрые огоньки.

– А вы знаете, что он сделал? Видели, как он меня подковал?

– Не было меня там, и ничего я не видел! – осадил парня Зверев.

– Вот именно, что не видели! А вот если бы видели… Так по щиколотке врезал, что искры из глаз брызнули. К тому же, если бы не эта подножка, я наверняка бы еще не один гол забил, и мы бы не проиграли.

Парень насупился и, сцепив кисти в замок, снова щелкнул костяшками пальцев.

– Почему тебя Шаманом зовут? – продолжил расспрашивать Зверев.

Мишка усмехнулся и, расцепив руки, почесал подбородок.

– Да все потому же. Из-за характера моего…

– И какой же у тебя характер?

– Вспыльчивый!

– И что с того?

– Это с легкой руки Митрофаныча меня Шаманом звать стали, – Мишка попытался улыбнуться, но тут же скривился и коснулся пальцами рассеченной губы. – Я тогда, помнится, тоже по ногам получил и сразу же на обидчика с кулаками полез – только это на тренировке было. Ну Митрофаныч тут же на поле выбежал, оттащил меня и говорит: «Ты чего же это делаешь, дурья башка? Чуть что, сразу в «бубен» бьешь!» Ребята наши заржали, и с тех самых пор стал я для всех Мишка Шаман.

Зверев понимающе кивнул и загасил в пепельнице сигарету, взял из лежавшей перед ним папки листок и прочел выдержку из дела Мишки.

– Михаил Ярушкин… тридцатого года рождения… уроженец города Великие Луки… С детских лет отличался непослушанием и вспыльчивостью. Исключен из пионеров за драку… Ого! А в школе-то из-за чего дрался?

– А мало ли из-за чего мальчишки дерутся?

Вспомнив свое шальное детство, детский дом на Интернациональной и постоянные стычки со «старшаками», Зверев невольно улыбнулся.

Этот парень чем-то напомнил Звереву его самого. Только Звереву в свое время повезло, а этот парень вскорости может угодить за решетку за убийство. Зверев отложил папку и задал следующий вопрос:

– А условный срок ты тоже из-за драки получил?

Глаза Ярушкина сверкнули:

– Да так… одному ублюдку челюсть сломал… причем в двух местах. Мне в то время уже восемнадцать исполнилось, мог бы и загреметь, спасибо Митрофановичу – выручил. У него сосед – сам начальник милиции.

Зверев недовольно поморщился:

– Думаешь, он тебя и в этот раз выручит?

Мишка снова опустил голову:

– На этот раз не получится. Тут убийство, а у меня к тому же условный срок. Так что прощай, спорт, прощайте, друзья, ну и Олеська, тоже прощай, она наверняка меня ждать не станет.

– В тот первый раз, когда ты чуть на нары не угодил, тоже из-за нее пострадал?

Мишка промолчал и отвернулся. Зверев продолжил:

– Что же ты на одни и те же грабли наступаешь? Не мог потерпеть…

Мишка снова оживился и сжал кулаки:

– А чего она с этим вихрастым пошла?

– Ты сейчас о Липницком?

– О ком же еще? Я ведь сразу заметил, как он на мою Олеську зыркает! Ну, подошел к ней, предложил уйти, а она ни в какую! Чего это я, говорит, уходить должна? Я, говорит, танцевать хочу!

– А ты чего же тогда сам ее не пригласил?

Мишка пожал плечами.

– Да какое там приглашать? Я и так-то танцор никудышный, а тут еще этот Зацепин меня так подковал, что я на ногу до сих пор еле ступаю…

– И за это ты его убил?

На этот раз глаза Мишки сверкнули по-настоящему зло.

– Не убивал я его! Сто раз уже говорил! И дальше говорить буду! Не убивал, и все! Вот только чувствую, что не особо мне мои показания помогут.

– Чего ж так-то?

– А от того, что все против меня. Следователь ваш мне довольно подробно все изложил. В деталях, так сказать. И про нож, и про кровь на нем, и про отпечатки! Так что спета моя песенка. Мне все еще с детства постоянно твердили, что плохо кончу, что рано или поздно… все равно сяду! – Мишка махнул рукой и отвернулся. – Только хоть режьте меня, но буду на своем стоять, потому что не убивал этого смоленского! По морде обидчику дать – это я завсегда, а вот чтобы вот так – исподтишка, да в спину.

– Ну хорошо. Давай представим, что я тебе поверил…

– Поверил, как же?

– Не хами! А то гляньте, расхныкался, как девчонка. Убил – пойдешь в тюрьму! Не убивал – разберемся. Если не соврал, выйдешь отсюда и пойдешь к своей Олеське. Давай-ка расскажи мне в деталях свою версию случившегося…

– Так я же вашему Кравцову и так все рассказал!

– А теперь мне расскажешь!

Мишка слегка оживился:

– Ну хорошо. Играли мы, значит… Счет на табло четыре – четыре, я к штрафной бегу, а тут этот! Удар по ногам, я и вспыхнул как порох. Хрясь ему в нос, он на меня. Ну растащили нас. Фельдшер наш тут же стал Зацепину кровь останавливать, а меня с поля удалили. За то, что Зацепин меня с ног сбил, им пенальти назначили. Трофим стал бить и в штангу попал. Наши после этого совсем скисли, а этот Липницкий еще один гол нам забил. Понятное дело, настроение у меня ноль! До конца игры на скамейке просидел, потом со всеми в душ и домой. А по дороге Олеську встретил, она ведь тоже на игре была. Отругала меня за то, что я с этим Зацепиным сцепился, и сказала, что вечером на танцы собралась. Ох уж мне эти танцы! Олеська ведь у меня красавица, вот к ней всякая шушера и лезет. Если бы не она, не пошел бы я в этот чертов Летний сад, будь он неладен.

– Все понятно, а теперь про нож расскажи.

– Нож этот немецкий, трофейный, мне его Митрофаныч подарил. Он его еще в Первую мировую у какого-то фрица отнял. Больно уж этот нож всем нам нравился, потому-то Лопатин и пообещал подарить нож тому, кто на чемпионате области больше всех голов забьет. Тут уж я расстарался, и нож мне достался.

– А где ты его хранил?

– В сумке вместе с формой!

– Постоянно с собой носил?

– Постоянно.

– Значит, и в день убийства он тоже в сумке лежал?

– Лежал. После игры, когда я домой пришел, сумку разбирать не стал и просто бросил в коридоре. А сам на диван плюхнулся.

– И долго пролежал?

– Долго, до самого вечера. Пробовал книжку почитать, да не смог. В книгу смотрю, а перед глазами то Зацепин этот разбитым носом сипит, то Олеська моя. Как представлю себе, что она там с кем-нибудь другим кружит, так аж в горле ком. Так что долго я лежал, а вечером на эти чертовы танцы поперся.

– Жалеешь теперь, поди, что поперся?

– Вот еще! Если бы не пошел, как бы там оно еще кончилось…

– Ты о чем?

– Да все про Олеську! Вон она как с этим Липницким вальсировала!

– Так ты у нас ревнивец, оказывается.

– И что с того? Олеська – она моя! Чужого мне не надо, но и своего не отдам… – Мишка отвернулся и надул губы, как капризный карапуз.

– А ее мнение на этот счет тебя не интересует?

Мишка еще сильнее надул щеки.

– Да какое там мнение! Она все это специально делает, чтобы меня позлить, вот и крутит хвостом от скуки.

– Ладно, с этим вопросом разобрались. Увидел ты, как твоя зазноба с другим общается, и…

– Подошел, слово за слово, отошли в сторонку, и пошло-поехало, – Мишка принялся тереть виски.

– Голова болит?

– Есть немного. Этот Липницкий мне разок хорошо попал, да и в общей суматохе еще пару раз здорово попало.

– Ну ничего, пройдет. Дальше рассказывай.

– А чего тут рассказывать, помахали кулаками, с ног он меня сбил, а дальше все как с ума посходили. Потом ваши набежали, в свистки свистят, руки всем крутить начали, ну я и свинтил по-быстренькому. Домой пришел, кровь смыл и рубашку постирал. Рубашка вся в крови была, и рукав один оторван. Хотел было в кровать лечь, а тут стук в двери. Открываю, а за дверью Оса стоит. Оса – это Витька Дьячук! Сосед наш из второго подъезда. Сопляк совсем, а среди своих мазу держит так, что мама не горюй! – Мишка беззлобно ухмыльнулся. – Ему еще только тринадцать, но наши старшаки его к себе уже допускают!

– Наши – это твои дружки?

– Ну да. С членами команды своей я, если тренера не считать, не особо близок. А с ребятами из нашего района общаюсь регулярно.

– Ты у них тоже в авторитете?

– Ну да, а что?

– Да так, ничего, продолжай. Пришел к тебе Оса, и что?

– Оса, как я уже сказал, мелкий еще, поэтому его самого и его дружков пока на танцы не пускают. Потому-то они обычно возле танцплощадки на деревьях сидят. Смотрят.

– Это Оса тебе рассказал, что в Летнем саду труп нашли?

– Он. Сказал, что, когда все наши после драки смылись, милиционеры в кустах труп нашли. Убитый, говорит, тот самый смоленский футболист, который меня на поле у «штрафной» подковал. А еще говорит, что возле убитого нож нашли, точно такой же, как мой. Я тогда сразу недоброе почуял. Сунулся в сумку, а ножа-то и нет! – Мишка поежился. – Что тут говорить, испугался. Позвонил Митрофанычу, рассказал, что да как, а он мне так строго и говорит: «Точно не ты убил?» – «Нет, – говорю, – не я!» После этого он мне велел дома сидеть, пообещал, что придет, да только не успел. Спустя минут десять милиция ко мне явилась. Упаковали меня в «воронок» и сюда привезли. Вот и вся моя история.

Зверев кивнул и снова уткнулся в материалы дела. Спустя несколько минут он убрал документы в папку и сказал:

– Ладно, паря! Пока отдыхай. Проверим мы твои слова и в том, что произошло, разберемся.

Мишка фыркнул.

– Так уж и разберетесь?

– Разберемся, это уж я тебе обещаю. Если не убивал никого, то выйдешь отсюда, а если соврал, то уж не взыщи – схлопочешь по полной. Это я тебе тоже обещаю.

Вечером, придя домой, Зверев лег в постель чуть раньше обычного и долго не мог уснуть. Он думал о Шамане, Лопатине и почему-то об Эмилии Эдуардовне, которая так настойчиво расхваливала ему фильм про подводников. Когда Зверева наконец-то сморил сон, уже светало.

Звонок будильника заставил его вскочить, и он не сразу понял, что же так бьет ему в мозг. Спазм сжал виски, и Павел Васильевич с трудом заставил себя не застонать. Хлопнув по трезвонящему будильнику ладонью, он поставил чайник и, не дождавшись, когда тот закипит, выключил плиту. Оделся, отметив про себя, что делает это небрежно, без привычных ему трепетности и аккуратности. Он вышел во двор и жадно вдохнул утренний, пока еще не успевший накалиться воздух. Снова почувствовав боль в висках, он решил, что не стоит спешить на работу, к все тем же бумагам и протоколам. Поэтому прежде чем направиться в управление, он решил встретиться еще с одним свидетелем.

Центральное почтовое отделение, в котором, по имевшимся у Зверева данным, вот уже несколько лет работала подружка Шамана Олеся Купревич, представляло собой серое одноэтажное сооружение с помятой крышей и решетками на окнах. Когда Зверев подошел к зданию, он увидел, что единственная дверь, ведущая на Главпочтамт, подперта кирпичом, а сам вход наполовину перекрыт стареньким грузовичком, «ЗИС-фургоном», выкрашенным синей краской. Видимо, грузовичок только что привез почту, поэтому у входа скопился народ. Двое помятых мужичков выгружали из фургона какие-то ящики и коробки, один из них держал в зубах папироску, второй постоянно шмыгал носом и что-то жевал. Ни первый, ни второй грузчик, видимо, особо не обращали внимания на то, что несколько человек из числа посетителей уже давно не могут попасть внутрь здания и терпеливо ожидают, когда закончится разгрузка почты. Зверев снова ощутил боль в висках и сказал самому себе, что, наверное, тоже стоит подождать. Однако, когда один из грузчиков поставил возле фургона очередную коробку, сел на нее и закурил, Зверев заскрежетал зубами. Какое-то время он все же постоял на месте, а потом, выждав момент, отодвинул ногой ближайшую коробку, протиснулся между стеной и фургоном и хотел пронырнуть в дверь.

– Куда лезешь? – зарычал первый грузчик, не разжимая зубов, чтобы не выронить папиросу.

Второй грузчик тут же преградил Звереву путь.

– Не лезь! Не видишь, мы работаем?

– Работаете?.. Вы?..

– Слышь, фраер, отвали, а то схлопочешь…

– Схлопочу?.. Я?.. – Зверев беззвучно рассмеялся, при этом он тут же ощутил, что боль, которая все утро так сжимала ему виски, словно испарилась.

– Лучше отойди, а то…

– Что «а то»?.. – Зверев несильно толкнул мужика плечом.

– Да я тя… – мужчина не договорил, потому что Зверев ткнул его в грудь, на этот раз уже основанием ладони. Мужик задержал дыхание, захрипел и отступил.

– Да ты чего? Совсем с ума… – очередная грубая фраза оборвалась на полуслове, потому что Зверев шагнул вперед и наступил грузчику на сапог.

Тот сразу как-то осел, скривился и проскулил:

– Больно же.

– А ты подвинься и пропусти людей, тогда и больно не будет.

– Ладно, – мужик подался назад, Зверев отпустил его ногу.

– Вот и молодец!

Осадив нагловатых работников Главпочтамта, Павел Васильевич почувствовал себя лучше. Он вошел в здание, вслед за ним поспешили все те, кто так долго толпился у дверей. Почувствовав прилив бодрости, Зверев тут же отметил, что боль в висках почти полностью прекратилась. Однако, оказавшись в приемном зале, битком набитом посетителями, Павел Васильевич поморщился. Утро… будний день… Откуда же их всех столько сбежалось?

Не вставая в очередь, Зверев протиснулся к ближайшему окошку и показал удостоверение.

– Я только спросить!

Сзади загалдели, какой-то мужик схватил его за рукав, но, увидав хмурый взгляд и удостоверение, тут же отдернул руку. Старушка, ворвавшаяся вслед за Зверевым и ставшая свидетельницей его противоборства с наглыми грузчиками, тут же его поддержала:

– Не слушай их, сынок, спрашивай, чего хотел.

– Спасибо, мать, – Зверев кивнул бабульке и спросил у работницы почтамта, где ему найти Олесю Купревич. Почтальонша оказалась не столь любезной, что-то пробурчала и указала на служебный вход. Павел Васильевич не стал заострять внимание на бестактности почтальонши, протиснулся сквозь толпу и вошел в указанную дверь. Миновав узкий коридор, он без стука ступил в комнату, на двери которой висела табличка с надписью «Сортировочная».

Оказавшись в комнате, Зверев тут же ослабил галстук и поморщился, так как в помещении было душно и стоял довольно неприятный запах. Здесь пахло вяленой рыбой, копченой колбасой и прогорклым салом; стоявшие у задней стены стеллажи были доверху забиты фанерными ящиками и бандеролями, исписанными химическим карандашом и запечатанными сургучными печатями. Вдоль правой стены прямо на полу лежали стопки газет, журналов и разномастных пакетов и свертков. Несколько облаченных в синие халаты и белые косынки женщин сосредоточенно сортировали отправления и потому не сразу обратили внимание на незваного гостя.

– Могу я увидеть Олесю Купревич? – вежливо поинтересовался Зверев у ближайшей женщины, очкастой толстушки лет сорока пяти.

– Олеська! Тут к тебе еще один кавалер заявился! – крикнула женщина, не отрываясь от работы.

Когда Зверев увидел ту, которую искал, он невольно поправил галстук и тут же пожалел о том, что утром как следует не причесался и не сбрызнул себя одеколоном. Опустив глаза, он отметил и то, что его ботинки, вопреки обыкновению, не блестят. Зверев тряхнул головой и отругал себя за лезшие ему в голову мысли. Она же еще совсем девчонка.

Несмотря на то что на девушке была надета синяя униформа и стягивающая волосы косынка, она выглядела просто бесподобно. Высокая, статная, с правильными чертами лица – теперь Звереву стало понятно, отчего Мишка Шаман так сильно убивался, рассуждая о том, будут ли его ждать из тюрьмы, если посадят. Отойдя от весов, на которые Олеся только что поставила ящик, девушка подошла к Звереву.

– Здравствуйте! Я из милиции, – Павел Васильевич показал удостоверение, девушка на него даже не посмотрела.

– Я так понимаю, вы пришли насчет Миши, – сказала Купревич. – Здесь не самое лучшее место для беседы, пойдемте.

Олеся поманила Зверева за собой. Одна из женщин, маркировавшая конверты – кудрявая толстушка средних лет и с выкрашенными басмой волосами, – строго прикрикнула:

– Леська, не особо там любезничай! Видишь, сколько работы?

– Я быстро! – крикнула в ответ Купревич.

После этого они вышли из сортировочной, прошли через два коридора и, миновав запасный выход, оказались во внутреннем дворике.

– Слышали, что она сказала? – девушка развела руками. – Работы действительно много, так что уж извините.

– Я понимаю. Итак, давайте сразу к делу. Скажите, в каких отношениях вы состоите с задержанным Ярушкиным?

– В нормальных! – в голосе девушки послышались гневные нотки. – Мы просто друзья.

– И все?..

– Для меня – да!

– А для Михаила?

– Я думаю, это вам лучше спросить у него самого.

Зверев достал из кармана пачку сигарет.

– Вы не против, если я закурю?

– Вообще-то здесь курение не поощряют. Из-за соображений пожарной безопасности. Тут у нас повсюду бумага, знаете ли, хранится…

– Ваши грузчики, видимо, об этом не знают, – заявил Зверев.

Олеся впервые за все это время улыбнулась.

– Вы правы. И не только грузчики.

– Вас угостить? – Павел Васильевич протянул девушке пачку сигарет, но та замахала руками.

– Нет-нет… что вы?

Зверев закурил.

– Итак! Если я вас правильно понял, Михаил Ярушкин к вам неравнодушен. Вы же считаете его просто другом, но при этом все же принимаете его ухаживания. Это не потому ли, что вы считаете себя ему обязанной?

Олеся вздрогнула, ее глаза сузились, а щеки начали краснеть.

– Шаман вам все рассказал? На него это не похоже.

– Что не похоже?

– То, что он про меня мог рассказать… Ну, про Кощея этого и все такое…

Зверев начал сердиться.

– Кощеи, бабки-ежки… это что еще за русский фольклор?

– Да уж, зря я на него подумала, Мишка, он не такой. Значит, вы сами догадались?

– Я от природы очень догадливый. Да и у вашего Мишки, как у ребенка, все на лице написано, – Зверев отвернулся и выпустил дым.

Олеся усмехнулась:

– Про ребенка – это вы в самую точку попали. Ладно уж, раз он не рассказал, то я расскажу. Я действительно у него в неоплатном долгу, так что раз пришли, слушайте…

примерно за год до описываемых событий…

В тот день она работала на приемке и задержалась дольше обычного. На остановке Олеся простояла не меньше сорока минут, и когда долгожданный автобус наконец-то появился, девушка села на заднее сиденье к окну, благо что народу было немного.

В автобусе пахло гарью, пассажиры возмущались и требовали открыть окна. Когда автобус проехал три остановки, Олесю, равно как и всех ее попутчиков, ждала очередная неприятность – после ипподрома автобус вдруг задымился и встал. Водитель, пожилой усатый мужик в серой кепке и клетчатой рубахе с закатанными рукавами, выругался так, что его услышали все, кто находился в автобусе. После этого водила вышел, поднял капот и, порывшись в двигателе, вернулся в свое кресло и заявил, что автобус дальше не поедет. Пассажиры стали еще больше возмущаться, требовать вернуть деньги, но спустя пять-шесть минут все же организованно покинули автобус и вернулись на остановку пешком. Олеся вышла из автобуса одной из первых и посмотрела на часы.

– Сколько там? – поинтересовалась пожилая женщина в цветастом ситцевом платке, державшая в руках две плетеные корзинки с недозрелыми помидорами.

– Почти десять, – ответила Олеся.

– Что за напасть такая! Следующий автобус не раньше чем через час придет! Если он вообще придет. Придется аж три километра пешедралом топать, – женщина вздохнула и пошла вдоль дороги.

Олеся посмотрела сначала на уходящую женщину, потом на ее корзины и подумала с досадой: «Кому три километра, а кому и все десять!» Ей самой нужно было ехать до конечной, а после нее еще минут пять идти через пустырь. Олеся еще раз посмотрела на часы и решила подождать автобуса. Спустя пару минут большая часть пассажиров последовала за женщиной в цветастом платке, и вскоре на остановке остались лишь сама Олеся, худощавый парень в мешковатых штанах и пожилая пара – очкастый старикан в бежевой панаме и худосочная тетка с рыжими волосами и с гадкой бородавкой на носу. Спустя еще пару минут очкастый поймал попутку, и парочка укатила восвояси, не предложив Олесе составить ей компанию.

Олеся снова посмотрела на часы, потом услышала, как затарахтел мотор, и с надеждой посмотрела на недавно покинутый автобус. Однако автобус тут же развернулся и, чихая и тарахтя, медленно покатил в обратную сторону.

Девушка достала из сумочки кошелек и пересчитала наличность. У нее получилось двенадцать рублей тридцать шесть копеек, и Олеся, вздохнув, убрала деньги и кошелек в сумку. Предыдущий водитель потребовал от пожилой пары «четвертак», и Олеся снова, вздохнув, тупо уставилась на опустевшую дорогу.

– У меня есть деньги! – послышался сбоку голос, Олеся повернулась и сморщила носик.

Первое, что ей пришло в голову, когда она наконец-то обратила внимание на сидящего рядом на скамейке парня, было слово «Кощей». Большеголовый, скуластый, узкоплечий, с крючковатым носом и белесыми глазенками, похожими на помутневшие льдинки. Наверняка на несколько лет младше ее, на вид ему было не больше семнадцати, однако всем своим видом он походил на старика. На парне были надеты короткие коричневые брюки и оливкового цвета рубашка с короткими рукавами, обнажавшими его худые, но довольно жилистые руки. Когда парень подсел ближе, Олеся невольно отодвинулась.

– Вам куда ехать? – не унимался тощий незнакомец. – Если вы поймаете попутку, я готов заплатить столько, сколько нужно.

Олеся фыркнула:

– Ловите свою попутку! Я и сама как-нибудь доберусь!

– Надеетесь, что вас довезут бесплатно. Ну да… вы же такая эффектная! – парень снова придвинулся ближе.

Олеся рассердилась:

– Вас-то уж точно никто бесплатно не повезет. Не приближайтесь ко мне! И вообще оставьте меня в покое!

Тощий дернулся, его губы как-то неестественно выгнулись, а в глазах заиграли недобрые огоньки.

– Зачем же вы так. Такая красивая, а грубите.

– Что заслужили, то и получайте. Нечего к девушке приставать…

Парень едко хихикнул и вдруг разом сменил тон:

– А ты ведь, сучка, на Светлой живешь? Я знаю…

– Что?!! – Олесю тут же бросило в жар. Она вскочила, ей хотелось сказать этому наглому сопляку что-то гадкое, но голос ее дрогнул, и она прохрипела: – Откуда ты знаешь, где я живу?

Тощий тоже вскочил, шагнул вперед и, ухватив Олесю за руку, силой усадил ее на скамейку. Девушка снова попыталась встать, но парень ткнул девушку кулаком в живот, и та опять плюхнулась на скамейку.

Он нависал над ней и криво улыбался. Из его рта дурно пахло, а губы нервно подрагивали. Парень мотнул головой, словно стряхивая с волос воду после купанья, и процедил:

– Улица Светлая, дом семь. Работаешь на почте. Живешь с мамой и младшей сестрой. Я много чего про тебя знаю.

По спине пробежал холод, сердце бешено забилось, ноги стали ватными.

– Я сейчас закричу, – тихо прошептала Олеся, но при этом понимала, что даже этого она не сможет сделать. Так страшно ей никогда не было.

– Только попробуй! – процедил сквозь зубы парень, и Олеся почувствовала, как что-то острое уткнулось ей в щеку.

– Что это?

Парень хихикнул и покрутил перед глазами девушки обычную стальную вилку, после чего еще раз ткнул ею в щеку Олесе.

– Пискнешь, сначала сдеру кожу, а потом в глаз воткну.

Девушка почувствовала, как его рука забралась под подол. От него пахло табаком и потом, от прикосновения липких пальцев по спине побежали мурашки. Олеся застонала, парень с поразительной для его худобы силой продолжал ощупывать и мять ее тело. Олеся все же собралась с силами и попыталась вырваться, но острые стальные зубья тут же еще сильнее впились ей в щеку. Она закрыла глаза и заплакала…

Со стороны дороги послышался отдаленный шум приближавшегося автомобиля. Парень дернулся и обернулся. Вне всякого сомнения, в сторону остановки кто-то ехал. Тощий поморщился, потом снова повернулся к девушке и провел по ее щеке липким слюнявым языком. Из-за поворота показался грузовик, и единственное, что в этот момент желала Олеся, чтобы машина остановилась. Она понимала, что должна пересилить свой страх, оттолкнуть насильника от себя и закричать, но упертая в щеку вилка не давала ей это сделать. Когда машина остановилась, насильник тут же спрятал в карман свою вилку. Из кабины выглянул немолодой седовласый шофер с небритым подбородком и с ухмылочкой поинтересовался:

– Чего, молодежь, милуетесь или доехать не на чем?

После того как тощий убрал вилку, Олеся все-таки смогла пересилить себя и прошептала:

– Не на чем! У нас автобус сломался.

Водитель понимающе кивнул.

– Ну раз так, то садитесь в машину, подвезу!

Парень подался вперед и прошептал Олесе в самое ухо:

– Тебе сегодня повезло, дрянь! Поезжай, но я с тобой не прощаюсь! Помни, я все про тебя знаю и наша следующая встреча не за горами. И не вздумай ему ничего говорить.

После этого тощий обнял Олесю за плечи, поцеловал в щеку и подтолкнул к дороге. Олеся быстрым шагом подошла к машине, забралась в кабину.

– А ты чего? – спросил тощего водитель грузовика.

– Я не поеду. Мне в другую сторону, – тощий послал Олесе воздушный поцелуй и сделал это так, словно он и впрямь был влюбленным юношей, провожающим свою девушку. Затем парень нырнул за остановку и скрылся в зарослях сирени.

Пока они ехали, водитель все время что-то рассказывал, отпускал шуточки и даже поведал Олесе про свою первую любовь. Девушка в ответ только кивала, стараясь унять не отпускающую ее дрожь. Он высадил Олесю почти возле ее дома и пожелал удачи. Когда она вошла в квартиру, было уже темно. Мать и сестра уже спали, а Олеся всю ночь проплакала в подушку.

Наутро, так ничего не сказав близким, она с головной болью и красными от слез глазами поехала на работу. На почте Олеся тут же ушла в работу, двое ее коллег отметили ее красные глаза и отпустили несколько едких шуток про якобы помешавшего ей спать кавалера.

Все это время всякий раз она оглядывалась и в любом проходящем мужчине боялась встретить своего недавнего обидчика. Он даже несколько раз снился ей по ночам, и она всякий раз просыпалась в холодном поту и начинала тихо реветь. Теперь она старалась не задерживаться на работе и всегда уходила с Главпочтамта вовремя, чтобы не опаздывать на остановку. Она избегала безлюдных мест и даже обходила пустырь, ведущий от остановки к ее дому, через который до этого она всякий раз шла напрямик. Однако, несмотря на все предосторожности, очередная встреча с тощим все-таки произошла. И произошла там, где она эту встречу даже не могла представить…

В тот день в свой обеденный перерыв Олеся, как обычно, пошла обедать в заводскую столовую, где обедало большинство служащих Главпочтамта. Отстояв очередь и отыскав свободный столик в самом углу большого обеденного зала, Олеся поставила перед собой поднос с рыбным супом и овощным салатом. Когда девушка приступила к первому блюду, она буквально почувствовала чье-то присутствие за спиной. Олеся обернулась и не поверила своим глазам.

Это был он, все в тех же коричневых брюках и рубашке с коротким рукавом, в руках он держал поднос и все так же мерзко скалился.

– Позвольте составить вам компанию, сударыня! – произнес он как ни в чем не бывало, сел напротив и поставил на ее стол поднос с макаронами и шницелем и компотом из сухофруктов. Олеся сидела и смотрела на парня, чувствуя, как ее сердце бешено стучит.

– Что ты тут делаешь? – спросила она шепотом.

– Что за глупый вопрос? Собираюсь обедать.

Олеся окинула глазами зал. Все торопливо поглощали еду, некоторые шутили и негромко смеялись, моложавая толстая повариха с красным лицом наливала суп очередному посетителю. Никому до нее не было дела. Олеся перевела взгляд на собеседника и тихо спросила:

– А ты не боишься, что я закричу и позову милицию?

Парень даже бровью не повел. Он взял лежавшую на его подносе вилку и покрутил ее в пальцах. Олеся сжалась. Здесь, в заводской столовой, всем давали алюминиевые вилки и ложки, но на столе тощего лежала та самая стальная вилка, которой он при их последней встрече тыкал ей в лицо. Олеся сглотнула и продолжала разглядывать этот на первый взгляд такой безобидный столовый прибор, тощий отследил ее взгляд и приглушенно рассмеялся.

– Не боюсь! – парень разломил вилкой котлету и начал ее медленно жевать.

– Но как же…

Он не дал ей договорить:

– Если бы ты хотела обратиться в милицию, то давно бы уже это сделала.

Парень взял с подноса Олеси овощной салат, понюхал его и ковырнул в нем вилкой. Съев часть салата, парень бесцеремонно вернул тарелку на поднос Олеси.

– Не люблю всякую ботву – люблю мясо! – сказал он и снова принялся за свою котлету. – А по поводу «закричу», милиции и всего такого, даже если ты попытаешься что-то сделать, представь, как все это будет выглядеть. – Он изобразил испуг, схватился руками за голову и тонким голосом проверещал: «Спасите, меня убивают…» Да на тебя как на дуру посмотрят.

Его спокойствие и холодный взгляд делали его еще страшней.

– А что, если я расскажу про то, что ты делал на остановке?

– А что я делал на остановке? Даже тот старый пень, что в тот вечер тебя увез, решил, что мы влюбленная парочка. Ты ведь не рассказала ему о том, что случилось… верно?

Олеся набрала в грудь воздух, но промолчала, а тощий все так же безмятежно продолжал:

– Вот видишь! Ничего ты мне не сделаешь, даже если ты начнешь визжать и расскажешь кому-нибудь всю эту чушь, меня могут задержать, но отпустят не позже чем через час. И вот тогда-то я уже не буду с тобой так мил, как сейчас. Догадываешься, что я с тобой тогда сделаю?

– Что?

– А ты догадайся!

Парень доел шницель и рыгнул.

– Что тебе от меня нужно? – совсем уже отчаявшись, спросила Олеся.

– Вот это уже серьезный разговор! Доедай свой салатик, и мы с тобой пойдем прогуляемся. Я знаю одно тихое местечко, где не особо людно, и ты узнаешь, что мне от тебя нужно.

– Я с тобой не пойду!

Тощий сжал свою вилку так, что пальцы его побелели.

– Пойдешь, сука! Еще как пойдешь. Не забывай, я знаю, где ты живешь, знаю, в какую школу ходит твоя милая сестричка. Она хоть еще и мала, но уже довольно мила… – парень хохотнул. – Если ты не дашь мне то, зачем я сюда пришел, я сделаю так, что мне это даст твоя сестра. А если не даст… Представляешь, как твоя сестра будет смотреться без одного глаза…

Олеся задрожала. О таком исходе дела она даже не думала. Она в ужасе посмотрела на злополучную вилку, ее собеседник встал и шагнул к ней. Когда костлявая жилистая рука легла ей на плечо, тощий вдруг отшатнулся и отлетел в сторону, задев соседний стол. Сидевшая за столом рыжеволосая женщина в роговых очках взвизгнула и начала чертыхаться. Олеся только сейчас увидела возле их столика высокого чернявого парня в белой футболке и спортивных брюках. Остальные посетители прервали свою трапезу и тоже загудели.

– Ты что творишь, малахольный! – крикнула тощему рыжеволосая.

– Это не он! Это вот тот бедокурит! – крикнула краснолицая повариха и погрозила чернявому парню поварешкой. – А ну сядь на свое место, а то милицию позову!

Парень повернулся к Олесе и тихо сказал:

– Я случайно услышал ваш разговор. Этот человек вам угрожал? – Чернявый указал на обидчика Олеси. – Я правильно понял?

В этот момент тощий шагнул вперед, держа правую руку за спиной. Девушка тихонько взвизгнула, понимая, что сейчас произойдет. Глаза тощего горели безумным огнем, он выбросил вперед правую руку, стремясь ткнуть чернявому незнакомцу в лицо, но тот ловко перехватил ее и крутанул. Послышался щелчок, тощий заголосил, а вилка со звоном ударилась об пол и закатилась под стол. После этого чернявый дважды ударил тощего по лицу.

– Именно так я и познакомилась с Мишкой Шаманом, – Олеся закончила рассказ и тяжело вздохнула.

– Михаил мне сказал, что в тот день он сломал вашему обидчику челюсть. По большому счету, Мишка оборонялся, но его все равно осудили.

– Получается так.

– И вы что же, никому не объяснили, что произошло на самом деле?

Олеся всхлипнула, ее глаза блеснули:

– Этот ублюдок был прав! В тот день я так испугалась, что в тот момент не могла вымолвить и слова. Когда тот негодяй свалился под стол и заорал, несколько мужчин, не разобравшись, стали крутить Мишке руки, потом работники столовой вызвали дружинников. Я же в это время стояла и не могла сдвинуться с места. Когда Шаману вязали руки и выводили из зала, он никому ничего не сказал, а просто смотрел на меня и, видимо, ожидал, что я за него вступлюсь, но я этого не сделала. Когда я вспоминаю случившееся в тот день, мне всякий раз становится не по себе. Мишку увели, я постояла на месте еще какое-то время и пошла домой. В тот день я проплакала всю ночь, но так и не решилась пойти в милицию и рассказать о том, что произошло. Упавшую под стол вилку никто из очевидцев не видел, так что выходило так, как будто это Шаман затеял драку и покалечил того парня. Потом был суд, на который я даже не пришла, к счастью, Мишка получил условный срок.

Зверев покачал головой.

– Не слишком лицеприятная история…

– Я это понимаю и корю себя за этот подлый поступок, но теперь уже все равно ничего не исправить.

– И что же случилось потом?

– Как-то раз, когда я возвращалась с работы, кто-то окликнул меня. Я обернулась и увидела Мишку. Я очень сильно испугалась, ведь я решила, что он пришел посчитаться со мной. Я снова впала в ступор, но Мишка и не думал причинять мне боль. Он улыбался. Ни слова не сказав о моей трусости, просто предложил проводить меня домой. Пока мы шли, я пришла в себя и все ему рассказала: про тот случай на остановке, про то, что случилось в столовой, и попросила прощения, а он лишь рассмеялся и заявил, что все это ерунда. Однако он сказал, что раз того парня не задержали и он гуляет на свободе, то он снова может попытаться напасть на меня. Мишка предложил мне свою защиту, я согласилась.

Зверев понимающе кивнул:

– А через какое-то время стал за вами ухаживать?

Олеся улыбнулась.

– Поначалу он просто провожал меня домой, потом, когда прошло несколько недель и я успокоилась, мы стали вместе ходить в кино, на танцы… Как раз после того случая мама с сестрой уехали за город к тетке и остались там до конца лета. Так что моей сестре ничто не угрожало, а где-то через полгода я окончательно пришла в себя, потому что узнала, что тощего постигла заслуженная кара.

– Мишка его нашел?

– Нет! Он просто напал на другую девушку. Она оказалась смелее меня и попыталась дать мерзавцу отпор, в результате чего этот негодяй изуродовал ее лицо. Получается, что в какой-то мере девушке досталось по моей вине. Если бы я тогда не испугалась и рассказала правду…

Зверев вспомнил случай, о котором он читал в сводках о происшествиях. Это случилось в Любятого, какой-то подонок подстерег молодую женщину, возвращавшуюся от подруги, напал на нее и пытался изнасиловать.

– Да, я что-то такое припоминаю. Женщина стала кричать, на счастье, мимо проходили местные мужички. Они прибежали на крик, скрутили мерзавца, и он получил семь лет.

Олеся кивнула, достала из кармана платок и, вытерев им лицо, продолжала:

– После этого я перестала вздрагивать от каждого шороха, а Мишка меня по-прежнему охранял.

– И вас стала тяготить его чрезмерная опека? – догадался Зверев.

– Да! – голос девушки вдруг обрел былую твердость. – Я пыталась ему намекнуть, что пора с дружбой кончать, но он не хотел этого понимать. И однажды я осознала, что его забота вдруг превратилась в настоящую ревность – жуткую и устрашающую.

– И Мишка перестал быть «героем вашего романа», – усмехнулся Зверев.

– Он им и не был – героем!

– То есть вам не нравятся герои?

– Почему же, нравятся!

– Тогда чем же вас не устраевает Шаман? Он же вас спас… он же герой.

– Мишка совсем еще ребенок. Его интересуют только игры и детские забавы.

– Вы имеете в виду футбол?

– Не только футбол. А если честно, то мне еще не нравятся его дружки.

– Такие, которые сидят по ночам в подворотнях, поют песни под гитару и пьют портвейн, – подсказал Зверев.

– Да, именно такие. Неужели вы думаете, что они могут нравиться нормальным девушкам?

– Некоторым очень даже нравятся, – усмехнулся Зверев. – Но сейчас не об этом. Расскажите мне все, что знаете о его друзьях.

Олеся наморщила свой хорошенький лобик.

– Не особо много. С его приятелями я вообще не общаюсь. Не люблю блатных.

– Подождите. Если я вас правильно понял, вы ведь с Шаманом примерно одного возраста?

– Так оно и есть.

– Тогда если вы считаете Шамана ребенком, то какие же мужчины нравятся вам?

Олеся как-то неестественно рассмеялась.

– Мне нравятся мужчины постарше, например, такие как вы.

Зверев вздрогнул и удивленно посмотрел на собеседницу. В ее взгляде был вызов, и Павел Васильевич поспешил отшутиться:

– Или как Липницкий?

Олеся рассмеялась, и Зверев в очередной раз отметил, что она очень красива.

– Этот пижон? Ни капельки не нравится.

– А чем же тогда он плох?

– Смазливый, наглый… Считает себя неотразимым, а внутри пустой, как разобранная матрешка.

– Зачем же тогда вы пошли с ним танцевать? Вы ведь знали, что Мишка Шаман этого терпеть не станет.

Олеся вздохнула и пожала плечами.

– До сих пор жалею, что так поступила. Но теперь уже поздно о чем-то жалеть.

Зверев напрягся и снова потянулся за сигаретами.

– Вы сказали, что Мишка общается с блатными. Вы точно никого из них не знаете? Имена… клички…

Олеся поморщилась и вдруг вспомнила:

– Подождите. Кажется, одного действительно знаю, точнее, много о нем слышала. Мишка довольно часто говорил с дружками про какого-то Алмаза. Насколько я знаю, его так же называют Обрубком.

– Видели его?

– Видела пару раз.

– Где?

– Березовская, четыре. Там он вроде живет и со своими приятелями гужбанит целыми днями.

– Молодой?

– Нет. Он уже взрослый мужчина, а еще он сидел.

– За что?

– Не знаю. Он вроде как бывший вор…

– Почему бывший?

– Не знаю, но Мишка как-то сказал, что он воевал и поэтому вором больше быть не может.

– Ах вон оно что… Ну что ж, это все очень интересно.

Дверь запасного выхода отворилась, и на пороге показалась та самая толстуха, которая просила Олесю не задерживаться.

– Леська!!! Долго тебя ждать? – прокричала женщина, косо поглядывая на Зверева. – Кто за тебя работать будет?

Олеся пожала плечами.

– Извините, мне действительно пора идти.

– Последний вопрос. Как по-вашему, Ярушкин мог убить человека?

– Я абсолютно уверена в том, что он этого не делал.

– Почему вы так в этом уверены?

– Мишка не такой и, даже если бы захотел кого-то убить, никогда не стал бы бить со спины. Уж я это точно знаю.

До улицы Березовской Зверев добрался на автобусе. Потом зашел в продмаг, купил бутылку «Столичной» и сунул ее во внутренний карман пиджака. Прошел вдоль серых кирпичных домов, все еще носивших следы, оставленные осколками и пулями – эдакое эхо ушедшей войны. Потом перебрался через поросший густыми кустами овражек по деревянному мосточку и вышел к нужным ему домам. Здесь пахло канализацией и дымом. Старенький дворник, видимо, только сейчас решил сжечь оставшийся еще с зимы мусор. Когда Павел Васильевич миновал арку и вышел к дому номер четыре, его взору открылась весьма живописная картина. Посреди двора, между ровненькими рядами развешанного на веревках белья и еще одной мусорной кучей сидели вокруг самодельного фанерного стола сухопарый мужик и с полдюжины ребят, одетых кто во что горазд. Один из парней сидел, зажмурив глаза, еще один в это время щелкал первого по носу скрученной газеткой. На столе валялась разбросанная колода карт. Под столом лежали четыре пустых бутылки из-под портвейна.

В отличие от прочих, старший из игроков, облаченный в вязаную фуфайку и потрепанное галифе мужчина, даже не посмотрел на незваного гостя. Зверев подошел к столу и тут же обратил внимание на то, что на правой руке незнакомца вместо трех пальцев торчат уже успевшие зарубцеваться культи.

Так вот почему тебя, дружок, Обрубком называют, догадался Зверев.

Незнакомец курил самокрутку, удерживая ее большим и указательным пальцами правой руки.

– Всей честной компании мой пламенный привет! – поздоровался Зверев.

Беспалый как бы нехотя повернул голову, сделал пару коротких затяжек, выдохнул дым и сплюнул себе под ноги.

– Кого ищешь, сердешный?

– Пацаненка одного ищу! Осой зовут, – ответил Зверев, остановившись.

– На что тебе Оса?

– Об этом ему скажу!

Сидевшие за столом парни зашевелились, двое из них вышли из-за стола.

– Вообще-то здесь наш район, а ты, фраер, без приглашения пришел, да еще и буруешь! Знаешь, кто сейчас с тобой разговаривает? – заносчиво заявил один из поднявшихся, тот, что был повыше.

– И кто?

– Это Алмаз! И без его одобрения здесь ничего не происходит.

Зверев посмотрел на беспалого и хмыкнул.

– Ну, здравствуй, Алмаз! Слышал про тебя…

– И что слышал?

– Что бы ни слышал, то не твоя забота. Вот только скажу я тебе и кодле твоей: район этот, может, и твой, зато весь город мой. И я в этом городе ой как много всего решаю.

Беспалый усмехнулся в кулак, потом закашлялся и снова сплюнул:

– Ты мент?

– Угадал! – ответил Зверев, все так же не отводя взгляда от пристально смотревшего на него Алмаза.

– А под мышкой у тебя чего? Чего за клифт спрятал, за пушку свою опасаешься? Боишься обронить?

– Экий ты наблюдательный, дядя! – Зверев подошел к ближайшему к нему сидящему на корточках парню из числа тех, кто остался сидеть, и тихонько толкнул его в плечо.

– А ну, сынок, уступи дяденьке место.

Парень от удивления выпучил глаза и разинул рот. Он вопросительно глянул на беспалого, тот кивнул, велев таким образом уступить место гостю. Парень скривил лицо и оскалился, обнажив щербину на двух передних зубах.

– Ты че, Алмаз? С какой это стати я ему должен место уступать?

– Ша, малявка! – сверкнул глазами беспалый. – Не заставляй меня повторять дважды.

Щербатый с явной неохотой вышел из-за стола, Зверев сел.

– Значит, тебе Витек наш нужен? Так нет его сейчас, – как ни в чем не бывало продолжал беседу беспалый.

– К бабке в деревню уехал? – не без ехидцы предположил Зверев.

– В деревню. Только не к бабке, а к тетке. Потому как нету у нашего Осы ни бабок, ни дедок, ни папки с мамкой.

Зверев впервые отвел взгляд от Алмаза и посмотрел на напряженно глядящих на него парней.

– Да отпусти ты свою пушку, дядя. Никто у тебя ее здесь не отымет. Мы с мусорами не воюем. У нас с ними нейтралитет.

Несколько парней, услышав эти слова, зычно заржали.

Зверев понимающе кивнул.

– Да не кипешуй, нет у меня пушки.

– А под пиджаком что?

Зверев вынул из внутреннего кармана купленную бутылку и поставил ее на стол. Беспалый ухнул:

– Это что?

– Да вот выпить захотелось! – Зверев огляделся по сторонам. – Присоединитесь?

Беспалый поморщился.

– Да уж нет! Благодарствую!

– А че бы не выпить, – тут же оскалился щербатый. – Водка – она водка и есть. К тому же, если он сам ее пить собирается, значит, не отравит!

Парни за столом снова заржали.

– А ну цыц, сопляки. Думаете, что я стану пить с ментом?

– Не хочешь пить с ментом, не пей, а кстати… – Зверев резко сменил тему и указал на зарубцевавшиеся культи, – дюже мне любопытно узнать, где ты персты потерял? Может, в лагере отморозил, я угадал?

Беспалый сверкнул глазами.

– Не угадал, начальник. Пальцы мне осколком оторвало. Иди-ка ты отсель подобру-поздорову и водку свою прихвати.

Зверев, который явно не спешил уходить, ухмыльнулся.

– А ты никак воевал?

– Штрафная рота, Южный фронт, потом искупил вину и в пехоте ножками почти до самого Берлина дошел, – процедил сквозь зубы Алмаз и потер небритый подбородок.

– Вместе, выходит, топали. И я на Южном воевал, вот только до Берлина малость не дошел, ранили меня.

Беспалый сжал пальцами горло, его глаза подернулись влагой, но он тут же собрался.

– Хочешь сказать, что мы с тобой однополчане? Знаю я вас, мусоров! Вы соврете и глазом не моргнете…

Глаза Зверева сверкнули огнем, его щека дернулась, и он произнес:

– Не надо так говорить, Алмаз! Такими вещами не шутят.

– Ладно-ладно, верю тебе. По глазам вижу, что не врешь.

Зверев умерил пыл и указал на бутылку.

– Ну что ж, раз такое дело, если не хочешь с ментом пить, выпей со мной, как с тем, кто с тобой в одних окопах кровь проливал.

Алмаз оглядел своих подопечных, те тут же оживились.

– Что тут сказать, так можно! – он махнул рукой и кивнул щербатому. – Славка, а ну дуй за стаканами.

Парень тут же сорвался с места и бросился в подъезд.

Когда парень притащил в обеих руках стаканы, Алмаз сорвал зубами с принесенной Зверевым бутылки сургучную пробку и ловкими движениями переместил ее содержимое в граненую тару так, что в каждом стакане оказалось примерно по полтора «пальца». Зверев, увидев, с какой ювелирной точностью местный авторитет распределил водку, беззвучно рассмеялся:

– Так вот почему тебя Алмазом зовут?

– Правильно понял, – ответил беспалый. – Потому что глаз у меня «алмаз». Ой ли! А ну, стоять, босота! Эт че же ты меня перед сослуживцем позоришь! А ну-ка, разбирай стаканы́!

Все, включая Зверева, разобрали стаканы, на столе остался один – нетронутый. Алмаз отвесил щербатому увесистого «леща».

– Да ты че!!! – заскулил тот.

– Сколько нас здесь, дубина?

Щербатый быстро глазами пересчитал присутствующих:

– Восемь. Включая этого… – парень кивнул на Зверева.

– А ты сколько стаканов принес?

Щербатый пересчитал стаканы, и его лицо враз стало похоже на высушенный урюк.

– Девять.

Беспалый вырвал из рук парня стакан и поставил его на стол.

– Раз ты такой тупой, лишаю тебя твоей «пайки»! А ты, – Алмаз повернулся к Звереву, – пей свою и ту, что лишняя! Не хватало еще, чтобы менты меня обвинили в том, что я «правды» не знаю!

– Да ладно вам… – попробовал возразить Зверев.

– Пей, кому говорят! – хрипло проговорил авторитет.

Зверев слил содержимое всех трех стаканов в один.

– Ну, добро, а за что же мы выпьем?

– А ты бы за что хотел?

– Ты тут только что про правду говорил, так давай за нее и выпьем.

– За правду? – Алмаз замешкался. – А за какую правду ты выпить хочешь? У каждого ведь она своя – правда-то.

– Да вот недавно вел я разговор о правде с одним пареньком из вашего района…

– Ты о ком?

– О Мишке Шамане!

Парни тут же снова оживились.

– Так ты что же, Мишку нашего знаешь? – уточнил Алмаз.

– Еще как знаю!

– И о какой же такой правде ты с Мишкой говорил?

– Знаешь же ты поди, что Шамана вашего на днях за убийство взяли?

– Знаю.

– Говорил я с ним про это, а он меня уверял, что не виноват…

– И что?

– Так вот ответил я ему на это, если правду он мне сказал, то сделаю я так, чтобы он в кратчайший срок на свободу вышел. А ежели соврал… – Зверев оглядел собеседников. – То сядет он на долгий срок, как пить дать. Еще сказал я Мишке, что если он не виноват, то настоящего убийцу я обязательно найду. Сказал я это, и в этом моя правда. Вот, а теперь выпить я с вами хочу за то, чтобы Шаманова правда с моей не разнилась и чтобы Мишка ваш из клетки в ближайшие дни голубком вылетел на волю.

Зверев залпом выпил выделенную ему тройную «пайку» и смачно утер губы.

Они прошли метров сто вдоль овражка, перешли через очередной мосток. Затем щербатый повел Зверева мимо каких-то сараев, погребов, возле которых суетились местные. Потом они остановились возле крайнего погреба, где на бревнах возле мусорной кучи сидели трое синюшных мужиков и «соображали на троих». Щербатый пригнулся к одному из сидевших, что-то шепнул ему на ухо, мужичонка указал на заросли кустов. После этого они пошли в указанном направлении, пробрались через заросли, и их взорам открылся пустырь.

Чуть поодаль, посреди открывшегося пространства, были установлены двое самодельных ворот, обтянутых сеткой. На этом подобии футбольного поля десяток мальчишек возраста от семи до шестнадцати лет гоняли потрепанный, в нескольких местах заштопанный холщовыми нитками мяч. Щербатый подошел ближе, сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул. Пацаны прервали игру, щербатый поманил пальцем самого рослого из футболистов. Паренек что-то сказал своим и подбежал к ожидающим их визитерам.

Пожав щербатому руку, вопрошающе посмотрел на Зверева.

– Здорово, Оса, нас Алмаз прислал. Велел этого фраера с тобой свести, – сказал пареньку щербатый. – Дело у него к тебе!

– Что за фрукт? – поинтересовался Оса и сунул руки в карманы.

– Он, если что, мент!

– Ого! И на кой ляд мне с ментом бакланить? – фыркнул пацан.

– А на тот, что так Алмаз решил.

– Ну раз такое дело… Здрасьте, гражданин начальник! Чем, как говорится, могу?

Зверев подавил улыбку и спросил пацана:

– Я вообще-то не то чтобы от Алмаза… я скорее от Шамана пришел.

Паренек тут же выпрямился и вынул руки из карманов.

– Если от Шамана, то… Короче говори, что надо, гражданин начальник? За Шамана и я, и все мои завсегда горой.

Зверев снова подавил усмешку и с серьезным видом спросил:

– Это ведь ты первым Шаману сказал, что вляпался он по самое не хочу?

– Ну я.

– А как так получилось? Откуда ты чего узнал?

– Про убийство смоленского футболиста?

– Про него, про него.

Оса еще раз глянул на щербатого, тот кивнул, прикрыв веки.

– Я в тот вечер на дереве сидел, смекаешь, дядя?

– Ну так чего ж тут не смекать?

– Там у меня в Летнем саду свое местечко, самое козы́рное. С моего места все, или почти все, вокруг видать: и танцплощадку, и озеро, и «Колизей».

– Что за «Колизей»?

Паренек фыркнул:

– Ты че, дядя, не знаешь, что такое Колизей?

– Что такое Колизей, я знаю. Только настоящий Колизей в Древнем Риме находится, в нем в свое время гладиаторы бились.

– Во‐во… так оно и есть! Гладиаторов у нас, конечно, не водится, а вот бои случаются регулярно. Наши, бывает, конечно, и на самой площадке дерутся, но это обычно сразу же плохо кончается. Менты, чуть че, тут как тут. Поэтому те, кто посерьезней, прежде чем кулаками махать, в «Колизей» идут. «Колизеем» мы полянку за танцплощадкой называем. Там обычно все бои и проходят…

– Что за бои?

– Драки.

– Выходит, что именно в день убийства ваш Шаман со смоленским бился именно в «Колизее»?

– Точно.

– Сначала Шаман со смоленским, потом к ним все остальные присоединились?

– Так и есть.

– И ты на это с дерева смотрел?

Мальчишка сплюнул, сунул руку в карман, достал пачку «Казбека» и закурил. Зверев покачал головой, но строить из себя правильного дядьку не стал. Оса продолжал:

– Все видел, все наблюдал, хотел, конечно, поучаствовать, но не мог…

– Это почему?

– Нам, молодым, в мужскую драку лезть нельзя. Такие тут правила. Это Алмаз так решил, а Алмаз у нас в авторитете.

Зверев в знак одобрения кивнул.

– Правильно Алмаз решил, но сейчас не об этом. Так расскажешь, что ты в тот день видел?

– Расскажу, раз Алмаз велел. Да и для Шамана я завсегда рад расстараться. Случилось все из-за Олеськи. Шаман наш, хоть и что надо парняга, а бабы и не таким еще жизни ломали, вот так и тут. Сохнет Шаман по Олеське, а она тому и рада. Впрочем, это их дела, а я вроде бы как мал еще в такие дела лезть. Короче, драка началась сначала между тем вихрастым и Шаманом, а потом такое началось… Второй Сталинград. Месиво настоящее, чего и говорить. Потом менты появились, и весь народец тут же по щелям забился. В шесть секунд все испарились, как и не было никого. Ваши, стало быть, явились, а тут пустота. И вот тут-то один из ваших кричит: «Тут парня зарезали…»

– Где труп лежал? Ты его видел?

Оса хитро прищурился и помотал головой.

– Говорил я тебе, начальник, что место мое самое козырное?

– Говорил.

– А еще говорил, что с него почти все видно…

– Говорил, только не пойму, к чему ты клонишь.

– Многое с моего места видно, да не все.

– И что?

– А то, что есть место, которое с моего места не видно совсем. Это возле беседки, у кустов орешника.

– Так.

– Так вот тело этого Зацепина именно у беседки лежало. Когда ваши его нашли, когда нож возле мертвяка обнаружили, я уже с дерева слез и к беседке подобрался. Глаз у меня наметанный, а зрение, как у кошки. Наши говорят, что я и в темноте, как сова, все вижу. Короче, увидел я нож, который ваши на месте преступления нашли, и узнал его. Точно такой же у Шамана был… – Оса бросил окурок и вдавил его в землю носком ботинка.

– Ну да. Его Шаману тренер подарил. Дальше-то что?

– Побежал я к Шаману, все рассказал ему, а он дернулся так, стал по комнате рыскать. Я в это время у двери стоял. Он сумку свою вытряхнул, вещи перерыл и выругался. А потом и говорит мне, чтобы я домой шел. Я побрыкался малость, а потом ушел, как было велено.

Зверев нахмурил брови.

– Это все?

В глазах Осы сверкнул хитрый огонек.

– Все, да не все! – повторил паренек уже однажды сказанную фразу, выпятил грудь и с довольным видом скрестил руки на груди.

– Значит, чего-то ты не видел – того, чего другие видели?

– Точно!

– А кто видел?

– Малек видел!

– Кто такой Малек?

– Так… мелкий один.

– И что он видел? Где его искать?

– А не надо его искать, – Оса, так же как это недавно сделал щербатый, сунул пальцы в рот и свистнул. Мальчишки, которые все это время, позабыв о футболе, глядели на Осу и его гостей, тут же оживились. Оса указал на стоявшего крайним тощего паренька лет двенадцати в рваной майке и заляпанных глиной шортах. Оса поманил мальчишку, тот подошел.

– Вот! – с важным видом сообщил Оса. – Это Малек! Он вчера тоже на дереве сидел. Место у него, как сами понимаете, похуже моего, с него только часть танцплощадки видна, а про Колизей я уж и не говорю. Зато с него видно беседку и росшие возле нее кусты орешника. Так вот сегодня утром, после всей этой суматохи, Малек мне кое-что рассказал.

– И что рассказал?

Оса растянул губы в хитрющей улыбке.

– А то, что тебе, гражданин начальник, наверняка услышать интересно будет!

Утром прошел дождь, но свежее от этого не стало. Несмотря на распахнутое настежь окно, в кабинете начальника псковской милиции было все так же душно, а цветущая за окошком сирень вызывала не наслаждение, а жуткий зуд в носу. Кроме того, его язва, будь она неладна, в очередной раз дала о себе знать, и Корнев был уверен, что обострение случилось именно из-за того, что его самый несносный подчиненный Пашка Зверев решил устроить очередное гениальное разоблачение, никому при этом ничего заранее не разъяснив. Резь в боку была терпимой, но нудной и острой, поэтому Степан Ефимович то и дело потирал левую часть живота, цедил остывший чай и про себя что есть сил костерил Зверева.

По правую руку от Корнева традиционно восседал Кравцов. Следователя, который также был приглашен на совещание, судя по всему, нисколько не раздражали ни жара, ни ароматы, несущиеся с улицы. Однако Корнев прекрасно понимал, что Кравцов тоже не одобряет столь вызывающее поведение Зверя. Кравцов был хмур и сосредоточен и что-то помечал карандашом в своем кожаном блокнотике и делал вид, что все, что творится в кабинете Корнева, его вроде бы как не касается.

Помимо Корнева и Кравцова, на спектакль «одного актера», как называл сегодняшнее совещание сам Корнев, были приглашены еще двое: только что вернувшийся из очередного отпуска любимчик и правая рука Зверева старший лейтенант Веня Костин и сосед полковника – тренер псковского «Спартака» Егор Митрофанович Лопатин. Веня сидел, откинувшись на спинку стула, постукивал пальцами по столу и не выказывал особого волнения. Корнев же, глядя на молодого опера, лишь скрипел зубами. Степана Ефимовича так и подмывало расспросить этого молодца, который считался в управлении одним из самых перспективных оперативников и являлся учеником и любимчиком Зверева. Степан Ефимович косил на Веню пытливым взглядом, гадая про себя, знает ли этот «дикорастущий»[1] старлей, зачем они тут собрались и что задумал Зверев.

Лопатин устроился у стены. Сегодня он был еще более опрятен, следы похмелья на лице тренера по футболу напрочь отсутствовали. Когда накануне вечером Зверев по телефону попросил Корнева пригласить на эту летучку Лопатина, тот тоже сильно удивился, но возражать не стал и явился послушать то, что, как следовало ожидать, сумел откопать Зверев.

Когда Павел Васильевич, державший в руках небольшой пакет, наконец-то вошел в кабинет, все, кроме Кравцова, вздохнули с облегчением.

– Итак, здравия всем и прочее, прочее, – задорно пробасил Зверев, вынул из пакета два свертка и положил их на стол.

– Да ты никак с подарками явился, – не особо сдерживая раздражение, заявил Корнев.

– Это не подарки, и я не Дед Мороз, да и на улице у нас тоже не тридцать первое декабря! – весело сообщил Зверев.

– Ладно, не умничай. Показывай, что там у тебя, а то мы тут уже запарились совсем, – проворчал Корнев, взял со стола папку и стал обмахиваться ею как веером.

– Хорошо, давайте приступим к делу, – Зверев развернул первый пакет, и все увидели тот самый нож, который недавно Зверев показывал игрокам клуба «Труд». – Итак, товарищ тренер, узнаете этот нож?

Лопатин вздрогнул и нахмурил брови:

– Я же говорю, что не стану давать показания против Мишки!

– А напрасно. Вы ведь хотите помочь своему пареньку…

– Что? Помочь? Хочу ли я помочь?

– Вот именно!

– Ну если так… – Лопатин вопросительно посмотрел на Корнева, тот кивнул. – Да, это тот самый нож, который я подарил Шаману.

– Итак, сомнения в том, что этот нож принадлежит Ярушкину, думаю, ни у кого нет, – подытожил Зверев. – Как и в том, что именно этот нож был обнаружен возле тела Зацепина в луже крови. Более того, именно на этом ноже наши эксперты обнаружили отпечатки пальцев нашего Шамана.

– Вот те раз… Это что же получается? Я хочу сказать, что вы тут такое несете? Вы же сказали, что если я опознаю нож, то помогу Мишке, а сами топите его и топите! Да как же после этого всего…

Зверев сделал жест, призывая обескураженного Лопатина замолчать.

– Успокойтесь! И имейте терпение! – Павел Васильевич развернул второй пакет, и все увидели еще один нож, отдаленно напоминающий первый. – А вот второй нож, на котором нет ни следов крови, ни отпечатков Ярушкина. Это уже подтвердили наши эксперты, равно как и то, что на втором ноже есть другие отпечатки – принадлежащие ребенку.

– Тогда зачем ты его нам принес? – спросил Корнев.

– Затем, что у меня есть все основания утверждать, что именно этим, вторым ножом и убили Аркадия Зацепина.

– Хочешь сказать, что Зацепина убил ребенок?

– Нет, не ребенок. Обратите внимание. Оба ножа имеют примерно одинаковую длину лезвия и оба «самоделки». Эксперты подтвердили, что данный нож по своим параметрам мог бы оставить такую же рану, какую мы обнаружили на теле убитого футболиста.

– Это понятно. А теперь говори, где ты взял этот нож и почему считаешь, что именно этот нож является орудием убийства?

– Объясню. Только сначала я хочу вас кое с кем познакомить.

Зверев подошел к двери и впустил в кабинет мальчишку лет тринадцати в синей футболке и шортах.

– Знакомьтесь – это Ленька Цугаев, он же Малек!

Мальчишка с высокомерным видом оглядел присутствующих и без приглашения развалился на кожаном диванчике как раз под портретом Сталина.

– Меня ты представил, дядя Паша, а корешей своих чего же не назвал! Кто они такие? Давай уже, говори, кто тут у вас за пахана? – Малек высморкался в пальцы и вытер их о диван.

Брови Корнева поползли вверх.

– Ты кого мне сюда привел?

Малек тем временем, нисколько не испугавшись, указал на Корнева пальцем.

– Я так и подумал, что этот! Вон как щеки дует, сразу видно, важная птица.

Зверев подошел к Мальку и отвесил ему подзатыльник:

– А ну не борзей! Если и впрямь хочешь Шаману помочь, говори дело, а не демонстрируй нам свое дурное воспитание…

– Че это оно дурное?

– Цыц! Кому говорят!

– Цыц-цыц… Будешь меня бить, я могу и обидеться. А еще часы не отдам.

– Какие часы?

– А вот эти! – мальчишка вынул из кармана наручные часы и помотал ими, держа за ремешок.

Зверев схватился за запястье и рассмеялся:

– Ах ты, шкет! Когда успел?

Майор вырвал у мальчика часы и надел их на руку.

Малек в ответ показал Звереву язык.

– Ладно! Некогда мне тут у вас засиживаться! Спрашивайте, что вас интересует, да я пойду, а то меня мамка искать станет.

вечером, в день убийства Зацепина…

Димку Тишкова, когда он зашел домой, чтобы попить водички, мать заперла в комнате и больше не пустила на улицу. Женьке Михееву тоже велели остаться дома и всю ночь сидеть с младшей сестрой – маленькой пятилетней врединой с курносым носиком, похожим на пуговку. Таким образом, после выбывания из рядов двух приятелей мальчишки остались вчетвером. Помимо Леньки и Осы после прошедшего днем провального футбольного матча «Спартака» в Летний сад поглазеть на вечерние танцы явились Юрка Сорокин и Темка Жуков по прозвищу Шишок.

Как это обычно бывало, они собрались в беседке у пруда, выкурили одну «беломорину» на всех и, пробравшись к ограждению, заняли свои места на деревьях. Оса, как старший и заправила всей их малолетней своры, занял свое излюбленное место на самом толстом вековом тополе, как раз напротив крытого помоста, где по праздникам играл оркестр и выступали спортсмены и танцоры. Сегодня игры оркестра не планировалось, никто выступать не собирался, однако, когда вся их удалая четверка направилась к своим местам, из старого репродуктора заиграла музыка, и Клавдия Шульженко запела своего задорного «Дядю Ваню».

Ленька к началу мероприятия своевременно взобраться на свое место не успел, так как ему пришлось подставлять плечо самому низкорослому из их компании Шишку и подсаживать его до первого сука. Пока Шишок снимал обувь, лез на дерево и ловил брошенные ему Мальком ботинки, Шульженко уже допевала третий куплет. Когда Ленька наконец-то добрался до своего места на дереве, из репродуктора уже доносилась следующая песня.

Устроившись поудобнее, Ленька отломил от дерева ветку и стал отгонять ею комаров. Подсаживая Шишка на дерево, он окоря́бал кисть и сейчас, глядя на площадку, то и дело лизал и потирал ободранное место. С места, где он сидел, Леньке открывалась лишь часть площадки, где парни и девушки кружились парами, смеялись и косили друг на друга глазки.

Ленька знал, что сегодня здесь будет их сосед и приятель Осы – Мишка Шаман, которого во время матча удалили с поля за драку. Помимо Мишки, как сказал Оса, сегодня здесь будут и остальные «спартаковцы», а еще, очень возможно, сюда должны будут прийти и сегодняшние победители товарищеской встречи – футболисты смоленского клуба «Труд». «Если эти смоленские сюда явятся, Шаман наверняка что-нибудь устроит, – потирая руки, заявил Оса. – Вы же все видели его лицо, когда он уходил с поля после того, как судья его удалил! Уж я‐то Шамана знаю!»

Оса был единственный из их ватаги, кто регулярно общался не только со «старшаками» из их школы, но и со взрослыми парнями, в том числе и с самим Шаманом. Шаман был настоящей гордостью их района, так как играл в «Спартаке», и не просто играл, а, как частенько говорил Оса, творил на поле настоящие чудеса. Леньке сегодня очень хотелось посмотреть на то, что сегодня будет здесь происходить, но он понимал, что со своего места сможет увидеть не так уж и много. Когда Леньке наконец-то удалось увидеть нескольких спартаковцев, он оживился. Когда же в поле его зрения попал и сам Шаман, сердце Леньки радостно затрепетало. Потом удача от него отвернулась. Несколько раз ему попадались кружившие с местными девчонками смоленские футболисты, один раз он увидел Маркина и Трофимова из «Спартака», после этого задорная музыка сменилась на медленную, и Ленька заскучал. Прихлопнув ладонью успевшего напиться его кровью жирного комара, паренек обернулся и посмотрел в сторону пруда.

На небе не было ни одной звездочки, и лишь одинокая мутно-белая луна отражалась в темной глади небольшого пруда. Мосток, беседка, увитая засохшим плющом, привязанная к пирсу лодка – все это было таким привычным и скучным, что Ленька уже было подумал слезть с дерева и поискать местечко получше, как вдруг его внимание привлекли две темные фигуры, внезапно появившиеся из кустов и направившиеся в сторону беседки. Ленька напряг зрение и подался вперед, едва не свалившись при этом со своего наблюдательного поста. Двое остановились возле беседки и стали что-то обсуждать.

Так как расположенный неподалеку фонарь не горел, Ленька не мог видеть лиц уединившихся людей, но, судя по фигурам и походке, это были мужчины. Один из них как будто скучал – он стоял неподвижно, держа руки в карманах, и почти не двигался. Второй же то и дело переминался с ноги на ногу, садился и вставал, при этом время от времени размахивал руками. Так продолжалось около десяти минут, потом Ленька услышал шум и крики, но раздавались они со стороны местечка, которое все местные называли «Колизеем». Подобные звуки Леньке приходилось слышать не раз. Все-таки Оса был прав! У танцплощадки началась драка.

Ленька хотел было уже спрыгнуть на землю и именно оттуда поглазеть на драку, но напоследок все же посмотрел в сторону беседки и застыл. В тот самый момент, когда один из незнакомцев, тот самый, что вел себя беспокойно и суетился, повернулся в сторону «Колизея», его только что скучавший собеседник словно ожил и рванулся вперед. Он схватил своего собеседника за шею и прижал к себе. Первый дернулся и стал оседать на землю. Ленька замер и вцепился обеими руками в ствол дерева. Тем временем шум со стороны «Колизея» усилился. Крики стали громче, но Ленька продолжал наблюдать за тем, что творилось у беседки. Когда первый незнакомец рухнул на землю, второй подхватил его под руки и потащил в кусты. Двое исчезли в кустах, а Ленька все еще не покинул своего «поста».

Спустя несколько секунд второй вышел из кустов и огляделся. В «Колизее» все еще дрались. Незнакомец подбежал к пруду, бросил что-то в воду и ринулся к месту, где все еще раздавались крики и ругань. Ленька соскочил с дерева, в этот момент раздались свистки милиционеров.

Мальчишка закончил рассказ, Зверев обнял его за плечи, пригнулся и что-то прошептал на ухо. Малек похлопал майора по плечу и кивнул. После этого Зверев вызвал по телефону помдежа. Когда прибывший по зову старший лейтенант вышел из кабинета, чтобы сопроводить Малька до выхода, Зверев оглядел присутствующих, а Корнев достал платок и вытер им вспотевший лоб.

– Ты хочешь сказать, что наш убийца выбросил нож в пруд, а мальчишка его нашел?

– Совершенно верно, – ответил Зверев.

– Ну и прохвост! Не завидую я его родителям!

– У него только мать, отец не вернулся с войны. Впрочем, это к делу не относится. А теперь пора выстроить всю цепочку преступления.

– Давай-давай, выстраивай.

– Итак, теперь я берусь утверждать, что Зацепин был убит не в драке и не случайно. Кто-то, пока мы не знаем, кто именно, заранее спланировал это убийство. Зная о том, что Ярушкин носит в своей сумке подаренный ему тренером нож, наш злоумышленник решил украсть у Шамана нож, о существовании которого не знал только ленивый.

– И где же он мог его украсть?

– В раздевалке? В перерыве или после матча, когда футболисты ходят в душ, – тут же сделал предположение Костин.

– Совершенно верно! – Зверев щелкнул пальцами. – Наш убийца выбрал момент, когда возле шкафчика Михаила Ярушкина никого не было, и вытащил из сумки Мишки нож, стараясь не стереть с него отпечатки владельца.

– И как он мог это сделать? – спросил Корнев.

– Например, взял его за лезвие носовым платком и положил в какой-нибудь пакет, – предположил Костин.

– Вот именно, – продолжал Зверев. – Носовым платком или полотенцем! Сделать это убийце было не слишком сложно, тем более что шкафчики не запираются.

– А раздевалка?

– Вчера по моему распоряжению наш опер Шура Горохов посетил стадион «Локомотив» и его подсобные помещения. Вахтер, дежуривший в тот день, уверил меня, что в день убийства Зацепина в раздевалку никто из посторонних не входил.

– Подождите! Получается, нож мог украсть либо я, либо кто-то из моих ребят? – уточнил Лопатин.

– Именно так. Исходя из этого, мы и составим в дальнейшем список подозреваемых.

– Очень интересно, и что же случилось потом?

– Когда игроки обеих сборных собрались на танцы, наш злодей уже подобрал похожий по форме нож и отправился в Летний сад. Имея в своем арсенале не один, а целых два ножа. Каким-то способом злоумышленник выманил Зацепина с танцплощадки и увел в беседку, где не горели фонари. Когда в «Колизее» началась драка, злодей ударил Зацепина вторым ножом, а первый, с отпечатками Ярушкина, бросил возле упавшего тела. На снимках, сделанных на месте убийства, отчетливо видно, что нож, подброшенный убийцей, лежал в луже крови, так что все указывало на то, что убийство было совершено именно первым ножом, принадлежащим Ярушкину, а вовсе не вторым. Сделав свое черное дело, убийца тщательно стер кровь и свои отпечатки со второго ножа и бросил его в пруд, где его и нашел наблюдавший за всем происходящим непутевый Ленька.

Гостиница «Турист», в которой проживала прибывшая в город смоленская команда, располагалась в десяти минутах ходьбы от стадиона «Локомотив». Зверев подошел к зданию с массивной железной дверью. Над дверью висела табличка – «Добро пожаловать», по бокам стояли две чугунные урны.

Войдя в не особо просторный холл, Павел Васильевич тут же уткнулся в стойку администратора, за которой сидела пышная женщина неопределенного возраста, с ярко накрашенными губами и «шестимесячной» завивкой. На женщине было надето синее декольтированное платье, в ушах висели массивные серьги из темного янтаря. На табличке, стоявшей на стойке, висела еще одна, гораздо менее дружелюбная табличка – «Мест нет!». Женщина сидела, слегка откинувшись назад, и небрежно перелистывала журнал «Mode und Schnitt»[2]. Увидев Зверева, администраторша окинула посетителя с ног до головы изучающим взглядом, тут же убрала журнал в тумбочку и слащаво улыбнулась.

– Желаете заселиться? Какой номер желаете? Одноместный… или, быть может, вы не один?

Зверев указал на стоявшую на стойке табличку:

– А как же табличка?

Женщина махнула рукой и тут же убрала табличку под стойку.

– Забыла убрать. У нас сегодня футболисты уезжают. Целая команда, так что через час-другой мест будет хоть отбавляй.

Зверев сунул руку во внутренний карман пиджака и замер.

– Я слышал, у вас тут проживают игроки смоленского клуба «Труд», речь ведь идет о них?

Женщина пожала плечами.

– «Труд», «Работа»… Может, еще как-то, не знаю. Я не увлекаюсь футболом.

– А футболистами вы интересуетесь? – с усмешкой спросил Зверев.

Женщина поправила прическу и вытянула шею.

– Что вы имеете в виду?

Павел Васильевич вынул руку из кармана пиджака и предъявил администраторше удостоверение.

– Майор Зверев. Псковское управление милиции. Подскажите, пожалуйста, в каком номере проживает тренер смоленской команды товарищ Жбанов Александр Александрович.

Женщина опешила, но тут же взяла себя в руки.

– Вообще-то мы не даем посторонним сведения о наших постояльцах.

– Я не совсем посторонний, – Зверев постучал «корочками» по стойке.

– Ну, да… ну, конечно! – женщина вынула из тумбочки журнал, заглянула в него и сообщила: – Жбанов Александр Александрович… Номер триста двенадцать, третий этаж.

– Это одноместный номер?

– Да.

– Большое спасибо!

Зверев сделал пару шагов к лестнице и обернулся:

– А Аркадий Зацепин в каком номере?

Женщина ойкнула:

– Зацепин? Так убили же его!

– Да я уже в курсе. Как вы думаете, зачем я сюда пришел?

Женщина замахала руками.

– Ну да, ну да! – администраторша снова уткнулась в журнал. – Вот! Аркадий Михайлович! У него двести первый номер… был!

– А этот номер какой?

– Двухместный!

– То есть с Зацепиным жил еще кто-то из футболистов?

Женщина снова ткнула пальцем в журнал.

– Вот: Иван Александрович Величко.

– Он еще не съехал?

– Должен быть в номере.

Учтиво раскланявшись, Зверев прошел к лестнице и взбежал на второй этаж. Павел Васильевич постучал в двести первый номер. Открывший дверь Величко, вихрастый розовощекий мужчина под тридцать лет, встретил оперативника в халате и в тапочках. Увидев Зверева, Величко поморщился, он определенно узнал Павла Васильевича.

– Вы? Опять будете задавать вопросы? Мы ведь сегодня съезжаем.

– Я ненадолго!

– Что ж, входите.

Зверев вошел в номер и увидел две застеленные кровати и лежавший на одной из них чемодан. Павел Васильевич не стал садиться и сразу же перешел к делу:

– При нашей первой встрече я спрашивал в основном про нож и про драку, на этот раз меня интересует нечто другое. Вы поселились с Зацепиным в одном номере случайно или вы с ним дружили и попросили поселить вас вместе?

Величко помотал головой.

– Вот еще, скажете! Просто так совпало, вот и все.

– Судя по всему, вы были не особо довольны тем, что вас поселили вместе?

– А кто бы на моем месте был бы доволен? Наш Аркаша был еще тот фрукт! У него, судя по всему, вообще друзей не было.

– Вредный был?

– Да нет. Просто он смурной какой-то! Он ни с кем из ребят дружбу не водил, ни с кем, кроме тренера, особо не общался.

– Вон оно что! Значит, общался он преимущественно со Жбановым?

– Да, и довольно часто.

– А как вы думаете, что их могло объединять помимо футбола?

– Этого я не знаю. Однажды Жбан привел Зацепина в клуб и просто объявил, что это новый игрок, вот и все.

– А в день смерти Зацепина вы ничего странного в его поведении не отмечали?

Величко задумался.

– С утра не заметил, а вот во время игры…

– Так-так, продолжайте.

– Аркаша наш, он ведь, по мнению большинства членов команды, далеко не самый сильный игрок. Нет, дело-то свое он знает, но из-за характера своего частенько всем путал карты. Футбол – это ведь командная игра, в ней важно взаимодействие, взаимопонимание, а Аркаша самый настоящий бирюк. И чего в нем наш Жбан нашел, не понимаю.

– Да, это интересно.

– А в день его убийства, что уж греха таить, он совсем плохо играл, да еще и правило так грубо нарушил…

– Имеете в виду, когда сбил Ярушкина?

– Ну да. Слишком уж он откровенно его по ногам саданул. Я считаю, что так делать нельзя, поэтому правильно Ярушкин ему врезал. Одним словом, в тот день Аркаша рассеянный какой-то был и чуть всю игру нам не испортил. Спасло нас лишь то, что спартаковцы пенальти не забили. А если уж честно, и то, что Ярушкина с поля удалили. Играет он как заведенный, набил бы он нам голов, если бы не эта стычка с Аркашкой.

Зверев нахмурил лоб.

– Ну что ж, с игрой понятно, а после игры?

– Мы выиграли, поэтому Аркашу за его оплошность никто винить не стал! А тренер даже что-то утешительное сказал, а он в ответ только огрызнулся.

– А раньше огрызался?

– В том-то и дело, что нет! Тихушник был, а тут словно его пчела ужалила! Пришли в номер, и он давай по комнате ходить! То в окошко заглянет, то к двери подойдет. Метался, метался, потом на кровать упал. Я его спрашиваю, что случилось, а он только рукой махнул, тут же вскочил и из номера выбежал.

– И куда пошел? – оживился Зверев.

– Когда он выбежал из комнаты, я тут же к окошку подошел. Ждал, думал, он из гостиницы выйдет, а он не выходит и не выходит. Потом гляжу, вернулся. Вошел такой возбужденный и снова на кровать упал.

– А сколько времени он отсутствовал?

– Минут пятнадцать. И где он был, раз из гостиницы не выходил, ума не приложу.

Зверев нахмурил брови, задумался:

– А где у вас тут ближайший телефон?

– На первом этаже у стойки администратора.

– А другие телефоны в гостинице где?

– Других я не видел. Думаете, он звонить ходил?

– Очень может быть.

Поблагодарив футболиста за беседу, Зверев покинул двести первый номер и спустился на первый этаж. Администраторша снова листала свой журнал. Увидев Зверева, тут же поинтересовалась:

– Уже уходите?

Зверев не ответил и указал на стоявший на стойке телефон:

– Это ваш единственный телефон?

Женщина отложила журнал и встала со стула.

– Нет, не единственный. Есть еще один аппарат, в комнате сторожа.

– Скажите, в день смерти Зацепина вы здесь дежурили?

Глаза администраторши сузились, она поправила прическу.

– Я.

– Я уверен, что Зацепин кому-то звонил. Скажите, он звонил с этого телефона?

– Нет.

– А со второго звонил?

– Для посетителей предусмотрен только этот телефон. В комнату сторожа посторонним вход запрещен… – Глазки женщины забегали, она снова поправила волосы.

– Тем не менее вы все-таки впустили Зацепина в комнату охраны и дали ему возможность позвонить оттуда. Он вам за это заплатил?

– Что вы такое говорите?

– Не врите мне, дело очень серьезное, речь идет об убийстве. Он вам заплатил! Сколько?

Плечи женщины опустились, а лицо скривилось так, точно она проглотила лимон.

– Двадцать пять рублей. У меня сложное материальное положение…

– Как вас зовут?

– Ткачева!

– Это фамилия, а я спрашиваю ваше имя!

– Ткачева Ираи́да Григорьевна, – женщина с обреченным видом опустилась на стул. – Вы доложите о случившемся моему начальству?

– Я так понимаю, что вам бы этого не хотелось? – Зверев оскалился и перешел на более мягкий тон.

– Разумеется, не хочу!

– Тогда расскажите о Зацепине подробно. О чем вы с ним говорили, как он себя вел?

Женщина пожала плечами и наморщила лоб.

– Ну, подошел он, позвонить, говорит, нужно. Я ему на этот телефон указываю, а он спрашивает: «А другого телефона нет?» Я ему – «нет». Смотрю, а он мне четвертак протягивает. Я ведь не хотела его туда пускать, а он сказал, что у него разговор конфиденциальный, и буквально сунул мне в руки деньги. Сказал, что ему бы без посторонних нужно с женой пообщаться…

– Насколько я знаю, Зацепин был не женат!

– Женат, не женат. Мне-то какое дело? Сторож наш, Василий Макарыч, как раз отлучился, вот и пустила я этого Зацепина в его комнату. Думаю, чего уж тут такого страшного? Пусть поговорит.

– Долго он говорил?

– Минут десять.

– А о чем он говорил, не слышали?

– Не имею привычки совать нос в чужие дела, тем более личные!

Зверев слащаво улыбнулся, но голос его стал жестче:

– Ираида Григорьевна, мы же с вами договорились, что все мне расскажете. Все, слышите? В противном случае…

Зверев выждал паузу, Ираида Григорьевна обернулась и понизила голос:

– Ну, хорошо, кое-что я слышала! И точно знаю, что звонил он не женщине.

– А кому?

– Мужчине.

– Как вы это поняли?

– Я слышала, как этот, кого убили, несколько раз назвал своего собеседника летуном!

– Летуном?

– Когда Зацепин зашел в комнату охраны, он закрыл за собой дверь, и я могла его слышать только тогда, когда он повышал голос.

– Он часто повышал голос?

– Только один раз, и в этот раз он почти кричал.

– Что?

– Я слышала, как он прокричал: «Довольно, Летун! За свои поступки нужно отвечать. Я сполна поплатился за все, теперь настал твой черед!»

Тренер клуба «Труд» Александр Александрович Жбанов по прозвищу Жбан с виду оказался полной противоположностью своему псковскому коллеге. Кареглазый, скуластый – несмотря на то что Александру Александровичу, по данным следствия, было за пятьдесят, этот наставник футбольного сообщества выглядел чуть более чем на тридцать. Выше среднего роста, подтянутый и мускулистый. Когда Зверев явился в триста двенадцатый номер, тренер смоленского клуба был одет в спортивные брюки и майку и тоже паковал вещи. Впустив к себе гостя, Александр Александрович тут же надел рубашку, пиджак и повязал галстук. После этого, точно опомнившись, Жбанов предложил гостю стул и усмехнулся:

– Я слышал, что этого шустрого малого, который чуть не украл у нас победу, отпустили. Признаюсь, я этому даже рад. Талантливый мальчишка, жаль будет, если его посадят.

– А вы не думаете, что его место с легкостью может занять кто-нибудь из ваших игроков? Или вы.

– Я?

– А почему бы и нет? – Зверев решил не посвящать Жбанова в детали расследования. – Ярушкину просто изменили меру пресечения! Подозрения с него пока что не сняты, так же как и в отношении всех ваших игроков, и в отношении вас в том числе.

Жбанов приглушенно хмыкнул.

– Меня обвинить будет непросто.

– Это почему?

– Я не ходил на эти танцы, черт бы их побрал! Это многие смогут подтвердить.

– Кто, например?

– Администратор гостиницы. Мои соседи по номеру – тут за стеной живет пожилая пара, супруги приехали полюбоваться красотами вашего города и побродить по историческим местам, и вечером они видели меня в гостинице.

Зверев надрывно рассмеялся.

– Администратор гостиницы может и соврать, если ей дать четвертак. У нее сложное материальное положение. А ваши любители истории… Они ведь не сидели с вами весь вечер и не играли с вами, скажем, в лото или еще во что-нибудь.

Жбанов нахмурил брови и нервно потер подбородок.

– Да перестаньте же. Вы что, и в самом деле меня подозреваете?

Зверев встал и подошел к окну. Перед верандой, поставив чемоданы и сумки на землю, уже стояли несколько игроков смоленской команды. Зверев стал вспоминать: Карасев, Рузов, братья Черенковы… Павел Васильевич резко повернулся.

– Буду с вами честен. Вы не первый подозреваемый в убийстве Зацепина. Пока не первый, но это лишь потому, что я еще не опросил всех и не выяснил мотивы. Да-да, мне нужны версии и мотивы!

– Что за мотивы? – Жбанов тоже встал, подошел к кровати, на которой лежал раскрытый чемодан, и стал укладывать в него форму и дождевик. Зверев отметил, что Жбанов старается не смотреть ему в глаза.

– Зацепина убили не случайно, – продолжил майор. – Убийца готовился, тщательно продумал преступление и совершил задуманное. Это я знаю точно, а раз так, то у него был мотив для убийства. Так что, если хотите снять с себя подозрения, а одновременно и помочь мне разоблачить убийцу, помогите мне.

– И что же я должен сделать?

– Сказать то, что, судя по всему, вы от меня скрываете.

– С чего вы взяли, что я что-то скрываю?

– Зацепин был одиночкой. В команде у него не было друзей. Он был молчун и тихушник, а это означает, что его не любили. Однако взяли его к себе в команду и принимали его таким, каким он был! Вопрос: почему? Зацепин был неплохой игрок, но он не Ярушкин – настоящий гений футбола. Зацепин обычный, пусть и неплохой, но довольно средний игрок, которого не любили и который, в зависимости от настроения, мог подвести команду. Но вы его взяли и, как выяснилось, были, пожалуй, единственным из представителей вашего клуба, с кем Зацепин общался.

– Общался, потому что я тренировал его. Это моя работа, в конце-то концов! – Жбанов заметно нервничал, хотя и пытался скрыть это изо всех сил. Он наконец-то закончил сборы, застегнул чемодан и взял его за ручку. – Простите, мне и впрямь нужно спешить, меня уже ждут. К тому же я не хочу опоздать на поезд.

– Во сколько у вас поезд?

– В три сорок пять!

Зверев посмотрел на часы и уселся в кресло.

– Сядьте! Время у вас еще есть, – приказал майор и указал на кровать.

– Но как же так… – дрожащим голосом поинтересовался Жбанов, но тем не менее поставил чемодан на пол и сел.

– Почему вы держали Зацепина в команде, он ведь, по мнению большинства, звезд с неба не хватал?

– Почему же, довольно неплохой был игрок…

– Товарищ тренер, вы свое же время тянете. Что вас связывало с Зацепиным? Если честно ответите на вопрос, может быть, еще и успеете на свой поезд.

Жбанов сглотнул, нервно потер подбородок.

– Ну, хорошо…

г. Смоленск, апрель 1946‐го…

Росшие по обеим сторонам деревья, похожие на паучьи лапы, мрачно нависали над головой. Ветер задувал за воротник, заставлял глаза слезиться, как бы подсказывая, что нужно поспешить, но Жбанов шел медленно, еле-еле передвигая обмякшие от волнения ноги. Он обходил лужи, всякий раз замедлял ход, когда перед ним появлялась покрытая талой водой наледь. На перекрестке Дзержинского и Моховой он остановился перед светофором и простоял минут пять перед перекрестком, вспоминая вчерашний день.

Когда накануне вечером в дверь постучали, супруга Жбанова Раиса только что пожарила картошку и спустилась в подвал за маринованными грибочками, именно поэтому ему пришлось оторваться от журнала и самому открыть дверь. Увидев на пороге молодого мужчину в серой шинели с васильковыми петлицами, Жбанов на мгновение потерял дар речи и выдохнул лишь тогда, когда гость четко, по-военному козырнул и спросил:

– Жбанов Александр Александрович?

– Он самый, – промямлил Жбанов и непонятно зачем оскалился.

– Получите и распишитесь! – гость протянул сложенный пополам лист бумаги.

– Что это?

– Повестка. Вам предписано завтра к одиннадцати часам явиться в здание Управления МГБ по указанному адресу. Вот! – посыльный протянул ручку и еще один листок, на котором Жбанов тут же расписался.

– Простите, но у меня завтра тренировка!

– Придется ее перенести, – гость убрал подписанный листок в висевший у него на боку планшет, снова козырнул и, стуча по ступенькам новенькими яловыми сапогами, спустился по лестнице.

Прежде чем уснуть, Александр Александрович долго ворочался в постели, за что выслушал кучу нелестных эпитетов от супруги, которой он так и не сказал, кто и зачем их этим вечером посетил.

Сейчас, когда Жбанов наконец-то перешел улицу, миновал площадь и вошел в серое трехэтажное здание Управления областного Министерства госбезопасности, он остановился возле сидящего у турникета молодцеватого детины в кителе и фуражке с малиновым околышем.

– Вы по какому вопросу, товарищ? – сухо поинтересовался тот.

– Вот! – Жбанов достал врученную ему накануне повестку.

Дежурный тут же поднялся, снял трубку и кому-то сообщил:

– Прибыл гражданин Жбанов к товарищу Ермакову. Пришлите сопровождающего.

Через некоторое время на КПП прибыл еще один сотрудник с сержантскими погонами и сопроводил посетителя на второй этаж. Жбанов успел успокоиться, однако все еще терялся в догадках, зачем его вызвали.

Когда они подошли к двери с надписью «Начальник Управления МГБ по Смоленской области подполковник госбезопасности Н. В. Ермаков», Александра Александровича снова пробила дрожь. Сопровождающий постучал, открыл дверь и впустил гостя в кабинет, сам же остался снаружи.

Кабинет главного чекиста области был просторным, но скромно обставленным. Стандартный набор – стол, диван, пара шкафов и сейф, вмонтированный в стену. Вставленный в золоченую рамку портрет Сталина и бронзовый бюст Владимира Ильича Ленина смотрели на всякого входящего в кабинет с двух сторон – один со стороны стены, а второй – с зажатого двумя креслами серванта. Сам же хозяин кабинета, плотный скуластый мужчина с черными вьющимися волосами, был облачен в строгий приталенный костюм, белую рубашку и полосатый галстук, завязанный виндзорским узлом. Когда Жбанов вошел, Ермаков поднялся, протянул вошедшему руку и учтиво предложил гостю сесть на диван.

– Здравствуйте, товарищ Жбанов! Очень рад, что вы все-таки нашли время посетить мой кабинет и даже отменили ради этого тренировку, – с улыбкой начал подполковник, чем не на шутку удивил все еще робеющего гостя.

– Как же я мог не явиться, – Жбанов достал из кармана платок и вытер им вспотевший лоб. – Тем более что повестка…

– Ах да, – Ермаков негромко рассмеялся. – Извините, что пришлось вас вызвать так официально. Мне, конечно, стоило самому к вам приехать, но я все-таки человек занятой, так что уж извините, что воспользовался своим служебным положением. Кстати, хотите чаю?

– Нет-нет! Спасибо!!! – не сказал, а выкрикнул Жбанов и снова обмакнул лоб платком, несвойственная людям столь высокого ранга любезность Ермакова очень сильно пугала Александра Александровича.

– Ну что ж, раз так, то давайте сразу же перейдем к делу!

– Да-да, я вас слушаю, товарищ подполковник!

– Насколько я осведомлен, вы являетесь старшим тренером клуба «Труд», игроки которого, как мне известно, по праву считаются одними из лучших в области!

Жбанов кивнул и выдохнул:

– Надеюсь, что это так. Вы увлекаетесь футболом?

Ермаков поморщился:

– Честно говоря, не особо. Для этого у меня просто нет времени.

– Тогда зачем же я здесь?

Ермаков встал. Жбанов попытался сделать то же самое, но начальник госбезопасности остановил гостя жестом.

– Сидите-сидите! – Ермаков подошел к столу. – Вы спрашиваете – зачем? Видите ли… я хочу попросить вас о маленькой услуге.

Сан Саныч все же поднялся, и Ермаков на этот раз не стал его удерживать.

– Что за услуга? – тренер снова напрягся.

– Для начала я хотел бы вас кое с кем познакомить, – Ермаков снял трубку одного из трех телефонов, стоявших на его столе, и властно приказал: – Пригласите Аркадия!

В кабинет вошел рослый и жилистый мужчина в свитере и темных брюках. Ермаков подошел к вошедшему и, поддерживая его под руку, подвел ко все еще недоумевающему Жбанову.

– Познакомься, Аркадий! Это лучший тренер Смоленщины товарищ Жбанов. Я тебе о нем уже рассказывал.

Вошедший протянул Жбанову руку, и тот удивился, насколько крепким было рукопожатие незнакомца.

– Здравствуйте! Меня зовут Аркадий Зацепин, – представился мужчина.

Жбанов смотрел на незнакомца с интересом: темные круги под глазами, потрескавшиеся губы, опустошенный взгляд – на лице Зацепина отчетливо просматривались все признаки сильного истощения. Жбанов прищурился, и у него тут же возникло ощущение, что он уже где-то видел этого доходягу. Ермаков подал вошедшему стул, дал такой же Жбанову, и они оказались друг напротив друга. На этот раз Ермаков занял свое место за столом, и его взгляд как-то быстро потускнел, и в глазах мелькнул стальной блеск.

– Ну что ж, теперь, когда вы познакомились, я думаю, что пора перейти к делу. Я хочу, чтобы вы взяли этого человека в свою команду.

– Что? – опешил Жбанов.

– Аркадий должен играть в вашей команде! Он этого страстно желает, а значит, этого желаю и я!

Жбанов повернулся к Ермакову, не веря своим ушам.

– Простите, но он хоть играть-то умеет?

– До войны я играл за местный клуб «ДКА»[3], – сухо сообщил Зацепин. – И, по мнению моего бывшего тренера, играл довольно неплохо.

Жбанов нахмурил брови и подался вперед. Ну, конечно! Так вот где он видел этого парня! Тогда сам он еще не работал тренером, а играл за смоленское «Динамо». В тридцать седьмом «ДКА» был у всех на слуху, так как занял второе место в группе «Г» на первенстве СССР. Жбанов оживился, но, глядя на сидевшего напротив молодого мужчину, засомневался.

– Играл за «ДКА»… в тридцать седьмом… Ну, конечно, я вас помню!

– Вот и отлично! – воскликнул Ермаков. – Я просто уверен, что Аркадию найдется место в вашей команде и он станет одним из лучших ваших учеников!

Жбанов сомневался. У парня был такой вид, словно он только что вернулся из блокадного Ленинграда.

– Простите, товарищ подполковник! А мы могли бы поговорить с вами наедине? – уточнил изумленный тренер.

– Аркадий, выйди! – тут же приказал Ермаков.

Когда Зацепин вышел и они остались вдвоем, Жбанов сухо сказал:

– Я возьму вашего паренька, но только при одном условии.

– Что за условие?

– Вы должны мне сказать, почему этот ваш Аркадий так выглядит и почему вы хлопочете за него.

Жбанов, дивясь собственной смелости, внезапно нахлынувшей на него, продолжал сверлить подполковника взглядом. Улыбка с лица Ермакова спала, он отошел в сторону, некоторое время размышлял и вдруг резко обернулся:

– Ну что ж, раз вы на этом настаиваете, то я кое-что расскажу, но пообещайте, что не станете делиться полученной от меня информацией с командой и еще с кем-либо.

– Да, разумеется.

– Аркадий Зацепин в сорок втором был осужден по пятьдесят восьмой. Он добровольно сдался органам, тем не менее получил срок. Совсем недавно он освободился.

Жбанов с удивлением воскликнул:

– И зачем же вы помогаете этому человеку?

– Потому что он пострадал незаслуженно. Кроме того, я, и не только я, обязан ему жизнью.

Закончив рассказ, Жбанов опустил голову и словно бы забыл, что ему нужно спешить на вокзал.

– Вам известно, за что конкретно осудили Зацепина? – уточнил Зверев.

– Все, что я знал, я вам рассказал.

Жбанов словно очнулся ото сна и подошел к окну. Под окнами уже стояли все игроки клуба «Труд», часть футболистов уже уселись в ожидавший команду автобус. Увидев в окошке своего тренера, стоявшие под окном стали махать руками.

– Теперь я могу ехать? – поинтересовался тренер смоленского клуба.

– Вы знаете, как вас называют ваши футболисты?

– Простите, не понял!

– Вы знаете свою кличку – ту, которую вам дали ваши игроки? Знаете, как вас зовут за глаза?

Жбанов рассмеялся:

– Ах вон вы о чем. Конечно, знаю, для них я Жбан! Эти балбесы и в глаза меня так иногда называют. Дети… ну честное слово!

– Это хорошо, что знаете!

– Почему?

– Потому что раз это так, то вы должны знать и все остальные клички членов вашей команды!

– Разумеется! Михальченко зовут Михалычем; Карасева – Карасем; Кобзина все называют Трактористом – он у нас деревенский, в молодости на тракторе землю пахал, а Зацепина называли Хмурым. – Жбанов нервно поглядывал на часы. – Мне перечислять все клички моих ребят или этих хватит?

– В вашей команде есть кто-то, кого называют «Летун»? – спросил напоследок Зверев.

– Летунов у нас нет.

– Уверены?

– Абсолютно. Если бы кого-то так звали, я наверняка бы это знал.

– В таком случае я вас больше не задерживаю. Счастливого пути!

Зверев вышел из гостиницы, и примерно пару минут спустя автобус с футболистами и их тренером тронулся с места и поехал в сторону железнодорожного вокзала.

После беседы со Жбановым Зверев вернулся в отдел, позвонил своему старому знакомому старшему лейтенанту госбезопасности Юре Ткаченко и попросил без официальных запросов и прочей волокиты срочно выяснить все, что их ведомству известно про осужденного за измену Родине Аркадия Зацепина.

После этого Павел Васильевич отправился к Корневу и попросил срочно связаться по телефону с Лопатиным. Корнев тут же потребовал объяснений, но Зверев ограничился уклончивым ответом и сказал, что пока что объяснять нечего, а обсуждать с начальником «сырую» версию он не станет. Корнев, как и следовало ожидать, начал возмущаться, но довольно быстро сдулся, не стал долго спорить, позвонил на вахту стадиона «Локомотив», представился и попросил срочно отыскать тренера команды «Спартак». Лопатин подошел к трубке спустя пять минут и громко поздоровался с соседом. Зверев, стоявший рядом с Корневым и услышавший басок Лопатина, тут же вырвал у полковника трубку и резко сказал:

– Здравствуйте, Егор Митрофанович! Это Зверев! Нас никто не слышит?

– Кто? Зверев? – Егор Митрофанович понизил голос. – Спрашивайте, что хотели, нас никто не слышит. Вахтер отлучился покурить.

– Замечательно. Тогда у меня к вам один-единственный вопрос. Есть ли среди ваших подопечных кто-то, кого называют или могут называть Летуном!

Лопатин, не задумываясь, попытался пошутить:

– Да нет. Среди моих ребят нет ни летчиков, ни матросов. Танкистов и артиллеристов, насколько я знаю, тоже не имеется.

Зверев шутку не оценил.

– Что ж, я вас услышал! Ступайте и не вздумайте кому-либо говорить о том, о чем я вас спросил!

– Да-да, я понял, – проговорил Егор Митрофанович и хотел было еще что-то спросить, но Зверев уже повесил трубку.

Не сообщив Корневу результаты беседы с Лопатиным, Зверев вышел из кабинета. После этого Павел Васильевич отправился к себе в кабинет, достал из сейфа папку с материалами дела об убийстве на танцплощадке Летнего сада, принялся читать протоколы допросов всех игроков «Спартака». Отчего его голова снова заболела. Он сходил в медчасть, выпросил у дежурной медсестры Софочки какую-то пилюлю и вернулся к себе. Спустя полчаса боль в голове утихла, и Зверев, отложив бумаги, поставил на плитку чайник и гонял чаи до самого вечера. Зазвонил телефон, и Павел Васильевич схватил трубку.

Услышав знакомый голос, он был готов мурлыкать, точно мартовский кот. Звонил Ткаченко. Он отпустил какую-то дежурную шутку, но Зверев, пропустив ее мимо ушей, потребовал сообщить о том, что удалось выяснить.

Ткаченко не стал упрямиться и сообщил, что связался со своими смоленскими коллегами и прямо по телефону получил первичную информацию об Аркадии Зацепине, осужденном на три года за измену Родине.

– Паша, ты же сам понимаешь, что такие вещи по телефону…

– Понял! Куда подъехать? – буквально рявкнул Зверев.

– Ну уж давай не будем играть в шпионов. Я у себя в кабинете, подъезжай, жду.

Зверев сказал, что выезжает, и, так как официальный рабочий день уже подходил к своему завершению, потребовал дежурную машину.

Дежурный водитель управления Игорек Сафронов всю дорогу доставал Зверева жалобами на свою несносную тещу. Оказывается, Нюра Альбертовна – пышнотелая и громогласная мамаша сафроновской супруги Люськи – пригласила их к себе на загородную дачу, пообещав истопить баньку и угостить вишневой наливкой и пирогами с капустой. Однако, когда Игорек и его жена заявились к полудню на дачу, их ждало ужасное разочарование. Баня была не затоплена, тесто для пирогов не замешано, а обещанная Игорьку вишневая наливка хоть и имелась в наличии, но до поры до времени продолжала храниться в погребе. Пока Игорек несколько часов копался в огороде, потом рубил дрова и сам топил печь, Нюра Альбертовна все же замесила тесто, а пока оно поднималось, они с Люськой пололи грядки и собирали колорадских жуков. За это время Нюра Альбертовна умудрилась полаяться со своей соседкой по огороду Тамаркой, швырнуть поленом в забравшуюся на огород черную козу еще одной соседки, бабы Гали, и прожужжать все уши Игорьку про то, какие хорошие в этом году должны вызреть яблоки и груши.

Только к вечеру Игорек все же сумел как следует напариться в бане, выпить целую бутыль наливки и отведать обещанных пирогов. Однако в полной мере радости от этого он не испытал, так как во время колки дров едва не отрубил себе палец, а после работы с мотыгами и лопатой у него разболелась спина, и Игорек несколько часов не мог уснуть.

«Вот ты мне скажи, Василич, – сворачивая на Вокзальную, продолжал возмущаться Сафронов, – как мне объяснить этой горластой фурии, что я не аграрий? С мотором возиться, так я завсегда! Сутками баранку крутить – тоже на тебе, пожалуйста! А вот рыться в земле, как крот, так уж увольте! Не мое это!.. Не мое!!!»

Не особо вслушиваясь в жалобы своего разошедшегося шофера, Зверев думал о Зацепине и молил судьбу о том, чтобы Ткаченко сообщил ему хоть что-нибудь полезное. Наконец они прибыли в нужное им место, Павел Васильевич вошел в здание Управления МГБ и попросил дежурного на КПП сообщить о нем Ткаченко. Когда дежурный дал Звереву трубку, Ткаченко сказал, что выйдет сам, и попросил обождать его перед зданием в беседке. Зверев успел выкурить две сигареты, прежде чем Ткаченко наконец-то появился.

– Здравствуй, Юрий Викторович!

Мужчины пожали руки.

– Давай сразу к делу, Паша! – усевшись на лавочку напротив Зверева, предложил Ткаченко. – По поводу твоего футболиста информации не так уж и много, но кое-что есть. Родился в Рудне, в девятнадцатом. Отец слесарь, относительно матери сведений нет. Помимо футбола в школьные годы увлекался радиоделом, посещал радиокружок. В тридцать седьмом приехал в Смоленск, работал на заводе монтажником, в июле сорок первого ушел на фронт в возрасте двадцати двух лет, воевал на Юго-Западном и в боях под Харьковом угодил в окружение и пропал без вести. И вот тут-то начинается самое интересное.

– Люблю интересное.

– В сентябре сорок первого, согласно архивным данным, Аркадий в составе группы военнопленных был направлен в Германию, в Дю́рен. Как ты думаешь, в качестве кого?

Зверев пожал плечами и закурил очередную сигарету.

– Понятия не имею!

– Как, кстати, твоя голова? Ты, помнится, жаловался.

– Побаливает периодически, а с каких пор ты стал печься о моем здоровье?

– Ну не особо я о нем пекусь, просто хочу, чтобы ты не упал в обморок.

– Давай, Юра, шутки оставим на потом. Итак, в качестве кого Зацепин был направлен в Германию?

– В качестве кандидата в курсанты для поступления в диверсионную школу «Lehrregiment Brandenburg»[4]!

Зверев отшатнулся и присвистнул.

– Чего-чего? «Бранденбург‐800»? Секретное подразделение Абвера?

Ткаченко ухмыльнулся и развел руками.

– Да, мой дорогой Паша. Прошло несколько месяцев с начала войны, и в это время немцам как никогда были нужны русскоязычные добровольцы, имеющие опыт службы в рядах Красной армии. По имеющимся у нас данным, Зацепин прошел обучение и после этого был переведен в Каунас, а уже в декабре сорок первого в составе разведывательной группы был направлен в Череповец для проведения диверсии. Группа была разоблачена смершевцами и частично уничтожена. Твой Зацепин был осужден и получил четыре года лагерей, а в сорок шестом вернулся в Смоленск, где с тех пор работал грузчиком на овощной базе.

– И играл в команде «Труд», причем играл довольно результативно, – уточнил Зверев.

Ткаченко хлопнул себя по колену и встал.

– Курить бы тебе поменьше, Василич! Зеленый уже совсем стал от никотина… и щека дергается, точно стрелка сейсмографа у подножья вулкана.

– Отстань! – фыркнул Зверев, но окурок загасил и бросил в урну.

– Так что, помог я тебе в твоем расследовании? – уточнил Ткаченко.

– Пока еще непонятно. – Зверев тоже встал и, попрощавшись, направился в сторону сквера, где на обочине за рулем «дежурки» его ожидал читающий газету «Советский спорт» Игорек Сафронов.

Возвращаясь после очередного внепланового совещания у Корнева, продлившегося едва ли не до поздней ночи, Веня был бодр и строил грандиозные планы. Сегодня он получил командировочные и на днях, по поручению Зверева, должен был выехать в Смоленск. Задачка предстояла нелегкая. Вене надлежало встретиться с высокопоставленным свидетелем, способным прояснить ряд моментов из биографии убитого Аркадия Зацепина. В целом данное поручение было Вене по сердцу, но он предвкушал, что дома его восторги не разделят.

Чуть больше трех недель тому назад, когда молодая жена Костина Катенька сообщила, что у них скоро появится малыш, Веня несколько дней парил в небесах и был вне себя от счастья. Однако спустя еще пару недель его эйфория слегка поугасла, и причиной тому стали гормональные сбои (именно так назвал проблему начмед управления Карен Робертович Оганесян, к которому Веня обратился за советом) и частые смены настроения драгоценной супруги. Катя стала раздражительной и порою даже грубой. Будущая мать требовала к себе постоянного внимания, часто гоняла Веню на рынок то за фруктами, то за творогом и простоквашей, а позавчера Вене пришлось бежать в расположенную за два квартала от их дома бакалею, так как Кате захотелось земляничного киселя. И случилось это за двадцать минут до закрытия магазина.

Сегодня, открыв дверь своим ключом и переступив порог их маленькой однушки, Веня старался не шуметь в надежде, что его супруга уже уснула в кресле, занимаясь вязанием варежек для будущего малыша, и неприятный разговор можно будет отложить до завтра, но в комнате горел свет, и Катя не спала. Однако сегодня вместо привычного «ну вот опять явился за полночь…» или чего-нибудь в том же роде Катя оторвалась от своих спиц и приветливо помахала ему рукой:

– Привет-привет! Ты ведь, наверное, голодный как волк? А я блинчиков напекла!

Веня опешил, так как не ожидал столь радушного приема после того, что пришел поздно и даже не позвонил, чтобы предупредить о возможной задержке.

– А ты сама-то ела? – осторожно поинтересовался Веня.

– Нет. Аппетита нет, – Катя отложила спицы и клубок и, подойдя к секретеру, взяла лежавшую на нем стопку каких-то вырезок и журналов. – Смотри, что я тебе приготовила!

Веня, почувствовав запах жареных блинчиков, тут же хотел рвануть на кухню, но Катя ухватила его за руку и потянула к дивану. Они сели. Веня без малейшего интереса взял сунутые ему в руки женой листочки и зевнул.

– Что это?

– Вот, смотри. Я отыскала целую кучу полезной информации. Да смотри же! Здесь описаны все основные достопримечательности Эрмитажа, которые во время войны были перевезены в Свердловск, а после снятия блокады вернулись обратно. А вот театр Кирова. Я сумела достать афишу, и, если повезет, можно будет попасть на «Весеннюю сказку» с Тамарой Кирсановой[5]!

Разглядывая заметки и вырезки, Веня ничего не понял, но почему-то почувствовал неладное:

– Какая еще Кирсанова? И при чем тут достопримечательности Эрмитажа?

– Потому что ты теперь сможешь все это увидеть, – сгорая от восторга, выпалила Катя. – Ты же у нас в Ленинград поедешь!

Глаза у Вени округлились.

– Кто тебе такое сказал?

– Твой Зверев! Кто же еще?

– Ты разговаривала со Зверевым?

– Тебя долго не было, – Катя повысила голос. – Я позвонила вам в отдел – трубку снял Павел Васильевич и сказал, что ты на совещании, а еще сказал, что ты едешь в служебную командировку.

Поняв, что гормоны у Кати снова разыгрались, Веня попытался успокоиться и взять себя в руки.

– Подожди-ка, моя дорогая, во‐первых, я еду не в Ленинград, а в Смоленск! Во‐вторых…

– Да знаю я, что ты едешь в Смоленск, только прямых поездов до Смоленска у нас нет, так что тебе придется ехать с пересадками. Я уже позвонила на вокзал и все выяснила. Можно ехать в Смоленск через Ленинград…

– Да это же какой крюк?

– Не такой уж и большой! Если поедешь завтра вечерним поездом до Ленинграда, то прибудешь туда утром, а из Ленинграда до Смоленска поезд идет только в десять вечера. Так что у тебя будет целый день, ты вполне успеешь сходить в Эрмитаж, и, как я уже говорила, если повезет и ты сумеешь достать билеты, то сможешь попасть на балет. Я все рассчитала! Да ты пойми, раз уж тебе выпадает шанс оказаться в Ленинграде, нельзя его упускать. Ты ведь сможешь побывать в главном музее страны и посетить лучший в мире театр оперы и балета!

Скрепя сердце Веня выдавил из себя улыбку:

– И в самом деле! Я сегодня почему-то так закрутился, что сам до этого не додумался. Эрмитаж – это просто здорово, а уж что говорить про театр оперы и балета… Отличный план, главное, чтобы билеты были…

– В случае чего попробуешь купить с рук. Ты ведь один пойдешь! А одному купить билет всегда проще!

Веня сделал вид, что просматривает заметки, потом покачал головой и направился на кухню. Он уселся за стол и накинулся на блины, при этом убеждал сам себя, что с гормонами шутки плохи и лучше с ними не шутить. Макая очередной блин в сметану, Веня судорожно решал, как же ему поступить. Ни в какой Ленинград он, конечно же, не поедет и обязательно придумает, что сказать Кате. Про театр Кирова и про Эрмитаж можно будет без труда найти нужную литературу и, не посещая Ленинграда, найти способ убедить жену, что он все же там был. Когда он расскажет супруге обо всех красотах и прелестях Эрмитажа и еще чего-то там, Катя будет в восторге и быстро угомонится. А в Смоленск он поедет через Сычевку, так быстрее и менее хлопотно.

Утром Веня не поехал на работу, а сразу же отправился на вокзал. Прибыв на место, он занял очередь в кассу и, отстояв примерно полчаса, наконец-то оказался у заветного окошка. Тут-то он засомневался в правильности своего решения не ехать в Ленинград.

– Скажите, на ленинградский поезд билеты еще остались? – спросил Веня, втайне надеясь на отрицательный ответ, ведь тогда ему даже не придется врать жене.

– Вам верхние полки подойдут? – поинтересовался кассир.

– Верхние подойдут! – все еще гадая, как быть, ответил Веня и тут же опомнился. – Постойте! А до Сычевки есть билеты?

Женщина посмотрела на него с укором.

– Так вам до Сычевки или до Ленинграда?

– До Сычевки!!! Да-да… до Сычевки!

– Есть. Тоже только верхние…

– Ничего страшного. Дайте одно верхнее до Сычевки.

Женщина покачала головой и оформила ему билет. Выйдя из здания вокзала, Веня ощутил облегчение. Подул ветерок, набежали тучки, и Веня поспешил на остановку, потому что начался дождь.

Вернувшись домой, он застал Катю возле одежного шкафа.

– Ты чего делаешь? – спросил он, глядя, как жена рассматривает два его галстука.

– Думаю, что красный больше подойдет, – сказала Катя и бросила красный галстук на диван.

Только сейчас Веня увидел лежавший там же большой чемодан, который уже был наполовину уложен.

– Ты что делаешь?

– Не видишь? Вещи тебе собираю. Тут носки, две чистые рубашки, полотенце и бритвенный станок…

– Подожди! Ну станок – это понятно, а галстуки с рубашками мне зачем?

– Как это зачем? Ты же в музей пойдешь, неужели хотел в Эрмитаж в этой грязной рубашке идти? Наденешь костюм, ну и галстук соответственно. Про театр я уж и вовсе молчу. Туда вообще, по-моему, без галстука не пускают.

Веня задержал дыхание и ушел на кухню. Через два часа Катя вручила ему зонт и приказала на такси ехать на вокзал.

– Дождь же на улице. Не хватало еще, чтобы ты простудился!

– Очень тронут твоей заботой, – процедил сквозь зубы Веня, схватил зонт и чемодан, быстро поцеловал жену в щеку и открыл дверь. Тут Катя ошарашила его новым требованием:

– Приедешь в Ленинград, отправь мне телеграмму.

– Это еще зачем?

– Чтобы я не волновалась.

– Хорошо, я тебе из Смоленска весточку пришлю.

– Ну уж нет! – Катя задумалась, а потом добавила: – Точнее – да! Одну телеграмму пришлешь из Ленинграда, а другую из Смоленска! Так мне будет спокойнее!

Веня нахмурил брови и вышел в коридор.

– Хватит и одной телеграммы. Делать мне больше нечего, как десять раз на почту бегать.

Губы Кати стали надуваться. Она схватила Веню за рукав и потянула к себе.

– Ты чего? – выкрикнул Веня.

– Иди сюда и поцелуй меня по-настоящему – в губы!

– Хорошо, – сказал Веня и, переступив через порог, вышел в коридор.

– Ты чего делаешь? Зачем вышел? Через порог не целуются!

– Хорошо, тогда я вернусь, – Веня подался было вперед, но Катя удержала его.

– С ума сошел?! Возвращаться – плохая примета! Я все поняла, ты специально это сделал!

– Что?

– Вышел в коридор!

– Ну, вышел, и что с того?

– Специально вышел, чтобы не целовать меня на прощание? – Катя скрестила руки на груди и отвернулась.

Веня процедил сквозь зубы:

– Хорошо! Если я не могу войти в дверь, то выйди сюда сама.

– Вот еще! Я не стану целоваться в коридоре! Мне уже давно не семнадцать, так что я уже вышла из этого возраста!

– Ну и ладно. Тогда я пошел, а целоваться будем, когда я вернусь.

Не став дожидаться очередной выходки Кати, Веня сбежал по лестнице и выскочил из подъезда. Дождик все еще шел, Веня обернулся и увидел, что Катя вышла на балкон.

– Ты меня расстроил! – крикнула она на весь двор.

Веня помахал супруге рукой и побежал к остановке, ворча про себя: «Боже мой! Да пусть пропадут пропадом эти ее треклятые гормоны!»

Заскочив в управление, Веня столкнулся на пороге с дежурным и тут же получил распоряжение самого Корнева явиться к нему на инструктаж. Оставив чемодан и мокрый зонт в дежурке, Веня поднялся в приемную. Там он просидел не меньше двадцати минут. Когда Корнев наконец-то освободился и от него вышел раскрасневшийся начальник отдела кадров, Веня вошел в кабинет. Корнев встал, вышел из-за стола и, подойдя к Вене, осмотрел его с ног до головы. Ощутив себя так, как ощущает себя новобранец на плацу, Веня стиснул зубы. Корнев тем временем хмыкнул и, видимо, оставшись довольным результатом осмотра, строго спросил:

– Знаешь, с кем тебе предстоит встретиться?

– Знаю, Степан Ефимович! Чего уж не знать? Зверев меня проинструктировал. Разрешите, я пойду, а то мне кое-какие вопросы решить нужно.

Корнев поморщился и одернул китель.

– Успеешь решить свои вопросы. И по поводу Степана Ефимовича… Это я у вас такой добрый, а ты у нас сегодня едешь не куда-нибудь, а к начальнику МГБ соседней области. Так что вольностей себе не позволяй.

– Каких таких еще вольностей?

– А таких, которым ты у Зверева своего научился. С начальником смоленского МГБ обращаться не по имени-отчеству, а по званию. «Товарищ полковник госбезопасности»! По поводу твоей встречи с Ермаковым сам Егоров договаривался. Понял? – Корнев погрозил Вене пальцем.

– Да понял я, понял! Разрешите, я все же пойду?

– Ну ты глянь, какой он у нас нетерпеливый! Ладно, ступай. Ах да… Постой! Ты ведь у нас через Ленинград едешь?

Веня поморщился: «И этот туда же!» После чего по-военному выкрикнул:

– Никак нет, товарищ полковник!!! Еду через Сычевку! Поезд отправляется в шестнадцать тридцать! В три ночи буду в Сычевке, потом утренним поездом еще четыре часа ходу до Смоленска! Встреча назначена на послезавтра, так что на встречу с этим Ермаковым успею!!!

Корнев чертыхнулся:

– Не этим Ермаковым, а с полковником Ермаковым! Сколько можно повторять?

– Нисколько! Все понял! Не с Ермаковым, а со старшим полковником Ермаковым! Разрешите идти?

Корнев снова поморщился, покачал головой и, махнув рукой, вернулся в свое кресло.

– Иди уже! Как же вы меня достали, шушера вы нестроевая! Вот если бы…

Последние слова полковника Веня не услышал, так как после слов: «Иди уже…» тут же принял их как руководство к действию и выскочил из кабинета.

Помахав на ходу секретарше Корнева Леночке Спицыной, Веня направился к себе в отдел, где увидел Зверева. Майор сидел за столом и листал наваленные на нем бумаги. Несмотря на распахнутое настежь окно, в кабинете было не продохнуть от сигаретного дыма. На столе возле телефона стояла тарелка с надкусанным куском краковской колбасы, тут же рядом стоял полупустой стакан с уже успевшим остыть чаем.

– Ты чего приперся? – вместо приветствия поинтересовался Зверев, ни на секунду не отрываясь от своих бумаг.

Веня тут же надул губы и, проигнорировав вопрос, ответил встречным:

– Василич! Ты зачем моей Катьке сказал, что я в командировку еду?

– Угу! – буркнул вместо ответа Зверев.

– Чего «угу»?!

Зверев выпрямился и швырнул на стол карандаш, которым до этого делал какие-то пометки в документах.

– Ты что, не видишь? Я занят!

Веня недовольным голосом повторил вопрос:

– Зачем ты Катерине сказал про мою командировку?

– Она позвонила, вот я и сказал! Что в этом такого?

– А то, что она решила, что я должен ехать через Ленинград! За меня решила! Понимаешь?

– Ну и в чем проблема?

– А в том, что я собираюсь ехать через Сычевку. Катя же настаивает, чтобы я ехал через Ленинград. Если я поеду, то завтра утром приеду туда и должен буду посетить Эрмитаж и Театр оперы и балета имени Кирова!

Зверев прыснул со смеху.

– Не знал, что ты любишь оперу! Ах да… Ты же у нас опер, значит, просто обязан любить оперу.

– Не люблю я оперу. И в Эрмитаж идти не собираюсь!

– Чего ж так-то? Сходил бы в Эрмитаж, полюбовался бы на красоты города на Неве. Ну и оперу посетил бы. Расширить свой кругозор тебе не помешает…

– Не хочу я ничего расширять! Я тут неделями на дежурствах. Ни отдыха, ни сна. Так что я поеду через Сычевку, завтра вечером уже буду в Смоленске, заселюсь в гостиницу и как следует высплюсь!

– Ну ладно! Раз ты так решил… – Зверев взял со стола карандаш и вновь углубился в чтение, – тогда и в самом деле поезжай через Сычевку.

Веня встал, налил себе из заварника холодного чая, выпил целый стакан и снова сел за стол. Он выкурил сигарету и снова насел на Зверева.

– Василич! А, Василич…

– Чего тебе?

– А Кате-то мне тогда что сказать?

– Что? А… Что сказать?

Веня снова скривил лицо.

– Не могу же я ей сказать, что в Ленинград не ездил.

– Почему?

– Если скажу, мне обеспечен грандиозный скандал.

– Чего так-то? Катерина девушка с понятием.

– Была с понятием, а теперь у нее гормоны шалят.

– У всех беременных они шалят, и что?

– А то, что она уперлась, и теперь ее не убедишь, что мне этот Ленинград не нужен вовсе. Скажу правду, она нервничать начнет, а в ее состоянии это вредно. Мы и так сегодня с ней едва не разругались…

– Тогда соври. Скажи, что поедешь через Ленинград.

– А как же Эрмитаж? Опера?

– Скажешь, что был. Сходи в библиотеку, почитай, что там самое-самое, или расспроси кого-нибудь, кто там был.

Веня в душе порадовался тому, что Зверев рассуждает точно так же, как и он сам.

– А кто из наших там был?

– В опере? – Зверев хмыкнул. – А я почем знаю. Ты же у нас опер. Вот и выясни, кто бывал.

– Ты опять со своими шутками? – Веня подался вперед и закурил очередную сигарету. – То, что ты предлагаешь, разумно. Я и сам думал поступить точно так же, вот только есть одна проблема. Катя сказала, чтобы я ей из Ленинграда телеграмму отправил.

– Так отправь!

– Откуда? Из Смоленска? Так она по штемпелю поймет, что телеграмма липовая.

– Тогда найди какого-нибудь ленинградца. Я имею в виду того, кто там сейчас живет, позвони ему по межгороду и попроси дать телеграмму Кате!

– Точно! – Веня хлопнул себя по коленке. – Василич, ты гений! Так я и сделаю!

Зверев оторвался от бумаг.

– Вообще-то я пошутил.

– А я не шучу! Идея со знакомым мне нравится.

– Ну ты бешеный, друг мой Венечка!

– Во‐первых, я не Венечка, а Вениамин! А во‐вторых… – Веня явно ощутил азарт. – Если до завтра созвониться, то к вечеру вполне можно телеграмму отбить! Василич, так ты точно не знаешь, у кого из наших в Ленинграде друзья или родственники имеются?

– Про наших не скажу, но, по-моему, Лопатин – питерский.

– Свидетель по делу Зацепина? Тренер?

– Он самый. Мне Степка сказал.

– Корнев?

– Они соседи. В одном доме живут.

Веня встал из-за стола, погасил окурок в пепельнице.

– А ну говори скорее, как мне этого Лопатина найти?

– Сегодня у нас вторник?

– Вторник.

Зверев посмотрел на часы:

– Тогда у Лопатина сейчас тренировка должна быть.

– Понял, уже бегу, – сказал Веня и тут же сорвался с места.

Добравшись до стадиона «Локомотив», Веня миновал главные ворота и прошел на трибуны. На стадионе в самом его центре группами по три человека расположились футболисты «Спартака» – красные майки, белые трусы, черные гетры. Тренировка спортсменов шла полным ходом. Одни тренировали обводку, другие бегали змейкой, несколько человек отрабатывали упражнения на гибкость и растяжку. На другой стороне стадиона копошились еще какие-то люди, но Веню сейчас они не интересовали.

За линией ворот по обеим сторонам футбольной площадки, сидя и стоя прямо на траве, расположились несколько коротко стриженных мальчишек. Они внимательно следили за тренирующимися спортсменами, что-то с важным видом обсуждали. Всякий раз, когда один из мячей, которые футболисты «Спартака» использовали на тренировке, вылетал за боковую линию, мальчишки сразу же оживлялись, и кто-нибудь из них тут же бросался к укатившемуся мячу, чтобы как можно быстрее вернуть его на поле.

Поглядывая на уже довольно сильно вымотанных и взмокших спортсменов, Веня уселся на лавочку в первом ряду. Ярушкина он узнал без труда, с остальными было сложнее. Кроме Лопатина и Ярушкина, Веня ни с кем из этих ребят ни разу еще не общался. Опрос команды проводил Кравцов, Веня же до сей поры удосужился лишь прочесть все протоколы допросов.

Мишка Шаман работал в группе с белесым коротконогим, но при этом очень мощным парнем с короткой стрижкой и рыжим дылдой с длинными мускулистыми ногами. Восстанавливая в памяти рассказы Зверева, Веня тут же стал прокручивать в голове: кто есть кто. Белесый, скорее всего, Богомолов; длинный наверняка Макеев; темноволосый рослый крепыш – единственный из всех в зеленой футболке и в кепке определенно Сеня Щукин, основной вратарь команды. Кто остальные, он догадаться не мог.

Лопатин в красно-белом спортивном костюме прохаживался между группами, что-то кричал, то и дело размахивал руками, имитировал удары по воображаемому мячу и время от времени качал головой. Егор Митрофанович был так сосредоточен, что не сразу заметил Веню. Когда один из игроков что-то сказал Лопатину и указал на наблюдавшего за тренировкой оперативника, Егор Митрофанович нахмурился, подозвал к себе одного из игроков, что-то ему сказал и двинулся к устроившемуся на трибунах Вене.

– Здравствуйте! Надеюсь, я не сильно помешал? – с улыбкой поприветствовал подошедшего тренера Веня.

– Переживем! Вы ведь из милиции… если не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь. Старший лейтенант Костин. Мы с вами общались в кабинете полковника Корнева.

– Это он вас прислал?

– Не совсем, – вспомнив о том, зачем он здесь, и слегка смутившись от того, что злоупотребляет служебным положением, уклончиво ответил Веня.

– Кто же тогда вас прислал?

Замешкавшись, Веня все же нашелся:

– Меня прислал Зверев.

Лопатин криво улыбнулся:

– Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы в очередной раз арестовать моего лучшего бомбардира?

– Нет, я здесь не для этого…

– Для чего же вы здесь?

Снова почувствовав себя неловко, Веня все же подался вперед и понизил голос:

– У меня к вам просьба…

– Какая?

– Насколько я знаю, вы у нас из Ленинграда? Я не ошибся?

– Не ошиблись. Это имеет отношение к расследованию убийства Зацепина?

– Имеет! – уже более решительно заявил Веня, окончательно придя в себя.

– И какое же?

– В интересах следствия я не могу вам этого сказать!

– Хорошо. Допустим. Итак, чем я могу помочь майору Звереву? Он помог моему Мишке, так что я в какой-то мере его должник.

Веня прокашлялся и снова подался вперед:

– Я слышал, что вы долгие годы жили в Ленинграде, скажите, есть ли у вас там сейчас родственники, друзья или просто хорошие знакомые?

– Родственников больше нет, – сухо ответил Лопатин. – Зато знакомых много.

– Вы с кем-нибудь из них общаетесь?

– Разумеется. С Витькой Кондрашиным, с Леней Новиковым, с Завьяловым. Они мои товарищи по клубу. Когда-то, как вы, возможно, слышали, я играл за петроградский «Меркур». Мы еще несколько лет становились обладателем кубка «Петрограда», это было уже после Гражданской, тогда мне было уже под сорок.

– Вы с ними переписываетесь?

– Да, регулярно.

– А телефоны у кого-нибудь из них имеются?

– Нет. Но если есть такая необходимость, переговоры можно заказать.

– Тогда не могли бы вы после тренировки сходить на переговорный пункт и заказать межгород. Это нужно сделать как можно быстрее.

Лопатин хмыкнул:

– Да, я могу это сделать.

– Вот и отлично! Тогда вы должны заказать переговоры на завтра и попросить вашего друга отправить срочную телеграмму на псковский адрес!

– Это поможет вашему расследованию?

– Ну, в целом поможет, – уклончиво ответил Веня. – Вот адрес и текст! – Веня сунул Лопатину клочок бумаги. – Телеграмму нужно будет отправить не позднее завтрашнего вечера! Не позднее двадцати ноль-ноль!

Лопатин развернул листок, прищурился и прочел:

– «Псков… Колесниковой Екатерине Петровне… еду в Эрмитаж…» Это что, какой-то шифр?

– Что-то вроде того.

Вене вовсе не хотелось открывать Лопатину все тонкости затеянной им авантюры, и поэтому он порадовался тому, что Катя, выйдя замуж, оставила себе девичью фамилию.

– Все ясно, договорились! И если это все, то позвольте мне закончить тренировку. – Лопатин сложил листок пополам, убрал его в карман, после чего повернулся и трусцой побежал к центру футбольного поля.

В поезде Вене пришлось положить свой чемодан на верхнюю полку, так как другого свободного места не было. Его соседи, визгливая толстуха с щуплым мужем-очкариком и сынком – пухлощеким подростком тринадцати лет, буквально заполнили собой и своими вещами купе. Вслед за чемоданом Веня сам забрался на свою верхнюю полку и проспал почти всю дорогу. Прибыв в Сычевку, он отсидел на вокзале целых шесть часов и, оказавшись в поезде, снова улегся спать. На этот раз проблемы с местом не было, и поэтому, подъезжая к Смоленску, он впервые за последние месяцы почувствовал себя отдохнувшим. «А кто-то ведь не может спать в поездах, стук колес… качка…» – думал Веня, вполне довольный тем, что теперь-то спокойно сможет заняться выполнением важного поручения, при этом так ловко решив личную проблему.

Вокзал в Смоленске представлял собой вновь выстроенное после войны величественное здание, выполненное в неоклассическом стиле с арочным проемом и колоннадой. Веня полюбовался высокими сводами центральных залов и огромными полотнами отечественных художников, вывешенных на стенах. Глядя на картины, Веня вновь вспомнил про Катю и так и не посещенный им Эрмитаж. Он поежился и, покинув здание, зашагал по тисовой аллее. Может, и в самом деле не стоило затевать весь этот обман с междугородными переговорами и телеграммой. Веня остановился возле лавочки и поинтересовался у прохожих, где ему найти ближайший книжный магазин.

Отыскав магазин, Веня приобрел брошюру с цветными картинками про Эрмитаж, а уже через полчаса заселился в гостиничный номер. Весь вечер он читал про Эрмитаж и твердо для себя решил, что, если у него все в командировке сложится хорошо, он непременно вернется в Псков через Ленинград и все-таки посетит первый музей страны и, возможно, даже сходит на оперу.

Примерно в то же самое время, когда Веня начал изучать шедевры Эрмитажа, в их маленькой однушке в Пскове Катя, сидевшая в кресле и вязавшая носочки будущему малышу, услышала, как кто-то позвонил в дверь. Отложив вязанье, молодая женщина подошла к двери и увидела на пороге почтальоншу тетю Шуру, худощавую женщину средних лет.

– Катенька, тебе телеграмма из Ленинграда.

Тетя Шура достала из огромной кожаной сумки, висевшей у нее через плечо, бланк телеграммы, уведомление о получении и протянула Кате.

– Вот здесь распишись.

Катя поставила закорючку и поблагодарила почтальоншу. Когда тетя Шура ушла, Катя развернула бланк и прочла: «Я В ЛЕНИНГРАДЕ ТЧК ЕДУ В ЭРМИТАЖ=ВЕНЯ». Усмехнувшись, будущая мама убрала телеграмму в карман халата и с победным видом вновь уселась за вязание.

Когда Веня вошел в кабинет начальника МГБ города Смоленска, он увидел крепкого кудрявого брюнета, в волосах которого уже вовсю поблескивала седина. Квадратное лицо, пристальный взгляд, густые брови домиком. Одет Ермаков был в тщательно наглаженный китель с орденскими планками, на столе перед ним лежали ручка и блокнот, в котором он в этот момент что-то писал.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – помня указания Корнева, Веня обратился к Ермакову по званию.

Хозяин кабинета оторвал взгляд от своего блокнота и осмотрел Веню с головы до пят.

– Костин! Старший лейтенант милиции… – представился Веня.

– По поводу вас мне звонили. Егоров звонил, присаживайтесь, – Ермаков указал гостю на стул, Веня сел. – Меня зовут Николай Владимирович, и вовсе не обязательно так тянуть спину, мы с вами не на плацу. Итак, что у вас за вопрос, и давайте без вступлений, так как у меня много работы без вас и вашего Егорова.

Веня опустил плечи и улыбнулся, гадая над тем, как бы повел себя начальник Главного управления милиции Псковской области, если бы услышал, как о нем отозвался этот напыщенный хлыщ.

– Я прибыл для того, чтобы поговорить об Аркадии Зацепине.

– О ком? – Ермаков сразу как-то сник.

– Насколько нам известно, вы знали Аркадия Зацепина и…

– Вы сказали, знал… Разве Аркадий мертв? – с хрипотцой уточнил Ермаков, он встал со стула и подошел к окну.

Веня осмелел и тут же, позабыв все наставления Корнева, ощутил себя пытливым и умелым опером, который должен выжать из потенциального свидетеля информацию, как сок из лимона.

– Убит в Летнем парке города Пскова, – сухо ответил Веня, ощутив уверенность в себе. – Я занимаюсь расследованием этого убийства и очень рассчитываю на вашу помощь.

Ермаков вернулся за стол, он явно был обескуражен услышанным.

– При каких обстоятельствах Аркадий был убит?

– Убит ударом ножа в спину. До недавнего времени мы полагали, что его убили случайно, однако, согласно новой версии, убийство Зацепина как-то связано с его прошлым. Мы установили, что Аркадий был осужден за измену Родине и отбывал срок…

Ермаков кивнул:

– И вы хотите, чтобы я помог вам и прояснил кое-какие факты из его биографии?

«А он очень догадлив, что в принципе объяснимо», – подумал Веня.

– Мы полагаем, вы владеете некоторой информацией на этот счет.

– Вы правы, и я готов помочь…

– Тогда расскажите, как вы познакомились, и… в общем все, что, по-вашему, может поспособствовать поиску убийцы.

– Хорошо…

г. Череповец, январь 1941 года…

Уроженец села Воскресенское Череповецкого района Вологодской области Коля Ермаков, окончив школу, поступил в ремесленное училище. После его окончания пять лет проработал электромонтером на патронном заводе в городе Симбирске и в двадцать втором поступил на курсы комсостава РККА, после которых служил в погранвойсках и дослужился до коменданта. А в декабре сорок первого, после окончания курсов усовершенствования комсостава войск НКВД, Николай был назначен на должность начальника районного отдела НКВД города Череповца и, прибыв на место, приступил к работе.

После начала контрнаступления советских войск под Москвой работы у тогда еще капитана госбезопасности Ермакова заметно прибавилось. Усложнившаяся в регионе оперативная обстановка требовала не только решительности и смекалки, но и нечеловеческих усилий, так как с присвоением Вологодчине статуса прифронтовой зоны к ограблениям, убийствам, расхищениям социалистической собственности и многочисленным фактам антисоветской агитации прибавились еще и регулярные заброски диверсионно-разведывательных групп на территорию области.

Через узловую станцию по железной дороге не только осуществлялась эвакуация, но и регулярно проводилась переброска воинских частей, техники и боеприпасов к фронту. Именно поэтому немецкое командование уделяло особое значение срыву работы железнодорожного транспорта и, помимо регулярных бомбежек, идущих по рельсам эшелонов с воздуха, проводило диверсии с целью подрыва путей, мостов и переправ.

В тот холодный февральский день Николай, как обычно, задержался до глубокой ночи у себя в кабинете и, так как на улице завывала вьюга, не пошел домой, а, растопив уже изрядно проржавевшую и закопченную «печку-буржуйку», прикорнул на диванчике у стены. Уснул он мгновенно, однако выспаться ему не удалось, так как в дверь громко постучали. Ермаков тут же вскочил и застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки.

– Кто там?

Дверь приоткрылась, и Ермаков увидел заспанное лицо сержанта Голова, дежурившего по райотделу.

– К вам прибыл лейтенант Хромов!

Ермаков помотал головой, чтобы хоть как-то прийти в себя, сел за стол и непонимающе хмыкнул:

– Не знаю я никакого Хромова. Кто такой?

Голов пожал плечами и впустил в кабинет высокого шатена в форме сотрудника НКВД.

– Здравия желаю, товарищ капитан госбезопасности! – вошедший козырнул и жадно посмотрел на раскаленную «буржуйку».

– Если вы замерзли, можете подойти ближе. Возьмите стул и отогрейтесь. У вас, наверное, что-то срочное, раз вы явились посреди ночи в такую погоду. Вы с каким-то донесением?

Лейтенант скинул рукавицы, снял шапку-финку и протянул руку к печке.

– Увы, я не посыльный, товарищ капитан! Я немецкий диверсант!

Ермаков прервал рассказ и покачал головой.

– Вы представляете мое состояние в тот момент, когда явившийся ко мне неизвестный заявил такое?

– Наверное, сначала схватились за пистолет, а потом наорали на своего дежурного, что он пропустил к вам постороннего, – улыбнулся Веня.

– Нет, я не сделал ни того, ни другого, потому что мой дежурный сержант Голов меня опередил, – теперь и Ермаков улыбался. – Когда он услышал признание вошедшего ко мне в кабинет лейтенанта, он, ни на секунду не задумываясь, бахнул незнакомца кулаком по темени, и тот рухнул как подкошенный. Сержант Голов довольно крупный и рослый мужик, так что назвавшийся немецким диверсантом лейтенант НКВД очнулся лишь спустя полчаса, связанный и обезоруженный. Пока мнимый лейтенант был без сознания, мы с Головым обыскали его и нашли карточки с шифрами для радиограмм и позывными. Тут же я лично осмотрел предъявленные Голову незнакомцем документы на имя Хромова Аркадия Митрофановича, лейтенанта Вологодского УНКВД. Документы были безупречны, поэтому особо сильно ругать своего сержанта за то, что он пропустил в здание НКВД диверсанта, я не стал. Когда наш задержанный пришел в себя, мы вместе с Головым допросили его.

– И что же он вам сообщил?

– Когда задержанный пришел в себя, он сказал, что нужно спешить. Он говорил быстро и то и дело касался руками виска. То, что голова у него раскалывается, мы понимали, но почему он так спешил, узнали чуть позднее. Задержанный сообщил, что он никакой не Хромов, а Аркадий Михайлович Зацепин. Он тут же скороговоркой поведал нам о себе.

Родился в Родне, в тридцать пятом уехал в Смоленск, поступил в железнодорожное училище, окончив его, какое-то время проработал дорожным мастером Первого локомотивного депо. С молодых лет увлекался футболом и посещал радиокружок. В сорок первом ушел добровольцем на фронт. Так как являлся радиолюбителем, естественно, был направлен в войска связи. Воевал на Юго-Западном, в сентябре сорок первого под Ленинградом попал в плен, после чего в составе группы советских военнопленных был направлен в немецкий город Дюрен в качестве кандидата в полк «Бранденбург‐800».

– То есть Зацепин добровольно решил служить немцам? – уточнил Веня.

Ермаков встал, подошел к шифоньеру и достал из него пачку американских сигарет «Кэмэл». Вынув сигарету, он помял ее пальцами, понюхал и убрал обратно. После этого полковник сел на свой стул и посмотрел Вене прямо в глаза.

– В тот момент, когда Аркадий сделал свое признание, моим первым побуждением было вывести его во двор и тут же шлепнуть по законам военного времени, но все оказалось не так-то просто. Когда Зацепин угодил в плен, у него, по его словам, было два пути. Первый – это пуля, второй – служба врагу. Однако Аркадий выбрал третий. Он сразу решил, что умереть он успеет всегда, но можно побороться за жизнь, не предавая Родины. Он догадывался, чем ему грозит поступление в разведшколу Абвера, и уже тогда решил хоть как-то послужить своей стране.

– И вы ему поверили? – Веня и не думал скрывать скепсиса.

– Не сразу. Говорю же, что первым моим желанием было расстрелять предателя, но то, что он сделал потом, заставило меня пересмотреть свое решение…

– И что же он такого сделал?

Ермаков нахмурил брови, было видно, что ему не так уж и просто восстанавливать в памяти и озвучивать события тех лет.

– Как я уже сказал, он рассказал не только о себе, но и о разведшколе в Дюрене; про то, как их потом направили в Каунас, затем посадили в самолет. Они высадились в составе диверсионной группы в районе поселка Шексна. У них было особое задание…

ж/д станция Северной железной дороги Череповец-узловая, январь 1941 года…

На то, чтобы поднять по тревоге дежурный взвод, у Николая ушло почти полчаса. Связь то и дело прерывалась, очевидно, из-за погоды. Оставив сержанта Голова у телефона, приказав ему поднимать по тревоге соседнюю часть, Ермаков взял из оружейки[6] ППШ, вышел на улицу и закурил.

Когда машина с бойцами подкатила к управлению и старший – молоденький лейтенант со смешными подкрученными усиками по фамилии Сидоркин – доложил о прибытии, Ермаков приказал посадить Зацепина в кузов и не спускать с него глаз. Сам же капитан тут же занял место в кабине и приказал двигаться. Снег все валил и валил, вьюга завывала, и «дворники», которые его водитель ни разу не выключил в течение всего пути, все равно не успевали разгребать падающие на лобовое стекло белые хлопья снега. Дважды они останавливались, и Ермаков вместе с бойцами дежурного взвода войск НКВД лично толкал застрявший в сугробе бортовой ГАЗ. Всякий раз, когда машина с ревом вылезала из сугроба, Николай принимался торопить сопровождавших его бойцов, те поспешно лезли в кузов, чтобы продолжить путь.

Сейчас машина в очередной раз набрала скорость, подпрыгивала и петляла по заваленной снегом дороге. Ермаков сидел в кабине, курил и, кусая губы, про себя чихвостил сержанта Голова за его тяжелую руку. Подумать только, и как он только додумался так шарахнуть по башке этого бедолагу. Из-за этого удара они потеряли почти полчаса, а, как уверял задержанный, им было нужно спешить. Твердой уверенности в том, что их не водят за нос и все это не какая-то провокация, у Ермакова не было, однако встревоженный взгляд и хрипловатый баритон задержанного почему-то подсказывал Николаю, что парень не врет.

Пока ехали, подпрыгивая на ухабах, Ермаков, анализируя услышанное от Зацепина, понимал, что действует довольно рискованно. А что, если этот парень врет и это тщательно продуманная диверсия? Что, если это спланированный ход врага, направленный на то, чтобы усыпить бдительность, отвлечь внимание и ударить совершенно не там, где было указано. Как же ему хотелось знать, что он поступает правильно.

Он вспоминал, как Зацепин твердил свои точно заранее заученные фразы: «Группу возглавляет некий Маркус Раух – обер-лейтенант, отличившийся еще в тридцать девятом в ходе Польской кампании вермахта и имевший Железный крест за участие в захвате форта Эбен-Эмаль в Бельгии. В группе восемь человек: два украинца, один поляк, остальные, включая меня, русские, четверо бывшие бойцы РККА, все добровольцы. Все, включая Рауха, прекрасно владеют русским…» Сам Зацепин отвечал за связь. Вылет самолета произведен из Каунаса. Высадку осуществляли в лесном массиве в районе Шексны. Их ждали. Бородатый кряжистый мужик со шрамом на правой щеке, которого обер-лейтенант Штольц называл Митя́ем, вместе со своим сыном Гришкой приехал на санях к месту высадки. Эти двое не только зажгли сигнальные костры, но и снабдили каждого из диверсантов комплектом лыж. До места добирались вместе, сначала на санях, потом спешились, разделились на пары и именно так, на лыжах, добирались до города. Тут их тоже ждали. Деревянный одноэтажный дом стоял на окраине. Хозяин – Прохор, фамилия неизвестна. Именно в доме Прохора их переодели в форму войск НКВД, после чего Зацепину было поручено организовать связь с командованием и доложить о прибытии группы на место. После доклада все улеглись спать, тут-то Зацепину и удалось улизнуть…

Наконец грузовик, едва не зацепив стоявшую у главных ворот старенькую «Эмку», остановился у привокзальной площади. Сидоркин громко скомандовал:

– К машине! Строиться!

Топая сапогами и громыхая прикладами автоматов, солдаты стали выпрыгивать на снег. Ермаков выскочил из кабины и зло процедил лейтенанту:

– Чего орешь, спугнем же! Дай мне троих и этого, – Николай указал на Зацепина, – а остальным прикажи оцепить вокзальную площадь и прилежащие к ней пути.

Сидоркин ухнул и покачал головой:

– Оцепить такой участок, да при такой видимости… Так у меня же не то что взвода – двух отделений не наберется.

Ермаков скинул рукавицу, сдвинул шапку на затылок и вытер ладонью вспотевший лоб:

– Не время сейчас говорить о трудностях, лейтенант! Знаю, что народу у тебя мало, и что прикажешь делать? Выполняй задачу теми силами, которые есть. Есть у тебя хорошие стрелки?

Сидоркин обернулся и поманил рукой невысокого конопатого солдатика.

– Панкрашин, ко мне!

Солдат подбежал, вскинул винтовку на ремень и вытянулся перед Ермаковым. Тот посмотрел на парнишку без особого восторга.

– Точно стреляешь хорошо?

– Я сам из-под Костомукши, батяня у меня егерь! Сызмальства на охоту меня водил, так что… не то чтобы белке в глаз, но со ста метров в яблоко попадаю.

– Вон оно как! Ну, тогда ладно. Сидоркин, еще двоих давай.

– Щипунов, Фокин, ко мне! – скомандовал лейтенант, и перед Ермаковым из снежной пелены как по волшебству выросли еще двое бойцов.

Николай поманил рукой стоявшего поблизости Зацепина и снял с плеча автомат.

– Отстанешь от меня больше чем на десять шагов, шлепну не раздумывая!

– Мне бы тоже оружие какое, – вполголоса попросил «перебежчик».

Ермаков хмыкнул:

– Еще чего? Чтобы ты мне при случае пулю меж лопаток всадил! Двинули, – приказал Ермаков и, пригнувшись, побежал в сторону вокзала.

Пока Сидоркин распределял оставшихся бойцов по периметру, Ермаков, Зацепин и трое его сопровождавших выдвинулись на перрон и укрылись за углом одного из прилегающих к вокзалу ангаров. На перроне не было ни души, и это как-то обнадеживало, хотя Николай чувствовал, как бьется его сердце, подсказывающее, что сейчас лишь затишье перед бурей. Тускло мерцали фонари, в здании горел свет, но из-за густой пелены падающего с небес снега видимость была почти нулевая. На перроне появились четыре человека в фуфайках, с какими-то мешками, фонарями и кувалдами. Они встали под козырьком вокзала и, пряча папироски в ладонях, принялись дымить.

Ермаков посмотрел на Зацепина, тот отрицательно покачал головой:

– Не наши – это точно! Хотя я наверняка знаю, что кто-то из работников железной дороги – предатель. Так что всякое может быть.

В нос ударил едкий запах махорки, Николай почувствовал жуткое желание закурить.

– Товарищ капитан, разрешите тоже дымнуть, – негромко попросил один из его подручных, крепкий мордатый паренек по фамилии Фокин.

– С ума сошел! Мы же в засаде! Хочешь, чтобы нас засекли? – почти не шевеля губами, тут же осек здоровяка Панкрашин.

Фокин поморщился.

– Да нет же тут никого, ну кроме этих…

Ермаков цыкнул на них. В этот момент на перрон вышла женщина – дежурная по станции. В тулупе и красной шапке-таблетке и с бело-красным сигнальным фонарем в руке, она прошла мимо куривших обходчиков, что-то им сказала и подошла к путям.

– Вы трое здесь, Панкрашин, наблюдай за обходчиками, увидишь у кого-то ствол – стреляй.

– Все понял, товарищ капитан! – вполголоса ответил боец, снял с плеча винтовку и щелкнул затвором.

– Давай уж, Костомукша, не подведи! – подбодрил конопатого солдатика Николай и повернулся к его товарищам:

– Вы двое наблюдайте за путями, Зацепин, за мной!

Капитан взял оружие на ремень и двинулся к стоявшей на перроне женщине. Зацепин, также все еще облаченный в форму лейтенанта НКВД, двинулся следом.

– Здравствуйте! Встречать, что ли, кого пришли? Ну и погодка, – поприветствовала женщина Николая и его спутника.

– Ожидаете прибытия поезда? – тут же уточнил Ермаков, искоса поглядывая на обходчиков, те как ни в чем не бывало продолжали курить.

– Санитарный тут будет через пять минут. Остановится на первом пути. Вы ведь его встречаете?

– Сколько времени у санитарного стоянка?

– Пять минут.

– Другие поезда еще будут?

– Товарняк по второму пути пройдет…

– А он сколько стоит?

– Так без остановки!

– Товарняк с чем?

– Чего?

– Что везет, знаете?

Ощутив напряжение в голосе капитана, женщина прикрыла рот рукавицей и стала заикаться:

– Т‐т‐так это… вроде к‐к‐как топливо.

– Что? Цистерны с горючим? Целый поезд?

– Кажется, да…

Ермаков и его пленник переглянулись.

– Если повредить пути, поезд, идущий на полном ходу, наверняка перевернется и даже если сам не полыхнет, то направленным взрывом можно будет устроить такой фейерверк, что мало не покажется, – как-то сухо и безжизненно заявил Зацепин.

– Целый район выгорит, железная дорога встанет не на один день… – Николай почувствовал слабость, но тут же собрался и снова насел на дежурную по станции. – Товарняк идет с московской стороны?

– С московской.

– А санитарный?

– С ленинградской. Так вы не его, что ли, ждете? – голос женщины все еще дрожал.

Ермаков ухватил женщину за руку, притянул к себе и тихо процедил:

– Этих, что курят, знаешь?

Женщина выпучила глаза и снова начала заикаться:

– В‐в‐ваньку Ярцева з‐з‐знаю, остальных нет!

– Ванька это кто? Обходчик?

– Обходчик.

– А остальные? Их знаешь?

– Не знаю! В‐в‐вроде как новенькие…

Не поворачивая к работягам головы, Ермаков уточнил:

– Который из них Ванька?..

– Вон тот мордатый с усами…

Дежурная по станции не успела договорить, потому что в этот момент грохнул выстрел. Женщина завизжала, уронила фонарь и, закрыв руками голову, растянулась на перроне. Ермаков резко отвернулся и увидел, как один из только что куривших мужиков рухнул на утоптанный снег. «Молодец, Костомукша, не подвел», – вскинув перед собой ППШ, процедил капитан и дернул затвор. Выстрелить он не успел, потому что остальные трое мнимых обходчиков выхватили из своих мешков автоматы и, разбежавшись в стороны, открыли беспорядочную стрельбу. Ермаков отскочил влево, успел дать очередь, после этого со стороны, где прятался Панкрашин, грянул еще один выстрел… потом еще один. Николай укрылся за колонной, в этот момент раздался странный звук. Он доносился со стороны путей, откуда должен был прийти санитарный поезд. Звук нарастал и приближался.

– Дрезина! – послышался сзади голос, и только сейчас он вспомнил о Зацепине. – Наверняка на ней они везут взрывчатку.

Слева и справа почти одновременно раздалась стрельба. «Это бойцы Сидоркина, – понял Ермаков, мысленно посчитав: – С Раухом прибыло восемь диверсантов, без Зацепина их осталось семь, тех, что изображали обходчиков, еще четверо. Зацепин их не знает, значит, это местные, пособники немцев, сколько же их всего?»

Ермаков снова посмотрел на Зацепина.

– Дайте мне пистолет, – в очередной раз потребовал тот.

На этот раз, не раздумывая, Николай расстегнул кобуру, выхватил табельный ТТ и бросил его Зацепину. Дав еще пару коротких очередей, капитан обернулся. Из темноты по первому пути двигалась доверху нагруженная дрезина.

– Эмга[7]., – крикнул Зацепин и, приподнявшись, сделал пару выстрелов из ТТ.

Только сейчас Николай увидел установленный на самодвижущейся тележке пулемет. На дрезине ехали четверо, все в форме, трое с автоматами. Один из прибывших на ходу соскочил с дрезины и бросил в сторону укрывшихся Ермакова и Зацепина гранату. Грянул взрыв, лежавшая на перроне женщина наконец-то зашевелилась и на четвереньках поползла в сторону главного входа на вокзал. После того как с дрезины спрыгнули еще двое, третий сидевший на ней диверсант открыл огонь из пулемета. Женщину отбросило в сторону, она упала на живот и больше уже не двигалась.

Со стороны вокзала показались люди. Николай узнал Сидоркина, который бежал к ним, на ходу стреляя из пистолета. За лейтенантом бежали еще трое, с ленинградской стороны послышался гудок. Прикрываемые пулеметчиком трое прибывших на дрезине диверсантов прекратили стрельбу и стали снимать с дрезины ящики с взрывчаткой. На это ушло меньше минуты, из снежной пелены показался поезд.

– Это санитарный! – крикнул Зацепин. Сейчас он закроет от них второй путь, у них появится время. Они рванут рельсы, и тогда трагедии уже не избежать. – Нужно остановить товарняк!

– Но как?

– Я это сделаю! – крикнул Зацепин и пополз в сторону дрезины, которая уже налегке двинулась вперед, управляемая одним из диверсантов, второй тем временем продолжал вести стрельбу из MG‐40.

Пули свистели над головой Зацепина, но тот, как будто заговоренный, продолжал двигаться вперед. Когда Зацепин схватил брошенный дежурной по станции фонарь, Николай все понял.

– Костомукша!!! Ты там живой? – перекрикивая пулеметные очереди, рявкнул Ермаков.

Из-за угла, где он в свое время оставил сопровождавшую его троицу, на мгновение показалась конопатая голова.

– Так точно, товарищ капитан! – задорно выкрикнул конопатый солдатик.

– Снимешь пулеметчика, представлю к ордену! – уже слегка сорвавшимся голосом продолжил кричать Николай.

Парень тут же залег. После того как с тележки скинули поклажу, попасть в стрелка стало проще, но теперь дрезина двигалась и набирала ход. Когда дрезина пролетела мимо места, где укрылся Панкрашин, хлопнул сухой щелчок, пулемет тут же затих. Дрезина тем не менее все еще набирала ход. Прозвучал второй выстрел, и второй диверсант, приводивший ее в движение, тоже свалился в снег. Тележка все еще катилась, но постепенно стала замедлять ход.

Николай обернулся и увидел, как Зацепин поднялся в полный рост и, включив подобранный им фонарь, помчался по путям вслед за исчезающей в снежной стене дрезиной. И вдруг он дернулся, сбавил ход, но по-прежнему продолжал двигаться вперед. Аркадий исчез из виду, и Николай перевел дух. Через полминуты, когда санитарный, стуча колесами, дополз до положенного места и остановился напротив вокзала, Николай бросился к поезду, перебрался через вагон на другой путь и успел дать очередь из автомата в сторону убегавших диверсантов. В этот момент прогремел мощный взрыв, его отбросило взрывной волной, и капитан провалился в пустоту.

– Что же случилось потом? Ваш перебежчик сумел остановить поезд? – спросил Веня, когда Ермаков снова замолчал и откинулся в кресле. – Ведь если я правильно понял, в тот момент он схлопотал пулю.

– Так оно и было, но ранение его не остановило. Истекая кровью, Аркадий все-таки догнал ту чертову дрезину, разогнал ее, а когда услышал шум приближающегося поезда, остановил. Потом он ее погнал в обратную сторону, махая на ходу красным фонарем. При такой видимости, какая была в тот день, это было очень рискованно, уж поверьте мне…

– То есть, по-вашему, Зацепин показал себя героем! Так сказать, искупил… – осторожно уточнил Веня.

– Машинист успел остановить состав, и катастрофы удалось избежать. Пока Аркадий останавливал поезд, мы дождались подкрепления и частично уничтожили, частично захватили всех диверсантов и предателей из местных. Взрыва, в результате которого тонны горючего могли бы взлететь на воздух, удалось избежать. Сотни раненых бойцов и офицеров Красной армии, ехавшие на санитарном поезде, тоже остались живы. А пути, разрушенные взрывом, починили за сутки.

Какое-то время оба молчали, потом Ермаков снова подошел к шифоньеру, вновь достал из него сигареты и вновь поднес одну из них к носу.

– Давно уже держитесь? – поинтересовался Веня.

– Вы о чем? – не понял Ермаков.

– Давно, спрашиваю, уже не курите?

Ермаков улыбнулся:

– Не поверите. С того самого дня, о котором вам только что рассказал.

Веня тут же вспомнил Корнева, который когда-то пообещал жене, что бросит, и до сих пор не нарушил данного ей слова. Жена и двое сыновей Корнева сгинули в немецком концлагере, и с тех пор начальник псковской милиции ни разу не закурил. В голову тут же пришел и его старый дружок Митя Резванов, которого его невеста Зинуля долго доставала и упрекала за регулярное употребление никотина и, в конце концов, став женой Мити – и вовсе запретила курить. Как бы ему этого ни хотелось, Веня тут же вспомнил о Кате, которая в последнее время стала прозрачно намекать ему, что табачный дым может повредить будущему ребенку. Вспомнились Эрмитаж и опера, которую он не посетил… Неужели и этот с виду приветливый и добрый полковник бросил курить из-за женщины? Если оно и так, то Веня не такой.

Нет уж, дудки! Пусть другие склоняются перед женщинами и выполняют все их прихоти! Ему есть с кого брать пример – его непосредственный начальник и его кумир Паша Зверев никогда не стал бы потакать женским слабостям, и он тоже не станет. Веня отбросил посторонние мысли и вновь включился в беседу:

– Я все понял! Зацепин спас сотни жизней. И что же случилось потом?

– Потом я угодил в лазарет и пролежал там пару месяцев. Когда вернулся, первым делом поинтересовался, где наш герой, что с ним стало. Оказалось, что за него никто не вступился. Наши взялись за него, он все рассказал, но подтвердить его рассказ было некому. Бойцы Сидоркина и он сам подтвердили лишь, что он присутствовал при задержании диверсантов, но не более того. К тому же рана, которую получил Аркадий, была раной в спину, а этот факт, сами понимаете, как у нас трактуют.

– А ваш дежурный… Голов, он что же, не вступился за Зацепина?

– Вступился, но многое ли он мог рассказать? Он же не был на станции, не видел, как Аркадий спас сотни людей.

– Да, пожалуй, вы правы!

– Приговора военного трибунала Аркадий избежал, но вот гражданский суд приговорил его к десяти годам лагерей. Когда я вышел из госпиталя, я писал письма, ходатайства и бегал по инстанциям, чтобы спасти парня. Кое-что мне все-таки удалось для него сделать. Судья пересмотрел приговор и сократил срок до пяти лет, но отбыл лишь четыре…

– Отбыв срок, он тут же разыскал вас?

– К тому времени я уже занимал этот пост. Мы встретились, и я думал, что Аркадий станет меня винить за то, что я не смог избавить его от позорного клейма «изменник Родины», но этого не случилось.

– И единственное, о чем он вас попросил, чтобы вы помогли вернуться в спорт, дать возможность играть?

– Представьте себе. Он ничего больше не просил, только это.

– И вы помогли ему.

– Более того, я сделал так, чтобы никто не узнал о его так называемом прошлом. Ведь никто, кроме тренера команды, не знал, как он оступился.

Веня тут же вспомнил деревеньку под Могилевом, Демченко и тех мальчишек, которые называли Савелия вражи́ной. Да, пожалуй, Ермаков дал Зацепину то, что тот искал, и вряд ли он смог бы дать ему больше.

– Как думаете, кто мог его убить? – задал еще один вопрос Веня.

– Не имею ни малейшего понятия, но я уверен, что смерть Аркадия как-то связана с событиями тех лет.

И он это думает, и Зверев так думает, но где же спрятаны ответы на эти вопросы? Веня тут же продолжил опрос высокопоставленного свидетеля:

– Скажите, Николай Владимирович, а такое прозвище, как Летун, вам что-нибудь говорит?

Ермаков сдвинул брови и помотал головой.

– Этот человек как-то связан с вашим расследованием?

– Один из свидетелей сказал, что Зацепин перед своей смертью разговаривал с кем-то по телефону. При этом он угрожал своему собеседнику и называл его Летуном.

– Понятно, но ни про каких «летунов» я, увы, не слышал. Так что вряд ли смогу вам еще в чем-то помочь.

Веня встал.

– Ну, что ж… Если так, то давайте прощаться. Хотя постойте. В своем рассказе вы упомянули, что большая часть диверсантов из группы обер-лейтенанта Рауха была уничтожена, а что стало с теми, кто выжил?

Ермаков задумался, покачал головой.

– Прошло восемь лет, трудно вспомнить…

– А вы все же попробуйте!

– Двое умерли от ран, а еще двое… Подождите!.. Все четверо выживших в той бойне согласились сотрудничать с нами и оказывали посильную помощь в поимке других диверсантов. Тем не менее двоих из этой четверки, успевших запятнать себя кровью, все же расстреляли. А вот последние двое… кажется, были приговорены к различным срокам заключения… Один из них, как я слышал, умер в лагере, а вот второй… Подождите, кажется, я был не прав, когда сказал, что больше ничем не смогу помочь. В свое время я интересовался судьбами всех тех, кто входил в группу диверсантов Рауха. Мне нужно позвонить в Череповец. Делом Рауха и его людей занимался майор Костенко. Подождите в коридоре.

Веня вышел из кабинета и устроился на диванчике в приемной. Ординарец, младший лейтенант с короткой стрижкой и угловатым лицом, предложил гостю печенье и чай, но Веня отказался, так как почувствовал голод и решил после завершения беседы с начальником Смоленского МГБ подкрепиться основательно. Спустя примерно час, когда Веня уже начал жалеть, что отказался от печенья, в приемной зазвонил телефон. Младший лейтенант снял трубку и велел Вене войти.

– Вот! Некий Савелий Демченко! – Ермаков вручил Вене исписанный листок. – Последний из диверсантов из группы Рауха. Наверняка он еще жив.

Веня прочел написанное вслух:

– «Уроженец деревни Досовичи Могилевской области, в прошлом боец Красной армии, сапер, попал в плен еще в июле сорок первого под Могилевом, был направлен в Дюрен в августе. После уничтожения группы в Череповце выжил и активно сотрудничал с органами. Благодаря полученным от него сведениям были задержаны еще четверо предателей из числа местных жителей. Осужден на пять лет и два года назад вернулся в родную деревню, где, по нашим данным, работает столяром в колхозе «Заветы Ильича». Это уже теплее.

– Тогда желаю вам как можно скорее найти убийцу!

После этих слов Веня попрощался с Ермаковым, вышел из здания УМГБ и отправился искать ближайшую столовую, которая к его великой радости оказалась всего в одном квартале от здания Управления Смоленского МГБ. Съев двойную порцию щей, макароны по-флотски и выпив два стакана березового сока, Веня отправился на телеграф и послал сразу две телеграммы с одним и тем же коротким текстом: «ЗАДЕРЖУСЬ ТЧК НАПРАВЛЯЮСЬ В МОГИЛЕВ=ВЕНЯ».

Первую телеграмму он адресовал Звереву, вторую – жене. После этого он, вполне довольный собой, пошел на вокзал за билетами.

До Могилева он так же добрался поездом и без особого труда. Сдав на вокзале в камеру хранения чемодан, Веня довольно быстро сумел отыскать попутку до Дубровки. Когда водитель грузовика, везшего в деревню продукты для местного сельпо, высадил Веню у разъезда и указал дорогу на Досовичи, тому оставалось пройти по разбитой грунтовке чуть больше трех километров. Засеянные поля, пасущееся на лугу стадо коров и речку, поросшую ивняком, сменили деревянные застройки и полуразрушенный храм, возле которого Веня остановился, чтобы перекурить. Войдя в деревню, Веня задержался возле покосившегося колодца и набрал ведро воды.

Залаяли собаки, звонко прокричал петух, и в этот момент Веня увидел двух босоногих мальчишек с удочками и ведром, бодро шагавших в сторону поросшей кувшинками речки. Мальчишки о чем-то спорили и до поры до времени даже не замечали присутствие чужака.

– Привет, ребятня! – поприветствовал их Веня. – Как тут у вас рыбка – клюет?

Мальчишки перестали спорить и с интересом уставились на незнакомца.

– Клюет! Уклейка, плотка, акуньки́… быват, и щупаки́ цягаем, – ответил один из ребят, конопатый паренек лет тринадцати, с соломенного цвета волосами и с сильно оттопыренными ушами. – А вы что ж до нас, порыбачиць прыехали?[8]

– Да не совсем! – Веня усмехнулся и протянул лопоухому руку. – Меня Вениамином зовут, а тебя?

– Я Ми́цько Тарасенак, а малога Ванькой кли́чуць – гэ́та мой малодшы брат! [9]

Веня пожал руку второму мальчишке, который был года на три младше лопоухого Митьки.

– Вы нябось да бабы Насци прыехали. Яна казала, што у яе племя́ш у горадзе жыве. Ен пасля́ вайны́ у Ви́цебску застауся и прыехаць абяцау, дах паправиць абяцау, ды усе ния́к не едзе[10], – продолжал допытываться Митька.

– Да нет, дружок, не из Витебска я, а из Смоленска! И твою бабу Настю не знаю…

– А до каго ж вы тады́?[11]

– Я Савелия Демченко ищу! Знаете такого?

Митька вздрогнул, нахмурил брови и невольно отшатнулся.

– Гэ́тга варажы́ну? Вунь яго хата! – Митька указал на ветхий домишко с соломенной крышей, возле которого стояла старая телега и паслись куры. – Пйшли́, брацельник! А то хутка сонца узыдзе, и тады́ клева зуси́м не будзе![12] – лопоухий схватил брата за руку и силком потащил к речке.

Веня покачал головой и направился к указанному пареньком дому.

Когда Веня сам открыл калитку и поднялся на крыльцо, он увидел на двери замок, но тут же облегченно вздохнул, услышав с другой стороны двора стук топора. Веня обогнул хату и увидел захламленный двор, большую часть которого занимал широкий верстак, заваленный стружками. Рубанок, ржавая банка с гвоздями, двуручная пила и деревянный ящик с ручкой, наполненной прочим нехитрым инструментом, висели, лежали или просто валялись во дворе. Тут же у сарая стояли несколько новеньких лавок, пара затейливых табуреток и резной наличник для окна. Сам хозяин – патлатый и седовласый, но не особо старый мужик, стоял, согнувшись над верстаком, и точил на нем какую-то чурку. Среднего роста, жилистый и крепкий, он был одет в солдатское галифе и клетчатую рубаху навыпуск. На голове у мужчины была надета сделанная из газеты пилотка. Он деловито дымил самокруткой. Увидев у себя во дворе гостя, хозяин отложил топор, убрал наполовину оструганное поленце и вытер руки о штаны.

– Вы па яки́м пытанни, таварыш?[13] – поинтересовался столяр, после чего поплевал на пальцы и загасил ими свою самокрутку.

– Мне нужен Савелий Демченко! Это вы? – поинтересовался Веня.

Демченко тут же перешел на русский язык:

– Я Демченко. Вы ведь не местный. Я хотел сказать, не из нашего колхоза, верно?

– Верно. Я из милиции…

Демченко дернулся, как-то неестественно скривил лицо и снял с головы свою пилотку.

– Ну что ж, тогда пройдемте в дом. Или я должен проследовать за вами?

Мужик шагнул к дому, но Веня жестом остановил его.

– Пока что никуда следовать не нужно… и давайте поговорим здесь! Я приехал издалека и слегка устал от духоты, которая царит в плацкартных вагонах.

Мужик склонил голову, потом кивнул и уселся на самодельную деревянную лавку. Он явно нервничал, хоть и старался не подавать виду. Вене почему-то вдруг стало жаль этого простого трудягу, которого даже спустя столько лет не любят те, кто живет и трудится с ним рядом. Веня попробовал улыбнуться, Демченко словно бы и не заметил этого, его слегка трясло:

– Ну что ж, давайте поговорим… Вы говорите, что приехали издалека… Откуда, если не секрет?

Веня взял еще одну свободную скамейку и тоже сел.

– Я приехал из Пскова.

– Ух ты! И чего ж от меня понадобилось псковским милиционерам? Насколько себя помню, в Пскове ни разу не был…

– Зато в Череповце успели побывать, об этом и пойдет речь!

Демченко хмыкнул и поежился.

– Ну да, ну да! Стоило ли сомневаться, что речь пойдет о моих деяниях в этом злосчастном городе… Я ведь уже говорил, и не раз: и тем, кто меня допрашивал, потом следователю и на суде…

– Меня интересуют все члены диверсионной группы Рауха! Я хочу, чтобы вы рассказали мне о каждом из них, причем для меня важна любая мелочь…

Губы Демченко сжались, в глазах вдруг блеснули недобрые искорки:

– Все, что я знал, я уже рассказал, и не раз!

– Не хотите сделать это еще раз?

– А зачем?

Веня огляделся и указал на стоявшие возле сарая изделия из дерева.

– А вы ведь, судя по тому, что я вижу здесь, настоящий мастер своего дела.

Демченко процедил сквозь зубы:

– Да уж, столярить умею. Меня отец учил. Он тоже был знатный мастер. Столяр – он же сродни художнику…

– Да, я это вижу, вы хороший мастер и работаете для людей.

– Само собой.

– Но вас здесь все равно не особо любят!

Демченко вдруг сразу как-то осел и вытер ладонью сухие губы.

– Оно и немудрено. Если вы явились сюда, то наверняка многое обо мне знаете. А, впрочем, я ничего ни от кого и не скрываю. Для всех, кто меня знает, я все еще предатель. Изменник Родины. Враг народа.

– А разве это не так?

Демченко хрипло рассмеялся, закашлялся и сухо прохрипел:

– Да, я оступился. Испугался и согласился помогать этим выродкам. Страх присущ любому живому существу. Разве вы сами ничего не боитесь?

– Боюсь. Но трус не тот, кто боится, а тот, кто не может преодолеть свой страх.

– Наверное, вы правы. Я мог бы многое сказать в свое оправдание, но не буду. Да, так уж случилось, и поделом мне. Да… все смотрят на меня как на прокаженного. Все… даже дети.

Веня почему-то вдруг почувствовал себя неловко, он попытался подбодрить собеседника и тихо сказал:

– Знаете, я почему-то верю вам.

– Что?

– Верю, что вы сожалеете, что вы не трус и не предатель, а оступиться действительно может каждый. И теперь у вас есть шанс хотя бы частично загладить свою вину. Так помогите же нам найти убийцу.

– Убийцу? – Демченко задержал дыхание, прикрыл глаза ладонью и сильно на них надавил. После того как он убрал руку, он выпрямился и твердым голосом сказал: – Я вас услышал, а теперь спрашивайте, что вас интересует…

г. Дю́рен, Германия, 11 ноября 1941 года, 9 часов утра…

Опираясь на резную самшитовую трость, генерал Шлоссер вышел на крыльцо здания городской ратуши и расправил плечи. Несмотря на то что на дворе еще была лишь середина осени, легкий морозец уже щипал щеки и нос, однако генерала это не особо тревожило.

На днях его старый приятель Курт Бауман – командир первой роты двадцать пятого танкового полка, воевавшего под началом генерала Гота, прислал Шлоссеру письмо, где сообщил, что они уже атакуют Калинин и что у них уже в октябре начались морозы и выпал первый снег. Бауман писал, что поначалу они этому радовались, так как осенняя распутица сильно затрудняла наступление и могла помешать планам фюрера завершить военную операцию до начала зимы. Даже танки вязли в русской грязи.

Позже морозы усилились, а командование даже не пошевелилось, чтобы ускорить доставку в войска зимнего обмундирования. Бауман удивлялся и не мог понять, как эти русские вообще могут чуть ли не по полгода жить в этих промерзших дебрях? Шлоссер снова поежился и подумал, что с удовольствием бы поменялся сейчас местами со своим недовольным приятелем. Бауман, конечно, был опытным офицером и настоящим асом своего дела, но его нытье порой раздражало Шлоссера. Вот окажись он сейчас на передовой, не стал бы жаловаться, а уж нашел бы способ согреть себя и своих солдат. Однако сейчас, когда судьба Рейха и всей Германии была в руках таких как Бауман, он – генерал Альберт Шлоссер – находился не на передовой, а протирал штаны в этом забытом богом городишке, где не происходило ничего грандиозного и значимого.

Альберт Шлоссер, занимавший ныне должность командующего военным гарнизоном в Дюрене, родился в окрестностях Бранденбурга в семье офицера и пошел по стопам отца: окончил кадетское училище в Берлине, потом академию и после ее окончания служил на разных должностях в пехотном полку. Он успел повоевать в годы Первой мировой войны и немало отличился, став обладателем двух Железных крестов и получив орден Прусской короны за участие в Лотарингской операции, и наконец-то получил звание генерала.

А вот начало новой войны едва не завершило славный боевой путь генерал-майора Шлоссера. В ходе сражения с британцами в Северной Африке, прямо по соседству с командным пунктом, где в тот момент находились Шлоссер и несколько его офицеров, разорвался снаряд, и несколько человек из его окружения погибли. Самому Шлоссеру повезло, он отделался контузией и получил ранение в ногу. Осколок снаряда раздробил ему коленную чашечку, и после госпиталя ему грозила отставка. Однако бравый Альберт не пожелал уходить со службы и добился того, чтобы остаться при погонах, хотя и был отправлен в тыл.

Сунув руку в карман шинели, он в очередной раз достал из него письмо своего приятеля-танкиста, бегло еще раз пробежал его глазами, скомкал и бросил в стоявшую поблизости чугунную урну, словно желая таким образом на время позабыть о войне и ощутить всю прелесть предстоящего события, которого он ждал уже больше месяца. Генерал посмотрел на часы и с удовлетворением отметил, что до матча, на который он непременно должен попасть, оставалось еще чуть больше пяти часов.

Еще с юных лет Альберт для себя решил, что станет военным, но помимо изучения военного дела он имел еще одно хобби, которое по своей значимости было практически соизмеримо с первым. В молодости он не на шутку увлекся футболом и увлекался им и по сей день. В школьные годы Альберт Шлоссер посещал футбольную секцию в Бранденбурге, в годы своей дальнейшей учебы входил в состав сборной кадетского училища, занявшей второе место в чемпионате города. В дальнейшем, надев офицерские погоны, молодой Шлоссер был вынужден оставить спорт. После ранения его страсть к футболу ожила вновь, но уже как болельщика. В последнее время Шлоссер ни разу не упускал возможности посетить футбольный стадион на Агнесштрассе, чтобы насладиться игрой и поболеть за местную «Фурию», уже три года подряд становившуюся победительницей городского чемпионата.

Когда его черный «Опель-Кадет» подъехал к крыльцу, Шлоссер, все так же грузно опираясь на трость, спустился по лестнице. Водитель козырнул и открыл перед генералом дверь, но в этот момент к крыльцу подъехала еще одна машина, из которой вышел сам бургомистр Дюрена Отто Блуммер – ворчливый краснолицый толстяк с мясистым носом и рыжими усиками в стиле «а ля фюрер». Толстяк помахал генералу рукой и собирался было пройти мимо, но Шлоссер его остановил и шутливо поинтересовался:

– Куда же вы так спешите, старина? Такой чудесный день, а вы спешите в свою душную конуру, чтобы в очередной раз заняться бумажной работой!

Блуммер фыркнул и обреченно махнул рукой.

– Кто это вам сказал, что этот день такой уж и чудесный?

Шлоссер склонил голову набок, его брови взлетели:

– А почему нет? Прекрасный день, прекрасная погодка, наши наступают на всех фронтах, и, кроме всего прочего, сегодня нам с вами предстоит лицезреть замечательное событие! Надеюсь, вы в курсе, что в город прибыла лучшая футбольная команда из самого Мюнхена, чтобы сразиться с нашими бравыми парнями из «Фурии»? Как я знаю, вы, мой дорогой Отто, как и я, тоже являетесь страстным поклонником футбола и наверняка сегодня тоже явитесь на стадион, чтобы поболеть за наших.

Явно не разделяя оптимизма Шлоссера, Блуммер поморщился и махнул рукой:

– Да я теперь уже и не знаю, как быть…

– Что такое?

– Стоит ли вообще идти на этот матч? Мюнхенский «Тиваз» – серебряный призер чемпионата Германии, клуб сейчас на самом пике успеха, и эти парни, по моему мнению, и так бы обыграли нашу «Фурию», а теперь уже я абсолютно уверен, что у нашей команды нет ни единого шанса выиграть.

Генерал нахмурился и сухо уточнил:

– Не понимаю, а что случилось?

– Как, вы еще не знаете, что «Фурия» на днях лишилась двух своих лучших игроков?

– Неужели?

– Как вам наверняка известно, я близко знаком со многими известными людьми, в том числе и с тренером нашей «Фурии» герром Ульбрихтом. Так вот буквально вчера мы столкнулись с ним здесь – возле мэрии, и он сообщил мне ужасные вести. Оказывается, лучший центральный защитник нашей «Фурии» Маркус Айхенвальд пять дней тому назад сломал себе лодыжку и теперь не меньше месяца проходит в гипсе. Хорошо еще, если после этого он снова сможет играть.

– И в самом деле, ужасная новость!

– Да, это так. Но это еще не все. Позавчера, в довершение всего прочего, сам Ганс Шехтель угодил с приступом аппендицита в лазарет. Ему сделали операцию, так что он тоже выбыл из игры как минимум на три месяца. Вот так-то, старина. И после этих событий вы будете мне говорить, что сегодня прекрасный день?

Ошарашив Шлоссера этими ужасными новостями, толстяк Блуммер в очередной раз махнул рукой и, опустив голову, поднялся на крыльцо. Шлоссер же некоторое время так и оставался стоять у ратуши, испытывая полнейшую растерянность.

Ганс Шехтель, по мнению большинства местных любителей футбола и генерала Шлоссера в частности, был настоящим гением футбола и местной легендой. На прошлом чемпионате он был признан лучшим игроком, так как в общей сложности забил в ходе всех игр четырнадцать мячей. Маркус Айхенвальд тоже славился своим умением отстаивать ворота и благодаря своему мастерству вполне заслуженно носил прозвище «Stahlschild»[14].

И вот теперь Шехтель и Айхенвальд лежат на больничных койках, и Альберт прекрасно понимал, что достойную замену этим двоим в столь короткий период времени тренеру «Фурии» уж точно не найти.

Когда массивная дверь здания, за которой исчез Блуммер, захлопнулась, у Альберта тоже кольнуло в боку. Он шагнул к ожидавшей его машине и оступился. Водитель Шлоссера, молоденький круглолицый обер-ефрейтор, успел подхватить генерала под руку и помог ему занять место на заднем сиденье. Когда машина тронулась, Альберт почувствовал сильную боль в груди. У него помутнело в глазах и участился пульс.

– Вези меня домой, – сухо прошептал генерал.

Водитель тут же на перекрестке развернул машину.

г. Дюрен, Германия, 11 ноября 1941 года, 9 часов 45 минут…

Спустя примерно полчаса мрачный как ночь Альберт вошел в дом, вручил своему пожилому управляющему фуражку и шинель и сразу же прошел к себе в кабинет. Он открыл ящик стола, достал упаковку нитроглицерина и, бросив в рот две таблетки, запил их водой из графина. После этого генерал сел в кресло и откинулся назад. Боль в груди все еще не утихала.

Кто-то позвонил в дверь. Все еще не открывая глаз, Альберт прислушался, и вскоре в коридоре раздался стук каблучков.

Дверь открылась, и на пороге Альберт увидел Шарлотту.

Ярко накрашенные губы, тщательно подведенные брови – изящной походкой девушка подошла к генералу и, нагнувшись, поцеловала его в щеку. Выпрямившись, Шарлотта наморщила лобик, так как только сейчас увидела на столе раскупоренную пачку с лекарством.

– Что такое?.. Сердце?.. Опять?

Немного приободрившись при виде дочери, Альберт почувствовал, что боль утихает. Он подался вперед, смел рукой пачку с лекарством в ящик стола и улыбнулся.

– Все хорошо, моя дорогая! Был легкий приступ, но уже прошел.

Они не виделись, пожалуй, уже больше месяца, так как последние два года после смерти матери Шарлотта пожелала жить одна и переехала в их загородный домик на Руйгерштрассе. Любуясь дочерью, Альберт почувствовал удовлетворение и гордость. На ней были приталенный жакет из сиреневой шерсти, бордовая юбка-карандаш и новенькие лакированные туфли. «Вся в мать», – подумал Альберт и снова ощутил грусть, вспомнив о недавно безвременно ушедшей супруге. Увидев, что лицо генерала снова вытянулось, Шарлотта тут же заявила:

– Я пришла сюда, чтобы кое с кем тебя познакомить, но если тебе все еще плохо, то, думаю, знакомство можно отложить!

– Что ты, что ты! – Альберт поднялся. – Говорю же, что все в порядке. Зачем же что-то откладывать? Итак…

Шарлотта лукаво улыбнулась.

– Ну, если так…

Спустя некоторое время в кабинет вошел высокий голубоглазый шатен в форме пехотного капитана. Увидев нарукавную нашивку и эмблему с тремя зелеными листьями, Альберт сдвинул брови.

«Бранденбург‐800» – ему уже не раз приходилось общаться с этим секретным подразделением вермахта, находящимся в подчинении Абвера и использовавшим особые методы ведения войны. Некогда воевавший под началом генерала Роммеля[15], Альберт Шлоссер унаследовал от своего легендарного начальника отрицательное отношение к любым диверсантам, регулярно использовавшим «грязные» методы ведения войны, и сохранил эти чувства до нынешнего дня. С волнением посмотрев на дочь и увидев восторженные искорки в ее глазах, Альберт с содроганием понял, что Шарлотта никак не поддерживает его убеждения в данной области.

– Познакомься, отец! Это Вальтер! – воскликнула девушка, продолжая улыбаться.

– Гауптман Мориц! – вошедший в кабинет капитан вскинул руку, но сделал это довольно небрежно, что вызвало у Альберта еще большее раздражение. Эти ребята из «Бранденбурга» чересчур самонадеянны и, я бы даже сказал – наглы, потому что считают себя элитой. Шлоссер кивнул капитану и указал на стул. Тот одарил Шарлотту недвусмысленным взглядом и сел на предложенное место. Шарлота зашла за кресло, на котором сидел Альберт, и обняла отца за шею.

– Итак… – Шлоссер сделал внушительную паузу, – если я все правильно понял, вы один из тех самых «хваленых» агентов‐диверсантов, которые изрядно насолили нашему неприятелю в Дании, значительно пощипали французов и уже успели натворить немало дел на Восточном фронте.

Гауптман беззвучно рассмеялся:

– Так и есть. По мнению ряда наших военных аналитиков, именно благодаря нашим действиям были достигнуты значительные успехи во всех военных кампаниях, проводимых Германией в последние годы.

– В том числе и благодаря вашим погромам на Украине в июне сорок первого?

Мориц сделал удивленное лицо:

– Вы имеете в виду уничтожение евреев во Львове?.. Да, там были наши из первого батальона, но не они устроили резню.

– А кто же?

– Большая часть населения Западной Украины не особо жалует большевиков, равно как и евреев. Это местные устроили ту резню, мы всего лишь не стали им мешать. Да и что в этом такого? Идет война, а на войне жертвы неизбежны. Разве вы, когда служили в действующих частях, не убивали врагов?

– Мы воевали с солдатами противника, а не устраивали массовых расправ над мирным населением!

Губы Морица сжались, в его глазах сверкнули гневные искры.

– Я не думал, генерал, что вас так сильно волнуют судьбы каких-то там жалких жидов!

Шлоссер заскрежетал зубами и готов был разразиться гневной тирадой, чтобы сбить спесь с этого высокомерного наглеца, но Шарлотта не дала ему этого сделать, нежно прикрыв рот отца ладошкой.

– Давайте же сменим тему. Вальтер, сейчас же перестань! Мы ведь не для этого сюда пришли. Отец, Вальтер хочет тебе что-то сказать, – девушка пригнулась и поцеловала генерала в щеку.

Мориц встал и одернул китель, а Шарлотта, подойдя к нему, тут же встала рядом и взяла мужчину под руку.

– Герр генерал! Я сожалею о том, что наше знакомство началось с некоторого напряжения, но давайте и в самом деле прекратим эту перепалку. Ведь я пришел в ваш дом как друг, и не только как друг… – капитан и Шарлотта обменялись взглядами. – Меня зовут Вальтер Мориц, и я имею честь просить руки вашей дочери!

Альберт снова почувствовал ужасную резь в области груди, в висках зашумело, но он сдержал стон, который едва не вырвался из его груди. Но пересилив себя, генерал встал и подошел к окну. Какое-то время он молча смотрел на белые снежинки, падающие на уже успевшую пожухнуть траву на приусадебной лужайке, после этого, с силой выдохнув, сказал:

– Подумать только! Это уже вторая неприятная новость за это утро, которое начиналось так хорошо!

Генерал повернулся, а Мориц тут же с усмешкой уточнил:

– Ну раз так… Тогда позвольте хотя бы узнать, какая же первая?

Альберт в отчаянии махнул рукой и снова уставился в окно.

– Так все же! Откройте нам, чем же вы еще так опечалены? – продолжал настаивать Мориц.

– Отец! Действительно, скажи же нам, что так тебя расстроило?

И тут Альберта словно прорвало, и он в полнейшем отчаянии от собственного бессилия и невозможности что-то исправить поведал дочери и его новоявленному женишку о предстоящем матче «Фурии» с мюнхенским «Тивазом». Не умолчал генерал и о том, что на днях «Фурия» лишилась двух своих едва ли не самых лучших игроков и теперь шансов на победу у нее нет. Закончив повествование, Альберт вновь уставился на Морица и с удивлением отметил, что с лица капитана тут же исчезла его высокомерная ухмылка. Шарлотта сразу же защебетала и стала объяснять, как его отец любит футбол и что он когда-то участвовал в городских соревнованиях, но капитан почти сразу же остановил девушку жестом и спросил:

– Простите, генерал! Во сколько начинается матч, о котором вы только что говорили?

Генерал посмотрел на висевшие на стене часы, которые показывали одиннадцать часов сорок пять минут, и сухо сказал:

– В пятнадцать часов ровно.

– Все ясно, – все так же серьезно ответил Мориц. – И вы говорите, что для решения проблемы мы должны найти двух высококлассных игроков и это нужно сделать до пятнадцати часов?

Все еще не понимая, к чему капитан завел этот разговор, Альберт подивился тому, как изменилось лицо Морица. Его насмешливый и развязный тон в одночасье испарился. И перед Шлоссером возник собранный, целеустремленный солдат, способный на отчаянный поступок.

– Мы? Должны найти?! – воскликнул Альберт.

– Вот именно – мы. Точнее, не вы, а я. И я думаю, что смогу… точнее, я даже уверен, что смогу это сделать.

Генерал покачал головой.

– А я уверен, что это невозможно. Даже если вы и найдете двух сносных футболистов за столь короткий срок, то наверняка они не смогут сделать то, что могли бы сделать в ходе матча выбывшие из игры Маркус Айхенвальд и Ганс Шехтель. К тому же, судя по всему, вы совсем не разбираетесь в футболе. Футбол – это командная игра. Для того чтобы побеждать такие команды, как «Тиваз», нужно уметь не просто хорошо бить по мячу! Успех приносят лишь согласованные и взаимно дополняющиеся индивидуальные действия всех футболистов команды, игроки должны знать возможности партнера, понимать его намерения и предугадывать, как он поступит в следующий момент…

Капитан понимающе кивнул и сухо продолжил:

– Герр генерал, я, конечно, не такой страстный болельщик, как вы, и никогда не играл в футбол, но, уж поверьте, кое-что в нем понимаю! Кроме того, я являюсь командиром двенадцатой роты учебного батальона полка специального назначения «Бранденбург‐800» и смею утверждать, что в моем подчинении имеются два высококлассных спортсмена-футболиста, которые в случае включения их в ряды нашей «Фурии» смогут сыграть не хуже упомянутых вами Айхенвальда и Шехтеля. Я видел игру обоих и, как уже было сказано, все-таки кое-что понимаю в футболе.

– А что же насчет сыгранности, насчет командной игры?

– Эти двое понимают друг друга с полуслова, а на поле, когда играют в паре, творят настоящие чудеса! – капитан тоже посмотрел на часы. – Времени у нас немного! Моя машина стоит у подъезда! Для того чтобы доехать до учебного центра и привезти моих ребят на стадион, мне понадобится два – два с половиной часа. Если вы можете за это время решить вопрос о том, чтобы включить моих футболистов в состав команды, то у тренеров будет не меньше получаса, чтобы спланировать расстановку игроков и организовать ход игры.

Альберт снова сдвинул брови, прикидывая в уме: если он прямо сейчас позвонит Блуммеру, тот наверняка сможет до начала игры связаться с тренером «Фурии» герром Ульбрихтом, однако сможет ли бургомистр убедить того включить в команду не одну, а целых две «темных лошадки»? На этот счет у генерала Шлоссера уверенности не было, однако чем он рискует? Внезапно ощутив азарт, по всей видимости, перешедший к нему от абсолютно уверенного в своих действиях Морица, Альберт сказал:

– Хорошо! Поезжайте за своими курсантами и привезите их на стадион. Я же попытаюсь сделать так, чтобы их включили в состав нашей команды, – генерал снял трубку со стоявшего у него на столе телефона. – И, кстати, как зовут этих ваших футболистов? Возможно, их имена мне знакомы, я знаю почти всех ключевых игроков от Дюссельдорфа до Дрездена…

Впервые за последние десять минут Мориц вновь рассмеялся:

– Я не думаю, что имена моих курсантов вам известны…

– Но почему?

– Потому что оба они – русские!

футбольный стадион на Агнесштрассе, г. Дюрен, 11 ноября 1941 года, 14 часов 25 минут…

Когда машина Шлоссера подъехала к стадиону, трибуны еще пустовали. Возле входа генерала уже ожидали Отто Блуммер и тренер «Фурии» Эрих Ульбрихт – сухощавый шестидесятилетний мужчина с холодным взглядом и морщинистым лицом, местами усеянным пигментными пятнами. Когда Альберт подошел, Блуммер снял шляпу и вытер вспотевший лоб носовым платком.

– Ну что, долго нам еще ждать? – поинтересовался Блуммер.

Ульбрихт сухо добавил:

– И стоит ли нам вообще это делать?

– Я вижу, вы не особо рады нашему предложению? – буркнул Шлоссер и посмотрел на часы. – Я думаю, что они появятся с минуты на минуту.

Блуммер закурил и на этот раз стал тереть платком уже вспотевшую шею. Спустя пару минут послышался гул мотора, и вся троица увидела подъезжающий военный внедорожник с открытым верхом. Машина остановилась, из нее вышли Мориц и двое рослых парней, облаченных в шинели.

– Это и есть ваши игроки, способные спасти мою команду от неминуемого поражения? Ну что ж, давайте тогда для начала познакомимся. Меня зовут Эрих Ульбрихт, а как я должен называть вас, молодые люди?

Оба курсанта разведшколы вопросительно посмотрели на Морица, тот повторил вопрос на русском языке.

– Моя фамилия Зацепин, – по-русски представился первый курсант – высокий русоволосый парень лет двадцати двух.

– Кирилл Черных, – представился второй, тот, что был чуть пониже ростом.

Услышав русскую речь, Ульбрихт сжал кулаки:

– Черт побери! Они еще и не знают немецкого? Как, по-вашему, я буду ставить им задание на игру, если они ничего не понимают?

– Не волнуйтесь, старина, – усмехнувшись, беззаботно сказал Мориц. – Я сяду с вами на скамейку запасных и буду переводить.

– Какая глупость! – Ульбрихт застонал. – Ну нет, с меня хватит, я сыт по горло и наотрез отказываюсь участвовать в этой авантюре! Все, я ухожу к своей команде и организую игру так, как до этого и планировал!

Тренер «Фурии» хотел было уйти, но Мориц преградил ему путь:

– Одну минутку, герр Ульбрихт! Не стоит так горячиться. Если вы решили не выпускать моих парней на поле, можете этого не делать. Однако я настаиваю, чтобы вы включили этих ребят в заявку, и пусть они для начала посидят на скамейке запасных. Уж это-то вы можете сделать?

Ульбрихт надул щеки, потом выдохнул с хрипом и повернулся к Блуммеру:

– Что ж, герр бургомистр, я выполню просьбу этого офицера лишь из уважения к вам и вашей должности! Я включу ваших русских в состав команды, но пусть они сидят подальше от меня и смотрят на настоящий футбол!

Ульбрихт попытался было снова уйти, но Мориц снова удержал его, на этот раз уже рукой.

– Что еще вы от меня хотите?! – рявкнул тренер «Фурии».

Мориц слащаво улыбнулся:

– Прежде чем мы с вами уйдем в раздевалку, я все же дам вам небольшой совет! Если вдруг ваша команда не будет справляться и окончательно сядет в лужу, пообещайте все же дать моим курсантам шанс спасти ситуацию и выпустите их на поле! Обоих! Ведь, насколько я знаю, с недавнего времени по правилам данного турнира разрешается делать замены.

Ульбрихт оттолкнул руку Морица и гневно фыркнул:

– А вы и в самом деле не особо разбираетесь в футболе. Замены разрешены лишь в случае получения игроками серьезной травмы. Но будем надеяться, что сегодня ничего подобного не случится.

После этих слов тренер «Фурии» направился к стадиону, вслед за ним проследовали Мориц и оба его подчиненных.

футбольный стадион на Агнесштрассе, г. Дюрен, 11 ноября 1941 года, 15 часов 00 минут…

Когда генерал Шлоссер и Отто Блуммер заняли свои места в главной ложе, оркестр заиграл «Э́рику»[16]. На площадку четким строевым шагом вышли футболисты обеих команд, выстроились в шеренги друг напротив друга. Рослые, поджарые и чем-то похожие друг на друга, точно выстроенные на плацу солдаты. Легкая, пусть и утепленная форма игроков определенно сейчас не особо спасала их от холода, но обе команды мужественно стояли, прижав руки и выпятив грудь. «Тиваз» сегодня традиционно играл в темно-синей форме, «Фурия» на этот матч надела белую форму. Дирижер взмахнул рукой, над стадионом взметнулись красные штандарты, послышался гул, который тут же утих, как только управляющий военным оркестром снова взмахнул рукой. Опять взревела музыка, трибуны встали, и раздалось:

Демченко замолчал, потом достал из кармана коробок, чиркнул о него спичку и, заново раскурив свою не так давно загашенную самокрутку, продолжал:

– Эти двое в футболе были словно одно целое, как две половинки, которые, объединившись, могли творить чудеса. Они словно читали мысли друг друга и опережали соперника на несколько шагов. «Фурия» была обречена, но, как я уже сказал, благодаря великолепной игре Зацепина и Черных выровняла счет – и получилась ничья. Шлоссер был ошарашен и позабыл про свое больное сердце. В дальнейшем, я слышал, он не просто выдал за Морица дочь, но и немало поспособствовал его продвижению по службе. Вальтер Мориц был переведен в Фрейбург-Брейсгау в Шварцвальд на должность командира батальона, дослужился до подполковника, но спустя некоторое время погиб где-то на Северном Кавказе.

– То есть получается, что Зацепин и Черных были близкими друзьями? – уточнил Веня и тоже закурил.

– Я бы этого не сказал. Они скорее даже недолюбливали друг друга.

– Значит, были друзьями-соперниками?

Демченко как-то тяжело вздохнул:

– Ни у кого из нас, я имею в виду тех, кто обучался в школе, не было и не могло быть друзей. Внедренные агенты постоянно устраивали разного рода провокации, проверяя курсантов на лояльность и верность национал-социалистскому режиму. Выдать тебя или просто оговорить мог кто угодно, поэтому ни о какой дружбе между курсантами не могло быть и речи. Хотя отношения в школе были довольно свободными. Даже в отношениях между курсантами и офицерами. Но, как я уже сказал, верить нельзя было никому. Что же касается этих двоих, они даже по характеру были разные. Один угрюмый молчун, второй отличался спесивым нравом и высокомерием. Небо и земля, огонь и лед!

– И что же случилось потом?

– Закончив обучение, мы были переброшены в Каунас, где и была сформирована разведывательная группа для проведения диверсии на станции в Череповце. Командиром группы был назначен немец по фамилии Раух, а я, Зацепин и Черных, как вы, наверное, уже поняли, тоже вошли в состав группы. Раух прекрасно говорил по-русски и был настоящим мастером своего дела. В состав группы, заброшенной в русский тыл под Шексной, изначально входили десять человек. Все десять высадились, но к пункту сбора явились лишь девять. Позже пропал еще один…

– И, как я понимаю, этим вторым был Зацепин?

– Да. Таким образом, для выполнения задания, если не считать тех перебежчиков, которые были ранее завербованы из местных, на выполнение задания на станцию отправились только восемь наших диверсантов, опять же включая самого Рауха. Четверо погибли, и Раух в том числе; я и еще трое сдались; Зацепин, как вы знаете, сразу же явился в череповецкое НКВД, а вот десятый еще в ходе высадки пропал, и с тех пор я о нем ничего не слышал.

– А вот этим десятым и был, как я понимаю, тот самый Черных?

Демченко шмыгнул носом, снова сплюнул и скривил лицо.

– Я не особо много знаю о том, кто он такой, но как-то раз после занятий в учебном классе мы вышли покурить. Я забыл на столе тетрадку с записями и вернулся. Дверь в класс была закрыта не до конца, и я услышал разговор. Беседовали двое: одним из говорящих был Мориц, голос второго я тоже узнал – это был Черных. Эти двое спорили…

– Спорили? – удивился Веня. – Командир учебной роты и простой курсант!

– Вот именно! Я не сразу понял, о чем они ведут речь, Черных просил Морица отпустить его, а тот не соглашался. Происходящее показалось мне очень странным, и я подошел ближе и подслушал весь их разговор. Когда Черных заговорил про люфтваффе, тема их разговора стала вырисовываться. Из их разговора я понял, что Черных в мае сорок первого окончил Одесскую военную авиационную школу пилотов. После этого он служил в авиации и был командиром звена легкобомбардировочного авиационного полка в Виннице. Именно там, после полного уничтожения немцами их полка, Черных сдался в плен. Теперь, с учетом произошедшего тогда, я уверен, что Зацепин и Черных были не просто разные, а преследовали абсолютно противоположные цели. Зацепин рвался на родину, а Черных ненавидел большевиков и стремился летать и бомбить их. Поэтому он в тот день и просил Морица отправить его в летную школу и дать возможность летать. Он был очень амбициозен и не хотел быть обычным диверсантом. Он мечтал подняться в небо на боевом самолете и хотел воевать, но на этот раз уже совсем на другой стороне.

Веня выждал паузу и задал еще один, самый важный для него вопрос:

– А как вы думаете, еще кто-нибудь из курсантов вашей школы, до того как вы подслушали разговор Морица и Черных возле учебного класса, знал о том, что Черных – летчик?

Демченко усмехнулся.

– Наверняка единственный, кто это знал, был Зацепин.

– Почему вы так думаете?

– Потому что, когда они общались между собой, Зацепин частенько называл своего приятеля Летуном.

Окрыленный полученными от Демченко сведениями, Веня отправился домой и на попутках за несколько часов добрался до Могилева. Он тут же поехал на вокзал и купил билет до Пскова. О том, чтобы все-таки посетить Ленинград, не было и речи. Веня чувствовал себя прекрасно и добрался до Пскова без особых происшествий.

В городе Веня сразу же отправился в управление, так как ему не терпелось поскорей рассказать своему непосредственному начальнику о пропавшем в сорок первом диверсанте Кирилле Черных. Влетев с чемоданом в руке в кабинет отдела, Веня встретил там молодого опера Шуру Горохова, и тот сообщил, что Зверев куда-то умотал и, как обычно, не сказал куда. Также Шура предположил, что сегодня Зверев, скорее всего, уже не появится. По словам дежурного, с которым Веня наскоро пообщался на входе, Костин уже знал, что Корнева тоже нет на месте, так как он уехал на совещание в главк. Выходило, что он напрасно потратил время. Веня выругался: «Нужно было сразу отправляться домой и не ехать в такую даль, да еще тащить чертов чемодан». Делиться вновь открывшимися сведениями с Шурой Гороховым Веня, разумеется, не спешил и решил все же подождать Зверева.

Спустя полчаса, выкурив две сигареты и выпив три стакана чая в компании Шуры, Веня все-таки решил ехать домой. Прихватив чемодан, он вышел в коридор и нос к носу столкнулся с Лопатиным. Тренер «Спартака» только что вышел из кабинета Кравцова и уже направлялся к выходу.

– Здравствуйте, Егор Митрофанович, как поживаете и какими судьбами здесь оказались? – поинтересовался Веня.

– Да Кравцов ваш меня по-прежнему донимает, – проворчал Лопатин. – Вызвал вот на очередной допрос по делу Зацепина, а что я ему нового могу еще рассказать, когда и так уже все рассказал. А у меня, между прочим, очередные соревнования на носу. А из-за вашего следователя я сегодня снова тренировку пропустил.

– Ну не убивайтесь вы так. Вы же понимаете, что соревнования соревнованиями, а убийцу Зацепина обязательно нужно найти.

– Да все я понимаю. Так уж, по привычке ворчу по-стариковски, не обращайте внимания. А вы, я вижу, из путешествия вернулись, – Лопатин указал на чемодан в руках у Вени. – Как вам Ленинград? Если я правильно понял, это была ваша первая поездка в город трех революций? Как вам, кстати, Эрмитаж? Надеюсь, вы в него попали? Эх, соскучился я по родному городу, сам бы туда смотался, да все времени не хватает.

Вене тут же захотелось сказать, что ни в какой Ленинград он не ездил, но от этого его поездка не стала менее интересной. О своей поездке в Смоленск и Могилев Лопатину он, конечно, рассказывать не станет. Хоть Вене и не терпелось поскорей узнать, знакома ли Лопатину фамилия Черных, но от данного вопроса он все же воздержится. Сначала он отчитается перед Зверевым, а уж дальше видно будет. Решив‐таки пока не посвящать Лопатина во все подробности своего путешествия, он небрежно бросил:

– Ленинград очень красивый город. Времени было маловато, но ничего. В Эрмитаже я, разумеется, тоже побывал. Полюбовался на статую Зевса и на безрукую статую Венеры Таврической, – Веня начал перечислять все достопримечательности, о которых он успел прочесть в справочниках. – Картины опять же: Тициан, Рубенс, Караваджо́…

– Карава́джо! – тут же поправил Лопатин, сделав ударение на третью гласную. – Ну да ладно. Рад, что ваша поездка была удачной, а теперь, если позволите…

– Да, да. Конечно! – сказал Веня и пропустил Лопатина вперед.

Тот сделал пару шагов к выходу, но вдруг остановился.

– Ах да, чуть не забыл! – Лопатин пожал плечами. – Это насчет вашей недавней просьбы. Может, конечно, это все и не важно, но я все же решил вам сообщить. Тут, знаете ли, небольшая оказия вышла – записка та, что вы мне давали, куда-то пропала.

Веня вздрогнул.

– То есть как пропала?

– Да вы не волнуйтесь! Телеграмму вашу я отправил. Сразу же после тренировки пошел на Главпочтамт. Заказал переговоры, как и обещал, и на следующий день позвонил своему товарищу Витьке Кондрашину и передал вашу просьбу насчет телеграммы. Вы не беспокойтесь, Витька ведь такой человек – сказал, значит, сделает. Уж я‐то его знаю.

– А как же вы отправили телеграмму, если потеряли листочек с адресом?

Лопатин постучал пальцем себя по виску.

– Я хоть уже и не молодой, но на память пока не жалуюсь. Псков, улица Волкова, дом семь, квартира четырнадцать. Колесниковой Екатерине Петровне и текст: «Я в Ленинграде. Еду в Эрмитаж, Веня». Кажется, ничего не напутал, – Лопатин с довольным видом рассмеялся.

Веня почувствовал себя неуютно.

– Когда вы заметили пропажу?

– Что? Не понял!

– Когда вы обнаружили, что листок с адресом у вас пропал?

– Так сразу же и заметил, после тренировки.

– Я точно помню, как вы положили мою записку в карман.

– Ну да, а потом ее там не оказалось. Выронил, наверное, когда ходил в душ.

– То есть вы снимали с себя спортивный костюм и оставляли его в раздевалке?

– Разумеется. Может, кто-то из тренеров только языком на игровой площадке работает, орет да команды раздает, – с важным видом сообщил Лопатин. – Я же нет! С меня семь потов сойдет, когда я с ребятами работаю. Не халтурю, одним словом. Поэтому всякий раз после тренировки принимаю душ. К тому же у нас тут своя бойлерная, горячая вода всегда есть, не то что дома. А что вы так побледнели?

Веня не знал, что и думать. То, что они секретничали с Лопатиным перед его отправкой в Смоленск, видели все, кто был на тренировке, и еще куча народа. О том, что Веня служит в милиции, знают все игроки «Спартака». Веня судорожно соображал: убийца Зацепина не простой футболист, а специально обученный агент Абвера, прошедший специальную подготовку. Убийца мог видеть, как он отдал Лопатину листок бумаги. Его не могло это не заинтересовать. Что, если он в очередной раз выждал момент, выкрал из кармана тренера записку? Прочитав текст, убийца ничего не поймет, зато может подумать, что это какой-то условный сигнал или шифр. Даже Лопатин, когда Веня вручил ему записку с адресом, подумал то же самое. Не исключено, что он захочет выяснить, что задумали милиционеры, идущие по его следу. Черных, если он все же украл ту записку, может начать действовать, ведь в записке их адрес и имя Кати… Словно почувствовав, что, возможно, случилось что-то страшное, Веня бросил чемодан и кинулся к выходу.

г. Псков, за неделю до описываемых событий…

Вернувшись вечером с работы, Катя погрела вчерашние щи, налила в тарелку полполовника, но, съев пару ложек, убрала посуду со стола. После этого она полистала какой-то прошлогодний журнал, посмотрела на клубок и спицы и поморщилась. Носочки она закончила еще позавчера, а затевать новою работу ей сегодня почему-то не хотелось. Она легла на кровать, включила радио: когда Ефрем Флакс спел про «Одинокую гармонь», Катя и вовсе затосковала. Она поднялась и увидела на шифоньере полученную накануне телеграмму из Ленинграда. Тут-то, пожалуй, впервые за весь этот нудный вечер она улыбнулась.

В бланке, который ей вчера утром принесла на дом знакомая почтальонша тетя Шура, местом отправления телеграммы был указан Ленинград. Катя удовлетворенно хмыкнула: «Если вчера Веня был в Ленинграде, значит, сегодня к вечеру он уже наверняка добрался до Смоленска. Надеюсь, что он не забыл, что должен отправить еще одну телеграмму?» В этот момент в дверь кто-то постучал. «Если тетя Шура принесла вторую телеграмму от Вени, нужно будет спросить у нее, приносила ли она им вчерашнюю газету. Может, мальчишки опять по почтовым ящикам лазят?» – подумала Катя и, подбежав к двери, открыла ее.

– Теть Шур, ты… – Катя замерла на полуслове.

На пороге стоял спортивного вида молодой человек в белой рубашке и серой кепке.

– Екатерина Петровна? Здравствуйте, я к вам по делу! Можно мне войти?

Короткая стрижка, серые глаза, улыбка на лице – мужчина не показался Кате страшным, но почему-то она сразу же почувствовала себя неуютно.

– Я думала, что это тетя Шура! – сказала Катя.

Мужчина представился:

– Я Костя!.. Вы меня не знаете, а тетя Шура это кто?

– Тетя Шура – это почтальонша… Так вы, значит, Костя, а что вы хотели?

Глаза мужчины сверкнули, и Катя еще больше насторожилась.

– Вы, наверное, телеграмму ждете, – продолжал допытываться незнакомец, – из Ленинграда.

– Из Ленинграда я уже получила… – Катя нахмурила брови. – Вы так мне и не ответили, кто вы?

Гость понимающе кивнул.

– Я от Вени, – гость заговорщически подмигнул Кате.

– Вы из милиции?

– Не совсем. Скажем так… я его хороший знакомый. Так можно мне все-таки войти?

Катя сомневалась недолго и ответила строго:

– Мужа нет дома, а впускать в дом посторонних мужчин я не привыкла! К тому же соседи у нас, знаете ли, чересчур любопытные. Могут неправильно понять! Так что говорите, с чем пришли…

– Я как раз и пришел по поводу полученной вами телеграммы…

Внизу хлопнула дверь, кто-то вошел в подъезд.

– Разве, получив ее, вы не должны были кое-что сделать? – в глазах незваного гостя сверкнули недобрые огоньки, его губы дрогнули, и мужчина сунул руку в карман.

– Что сделать? Я не понимаю!

Снизу послышались голоса, как минимум два человека поднимались по лестнице, незваный гость напрягся и сунул руку в карман. Катя отступила.

– Знаете что? Пожалуй… – она не договорила, потому в этот момент незнакомец втолкнул ее в квартиру, вошел сам и захлопнул за собой дверь.

На следующее утро, когда Зверев, явившись на работу, вошел в свой кабинет, его уже поджидали два его оперативника, Евсеев и Горохов. Шура тут же обрушился на Зверева с жалобами.

– Ты только послушай, Пал Василич, – стал убиваться Горохов. – Я сегодня даже в здание войти не успел, а меня уже кто-то за рукав хватает. Смотрю, а это Петька, помдеж. Говорит, срочно дуй к Корневу, мол, что-то случилось. Вот, думаю, дела. Когда в кабинет вошел, вижу, сидит Ефимыч красный как рак и пьет какую-то микстуру. С ходу меня облаял, потом Веньку нашего, а потом и до тебя очередь дошла.

– И что от меня было нужно?

– Да погоди ты, Шура, давай я лучше все объясню, – вмешался в разговор Евсеев. – Одним словом, все дело в том, что прибывшая к нам с проверкой московская комиссия уж слишком жестко взялась за дело. Корнев, которому московские покоя не дают, просто в ярости. С самого утра дергает к себе на ковер всех начальников, орет и грозится всех с должностей поснимать. Тебя вот тоже видеть хотел, а тебя нет. Шура ему что-то наплел, но он и слушать не стал, выгнал его, потом сюда позвонил. Я трубку взял, он велел к нему зайти. Ну я пошел, а он говорит, что полковник, возглавляющий прибывшую из Москвы группу, собрался в наш главк ехать. Корнев распорядился выделить проверяющему автомобиль, а нам с Шурой велел этого полковника сопровождать. Ну типа эскорта…

– То есть чтобы вы обеспечивали этому московскому охрану? – уточнил Зверев. – А почему именно вы должны это делать?

– Корнев сказал, что из-за нас у него народу не хватает, что-то там такое сказал про охрану Вениной супруги, ну и еще что-то там.

– Вон оно как! – Зверев поморщился. – Ну что ж, поезжайте, раз такое дело.

Это было не самое страшное, что Зверев уже готов был услышать.

– Это же небось до самого вечера придется в главке торчать, – снова захныкал Горохов.

– Ну что ж, значит, будете сидеть до вечера. А Костин у нас где?

– Звонил он сегодня, – принялся объяснять Евсеев. – Сказал, что всю ночь дежурил возле палаты жены, потому что сотрудник для ее охраны был выставлен только сегодня утром. Велел тебе передать, что пошел домой отсыпаться и придет только после обеда.

– Вот ведь наглец, – с усмешкой пробормотал Зверев. – Ладно, шуруйте, охраняйте своего полковника, а я сегодня и без вас справлюсь.

– Так, может, хоть одного сопровождающего тому полковнику выделить… – снова попробовал возразить Шура, но Зверев на него рявкнул:

– Поезжайте, кому сказано? Пока вас Корнев возле курилки окурки собирать не заставил да метлы в руки не дал!

Оба опера с обреченным видом вздохнули и вышли, Зверев же снова уселся за так опостылевшие ему бумаги.

Костин, как и обещал, явился в час дня, все еще опухший и злой.

Когда Веня узнал, что двое из их отдела приставлены ублажать московского полковника, он разразился гневной тирадой, но Зверев осадил подчиненного и отправил его на моторемонтный завод с задачей выяснить, действительно ли Самсонов в четверг бурно праздновал получку с коллегами по цеху. Сам же Зверев вновь уткнулся в отчеты.

Уже в конце дня, энергично потирая виски, Павел Васильевич сгреб все папки в кучу, убрал в сейф и вышел из кабинета. Сейчас он имел желание навестить Щукина и молил бога, чтобы тот оказался в своей общаге.

До Алексеевской он добрался на автобусе, вошел в здание и, предъявив удостоверение пожилому вахтеру, поинтересовался у него, можно ли ему пройти в двадцать вторую комнату. Вахтер с лысой, как бильярдный шар, головой натянул на нос очки, внимательно прочел фамилию и должность посетителя и объяснил Звереву, как ему найти нужную дверь.

Зверев поднялся на второй этаж, и в нос ему ударил запах жареной рыбы. Проходя мимо общей кухни, он увидел четверых собравшихся у радиоприемника молодых мужчин, те смеялись – по радио сатирик Аркадий Райкин читал свой «Монолог современного Хлестакова». Павел Васильевич позвонил в двадцать вторую комнату. Дверь почти сразу открылась. На пороге стоял рыжий кудрявый парень в майке и спортивных штанах.

– Щукин здесь обитает? – требовательно спросил Зверев.

Рыжеволосый обернулся.

– Вась, это к тебе!

– Пусть проходят, кто там? – послышался голос из комнаты.

Зверев вошел в душную комнатенку с двумя кроватями, одной-единственной тумбочкой и вдавленным в стену квадратным столом, покрытым засаленной скатертью. Щукин сидел на кровати и держал в руках свежий номер газеты «Советский спорт». Увидев вошедшего, он подался вперед и отложил газету, при этом брови его сдвинулись.

Широкий лоб, ярко выраженные скулы, ямочки на подбородке – на вид вратарю псковского «Спартака» было чуть больше тридцати. Зверев без приглашения сел на один из двух стульев, имевшихся в комнате.

– Ну, здравствуй, Вася! Знаешь, кто я такой?

Мужчина кивнул.

– Видел вас, когда меня на допрос вызывали. Петя, – обратился к рыжеволосому Щукин, – сходи, что ли, картошечки пожарь. Товарищ из милиции. Судя по всему, ему со мной наедине поговорить нужно.

Рыжеволосый что-то буркнул, вытащил из-под кровати авоську с картошкой, захватил по три штуки в каждую руку и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь ногой.

– Я так понимаю, что разговор пойдет на ту же тему? Убийцу Зацепина ведь все еще не нашли? – уточнил Щукин.

– Не нашли. Более того, недавно было совершено покушение на женщину. Мы полагаем, что на нее напал тот же самый бандит, который убил Зацепина. Так что сам понимаешь, Вася, что я к тебе сюда не в гости на картошку пришел. Тут дело серьезное. Про ответственность за дачу ложных показаний мне тебе напомнить нужно?

Щукин встрепенулся:

– Не нужно! Я все понимаю.

– А раз понимаешь, ответь-ка мне, что ты делал в прошлый четверг от шести вечера до шести утра.

– В четверг вечером? Ах да… В четверг же нам получку дали, ну и посидели малость…

– Где сидели? До которого часа?

– Мы сначала в баню пошли. Попарились, стало быть, и в пивную на Машиностроителей потопали. Есть там такое местечко, между булочной и кинотеатром «Факел». Что же касается времени… Так я в тот день первый ушел. Пивка хлебнул, стало быть, да сюда в общежитие отправился. У меня в пятницу тренировка, так что я не собирался засиживаться. Часов в десять уже дома был.

– Кто-то это может подтвердить?

Щукин задумался.

– Так вахтер местный может, опять же Петька.

– Который картошку жарит?

– Ну да, сосед мой.

– С кем конкретно ты в баню ходил и в пивной сидел? Адреса, фамилии, можешь назвать?

Щукин пожал плечами и выпятил нижнюю губу.

– Так со всеми нашими из гаража ходил: Уваровым, Шишкиным, Ковальем…

– А Самсонов с вами был? Вы же вроде как вместе работаете.

Щукин дернулся, взял лежавшую возле него газету, свернул в трубочку и стал постукивать ею по колену.

– Был.

Павел Васильевич встал и навис над собеседником.

– Ты сказал, что первым ушел, получается, что Самсонов в то время еще сидел в пивнушке на Машиностроителей… Так?

Щукин заерзал.

– Да.

– Так, а твой сосед тоже с тобой в гараже работает?

Щукин отвернулся и швырнул на кровать газету.

– Работает.

– И в четверг он тоже с вами гулял?

– Гулял.

– И в бане парился?

– Парился!

– А когда ты пошел домой, он еще оставался?

– Оставался.

– А он когда домой вернулся?

– Часа в два ночи…

– Пьяный?

– Пьяный, еще песни по дороге орал…

– А Самсонов с ним пришел?

– Не знаю. Может, и с ним…

– Очень хорошо! А‐ну, позови-ка его сюда, – Зверев подошел к двери и открыл ее.

– Зачем?

– Я ему те же самые вопросы задам и про ответственность за дачу ложных показаний тоже скажу! Так что зови соседа…

Плечи Щукина опустились.

– Не нужно никого звать.

– Что же так?

– Не был Самсонов с нами в бане. И в пивной, соответственно, тоже.

– А куда же он делся?

– Сразу после работы попрощался со всеми и куда-то ушел. Мы его звали-звали, а он ни в какую.

– А вернулся он во сколько? – Зверев все-таки прикрыл дверь.

– Не знаю я! Я его уже на следующий день встретил…

– С похмелья?

– Говорю же, не пошел он с нами! И никакого похмелья у него не было, только рожа разбитая. Встретились мы с ним в пятницу утром, и он мне сказал, что у него, похоже, сотрясение мозга, и попросил меня прикрыть его на работе. А еще попросил, чтобы, если спросит кто, я сказал бы, что он с нами и в бане, и в пивной отдыхал. Зачем ему это было, я не знаю…

– Ну что ж, о нашем разговоре никому, в особенности Самсонову, не то я тебе твое вранье припомню! Ясно?

– Ясно.

Зверев вышел из комнаты, спустился вниз и подошел к вахтеру, напустив на себя важный вид.

– Простите, товарищ! А вы здесь круглосуточно дежурите?

Мужичонка хмыкнул:

– Днем я почти всегда тут, а в одиннадцать часов, как говорится, «избушку на клюшку» и спать. Как же оно без сна-то? Мы ведь здесь только вдвоем дежурим, по очереди – я да сменщик мой Ванька. И дежурим тут, и живем туточки. Комната у нас для этого, соответственно, имеется.

Зверев понимающе кивнул и тут уже изобразил сочувствие.

– Тяжело вам, наверное, с таким графиком?

– Да уж нелегко, но мы привычные.

– А вас, простите, товарищ, как величать?

– Тумаков Василий Василич.

– Надо же, какое совпадение, я ведь тоже Василич.

Вахтер прищурился и коротко по-старчески хохотнул:

– Так знаю ж я это.

– Отку-у‐уда?

– Так ты же сам, сынок, мне удостоверение показывал, вот я и прочел.

– Ой, что-то я уже совсем забегался, вот и позабыл! А вы молодец, бдительно свою службу несете. Все-то вы успели прочесть и запомнить, прежде чем меня впустить.

Мужичок довольно оскалился:

– Так как же иначе? Иначе нельзя… Я еще и записываю всех: и кто чужой, и всех, кто режим не соблюдает.

Вахтер открыл ящик стола и показал Звереву засаленную тетрадку.

– Вот! Я здесь и фамилию вашу записал, и имя-отчество, и когда прибыли тоже.

– Ну вы и молодец, а теперь скажите, в четверг, точнее, в ночь на пятницу ведь тоже вы дежурили?

– Я.

– А не помните, в тот день дежурство у вас спокойное выдалось? Наверное, отсидели день и, как вы там сказали, «избушку на клюшку»?

– Да какое там! У нас же в тот день получка была, так наши оглоеды всю ночь мне спать не давали! Обычно так по праздникам бывает или в пятницу, а тут четверг тоже неспокойный выдался.

– А как же с теми, кто после одиннадцати является?

– Так стучат они мне в окошко, я встаю и впускаю их.

– А в ту ночь многие после одиннадцати пришли?

– Да человек десять-пятнадцать. Если хотите, про всех скажу – кто и когда, говорю же, они у меня все записаны.

Зверев взял тетрадку и прочел, что Самсонов в четверг пришел в двенадцать тридцать.

– Скажите, а те, кто той ночью пришел, подвыпившие небось были?

– А как же, однако не все. Были и такие, кто тверезый явился…

– А кто? Не помните?

Вахтер наморщил лоб.

– Погоди-ка, сейчас припомню… Кондратьев из шестнадцатой, Генка Мельник, Харитонов Иван и Димка Самсонов из тридцать первой. Димка, к слову, с разбитой рожей в тот день пришел…

– Трезвый и с разбитой рожей? Напали на него, что ли? Может, хотели деньги отнять? Он ведь в тот день, наверное, тоже зарплату получил?

Вахтер только махнул рукой.

– То, что получил – знаю, а вот напал на него кто или нет… Не спрашивал я этого у него. А ежели бы и спросил, то вряд ли бы он мне ответил. Димка у нас не особо разговорчивый.

Зверев понимающе кивнул, задал лысому вахтеру еще несколько вопросов на отвлеченную тему, попрощался и вышел из общежития.

Когда Павел Васильевич вернулся домой, было уже темно, но он все же позвонил Костину. Тот сообщил, что тоже не тратил время зря и пообщался с двумя работниками моторемонтного завода, которые также подтвердили, что в четверг Самсонова с ними ни в бане, ни в пивной не было.

Когда на следующее утро Веня, весь взмыленный, влетел в кабинет, он весь сиял.

– Катя пришла в себя! Я говорил с ее лечащим врачом, и та сказала, что кризис миновал и теперь все будет хорошо.

Веня схватил налитый доверху графин с водой и прямо из горлышка выпил из него едва ли не половину, потом сел на стул и вытер рукавом вспотевший лоб. Евсеев и Горохов, сидящие на своих местах, тут же вскочили и принялись поздравлять молодого опера, Зверев же продолжал задумчиво смотреть в окно.

– Василич, – возмутился Веня. – Хватит витать в облаках. Ты слышал, что я сказал?

– Что? – майор вздрогнул и тупо уставился на Костина.

– Говорю же, Катя пришла в себя!

– Она может говорить? – невозмутимо спросил Зверев.

Веня надул губы:

– Это для тебя самое главное?

– Нет, конечно. Я рад, что с Катей все в порядке. Так она может говорить?

– Думаю, что может, но к ней пока не пускают. Врач сказала, что, может быть, вечером смогу ее навестить.

Зверев поднялся и протянул Вене групповое фото футболистов псковского «Спартака».

– Постарайся показать ей фото, и, если она опознает Самсонова, можно будет его брать.

– Ждать до вечера? Да как же так? Ты что, все еще сомневаешься, что Самсонов и есть Черных? А что, если он снова попытается убить ее?

– Так Катю же охраняют.

– И что?

Веня проскрежетал зубами.

– Я считаю, что этого Самсонова нужно брать немедленно.

Зверев развел руками.

– У нас не хватает улик!

– Каких улик?

– То, что он в день нападения на Катю где-то получил по физиономии, еще не делает его преступником.

– Но он же врал, уверяя всех, что был в тот день весь вечер со своими дружками по гаражу. Он пропадал неизвестно где, у него разбито лицо, так что Самсонов вполне мог напасть в тот день на Катю. Я уверен, что это сделал именно он, иначе зачем же он просил Щукина состряпать ему алиби? Ты же мне это сам вчера сказал по телефону.

Зверев покачал головой:

– Посуди сам, Самсонов скрывал правду от Лопатина и от одноклубников. Ему зачем-то нужно было их убедить, что в четверг он гулял в бане с коллегами по цеху и бражничал. При этом он знал, что Лопатин его за это по головке не погладит. Однако он это сделал, и, я уверен, не для того, чтобы убедить в том, что бражничал, нас. Что это за алиби, которое сразу же развалилось как карточный домик? Мужики из гаража тут же подтвердили, что Самсонов в тот вечер где-то пропадал, а значит, такое алиби не имеет смысла.

– И что из этого следует? – спросил Горохов.

– То, что Самсонов что-то скрывает от тренера и команды, но не более того, – пояснил Зверев.

– Откуда же у него ссадины на лице?

– Пока не знаю, но надеюсь это выяснить, как и то, где он пропадал в тот вечер и чем занимался.

– То есть ты утверждаешь, что Самсонов не нападал на Катю? – обиженно буркнул Веня.

– Нет, не утверждаю. Он мог напасть на Катю, и он мог убить Зацепина, но, прежде чем арестовывать Самсонова, я хочу, чтобы Катя его опознала. В противном случае у нас против него будут только косвенные улики. Вот поэтому я и спрашивал тебя, может ли Катя говорить.

Пока Костин ехал в автобусе, ему дважды наступили на ногу и чуть было не оторвали ручку от холщовой сумки, в которой лежали яблоки, пачка печенья и две бутылки ряженки. Веня тихо ругался себе под нос, еще до конца не понимая, что его злит больше – битком набитый пассажирами автобус или позиция Зверева, который как будто бы и не обрадовался тому, что Катя пришла в себя, и вдобавок ко всему почему-то медлил с задержанием Самсонова. Если этот тип поймет, что его раскусили, он запросто сможет скрыться, и потом ищи его.

Когда Веня вошел в здание больницы, часы показывали шестнадцать сорок пять. Подойдя к стойке регистрации, Костин бесцеремонно бросил:

– Я к Колесниковой, в триста первую.

– Вы ее родственник? – едким голоском спросила немолодая очкастая медсестра с бородавкой на носу.

– Муж!

Женщина открыла регистрационную книгу и сообщила:

– Колесникова в триста седьмой, ее перевели в общую палату.

– Хорошо! Как туда пройти?

– Посещение больных с пяти.

Веня опешил, заскрежетал зубами и сунул женщине в лицо удостоверение.

– Я из милиции!

– И что с того? Вы сказали, что пришли к жене, значит, вы явились как частное лицо, поэтому будьте любезны соблюдать распорядок.

Веня сжал кулаки и убрал удостоверение в карман.

– Послушайте, гражданочка, сейчас уже почти без десяти пять, давайте я все-таки пройду…

– Вот же нетерпеливый, уж десять минут посидеть не может. Надевайте халат и ожидайте пяти часов, больше повторять не буду!

Веня, горя желанием наговорить этой мымре гадостей, все же сдержался, молча снял со стоящей поблизости вешалки белый халат, накинул его на плечи и отошел к окну. Ровно в пять он подошел к очкастой медсестре, и та все же разрешила ему войти, предварительно потребовав предъявить содержимое его сумки на предмет наличия запрещенных продуктов. Это снова вызвало у Вени вспышку гнева, но он лишь кусал губы и ругал в сердцах всех и вся. Он предъявил очкастой содержимое сумки, та взглянула на передачку мельком и указала Вене, куда он должен идти.

Пока Костин поднимался на третий этаж, он успокаивал себя тем, что, если к его Катеньке так непросто попасть, значит, она в относительной безопасности. Однако у палаты его ждало разочарование, потому что никакой охраны у палаты он не обнаружил. Веня огляделся по сторонам и только сейчас увидел стоявшего в конце коридора молоденького сержанта, болтающего с хорошенькой курносой медсестричкой. Лет двадцати трех, белобрысый и краснощекий – Веня определенно ни разу не видел этого вихрастого.

– Товарищ, а ну подойдите-ка сюда! – громко потребовал Веня.

Сержант отреагировал не сразу. Когда Веня, повторив свое требование, повысил голос, белобрысый вопросительно на него посмотрел.

– Вы это мне?

– Тебе, тебе… Ты чем тут, дружок, вообще занимаешься?

Глаза белобрысого сверкнули. Он что-то прошептал на ухо своей собеседнице, девушка хихикнула и удалилась. Только после этого сержант приблизился к Вене.

– А вы вообще кто такой? И на каком основании так разговариваете? Я вообще-то при исполнении, – не особо учтиво заявил сержант.

Ну сейчас я тебе устрою.

– Кто я такой? – Веня предъявил удостоверение.

– Старший лейтенант Костин… Псковское управление милиции, – прочел сержант и поморщился. – Ну-ну…

– Знаешь что? – вспыхнул Веня. – Ты что, новенький? Сколько уже служишь и почему я тебя не знаю?

– Сколько надо, столько и служу, а вас, товарищ старший лейтенант, между прочим, я тоже не знаю!

– Подожди! Так ты из управления или нет?

– Нет, я из местного райотдела.

– Постой, так тут же наши стоять должны!

– Стояли, а сегодня вот меня поставили.

– Но кто это так решил?

– Так Корнев ваш! Кто же еще?

Поняв, что Корнев не выполнил данное ему обещание, Веня едва не расплакался. Да что же это такое? Сначала эта тетка, теперь еще и этот молокосос… От собственного бессилия Веня был близок к отчаянию.

За спиной послышались шаги, Костин обернулся и увидел шагающего в их сторону Зверева. Так же, как и в случае с Веней, майор шел в накинутом на плечах халате, с портфелем в одной руке и с букетом ромашек в другой. Зверев подошел и протянул Вене принесенные с собой цветы.

– Так и думал, что цветы ты купить не догадаешься, – Зверев указал на сумку Вени. – Ты ведь небось какой-нибудь кефир да карамельки принес?

– Яблоки и ряженку, – зло пробубнил Веня.

Зверев глянул в сторону сержанта:

– Кто такой? Почему не знаю?

– Сегодня наших отсюда убрали, – сказал Костин, – и вот… местные теперь тут стоят.

– Ладно, разберемся.

– Да уж разберитесь, Пал Василич! А я ведь предупреждал, что так и будет…

– Что будет? – спросил Зверев.

– А то и будет, что этот сержант не делом тут занят, а отвлекается на всякие посторонние дела. С девицами амуры крутит!

– Вон оно что. С девицами, значит…

– Во‐первых, не с девицами, а с медперсоналом! А во‐вторых, не амуры я с ней крутил, а вел беседу… – заспорил сержант.

– Какую еще беседу? – вмешался Веня.

– Светскую! А вы еще кто такой?

Левая бровь Зверева слегка приподнялась.

– Я кто такой?.. Майор Зверев! Может, слыхал?

Белобрысый вздрогнул и невольно вытянулся в струнку, его лицо тут же начало бледнеть.

– Ой, что, тот самый Зверев? Простите… не признал, – совсем по-другому заговорил сержант.

– Удостоверение показать?

– Не нужно, я вам верю!

– Вот и плохо, что веришь! – Зверев достал удостоверение и показал сержанту. – Ты здесь для чего поставлен? Чтобы важную свидетельницу охранять, на нее уже покушались, могут напасть и снова.

– Простите! Больше такого не повторится. А можно вопрос?

– Валяй.

– А вы всем свидетельницам букеты носите или только самым важным?

Зверев рассмеялся и похлопал парня по плечу.

– Только самым красивым! – Зверев подмигнул Вене, распахнул дверь и вошел в палату. – Пошли, дружочек, а то дело стоит.

Все еще проклиная этот злополучный день и в душе завидуя репутации своего начальника, Веня поплелся следом.

Выкрашенные в синий цвет стены, чуть пожелтевшая побелка на потолке, серые помятые занавески. В палате вдоль стен стояли шесть кроватей, пять из них были застелены, однако свободных мест тут не было. На единственной не заправленной койке возле окна лежала Катя. Так же, как и прочие, она была одета в синий больничный халат, голова девушки была перетянута бинтами. Все пять соседок Кати сидели или лежали на кроватях, читали журналы, две старушки вязали на спицах.

– Это к тебе, что ли, Катюша, кавалеры пожаловали? – отложив спицы и клубок, поинтересовалась одна из старушек.

– Почему же кавалеры? Это мой муж, – с улыбкой пояснила Катя.

– Это который же?

– Ясно, который – тот, что с цветами! – вмешалась в беседу более молодая полная женщина в цветастом платке.

Веня впервые за весь день сменил гнев на милость и внутренне поблагодарил Зверева за то, что тот отдал ему принесенный букет. Катя приподнялась на локтях и села.

– Ну, наконец-то! Вот и дождалась. Ты давно приехал? Как тебе Ленинград? – Катя повернулась к своим соседкам. – Это и есть мой Венечка. Он из Ленинграда приехал, в Эрмитаж ходил и в оперу. Ты ведь ходил?

Веня почувствовал, что краснеет. Его настроение снова испортилось, и Костин, как будто взывая о помощи, посмотрел на отошедшего в сторонку Зверева. Увидев, как тот с трудом сдерживает улыбку и не собирается ему помочь выкрутиться из глупого положения, Веня мысленно обругал Зверева, а заодно и Катю за то, что она назвала его Венечкой, зная, что он терпеть этого не может.

– Так ты был в опере? – не унималась Катя.

– Был. Мне все очень понравилось.

– А я ни разу не была в Ленинграде, а ведь всю жизнь мечтала, – воскликнула все та же старушка, после чего все женщины разом затараторили, обсуждая, кто из них был, а кто не был в Ленинграде.

Одна из женщин стала нахваливать подаренный Веней букет, потом куда-то сбегала и принесла баночку с водой и поставила на тумбочку Кати. Веня отошел в сторонку и встал рядом со Зверевым.

– Представь, что было бы с тобой, если бы ты явился без цветов, – прошептал Зверев так, чтобы никто, кроме Вени, его не услышал.

– Чего вы там шепчетесь? – вспомнив о посетителях, воскликнула Катя. – Здравствуйте, Павел Васильевич, рада вас видеть!

– Я тоже рад, и особенно тому, что у вас светятся глаза, а это значит, вы идете на поправку, – заявил Зверев.

– Совершенно верно! Чувствую себя отлично. Вы еще не нашли того, кто на меня напал?

– К сожалению, нет. Однако, если вы нам поможете, мы наверняка это сделаем, причем в кратчайшие сроки.

– Ну так давайте! Что я должна сделать?

– Для начала расскажите, что с вами случилось. Если вам трудно, то я попробую сделать это за вас.

Катя рассмеялась и снова повернулась к своим соседкам.

– Это знаменитый Паша Зверь – самый лучший сыщик, которого я знаю. Веня, не хмурься, ты в моем списке идешь вторым.

– И на том спасибо, – буркнул Костин.

– Итак, Павел Васильевич, давайте проверим ваши способности. Я про вас тут всем уже рассказала, так что не подведите меня.

– Ну что ж, – Зверев улыбнулся. – В четверг вечером к вам в дверь позвонил молодой мужчина и сказал, что он от Вени. Потом он стал интересоваться, получили ли вы его телеграмму…

– Он назвался Костей и вел себя как-то странно.

– Потом он набросился на вас, вы схватили висевшие на стене санки, вырвав при этом гвоздь, на котором они висели, и ударили ими злодея по голове.

– Все так и было, я в тот момент так испугалась…

– Вы проявили редкое мужество, Катенька, и, возможно, это обстоятельство спасло вам жизнь…

– Да уж! Когда я треснула этого мерзавца по голове, он чем-то ударил меня в ответ. Я потеряла сознание и очнулась только сегодня ночью.

– Вам очень повезло, что все так случилось.

– Еще бы, и в первую очередь мне повезло в том, что у нас по-прежнему все хорошо, – Катя провела себя по животу и посмотрела на Веню так, что он разом позабыл про свои обиды и наконец снова вступил в беседу:

– Ты хорошо рассмотрела того, кто на тебя напал? Сможешь его опознать?

– Думаю, смогу.

Веня посмотрел на Зверева, тот вынул из своего портфеля рамку с групповым фото футболистов «Спартака» и вручил его Кате.

– Скажите, Катя, напавший на вас человек есть на этом фото?

Катя какое-то время изучала снимок, после чего отдала его Вене.

– Его здесь нет.

– Как же так? – возмутился Веня и ткнул пальцем в Самсонова. – Разве не он на тебя напал?

Катя недовольно поморщилась.

– Говорю же, я довольно хорошо его рассмотрела! Того, кто напал на меня, на снимке нет!

– Ты не спеши, подумай хорошенько, – принялся настаивать Веня.

– Хоть меня и шарахнули по голове, но она еще соображает, мой дорогой. Это абсолютно другой человек, я в этом уверена.

– Я так и думал! – Зверев забрал у Вени фото и убрал его в портфель. – Поскольку мы с этим делом разобрались, то задам вам еще один вопрос. Нет ли у нашего злодея каких-нибудь особых примет, по которым нам стоит его искать.

– Есть такая примета! Этот человек хромал.

Зверев одобрительно кивнул и вышел из палаты.

Возвращаясь после больницы домой, Веня терзался от того, что Катя обиделась на него за то, что он якобы намекнул на помутнение у нее рассудка после удара бандита по голове. Объяснять жене, что это вовсе не так и что он был просто абсолютно уверен в виновности Самсонова, было совершенно бесполезно. Катя насупилась и даже вернула ему одну из двух бутылок ряженки, заявив, что ей и одной хватит. Тем не менее она оставила цветы, и это внушало некоторую надежду на примирение. По дороге, проходя мимо винного магазина, он почувствовал жуткое желание махнуть пару стаканов, чтобы хоть как-то остудить себя, но в последний момент передумал и прошел мимо магазина.

Веня вернулся домой и тут же принялся мыть сваленную в раковине посуду. Закончив работу, огляделся, потом вымыл и полы. Катя сказала, что через пару дней ее, возможно, выпишут, и он не желал вновь стать жертвой разбушевавшихся гормонов. После того как Корнев поменял охрану у палаты его жены, Веня был почти уверен в том, что после выписки Катю вообще не станут охранять. Это его тревожило, как и загадочное поведение Зверева.

Когда в дверь постучали, Веня невольно вздрогнул. Кто это может быть? А что, если это тот, кто напал на Катю… В душе страстно этого желая, Веня достал из комода пистолет и дослал патрон в патронник. Потом на цыпочках прошел по коридору, резко крутанул замок и распахнул дверь. Чувство невероятной радости тут же охватило его.

На пороге в стареньком полосатом костюмчике, кепчонке и кирзовых сапогах стоял не кто иной, как его новый знакомый из Могилева Савелий Демченко. На спине у прибывшего висел поношенный армейский си́дор.

– Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! Наконец-то я до вас добрался!

– Очень хорошо, что добрался, входи.

Демченко старательно вытер ноги о коврик и вошел в квартиру. В этот момент Веня был готов расцеловать Савелия, теперь-то он сможет наконец доказать несносному начальнику, что он был прав, и ускорить арест Самсонова. Однако в тот же самый момент Веня вспомнил, что фотография лопатинской команды осталась у Зверева. Ладно, это дело поправимое.

В этот момент он в первый раз мысленно похвалил Зверева за то, что тот сумел в свое время выправить всем сотрудникам своего отдела служебные телефоны. Веня подошел к висевшему на стене телефонному аппарату и набрал номер. Услышав в трубке голос Зверева, Веня радостно прокричал:

– Прибыл Демченко!

На другом конце телефонного провода послышался зевок.

– Кто?

– Демченко! Савелий Демченко! Я же тебе о нем рассказывал… из Могилева.

– Демченко… Демченко… Ах, Демченко. А куда он прибыл?

– Да здесь он, у меня дома!

Вон оно как. Это же просто здорово!

– А где он остановился?

Веня слегка опешил и, прикрыв трубку рукой, шепотом спросил гостя:

– Ты где остановился?

Демченко как-то виновато пожал плечами.

– Пришел тут в одну гостиницу, а там говорят, что нет мест. Так что пока не знаю. Может, на вокзале перекантуюсь.

– Вот еще, – все так же шепотом процедил Веня. – Сегодня у меня останешься. Тем более что жены дома нет.

Веня убрал руку от трубки и продолжил:

– Демченко будет ночевать у меня. Только для начала думаю, что нам нужно доехать к тебе и показать ему фотографию наших футболистов. Позвони дежурному и вызови машину, а то мне автомобиль не дадут.

В трубке снова послышался зевок.

– Еще чего, позвони дежурному? Забыл, что ли, что у нам московские работают? Наверняка дежурная машина нарасхват. Уверен, что Корнев уже распорядился никому ее без крайней надобности не давать. Да и не нужно этого…

– То есть как это не нужно? Если Демченко опознает Самсонова, его срочно нужно брать! Ты должен объяснить это дежурному, а лучше позвонить самому Корневу. Хочешь, я сам ему позвоню?

– Нет, не хочу.

– Но почему?

– Потому что не стоит начальника без надобности дергать.

– Как это без надобности?

– Все! Цыц, и не спорь! То, что ты нашего свидетеля приютить решил – это правильно, а вот ездить сегодня никуда не надо. Отдыхайте оба, а завтра утречком приводи его в отдел. Вечером вы все мне понадобитесь.

– Как это вечером?

– А так! Все, я спать хочу, – заявил Зверев и повесил трубку.

Веня выругался и швырнул трубку на рычаг так, что едва не сорвал телефон со стены.

– Что такое, товарищ старший лейтенант? Случилось чего? – с испуганным лицом поинтересовался Демченко.

– Конечно, случилось! Вот не дурак ли я?

– Чего ж вы так на себя наговариваете? Отчего ж это вы дурак?

– А дурак… хотя бы потому, что по дороге домой водки не купил. Как же меня все это достало: и Зверев с его фортелями, и Катя с ее гормонами, и Корнев с его комиссиями…

– Катя?

– Да, жена!

– Простите, не зразумеў![18] – видимо, от волнения, Демченко перешел на белорусский язык. – Катя?

– Да и не надо тут тебе ничего понимать! Говорю, жаль, что бутылочку по дороге не купил.

Демченко тут же расцвел и лукаво погрозил Вене пальцем:

– Так вы что же, употребить жадаеце? [19]

– Не употребить, а напиться в стельку, потому что начальники у меня… Да и жена тоже хороша… – Веня еще не договорил, а Демченко уже снял со спины сидор и стал развязывать лямки.

– А что жонка? На то я́на и жонка?[20] – Демченко протянул Вене наполненный прозрачной жидкостью штоф. – Вот! Сам гнал, отведайте. У мяне, кстати и сальцо прыпасено, и хлебушек. А яшчэ́ бульбочки адварной маласць есць… з тми́ном. [21]

Впервые за весь этот злополучный день Веня по-настоящему обрадовался, негромко рассмеялся и потянул за собой этого простого и по-своему очень несчастного мужичонку.

– То есть как не он? Да ты присмотрись! Присмотрись! – скрежеща зубами, возмущался Веня.

После вчерашних посиделок его голова была свежа и ясна, желудок не урчал, что свидетельствовало о том, что горилка у Демченко и впрямь была высшего сорта.

Сам же Демченко трясущимися руками держал фотографию в руках и виновато пожимал плечами. Учитывая обстоятельства, руки бывалого деревенского столяра тряслись от страха, а вовсе не от похмелья. Савелий то и дело смотрел то на Зверева, сидящего на диванчике у стены, то на сидевшего у себя за столом Корнева, то на Евсеева с Гороховым, стоящих за спиной Вени.

– Да сколько ж можно присматриваться? Нет здесь Черных, и все тут, – теперь Савелий говорил по-русски, и голос его был тверд.

– Точно?

– Абсолютно точно!

Корнев скривил лицо:

– А здесь и в самом деле все игроки «Спартака»?

– Все, кто играл в том матче, после которого был убит Зацепин, – подтвердил Зверев.

– Короче, вся наша версия о том, что Черных является одним из игроков «Спартака», лопнула как мыльный пузырь. Что ж, товарищ майор, поздравляю вас! Столько времени возились, и на тебе! Нет у нас больше ни подозреваемых, ни версий, короче, ни черта у нас нет! – Корнев принялся тереть подреберье.

– Почему же нет версий? Есть! И не одна, а целых две. Сегодня вечером мы обе моих версии и проверим, – откинувшись на спинку дивана, спокойно произнес Зверев.

– И что же ты там такое собрался проверять?

– Не важно, что, а важно, где и когда.

– Вон оно как. И где?

– Вечером наш «Спартак» играет с командой великолукского «Железнодорожника», начало матча в пять. Так что сегодня мы идем смотреть футбол. Это, кстати, всех присутствующих касается. Кроме, разумеется, нашего уважаемого Степана Ефимовича… – Зверев манерно склонил голову набок.

– Очень тебе за это признателен, – не без ехидства парировал Корнев. – А то я, знаешь ли, не любитель футбола…

– Я в курсе. Так что вечером можешь спокойно пить чаек, глотать из ложечки настойку прополиса и ублажать свою неуемную язву.

Корнев сжал кулаки.

– И я иду на футбол? – робко поинтересовался Демченко.

Зверев хлопнул себя по коленкам, встал и подошел к Горохову.

– Разумеется, Савелий Кондратьевич! Без тебя никак.

– Я так понимаю, мы туда едем не игру смотреть, а для того, чтобы наш Савелий Кондратьевич мог еще раз поглядеть на игроков «Спартака»? – предположил Евсеев.

– А я вот футбол очень люблю, – подключился к разговору Горохов.

– Мне до твоей любви нынче дела нет. Так что всем смотреть в оба и варежку не разевать. Тебя, Шура, это особенно касается.

– Особо? Это еще почему? Чем же я так отличился? – довольно безмятежно поинтересовался Шура.

– Да уж отличился.

– Что-то я вас не понимаю, товарищ майор!

– А я тебе сейчас объясню, – в глазах Зверева мелькнули недобрые огоньки. – Скажи-ка мне, друг мой любезный Александр, помнишь ли ты, зачем я тебя после того, как мы Мишку Шамана арестовали, на «Локомотив» отправлял?

Горохов захлопал глазами.

– Узнать, кто мог у Мишки нож украсть?

– Правильно! – Зверев закивал и положил молодому оперу руку на плечо.

– Я тогда с вахтером говорил, он меня заверил, что никто, кроме тренера и футболистов, в раздевалку в тот день не заходил.

– А если подумать?

– Чего тут думать?

– А ну, говори мне точно, что он тебе тогда сказал?! – рявкнул Зверев, и Шура затрясся.

Шура наморщил лоб и почесал затылок.

– Не понимаю я вас, товарищ майор…

– Ты вспоминай, Шура… вспоминай! Дословно, что он тебе сказал? Вспоминай – это очень важно!

Шура при этом окончательно скуксился.

– Дословно не помню. Вроде как…

– А не нужно мне вроде! Вахтер тебе тогда сказал, что никто из посторонних в тот день в раздевалку не входил! Разницу улавливаешь?

– Ну, не знаю, может, оно и так…

– В том-то и дело, что так! – продолжал Зверев. – Я тут недавно с тем вахтером сам встретился, ну и уточнил кое-что. Ты хоть понимаешь, что из-за твоей забывчивости мы столько времени вокруг да около ходили?

Корнев тут же забыл про свою язву:

– Погоди, Пал Васильевич! Ты хочешь сказать, что не только игроки и тренер в раздевалку входили? Получается, что круг подозреваемых у нас расширился?

– Судьи, уборщицы и прочие? – спросил Евсеев.

– Ну, на уборщиц я ставку не делаю, а вот на «прочие»… – Зверев потянул плечо Шуры на себя и отвесил парню дружеского «леща». – В тот день на «Локомотиве» игра шла, так этот обормот быстренько с вахтером посекретничал, а потом на трибуну помчался, чтобы на игру поглазеть. А ну, говори, стервец! Так дело было?

– Прости, Пал Василич, бес попутал! – Шура уже не говорил – лепетал. – Что мне сделать, чтобы свою вину искупить?

Зверев оттолкнул Шуру и беззвучно рассмеялся.

– Будет у тебя возможность вину загладить. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Всем сегодня быть в готовности, едем прямо отсюда в половине четвертого… Поскольку Степан Ефимович сегодня с нами на футбол не идет, он даст нам дежурный автобус. А то мало ли, как оно все там обернется.

Корнев, услышав последние слова Зверева, только развел руками.

Скамейки на трибунах заполнялись медленно, Веня нервничал и постоянно озирался по сторонам. Сидевшие рядом с ним зрители спорили, оценивая шансы обеих команд на успех, обсуждали прошлогоднюю встречу, делали прогнозы и, разумеется, обсуждали игроков. Чаще всего звучала фамилия Ярушкина, на которого болельщики «Спартака» возлагали большие надежды. Веня ловил краем уха обрывки фраз, теребил и мял свернутую в трубочку «Комсомольскую правду» и то и дело кусал губы, потому что ему очень хотелось курить.

Когда трибуны заполнились почти до конца, Костин сумел наконец-то разглядеть Шуру Горохова, который сидел в первом ряду на другом конце стадиона. Шура смотрел на поле и обмахивался газеткой как веером. На небольшом удалении от Шуры сидел Евсеев и как ни в чем не бывало ел мороженое.

Когда из репродуктора послышался «Футбольный марш», игроки выстроились в линию, после чего выбежали на поле и выстроились друг напротив друга. «Спартаковцы» играли в красной форме, на футболистах «Железнодорожника» были белые майки. Веня подался вперед, чтобы лучше рассмотреть трех судей, которые после того, как музыка смолкла, вышли в центр площадки. Обменявшись несколькими фразами, они разошлись. Двое боковых вышли за пределы площадки и убежали с поля – ни один из них не хромал.

Тем временем главный судья, оставшийся на месте, подозвал к себе капитанов. От «Спартака» вышел Алексей Пашин, от «Железнодорожника» невысокий чернявый крепыш с тоненькими усиками. Пока шла жеребьевка, Веня не отрывал взгляда от главного судьи. Лет тридцати пяти, волосы русые, довольно густые – мужчина не особо походил под описание, сделанное Катей. Раздался свисток, и игра началась. Главный судья отбежал в сторону. Он двигался легко и довольно изящно. Ни о какой хромоте не было и речи. Веня переключил внимание на двух боковых судей.

Одному из них было уже лет под сорок. В том, что не он напал на Катю, у Вени не было сомнений. Второй, коротко стриженный боковой судья, напротив, был молод. Веня еще сильнее сжал в руке уже и без того измочаленную газету. Тут трибуна взревела, и молодой оперативник перевел взгляд на поле. Он увидел, как Мишка Ярушкин, получив пас в центральной зоне, устремился к воротам противника. Обведя одного за другим двух защитников, он выдал длинный диагональный пас Пашину, и тот пробил по воротам. Однако вратарь оказался на высоте и спас свою команду от, казалось бы, неизбежного гола, выбив мяч за боковую линию. Болельщики заулюлюкали, поддерживая каждый свою команду.

Мяч в игру ввел игрок по фамилии Трофимов, тот самый, который в ходе игры со смоленской командой в день убийства Зацепина не сумел реализовать пенальти. Когда мяч по дуге пролетел в штрафную, Ярушкин, словно предвидя место его падения, рванулся вперед и в высоком прыжке отправил его в сетку ворот. Крики радости болельщиков одной команды и разочарования болельщиков другой огласили трибуны.

На табло появилась единица, «спартаковцы» подбегали к Мишке, хлопали его по плечу, обнимали; лица их озаряли улыбки. Матч продолжился, и Веня вновь отыскал взглядом так заинтересовавшего его бокового судью. Лет тридцати, треугольное лицо, высокий лоб. «Этот вполне соответствует описанию Демченко и Кати», – рассуждал про себя Костин. Он слегка привстал, но тут же почувствовал, как ему на плечо легла чья-то рука. Веня обернулся и увидел Зверева.

Его непосредственный начальник, который обычно одевался по последней моде, на этот раз был не похож сам на себя. На нем были выцветшие брюки и полосатая фуфайка с расстегнутым воротничком. Серая клетчатая кепка с поломанным козырьком была надвинута на лоб, прикрывая почти всю верхнюю часть лица. Веня едва не прыснул со смеха. Он хотел пошутить, но не успел.

– Пошли, – коротко сказал майор и двинулся в сторону прохода, Костин тут же последовал за ним.

Вскоре они оказались за пределами стадиона. Возле дежурного автобуса уже стояли Демченко и Евсеев. Чуть поодаль Шура Горохов что-то весьма оживленно рассказывал водителю Грише Панюшкину, который слушал парня и с хмурым видом кивал.

– По коням, – негромко приказал Зверев и вошел в салон.

– Разве мы уже уезжаем? – воскликнул удивленный Веня, увидав, как Гриша занял водительское место и завел двигатель.

– Да, мы уезжаем.

– Но почему?

Зверев не без осуждения глянул на Веню и прошипел:

– Потому что нашего диверсанта тут нет!

Слова Демченко о том, что ни среди игроков обеих команд, ни среди судей Кирилла Черных нет, в очередной раз застали Веню врасплох. Он сидел и таращился в окно и в очередной раз мысленно ругал Зверева за его проклятую скрытность. «Почему он ничего не рассказывает и куда теперь мы едем»? – злился Веня, на этот раз уже катая на колене скомканную в шар «Комсомольскую правду». Демченко сидел за спиной у водителя, по левую сторону от Вени Евсеев с Гороховым оживленно обсуждали забитый Ярушкиным гол, Зверев же забился в конец салона и тихонько посапывал. «Как он может сейчас спать? – удивленно подумал Веня. – Мы же снова остались в дураках, и, судя по всему, никому сейчас не понятно, что нужно делать».

Автобус выехал за город. Они переехали через железнодорожное полотно, предварительно простояв не меньше пяти минут у шлагбаума, пропуская поезд. Примерно через полчаса свернули на грунтовку, потом спустились с горки, обогнув заброшенный храм, и после этого въехали в деревеньку. Зверев к этому времени уже проснулся и указывал Грише дорогу. Когда они остановились у колодца и вышли из автобуса, к ним подошел мужчина с угловатым лицом, одетый в коричневый пиджак, армейское галифе и кирзовые сапоги. В руке он держал ивовый прут, которым то и дело постукивал по сапогу.

– Приехали? Это хорошо, а то я уже устал тут без дела шататься, – сказал мужчина и сплюнул.

– Знакомьтесь, это Федя Ярыгин, сержант государственной безопасности, – представил незнакомца Зверев.

– Ого! Так у нас совместная операция? – усмехнулся Шура.

– Что-то вроде того, – сказал Зверев.

Тот, кого называли Ярыгиным, поочередно пожал всем прибывшим руки и поманил Зверева и его спутников за собой. Гриша остался у автобуса, а Ярыгин, Демченко, Зверев и трое его оперов прошли с полсотни шагов и остановились возле старенького деревянного домишки с зелеными ставнями и красной, рассохшейся от времени трубой. Они миновали калитку, после чего Зверев приказал:

– Шура и Дима к окнам, Демченко, оставайся у двери, остальные со мной!

Зверев поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Она распахнулась, и на пороге возникла женщина лет тридцати, в цветастом халате и с костяным ободком в волосах.

– Вам кого? – спросила хозяйка.

– Василиса Шестакова?

– Да, это я…

– Ваш муж дома? – строгим голосом поинтересовался Зверев.

Женщина отпрянула и охнула, по-бабьи прикрыв ладонью рот.

– Мы из милиции! Посторонитесь, – Павел Васильевич отодвинул женщину в сторону и вломился в хату. Вслед за ним в дом вошли Веня и Ярыгин.

Обычная комната: в углу иконка с лампадкой, ларь у стены, стол и стулья, на стенах портреты хозяев в рамках, на стене тикают часы. За столом сидел молодой, коротко стриженный мужчина и пил из блюдца горячий чай. Увидев Зверева и его подручных, мужчина поставил блюдце на стол и поднялся из-за стола.

– Вы по какому вопросу, товарищи?

Сероглазый, с правильными чертами лица и пронзительным взглядом, он совершенно не походил на деревенского жителя. Справа у виска мужчины виднелся свежий кровоподтек, бровь была рассечена. Щурясь от сочащегося из окон света, Веня с интересом следил за происходящим.

Зверев вплотную подошел к стоящему перед ним мужчине и спросил:

– Шестаков Максим Леонидович?

– Да, это я!

– Работаете фельдшером в спортивном обществе «Локомотив»?

– Я…

– Мы из милиции, моя фамилия Зверев. Максим Леонидович, вы задержаны по подозрению в убийстве футболиста Аркадия Зацепина и покушению на убийство гражданки Колесниковой! Собирайтесь и следуйте за нами.

На лице мужчины не дрогнул ни один мускул.

– Ничего не понимаю, тут, очевидно, какая-то ошибка…

В этот момент Веня услышал за спиной шум и обернулся. В комнату вошел Демченко. Увидев вошедшего, хозяин дома попятился и, сделав несколько мелких шажков назад, буквально вдавился в стену. Веня с удовлетворением отметил, что мужчина хромает на правую ногу. Шестаков скривил лицо, его голова дернулась. Зверев отступил, Демченко вышел вперед и холодно прохрипел:

– Ну, здравствуй, Кирюша! Давненько не виделись…

В кабинете Корнева на этот раз помимо его самого, Зверева и трех его оперов сидели Ткаченко и Ярыгин. Корнев в кои-то веки почти не хватался за живот, ублажая свою язву поглаживанием, а сидел, откинувшись назад, и пил чай из граненого стакана с подстаканником. Вчера вечером московская комиссия, работавшая в управлении, наконец-то отбыла домой, при этом в ходе ее работы серьезных нарушений выявлено не было. Это, разумеется, стало главной причиной хорошего самочувствия и отличного настроения Корнева, равно как и то, что Зверев наконец-то распутал дело Зацепина и поймал его убийцу.

Зверев, скрестив руки на груди, стоял у окна и самодовольно улыбался. Веня, Горохов и Евсеев сидели по обеим сторонам от стола, Ткаченко с Ярыгиным устроились на диване. Сделав очередной глоток чая из стакана, Корнев поставил его на стол и сказал:

– Ладно уж, вижу, тебе не терпится поведать нам о твоих последних похождениях, – Степан Ефимович повернулся к Ткаченко. – Мне сказали, что этот Черных уже во всем сознался.

– Да, сознался. Сейчас он у нас и уже дает показания, – ответил Ткаченко.

– И что же он такое рассказал?

– Нас, товарищ полковник, как вы сами понимаете, в первую очередь интересовала деятельность этого субъекта в годы войны. Так вот, уже выяснилось, что Черных и Зацепин оба уроженцы города Рудни Смоленской области. Они выросли в одном дворе и были помешаны на футболе.

– Этим и объясняется то, что, играя в паре, они понимали друг друга без слов и в буквальном смысле творили чудеса на игровом поле? – уточнил Корнев.

– Разумеется. Когда наши приятели подросли, их дороги разошлись. Зацепин в тридцать седьмом уехал в Смоленск и стал монтажником на радиозаводе. Черных же спустя пару лет уехал в Одессу, где окончил авиационную школу. Потом началась война, оба попали в плен и волею случая встретились в разведшколе в Дюрене. Позже были заброшены в советский тыл под Череповцом, где один тут же сдался нашим органам, а другой исчез.

– И где же он пропадал все это время? – поинтересовался Корнев.

– Как вы все уже знаете со слов Демченко, Черных после высадки группы не явился на сборный пункт…

– Сбежал? – перебил рассказчика Веня.

– Не совсем, – ответил Ткаченко. – По его собственным словам, он все же планировал принять участие в диверсии на железнодорожной станции, но при высадке его из-за сильного ветра унесло в сторону, и он вместо поля опустился на лесной массив. Парашют запутался в ветвях деревьев, в результате чего Черных повис на ветках, а когда перерезал стропы, свалился с большой высоты и сломал себе два ребра и голень.

– Я так понимаю, это падение и объясняет его нынешнюю хромоту, – догадался Веня.

– Так оно и есть. Множественный перелом со смещением, одним словом, так наш диверсант стал хромцом на всю оставшуюся жизнь. Две недели он прятался по лесам, так как после высадки немецких парашютистов весь лес несколько раз прочесывали. После этого Черных добрался до ближайшей деревушки, пробрался в один из сараев и зарылся в сено. Там он потерял сознание. Вскоре его в сарае нашла хозяйка дома Василиса Шестакова…

– Вы говорите о той самой женщине, которая сегодня открыла нам дверь? – снова проявил нетерпение Веня.

– Муж Василисы погиб в результате немецкого налета. Женщина, найдя у себя в сарае раненого диверсанта, выходила его и, когда соседи стали задавать вопросы и грозились сообщить куда следовало о странной находке Василисы, собрала вещички и уехала вместе с ним к тетке в Вологду, выдавая Черныха за своего погибшего мужа. Позже они вместе приехали в Запсковье, где некогда жила бабка Василисы, и поселились у нее в доме. Бабка вскоре умерла, и наша парочка унаследовала дом, в котором мы с вами ее и нашли.

– Так вы же говорите, что Черных бывший летчик, как же он стал тем, кем стал? – осмелился спросить Евсеев.

– Понимая, что больше не сможет играть в футбол, без которого он просто не мог жить, бывший Кирилл Черных, а ныне Максим Шестаков, выучился на фельдшера и устроился работать в «Локомотив» штатным медиком, – Ткаченко закашлялся и посмотрел на Зверева. – Вот, пожалуй, и все, товарищи, что я на данный момент могу вам рассказать, а остальное мы сейчас наверняка услышим от майора Зверева.

Все тут же перевели взгляды на Зверева, Корнев с напускным недовольством проворчал:

– Давай уже, вижу, что тебе невмоготу. Не скрою, нам тоже не терпится услышать, как ты сумел вычислить этого субчика. Столько подозреваемых было, а ты всех отмел, и раз…

– Итак… – Павел Васильевич сделал внушительную паузу. – Если уж мы заговорили о подозреваемых, то их оказалось действительно немало. Сначала Ярушкин, потом еще десять футболистов «Спартака», и наконец мы выделили из этой десятки Самсонова. Для начала я скажу, что же заставило меня исключить Самсонова из числа главных подозреваемых. Когда мы решили, что именно убийца Зацепина покушался на жену Вени, мы не ошиблись. Предположив, что при нападении Катя разбила нападавшему голову санками, мы тут же обратили внимание, что, в отличие от других игроков, участвовавших в драке в Летнем саду, Самсонов до дня покушения не имел внешних повреждений…

– Узнав, что Самсонов пытался состряпать себе алиби, я был абсолютно уверен, что на Катю напал именно он, – все-таки вмешался в монолог Зверева Веня.

– А я сразу понял, что раз Самсонов выбрал в качестве свидетеля Щукина, то здесь что-то не так. Ты же сам общался с работягами с моторемонтного завода, – продолжил свой рассказ Зверев. – Ни для кого из них не было секретом то, что в тот злополучный четверг Самсонов не пошел со своими коллегами в баню, а куда-то исчез. Когда Катя сказала, что среди игроков «Спартака» нет напавшего на нее мужчины, я еще раз пообщался с Щукиным. Слегка на него надавив, на этот раз я узнал гораздо больше. Если бы мы сразу взяли Самсонова, его алиби лопнуло бы как мыльный пузырь, а следовательно, Самсонов стремился скрыть то, как он провел вечер, именно от игроков своего клуба, а вовсе не от милиции.

– Или от тренера! – уточнил Веня.

– В данном случае именно от игроков, а точнее всего, от одного игрока – Романа Ярощука. Дело в том, что Ярощук помимо игры в футбол работает токарем на заводе. Щукин мне сообщил, что Ярощук еще время от времени подрабатывает ночным сторожем в седьмой средней школе.

– Денег, что ли, ему не хватает? Жадный какой, – попытался пошутить Горохов.

– Насчет жадности не скажу, а вот насчет того, что не хватает – в точку! – усмехнулся Зверев. – У Ярощука красавица жена по имени Лариса, которая любит роскошную жизнь, дорогие шмотки и все такое прочее…

– Ну любит, ну и что с того? – проворчал Корнев.

– А то, что эта самая Лариса не особо ценит старания своего муженька и крутит романы кое с кем из его друзей, в частности с Самсоновым.

– Ну и дела! – воскликнул Шура и хохотнул.

– В тот самый четверг, когда на Катю было совершено нападение, Ярощук ушел на дежурство, а Самсонов, зная об этом, решил наведаться к его красавице Ларисе.

– Он как раз в тот день зарплату получил, закупил, наверное, все, что нужно, ну и, видимо, насладился с этой девахой по полной, – рассмеялся Шура.

– Как выяснилось – нет! Пока эта сладкая парочка миловалась в квартире рогоносца Ярощука, к Ларисе из деревни без предупреждения заявилась ее мамаша. Обнаружив дочь с любовником, эта уже немолодая, но довольно грузная и боевитая женщина устроила распутной дочурке разнос.

Все, кроме Корнева, услышав историю о внезапном разоблачении любвеобильной парочки, заулыбались.

– И правильно сделала! А то устроила у себя вертеп… Тьфу, – возмутился Корнев и снова потянулся за стаканом с уже остывшим чаем.

– Так это Ларисина мамаша Самсонову физиономию расквасила? – догадался Веня.

– Схватила утюг и как даст…

Теперь все улыбавшиеся до этого уже смеялись, Корнев же залпом допил свой чай и стукнул стаканом о крышку стола.

– Чего гогочете, срам-то какой! Ладно, Пашка, давай уже, дальше рассказывай.

Зверев так же с улыбкой продолжал:

– Дальше, как вы сами понимаете, наш горе-любовник с позором ретировался, не пришел на следующий день на тренировку и подговорил Щукина подыграть ему и убедить всех, что в четверг он парился в бане и напился в стельку, а голову разбил в собственном подъезде, ударившись о перила.

Все продолжали хихикать, поэтому Корнев постучал по столу карандашом:

– Все! Отставить смешки! Паша, продолжай. Как ты снял подозрения с Самсонова, мы уже поняли, а теперь скажи, как ты вычислил этого самого Шестакова.

Зверев кашлянул в кулак и снова заговорил:

– Все очень просто. Когда Катя и Демченко, изучив фотографию, на которой были все игроки «Спартака», игравшего в день убийства Зацепина со смоленским клубом, не признали Кирилла Черных, я понял: что-то пошло не так. Тогда я отыскал того самого вахтера, фамилия которого Редькин, и выяснил, что наш товарищ Горохов не совсем точно передал нам сказанные им слова, – Павел Васильевич покосился на Шуру, тот стыдливо отвел глаза. – Редькин оказался очень бойким дядечкой и выдал мне все как есть. Когда он сказал, что в раздевалку не входили посторонние, то он имел в виду чужих. Я тут же уточнил, кто же тогда все же входил в раздевалку «Спартака» в тот день, и выяснил, что помимо Лопатина и всех «спартаковцев» нож у Шамана могли похитить четверо: трое судей, которые в тот день тоже посещали раздевалку и ходили в душ, и местный медработник по фамилии Шестаков. Учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, я решил привести Демченко на стадион в день, когда должна была состояться игра «Спартака» и «Железнодорожника», и дать ему возможность посмотреть на всех подозреваемых разом. Когда я уточнил у товарища Редькина, будут ли Шестаков и наши судьи на предстоящей игре, он мне сказал, что не все. Шестаков несколько дней назад заболел, уехал к себе в свой загородный дом, и его будет заменять молоденькая докторша из местной поликлиники. Когда же Редькин сообщил мне, что Шестаков прихрамывает на правую ногу, я тут же понял, что иду по верному следу и мне следовало поспешить.

– Так надо было сразу хватать его! Почему же ты мне ничего не сказал? – возмутился Корнев.

– Потому что ты был так поглощен своими проверяющими из столицы, что и слушать бы меня не стал. А если бы и стал, то не дал бы необходимое количество людей. У тебя же они все были на счету, и ты даже моих ребят им в сопровождающие приставил! – довольно резко ответил Зверев.

Корнев надул щеки, но промолчал.

– Да, людей у нас тогда действительно не хватало, поэтому даже охрану моей жены поручил ребятам из райотдела, которые не смотрели за ней ни черта, – рискнул вставить начальнику шпильку Веня.

Корнев зло посмотрел на Костина, но снова промолчал.

– Так что же случилось дальше? – поняв, что назревает склока, поспешил сменить тему Евсеев.

Зверев продолжил рассказ:

– Дальше я обратился за помощью к нашим товарищам из госбезопасности, а если быть точнее, к своему другу Юре, – Зверев посмотрел на Ткаченко, тот в ответ в знак согласия кивнул. – Было организовано наблюдение за загородным домом Шестакова, что дало нам возможность посетить стадион «Локомотив», чтобы окончательно убедиться, что никто из трех судей, судивших и эту, и прошлую игру, не является Кириллом Черных. Когда же Демченко никого не узнал, мы, как вы сами знаете, явились к нему домой и взяли его «тепленьким».

Зверев театрально развел руки и поклонился слушателям. Все стали перешептываться, но тут впервые в беседу вступил Ярыгин:

– Я к этому делу подключился в последнюю очередь, потому-то мне и хочется узнать, что же все-таки произошло во время игры «Спартака» со смоленским клубом. Как произошла встреча Черных и Зацепина и почему тот был убит?

Зверев понимающе кивнул:

– Все очень просто. В ходе игры Зацепин сбил Ярушкина с ног, после чего Шаман врезал обидчику в нос. Зацепина вывели с поля, и обеспечивающий медицинскую помощь во время игры фельдшер, а именно Шестаков, останавливал Зацепину кровь. Тут-то два бывших диверсанта и встретились лицом к лицу и узнали друг друга. Они обменялись репликами, и Зацепин, отсидевший срок, был явно недоволен тем, что его бывший сосед остался безнаказанным и живет себе припеваючи. Зацепин потребовал, чтобы Черных явился с повинной и ответил за свое предательство. Разоблаченный фельдшер предложил встретиться и обсудить ситуацию, однако он уже тогда решил расправиться с Зацепиным и убрать ненужного свидетеля. Черных прошел обучение в лучшей школе вермахта, он тут же составил план убийства Зацепина и принялся его реализовывать. Когда Ярушкин отправился в раздевалку, Черных последовал за ним якобы для того, чтобы осмотреть ушибленную ногу молодого футболиста. Оказав парню помощь, он выждал момент и похитил у Шамана нож. После этого случилась встреча двух бывших диверсантов в Летнем саду, где фельдшер совершил задуманное.

Он, конечно же, был уверен, что мы быстро выйдем на след Ярушкина, что поначалу и случилось. Но тут мне удалось разобраться, что и как.

Увидев, что Мишка Шаман снова на свободе и продолжает свои тренировки, Черных понял, что его хитроумный план провалился. Он начал нервничать. Когда же он увидел, что Веня явился на стадион и о чем-то секретничает с Лопатиным, он посчитал, что мы все-таки как-то вышли на его след. Черных видел, как Веня вручил тренеру «Спартака» записку, и выкрал ее из его кармана, когда Лопатин мылся в душе. Точно так же в свое время он украл у Шамана нож. Ничего не поняв из прочитанного, Черных еще больше запаниковал. Он решил непременно выяснить, до чего же все-таки докопалась милиция.

Злодей стал следить за Катей, явился к ней в дом, представившись вымышленным именем и заявив, что он знакомый Вени. Когда Черных стал справляться о телеграмме, Катя заподозрила неладное, и Черных понял, что сморозил глупость. Теперь Катя стала ненужной свидетельницей, и поэтому злодей решил расправиться с ней. Однако Катя сумела не только поднять шум, но еще и умудрилась шарахнуть мерзавца санками. Черных же ударил ее обрезком трубы, который заготовил заранее, и скрылся с места происшествия. К счастью, все кончилось благополучно, Катя выжила, а пропавший диверсант сейчас дает признательные показания. Вот и вся история.

Когда Зверев закончил свою речь, Веня вновь тяжело вздохнул, так как все еще терзался сомнениями, рассуждая: стоит ли ему рассказывать Кате о том, что он так и не съездил в Ленинград.