Автобус в Килберн сильно запаздывает, и в ожидании Анна то и дело переводит взгляд с реальной Эджвер-роуд на цифровую и наоборот. Реальная кипит обычной суетой вечернего часа пик. К автобусной остановке стекаются десятки людей, пешеходы наводняют тротуар и теснятся у перехода; личные автомобили, такси и грузовики стоят в пробке в обоих направлениях, а в кинотеатре «Одеон» на другой стороне улицы парочки выстраиваются в очередь за билетами и попкорном. Внимание Анны привлекают две пары в фойе. Одна — загорелые и оживленно болтающие молодые люди; эти двое прекрасно подходят друг другу по росту, так что мужчина одной рукой небрежно приобнимает даму за плечи. Анна представляет горящее у них над головами число 75. Двое других, одинакового роста, кажется, вообще не разговаривают — мужчина вроде бы даже в наушниках, — и Анна воображает число 64, но тут чуть продвинувшийся вперед грузовик перекрывает ей обзор.

В противоположность оживленной улице карта в телефоне совершенно пуста и показывает лишь красную точку, обозначающую местонахождение Анны, очертания окружающих зданий, серые и бежевые. Анна только сегодня зарегистрировалась в «Кисмет», и единственное совпадение случилось утром в Сохо-сквер, где она достала телефон, получив сообщение, что ее профиль готов. Сквер был безлюден, но через несколько минут она увидела темноволосого мужчину в длинном пальто, который прогуливался по периметру площади. Затем он пропал из виду за живой изгородью, а спустя мгновение на экране телефона появилась синяя точка. Воодушевление Анны длилось недолго: когда она нажала на точку большим пальцем, на дисплее высветилось число 54 — ради этого не стоит даже подходить к мужчине в баре, не то что гоняться за ним по улицам. Потом она проверяла, нет ли совпадений, во время перерыва на обед, и когда забегала в аптеку, и когда сидела за рабочим столом, но синие точки больше не показывались. И сейчас, в суматохе часа пик, их тоже нет. Может быть, в ее профиле какая-то ошибка? А может, совпадения возникли бы, жди она автобус, направляющийся в восточный Лондон? Внезапно эти мысли прерывает чье-то пение:

— С днем рожденья тебя!

Перед ней, цепляясь одной рукой за столб с указателем маршрута и выставив одну ногу в сторону проезжей части, стоит молодой человек во флисовой куртке и тренировочных штанах. Он распевает во весь голос знакомые слова, уложенные на совершенно новую, видимо импровизированную мелодию.

— С днем рожденья… — продолжает чудак, диким взглядом изучая остановку, словно призывая разнообразных пассажиров рискнуть и встретиться с ним глазами, — те-е-бя-я-я!

Все вокруг Анны фыркают, качают головами и отворачиваются, но она столбенеет от удивления, чувствуя в этом представлении что-то умышленное или странное. В длинном печальном лице молодого человека есть нечто узнаваемое, он напоминает то ли малоизвестного артиста, то ли шапочного знакомого.

— С днем рожденья, дорогая… — в это мгновение парень смотрит прямо на Анну, и ей кажется, что сейчас он пропоет ее имя. Но он не называет имени, лишь беспомощно глядит на нее, точно отчаянно просит напомнить ему слова, а затем бросает попытки: — С днем рожденья-я-я! Те-е-е-бя-я-я-я-я.

Молчание. Певец еще раз обшаривает глазами остановку, как будто доказал свою правоту и заставил всех стыдливо притихнуть, и удаляется. Анна смотрит, как он, таща за собой чемоданчик, с важным видом направляется к Мраморной арке, и внезапно с ужасом осознает, кого этот тип ей напоминает: отца. Не в зрелом возрасте, а таким, каким он запечатлен в отрочестве и юности на фотографиях вместе с братьями и сестрами, в первой своей машине, на выпускном, — привлекательным и жизнерадостным парнем двадцати с небольшим лет. Сходство поразительное, и Анна провожает певца взглядом, пока тот окончательно не теряется в толчее пешеходов. Она даже не сразу замечает, что автобус в Килберн прибыл и ждет с открытыми дверьми.

Анна занимает свое любимое место в первом ряду на верхнем этаже и, когда автобус с пыхтением трогается, открывает список контактов и звонит Заре. Подруга сразу же берет трубку.

— Как дела? — интересуется Анна, вставляя наушники.

Зара отвечает: хорошо, она только что пришла домой, — и, когда задает Анне тот же вопрос, девушка переходит к делу:

— А со мной тут произошло нечто странное. Стою на остановке, подходит один парень и вдруг начинает мне петь.

— Тебе? — голос Зары звучит словно издалека и отражается эхом.

— Ну, скорее всей автобусной остановке. Но обращался он точно ко мне.

— Уличный музыкант, что ли?

— Денег не просил.

— Поддатый? — теперь Зару слышно лучше.

— Не похоже.

— Хм… И что пел?

Анна отвечает: «С днем рожденья тебя». Зара смеется и выражает недоумение: что тут такого странного?

— Ну он как будто пел для меня.

— Ах, вот как. То есть ты думаешь, он знает, когда у тебя день рождения, и решил поздравить на две недели раньше времени?

— На самом деле на десять дней. Но суть в том, что он вроде похож на моего отца.

— Хм-м-м, — голос Зары снова начинает теряться. — Да ты сама очень странная.

— Полагаешь?

— Похлеще, чем он.

Анна молчит, обдумывая слова подруги, потом вздыхает и говорит, что это неудивительно: она определенно чувствует себя не в своей тарелке. Когда автобус проезжает под эстакадой Мэрилебоун и по обшарпанному району с низкими домами в конце Эджвер-роуд, Анна перечисляет возможные причины своего состояния: ночью она плохо спала; чтобы компенсировать недосып, выдула литр кофе; до сих пор не решила, как будет отмечать день рождения; и на работе ничего не клеится. Она не добавляет, что обращение в «Кисмет» ее взбодрило, но уменьшает лицо Зары на экране до размера ногтя на большом пальце и снова открывает карту.

— Понедельник — день тяжелый, — говорит Зара.

— Для всех?

— Конечно. Большинство начинает неделю с мысли, что надо менять работу.

— Надо же, — отвечает Анна. — Я и не знала.

Обе снова молчат. Автобус тем временем проезжает мимо щита с рекламой ретроспективного любовного теста «Кисмет», который предлагает парам, встретившимся традиционным способом, проверить свою совместимость. У Анны на языке вертится вопрос, а не желает ли большинство кроме работы изменить и всю жизнь, но она не хочет развивать эту тему и интересуется у Зары, почему ее голос все время отдаляется.

— Ты на громкой связи. Я расхаживаю между гостиной и кухней. Иногда я вышагиваю по квартире, когда прихожу домой. Так приятно пройтись по новому полу!

— Приятно? За шесть месяцев пол уже должен стать абстрактным явлением. Даже тантрическим.

Зара отвечает, что это происходит не так скоро и им с Кейром настолько понравились результаты ремонта, что сегодня они собираются позвонить строителю и узнать, сколько будет стоить объединить две спальни. Пока Зара это рассказывает, автобус останавливается около крытого рынка, и водитель глушит мотор, чтобы поменяться с напарником, который ждет на улице. Мимо тащится пара с фирменными пакетами «Агрос», и поскольку в восприятии Анны всё и вся в Килберне неполноценно, она представляет, что над их головами светится число 57 — низкий индекс совместимости. Затем она смотрит на свой телефон и с удивлением видит синюю точку, которая почти касается ее красной. Она жмет на экран, и появляется число 66.

— Вот черт, — произносит Анна. Она высматривает вероятного кандидата на верхнем этаже автобуса, затем прижимается лбом к боковому стеклу. Толпы людей идут по тротуару, но точка на карте неподвижна и находится немного впереди.

— Что там у тебя?

— Мне нужен совет, — говорит Анна, разглядывая улицу через лобовое стекло. — Я зарегистрировалась на «Кисмет».

— Да ты что?

— Ну меня совпадение 66. Мне сойти с автобуса?

— Анна!

— Расслабься: это просто эксперимент. Ну так выходить мне из автобуса или как?

В трубке повисает холодное молчание. Припаркованный впереди автобус отъезжает, и становится видна остановка, где собрались человек десять.

— Ни в коем случае.

— Да брось, мы сейчас поедем. Выйти или остаться? Шестьдесят шесть. Две шестерки.

Зара вздыхает и несколько раз повторяет номер вслух.

— Ты его видишь?

— Ни хрена не видно.

— Тогда лучше сиди и не рыпайся.

— Не буду, — говорит Анна, когда мотор начинает урчать. — Спасибо. Где мои манеры?

— Я все-таки не одобряю твой поступок. И мне надо идти.

— Я думала, ты поедешь со мной домой.

— Я не обещала. К тому же только что пришел Кейр.

— Но нам надо обсудить мой день рождения. Я, знаешь ли, нашла подтверждение.

— Потом.

— Что, если нанять яхту?

Ее телефон издает резкий сигнал, означающий прерванную связь, и иконка с лицом Зары исчезает с экрана. Автобус медленно отъезжает от поребрика, и Анна смотрит из окна, пытаясь отыскать в толпе индекс 66, но на улице сумерки, а на остановке полно народу — люди скучиваются, как сельди в бочке. Автобус набирает скорость, и синяя точка уплывает прочь от красной, пока не достигает края ярко освещенного круга — зоны охвата «Кисмет» — и не исчезает в затененной области за его пределами.

Анна разворачивается на сиденье. Поскольку она уже почти дома, то решает удалить свою учетную запись в «Кисмет», но прежде чем сделать это, уменьшает освещенный круг на экране, делая его пропорциональным размытой и затененной улице вокруг него. Затем еще раз сжимает изображение двумя пальцами и с удивлением обнаруживает, что карта уменьшается и показывает весь Лондон, на плане которого ее пятидесятиметровый круг оказывается меньше булавочной головки. И снова Анна уменьшает картинку и видит Великобританию вместе со всей Европой, затем Европу в окружении Африки, Азии и Атлантики, и наконец, земной шар, парящий в черном пространстве. Анна улыбается. Что за дурачество — разрабатывать подобную программу, — однако же на это ухнули уйму денег и рабочих часов! Внезапно Анне до ужаса хочется узнать больше о создателях «Кисмет», решивших, вероятно под влиянием романтического порыва, потратить на это время.

Анна сидит за рабочим столом, развернув телефон так, чтобы Ингрид, которая трудится в полутора метрах от нее, не видела карты на экране. Круг охватывает целый этаж офиса — а это почти сотня человек, — центральную часть Грейт-Мальборо-стрит, кусок Оксфорд-стрит и, поскольку он, по сути дела, описывает сферу, сотни сотрудников на трех этажах выше и двух ниже. И на всем этом пространстве ни одной синей точки.

Досадно. Когда Анна обращалась в «Кисмет» почти четыре года назад, на экране в любое время высвечивалось как минимум одно соответствие, чаще два, а иногда и три. Однажды был вообще головокружительный случай — она проверила телефон на клубном танцполе в Хакни и увидела скопление синих точек, напоминающее нарисованную гроздь винограда. Хочется думать, что с тех пор она стала более утонченной и зрелой личностью — или просто теперь меньше одиноких людей? Но ее грызет удручающее подозрение: возможно, информация, которую собрали и проанализировали в «Кисмет» — какие веб-сайты она посещает, какие плейлисты создает, какие вещи покупает, какие картины ей нравятся, с какими людьми она дружит, словом, всё о ее жизни, — порождает закодированный сигнал, перегруженный противоречиями, а с такими данными ей могут найти пару только среди каких-нибудь психов, маргиналов, социопатов или неряшливых стареющих субъектов.

— Эй, Ингрид!

— А? — откликается коллега. Она быстро печатает всеми пальцами, не отрывая глаз от стенографических записей в блокноте, поставленном на крошечный пюпитр.

— А долго… — начинает Анна и останавливается. Она собиралась спросить, сколько времени Ингрид провела на сайтах знакомств, прежде чем встретилась со своим бойфрендом Сэмом, но это вопрос слишком личный, почти бесцеремонный. И она интересуется, надолго ли приехал Сэм.

Ингрид, словно не слышит вопроса, продолжает сосредоточенно стучать по клавишам, и только когда заканчивает предложение или какой-то фрагмент текста, поворачивается в кресле и с улыбкой переключает внимание на Анну. Говорит, что Сэм пробудет в Лондоне всего неделю, а потом вернется на Амазонку снимать очередной фильм, поэтому они не теряют зря ни одной минуты. На прошедших выходных они арендовали дом в сельской местности и ходили в один из трех самых старых пабов в стране.

— В этом пабе есть колодец, — сообщает Ингрид, выражая восторг жительницы Северной Америки перед причудливой английской деревней. — Там на дне полно воды. Настоящий колодец!

Анна хочет поведать Ингрид, что во всех сельских пабах есть колодцы, но Ингрид уже описывает дом, который они снимали, и бассейн с подогревом. Анна рисует в воображении, как Ингрид и Сэм с друзьями дурачатся в пабе, а потом приходят в дом и прыгают в бассейн. Эти воображаемые картины предшествуют реальным снимкам, которые Ингрид скоро разместит в «Инстаграме» или на «Фейсбуке». Почти каждую неделю она выкладывает бесконечные фотографии, запечатлевшие, как она с друзьями отрывается на всю катушку в ночных клубах, на фестивалях и рейвах на заброшенных складах или как они с Сэмом отдыхают дома, наслаждаются до безобразия здоровыми завтраками, при этом выглядят так, будто только что занимались сексом или вот-вот займутся. Вероятно, индекс совпадения у них возмутительно высокий — 78 или 79.

— Почему ты спрашиваешь?

— У меня на следующей неделе день рождения, — не теряется Анна.

Ингрид уверяет ее, что не забыла, и сожалеет, что Сэм не сможет прийти. Потом улыбается, поворачивается к компьютеру и подгибает под себя ногу — эта поза смутно напоминает Анне что-то из йоги. Через секунду пальцы Ингрид уже щелкают по клавишам, а копна каштановых кудрей слегка покачивается. Над воротом ее льняной рубашки выглядывает изогнутый кончик татуировки, на санскрите означающей «спокойствие». Через плечо коллеги Анна видит быстро появляющийся на странице текст — что-то насчет самого высокого небоскреба на Тайване. Ингрид пишет серию статей о крупных азиатских городах; его спонсирует проект «Хёнде». Последняя публикация, посвященная безумно сложным экзаменам, которые сдают двенадцатилетние школьники в Сингапуре, содержавшая еще и примеры экзаменационных вопросов, стала невероятно популярной, набрала более десяти миллионов просмотров и попала в первую строку на большом табло.

Анна поднимает глаза на табло, которое на этаже отдела новостей видно с любого места. Теперь статья «Стальной характер Сингапура» переместилась в четырнадцатую строку (сразу за сообщением о запуске любовного теста «Кисмет»), в данный момент ее читают 1835 человек. Девушка переводит взгляд ниже табло на один из телевизионных экранов, транслирующих круглосуточные новостные каналы, и видит улыбающееся во весь экран лицо Рэймонда Чана, генерального директора «Кисмет», — запись с его последней пресс-конференции, где он, вероятно, отвергает обвинения в том, что ретроспективный любовный тест разрушит многие счастливые пары. Наконец Анна опускает глаза на свой блокнот со списком неотложных дел, самое насущное из которых — придумать подписи для фотографий самых дорогих в мире скаковых лошадей. Она настраивается на работу, но тут на экране ее компьютера появляется сообщение от Стюарта: он просит ее прийти в «тихий уголок» как можно скорее.

Это приглашение отзывается в животе нервным трепетом, похожим на слабую барабанную дробь. Анна пролистывает список входящих писем в поисках намека на неприятности и пытается припомнить, не давала ли начальству повод для недовольства, затем берет блокнот и пересекает проход в середине офиса. Подойдя к стеклянной перегородке, отделяющей комнаты для переговоров, она видит сутулые плечи и лысеющий затылок Стюарта. Своего кабинета у Стюарта нет, как и у всех других, но в последнее время он постоянно торчит в «тихом уголке», так что все постепенно перестали заглядывать туда, чтобы поговорить по телефону или обменяться последними сплетнями, даже если его там не было.

— Стюарт? — Анна открывает стеклянную дверь.

— Привет, — отвечает он, не поднимая глаз от ноутбука. Его голубая рубашка точно такого же цвета, как и все остальные его рубашки, и, как всегда, Анна в своих джинсах и джемпере чувствует себя школьницей. — Уже пришла?

— Ты написал «как можно скорее», — говорит она, замешкавшись у двери.

— Вот именно: как можно скорее, а не прямо сейчас. Но раз уж явилась, подожди, пока я отправлю письмо.

Анна огибает стол и садится напротив Стюарта. Тот хмуро глядит на клавиатуру. Раньше она не замечала, как неумело он печатает: толстый указательный палец долго выискивает каждую букву, а затем со всего размаху долбит по клавише. За его спиной и круглой головой Анна видит через стеклянную дверь весь этаж с большим табло и телеэкранами в дальнем конце и Ингрид, сидящую в середине рядом с ее, Анны, рабочим местом. Девушка представляет, как выглядит с этого расстояния — маленькая блондинка в центре офиса, — и перебирает в уме, какая из ее недавних статей могла стать причиной вызова на ковер. Однажды она перепутала принцесс Евгению и Беатрису, в другой раз подписи к фотографиям быстроходных лодок разного времени кишели ошибками в описании технических характеристик, из-за чего некий тролль высказал предположение, что их составляла обезьяна.

— Готово, — Стюарт последним мощным ударом по клавише отправляет письмо и с улыбкой, что ему несвойственно, переводит взгляд на Анну. На лице его появляется довольное, благостное выражение, малоприятное, но в то же время ободряющее — видимо, все-таки ее вызвали не для того, чтобы сделать выговор. — Итак, Анна. Что у тебя сегодня по плану? Много работы?

— Да так, по мелочи.

— Хорошо, — говорит Стюарт, все еще улыбаясь. — Ты ведь знаешь последние новости?

— М-м. Вряд ли. А что?

Улыбка сползает с его лица.

— Ты не проверяла почту?

— Нет. То есть да, но, может, я что-то пропустила.

— Понимаю, — Стюарт вздыхает, и его лицо принимает более привычное выражение — таким же смиренным взглядом он смотрит, когда появляется у нее за спиной и видит, что она настраивает плейлист или ищет дешевые авиабилеты, — словно некая пессимистическая теория в очередной раз получила подтверждение. — Если бы ты читала почту, то увидела бы письмо из «Брайтлинга». Они одобрили цикл статей «Женщины у руля».

Стюарт разворачивает ноутбук к Анне, и та читает про себя письмо из отдела маркетинга компании «Брайтлинг», в котором сообщается, что они рады спонсировать цикл «Женщины у руля», и в восторженных выражениях описывается, как их увлекла эта идея. Анна удивлена: письмо пришло от дамы, которая, казалось, возненавидела этот замысел еще на презентации. Пока Пола и Стюарт объясняли, как десять статей о влиятельных женщинах будут способствовать продвижению на рынке последней линии часов «Брайтлинга», она морщилась, словно от дурного запаха.

— Потрясающе, — изрекает Анна, и ее реакция, похоже, забавляет Стюарта.

— Ты как будто не удивлена.

— Я не удивлена. Я… под впечатлением. Браво. Все молодцы.

— На самом деле это детище Полы. И достижение всей команды. Включая тебя.

— Ну что ты. Я и слова не сказала, кроме «привет» и «пока».

— Но привнесла некоторый задор. Пола тоже так считает. Мы тут с ней посоветовались и решили, что тебе будет полезно заняться этим, если ты готова вести серию.

Атмосфера в комнате изменилась, как будто из нее выкачали весь воздух.

— Я?

— Если ты согласна.

— Но я думала, Ингрид…

— Ингрид с головой занята циклом «Хёндэ». Соглашайся, будет интересно. Пола поручила Клему подергать за ниточки. Дело уже на мази: первое интервью — с Сахиной Бхутто, второе — с Амаль Клуни.

— Сахина Бхутто? — Анна не верит своим ушам. Такое знаменитое имя даже с трудом сходит с ее губ.

Должно быть, по ее лицу пробегает тень беспокойства, потому что Стюарт ласково объясняет, что в жизни Сахина наверняка не такая резкая, как болтают папарацци, и вообще у них есть время до пятницы, чтобы согласовать вопросы, которые в любом случае будут привязаны к корпоративным ценностям «Брайтлинга»: влиятельность, целеустремленность и изысканность.

— И конечно, ты получишь прибавку к зарплате — четыре-пять тысяч в год. Мелочь, а приятно.

— Ладно, — Анна ошеломлена. — Отлично.

— Ты как будто не рада.

— Нет, рада, — она пытается широко улыбнуться, демонстрируя энтузиазм. — Ага.

— Мне надо, чтобы ты серьезно настроилась на эту работу.

— Конечно.

— Ты готова?

— Готова.

Некоторое время Стюарт молча смотрит в глаза Анне, потом снова улыбается той же неприятной теплой улыбкой, которой одарил ее, когда она села напротив него.

— Прекрасно, — Стюарт делает рукой энергичный жест, словно режет воздух. — Рад, что ты с нами. Теперь по поводу анонса. Я только что совещался с Полой и представителем «Брайтлинга», и мы хотим метнуть для затравки что-нибудь интересное. Например, список самых влиятельных женщин мира с биографическими справками. Что скажешь?

— Разумно, — в голове у Анны все еще стоит туман. — Хорошая мысль.

— Превосходно. Подготовь список к… сколько сейчас? Полдвенадцатого? Я передам, чтобы в «Брайтлинге» ждали анонс на согласование к… пяти часам.

— Хочешь сказать, прямо сегодня?

— Конечно. Запряжем дизайнеров разработать макет за ночь, завтра утром опубликуем. Отложи все дела, это сейчас самое главное.

— Самые влиятельные женщины мира, — вставая, произносит Анна.

Она смотрит через стеклянную стену на Ингрид, большое табло, телеэкраны и коллег, снующих по проходу; это целый клубок отвлекающих факторов, помех, раздражающего любопытства. Она спрашивает Стюарта, нельзя ли взять корпоративный ноутбук и пойти работать в кафе, чтобы можно было сконцентрироваться. Стюарт лишь пожимает плечами и качает головой, словно ему даже думать некогда о столь незначительных вещах.

— Вот еще что, — останавливает он Анну и направляет на нее палец. — Распредели персоны по континентам. Ну там, самые влиятельные женщины Азии, Африки, Европы. Чтобы фигурировали не только американки.

— По континентам, — Анна кивает. — Кстати, а что мы подразумеваем под влиятельностью?

Стюарт смотрит на нее в замешательстве.

— Ну как же. Власть. Деньги. Достаток. Авторитет. В общем, разберись сама.

— Понятно, — чтобы он снова не спросил, готова ли она к этой работе, Анна энергично кивает, будто теперь все ясно как день. — Сделаю.

— И, Анна, — снова останавливает ее Стюарт, когда она уже выходит. — Мои поздравления.

Эти слова звенят у нее в ушах, когда она подходит к своему столу. Там она некоторое время стоит и рассеянно смотрит в никуда, положив руки на спинку стула. Затем идет за ноутбуком, который находится в специальном шкафу, и секретарша Джессика сообщает ей, что правила изменились и теперь выносить компьютер из офиса разрешается только в случае крайней необходимости. Анна уже готовится к небольшому сражению, но в это мгновение появляется Пола и цепляется за ее руку.

— Я горжусь тобой, — говорит она, сияя улыбкой.

Пола — миниатюрная женщина, ее голова с афрокосичками находится на уровне плеча Анны, и все же это круто — когда начальник твоего начальника берет тебя под руку на глазах у всего офиса.

— Уверена, ты прекрасно справишься, — Пола говорит еще много слов в том же духе, и Анну тревожит такой намек на тесные отношения — до сего дня они общались единственный раз: на вечеринке прошлым летом их посадили рядом за столом, и в Анну ни с того ни с сего вселился бес развязности и кокетства. Но Анна не успевает сказать ничего остроумного и самоуничижительного или даже поблагодарить Полу: начальница говорит, что ей необходимо бежать — она всегда куда-нибудь несется, — и цокает к лифтам. Анна снова обращается к Джессике, но та уже не возражает против выноса ноутбука за пределы офиса.

— Что за ажиотаж? — спрашивает Ингрид, когда Анна возвращается к столу.

Надевая пальто, Анна рассказывает коллеге о «Женщинах у руля» и о списке, который ей поручили составить. Ингрид тут же разворачивается на стуле лицом к Анне и осведомляется, у кого та будет брать интервью.

— Сначала у Сахины Бхутто, — сообщает Анна, стараясь говорить будничным тоном. — Потом у Амаль Клуни.

Ингрид таращит глаза.

— Да ты что… Вот здорово, — она улыбается, но взгляд безошибочно выдает напряженное недоумение, словно нарушен естественный порядок вещей.

Затем Ингрид встает и обнимает Анну, а та с застывшей улыбкой на лице думает о том, надо ли ей обижаться на удивление коллеги, которая моложе ее. Вероятно, придется привыкнуть к подобным реакциям. Отныне, когда она будет представляться журналисткой, которая беседовала с Амаль Клуни или Сахиной Бхутто, люди станут слегка закидывать назад голову, словно она неожиданно выросла в их глазах и им надо посмотреть на нее с новой точки зрения.

— Спасибо, Ингрид, — благодарит Анна, берет сумку и направляется к выходу. Однако у лифтов толчется много коллег, и она проталкивается к неприглядной лестничной клетке, улыбаясь.

«К тридцати годам я возьму интервью у Сахины Бхутто», — говорит она себе, плавно огибая перила и переходя с одного лестничного марша на другой; звук ее шагов звонко отдается от голых стен. Нет, на самом деле к тридцати годам ее статья о Сахине Бхутто будет напечатана. Анна твердит себе, что это замечательно, просто здорово — те же самые слова, какими поздравляли ее Пола и Ингрид, — но не может избавиться от чувства, что здесь есть какой-то подвох, серьезный подвох. Нервный трепет в животе, начавшийся в ожидании неприятностей, не прошел после того, как она услышала хорошие новости, а лишь усилился. Это явно какая-то ошибка, произошедшая по недоразумению, которая вскоре станет очевидной для всех. Она ни в малейшей степени не готова к такому повороту событий.

На первом этаже Анна проходит через двустворчатую дверь в фойе, сверкающее мрамором и стеклом, мимо длинных диванов, где она сидела три года назад, ожидая собеседования для прохождения неоплачиваемой стажировки. Она представляет, что подумала бы тогда, если каким-то чудом увидела на мгновение себя сегодняшнюю — ведущего автора серии статей, — и впервые оценивает новое назначение по достоинству и гордится собой. Конечно, она понимает, что не готова к такому важному заданию и не заслуживает повышения. Точно так же она чувствовала себя три года назад, когда Малколм, предшественник Стюарта, попросил ее вести протокол совещания. Она не смогла расслышать всех фамилий, не понимала аббревиатур и не успевала записывать, так что следующие несколько дней в тихой панике пыталась, подобно археологу, восстанавливающему целое по отдельным фрагментам, собрать воедино наспех нацарапанные заметки в связный текст о том, что обсуждалось и что постановили. Вспоминая об этом, Анна улыбается и приходит к выводу, что в чувстве страха нет ничего предосудительного или неожиданного. В самом деле, нельзя достичь успеха, не совершив несколько прыжков выше головы, которые поначалу кажутся невыполнимыми, но очень скоро становятся совершенно будничным занятием. Она справилась с записью протокола, справится и с интервью со знаменитостями.

С этими смелыми мыслями Анна выходит через вращающиеся двери на улицу. В глаза бьет яркий дневной свет. По узкому тротуару, как всегда, прогуливается толпа зевающих по сторонам туристов и стремительно течет река работающих горожан, и сегодня Анна встраивается в их ряды с высоко поднятой головой. Она зигзагами пробирается сквозь поток людей в дорогих пальто и с модельными стрижками: каждый появляется перед глазами на долю секунды и проходит мимо. Впереди девушка замечает молодого блондина в вощеной куртке горчичного цвета. Издалека она не может различить его лица, но что-то в его фигуре и походке привлекает ее внимание. Когда он приближается, она видит довольно суровое, но симпатичное лицо, их глаза встречаются, и сердце у Анны ёкает. Она останавливается, грациозно поворачивается на каблуках и, как опытный стрелок выхватывает пистолет, достает из кармана телефон, надеясь и почти ожидая, что незнакомец сделает то же самое. Но его спина удаляется по тротуару в сторону Риджент-стрит, и когда Анна открывает приложение «Кисмет», на карте не отображается ничего, кроме обычной пустой сети бежевых зданий и серых улиц.

В среду вечером Анна решает принять ванну. Это, несомненно, самое приятное средство против бессонницы из тех, что она вычитала на сайте Национальной службы здравоохранения (среди прочего назывались дыхательные упражнения, теплое молоко на ночь, отжимания и секс). Она залезает в воду и осторожно присоединяет дорогие шведские наушники — главный подарок, полученный на прошлый день рождения, — к стоящему на полу ноутбуку, в котором Spotify,[12] основываясь на ее персональных плейлистах, предлагает рекомендованные треки. Spotify обладает необъяснимой способностью угадывать ее настроение. Чаще всего вечерами — нежится ли она в ванне, или лежит на диване, или просто сидит в темноте — Анна закрывает глаза и представляет себя в черной музыкальной комнате; настойчивый ритм и парящие аккорды танцевального трека мгновенно открывают внутри нее целый ландшафт эмоций, вызывают клубящуюся грозовую тучу чувств. А бывает, что неожиданно нечто классическое, десятилетней давности погружает ее глубоко в воспоминания о том, как она брала на себя роль диджея на бесчисленных вечеринках, которые они с Зарой закатывали, когда вместе снимали квартиру в Хакни. Тогда Анна обычно садилась за ноутбук за столом на кухне и составляла плейлисты из современных, узнаваемых, хитовых композиций, вызывавших восторженные завывания четверых танцующих — эти вечеринки они называли «Танцевальный клубок», — а те, что, пребывая в отключке, давно валялись на полу, внезапно оживали и начинали в исступлении прыгать.

Но сегодня вечером Spotify подводит ее: предлагает либо заезженные, потерявшие свое очарование, навязшие в зубах песни, либо что-то незнакомое и мутное, и Анна постоянно протягивает руку из ванны и переключает на следующую композицию. Настроение ее не улучшается, если ей и удается найти то, что нравится, но она упорно продолжает лежать в горячей воде с раскрасневшимся, покрытым каплями пота лицом, осаждаемая со всех сторон тревогами, волнениями, неприятными воспоминаниями. Даже большие пальцы ног, высовывающиеся из мутной воды, действуют на нервы: сколько раз она видела ободранный кроваво-красный лак на отросших ногтях и думала, что пора бы обновить педикюр, и сколько раз откладывала это в угоду гораздо более насущным заботам вроде сегодняшней. Воспоминания о том, как ее вызвали в «тихий уголок», крутились в голове весь вечер. Стюарт не злился и не повышал на нее голос — она ожидала именно такой реакции за отправку неверного списка влиятельных женщин, — но в каком-то смысле повел себя еще хуже: он охарактеризовал положение как «конфуз» (а вид сконфуженного Стюарта — это издевательство) и потребовал от нее подтвердить, что она «держит руку на пульсе» в приготовлениях к интервью с Сахиной и действительно «готова к этому». После беседы Анна до самого обеда пребывала в возбужденном состоянии, а во время обеда, переписываясь с Зарой в WhatsApp,[13] разозлилась, как и подруга, поскольку та не одобрила ее затею поужинать с Томасом-72. Хуже всего было, вернувшись домой, к Питу, который снова приготовил ужин «на двоих», лгать ему, что в субботу вечером она договорилась встретиться с Джаз и Хамзой. Анна с трудом выдавила из себя эти слова, но, что самое ужасное, Пит принял это сообщение с таким воодушевлением, словно единственная его забота — создать для нее максимально комфортные условия. Его доверчивая улыбка… Одно воспоминание о ней так обостряет терзающее Анну чувство вины, что ей начинает казаться: она не сможет осуществить свой замысел, никак не сможет.

Пытаясь заглушить угрызения совести, она снимает наушники, выдергивает пробку из ванны, вылезает из воды, вытирается, принимает таблетку, чистит зубы. За всеми этими манипуляциями Анна твердит себе, что абсолютно ни в чем не виновата: в конце концов, она подписалась на «Кисмет» из любопытства и еще ничего не произошло. А если ей немного не по себе, не значит ли это, что всё не всерьез?

Немного успокоившись, она, дрожа, выходит из наполненной паром ванной и взбирается по лестнице в спальню. Еще нет и половины двенадцатого, а Пит уже сладко посапывает. Анна натягивает пижамные шорты и майку, завязывает влажные волосы в узел, выключает настольную лампу, ныряет в постель и закрывает глаза.

Она не спит. Вернее, впадает в забытье на минуту, но внезапно ей кажется, что она падает, и, вздрогнув, девушка просыпается. Потом она просто лежит, преисполнившись бодростью — сна ни в одном глазу, словно минутная дрема придала ей сил. Она крутится с боку на бок, но никак не может принять удобное положение; все тело словно заряжено нездоровой энергией, как будто организм чувствует: что-то не слава богу. Мастурбация помогла бы отвлечься от тревожных мыслей и снять напряжение, но перед ванной Анна выпила вина, а оно, даже в объеме бокала, мощно препятствует оргазму. Правда, и Зара, и Пит утверждают, что эта проблема существует только в ее голове. А что не в ее голове? — всегда возражает Анна. Она ложится на спину, при этом в одеяле и подушке отдается ее пульс, а потом снова поворачивается на правый бок, лицом к Питу — его силуэт проступает в темно-синей тьме. Словно в ответ на ее движение его дыхание меняется: губы раскрываются, и язык с каждым вздохом слегка пощелкивает. Анна думает о том, что рассказала ей Ингрид: они с Сэмом чаще всего спят, переплетясь телами, ее голова на его груди, а его рука обнимает ее спину. Она пытается припомнить, когда они с Питом последний раз так спали и было ли такое вообще, и в этот момент он всхрапывает — издает всего один долгий сдавленный рокочущий звук, но в мозгу Анны тут же невольно вспыхивает число 70, она вздыхает и, оставив надежду заснуть, встает с постели и надевает халат.

В кухне она дотягивается до задней стенки шкафа и достает бутылку дорогого виски, привезенного с острова с загадочным названием Джура, — рождественский подарок от родителей Пита, — наливает в стакан на один палец и добавляет звонкий кубик льда. За последние несколько недель Анна ополовинила содержимое бутылки, прикладываясь по чуть-чуть во время одиноких ночных бдений. Что подумает Пит, когда увидит это? — ужасается она и борется с искушением долить в бутылку холодной воды из-под крана. Но это означало бы перешагнуть через важный порог и признать существование проблемы, которой на самом деле нет, поэтому Анна ставит неиспорченный виски назад в шкаф.

По пути в гостиную она забирает из ванной ноутбук, потом сворачивается калачиком на диване и целый час изучает сведения о Сахине Бхутто. Большинство статей содержат основные факты биографии Сахины, беглый обзор ее главных проектов — «Жестяной банки» и стадиона в Китае, который виден из космоса, — и байки, подтверждающие грозную репутацию архитектора: однажды она заставила повернуть назад самолет, поскольку ей в голову пришла идея, которую требовалось срочно перенести на бумагу, в другой раз она разогнала фирму, которая не смогла обеспечить ей получение контракта. Эти истории повторяются почти слово в слово в Times, Newsweek и Vogue, и создается впечатление, что основным способом получения информации для всех изданий является воровство фактов. Анна копает глубже, и на третьей странице результатов поиска находит нечто интересное: на сайте Королевского института британских архитекторов размещена научная работа студента Университета Огайо под названием «Сахина Бхутто и модернизм» — тщательное исследование, основанное на достоверных фактах и содержащее малоизвестные сведения о Сахине начиная с ее юности в Пакистане и первых шагов в Америке. Это вдохновляет Анну набросать десять новых вопросов, и она принимает решение: как бы ни повернулся разговор, каким бы мучительным ни оказалось общение с Сахиной, она не станет писать шаблонную статью, подобную прочим. Ее статья будет отличаться свежестью, проницательностью, прольет свет на личность архитектора. Может быть, если ей это удастся, она поразит Стюарта и Полу, они простят ее за путаницу со списком влиятельных женщин и разглядят в ней зрелого журналиста.

Анна уточняет формулировки вопросов и отправляет их себе на рабочий ящик. Теперь, с чувством выполненного долга, она идет на кухню и наливает еще виски — на этот раз на два пальца — и решает поискать в Сети что-нибудь расслабляющее или интересное, прежде чем попытаться снова заснуть. Интернет-браузер обновляется, предлагая ей обзор новостей на основании истории поисков. Анна размышляет, стоит ли открывать статью о знаменитостях с удивительно высоким коэффициентом интеллекта — учитывая, как такой выбор может повлиять на ее профиль в «Кисмет», — и вместо этого заходит в «Фейсбук». Она пролистывает посты и натыкается на фотографии Ингрид, сделанные в выходные за городом. Появилось больше двадцати новых снимков, и Анна изучает каждый начиная с того, что запечатлел часть компании отдыхающих на заднем сиденье машины, проносящейся по унылому шоссе. Затем группа людей в шарфах и шапках бредет через грязное поле; они же танцуют перед камином в деревянном доме с низкими потолками; купаются ночью в закрытом бассейне — это место, должно быть, дорогое, — каждый перед погружением в бирюзовую воду запечатлен в полете с распростертыми руками и ногами. Последнее фото изображает более благопристойную сцену в столовой — вероятно, похмельный обед на следующий день. При виде торта с зажженными свечами, который вносят в комнату, Анна внутренне содрогается.

Ее день рождения через девять дней. Она смотрит поверх экрана на узкий обеденный стол, стоящий в темноте гостиной, и представляет семерых или восьмерых друзей, теснящихся за ним. Под утро они уйдут, а она останется вдвоем с Питом. При этой мысли Анна издает низкий стон: это пугает ее больше, чем все проблемы на работе, больше, чем что бы то ни было, и она снова вспоминает тот воскресный день месяц назад, когда осталась в квартире одна и рылась повсюду как ненормальная — вытаскивала вещи из ящиков, сбрасывала подушки с дивана, выворачивала карманы пальто. Она хотела выпить чаю. Но когда чайник закипел, оказалось, что в доме нет молока. Она натянула домашние штаны, чтобы сбегать в магазин, но в ее кошельке, сумке и пальто обнаружилось всего 27 пенсов — не хватило бы даже на пол-литровый пакет. Анна злилась: задрипанный угловой магазин находился прямо через улицу, в одной минуте ходьбы, а банкомат — на торговой улице в десяти минутах от дома. Она начала обыскивать квартиру в поисках мелочи, проверила все ящики на кухне, все пальто в коридоре, потом перешла в гостиную и продолжила поиски даже после того, как ее осенило, что продавец в магазине не откажется дать ей молоко в долг, но дело было в принципе: где-то в доме должны быть деньги, обязательно. В спальне Анна поводила пальцем по иностранным монетам, которые они после каждого отпуска высыпали на блюдце, потом обшарила карманы всей одежды на вешалке, но не нашла ничего, кроме квитанций из химчистки и оторванных пуговиц. В конце концов она взялась за одежду Пита, казавшуюся упрямым доказательством его существования: начала с повседневных джемперов, футболок и джинсов, свидетельствующих о его новой студенческой жизни, затем принялась за грубые флисовые куртки и свитера с логотипом садового центра, где он раньше трудился, и в итоге добралась до рубашек, хлопковых брюк и костюмов, в которых он ходил на работу в международную инженерную компанию. Когда она ощупывала один из костюмов, в шелковистых складках ткани рука наткнулась на что-то твердое. Анна насторожилась. В кармане пиджака она обнаружила небольшую бархатную коробочку вместе с чеком из ювелирного на Хаттон-Гарден. Она тут же забыла о мелочи, молоке и обо всем на свете и с коробочкой в руках упала на колени. Конечно же, она знала, что это значит. Анна глубоко вздохнула, открыла крышку и в этот миг увидела себя со стороны — в каком-то смысле она все еще видит, как откидывает крышку коробочки, словно с того мгновения месяц назад так и глядит на золотое кольцо с бриллиантом, который сверкает, отражая бесцветное небо.

Анна продолжает смотреть на обеденный стол и представляет, как Пит в конце вечеринки становится на колено, достает эту самую коробочку из кармана и устремляет на нее взгляд снизу вверх, а блеск кольца играет в его наполненных надеждой глазах…

Нет, званый ужин устраивать нельзя. Нужно все отменить, разрушить его планы. Она допивает виски, теперь разбавленный растаявшим льдом, и набирает в поисковике «нанять лодку Лондон». Первое предложение фантастически, почти смехотворно дорогое, так же как второе и третье, но затем Анна находит компанию в квартале Маленькая Венеция, предоставляющую специальные расценки на буднях — 200 фунтов, что выглядит вполне реально. Ее день рождения в пятницу, и можно попросить гостей взять выходной на работе или сказаться больными, а лоботрясу Хамзе и отпрашиваться не придется. Можно сесть на лодку в Маленькой Венеции, проплыть по Камдену и Ислингтону к Хакни-Уик и пойти веселиться должным образом в «Колораму», если клуб еще существует. Да, это подойдет. Анна уже представляет фотоальбом с этой вечеринки.

Без двадцати два ночи. Голова все еще идет кругом, но виски делает свое дело — по телу разливается тепло, перед глазами все расплывается; надо хотя бы попытаться заснуть. Анна снова чистит зубы и взбирается по лестнице; в последнее время это удается ей без труда и лишних размышлений, даже когда она несет две чашки чая. Девушка скидывает халат и, залезая в постель, дрожит. Простыня прохладная, а Пит, который спит как убитый, излучает тепло. Испытывая чувство вины, Анна помещает зад в теплое гнездо, образованное его туловищем и согнутыми коленями. Его рука ложится сверху, как засов, затем его дыхание теряет размеренный ритм.

— М-м-м? — мычит он.

— Извини.

— Что?

— Ничего. Я была внизу.

— А что случилось? — озабоченно спрашивает он.

— Ничего. Просто не могла заснуть.

Молчание, затем Пит вздыхает и переворачивается на спину.

— Теперь и я не сплю.

— Прости. Я старалась не беспокоить тебя.

— Лучше бы ты постаралась не трогать меня! — в его голосе слышится раздражение, но Анна любит, когда Пит сердится: тогда в нем чувствуется сила. Виски сделало ее благодушной и бесстрашной.

— Я думала о своем дне рождения.

— И что?

— Я не хочу приглашать друзей на ужин. Я хочу нанять лодку.

— Лодку? — от тревоги он повышает голос.

— Ну, такая, знаешь, туристическая лодка, на которой плавают по каналам.

— Ты шутишь.

— Днем покатаемся, возьмем с собой еды и выпивки, — и что-нибудь повеселее, вдруг приходит ей в голову. Когда она последний раз глотала таблетку или вдыхала дорожку? Где-то год назад. Или два. А может, Три?

— Будет холодно, — говорит Пит, который даже зимой не носит пальто.

— На мой день рождения всегда тепло. Конец марта непредсказуем.

— Ну тогда будет дорого.

— Да не очень. По будням скидки. Двести фунтов.

Пит фыркает и говорит, что это форменная обдираловка, а Анна думает: если судить по чеку, обнаруженному ею рядом с бархатной коробочкой, за кольцо он заплатил в шесть раз больше. Где, интересно, Пит взял деньги? Он же студент и страдает безденежьем: в этом году они даже не смогли поехать в зимний отпуск — две недели в теплой солнечной стране представлялись ежегодным капризом, но, когда Анна их лишилась, выяснилось, что эта поездка ей необходима в прямом смысле слова по медицинским показаниям. И все же он купил кольцо. Потому что бедность для него — и для большинства других ее знакомых, включая Зару, — не означает собственно быть неимущим; это больше похоже на игру, во многих отношениях забавную, которую можно закончить в любой момент, просто позвонив родителям.

— Я готова заплатить сама, — заявляет она, — если кое-кому кажется, что это слишком дорого.

Молчание. Она почти слышит, как работают его мысли в поисках безобидного предлога, чтобы сорвать ее план.

— Это безумие, — произносит он. — Пригласим всех на ужин, и точка. Эта идея всем нравится. Спи.

Следует еще небольшое молчание, потом Анна говорит:

— Хочу лодку! — это звучит очень по-детски, и она хихикает, переводя разговор в несерьезное русло. Пит тоже смеется, какое-то время они смеются вместе. Возможно, это влияние виски, но Анна неожиданно чувствует нежность к нему — и к его желанию создать с ней семью — и пытается улестить Пита, целуя его мягкое плечо. — Мне не спится.

— У тебя есть предложения?

— Ну… расскажи мне сказку.

— Не-а.

— Тогда страшную историю.

Пит не отвечает, но Анна ощущает, как его тело там, где она касалась его ступнями, сгибом коленей и предплечьями, напряглось от сосредоточенности.

— О, знаю: расскажи мне про акулу.

— Опять?

— Мне нравится эта история. Расскажи с самого начала. В подробностях.

— Ну ладно, — вздыхая, соглашается он. Следует долгое молчание, затем Пит начинает хрипло, почти шепотом: — Дело было на острове Пханган, я жил в бамбуковой хижине. В конце пляжа в море вдавался выступ черной вулканической скалы, а вода под ним была очень темной и прохладной. Каждое утро я нырял на самое дно и на минуту или две принимал позу лотоса.

— Сколько тебе было лет? Когда это произошло? Не упускай детали.

— Уже после школы. Мне было, наверно, восемнадцать или девятнадцать. И вот однажды я находился под водой и увидел рыбу, плывущую в мою сторону. Она приближалась бесконечно долго, и я понял, что она намного дальше и больше, чем я думал. Она надвигалась и росла, надвигалась и росла, и наконец я понял, что это акула, тигровая акула. Она была огромная, не меньше трех метров, и направлялась прямо ко мне.

— Люблю эту историю, — бормочет Анна, уже засыпая.

— Я был совершенно беспомощен, — продолжает Пит, жестикулируя в полутьме. — Но потом произошло что-то странное. Возможно, из-за недостатка воздуха я вдруг стал абсолютно спокоен. Я осознал, что ничего не могу поделать. Я находился под выступом скалы, воздух в легких кончился, но, поскольку предпринять я ничего не мог, не о чем было и беспокоиться. Акула нацелилась прямо на меня, она плыла всего в нескольких метрах и не отрывала от меня глаз. И я бесстрашно ответил на ее взгляд. Клянусь, она ощутила, что я не боюсь, и мы, два странных животных, почувствовали уважение друг к другу. Потом она отклонилась влево, сделала круг и уплыла.

— Просто уплыла!

— Я выкарабкался из-под скалы и выскочил из воды, задыхаясь и удивляясь, что остался жив.

Анна придвинулась ближе к его теплому телу.

— Уплыла, — прошептала она.

— Мы словно поприветствовали друг друга.

— Да.

— Типа «доброго утречка».

— Просто уплыла…

— Именно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

В четверг, как и обещал прогноз, погода стоит ясная и теплая, и по дороге на обед Анна с удовольствием замечает, что впервые в этом году люди вышли на улицу в рубашках и в футболках. Солнечный свет пронзает туман апатии и похмелья, который заволок девушку утром. На углу Дин-стрит и Беруик-стрит Анна встречается с Зарой, и та ведет ее к Олд-Комптон-стрит в новый японский ресторан, о котором уже все уши прожужжала, там они покупают лапшу рамен и идут в небольшой парк в центре Сохо-сквер. По пути ни одна из них не упоминает ни «Кисмет», ни Пита, ни Томаса-72, и Анна воспринимает это как молчаливое соглашение обходить острые углы и не возобновлять спор, который разгорелся вчера на WhatsApp. Дойдя до площади, подруги обнаруживают, что идея пообедать на открытом воздухе пришла в голову многим людям — газон сплошь покрыт плотным ковром офисных работников, сосредоточенно поглощающих буррито, гёзлеме, кацу-карри, жареную лапшу, пирог и пюре, тортилью, лепешки роти и бесчисленное количество неизвестных и, возможно, безымянных блюд. Девушки находят место на краю газона и принимаются за еду, но при этом им приходится сидеть так близко друг другу, что их скрещенные ноги соприкасаются. Тем не менее это все равно приятно, и локоть и плечо Зары, трущиеся об ее руку, пробуждают у Анны воспоминания.

— А помнишь, как здесь все было так забито, что мы сидели спинами друг к другу? И я предложила идею большого куска эластичной ткани, по сути резинку, которой бы оборачивали двоих людей, чтобы они могли сидеть прямо, но обратив лица друг к другу.

— Представления не имею, о чем ты говоришь, — Зара склоняется над коробкой с едой, помещенной между коленями. Она держит у груди ладонь ковшиком, чтобы жирная лапша не накапала на ослепительно белую рубашку, когда она подносит палочки ко рту.

— Нет, ты помнишь. Мы сидели практически здесь же. А может, это было в Хокстон-сквер. Ну все равно. Я называла это «тузик», потому что это все равно что сидеть в лодке-тузике.

Зара, пережевывая лапшу, щурится и косит глазами за квадратными очками.

— Я помню, как ты предлагала сдавать в аренду овцу, чтобы она «подстригала» траву.

— А заодно и развлекала детей. Да, это тоже была превосходная идея. Иногда мне кажется, стоит обратиться к одной из них.

— Возможно. Опять же, дополнительный доход.

— Да-а, — безжизненно произносит Анна. От мысли об оплачиваемой работе ее передергивает. — Хотя сначала мне следует попробовать не потерять нынешний источник дохода.

— Не глупи, — говорит Зара. Она кладет в коробку палочки и снова заявляет, что Анне не стоит беспокоиться насчет такой ерунды: дескать, список влиятельных женщин — это только приманка, а интервью с Сахиной — большой шаг вперед, захватывающее событие, которое сделает из нее успешную журналистку. Анна отводит взгляд, и когда Зара заканчивает свою вдохновенную речь, будущей успешной журналистке удается только выдавить из себя неуверенное «угу».

— Не чувствую энтузиазма, — замечает Зара, и Анна крутит головой, чтобы убедиться, что вокруг одни незнакомцы.

— Тебе никогда не кажется, что ты морочишь людям голову? — спрашивает она, понизив голос. — Как будто все остальные на самом деле выполняют свою работу, а ты только притворяешься.

— Это называется поведением взрослого человека.

— Или как будто тебя испытывают? Ради того, чего ты, может быть, не особенно-то и хочешь?

— Поверь мне, у всех возникает такое чувство.

— Знаешь, что мне это напоминает? Бег по пересеченной местности.

Зара в недоумении дергает головой, и Анна подробно объясняет: лет в двенадцать или тринадцать она представляла свою школу на соревнованиях по этому виду спорта. Ты стоишь на старте в жуткий холод, вокруг сотни ужасных незнакомых детей из других школ, тебя в буквальном смысле слова тошнит от опасения отстать и не попасть в первую десятку, но с другой стороны, ты знаешь, что, если придешь первой, это не принесет тебе ни малейшего удовольствия, потому что тогда придется участвовать еще во многих таких забегах.

— Ты просто волнуешься! — уверяет ее Зара. — Все будет хорошо. Волнение и заставляет показать себя. Нужно только составить удачные вопросы и заучить их.

— Ну да… Знаешь, мне надо идти работать над ними. Я сократила список с тринадцати до десяти.

— Что? Я еще даже не доела свою лапшу. Всего сорок минут прошло. Вот еще глупости — урезать обед.

— Может, ты и права, — соглашается Анна. Если надо, она задержится вечером. Решив на следующие двадцать минут выбросить Сахину из головы, девушка откидывается на руки и подставляет лицо солнцу. Его лучи ласкают ее бледную кожу, нежно поглаживая. — Мы сделали это, Зара. Пережили очередную зиму.

— Да брось ты.

— Нет, правда. Я чувствую это. Даже чую.

Анна вдыхает через нос и старается удержать приятное чувство от прогулки к парку, но когда она думает о том, что ждет ее впереди, радость из-за наступающих теплых солнечных месяцев испаряется — воображаемое будущее с глухим стуком останавливается на вечеринке в честь дня рождения всего через восемь дней. Анна представляет, как в конце праздника останется наедине с Питом, и снова ей кажется, что она стоит на коленях в спальне, глядя на кольцо. По руке пробегает дрожь, и она ощущает, что земля под ее ладонью рыхлая и влажная — под поверхностью еще таится зима. Анна не слушает, что говорит Зара — вроде про деревья, которые стоят без листвы, — и, поскольку не в состоянии ответить, молчит. Воцарившаяся тишина — девушка чувствует это — ставит точку на их с Зарой попытке обходить острые углы; она не может больше сдерживать тяжелые размышления, всецело поглощающие ее мысли, ей необходимо их обсудить.

— Я нашла подтверждение, — наконец говорит она. — В мой день рождения Пит собирается сделать мне предложение.

— Подтверждение? Ты говорила, что уже знаешь об этом.

— Я не была полностью уверена. Но я видела его эсэмэску брату, и теперь сомнений нет.

— Ты проверяла его телефон?

Анна объясняет, что не могла удержаться, и пересказывает переписку братьев из пяти сообщений практически наизусть: Пит спрашивает Бина, не сможет ли тот подержать кольцо у себя; Бин интересуется, волнуется ли Пит; Пит отвечает, что он справляется с волнением; Бин шутит, что брату следует преподнести кольцо в безе, на что Пит шлет «ха-ха». Зара слушает, настороженно скривившись, неодобрительно сморщив веснушчатый нос.

— Ну и что все это значит? — спрашивает она. — Ничего нового.

— Это значит, что я должна отменить вечеринку у нас дома.

— Отменить вечеринку?

— Вместо этого я подумываю нанять лодку.

— А при чем, черт возьми, здесь лодка?

— Будет знатная пирушка! Я приглашу друзей с севера, Габи и Эллис, им придется остаться на ночь. Мы можем здорово оторваться — целый день будем пить, вечером пойдем в Хакни, на следующий день погуляем и пообедаем в пабе. Тогда Пит не сможет влезть со своим предложением. Ему придется перенести его на потом.

— Ну он перенесет на следующий день.

— Ни в коем случае. Такие предложения делают по особо торжественным дням: в отпуске, на годовщину знакомства, в день рождения. Где, например, сделал это Кейр?

— На озере Комо, — признается Зара. — Но зачем лодка? Разве не будет холодно?

— Конечно нет. Смотри, какая сегодня чудная погода.

Зара вздыхает и повторяет, что сегодняшняя жара означает лишь предварительный показ, а еще не смену времен года.

— Да нет, уже весна, — словно в доказательство Анна указывает на деревянный домик в середине площади, где человек в зеленом комбинезоне снимает с двери висячий замок.

— Это садовник, — замечает Зара, — а не дедушка Время. Лучше почитай прогноз погоды. На следующей неделе обещают дождь.

— А хоть бы и снег — идея с лодкой превосходная. Я уже сделала Хамзе спецзаказ. Но Пит считает, что я не в своем уме. Напиши ему, что тебе тоже нравится мое предложение.

Зара поворачивает голову к переулку, который выходит на Оксфорд-стрит. Анна смотрит на профиль ее веснушчатого узкого лица и удивляется тому, что заставляет подругу связаться с Питом. До сего дня она втайне прилагала усилия, чтобы эти двое лишний раз не общались, — ее тревожило, как хорошо они ладят. Каждый раз, когда Зара заходила в гости, они с Питом обменивались рецептами, делились секретами ухода за растениями и смешили друг друга жалобами на свои престижные частные школы, являвшиеся то ли частью некоего фонда или академии, то ли связанные еще каким-то образом — Анна так и не поняла каким, — и при этом так смотрели друг на друга, что это граничило с неприличием. Но за последний год эти подозрения стали сходить на нет, в основном потому, что Зара сносила стены в своей квартире, а не ошивалась в их, а когда Анна нашла кольцо, то и вовсе исчезли. Сейчас Анна почти скучает по своей ревности, поскольку это чувство доказывало, что Пит ей дорог.

— Ну не знаю, — в конце концов отвечает Зара.

— Насчет лодки?

— Насчет всего. По-моему, тебе пора прекратить… играть в игры.

— Играть в игры? Не ты ли говорила, что мне следует смотреть на вещи шире?

— Я не думала, что ты так далеко зайдешь. Мне бы и в голову не пришло, что ты станешь… встречаться.

— Ну надо же! Какой ужас: она встречается с людьми.

— Хорошо. Ходить на свидания.

— Это не всерьез. Только ради эксперимента.

— Какого именно эксперимента? Чего ты вообще хочешь?

Анна могла бы ответить на этот вопрос — совсем недавно она сформулировала для себя, чего хочет. Ей удалось сосредоточить внимание на туманной мечте, которую она носила в себе много лет. Она видит себя в возрасте за тридцать: она живет на вилле в Греции, или Италии, или на юге Франции, работает фрилансером — пишет статьи, занимается редактурой, периодически берется за разные проекты, возможно, по вечерам подрабатывает официанткой в местном баре или ресторане. Время от времени в рамках какой-нибудь очередной акции пользуется возможностью слетать по дешевке в Великобританию, чтобы повидаться с друзьями и родными, а в остальное время живет просто, непритязательно, творчески, наслаждается солнцем и светом, и ей не приходится скрипеть зубами каждый раз, когда в октябре переводят часы и все вокруг погружается в темноту. Но как в эту идиллию вписывается Пит? Хороший вопрос. И где ее дети? Об этом она подумает ближе к сорокалетию, в последние годы фертильности, когда будет готова.

— Не знаю, — только и отвечает Анна, решая не углубляться в другой фантастический ландшафт после аналогии с бегом по пересеченной местности. — Но у меня все же есть сомнения. У нас ведь индекс совместимости всего 70.

— Зачем приплетать сюда этот индекс?

— Тебе легко говорить — у вас-то с Кейром 76.

— Я никогда не думаю об этом.

— Вот именно. Ты можешь себе позволить воспринимать это как должное. А мне каждый раз, когда Пит храпит или, не знаю, бурно восхищается новой овощной лавкой, кажется, что у него над головой загорается это число. И я потом часами мучаюсь мыслями, не слишком ли рано остепенилась и не стоит ли мне продолжить поиски и попытать счастья с кем-нибудь еще. Помнишь, в каком состоянии я была, когда мы с Питом встретились? Мой отец умер за три месяца до этого. Прошло всего три месяца! Что, если несчастье сбило меня с пути? И с тех пор я просто плыву по течению?

Наступает молчание — Зара всегда озабоченно и тактично молчит, когда Анна упоминает про своего отца или разговор так или иначе касается темы отцовства. Потом она начинает говорить — спокойно, профессиональным рассудительным тоном юриста — и убеждает Анну не упускать из виду, что Пит веселый, и привлекательный, и умный, и чуткий, и что миллионы девушек мечтают о таком спутнике жизни. Анна замечает, как обдуманно произносит подруга эти слова, и борется с искушением ответить, что несколько сотен тысяч из них, включая и саму Зару, вероятно, больше подходят Питу, чем она, Анна. Но ей не хочется продолжать этот разговор: доводы подруги она слышала вчера по телефону и в пабе на прошлой неделе.

— Послушай, — обращается она к Заре тоже деловым тоном, как бы подводя итог всей беседы. — Я ведь не стерва. Я понимаю, что Пит прекрасный парень и все такое. Возможно, я даже соглашусь на его предложение. Но мне надо что-то большее. И ты должна мне помочь. Напиши ему, что поддерживаешь идею с лодкой. Пожалуйста. Больше я тебя ни о чем не попрошу.

Зара поворачивает голову в одну сторону, затем в другую и наконец вздыхает, уступая подруге. Увидев, что она нехотя смягчилась, Анна улыбается.

— Неужели ты все-таки читала его сообщения? — Зара встает и одергивает свой официальный твидовый пиджачок.

— Я ужасный человек, — улыбается Анна, тоже поднимаясь. Она ощупывает свой зад в поисках влажных пятен и находит одно. — Я опаздываю. Пить кофе уже некогда.

— Брось, мы быстро. Можно взять с собой.

С минуту Анна колеблется, выбирая между двумя противоборствующими побуждениями, затем решает в любом случае задержаться после работы, на сколько потребуется, чтобы закончить вопросы к Сахине. Кроме того, без кофеина ей никак не продержаться вторую половину дня.

— Ты на меня дурно влияешь, — замечает она, когда девушки уходят с лужайки. — Несмотря на все твои мнимые достоинства.

У ворот парка им не удается втиснуть коробки из-под еды в переполненные урны, и приходится поставить их рядом на землю, сетуя, как трудно быть добропорядочным гражданином. Они бредут по Грик-стрит и входят в кафе. Анна направляется к прилавку, а Зара садится на барный стул у расположенного вдоль окна высокого стола.

— Посмотри на это столпотворение, — кивает Зара в сторону окна, когда Анна подходит с кофе. Люди сплошным потоком по три-четыре в ряд спешат на работу к двум часам и заслоняют витрины магазинов, находящихся на другой стороне узкой улицы. — Здесь явно найдется не один кандидат для тебя.

— Так только кажется. А на самом деле там как в пустыне. Убедись сама, — Анна достает из сумки телефон, открывает приложение «Кисмет» и передает аппарат Заре, которая чуть ли не хватает его и подносит к носу. Это напоминает Анне те времена, когда Зара и сама пользовалась приложением, — тогда они жили в восточном Лондоне, «Кисмет» только недавно запустили; Зара месяц искала пару, пока не встретилась с Кейром, и Анна часто выхватывала у нее мобильник. Нет ничего более увлекательного, чем изучать чужой телефон, когда кто-то пользуется «Кисмет».

— Трудно поверить! — восклицает Зара. — Ничего!

— Я же говорю. Они все уже нашли пару, черт бы их побрал. Создателям «Кисмет» нужно расширить круг охвата. До ста метров.

— Если бы, — Зара сужает картинку и водит пальцем по экрану. — Я слышала, Рэймонд Чан говорил, они собираются уменьшить его, чтобы участники не «рыбачили». Вроде бы в Токио некоторые весь день стоят на людных станциях и перекрестках, вылавливая совпадения.

— Хм. Тебе не кажется странным, что он только и делает, что дает интервью и участвует в пресс-конференциях? Я имею в виду Рэймонда Чана.

— Работа на высоких должностях в этом и заключается. Слушай-ка: неудивительно, что у тебя нет совпадений. Система знает, что у тебя есть бойфренд! Она будет знакомить тебя только с чокнутыми или с какими-нибудь лживыми ушлепками.

— Я уже думала об этом. Но француз совсем не чокнутый, а очень даже милый. У нас много общего. Он сексуальный и с чувством юмора.

Зара с сомнением интересуется подробностями, и Анна описывает пиратскую внешность Томаса и пытается передать представление о нем, рассказывая, как они чистили мандарин, что вызывает у Зары смех.

— Говорю тебе. Он классный. «Кисмет» понимает меня. Настоящую меня.

— И все же тебе не стоит снова встречаться с этим Томасом.

— Я подумываю о том, чтобы разок переспать с ним.

— Великолепная идея, — откликается Зара, все еще держа телефон у носа. — В самом деле, просто пустячок.

— Всего одна безобидная ночь с пиратом.

— Скорее, у вас случится неловкий перепихон, и ты поймешь, что от добра добра не ищут.

— Это даже лучше, — Анна пожимает плечами. — Однако я серьезно. Пит изменился. Ему всего двадцать восемь, а возникает впечатление, что его главная цель в жизни — сидеть на попе ровно. Загляни к нам как-нибудь, и сама увидишь. Кстати, а почему ты не зашла на этих выходных?

Вопрос, кажется, заставляет Зару напрячься, и она смотрит в пустоту, словно уносится мыслями куда-то далеко. Через мгновение она снова оживляется.

— Уже два. Теперь я опаздываю, — она кладет телефон Анны на стойку, одним глотком допивает свой эспрессо, чмокает подругу в щеку и говорит, что это она изменилась, а не Пит.

— Нет — он! Я тебя умоляю, он хочет стать учителем! В садовом центре он по крайней мере что-то зарабатывал.

— Стране нужны учителя, — Зара хватает свою сумку. — Может, в следующие выходные встретимся за обедом?

— А еще нужны инспектора дорожного движения. И дорожные рабочие. Вместе пообедать? Конечно.

Зара снова клюет подругу в щеку, желает удачи с завтрашним интервью и убегает. Анна берет со стойки свой телефон и видит, что у нее все же есть совпадение — синяя точка на Олд-Комптон-стрит. Она нажимает на нее, и показывается число 51. Анна чуть не смеется: какой низкий индекс! И все же ей интересно, что это за человек, раз его сочли таким безнадежно несовместимым с ней. Вероятно, один из тех парней, с которыми она встречается в гостях или на работе и не знает, о чем с ними говорить. Тот, кто не интересуется музыкой, не имеет творческих увлечений, стремится зарабатывать и копить деньги, какой-нибудь примитивный мужлан, который не знает ничего лучше, как трепаться о ценах на недвижимость, ипотеке и пенсионных программах. Анна пытается представить себе такого человека и на этот раз действительно смеется, осознав, что она нарисовала в уме полное подобие Кейра. Она наблюдает, как синяя точка ползет, будто насекомое, по экрану, и думает: да, вот как выглядит кандидат с индексом 51. Но, с другой стороны, достаточно ли хорошо знает ее «Кисмет», чтобы так точно вычислить совместимость? Конечно, да. Ему известны каждая песня, каждый веб-сайт, каждый пост, под которым она поставила лайк, каждая фотография, которой она поделилась, все плейлисты, которые она создает, и еда, которую она заказывает, — короче говоря, всё вплоть до наносекунд и микропикселей. Где еще она честнее, чем в интернет-запросах? «Кисмет» знает ее так же хорошо, как лучшая подруга. Возможно, даже лучше, чем она сама, заключает Анна, раздумывая, не пройтись ли до Олд-Комптон-стрит посмотреть на индекс 51, просто чтобы извлечь из их фатальной несовместимости что-то интересное для себя. Но на часах уже 14:09, и надо возвращаться на работу к своим вопросам. Хотя, вдруг приходит ей в голову, может, лучше прогуляться до библиотеки Королевского института британских архитекторов на Грейт-Портленд-стрит и провести там некоторые изыскания? Анна не может решить, что делать, разрывается между двумя намерениями и потому сидит в бездействии у окна и смотрит на часы на своем телефоне. Их, кажется, заело на 14:09, но через невероятно долгое время цифры на экране наконец милосердно меняются на 14:10.

Анна удивлена, что новая фирма Сахины Бхутто расположена в Воксхолле, той части Лондона, которую она всегда считала самой невзрачной и слегка удручающей. Она прибывает на час с лишним раньше, чтобы успеть поесть, выпить крепкий кофе, зазубрить вопросы и купить дезодорант — ее антиперспирант закончился два дня назад, и в вечной спешке между домом и офисом она все время забывает приобрести новый. Она обходит кругом окрестности, но единственное кафе, где можно присесть, — запущенная забегаловка практически на территории автобусной станции. Анна устраивается за столиком, смотрит ламинированное меню, предлагающее горячие бутерброды и круглосуточные завтраки, и, поскольку живот крутит от волнения, заказывает легкое блюдо — мюсли с йогуртом. Это всё приносят в высоком стакане с красными ягодами сверху и с длинной ложкой; Анна чувствует устремленные на нее взгляды мужчин, несомненно удивляющихся этой энергичной девушке, поглощающей в обеденное время мороженое. Съев две ложки, Анна отставляет стакан в сторону и разглаживает на пластиковой столешнице список вопросов.

Вчера днем она, как договаривались, отправила Стюарту окончательный вариант предполагаемых десяти вопросов, но только сегодня утром босс пригласил ее в «тихий уголок» и сказал, что формулировки не совсем правильные, вернее, совсем неправильные. Вместе они целый час обсуждали каждый вопрос, и Анна в молчаливом смятении наблюдала, как ударами жирных пальцев начальник удаляет результаты ее ночных изысканий — упоминание о детстве Сахины, проведенном в Пакистане, ссылки на ее первые работы в США, намек на ее сомнительное сотрудничество с королевской семьей Саудовской Аравии — и заменяет их тремя корпоративными ценностями «Брайтлинга», причем Стюарт потребовал, чтобы в каждом вопросе обязательно присутствовала одна из них, и с финальным снисходительным замахом выделил их жирным шрифтом. Куда только девался жизнеутверждающий тон, которым он ободрял ее несколько дней назад. Теперь Стюарт говорил о получасовой беседе с Сахиной как о хрупком, изменчивом процессе, во время которого нельзя идти даже на малейший риск.

Анна читает каждый вопрос вслух, затем переворачивает листок текстом вниз и пытается воспроизвести его. «Какое здание из построенных вами самое изысканное?»; «Почему в архитектуре так мало влиятельных женщин?»; «Что вы посоветуете, — она переворачивает страницу и подсматривает продолжение, — что вы посоветуете молодым целеустремленным женщинам-архитекторам?»

Анна повторяет формулировки до тех пор, пока они не начинают отскакивать у нее от зубов. При этом она прихлебывает кофе из огромной, как ведро, кружки. Поднять ее девушка может только двумя руками и с удовольствием замечает, что через двадцать минут, сколько бы она ни пила, кружка еще не опустошена даже наполовину — в ней явно две или три порции, полноценная дневная норма. Это наталкивает Анну на размышления: наблюдая, как автобусы подходят к станции и отправляются в путь, она думает о том, какую часть жизни провела в кафе за чашкой кофе. Она воображает, что весь выпитый ею когда-либо кофе собран в один темный пенящийся водоем. Какого размера он может быть? Наверно, не меньше озера. Затем Анна представляет, сколько съела в жизни хлеба, и яиц, и яблок, и сколько выпила вина, и ей в голову приходит новая затея, первая выдумка за несколько месяцев, даже лет: парк аттракционов, полностью состоящий из огромных инсталляций, представляющих суммарное использование человеком продуктов и предметов ежедневного пользования. Холм из хлеба. Молочная река. Пирамида туалетной бумаги. Это было бы увлекательное зрелище, демонстрация расточительности, а также философский взгляд на то, что наше тело — крошечный сосуд, всего лишь игольное ушко, через которое продевается бесконечная нить ресурсов…

Анна погружается в глубокую задумчивость, и когда внезапно выходит из этого состояния, то видит, что на часах 14:16 и ей уже давно пора идти. Она складывает список вопросов, выходит из кафе и бредет через несколько пешеходных переходов; на ногах у нее тесные сияющие броги, не особенно удобные, зато более приличного вида, чем потрепанные ботинки. Она делает несколько безуспешных попыток купить дезодорант на Кеннингтон-лейн, но там всё сплошь винные магазины, затем сворачивает на промышленную улочку и, когда подходит к вывеске «Архитектурное бюро Ламбета», чувствует под мышками свежий слой пота.

Какое-то время Анна медлит у ворот, стараясь отдышаться и глядя на вывеску: белый пластиковый прямоугольник на массивных деревянных воротах с названием организации, набранным незатейливым рубленым шрифтом. Банальность логотипа вселяет в Анну уверенность. Она ожидала столкнуться с архитектурным чудом, дизайном из стекла и хрома, но уже на входе понимает, что попала в обычное, без претензий учреждение. Это наталкивает на мысль, что работающие внутри сотрудники тоже вполне земные люди — те, кто дышит воздухом, пьет воду, говорит «привет», «пока», «спасибо». Они проводят журналистку в офис, предложат чай-кофе, отведут к Сахине, и даже она будет твердо придерживаться основных правил приличия. Все, что требуется от Анны, — задавать вопросы, и неумолимые законы вежливости заставят Сахину открыться и поведать свою историю.

Через небольшую дверь в огромных деревянных воротах Анна проходит в огороженный двор с двумя приспособленными под офисы складскими помещениями с высокими окнами. Девушка подходит к левому зданию, на котором висит такой же знак, как снаружи, только крупнее, и жмет на звонок. Через несколько мгновений дверь щелкает, и ее открывает невысокая женщина средних лет со смуглым лицом и длинными темными волосами.

— Вы, должно быть, Анна, — улыбаясь, она протягивает руку, и Анна осознает, что разговаривает с самой Сахиной Бхутто. — Вам повезло. Вы застали меня в обеденный перерыв.

— Добрый день. Здравствуйте, — Анна наконец пожимает протянутую руку. — Да, это я. Рада встрече. Приятно познакомиться.

Анна ступает в темный, загроможденный вещами коридор, смутно, но настойчиво напоминающий ей о раздевалке в начальной школе. Он ведет в просторное помещение открытой планировки размером с авиационный ангар: обращают на себя внимание беленые шлакобетонные стены и множество тропических растений, пышно растущих на подоконниках и перегородках между рабочими местами. В офисе находится около сотни или двух сотрудников — все они кажутся Анне на удивление молодыми, модно одетыми и привлекательными, — некоторые собрались вокруг столов и что-то энергично обсуждают, иные сидят по одному за огромными «макинтошами» или большими наклонными кульманами. Кое-кто из этих молодых лощеных архитекторов небрежно скользит мимо Сахины по центральному проходу, и каждый раз она говорит: «Чао, дорогой» или «Привет, солнышко», и иногда после этого следует звук поцелуя — «муа». Временами они с любопытством смотрят на Анну, идущую на два шага позади Сахины, и девушка отвечает глуповатой вымученной полуулыбкой, которую изображает на лице, когда на работе случайно встретится с кем-нибудь глазами. Ее взгляд уносится от них на дальнюю стену, где под громадными часами — их часовая стрелка, наверно, крупнее, чем рука Анны — огромными черными буквами написано «Никогда не прекращайте познавать мир».

— Как поживает милый Клем? — интересуется Сахина, когда приводит Анну к ячейке в центре зала, рядом с которой стоит стол с недоеденным сэндвичем. — Мы очень дружим, хотя порой по-разному смотрим на вещи. На самом деле никогда не находим согласия. Но именно поэтому мы и любим друг друга: наши словесные баталии позволяют оттачивать аргументы. Вы хорошо его знаете?

— О, я вообще его не знаю, — отвечает Анна, устраиваясь напротив Сахины. В соседней ячейке сидит молодой блондин с детским лицом, в круглых очках, с расчесанной на прямой пробор челкой, и Анну несколько беспокоит, что он будет все слышать. — Однажды я ехала с ним в лифте, но и только.

Сахина улыбается и откусывает сэндвич. Она просит извинения: в три часа ей нужно идти на встречу с китайским послом, поэтому приходится есть сейчас. Анна отвечает, что ничего страшного, и начинает готовиться к интервью. Она уже вытащила диктофон и ручку, сложила список вопросов в середину своего блокнота, а Сахина еще не прожевала то, что откусила. Архитекторша откусывает снова, потом еще раз, производя впечатление человека, который ест в спешке, и Анна, наблюдая за этим, делает вид, что перекладывает свои вещи. Выглядит Сахина не блестяще. На шее от подбородка до ключиц заметны складки, неестественно огромные глаза словно вылезают из орбит, морщинистая кожа вокруг век напоминает потрескавшуюся штукатурку. Сахина кладет в рот последний кусок, вытирает салфеткой руки и с набитым ртом говорит, что это лучшие трамедзино в Лондоне, что ей привозят их из Сохо на велосипеде, а работничкам кафе в Воксхолле нельзя доверить даже поджарить яйцо.

— Они даже мюсли не могут приготовить, — подхватывает Анна и рассказывает о кафе у автобусной станции, где ей принесли мюсли с йогуртом, похожие на мороженое. К ее изумлению, Сахина громко хохочет. От глубокого гортанного смеха дряблая кожа у нее на шее колеблется, глаза закрываются, и кажется, что она связывается с потусторонним миром. Потом она прочищает горло, говорит, что ей это понравилось, наклоняется вперед и спрашивает:

— Ну хорошо, дорогуша, о чем же мы будем беседовать?

Анна приходит в экстаз. Какой восторг — Сахина смеется над ее шуткой, называет ее «дорогушей», и на волне воодушевления в журналистке бурлит уйма возможных вопросов. Почему в офисе так много цветов? Почему Сахина открыла новую фирму в Воксхолле? Почему все сотрудники такие молодые и привлекательные? Почему вывеска на воротах такая невзрачная? Откуда взялся девиз «Никогда не прекращайте познавать мир»? Любопытство переполняет ее до такой степени, что вытесняет из памяти первый вопрос, который она должна задать, и Анна украдкой вытаскивает листок из блокнота и подглядывает в список последний раз.

— Итак, — произносит она, чирикая на пустой странице, чтобы расписать ручку, затем улыбается Сахине, которая неодобрительно косится на блокнот и на каракули Анны. — Скажите, пожалуйста, каково это — быть влиятельной женщиной в отрасли, где преобладают мужчины.

Сахина поднимает глаза от блокнота и безучастно рассматривает Анну.

— Вы имеете в виду по сравнению с влиятельным мужчиной?

— Э-э… Да.

— Считаете, я знаю, каково быть мужчиной?

Анна сдавленно хихикает, надеясь, что это шутка, но лицо Сахины остается бесстрастным. Она неподвижно и прямо сидит на своем стуле, как будто кол проглотила. Руки лежат на коленях, пальцы переплетены.

— Нет. Извините. Я хочу сказать, каково это — когда вас окружают мужчины, когда вы чувствуете, что… их больше?

Сахина словно отбрасывает этот вопрос легким движением плеча.

— Откуда я знаю? Мне другого не дано. Как я могу сравнивать?

Анна машинально записывает это в блокноте, но вдруг понимает, что не получила ни ответа, ни какой-либо информации, которую можно использовать. Она подумывает сформулировать вопрос более тонко, но опасается, что вновь услышит то же самое. Тогда она решает двинуться дальше, но реакция Сахины ее ошеломила, и второй вопрос никак не приходит на память. Что-то там про изысканность. Почему женщин-архитекторов не считают изысканными, вроде того. Но сказано как-то иначе. Силясь вспомнить формулировку, она водит ручкой над блокнотом. Капля пота вытекает из подмышки и стекает вниз.

— Не кажется ли вам, что одна из основных проблем в архитектуре — то, что женщинам не хватает изысканности?

Подбородок Сахины опускается вниз, и она произносит:

— Что, простите?

— Целеустремленности! — выпаливает Анна. — Извините, я оговорилась. Не кажется ли вам, что женщинам не хватает целеустремленности?

Сахина, насупившись, глядит на нее, затем говорит просто: нет, не кажется. Анна записывает и переходит к следующему вопросу. Чтобы опять не проколоться, она вынимает из блокнота сложенный листок и заглядывает в список.

— Как вы думаете, почему… — начинает она, замечая, что Сахина уставилась на ее блокнот широко раскрытыми глазами, словно только что стала свидетельницей возмутительного, неправдоподобного события. — Как вы думаете, почему так мало женщин становятся влиятельными архитекторами?

Теперь Сахина хмуро смотрит на Анну, скривив от отвращения губы.

— Эти ваши вопросы, — она кивает на блокнот, лежащий у Анны на колене. — Они все будут из этой серии?

— М-м… Из какой серии?

— О женщинах.

— М-м… Да. Вернее, на эту тему. Наш цикл статей посвящен женщинам. Разве ваша ассистентка не говорила вам?

— У меня нет ассистентки! — рявкает Сахина с такой злобой в голосе, что Анна внутренне съеживается. — У нас нет никаких ассистентов. И менеджеров тоже. Просто люди. Вы разговаривали с Вики, она организует встречи. Что это значит — статьи о женщинах?

— Ну… Цикл называется «Женщины у руля». Это о… выдающихся женщинах, лидерах в своей сфере. Таких, как вы.

— Я не лидер! Я же только что сказала!

— Извините. О знаменитых женщинах.

Теперь Сахина откидывается назад и косо смотрит на Анну. В воцарившемся молчании Анна смекает, что терпит полный провал, а это скверно, очень скверно.

— А кто все это придумал? — Сахина прищуривает большие глаза. — Откуда взялась подобная блажь?

Анна хочет сказать, что цикл статей задуман Полой, директором отдела цифрового маркетинга, чернокожей лесбиянкой, но в глазах Сахины пляшет озорной огонек, и девушка чувствует, что архитекторша уже знает ответ на этот вопрос. Ее глазные яблоки такие чистые, влажные и живые по сравнению с неровной морщинистой кожей, что Анне внезапно представляются заводи в полосе прилива, безупречные зеркальные водоемы, окруженные зубчатыми черными камнями. И самым будничным, невозмутимым тоном, который только может изобразить, она выдает, что идея серии разработана совместно со спонсором.

— Со спонсором?

— Они платят за рекламу. Мы сохраняем за собой редакционный контроль, — объясняет Анна.

Сахина спрашивает, кто же этот спонсор, и смеется, когда Анна отвечает.

— «Брайтлинг»! — повторяет она. — Производитель часов. Славно. Я слышала, часы очень недурны. У меня таких не было. А у вас?

Анна мотает головой, потом смотрит на свои электронные «Касио» — 14:46.

— Приятно узнать, откуда ноги растут, — говорит Сахина, ерзая на стуле. — Значит, вы представляете производителей часов. Что ж, продолжайте: вы говорили о женщинах.

— Я никого не представляю, — возражает Анна. — Как я уже сказала, они только…

— Да-да, — Сахина машет рукой, как бы говоря: проехали, давайте дальше. Но когда Анна повторяет вопрос, почему так мало женщин становятся влиятельными архитекторами, Сахина обрывает ее.

— Стоп, — властно, как спортивный судья, заявляет она. — Вы снова за свое: спрашиваете меня о том, чем я не являюсь. Вам надо задать этот вопрос тому, кто не стал архитектором. Себе, например.

— Мне?

— Вы женщина. Вы не архитектор. Почему?

— Не знаю, — теряется Анна. — Много причин.

— Вот ваш ответ: «Много причин». Запишите это в своей книжице.

Анна из принципа ничего не записывает и принимается подбирать следующий вопрос, меткий, основательный, чтобы снова овладеть ситуацией, но не может вспомнить ни одного; мысли ее рассеяны.

— Но, может быть, вам следовало им стать, — продолжает Сахина. — Я имею в виду — архитектором. Возможно, это понравилось бы вам больше, чем ваше нынешнее занятие. Возможно, вы бы добились в этом деле успехов.

Беспокойство в душе Анны растет. Она растерянно смотрит на свой блокнот и чувствует, как хитрые узкие глаза Сахины видят ее насквозь и узревают, что она не на своем месте. Наверно, это паническая атака? В какое-то мгновение она подумывает сбежать, но убеждает себя успокоиться и разделаться с чертовыми вопросами. В голове у нее нет ни единого намека на следующий вопрос, и Анна снова вытаскивает листок со списком. Он дрожит в ее руке, напечатанные слова смешиваются в жуткий ералаш, а ободряющие корпоративные ценности витают отдельно от всего остального. Горе-журналистка ерзает на стуле, пытаясь избавиться от смятения и замешательства, но ей удается лишь ощутить запах пота, разящий из подмышек, густой, стоялый; он напоминает Анне, как она провела время в кафе на автобусной станции. Как было приятно сидеть там и обдумывать замысел парка аттракционов с горами гниющей говядины, реками кислого молока, домиками из плесневелого сыра. Вот в чем ее настоящее призвание — посиживать в затрапезном кафе в окружении опустившихся безработных людей и измышлять совершенно идиотские идеи.

— Я подожду, — говорит Сахина. — Какой следующий вопрос поручили вам задать в «Брайтлинге»? Если хотите, могу сама прочитать с листа. Я знаю, что им надо.

Смущение Анны перерастает в раздражение. Она злится на бредовые вопросы, на Стюарта, который зарубил все ее удачные наработки, на Сахину, которая полагает, будто Анна не может думать самостоятельно. Девушка дотягивается до своей сумки, достает минеральную воду, делает глоток и убирает бутылку вместе с проклятым списком вопросов. Затем закрывает сумку, смотрит на Сахину и пытается выдавить из себя улыбку.

— Простите, — произносит она. — Я замешкалась. Теперь скажите: какое из своих зданий вы считаете самым изысканным по дизайну? «Жестяную банку», Муджахи Дохеен или, может быть, одну из ранних работ в штате Вашингтон?

Сахина, кажется, вздрагивает, услышав подобное перечисление, и некоторое время только моргает. Затем она приходит в себя и наконец начинает говорить. Она объясняет, что главная цель ее карьеры, буде таковая существует, — избавить архитектуру от глупых подходов вроде изысканности, которые лишь пытаются сделать здания важнее людей, для чьих нужд они построены. Это мнение полностью противоречит корпоративным ценностям «Брайтлинга», но Анне приятно снова что-то писать в блокноте, и, наспех корябая слова Сахины на бумаге, она формулирует следующий вопрос. У нее осталось всего шесть минут, и она настроена заставить собеседницу говорить во что бы то ни стало. Анна спрашивает, какой совет та может дать молодым людям, желающим стать архитекторами. Сахина поднимает глаза к переплетению воздуховодов и металлических труб на потолке и выражается емко: им следует просто быть архитекторами. Анна записывает и эту фразу, думая о том, что ею можно эффектно завершить статью, и вдруг, как только она готовится задать вопрос об особенностях мусульманской архитектуры, их прерывают.

— Сахина! — раздается голос из-за плеча Анны. — Прости, что встреваю. Надо, чтобы ты кое-что подтвердила. Прямо сейчас, — молодой азиат протягивает Сахине айпад и цифровую ручку.

— Извините, — говорит Анна. — Мы вообще-то за…

— Дико извиняюсь, но это последние места на самолет до Пекина, — настаивает парень. — Бронь снимут через пять минут.

Анна, не веря своим глазам, наблюдает, как Сахина берет айпад, выуживает из кармана очки и утыкается носом в экран. Время — 14:57, а архитекторша как будто и не торопится вовсе. Она даже в шутку интересуется, не желает ли молодой сотрудник полететь вместо нее.

— Конечно, я смогу выступить в конце презентации, — отвечает парень, ухмыляясь, как подросток. — Просто скажу, что здание будет превосходным, правильно?

— Ну нет, не здание, — улыбается Сахина, — скажи лучше, что люди, с которыми ты разговариваешь, превосходные. Большинство деятелей из правительства не распознают построенное со вкусом здание, даже если возвести его у них над головами. Что вполне возможно, учитывая, сколько они заседают, — при этих словах она подмигивает Анне. — Нет, штука в том, чтобы заставить их чувствовать себя особенными. В конце концов, любой большой бизнес зиждется на лести.

Она отмечает что-то в айпаде, и Анне ничего не остается, как записать слово в слово то, что она только что сказала про лишенных вкуса правительственных чиновников. Потом молодой человек удаляется, и Сахина спрашивает:

— Так на чем мы остановились?

Продолжать интервью уже нет почти никакого смысла, но, лелея слабую надежду на то, что ее собеседница отложит следующую встречу, Анна задает вопрос о целеустремленности молодых архитекторов. Сахина произносит речь о молодых людях, зацикленных на определенных целях, говорит о том, что им следует познавать мир, заниматься интересными делами, пускаться в приключения и что сама она в молодости пересекла пустыню. Она утверждает, что все молодые должны непременно путешествовать по пустыне, тогда как в действительности их устремлениями руководят крупные корпорации вроде «Кисмет». Анна берет все это на карандаш, и тысячи вопросов теснятся в ее голове: чем Сахина питалась в пустыне? Где справляла нужду? И что это вообще была за пустыня? Но прежде чем девушка успевает их задать, она слышит звук приближающихся шагов.

— Пора, мисс Бхутто, — сообщает другой сотрудник, черный мужчина в костюме.

— Пожалуйста, — в отчаянии взывает Анна. — Позвольте мне задать еще…

— Извините, — обрывает ее мужчина. — Машина ждет.

— Мне тоже жаль, — говорит Сахина, с усилием поднимая свое грузное тело со стула. — Но все прошло хорошо, правда ведь? — по пути к выходу она треплет Анну по голове и удаляется.

Анна смотрит на свои записи. Страница исчеркана неразборчивыми каракулями. Она поднимает голову и видит, что паренек с детским лицом глядит на нее из соседней ячейки, улыбается и пожимает плечами, словно говоря: а что ты хотела?

Двадцать первого числа часы переводят вперед, и дополнительный час дневного света вкупе с не по сезону теплой погодой кажется подарком свыше, приглашением к наслаждению жизнью, к празднованию. Анна стоит у окна гостиной и смотрит сценки, разыгрывающиеся на Моубрэй-роуд. Дэвид, пожилой ямаец из квартиры ниже этажом, прислонился к стене и говорит по телефону на своем переливчатом диалекте; серебряный дым от его сигареты, прямой, как карандаш, поднимается в небо. Дальше по улице трое детей наматывают круги на велосипедах: огромные рамы блестят на солнце, крики ребятишек достигают ушей Анны с поразительной ясностью, будто звуковые волны не встречают никаких препятствий. Мимо проходит семья с детской коляской, малыш сидит на плечах у папы. И все эти незначительные подробности жизни, даже высаженная Питом на подоконнике рассада помидоров, издающая щедрый тепличный запах, кажется, перекликаются друг с другом, словно всё это — разные способы выразить благодарность за такой обычный воскресный день и совместную победу над унылой темной зимой. Анна стоит у окна, погруженная в размышления; пальцы ее бегают вверх-вниз по колючим стеблям растений, пока девушка не выходит из задумчивости, вспомнив, что вообще-то занята делом.

Она отодвигает обеденный стол к внешней стене, закатывает ковер и идет за чемоданом, лежащим под бойлером. Водружает его в середине комнаты, отходит в сторону и смотрит на него, словно в первый раз. Большой, тяжелый, с терпким запахом, сделан из темного потертого пластика, возможно, полиэстера. Единственная примечательная особенность — отсутствие отличительных признаков: нет ни пряжек, ни боковых карманов, ни названия торговой марки. Вещь не стильная, не дорогая, и все же тот факт, что чемодан стоял закрытым столько лет, придает ему особое значение, почти пульсирующую мощную энергетику.

Анна фотографирует чемодан своим старым цифровым аппаратом, поскольку ее телефон заряжается в спальне. Она снимает со всех сторон, крупным планом берет оставшийся корешок от оторванного ярлычка с именем, затем откладывает фотоаппарат в сторону и приседает около чемодана на кончиках пальцев. Ага, здесь имеются две молнии, и она открывает их — одну влево, другую вправо. Наружу просачивается прелый запах, словно она разрезала резину или сыр. Анна не обращает на это внимания и, немного помедлив, откидывает крышку. Прежде чем глаза успевают разглядеть темное содержимое, вонь гнили ударяет Анне в нос — она встает и отворачивается, прикрывая рукой рот.

— Плесень, — констатирует Пит, прислоняясь к дверному проему.

Анна смотрит на него, пытаясь сообразить, давно ли он стоит там и наблюдает за ней, потом обращает взгляд к чемодану. Черное содержимое представлено слежавшимися предметами одежды, и она двумя пальцами брезгливо, как испачканный подгузник, берет один из них. От общей массы отделяются черные джинсы, испускающие отвратительный запах сырости.

— Фу! — восклицает Анна, бросая брюки и тряся рукой.

— Плесневый гриб, — повторяет Пит. — Расплодился повсюду.

— Не хочешь сделать что-нибудь полезное? Мне нужны резиновые перчатки, пакеты для заморозки и корзина для грязного белья.

Пит козыряет, и к тому моменту, когда Анна поднимает оба окна, возвращается с нужными предметами. Анна расстилает на столе вчерашнюю Guardian и, надев перчатки, вытаскивает по одному предметы одежды: тяжелую вязаную фуфайку, два шерстяных джемпера, темно-серую толстовку с капюшоном, еще одну пару джинсов, пять футболок и очевидный источник жуткой вони — плавательные шорты, полностью покрытые бледной плесенью, как мхом.

— Кое-что из этого мне подойдет, — произносит Пит у нее за спиной, и Анна шикает на него.

Она фотографирует каждую вещь, проверяет карманы, а затем бросает одежду в корзину для белья. В процессе работы воображаемый человек у багажной вертушки начинает обретать зримые черты: это мужчина, предпочитающий носить черное или темно-серое, и в то время как размер всей одежды М, покрой футболок и жилета говорит о том, что у него мощные мышцы. В джинсах обнаруживается рваный кусок газеты, смятый в маленький комок. Анна разворачивает его и находит высохшую жвачку, а на обрывке читает фрагмент предложения, кажется на испанском, — quando você encontrar a melhor maneira — и дату: 12.02.2013. Девушка делает снимок и кладет находку в пакет для заморозки, так же как все остальные мелкие вещицы, разбросанные по чемодану: раздавленные пакетики аспирина, очки для плавания, карманный калькулятор, несколько ручек и карандашей, все еще работающий фонарик. Всю одежду девушка относит на кухню и кладет стирать, потом моет руки, наливает себе чашку чая и несет ее в гостиную, где бочком садится с ноутбуком на диване. Компьютеру и камере требуется несколько секунд, чтобы соединиться, но вскоре они начинают обмениваться данными, и когда на экране появляется первый снимок, Анна внезапно чувствует гордость. Она осуществляет свой замысел. Не думает о нем, не говорит и не планирует, а на самом деле воплощает в жизнь. Это кульминация двух последних дней, одновременно радостных, расслабляющих и плодотворных, когда каждый час был использован с максимальной пользой. Словно впервые за все годы она поняла, для чего созданы выходные.

В пятницу вечером, расставшись с Джеффом, Анна вернулась домой. Пит сидел на диване, рядом с ним лежал учебник. На этот раз вина заявила о себе внезапным чувством всепоглощающей нежности, которая побудила ее к долгому объятию. Он немедленно понял: случилось что-то неладное, — и она сказала ему, ни чуточки не соврав, что интервью прошло ужасно, просто кошмарно. Пит стал ее успокаивать — он всегда умел ее утешить, даже в первые дни их совместной жизни, вскоре после того, как умер отец Анны, — и убедил ее пойти с ним в новый вьетнамский ресторан в Кентиш-таун, где они могли «спокойно все обмозговать».

За ужином они говорили только о неудаче с интервью. Анна изложила Питу случившееся во всех мучительных подробностях, рассказала, как Сахина неуклонно отказывалась отвечать на ее вопросы и давала ответы, идущие вразрез с корпоративными ценностями, которые должна пропагандировать статья. Когда она закончила, Пит воздержался от прямых советов, но рассказал ей о «мысленном инструменте» под названием «петля решения проблем», который может помочь найти выход из положения. Анна знала, что он потчевал ее приемами из учебников, разработанными для обучения отсталых или неуправляемых четырнадцатилетних подростков, но все же это придало ей немного оптимизма.

Весь вечер Анна пропускала слова Сахины и ценности «Брайтлинга» через петлю решения проблем, видимо, до тех самых пор, пока не уснула, поскольку, когда утром в субботу проснулась, ответ был уже готов: она включит в статью и то и другое. Надо сопоставить неоспоримо успешную деятельность Сахины, которая олицетворяет ценности бренда «Брайтлинг», с категоричными высказываниями, сделанными ею во время интервью, и, столкнув эти противоречащие друг другу материалы, показать сложный, конфликтный характер архитекторши. Анна вскочила с постели и принялась наспех записывать эту мысль в блокнот, в шортах и майке сидя прямо на полу в спальне, словно опасалась, что идея может внезапно улетучиться. После завтрака она засела за работу: сделала расшифровку записи с диктофона и поделила ее на части, которые внедрила в предысторию Сахины. К обеду черновой набросок статьи был готов, и Анна так обрадовалась, что решила отдыхать до понедельника и вышла на пробежку. Она дважды обежала квартал, на пути домой купила газету и, сполоснувшись под душем, надумала заняться генеральной уборкой. Анна таскала пылесос, тряпку и средство с пульверизатором из комнаты в комнату, избавлялась от пыли и чистила квартиру, доводя себя до состояния, близкого к эйфории. Она почти не вспоминала о своем телефоне, или о «Кисмет», или о встрече с Джеффом-81, а когда вспоминала, то поздравляла себя с тем, что не думает о них. Остановилась она лишь тогда, когда наткнулась в спальне на блюдце с иностранными монетами, скрытое запоздавшей поздравительной открыткой к Рождеству от родителей Пита. Анна села на кровать и стала водить пальцем по пыльным форинтам, рупиям, кронам, евро и центам, лежавшим вперемешку. В голове у нее быстро сменяли друг друга кадры: гостиничные номера, пляжи, поездки на моторикше, походы в джунгли, площади средневековых городов, автобусные экскурсии, торг на восточном базаре, злые бродячие собаки, залы аэропортов и, конечно, рестораны — бесчисленные, бесконечные рестораны. Климат, цвета и сюжеты отличались огромным разнообразием, но все эти впечатления объединяло волнующее душу чувство путешествия, свободы, дыхания полной грудью, а также фигура Пита: он был в каждой сцене, примечательно, что всегда слева и где-то за кадром, но неизменно ощущалось его верное, надежное присутствие, их союз был словно осью, вокруг которой вынужден вращаться мир.

Анна поставила блюдце на место и снесла пылесос вниз по лестнице. Пит начал готовить хитроумный ужин — у мясника он купил целую утку, — и Анна стояла в дверях кухни, наблюдая за ним.

— Что ты так смотришь? — спросил он, заметив ее.

Ей несложно было бы облечь свои мысли в слова — она думала о том, как Пит умен и искусен, как много умеет, — но Анна придержала их при себе и попыталась передать эти размышления телепатически. Он суетился на кухне — что-то чистил, что-то шинковал, что-то натирал на терке — и улыбался, казалось, понимая ее.

На следующее утро Анна отменила завтрак с Зарой, чтобы они с Питом могли подольше поваляться в постели, и когда наконец встала, то еще долго сидела в халате на диване в гостиной с чашкой кофе в окружении разбросанных листов Guardian. Но не читала. Она цедила кофе и снова наблюдала за Питом, который в этот раз ставил куст помидоров на подоконник. Было что-то завораживающее в том, как он кусочками бечевки привязывал нежный стебель к бамбуковой палочке. Его пальцы действовали осторожно, но решительно, одним словом, мастерски, и девушка поймала себя на мысли, что все часы и недели, проведенные в садовом центре, а еще раньше в родительском доме в Хэмпшире с прилегавшим к нему акром земли, наделили Пита ловкостью и чутьем в подобных делах. В противоположность ему, сама она потратила уйму времени на мучительные поиски главных путей в жизни, в то время как в сущности ничто не мешало ей заниматься тем, что нравится. Она все еще могла приняться за дело, которое ей по душе, и получать от него удовольствие, а заодно остепениться и зажить безмятежной семейной жизнью. Упорно работать, стать успешным профессионалом и параллельно благополучно осуществлять свои дополнительные проекты. Изучать мир и вместе с тем вить гнездышко для себя. Все это достижимо, если действовать с умом, используя все возможности и преимущества, которые есть в ее распоряжении. И она решила начать прямо сейчас, в эту самую минуту.

Анна выкладывает фотографии на новую страницу в «Инстаграме» и связывает ее с аккаунтом в «Твиттере», который подумывает назвать @truba, но быстро меняет название на @zagado4nyi_4emodan. Снимок закрытого чемодана она использует как аватар, размещает несколько сообщений, объясняющих суть дела, и сосредотачивается на двух основных зацепках: обрывке газеты с датой и удивительном — словно хозяин вещей готовился к жизни во всех климатических поясах сразу — разнообразии одежды. Через некоторое время входит Пит, садится в другой угол дивана и кладет ее голые ступни себе на колени. Он любопытствует, что нового, и она говорит, что газета не на испанском, а на португальском. В руках у Пита учебник, но Анна понимает, что он зашел поболтать с ней.

— А если Зара увидит это и поймет, что ты наврала ей насчет завтрака?

— Сначала ей придется найти мою страницу, а она думает только о сносе стен. Скорее всего, мои твиты никого не заинтересуют.

— Может, и нет. Но важно уже то, что ты завела аккаунт, — подбадривает Пит.

Анна кивает и ощущает, что он рассеянно водит ее пяткой себе по паху. Она отнимает ногу и начинает писать твит о странах, в которых говорят по-португальски.

— Вчера она прислала мне эсэмэс.

Анна прекращает печатать и поднимает голову.

— Зара? — Пит кивает.

Застарелая ревность оживает в сердце Анны, словно раздутый порывом ветра костер.

— Зачем?

— Сказала, что лучше нанять на твой день рождения лодку.

— Да? — ревность потухла. Это чувство удивило ее своей силой и напомнило Анне, как в прошлом году она пришла домой и обнаружила в квартире Зару, принесшую больное деревце-бонсай, чтобы Пит его вылечил. Вновь испытанная ревность напоминает возвращение аппетита после болезни. — Правда?

Пит откладывает книгу и всем телом поворачивается к ней.

— Слушай, это твой день рождения, и если ты хочешь лодку, пусть будет лодка.

Анна смотрит на экран ноутбука, потом на Пита, затем на забытую чашку чая, теперь уже почти остывшего. Причины, по которым аренда лодки казалась хорошей идеей, представляются отдаленными и нечеткими, как обрывки давнишнего сна.

— Я и забыла об этом.

— И все равно, если ты этого хочешь, я не возражаю. Это будет дорого и, наверно, заказать…

— Нет, — Анна трясет головой. — Это была глупость с моей стороны. И понравилась затея только Хамзе. Пригласить друзей на ужин — неплохой вариант.

— Всего лишь неплохой?

— Больше чем неплохой, — она представляет ужин с друзьями, Пита, встающего на колено, и, как всегда, испытывает внутреннее смятение, но на этот раз приятное. Все будет хорошо. — Это прекрасно. Замечательно.

Пит откидывается на диванные подушки и глубоко вздыхает.

— Тогда надо разослать чертовы приглашения.

— Я всё сделаю.

— Осталось пять дней!

— Знаешь, ты похож на старую бабку, — говорит она, мягко пиная его пяткой. Пит ловит ее ногу и снова кладет ее себе на пах. Анна не сопротивляется, а продвигает ногу глубже к мясистой плоти, которая шевелится и твердеет в ответ.

— Ты ведь уже почти закончила? — густым голосом спрашивает он, глядя на нее. Она отвечает на его взгляд и борется с искушением убрать свою ногу, чтобы пресечь это на корню.

— Всего минуту. Мне надо перечислить страны, где говорят на португальском.

Одной рукой Пит прижимает ее ступню к паху, а другой начинает разминать ее гладкие упругие икры, затем бедра; подушечки его пальцев все еще темны от земли. Анна пытается отвлечься от этих пальцев, ползающих у нее по ногам, и смотрит на список стран. «Википедия» сообщает, что их девять, но в ее списке только восемь: Кабо-Верде, Восточный Тимор, Гвинея-Бисау, Мозамбик, Бразилия, Ангола, Экваториальная Гвинея и Сан-Томе и Принсипи. Последняя, девятая, упорно ускользает. Пальцы Пита уже поглаживают край трусиков под шортами, и по лону девушки пробегает трепет. Затем он кладет книгу на пол, встает на колени и подается к Анне — огромный темный силуэт встает перед ее глазами, и, с улыбкой глядя на него, она вспоминает последнюю страну, где говорят по-португальски: Португалию.

Пять дней небеса сияли голубизной, но с началом новой недели небо сереет и прячется за тучами. Однако Анне все равно; она просыпается рано и в том же энергичном настроении, в котором провела все выходные. Еще нет и восьми часов, а она уже садится на Килберн-Хай-роуд в автобус, верхний этаж которого заполнен красочным строем уборщиков и строителей, а не обычными офисными клерками в деловых костюмах. Уж на этот раз Анна точно придет на работу раньше Ингрид. Когда автобус, урча, кашляя и двигаясь рывками, добирается до центра Лондона и здания вокруг становятся высокими и серыми, под стать небу, девушка обдумывает, что сказать Стюарту об интервью, и решает сообщить, что путь был тернист, но в конце концов она добралась до цели.

Войдя в офисное здание, она стремительно шагает через пустой атриум и поднимается в лифте на третий этаж, где находит Ингрид: та сидит, подогнув одну ногу под себя; на голове наушники; пальцы, как всегда, бегают по клавиатуре.

— Твою мать, — говорит Анна, с досадой бросая сумку на стул. — Ингрид снимает наушники и приветствует ее лучезарной улыбкой. — Живешь ты здесь, что ли?

Ингрид объясняет, что в Канаде такое начало дня ранним не считается, а выходные она провела не в офисе, а «с языком на плече» предавалась развлечениям по всему городу — надо же было отметить как следует отъезд Сэма из Британии. Когда Анна снимает пальто и усаживается за свой стол, Ингрид рассказывает об ужине на последнем этаже небоскреба около станции метро «Ливерпуль-стрит». У Анны появляется нехорошее предчувствие — небось сейчас опять придется смотреть фотографии, и этот момент не заставляет себя ждать: Ингрид хватает телефон и демонстрирует снимки. Анна невольно испытывает зависть, увидев панораму города с такой высоты, а также Ингрид и Сэма, окруженных другими улыбающимися парами, которые сидят за столом, уставленными вычурными тарелками с азиатской едой, почти в километре от земли.

— А у тебя как дела? Хорошо провела выходные?

— Прекрасно. Просто замечательно.

— Еще бы! Последний уик-энд перед тридцатилетием! Надеюсь, отрывалась без удержу?

Анна собралась было ответить, но придержала язык. Последний уик-энд перед тридцатилетием? Она и не думала дне рождения с такой точки зрения. Вот бы Ингрид удивилась, узнав, что она работала над статьей, убирала квартиру, открывала чемодан и проводила время с Питом; самый экстравагантный поступок, который она совершила, — пробежка.

— Ничего сверхъестественного. У тебя никогда не случалось приятных выходных без из ряда вон выходящих событий?

Ингрид кивает и так энергично говорит: «Конечно», что Анна не верит ей. Анна хочет рассказать о том, что совершила открытие, выяснив, наконец, для чего придуманы выходные, и о том, какой из-за этого она испытала душевный подъем, но не знает, как начать. Она с огорчением понимает, что вчерашняя уверенность — так же, как блаженная удовлетворенность — уже увяла; теперь это чувство отходит в прошлое, становится достоянием памяти. Анна представляет Пита за приготовлением утки, но этот образ больше не вызывает у нее глубоких эмоций; вместо этого она ясно видит над головой бойфренда сияющее число 70.

— Но следующие выходные особенные, да? — говорит Ингрид. — Жду не дождусь. Будет очень весело.

— Да. Хорошо проведем время, — Анна чувствует, что Ингрид готова засыпать ее вопросами о предстоящей вечеринке. Необходимость отвечать наваливается на плечи девушки непосильным грузом, она хватает кофеварку, которой вообще-то пользуется редко, и уходит, пока подруга не успела ничего спросить. Кухня пуста. Какое счастье, что не надо поддерживать светский разговор. Однако радость быстро сменяется озабоченностью: она, Анна, замкнута по природе или становится нелюдимой? С литром черного кофе она выходит из кухни и направляется назад по проходу между отделом кадров и спортивной редакцией, куда стекаются зевающие сотрудники, пытающиеся обрести бодрость, потягивая кофе. Поравнявшись со своим столом, Анна видит, что у ее компьютера примостился Стюарт. Он разговаривает с Ингрид: рассказывает, как на выходных ездил куда-то с семьей; только когда Анна водружает полный кофейник на стол, начальник замечает ее.

— А вот и она! Девушка с передовой. Как прошли выходные?

Стюарт пытается вести себя приветливо и непринужденно, но Анна чувствует некоторое стеснение — он взгромоздил свой зад всего в нескольких сантиметрах от ее клавиатуры и мыши, и самой Анне сесть некуда. Когда Стюарт выбирается из «тихого уголка» и подходит к ним поболтать, это всегда выглядит натянуто и вызывает неловкость. Его рассказы о жене и близнецах порождают настораживающую мысль о том, что Стюарт женат и у него бывает секс. Однажды утром он подошел, чтобы съесть с ними рогалик, и солидная порция сливочного сыра шлепнулась из его рта на клавиатуру Анны.

— А мы в пятницу тебя потеряли, — сообщает он. — Думали, ты сбежала.

— Извини, это, конечно, наглость с моей стороны. Но интервью затянулось больше чем на час, потом я пошла в кафе написать заметки по свежим следам, а когда закончила, было уже почти пять, и я рассудила, что возвращаться в контору поздновато.

Пока она говорит, Стюарт внимательно за ней наблюдает и, запустив руки глубоко в карманы костюмных брюк, громко бренчит мелочью и ключами. Он едва ли не единственный человек в офисе, одетый элегантно. Внезапно Анна обнаруживает, что не знает, куда девать собственные руки; она заводит их за спину и обхватывает левое запястье пальцами правой, как будто одна рука берет другую под арест.

— Так, значит, все прошло успешно? — уточняет Стюарт. Его голос звучит более уверенно и низко, когда он говорит о работе. — Видимо, Сахина рассказала много о себе, раз вы так задержались.

— Это был тернистый путь, — произносит Анна, к которой возвращается самообладание. — Но в конце концов мы добрались до цели.

— Тернистый путь? Что это значит?

— Ну, понимаешь… — Анна лихорадочно пытается найти правильные слова.

Стюарт прищуривается, словно пытаясь проникнуть в ее мысли. Во время разговора с ним у Анны всегда складывается впечатление — даже если сделать поправку на ее природный пессимизм, — что из-за этого она не в состоянии думать под его пронзительным взглядом. Но прежде чем Анна успевает ответить, она слышит быстрое цоканье каблучков, поворачивается и видит, что к ним приближается малышка Пола.

— Этот парень придирается к тебе? — она цепляется за предплечье Анны и кивает в сторону Стюарта. Тот поднимает ладони вверх — дескать, неповинен.

— Анна как раз рассказывала нам об интервью с Сахиной в пятницу.

— Да что ты! — Пола таращит глаза. — И как успехи?

— Превосходно! — отвечает Анна.

— Иначе и быть не могло! — Пола трясет руку Анны. — Каждое ее интервью — собрание блестящих изречений, дерзких, хлестких, неожиданных, — произнося эти слова, она смотрит на Стюарта, затем на Ингрид, те выражают согласие — и все четверо стоят кружком и кивают. Ситуация наиглупейшая.

— Ты записала много острот? — Пола снова улыбается Анне.

— О… да. Остроты были.

— Анна рассказывала нам, — темные глаза Стюарта поблескивают, — что они беседовали целый час.

— Да-а… — Анна жалеет, что ляпнула это.

— Чудесно. Я знала, что ты справишься. А что, если нам расширить статью, сделать ее подробной? Раз у тебя много хорошего материала, жаль его терять, — Пола смотрит на Стюарта. Тот кивает с опущенными уголками рта и, похоже, соглашается, хотя пока только переваривает предложение.

— А еще можно отснять новые фотографии, — добавляет Пола. — Отправим к Сахине фотографа на этой неделе.

— Новые фотографии? — переспрашивает Анна.

— Почему бы нет? Давайте действовать с размахом. Начнем цикл статей с настоящей бомбы.

— М-м, — тянет Анна, чувствуя такую же скованность в груди, как и во время интервью. — Ей, наверно, ну, трудно будет выкроить время. Она безумно занята…

— О, это займет не более десяти минут, — вставляет Стюарт. — Ерунда по сравнению с часовым интервью, так ведь? — он все еще улыбается, но его взгляд, хитрый, проницательный, настораживает Анну: похожим образом смотрела на нее Сахина. Девушка чувствует, что ее заманивают в ловушку, и по ее телу пробегает дрожь. Она ищет подходящие выражения, чтобы отказаться от своих слов и объяснить, что ответы Сахины идут вразрез с корпоративными ценностями «Брайтлинга», но из-за того, как все они на нее смотрят, не может мыслить ясно. Немного помолчав, она просто кивает и выдавливает: «Отлично».

— Превосходно, — восклицает Пола, еще раз сжав руку Анны, объясняет, что опаздывает к Клему, генеральному директору веб-сайта, и стремительно удаляется по проходу.

Стюарт наконец отрывает зад от стола Анны, и та может сесть на свое место. Какое-то время начальник еще нависает над ней, скороговоркой перечисляя указания: две тысячи слов; готовый вариант прислать ему к середине дня в четверг; черновик согласовать с ним во вторник или в среду; он распорядится, чтобы Джессика позвонила в офис Сахины и договорилась о фотосъемке. Все эти подробности пролетают мимо ушей Анны, затем она видит, как Стюарт удаляется по проходу, и слышит голос Ингрид, которая пытается прорваться к ее сознанию. Анна смотрит на свою клавиатуру и на то место на столе, где восседала задница босса.

— Я очень рада за тебя, Анна.

— Что? А-а. Восторг! Так, кофе! — она хватает кофеварку и наливает напиток в чашку, отхлебывает и морщится, чувствуя горечь. — Жуть. Почему у нас такой невкусный кофе? Без молока и трех ложек сахара пить невозможно. Никогда не прикасайся к кофе, которым нас здесь поят. Золотое правило. Почему ты не напомнила мне его?

Анна встает, надевает пальто и спрашивает Ингрид, не нужно ли ей что-нибудь «из внешнего мира». Затем она пересекает проход и, почти физически ощущая на спине любопытные взгляды Ингрид и Стюарта, решительно выходит из офиса.

Анна сидит одна в винном баре на Стрэнде за высоким узким столом; благодаря окну от пола до потолка создается впечатление, что она находится в аквариуме. С другой стороны стекла спешащие домой офисные работники страдают от непонятной погоды: с неба сыплется мелкая, но густая туманная морось, а воздух при этом мягкий и теплый, почти тропический. Некоторые надели плащи и раскрыли зонты, другие держат над головами сложенные газеты; большинство же просто бредет с опущенными головами, смирившись с тем, что придется вымокнуть.

Телефон лежит перед Анной на столе, и странно ватными пальцами она отправляет сообщение Питу о том, что решила пропустить по стаканчику с Зарой. Затем она снова смотрит через стекло на тротуар, и от вида высокого темноволосого мужчины в костюме по ее телу проходит электрический разряд.

Но это не он, и ее встревоженные нервы успокаиваются. Такая острая реакция настораживает, и Анна напоминает себе, что ее присутствие здесь не имеет большого значения, что ее вообще не должно здесь быть. Прошло меньше часа с тех пор, как Джефф позвонил ей на работу — что доказывает, что он все-таки может позвонить, хотя она и удалила его из контактов, — и весело спросил, не хочет ли она «есть, пить или и того и другого». Анна не знает, почему согласилась встретиться с ним. Неплохо бы поблагодарить его за поддержку в поисках хозяина чемодана, хотя это мало похоже на убедительную причину. Собственно, разумнее всего встать и уйти. Она уже собирается претворить эту мысль в действие, как видит еще одного темноволосого мужчину, спешащего по противоположной стороне тротуара, и на сей раз это он, Джефф-81. Он припускает бегом через переход, чтобы успеть на зеленый свет, на мгновение исчезает из виду и появляется в середине бара, где останавливается и крутит головой. Анна слегка машет ему рукой, и он приближается.

— Привет, Анна, — он подходит к ее столу, уперев руки в бока. Серый деловой костюм гораздо приличнее, чем наряд, в котором он был в Саут-Банке, но все же простоват и старомоден.

— Привет, Джефф, — она поворачивается на стуле, обращаясь к нему лицом, и они улыбаются друг другу. — Симпатичный костюмчик.

— Спасибо. Это мой счастливый костюм.

— Серьезно? То есть, если ты его наденешь, случится что-то хорошее?

— Конечно. Хотя сейчас хорошее уже случилось.

Они продолжают улыбаться друг другу, но ни один не тянется обняться. Анна досадует на свой внешний вид, поскольку у нее снова не было возможности выбрать наряд; на ней толстый джемпер винного цвета, немытые волосы убраны в хвост, а на ногах разношенные ботинки. Тем не менее его живые голубые глаза, кажется, разглядывают ее с интересом, даже с восхищением. Вытянутое лицо покрыто влагой — то ли от напряжения, то ли от дождя, и Джефф отирает ее рукой. В его привлекательности есть что-то несуразное.

— Не желаешь присесть за стол? — спрашивает она.

— Пожалуй, — говорит он с какой-то застывшей улыбкой, — если ты не против.

— Почему я должна быть против?

Немного помолчав, Джефф отвечает:

— Ты же удалила меня. Из приложения.

— О! — Анна чувствует, как заливается румянцем. — Ты заметил?

— Твое имя, Анна-81, побледнело в моем списке контактов. Мне сказали, это значит, что ты удалила меня.

— Ну извини, — Анна смотрит на свои руки, сцепленные на коленях. Положение неловкое, но зато это удачная возможность поговорить начистоту. — К тебе это не относится, я просто…

— Пожалуйста, не извиняйся. Это я должен извиняться. Мне посоветовали не звонить, но потом… что-то мне подсказало, что ты не против.

— И что же тебе подсказало?

— Да так, шестое чувство, — отвечает Джефф, оттопыривая мизинец, словно это от него исходит интуиция.

Наконец он усаживается с другой стороны стола, узкого даже для двух тарелок. С белого неба через гигантское окно в бар льется ровный бледный свет, не дающий теней, и Анна отмечает, что глаза Джеффа не просто голубые — зрачки окружены желтыми точками, напоминающими вспышки во время солнечного затмения. Собеседники не отрывают друг от друга взгляда, и тут Джефф неожиданно наклоняется к девушке и целует ее в щеку. Анна ошеломлена: этот поцелуй с опозданием кажется невероятно задушевным. Она смущенно смеется, снова ощущает, как краснеет, и радуется, когда подходит официант с винной картой. Джефф просматривает ее и говорит что-то по-французски. Анна берет карту и находит заказанное им вино: «Шассань-Монраше», 220 фунтов за бутылку.

— Есть повод, — отвечает он на ее удивленное восклицание. — Наша работа существенно продвинулась.

— Твое секретное расследование?

Джефф кивает и отводит глаза, косясь на стеклянную стену рядом с ними.

— И что же произошло? У вас наметился прорыв? Вы раскусили шифр? — с некоторой издевкой, которой сама не замечает, интересуется Анна.

— До этого еще далеко. Но дело получило многообещающее развитие.

— И это все еще секрет?

— Увы, теперь особенно. Сейчас ответственный момент.

— Это касается той самой «трубы»?

Джефф снова поворачивается к ней и улыбается, и Анна понимает, что не ошиблась.

— Я правда не могу сказать.

— Ты примкнул к этим исследованиям, да?

— В свое время ты все узнаешь.

— Значит, я права, — дерзко произносит она. Он качает головой и цокает языком, выражение его лица подтверждает ее догадку.

Возвращается официант с бутылкой, лежащей в ведерке со льдом, и двумя бокалами. Дав Джеффу попробовать вино, он наполняет бокалы.

— Полагаю, надо тебя поздравить, — Анна поднимает бокал. — Выпьем за загадочное достижение. За мальчиков и их игрушки.

— Нет. Давай выпьем за успех. За восторг победы, а не за трофей. Мне давно кажется, что неважно, чего ты достиг, — вкус успеха всегда одинаков. Ты чувствуешь дружелюбие мира по отношению к тебе и благосклонность судьбы. За успех!

Они чокаются, в мыслях у Анны проносится череда личных достижений — вот она сдает второй водительский экзамен, вот открывает результаты испытаний на аттестат зрелости, вот ей предлагают пройти практику на веб-сайте, — и она отпивает прохладное жгучее вино. Она поднимает бокал и ожидает увидеть кусочки льда, плавающие в желтой жидкости, затем делает второй, больший глоток.

— А у меня тоже есть повод праздновать, — говорит Анна, доставая из сумки телефон. Она рассказывает, что в выходные наконец начала поиски хозяина загадочного чемодана, и хвастается статистикой посещения своего аккаунта в «Твиттере»: за последний день количество подписчиков увеличилось до 179, количество ретвитов — до 44, и больше десяти постов теперь используют хэштег #zagado4nyi_4emodan. Она показывает Джеффу фотографию клочка газеты и говорит, что его опознали как обрывок мозамбикского издания Canal de Maputo и что 12 февраля 2013 года, когда вышел этот номер, в стране произошло крупное наводнение и там работало много сотрудников зарубежных гуманитарных миссий.

— Похоже, во время наводнения оттуда в Хитроу вылетело лишь несколько самолетов, — говорит Анна, водя пальцем по экрану в поисках подходящего комментария. — Один человек написал, что в BAA[17] есть базы данных обо всех пассажирах на определенный период времени.

— Неплохое начало, — неторопливо произносит Джефф. — Извини, но я не понимаю: что именно ты отмечаешь?

— То, что я наконец приступила к осуществлению своего замысла. И дело успешно продвигается.

— Погоди-ка. Ты ведь еще только начала. Меньше двухсот подписчиков?

— Ну и хорошо, что их немного — я могу поговорить с каждым и всех поблагодарить лично. И потом, а чего ты ожидал?

— Я ожидал большего. Гораздо большего. Я не шучу. Я считаю, ты действительно можешь найти хозяина чемодана. Просто надо расширить круг поисков.

— И как это сделать?

— Проблема в кризисе доверия. Тебе нужно набрать побольше сторонников. Надо полюбить людей, и тогда они смогут присоединиться к тебе. Привлечь знаменитостей и журналистов. Нужно потратить на это много времени. Относиться к проекту как к полноценной работе, — удивительно, что Джефф знает так много о «Твиттере».

— У меня уже есть полноценная работа.

— О да, конечно, — презрительно роняет он. — Но мы сейчас говорим о настоящей журналистике. А она требует жертв.

— Вот именно, жертв. А мне ведь нужно на что-то жить. Вообще-то моя работа не так уж и плоха. У меня много возможностей для маневра. И кроме того, что я буду есть?

— Так начинают многие журналисты-фрилансеры. Тебя заметят и начнут предлагать сотрудничество. Это обязательно окупится.

— Подозреваю, что на тех самых журналистах-фрилансерах не висит ипотека.

Джефф снова бросает взгляд в окно, затем пристально смотрит на Анну, прижав к губам длинные пальцы, словно оценивая, может ли ей доверять.

— Знаешь, кое-что ты можешь сделать, — и он наклоняется к ней через узкий стол, — а я тебе в этом помогу. Пойдем, так сказать, кратчайшим путем, — он рассказывает, что есть способ собрать больше подписчиков с помощью лазейки на сервере «Твиттера», которым пользуются многие. — Это называется «прочесывать». За пару минут твой рейтинг подскочит до тысячи или двух подписчиков, — он щелкает пальцами.

— Ты говоришь о фиктивных аккаунтах?

— Да ты что! Мое предложение гораздо лучше. Это реальные люди, только они не будут знать, что подписаны на твою страницу, — Джефф увлекается этой идеей, и в глазах у него играет озорной огонек.

— Попахивает какими-то махинациями. Это опять связано с твоей «трубой»?

— Строго говоря, все так или иначе связано с «трубой». Но никакого мошенничества тут нет. Многие прибегают к этому приему, чтобы вывести свою работу на новый уровень. И ради себя самой ты обязана сделать то же самое.

Анна снова интересуется, о чем именно, черт возьми, он толкует, но Джефф отвечает, что не хочет вдаваться в подробности, и ловко меняет тему, сообщая, что ему очень нравится Мозамбик, хотя однажды его там похитили. Анна проявляет заинтересованность, и он начинает на удивление залихватское повествование: в девяностые он работал в Малави в газете Lilongwe Herald, которая выходила не регулярно, а по мере готовности. Из-за поломки типографской машины всю работу приостановили на месяц, и Джефф путешествовал автостопом по соседнему Мозамбику, намереваясь по пути обучиться серфингу. В одном городишке на побережье он искал попутку, и в баре, где он пил колу, к нему подкатил молодой парень в невероятных туфлях на платформе и сказал, что может договориться для него о машине на утро и о ночевке. Он купил Джеффу еще колы, потом еще и позвал друзей, которые окружили его в баре и упорно называли Джоном.

— Каждый раз, покупая мне новую колу, они обещали, что это последняя и, когда я ее выпью, меня устроят на ночлег, а утром подгонят машину. Наконец я заподозрил неладное и вежливо попытался уйти. Но они толкнули меня назад на скамью и велели допить колу. Это продолжалось несколько часов, до двух или трех ночи. Наконец мы оказались на улице: якобы направлялись к автовокзалу, чтобы найти там водителя, который меня подвезет. Но вместо этого меня привели в другой бар и снова купили колу. В общей сложности я выпил, наверно, банок двадцать кока-колы. Потом они потеряли бдительность и отпустили меня в туалет, я вылез через окно и спасся бегством.

— Вряд ли это можно назвать похищением.

— Честное слово, эти типы внушали ужас. Все в туфлях на платформе. Вели себя как персонажи «Заводного апельсина», только черные. Я даже бросил там свою сумку. Но все кончилось хорошо. Бывали передряги и похуже.

И Джефф рассказывает столь же колоритную историю о том, как в Кашмире он обкурился, ночью поехал кататься на лодке по озеру, прибился к пакистанской территории и внезапно оказался в свете прожектора, а двадцать пограничников со сторожевого катера направили на него оружие. А в Парагвае его арестовали и обвинили в шпионаже, но отпустили благодаря вмешательству парикмахера, которому он оставил хорошие чаевые. Рассказывая, Джефф размахивает руками, и Анна завороженно следит за тем, как парят и падают вниз его длинные точеные пальцы. Она переводит взгляд на его лицо и в тонких морщинах, прорезавших кожу вокруг глаз, видит свидетельство не столько возраста, сколько опыта. Он жил полной жизнью. Эта мысль поражает Анну, как откровение, и она ощущает вихрь в желудке, как будто его содержимое кто-то размешивает. Вероятно, она начинает пьянеть, но, даже придя к этому заключению, делает еще глоток, и Джефф наполняет ее пустой бокал.

— Ты много путешествовал, — замечает Анна, когда он наконец умолкает.

Это потому, отвечает Джефф, что его всегда отвращал оседлый образ жизни, и Анна с радостью чувствует побуждение рассказать о себе. Говорит, что в двадцать с небольшим была такой же; все ее университетские друзья, бывшие идеалисты и травокуры с левыми взглядами на последнем году обучения внезапно стали подавать документы на получение последипломного юридического образования и в магистратуру, видимо, чтобы оправдать свое обучение в дико дорогих частных школах. Но Анну вполне удовлетворяла праздная жизнь. После защиты диплома она переехала в Лондон, подрабатывала в разных местах, пыталась запустить какие-нибудь проекты, а в основном била баклуши. Сверстники после окончания университета жаловались на тоску, а она была всем довольна. Возможно, это вообще самый счастливый период ее жизни, и продлился он изрядно, лет пять, а кульминацией стала полугодовая поездка в Сан-Франциско, где она жила у сестры отца.

— Даже пять лет — это ерунда, — вставляет Джефф. — У меня такой период еще не закончился.

— С другой стороны, — продолжает Анна, — приличная работа обеспечивает хороший отпуск. Можно пуститься в настоящие приключения. Поехать на Филиппины, в Новую Зеландию, в Исландию.

— Но всего лишь один или два раза в году. Этого никак недостаточно. А можно всю жизнь превратить в увлекательный отпуск.

— Я же не миллионерша.

— А я не имею в виду, что надо в буквальном смысле скакать с самолета на самолет. Отпуск — это не место назначения, а настроение, установка, способ взаимодействия с окружающим миром. Не просто отлучка с работы; ты можешь быть в отпуске и одновременно зарабатывать деньги. А это возможно где угодно: во Франции, в Италии, на шотландском острове. Даже в Воксхолле.

Джефф снова отворачивается. Услышав про Италию, Анна вновь вспоминает свои мечты о скромной жизни на вольных хлебах в Средиземноморье на вилле с белёными стенами и патио, и ей приходит на ум, что он рисует в воображении то же самое, и над головой у него вспыхивает число 81. Ей хочется спросить, бывал ли он в Греции, но Джефф разворачивается и подает знак официанту.

— Вино закончилось. Хочешь еще?

Анна смотрит на пустой бокал, на пустую бутылку и в первый раз за этот вечер пытается проанализировать свои ощущения. Может, разумнее встать и уйти? Но она тут же прогоняет эту мысль. Ей интересно с Джеффом, в его обществе час пролетел как пять минут. Но она не хочет просто сидеть здесь и напиваться. И Анна говорит:

— Не надо больше вина. Я бы хотела, ну… пойти куда-нибудь.

Джефф щурит глаза; ой, он может подумать, что она намекает на продолжение вечера в постели. А ведь так оно и есть.

— Я всю жизнь сижу на месте, — торопится она развеять его подозрения. — На работе, дома, в барах. Хочу подвигаться. Сто лет не танцевала.

— Хочешь пойти танцевать?

— Ну это так, для примера.

— Хорошо. Давай подумаем. Где мы? На Стрэнде. Та-ак, — он смотрит вниз и неестественно застывает. Затем кивает и говорит: — Придумал. Как раз то, что нужно; и идти недалеко. Тебе понравится.

Принесли счет, и Джефф отсчитывает на стол много двадцатифунтовых купюр, затем дает десять фунтов официанту в руки. Это наталкивает Анну на воспоминания, и, слезая со стула и следуя за Джеффом к выходу, она обращается мыслями к привычке отца всегда и всюду оставлять чаевые; однажды он даже дал два фунта парню в забегаловке на автозаправке всего лишь за то, что тот придвинул к ним поднос с едой.

Они идут на восток, к Олдвичу. Небо похоже на провисшее белое одеяло, дует ветерок, теплый, влажный и неугомонный. На улицах многолюдно, и Анну легко могут заметить знакомые или коллеги, но она самым глупым образом считает себя невидимой, словно находится в параллельной вселенной. Она вспоминает, как смотрела днем видео, и уподобляет красный бегунок осознанности своих действий, а серую дорожку — замыслам и целям, придающим этим действиям смысл; похоже, эти две линии ползут по времени вместе, красная и серая в одной упряжке, последняя прокладывает путь, который тут же пожирает первая; это все равно что каменные плиты, уложенные непосредственно перед тем, как на них опускается нога. Она улыбается своим мыслям и говорит:

— Что-то я окосела.

Джефф смеется и берет ее за руку.

Они переходят Ланкастер-плейс, и Анна испытывает разочарование: Джефф ведет ее через арочный вход в Сомерсет-хаус.[18]

— Не беспокойся, — говорит спутник, словно подслушав ее мысли, — в музей я тебя не поведу.

Они пересекают внутренний двор и проходят через открытые двери в южное крыло, где Джефф увлекает Анну налево мимо знака «Посторонним вход воспрещен». В конце коридора они поворачивают к восточному крылу и через двустворчатые двери следуют к лестнице. Спускаются на четыре пролета и оказываются на последней, полуподвальной площадке, от нее отходит коридор с пластиковой плиткой на полу и электрическим проводом, проложенным вдоль пустых белых стен.

— Если кто спросит, — шепчет Джефф, — ты работаешь в налоговой.

Поинтересоваться, зачем это нужно, Анна не успевает, потому что Джефф кричит:

— Эй! Есть тут кто?

Слова эхом отражаются в пустом коридоре, и впереди открывается дверь. Из нее выходит низенький седеющий человек, какой-то смотритель в синей трикотажной фуфайке и таких же брюках.

— Простите великодушно за беспокойство, — обращается к нему Джефф несколько более церемонно, чем обычно. — Не подскажете, вы открыты? — он указывает через плечо человека на двойные двери в конце коридора. Служитель смотрит в том направлении, затем на Джеффа и Анну, как будто оценивая их.

— О, мы не будем использовать инвентарь, — посмеиваясь, убеждает Джефф. — Просто ностальгическая прогулка. Показываю новому охраннику, как было раньше, — он кивает на Анну. Через мгновение страж кивает в ответ и с сильно выраженным акцентом приглашает посетителей следовать за ним. Они идут по коридору к закрытым дверям, Джефф оживленно болтает, пока молчаливый служитель подбирает ключ. Оказавшись по другую сторону двери, Джефф и Анна некоторое время стоят почти в кромешной темноте.

— В чем дело? Зачем ты сказал, что я новый охранник?

— Так надо, — шепчет он, ощупывая стену. — С каждым нужно говорить на доступном ему языке.

— И что это значит?

— Это значит, — произносит Джефф, щелкая одним, вторым, третьим выключателем, — что одни люди посещают элитные места, а другие всего лишь их обслуживают.

Раздается электрический гул, затем показывается зеленый коридор, освещенный рядом настенных ламп. Нижняя половина стен обшита панелями, верхняя оклеена обоями с дамасским узором. Через каждые метров шесть расположены деревянные двери, что напоминает гостиницу. Пахнет пылью.

— А где это мы? — любопытствует Анна, ступая по потертому ковру. Она открывает первую дверь, за которой оказывается темнота, пропитанная густым затхлым запахом. Девушка находит выключатель — в виде медного рычажка, а не пластиковой пластины, — и перед ней появляется квадратная комната с бильярдным столом посередине и живописными портретами аристократов прошлых веков в белых париках.

— Веришь или нет, — произносит позади Анны Джефф, — но мы находимся в спортклубе для сотрудников Управления налоговых сборов.

Он ведет девушку в соседние помещения — зал для игры в пинг-понг, огороженный корт и — pièce de résistance[19] — тир, который кажется Анне больше похожим на боулинг-клуб. Джефф объясняет, что раньше все госслужбы располагались в Сомерсет-хаус, а когда десять лет назад Налоговое управление переехало на Уайтхолл, у некоторых старых сотрудников не хватило духу оставить этот клуб.

— Меня однажды осаждала налоговая, — Джефф выходит назад в коридор. — Когда я вернулся в Британию и собирался обустроиться здесь, мне предъявили возмутительные обвинения в уклонении от уплаты налогов. Тогда я побольше разведал о них и узнал об этом месте. Это было поэтично — днем сражаться с ними в суде, а вечером пользоваться их парилкой. Пойдем, покажу тебе свой любимый вид времяпрепровождения.

Последнее помещение по коридору — комната отдыха с креслами вокруг низких столиков, с теснящимися на стенах картинами и толстым ковром, в котором ноги утопают по щиколотку. Джефф берет из буфета графин и наливает янтарную жидкость в два стакана для вина. Анна отхлебывает — золотой напиток жгуче целует ее губы — и медленно идет в противоположный конец комнаты, где останавливается перед портретом лысого мужчины с красными щеками и лоснящейся розовой головой, навсегда вперившего в зрителя свирепый взгляд.

— Интересное место, — замечает Анна, повышая голос, чтобы Джефф услышал ее в другом конце помещения. — Ты мне угодил.

— Ничего особенного. В Лондоне полно таких мест.

— В самом деле?

— Не только в Лондоне, во всех крупных городах. Да и в жизни они встречаются на каждом шагу. Сокровища повсюду, надо только знать, где искать.

Анна отходит к стене и рассматривает изображение кроткого человека в красной мантии, который смиренно смотрит вниз и вправо, словно вглядывается в самую суть вещей.

— Сокровища повсюду, — повторяет Анна, передразнивая голос Джеффа, и смеется.

— Я не имею в виду какую-то экзотику, — отвечает Джефф. — Просто я считаю, что людям навязывают определенный образ жизни. Только подумай: каждый день ты проходишь на улице мимо женщин, которые искренне убеждены, что не могут испытывать оргазм. Или им не суждено стать счастливыми.

Слово «оргазм» звучит многообещающе; Анна поворачивается, но видит только затылок Джеффа, рассматривающего картину.

— Это не потому, что люди не хотят быть счастливыми, — возражает Анна, — или испытывать оргазм.

— Я знаю. Но беда в том, что они твердо уверены, будто причина в их недостатках. А она в господствующей идеологии, — Джефф продолжает ораторствовать перед картиной, утверждая, что это явление приобрело повальный характер, особенно среди людей ее возраста. — Я встречаю людей от двадцати до тридцати лет, считающих, что жизнь уже окончена. Они сокрушаются: «Жаль, я этого не сделал», «Жаль, я того не повидал». Им невдомек, что, если они недовольны своей жизнью, то могут изменить ее. Вот почему многие молодые люди принимают наркотики.

Анна снова упирает взгляд в стриженые волосы у него на затылке; на этот раз он оборачивается и встречает ее взгляд.

— Не только поэтому, — роняет Анна, думая о своих таблетках.

— Пойми меня правильно, — говорит Джефф. — Я не ханжа. Раньше я тоже их принимал. Но я считаю это пошлым. Вся эта химия облегчает доступ к тому, что и так находится у человека в мозгу. Наркотические галлюцинации не безумнее, чем сны, которые мы видим почти каждую ночь. Всё в нашей голове. Радость, запас энергии, сумасшествие — всё там.

Анна принимает таблетки, просто чтобы чувствовать себя нормальной, и теперь начинает этого стыдиться. У нее возникает страстное желание защитить себя.

— А ты точно так считаешь или просто напился? — язвительно вворачивает она.

Джефф улыбается.

— Меткое замечание, — отвечает он, грустно смотрит в свой стакан — то же самое делает и Анна, — и, борясь с собой, очевидно сопротивляется порыву сделать очередной глоток. Она чувствует, что задела его за живое, и хочет быть доброй с ним и загладить свою неделикатность.

— Что же, ты британец, — произносит она. — Вся наша жизнь построена на выпивке.

— Это правда, — Джефф снова поворачивается к картине и начинает другую речь: если уж считать, что национальность определяет человека, то жизнь за границей сделала его еще большим британцем, а не наоборот. Он крутит рукой, словно объясняя это давно отошедшему в мир иной кавалеру на портрете, и у Анны мелькает шаловливая мысль. Она потихоньку ставит стакан на стол и, пока он говорит, выходит в коридор.

Комната отдыха — не последнее помещение в спортклубе, как девушке показалось сначала, а находится прямо посередине: коридор сворачивает налево к еще одному ряду закрытых дверей. Анна быстро идет мимо них и вдруг с детской радостью от того, что находится одна в запретном месте, пускается бегом. Открыв несколько дверей, она находит раздевалку, посещает туалет — там ее внимание привлекает собственное отражение в зеркале, и она ближе придвигается к нему. Девушка рассматривает пушистые светлые волосы под стать бледной коже, большие пухлые губы, округлый кончик носа, темное пятно обожженной солнцем кожи, оставшееся после поездки по миру перед поступлением в университет. Безболезненное, нежное обследование. Даже в семнадцать-восемнадцать лет, когда она округлилась после неуклюжего долговязого отрочества, ей очень нравилось свое лицо. Мальчикам и мужчинам, оно, видимо, тоже всегда нравилось. Анна растягивает губы в улыбке, чтобы оценить свои морщинки, и это напоминает ей о тридцатом дне рождения, который наступит уже через три дня. Вспоминаются также Пит и статья про Сахину, но все это кажется далеким и неважным, словно происходит с кем-то другим, в другом городе или стране, с кем-то, кого она едва ли знает. Любопытное чувство отрезанности от событий собственной жизни напоминает ей состояние наркотического опьянения. Анна вспоминает «Танцевальный клубок» и осознает, что испытывала то же чувство, когда в пять утра весь мир казался ужасно далеким и она могла быть самой собой в лучших своих проявлениях. Однажды — наверно, это был один из первых случаев, когда она приняла таблетку, — она ходила по клубу, приставала к каждому, кто не танцевал, убеждала их «подключаться» и при этом совершенно ничего не боялась, была счастлива и любила весь мир и свое место в нем. Да, очень похоже она чувствует себя сейчас. Но помнит она и другое, нечто отдаленное и захороненное в памяти, картины из детства. Анна топает ботинками по напольной плитке, чтобы всколыхнуть забытые чувства, и вспоминает, что девочкой всегда ощущала себя именно так: ее часто переполняли восторг и неуемное желание бежать, и кричать, и хвастаться, особенно если отец наблюдал за ней. Однажды был особенный день — отец повел их с братом в гигантский детский игровой городок с полосой препятствий, на которой проводились состязания, и Анна висела на рукоходе и на тарзанке и выиграла конкурс, а Джош, вечный плакса, надулся, потому что отец явно отдавал ей предпочтение. Невероятно, как живо она помнит это; интересно, не Джефф ли пробудил эти чувства и не на этой ли его способности основывается их высокий индекс совпадения — возможно, «Кисмет» каким-то образом знает о ее подавленных чувствах и о том, как их высвободить. Мысль эта слишком мудреная, чтобы ее переварить, и Анна отбрасывает ее и пытается воскресить другие пережитые впечатления, на этот раз хлопая в ладоши и глубоко втягивая воздух через нос; полностью вдохнув, она ощущает запах хлорки. Она идет на запах через раздевалку, проходит в примыкающее к ней темное пространство, в котором — она знает это еще до того, как щелкает выключателем, — находится плавательный бассейн.

Анна громко смеется. Бассейн примерно десять метров в длину и накрыт темно-синим тентом, прикрепленным к валу. Девушка движется по краю чаши, находит рукоятку, крутит ее несколько раз, и вал начинает вращаться. Анна встает на колени и крутит еще и еще, и покрытие, похожее на огромный высунутый язык, наматывается на ролик. Открывшаяся вода дышит девушке в лицо холодом.

— Анна-81! — окликает ее Джефф, и она вздрагивает. Он стоит у дверей на другом конце бассейна и почти кричит: — Я думал, ты потерялась.

Джефф щелкает еще одним выключателем у двери, в чаше бассейна загорается подсветка, и вода сразу меняет цвет с чернильного на бирюзовый.

— Просто изучаю здешние места, — поясняет Анна. — Ищу сокровища.

— Я подумал: вдруг ты убежала.

— Убежать, изучать — есть ли разница?

— Полагаю, нет.

Анна размышляет, как бы ответить афоризмом, и отваживается спародировать аристократический выговор Джеффа и натужную, с особым перепадом интонаций, манеру изъясняться:

— Конечно, чтобы куда-то прийти, надо сначала откуда-то выйти.

С другого конца помещения заметно, что Джефф слабо улыбается.

— Очень хорошо, — произносит он и упирает руки в бока.

У Анны создается впечатление, что ее игривость выбивает его из колеи, он даже теряется в поисках ответа. Но в то же время Джефф, кажется, смотрит на нее с вожделением. Словно дерзость Анны, покоробив его, разожгла интерес, и теперь он горит желанием овладеть девушкой. Он сует руки в карманы брюк и медленно направляется к ней вокруг бассейна. Анна тоже движется по краю против часовой стрелки, удаляясь от него. Потом они останавливаются, глядя друг на друга с противоположных сторон бассейна. Он улыбается ей. Вода сияет.

— Знаешь, у меня всегда были забавные отношения с плаванием, — говорит он. — Этакая любовь-ненависть.

— Вообще-то я уже догадалась.

— О том, что я не люблю плавать?

— О том, что ты любишь разводить философию по всякому поводу.

Теперь улыбка Джеффа выглядит как приклеенная. Анна грубит осознанно, но наверняка в глубине души ему это нравится и он хочет, чтобы она продолжала в том же духе. Кроме того, прозвучавшее из его уст число 81 напомнило ей, что не нужно особенно церемониться; если процент совпадения правильный, то никакое ее побуждение не оттолкнет его.

— А ты умна, — замечает он.

— Ты так думаешь?

— Умна и забавна.

Она пожимает плечами.

— Некоторые считают меня недотепой.

— Не верю.

— Особенно на работе.

— Это потому, что ты не на своем месте. Ты преследуешь ложные цели по ложным причинам. Неудивительно, что ты сама не своя.

— Правда? — произносит Анна с фальшивой доверчивостью. — И как это изменить?

— Ты должна пересмотреть систему координат, — с готовностью отвечает Джефф, словно он произносит подобные речи по десять раз на дню. — Наше существование определяют желания, и они же придают смысл всей человеческой жизни. Чтобы уйти от навязанной обществом идеологии, надо перерисовать карту.

— Пара пустяков.

— Но придется ломать себя.

— Ах! И часто такие речи действуют на девушек?

— Нет. Но ты произвела на меня впечатление, ты особенная.

Они молча смотрят друг на друга, и его глаза, без сомнения, горят страстью. Анна испытывает привычное побуждение убежать, но подавляет его — будь что будет — и не отрывает от Джеффа глаз. Ее осеняет, что это и есть смысл всей встречи, что подсознательно она так и планировала, но уразумела только сейчас, и все сразу встало на свои места: она собиралась провести ночь с Томасом-72, так почему бы не с Джеффом-81? Девушка стаскивает ботинки, затем носки; ноги ощущают ледяную шершавую плитку. Лак на ногтях облупился. Плевать. Когда она снимает часы, Джефф начинает двигаться вокруг бассейна против часовой стрелки; она делает то же самое. Они останавливаются друг против друга, Анна на этот раз стоит у двери.

— Поиграем? — кричит он.

— А разве мы еще не начали?

— В другую игру.

— Давай, — Анна снимает толстый джемпер и остается в бюстгальтере. Она с досадой отмечает, что живот уже немного отвис, не то что в двадцать лет, когда мышцы оставались упругими без всяких усилий. Джефф снова движется, она тоже, и они снова останавливаются — Джефф теперь оказался возле ее пахучих ботинок. Он, наверно, даже чувствует затхлую вонь. Ну и что? Он же совпадает с ней на 81 процент, и ничто не оттолкнет его от нее. Анна расстегивает джинсы, стягивает с бедер, затем с лодыжек и выступает из них. Ее полуголое тело контрастирует с затянутой в светло-серый костюм фигурой Джеффа.

— На что играем? — спрашивает Анна, упирая, как и он, руки в бока.

— В смысле?

— Ты предложил игру. Что на кону? Что получит победитель?

— О, — говорит он. — Победитель получит всё.

— И ты, и я?

— И ты, и я.

— А что же потеряет проигравший?

— То же самое. Проигравший потеряет всё.

Анна смеется; кажется, они одновременно городят чушь и намекают на более глубокий смысл. Затем она ждет, когда Джефф пойдет снова, но вдруг понимает, что он и не собирается. Он неотрывно смотрит на нее, и вдруг до нее доходит смысл игры: вся суть в ее действиях; ее очередь двигаться, а он будет только наблюдать. Если ей не нравится ее жизнь, она может изменить ее.

— Ладно, — произносит девушка, поощряемая его взглядом. — Я в игре.

Анна без колебаний ступает вперед, отталкивается от бортика, прыгает, вытягивая тело, и врезается в холодную воду, проглатывающую ее полностью.

Анна пролистывает вверх-вниз файл «Сахина_6» на своем компьютере и размышляет, достаточно ли сделано на сегодня. Уже половина восьмого вечера, и третий этаж почти пуст. В отдел новостей скоро придет ночная смена, а спортивный отдел и сектор, выпускающий спонсорские материалы, прервут деятельность до утра; даже экран с круглосуточными новостями выключается в девять часов, и ночью работает только большое табло, обновляющее данные каждые десять секунд неизвестно для кого.

Однако Ингрид все еще здесь, что-то печатает; она, как всегда, сидит прямо, приблизив лицо к монитору, и Анна, похоже, последние несколько дней предпочитает это положение прежней расслабленной позе, когда она чуть ли не лежала на стуле. Две девушки словно идут нос к носу в каком-то неподвижном соревновании. Анна решает еще раз причесать документ. Статья обрела форму, общую логику и ритм; заметно, как они постепенно отчетливо вырастают из трясины слов. Анна начинает текст с краткого изложения подъема Сахины к высотам мировой архитектуры, предположительно по головам, пересказывает большинство жестоких и пугающих историй, почерпнутых ею из других изданий, от Vogue и Times до Newsweek. Затем она разрушает этот стереотип подробным репортажем о том, как вошла из темного коридора в офис Сахины, описывает просторное помещение — идиллическое место, где молодые, модно одетые и боготворящие свою начальницу сотрудники смеются и изображают звук поцелуя, проходя мимо нее. Дальше статья развивается по тому же образцу: с привычной дистанции представлена карьера Сахины, упоминаются самые известные здания и полученные награды, а затем Анна переходит к броскому фрагменту, который вроде бы противоречит всему сказанному, приводя слова Сахины о том, что молодым людям не следует стремиться в архитекторы, и о том, что она не хочет, чтобы ее здания были изысканными. Анна отбросила все язвительные замечания мисс Бхутто — ремарку о лишенных вкуса правительственных чиновниках и ее сомнения в компетенции журналистки, — поскольку она видит основной целью, задачей первостепенной важности показать, что Сахина не такая уж ведьма, как ее представляют.

Всё на своих местах. Предстоит еще довести до ума стилистику: путаные обрывистые предложения не связаны между собой и вообще не понятны никому, кроме Анны. Но об этом беспокоиться не стоит. Для нее сделать текст связным и стройным — один из последних, не требующих больших умственных усилий этапов подготовки статьи, сравнимый с вычиткой на предмет опечаток, этим она занимается после того, как основная работа — расположение фрагментов в логическом порядке — закончена.

— Всё! — восклицает Ингрид, снимая наушники и откидываясь на стуле. — Я пас! Ты выиграла.

Анна смотрит, как коллега выключает компьютер и надевает пальто, то и дело тихо вздыхая — это вошло у нее в привычку с тех пор, как ее бойфренд Сэм отбыл в экспедицию на Амазонку, где должен провести шесть недель на каком-то дереве, чтобы снять киноматериал на несколько секунд о том, как размножаются и дерутся ядовитые лягушки.

— Завтра утром я тебя опережу, — говорит Анна. Ингрид смеется, отвечает, что на святое замахиваться нельзя, и уходит.

Теперь Анна на этаже одна. Хотя на самом деле нет. Повернувшись на стуле, она видит, что Стюарт еще здесь, сидит спиной к ней за своим столом. Жутковато оставаться с ним вдвоем. Мысль о разнополых людях, задержавшихся допоздна в пустом офисе, неизбежно имеет сексуальный подтекст, независимо от того, есть между ними половое влечение или оно напрочь отсутствует. Думать об этом неприятно, но всякие глупости невольно лезут в голову. Однажды, больше года назад, они шли навстречу друг другу по лестнице — начальник спускался, она поднималась, — и в зеркальном стекле площадки Анна увидела, как Стюарт поворачивает голову и откровенно рассматривает ее задницу. Хуже того, их глаза встретились в стекле, он заметил, что она поймала его похотливый взгляд, и, покраснев от смущения, поспешно отвернулся. В течение следующего месяца Стюарт разговаривал с ней лично только в случае крайней необходимости, ни разу не подошел к ее столу, указания пересылал по электронной почте, и Анна представляла, как он втайне сгорает со стыда.

Компьютер пикает — пришло письмо от Джимми из мультимедийного отдела. Поскольку в теме значится «Сахина», Анна открывает письмо и скачивает папку с лучшими снимками, сделанными вчера, когда Джимми самолично ездил в офис Сахины. Вот она стоит возле какого-то растения. Вот позирует под надписью «Никогда не прекращайте познавать мир». А здесь запечатлена в лучах солнца на улице у склада. Все снимки сделаны издалека, и Анна догадывается, что Джимми тоже ужаснулся состоянию кожи госпожи Бхутто и искал тактичный способ избежать крупных планов. Но даже на расстоянии Анна замечает хитринку в глазах Сахины, искру коварства в изуродованном годами лице, и ее пробирает дрожь от воспоминаний о том, как легко архитекторша читала в ее душе.

Анна смотрит через плечо, видит, как сосредоточенно Стюарт пялится в экран, и предполагает, что он тоже листает фотографии. Не ровен час босс пересечет проход и поинтересуется, какой из снимков ей нравится больше, и, к слову, небрежно полюбопытствует, как продвигается написание статьи. Он даже может сунуть нос в черновик, и ей придется объяснять, что ему не стоит волноваться по поводу невнятного синтаксиса, отсутствующей грамматики и рваных предложений. Анна воображает, как Стюарт взгромоздит свой зад рядом с ней на столе Ингрид, и, еще раз вспомнив, что они одни в огромном офисе, сохраняет документ и выключает компьютер. Надо сматываться.

Уже почти восемь вечера, но автобус в Килберн битком набит возвращающимися домой с работы людьми. Ее обычное место впереди на верхнем этаже занято, и ей достается первое сиденье у лестницы перед монитором, на котором бесконечно сменяются десять или около того рябых изображений с камер, спрятанных во всех углах автобуса. На трех из них Анна видит себя — анфас, в профиль и со спины, — и собственное изображение привлекает ее внимание, как при покупке одежды, когда двойное отражение в зеркалах примерочной дает неожиданное представление о том, как ты смотришься со стороны.

Анна делает вывод, что выглядит вполне обычно — может, кое-кто из парней и задержит на ней взгляд, но в целом она совершенно ничем не примечательна, заурядна, сливается с толпой. А если бы они знали, что она работает на веб-сайте и пишет статью о Сахине Бхутто? Привлекло бы это к ней внимание? Скорее всего, большинство людей успешны в своей профессии, и наверняка половина из них могут претендовать на столь же впечатляющую известность. На экране снова появляется ее изображение анфас, и в порядке эксперимента Анна вписывает себя в предполагаемый твиттер-мем: воображает, как становится эксцентричной звездой соцсетей, молодой женщиной, которая по прошествии четырех лет вернула потерянный чемодан владельцу, — и в свете этой фантазии она видит, как выделяется из толпы, гордо высказывается в гостях за столом… Анна достает из сумочки телефон и проверяет статистику посещений. Она открывала микроблог всего час назад, и за это время появилось несколько новых подписчиков; общее число читателей достигло трех с лишним сотен. Сегодня поступило множество новых догадок и предположений, самое интересное — от пользователя @bilboa_baggins. Он сообщает, что его брат работает в администрации испанских аэропортов, а они хранят базы данных всех полетов; если в феврале 2013 года между Хитроу и Мозамбиком действительно совершалось ограниченное количество полетов, то имена всех пассажиров должны быть занесены в документы штаб-квартиры Управления британскими аэропортами. В заключение гость прикинул: если рейс осуществлялся еженедельно на «Боинге-737», то круг возможных кандидатов сводится всего к паре сотен пассажиров. Здорово, думает Анна. Всего четыре дня назад было семь миллиардов; а теперь количество сократилось до двух сотен и даже меньше, учитывая, что владелец чемодана — некрупный, но мускулистый мужчина. Она представляет, как замечательно будет отыскать его, взаправду отыскать, и как все удивятся, и вспоминает, что сказал Джефф о возможности расширить число посетителей страницы. Если это действительно законно и все так поступают, возможно, ей стоит воспользоваться его предложением…

Полет ее фантазии прерывает короткий гудок телефона, извещающий о новом сообщении от «Кисмет» (где-то в сознании пробегает: странно, она же его удалила?). Конечно же, это от Джеффа-81. Поразительно: все сегодняшние сообщения от него приходят словно в ответ на ее мысли, хотя что в этом странного, когда она так часто, чтобы не сказать беспрерывно, о нем думает. Анна открывает письмо:

«Считаю твое молчание согласием. 18:00. Лондонский мост. Со стороны Тули-стрит. Захвати ноутбук».

Ниже еще два сегодняшних сообщения от него, на которые Анна не ответила. В первом Джефф благодарил ее за вчерашний вечер и за то, что не стала капризничать, когда сторож прервал ее плавание. Во втором, отправленном несколько минут назад, приглашал встретиться на станции «Лондонский мост» и обещал загладить вчерашнюю неловкость и отвезти ее в действительно замечательное место.

В сотый раз за день Анна задумывается, что может означать «действительно замечательное место», учитывая его выходку с Сомерсет-хаусом. Загородный дом министра финансов или лорд-мэра, ключ от которого спрятан в цветочном горшке и Джеффу об этом каким-то образом известно? Или подземный бункер где-нибудь в Кенте, оборудованный для армейского руководства и политических лидеров на случай атомной войны? Скорее всего, он покажет ей «трубу» или такое место, куда он умудрился перенаправить ее данные, какой-нибудь театр или галерею, где по огромному экрану проносится вся совокупность интернет-информации. Анна уже собирается ответить на письмо, но вдруг соображает, что Джефф не просит ее об этом. Он будет ждать. Индекс 81 — доказательство того, что он знает ее мысли и в таких сообщениях нет необходимости; от нее к нему тянутся некие невидимые нити, где бы он ни находился…

Анна пытается отбросить эти раздумья и смотрит в окно. Автобус в это время останавливается около щита с рекламой любовного теста «Кисмет». Стекло испещрено дождевыми каплями, и раз в несколько секунд они сливаются в ручейки, плавно скользящие вниз по стеклу, искажая и размазывая яркие огни за ним и создавая впечатление, что из букв рекламы сочится кровь. И снова Анну одолевают сомнения: Джефф не может совпадать с ней на 81 процент. «Кисмет», должно быть, просчитался, преувеличил индекс. Такое не исключено. Во время сегодняшнего двадцатиминутного обеденного перерыва она порылась в Интернете и нашла десятки аналогичных историй. Кроме получившего широкую огласку эпизода с рассерженным австрийцем, требовавшим раскрыть данные его профиля, она обнаружила массу сообщений, в основном на местных новостных веб-сайтах, о людях, которые жаловались на дутый индекс и очевидное несходство характеров. Каждая статья завершалась стандартным ответом представителя «Кисмет»: они никогда не утверждали, что программа работает идеально, отдельные нестыковки неизбежны, но в целом их алгоритм — лучший из возможных способ установить совместимость двух людей.

Автобус трогается, реклама «Кисмет» пропадает из вида, и Анна говорит себе, что, если индекс завышен, тем лучше. Ей нужна только одна ночь приключений и острых ощущений, подарок на день рождения самой себе, и больше это никогда не повторится. А даже если показатель верен и Джефф один из десяти миллионов — это она тоже разузнала в Сети, — то не будет ли разрыв с ним после всего лишь одной ночи достойной похвалы выдержкой характера и обузданием страстей?

Да, думает Анна, когда убирает телефон, встает и нажимает на звонок, оба варианта хороши. Автобус останавливается, и она соскальзывает с лестницы на улицу, по пути благодаря водителя.

Квартиру наполняют звуки и запахи стряпни. В основном у них в доме готовит Пит, в будние дни он всегда сочиняет что-нибудь вкусненькое, но сегодня очень уж расстарался. Переодевшись в домашние штаны и приняв таблетку, Анна спускается в гостиную и видит на узком столе графин с водой и серебряные столовые приборы, как будто ожидаются гости. Входит Пит; словно официант в дорогом ресторане, он несет две тарелки с поджаренным на сковороде лещом, чесночным пюре и пурпурной брокколи. Анна смотрит, как он садится за стол, и недоумевает, уж не решил ли он заранее отметить ее день рождения. Но когда она видит восторженный блеск в его глазах, то понимает, что это скорее жест благодарности за прошлую ночь: за секс, за окончание периода воздержания.

— Хорошо вчера провела время с Зарой? — интересуется Пит, беря нож и вилку. Стол такой узкий, что они всегда сидят боком друг к другу, Анна во главе, а Пит с краю. Она замечает, что растительность у него на лице с выходных еще погустела и намечающаяся бородка начала принимать форму. Забавно, как волосы растут сами собой, без цели и пользы, словно сныть и крапива в саду Дэвида возле их дома. — Для вторника ты надолго задержалась.

— Мило, — отвечает Анна и, пока он не успел спросить о подробностях, привлекает внимание к его собственному времяпрепровождению: — А как прошел твой вечер?

— Скучновато, — вздыхает Пит, — но, конечно, когда ты пришла, стало гораздо веселее. — он снова улыбается ей, и Анна смотрит на безжизненные глаза рыбы в тарелке. — Наверно, это из-за того, что мы на днях поговорили. Волшебная сила слова.

— Да, — кивает Анна и возвращается к рыбе. Когда она разрезает сияющую чешую и отделяет мягкую сочную плоть от хребта, живот у нее крутит. — Видимо, это помогло, — она кладет на вилку воздушный кусочек рыбы и горку пюре и запивает еду водой, внезапно жалея о том, что это не вино.

— А как у тебя дела со статьей? — Пит явно хочет поддерживать непринужденное настроение и доверительный разговор.

Анна отвечает, что статья мало-помалу приобретает форму.

— Ты уже показывала ее кому-нибудь? — любопытствует Пит и, когда она говорит, что нет, хмурится.

— Не волнуйся. У меня все идет по плану. Покажу ее Стюарту завтра днем.

В ее голосе звучит железная уверенность, и Пит кивает и принимается за рыбу, которую ест только вилкой. Он всегда сначала нарезает еду на кусочки с помощью ножа и вилки, потом откладывает нож, берет вилку в правую руку и ест. Зара тоже так делает, и это вызывает у Анны глухое раздражение: эти двое так любят вкусную еду, но не придерживаются даже элементарных правил поведения за столом!

— Не хочешь вина? — предлагает Анна, решив, что нет причин отказывать себе в необходимом.

Она встает, направляется на кухню и находит в холодильнике треть бутылки белого вина. Должно быть, с этим вином Пит коротал вечер вчера, когда она напивалась с Джеффом; эта мысль портит ей настроение, как струя черных чернил — чистую воду. Анна несет бутылку и два бокала в гостиную, но Пит отказывается, говорит, что выпил несколько бокалов накануне. Анна кивает и наливает себе, делая вид, что не замечает его намека. Проходит пара мгновений, и Пит высказывается прямо:

— А ты ведь тоже вчера изрядно выпила?

— Ну да, — Анна делает глоток и пожимает плечами. Вино невкусное, но алкоголь приятно пощипывает язык. Пит с тревогой наблюдает, как она потягивает напиток, и ей в голову приходит, что он нашел бутылку виски. — Но и работала я тоже немало.

Это прозвучало с вызовом, словно она обвиняет его в том, что он не работает, а только носится со своими учебниками. Но Пит ничего не отвечает, и они едят молча; Анна чувствует, что он подавляет желание сказать что-то и повторяет про себя советы психологов, как снизить градус разговора, чтобы не разгорелась ссора. Наконец Пит заговаривает об ужине в честь дня рождения.

— Так кто приглашен?

Анна отвечает, и он задает еще и еще вопросы о предстоящем событии: что она хочет есть, пить, на сладкое, не желает ли сходить завтра вечером в магазин, чтобы купить все, что ей нравится. Анна, не в силах думать о подобных вещах, отвечает односложно и напоминает себе, какую ложь придумала, чтобы оправдать завтрашнее отсутствие.

— Кстати, насчет завтра, — роняет она, крепко сжимая пальцами прохладный металл ножа и вилки. — Вечером я ужинаю с мамой.

— Правда? — удивляется Пит.

Анна чувствует, как кровь бросается в лицо и сердце подпрыгивает — детектор лжи раскусил бы ее на раз.

— Ага, — Анна смотрит на голову леща — ей кажется, что на его рыле застыл крик боли, — и отделяет еще белого мяса из дыры в его боку. Поверх куска рыбы девушка накладывает на вилку пюре и поясняет: — Мы хотели поужинать в выходные, но она занята, поэтому решили встретиться накануне дня моего рождения, только мы двое, — она отправляет рыбу и картошку в рот и снова нагружает вилку. В каком-то смысле отрадно, что ложь не доставляет ей удовольствия, — еще одно доказательство того, что ее приключение всего лишь пустяк, каприз.

— Ну тогда хорошо вам провести время. Обними ее от меня.

— Ладно, — Анна наливает очередной бокал вина. Чувствуя на себе тревожный взгляд Пита, она произносит в оправдание: — Вкусное вино.

От звука собственного голоса ей почему-то становится не по себе, и она пялится в желтую жидкость, пока не понимает, что накануне сказала Джеффу те же самые слова, но искренне.

На Карнаби-стрит и в окрестностях есть много обувных магазинов, и во время обеда Анна неспешно обходит некоторые из них, пока не останавливается в бутике на верхнем этаже «Кингли Корт». Она выбирает три пары для примерки и в ожидании, когда продавщица принесет ей нужный размер, сдергивает носок и любуется свеженакрашенными ногтями. Анна быстро отметает одну пару со слишком остроконечными носами и долго выбирает между двумя оставшимися. Это почти одинаковые сапоги из черной кожи, а их главное отличие кроме незначительной разницы подкладки и стежка состоит в цене: одна пара 110 фунтов, другая — 320. Хотя они выглядят практически идентично, Анна предпочитает дорогие сапоги. Да, дорогие и правда лучше. Она наконец напоминает себе о повышении зарплаты и повторяет в уме слова, которыми подбадривала себя в магазинах одежды с подростковых времен: дорогие вещи на самом деле не дороже других, поскольку настоящая цена покупки выясняется лишь позже, на основании того, как часто ты надеваешь ту или иную вещь и насколько тебе это нравится. Продавщица забирает дорогую пару, чтобы упаковать в коробку, но Анна уже не может надеть свои старые ботинки, которые теперь кажутся смехотворно, до неприличия изношенными, и говорит, что пойдет в обновке. Со старыми ботинками, которые торчат из огромного бумажного пакета и вместе с ним покачиваются, Анна направляется к Сохо-сквер, купив по пути карри. На улице прохладно и ветрено, и Анна присматривает скамейку — из сентиментальных побуждений она выбирает то самое место, где активировала профиль «Кисмет» и сидела в ожидании, пока индекс 54 не вошел в парк. Неужели это было чуть больше недели назад? Она тыкает ложкой в карри, но почти не принимается за еду — переполняющий ее водоворот беспокойства не оставляет места для пищи. Анна едва одолевает половину и отправляется на работу. На краю площади она бросает коробку с едой в урну и, немного поколебавшись, сует туда же старые ботинки.

— Новые сапоги! — замечает Ингрид, когда Анна подходит к своему столу.

— Подарок себе любимой, — отвечает Анна, крутя ступнями; блестящие темные сапоги кажутся влажными. — На последний день перед тридцатилетием.

Ингрид наклоняется, чтобы потрогать кожу, спрашивает, где она их купила, и вроде бы хочет продолжить разговор, но Анна прячет ноги под стол и дает понять, что болтать ей некогда. Она еще раз прочесывает файл «Сахина ФИНАЛ»: исправляет опечатки, убирает лишние слова и придает предложениям стройность. Но она перевозбуждена и не может сосредоточиться, поэтому то и дело отвлекается и рассеянно глазеет по сторонам. В очередной раз подняв взгляд, девушка видит на большом табло новую историю о «Кисмет» и уносится в мечтах к предстоящей встрече с Джеффом; нервный трепет проходит по ее телу, как порыв ветра, и она чуть не теряет сознание.

Установленный ею для себя крайний срок истекает в пять, а в четыре минуты шестого она завершает последний абзац, так чтобы он хотя бы частично имел смысл, и отправляет статью Стюарту. Затем она пересекает проход и стучит в стеклянную дверь «тихого уголка».

— Я выслала тебе статью, — сообщает Анна.

Через плечо Стюарта она видит, что начальник пишет электронное письмо о работе с «Лонжин». Почему опять часы? Не поднимая глаз, Стюарт ворчит, что она должна была прислать ему черновик еще вчера или позавчера.

— А сейчас я занят. Подойду к тебе позже.

— Дело в том, что мне сегодня надо уйти пораньше. Завтра у меня день рождения, и я ужинаю с мамой.

Стюарт печатает еще несколько слов, со всей дури шваркает по клавише Enter и разворачивается к Анне. Выражение снисходительности и разочарования пробегает по его лицу, словно он думает: так и знал, что с ней придется нянчиться.

— Ладно, — он кивает на пустой стул. — Давай посмотрим, что там вышло.

— Дело в том, — Анна морщится, — что мне надо идти прямо сейчас. Я опаздываю.

Теперь на лице начальника отражается раздражение, и он замечает, что при этом она нашла время для обеденного перерыва. Анне неизвестно, на самом ли деле Стюарт следит за ее передвижениями или сказанул наугад, но она извиняется, что так получилось, говорит, что статья полностью готова, сама она ею довольна, но сможет прийти завтра пораньше и обсудить изменения — тогда у нее останется достаточно времени, чтобы до отправки в «Брайтлинг» внести необходимые коррективы. Стюарт мерит Анну изучающим взглядом прищуренных глаз, пытаясь угадать, что у нее на уме, но когда он вздыхает и качает головой, девушка уже знает, что босс нехотя соглашается с ее предложением.

— И прошу не опаздывать, — предупреждает он.

— Ни в коем случае. Спасибо.

— Жду тебя в восемь.

— Конечно. До завтра.

Стюарт кивает в сторону двери, и, прежде чем развернуться и выйти из комнаты, Анна, к собственному удивлению, одаряет его нахальной девчоночьей улыбкой.

Анна просыпается и обнаруживает, что лежит в ящике, в маленьком коротком ящике, поэтому ноги ее согнуты, а шея вывернута. Где-то в отдалении видны бледные полосы белого света, все остальное погружено в темноту. Она поднимает голову, вытягивает ноги, однако мягкие стенки ящика не поддаются. В душе поднимается паника, но тут Анна понимает, что под ней диванные подушки, а свет пробивается сквозь жалюзи, и догадывается, что находится на диване в гостиной.

С чего это она оказалась на диване? Она не помнит, как пошла спать сюда, и не может вообразить причины, по которой бы ей это вздумалось; и то, что она спала не в своей уютной постели наверху, кажется ей несправедливым и даже жестоким. Но потом Анна закрывает глаза и оказывается в мансарде, приятно раскинув руки и ноги на двуспальной кровати. Она перекатывается, блаженствуя на просторной постели с прохладными простынями, и когда достигает края, то встает и неслышно ступает босыми ногами по комнате, размером с огромный офис открытой планировки, откидывает крышку люка и начинает спускаться по лестнице. Металлические ступеньки сужаются и становятся мягкими, превращаясь в канат, и вот она уже раскачивается на веревке в безбрежном синем небе. Осторожно перебирая руками, крепко и надежно хватаясь за канат, девушка спускается к многолюдной по случаю субботнего дня Бедфорд-Хай-стрит. Теперь она в небольшом городе вместе с отцом, они хотят купить ей новую сменную обувь для школы, «Док-Мартен», но папа останавливается перекинуться парой слов с незнакомым ей человеком. Анна смущается, оттого что она босая и не знает, как себя вести со взрослыми: надо ли ей переводить взгляд с одного лица на другое или по-детски бестолково смотреть вперед? Наконец она смотрит вверх, и отец начинает петь «С днем рожденья тебя», а незнакомец хлопает, и тогда она тащит отца дальше, и они оказываются в магазине Clarks. Девочка бегает вдоль полок с туфлями, и ее худшие страхи оправдываются: мартенсов, которые она хотела, нет в продаже. Неделями она страдала, купить ли ей ботинки «Док Мартен», ставшие предметом страстного поклонения среди самых модных девчонок в школе, или просто заменить свои скучные слипоны от Clarks на более яркие, и ее обрадовала возможность компромисса: укороченные мартенсы обычного фасона, но с оригинальной желтой строчкой по верху подошвы. Но продавец заверяет, что такой модели у них нет, более того, он даже не слышал о ней, и теперь отец поторапливает Анну с выбором между сапогами и строгими туфлями, а это все равно что принять мгновенное решение, какое зубоскальство одноклассниц ей больше понравится: если ее назовут чучелом, косящим под модницу, или станут высмеивать за то, что она напялила бабушкины штиблеты. Девочке сразу представляются все мучения и стыд от тысяч мелких колкостей и издевок, и она заливается слезами прямо посреди магазина. Но когда Анна открывает глаза, стена Clarks рушится, и она переносится в более счастливый момент жизни: бегает и прыгает по полю в гораздо меньших по размеру туфлях с застежками на липучках и божьими коровками сбоку. Отец идет позади и снова поет. Брат Анны Джош тоже с ними, но в облике их первой собаки — Руфуса. Поле спускается к берегу реки, и Анна скачет по камням, балансирует на поваленном дереве и хочет похвастаться своей ловкостью отцу, но теряет его из виду. Ниже по течению из топкого берега высовывается дренажная труба, и девочка откуда-то знает, что папа там, подходит и забирается внутрь. Ей приходится сесть на корточки, согнув колени и вывернув шею, и шлепать по лужам туда, откуда доносится журчание; и вот наконец появляется крошечная точка света и растет, пока Анна не выбирается на металлический балкон, выходящий на отвесную стену плотины. В двадцати метрах слева от нее огромный цилиндр белой воды, широкий и быстрый, как поезд, с ревом вырывается из плотины и по дугообразной траектории падает в бассейн, где превращается в белый дым, стремительно завихряющееся облако.

«Анна! Сюда!»

Девочка смотрит вверх и видит отца на расположенном выше балконе, к которому от ее балкона ведет ржавая лестница.

«Поднимайся! Отсюда великолепный вид! Тебе понравится».

До лестницы Анне не дотянуться, и она взбирается на металлические перила балкона. На цыпочках, удерживая равновесие, она дотягивается до первой ступени, тело распластывается по стене. Затем между ней и стеной пролетает порыв ветра, она шлепает рукой по камням, но ухватиться не за что, нога соскальзывает с перил, и она падает, падает…

Задохнувшись, Анна резко садится. На этот раз она полностью просыпается и возвращается к действительности. Она в гостиной на диване в бюстгальтере, трусах и носках. Голова раскалывается, в животе бурлит, язык пересох из-за того, что она спала с открытым ртом. Жалюзи выглядят как поленница из режущих глаза белых копий, а под окном красуется изобличающая вину композиция из полупустой бутылки виски Jura, пачки Embassy No. 1 и зажигалки. Пальто, рубашка, джинсы и сапоги, карикатурно повторяющие формы ее тела, разбросаны по полу, и только увидев свой телефон, лежащий экраном вниз около дивана, Анна вспоминает: сегодня день ее рождения.

Анна падает на спину и поднимает руку к больной голове. Воспоминания о вчерашнем вечере вспыхивают в мозгу одно за другим, и девушка испускает долгий животный стон. Она сбежала от Джеффа с «Лондонского моста». Разговаривала с матерью по громкой связи в ресторане. В одиночку наклюкалась коктейлей. Потащилась на Грейт-Портленд-стрит, где у нее когда-то случилась истерика. Вернулась в бар «Место встречи» и затаилась, как воришка, на краю танцпола. На этом воспоминания рассеиваются, и Анна не знает больше ничего: вздумалось ли ей потанцевать, когда она ушла из бара, как попала домой и как долго сидела в компании бутылки виски и пачки сигарет? Провал в памяти тревожит и приводит в замешательство, но еще больше ужасает то, что она бросила Джеффа на вокзале, не сказав ни слова. Перед глазами у нее стоит картина: Джефф ждет ее под табло, — и Анна поражается, как могла уйти и даже не послать эсэмэску с извинениями. Она тянется к телефону — надо хотя бы ответить на его сообщения, — но аппарат выключен и не реагирует на нажатие кнопки. Анна вспоминает, что батарейка почти разрядилась, отбрасывает мобильник и берет часы. Время 11:14. Мгновение она, оцепенев, тупо смотрит на циферблат: нет, этого никак не может быть. Затем на нее мало-помалу снисходит понимание произошедшего — так вагонетка на американских горках медлит на подъемном холме, пока не отдается на волю гравитации и не пускается в свободное падение.

— Твою мать!

Анна с вытаращенными глазами и колотящимся сердцем вскакивает на ноги и за две секунды изобретает план: туалет, душ, потом одеться, бегом в метро, и за рабочим столом она окажется через сорок пять минут. Еще не успев додумать эту мысль, она сдергивает носки, трусы и лифчик и голышом несется по коридору в ванную, при этом жидкое содержимое в желудке взбалтывается и вызывает тошноту. Анна встает под душ, не дожидаясь, пока нагреется вода, через тридцать секунд уже вылезает и собирает разбросанные по гостиной вещи. Поднявшись по лестнице, она спешно натягивает не привлекающую внимания одежду: черный джемпер с высоким воротником, черные джинсы — и убирает волосы в хвост. Затем хватает косметичку и мчится вниз по лестнице, надеясь накраситься в метро.

Сграбастав в коридоре сумку и пальто, Анна заглядывает в кухню, чтобы выпить воды. И застывает на месте. Помещение изменилось, все переставлено непривычным образом, в котором ее глаза пытаются найти смысл. Маленький стол переместился в середину, и на нем расставлен красочный строй разных предметов: пакет апельсинового сока, полная кофеварка, подставка с тостами, миска фруктового салата, гармошка из конвертов, а в центре, между столовыми приборами и чашками, тарелка, накрытая другой тарелкой. На прикрепленной к холодильнику магнитной доске характерным для дислексика почерком Пита написано: «С днем рождения, соня! Приятного завтрака!» Анна прикасается к кофеварке — кофе холодный как лед. И что делать со всем этим добром? Она не хочет ни есть, ни пить и испытывает раздражение из-за того, что ей снова навязывают то, о чем она не просила. Может, выбросить все это? Анна снимает тарелку, прикрывающую другую, — внутри красивый тост с омлетом и пюре из авокадо. Сернистый газ ударяет ей в нос, желудок сжимается, и Анна подносит руку ко рту, сдерживая тошноту. Она бежит по коридору и падает на колени возле унитаза; горячее месиво хлещет из нее фонтаном. Едва она успевает сделать несколько рваных вздохов, как извергается очередная порция едкой жижи. Анна отплевывается и хватает ртом воздух. Третий рвотный позыв выбрасывает лишь вязкую, тягучую слизь, четвертый — только воздух, и все заканчивается. Анна опускает голову на сиденье унитаза, тело ее подергивается. Среди желто-коричневой пленки, покрывающей воду, видны зерна граната, которые так красиво, как рубиновые звездочки, обрамляли заказанного ею вчера цыпленка. Эта мысль мелькает у Анны за секунду до того, как она нажимает кнопку смыва.

Анна спешит по Моубрей-роуд, затем по Кавендиш-стрит, на переходах ускоряясь до легкого бега. Острые гребни крыш, карнизы и трубы домов отчетливо выделяются на фоне невыразительного белесого неба. Небо дня ее рождения. Анна думает о спящем телефоне в кармане и обо всех эсэмэсках с поздравлениями от мамы, теток, а может, даже и от брата. Среди них будут и вчерашние сообщения от Джеффа, скорее всего с выражением недоумения или беспокойства, но, вероятно, и с упреками. Странно думать, что первое из них он, наверно, послал стоя на платформе, через несколько минут после ее побега, и с тех пор сообщение терпеливо ждет, когда его прочтут. Где оно находилось все это время? Прыгало между антеннами и линиями электропередач, ожидая, пока включится телефон, чтобы радиоволны преобразовались в цифры, буквы, слова, смыслы? В таких раздумьях Анна подходит к станции, шагает по просторному и темному кассовому залу, поднимается к открытой платформе, где видит, что следующий поезд прибудет через три минуты. Именно на это она и надеялась — задержка небольшая, но она как раз успеет купить кофе в киоске, встроенном в здание станции. Первая приятная новость за день.

— Большой американо, — говорит она черному парнишке, выглядывающему из-за за горки кексов и ореховых батончиков. — Двойной.

— Американо уже двойной.

— Знаю. Я хочу еще крепче.

Парень наконец делает, как его просят, и Анна несет наполненный до краев стакан и пригоршню пакетиков с сахаром к краю платформы; поезд придет через минуту. Девушка подходит к стене станционного здания и ставит горячий бумажный стаканчик на покатый карниз заложенного кирпичом окна, бережно откупоривает крышку и встряхивает пакетик с сахаром. На табло появляется сообщение «Поезд прибывает». Анна пытается откусить край пакетика, но он выскальзывает из ее зубов. Она кусает снова, с усилием, пакетик рвется полностью, и сахар сыплется по ее рукам и рукаву на землю.

— Проклятье.

Слышен приближающийся грохот и щелкающий шум, как будто кто-то хлещет плетью по электрическим проводам. Анна снова смотрит на свой кофе: дымящийся стакан словно пульсирует тотемной энергией. Если она справится с этой простой задачей, всё остальное встанет на свои места. Всё зависит от того, сможет ли она аккуратно открыть второй пакетик; это ей удается, и, когда поезд в сопровождении теплого порыва ветра врывается на станцию, Анна сыплет сахар в кофе. Потом мешает напиток деревянной палочкой и прилаживает крышку, но та никак не надевается, а Анна не может сильно давить, поскольку стакан стоит на косом карнизе. Поезд позади нее останавливается, раздается шипение открывающихся дверей. Выбросив крышку, Анна хватает бумажный стакан и поворачивается к вагону, однако двери не там, где она ожидала, а как минимум в десяти метрах слева. Пытаясь сохранять самообладание, она устремляется по платформе, держа дымящийся кофе в вытянутой руке. Но поезд делает предупреждающий гудок, и Анна бросается бегом. Стакан трясется, обжигающая жидкость течет через край и струится по ее пальцам и запястью. Девушка морщится, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, бросает стакан и резво запрыгивает в вагон, когда двери уже закрываются.

— У вас все хорошо, милочка?

Анна удерживает равновесие, бросает взгляд на седую женщину, которая обращается к ней, и прижимается лицом к окну в тамбуре, глядя на свой брошенный кофе. Поразительно, какой она устроила бедлам: содержимое небольшого стакана растекается по всей платформе, покрывая ее, словно коричневая простыня, расползается ручейками, забирается в швы на асфальте и капает с противоположной стороны. Работник станции в оранжевом жилете с недоумением смотрит на это: что же здесь произошло?

— Вы обожглись?

Анна заверяет пожилую даму, что все в порядке, и смотрит на свою руку — на складке кожи между указательным и большим пальцами розовеет пятно от ожога, и только увидев его, она чувствует жжение. Девушка поднимает глаза: человек в оранжевом жилете, которому придется убирать за ней, печально качает головой; потом поезд отходит от станции и въезжает в темный туннель, и в стекле больше не видно ничего, кроме отражения ее собственного испуганного лица.

«В Мозамбике случалось множество масштабных бедствий, но наводнение 2013 года принято считать особенно гибельным. Из-за продолжительного сезона дождей и следующих один за другим циклонов две огромные реки — Лимпопо и Замбези — вышли из берегов и превратились в озера размером с Бельгию. Полмиллиона людей остались без крова, тысячи утонули, а некоторых несчастных съели крокодилы, которые из-за повышения уровня воды выплыли из клеток на фермах. ООН объявила чрезвычайную ситуацию, которой присвоили третий уровень опасности, а это значит, что должны были откликнуться большинство гуманитарных организаций — Детский фонд ООН, Всемирная организация здравоохранения, Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев, Всемирная продовольственная программа и другие. К последним относится малоизвестное отделение ООН — Гуманитарная авиационная служба, включающая парк легких самолетов и вертолетов, которые можно задействовать в катастрофических ситуациях, когда разрушена нормальная инфраструктура».

Анна отвлекается от чтения, чтобы хлебнуть кофе, и смотрит на большое табло. Ее статья о Сахине все еще на шестом месте, она набрала 5068 просмотров. Ингрид в наушниках сидит рядом, подогнув под себя ногу; из-под воротника рубашки выглядывает верхний завиток ее татуировки, означающей «спокойствие», что противоречит настроению коллеги — всю неделю она выглядит напряженной и встревоженной. Через проход за столом сидит Стюарт — вероятно, кто-то из руководства, возможно даже сам Клем, вмешался и запретил ему использовать «тихий уголок» как личный кабинет. Обычный четверг, середина дня — начало четвертого. Прошла почти неделя с тех пор, как Анне исполнилось тридцать.

Она открывает «Инстаграм» и находит фотографию сломанной бирки, на которую посоветовал обратить внимание Джефф. В понедельник Анна разместила в «Твиттере» снимок с врезкой крупным планом края эмблемы, и новый подписчик, некто @sed’moe_nebo, прикрепил в ответ фото бирки на своем чемодане с целой эмблемой, содержащей логотип Гуманитарной авиационной службы ООН. «Сколько человек вывозит эта организация из района стихийного бедствия?» — поинтересовалась Анна в процессе последовавшей увлекательной переписки. «Максимум несколько десятков», — ответил посетитель и добавил, что, по идее, должны сохраниться списки этих пассажиров. Не веря своему счастью, девушка переспросила еще раз. Теперь она яснее прежнего видела владельца чемодана у карусели, представляла, как в Хитроу он бросает свой багаж и спешит сесть на самолет до Непала, где произошло землетрясение, или Ирака, где образовался поток перемещенных лиц, или Индонезии, где разразился тайфун.

Анна сжимает эту информацию в три твита, дополняет описанием наводнения, подтопившего Мозамбик в феврале 2013 года, и обращается к дорогим подписчикам с вопросом: нет ли у кого-то из них знакомых в ООН? Разместив этот пост, она идет на кухню за водой; там шепчутся Беатрис и Майк; они радостно делятся с Анной слухами о том, что Полу планируют повысить до главного редактора веб-сайта, то есть она станет вторым человеком в компании после Клема. Вернувшись к своему столу, Анна видит, что количество читателей ее статьи выросло до 5074, и из-за появления этих новых шести человек она испытывает счастье, благодарность и даже удовольствие от того, что она автор этого материала. За последнюю неделю она много раз перечитала статью, и каждый раз корявые фразы выглядели менее безобразными, а штампы все меньше резали глаз. Возможно, ее изначальное неприятие объяснялось страхом, что рассерженная Сахина позвонит в редакцию и потребует сократить статью или вообще снять ее. Но звонка не поступило, и Анне пришло в голову: Сахина ожидала, что статья будет демонизировать ее, может быть, даже хотела этого. В конце концов, о мисс Бхутто так много говорят из-за ее мнимой одиозности; вероятно, укрепление этого имиджа необходимо для поддержания всемирной известности. Успокоившись насчет Сахины, Анна с нетерпением предвкушает встречу с Амаль Клуни и остальными восемью женщинами; за три минуты, пока они с Полой шли по коридору, начальница сообщила, что предполагается интервью со Стеллой Маккартни, а может, даже с Мэрил Стрип, если она приедет в Британию на презентацию нового фильма. «Женщины у руля» — хороший проект, заключила Анна. Нет, просто отличный. Этот цикл статей проложит ей дорогу к лучшей и более серьезной деятельности — работе репортера, зарубежным командировкам, криминальным расследованиям.

Большое табло обновляется, вчерашняя первоапрельская история о людях, способных посылать сообщения одной лишь силой мысли, спускается ниже, и ее обгоняет по популярности интервью с Илоном Маском. В самой верхней строчке, с большим количеством просмотров, чем у всех остальных статей вместе взятых, держится прямой репортаж о решении Европейского суда одобрить вердикт Австрийского верховного суда и настоять, чтобы «Кисмет» позволил неудачливому в любви человеку увидеть данные своего профиля. Эта история непрерывно освещалась на всех телеэкранах в офисе и освещается сейчас «Аль-Джазирой»: впервые Рэймонд Чан выступает на утренней пресс-конференции без тени улыбки, и субтитры, дублирующие его заявление, гласят, что это печальный день для «Кисмет» и для каждого, кого компания сделала счастливым. Австриец явно с ним не согласен: в следующем кадре он ликует возле зала суда, потрясая кулаком в воздухе.

— Выше голову, Рэймонд, — говорит Анна и тянется к телефону. Она печатает эсэмэс: «Ты свободен?» — и через несколько секунд, почти так же быстро, как в личном разговоре, получает ответ от Джеффа: «Нет, связан обязательствами». Анна пишет, что это не смешно, и, обменявшись в общей сложности шестью сообщениями, они приходят к выводу, что она должна приехать к нему прямо сейчас, поскольку он всерьез настроен затрахать ее до беспамятства.

Анна выключает компьютер и кладет блокнот в сумку; от одной мысли, что через полчаса она будет лежать голой в объятиях Джеффа и чувствовать его плоть внутри себя, ее кидает в жар, сердцебиение учащается и все чувства обостряются до предела.

— Уже уходишь? — удивляется Ингрид, вынимая наушники.

— На сегодня хватит.

— Но ты весь день просидела в «Твиттере».

В первое мгновение Анну поражает такая проницательность, ведь столы стоят так, что коллеге не виден экран ее компьютера. Но потом она вспоминает, что Ингрид — один из новых подписчиков, которых у нее за последние дни появилось несколько сотен, включая журналистку из Guardian.

— Это становится увлекательно, да? Круг сужается. Думаю, мы все-таки найдем его.

Хмурый взгляд Ингрид показывает, что она не разделяет восторг Анны, а искренне беспокоится за ее работу.

— А если серьезно, то по «Женщинам у руля» я уже сделала все, что могу. Интервью с Амаль перенесли на понедельник, и Стюарт уже одобрил мои вопросы.

— А почему отложили?

— По просьбе «Брайтлинга». Они хотят, чтобы статья о Сахине оставалась в центре внимания в течение еще одних выходных.

— Правда? — Ингрид заметно поражена. Когда клиент решает продлить звездный час статьи — это безусловный признак успеха, причем довольно редкий, определяется он по критериям, известным только руководителям, и цифры на большом табло в таком случае отражают лишь приблизительные расчеты. Анна кивает, и Ингрид удается собрать силы, чтобы улыбнуться и поздравить коллегу. На этой неделе им пришлось многократно подстраивать свои отношения, поскольку Анна все больше и больше становится равной Ингрид, и принимая добрые пожелания подруги, Анна чувствует, как в очередной раз уравновешиваются чаши их весов. Телефон в ее руке жужжит:

«Пожалуйста, поторопись. Я на стенку лезу от нетерпения».

— Я заслужила возможность уйти пораньше, верно? Если Стюарт спросит, скажи, что я вызвала водопроводчика, ладно? — она тут же жалеет о своих словах: так говорит блудливый начальник своей секретарше, отправляясь к любовнице. Ингрид морщится, и Анна спешит исправить оплошность. — Лучше не говори ему ничего, я сама все объясню. Завтра приду пораньше. Раньше вас обоих.

Ингрид слабо улыбается, Анна прощается и уходит. Даже шагая к лифтам по проходу, она чувствует, как улыбка на лице Ингрид сменяется ее обычным тревожно-мрачным выражением. Пару дней назад Анна впервые заметила, что Ингрид всегда работает с большим напряжением — если подойти поближе, можно услышать почти электрический гул, — и поняла, что татуировка, означающая «спокойствие», выражает не похвальбу, а стремление к самоконтролю, продуманный сдерживающий фактор. И это только одно из открытий, которые Анна сделала, увидев коллегу непредвзято, так, словно из ее глаз вынули осколки сказочного зеркала Снежной королевы. Теперь она понимала, как одиноко Ингрид без Сэма, и предположила, что его отъезды в трехмесячные командировки в джунгли объясняются ссорами и горькими обидами. Иначе Анна взглянула и на размещенные в Сети фотографии Ингрид. Снимки ее друзей в «Фейсбуке» — на этой неделе с прогулки по парку Виктории — несомненная показуха, что заставляет задуматься, почему эти люди считают необходимым публиковать так много фотографий, изображающих, как они веселятся? Что они пытаются доказать? Кому и зачем? Похоже, Анне удалось разглядеть настоящую Ингрид — нервную, уязвимую, и теперь, в ожидании лифта девушка решает быть к ней добрее. С каждым днем Анна все больше убеждается, что скоро покинет это место навсегда, и сделать это надо достойно.

Джефф на удивление осторожный водитель. В выходной день шоссе свободно, но он плетется в хвосте у грузовиков по крайней правой полосе, крепко держа руль обеими руками. Анна приходит к выводу, что ей это нравится — противоречие с остальными чертами его характера придает его личности колорит, — и некоторое время изучает лицо своего спутника. По ее мнению, у него властный лоб и решительная нижняя челюсть и его профиль хорошо смотрелся бы отчеканенным на монете.

— Хватит разглядывать меня, — прерывает Джефф ее наблюдения.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты хорошо смотрелся бы на монете?

— Вообще-то нет. Поясни, пожалуйста.

— Я так и представляю тебя античным правителем с лавровым венком на голове и в тоге.

— Это самые добрые слова, что ты мне говорила. Скажи еще что-нибудь.

— Ты водишь машину, как моя бабушка.

— Вот как? Пожилые дамы — самые осмотрительные водители и платят за это самую низкую страховку. Твоя бабушка согласилась бы со мной.

Анна говорит, да, они бы определенно поладили, поворачивается к лобовому стеклу и задирает голые ноги на приборную доску. Сегодня самый теплый день в этом году — двадцать четыре градуса, и температура еще повышается, поэтому Анна одета в джинсовые шорты и майку; в машине пахнет солнцезащитным кремом. Из стереосистемы звучит египетский джаз, который поначалу не особенно понравился Анне, но теперь она прониклась бодрым, настойчивым ритмом, в такт которому Джефф стучит пальцем по рулю. На обочине вырастает и быстро проносится мимо синий дорожный указатель: «Суиндон 11, Бристоль 66, Эксетер 118». Анна не знает, куда они едут, но она так заинтригована, что ей все равно. Поначалу она думала, что Джефф хочет показать ей «трубу» — или куда там он собирался ее отвезти с «Лондонского моста», и удивилась, когда они направились к западу от Лондона, но вскоре решила: место назначения не главное, а важно то, что в этой поездке он, безусловно, попросит ее отключиться от «Кисмет». И тут Анна невольно вспоминает про телефон, лежащий в сумке у ее ног. Ах да, она же не ответила на сообщение Зары: та написала несколько загадочно, что у нее осталось «какое-то потустороннее чувство» после давешнего разговора, и предложила встретиться и «поговорить». Анна достает телефон и быстро печатает эсэмэс, где повторяет ту же ложь, что написала Питу на стикере: она едет на выходные к маме. Сообщение уходит, и Анна представляет, как оно летит в виде радиоволн по небу со скоростью несколько тысяч миль в час и прибывает к телефону Зары, где волшебным образом превращается в пиксели, слова, смыслы. Настроение девушки немного омрачают угрызения совести за то, что она бесконечно откладывает разговор с Питом, но ведь дело когда-нибудь приблизится к развязке, так какая разница — днем раньше, днем позже. Выходные с Джеффом — это подарок самой себе перед грядущим крайне неприятным объяснением, ведь после такой поездки она сможет достойно встретить крушение своей старой жизни, зная, что заложен прочный фундамент новой.

— Что это ты там притихла, обнаружила что-то интересное? — бросая взгляд на ее телефон, спрашивает Джефф особым, требующим оправданий пренебрежительным и бранчливым тоном школьного учителя.

— Да так, ничего особенного, — врет Анна, отворачивая от него экран. — Читаю в «Твиттере» новые сообщения.

Он любопытствует, как продвигаются дела, и она по памяти излагает содержание недавней переписки. Сообщает, что круг сужается, что новый пользователь, @sed’moe_nebo, переадресовал ее к человеку, работающему в Гуманитарной авиационной службе ООН, который подтвердил, что во время наводнения в Мозамбике в 2013 году они перевозили нескольких сотрудников гуманитарных миссий, и выразил готовность попросить коллегу выслать Анне список этих людей.

— Молодец, — хвалит ее Джефф. — И это только начало. Ты можешь создать целую группу сайтов и с помощью Интернета помогать людям заново обрести вещи, с которыми они уже распрощались.

— И открыть международный стол находок? Это вряд ли принесет мне Пулитцеровскую премию, — Анна соглашается и одновременно чуть-чуть подкалывает Джеффа: ей хочется несколько притушить его энтузиазм; отныне она будет безбоязненно бороться за успех, а это предполагает умение принимать похвалу. Они проезжают мимо двух зеленых холмов справа, между ними открывается необычный вид на далекий, обласканный солнцем горизонт, который кажется проблеском счастливого будущего. — И, кстати говоря… мне написали из Guardian.

— Из Guardian? — Джефф отрывает взгляд от дороги и поворачивается к ней, отчего машина делает резкий рывок. — А кто именно? Как фамилия?

Такая реакция удивляет Анну. Неужели он ревнует?

— Некто Натали Уорд из отдела путешествий, — объясняет она, и беспокойство пропадает с лица Джеффа.

— Не знаю ее. Но это отличная новость. Может, они предложат тебе постоянную работу.

— Да, наверно. Работку не бей лежачего.

— Нет, я чувствую: все получится.

— Ну, раз ты чувствуешь… — произнося эти слова, Анна отворачивается к пассажирскому окну, чтобы Джефф не видел ее улыбки — той самой полузастенчивой-полувосторженной улыбки, которая появлялась на ее лице, когда отец уверял всех, что его дочь станет знаменитой. Чтобы сменить тему, она спрашивает спутника, не хочет ли он чего-нибудь с заднего сиденья, где валяются пакетик конфет и две бутылки: с газированной водой и дорогим смузи. Ее единственным требованием насчет этого путешествия — если не считать пожелания, чтобы оно стало захватывающим и неожиданным, как их спуск в подвал Сомерсет-хауса, — была остановка на автозаправке; а иначе что это за поездка на машине? Анна открывает бутылку со смузи и подносит ее ко рту, но в это время Джефф резко поворачивает руль, и часть фруктового коктейля выпрыгивает из бутылки и проливается на голые ляжки Анны и на обивку сиденья между ними.

— Черт!

— Извини, — роняет Джефф. — Хотел обогнать грузовик, но вовремя спохватился.

— Сиденье запачкалось, — говорит она, вытирая ладонью темное пятно между ногами.

— Не беспокойся, Дмитрий не рассердится, это ведь всего лишь «фольксваген».

Анна находит в сумке салфетку и трет пятно, но скоро бросает это безнадежное занятие и откидывается на спинку сиденья. Ландшафт за окном меняется; череда зеленых холмов справа заканчивается, и теперь машина едет вдоль блеклых лугов — начинается равнина Солсбери.

— А кто это — Димитрий?

— Дмитрий. Не «Дим», а «Дм», — Джефф произносит «д», потом тянет «м». — Он программист.

— Русский?

— Армянин, — объясняет Джефф, и Анна понимает, что сейчас последует очередная тирада. Сняв левую руку с руля и сопровождая свои слова резкими движениями — как будто он рубит воздух, — Джефф говорит, что немало где побывал, но считает армян самым умным народом в мире. — Это страна выдающихся шахматистов, ракетостроителей, могучих умов.

Анна интересуется, как они познакомились; Джефф отвечает не сразу.

— Мы вместе работаем. Над проектом.

— О, — произносит Анна, чувствуя, как машина наскакивает на кочку. — Твой проект.

Следует напряженная тишина, которая воцаряется всякий раз, когда упоминается проект Джеффа. Анна борется с желанием обвинить его в том, что он не доверяет ей; это так неприятно! Теперь в машине звучит афробит, и согласно логике развития композиции певец начинает завывать.

— Я расскажу тебе позже, — обещает Джефф. — Мы уже близки к успеху. Не хочу показывать тебе незаконченную работу. Потерпи буквально несколько дней.

Анна вздыхает, смотрит в окно и напоминает себе, что у нее тоже есть тайны. И скрывает она не частности, а важнейшие, существенные обстоятельства своей жизни. Джефф не знает о Пите и о драме, разыгравшейся в день ее рождения, но это к лучшему; будь он в курсе, факт существования у Анны некоего бойфренда повлиял бы самым негативным образом на их беспечную болтовню, отягчил бы добродушное общение, которое лежит в основе этих новых отношений. Все остальное — их бывшие партнеры, семьи, личные предыстории, работа, друзья — кажется ничего не значащим соглашением с внешним миром, всего-навсего фоновым шумом. При этой мысли Анна немедленно прощает Джеффа, и ее тянет наклониться к нему и поцеловать покрытую темной щетиной щеку. Но ему скорее всего не понравится, если его станут отвлекать от дороги, поэтому Анна в знак того, что она не дуется, говорит, что хотела бы съездить в Армению.

— Правда? Почему?

— Без особой причины. Просто потому что есть такое место. Ради разнообразия. Как ты сказал, отпуск — это настроение, а не место назначения. Я бы с радостью поехала куда угодно: в Армению, Гонконг, Нью-Йорк, — она переключается на чтение надписей на дорожном знаке, который вырастает впереди. — В Андовер, Солсбери, Йовил, Тонтон.

— В Йовил?

— Куда угодно. Счастье — это само путешествие, а не его конечная цель. По крайней мере, так пишут на открытках.

— Будь осмотрительна в желаниях, — предупреждает Джефф, включая левый поворотник.

Ей кажется, что он шутит, но тут Джефф сворачивает на съезд к шоссе А303. Анна смеется и пожимает плечами:

— Именно этого я и жду. Увези меня куда-нибудь.

Примерно в час дня Анна и Джефф закрывают дом, кладут ключ назад под цветочный горшок и перед отъездом через поля отправляются к старинной башне. Вблизи средневековое строение выглядит не как материковый маяк, а скорее как колокольня со шпилем, каким-то образом отделившаяся от здания церкви. С вершины холма любовники смотрят на дом из красного кирпича — отсюда он кажется размером с почтовую марку. Они стоят так некоторое время, легкий свежий ветер дует в лицо, Джефф обнимает Анну за плечи. Под влиянием необычного чувства она чуть не признается ему, что страдает от депрессии и уже несколько месяцев принимает таблетки, но теперь намеревается отказаться от них. Однако она все же не решается открыться, и оба молча наслаждаются этой минутой, а затем спускаются с холма и направляются к машине. В городе Гластонбери они бродят по улочкам, и Анна подбивает Джеффа купить какую-нибудь хипповую или эзотерическую чепуху — колоду Таро, карту Камелота, друидский колпак. В пабе они заказывают жаркое и несколько бокалов вина, Анна тренируется задавать вопросы Амаль Клуни с американским акцентом. По пути назад она сначала дурачится — делает пальцами танцующие движения под эфиопский джаз, дразнит Джеффа, интересуясь, сколько он ей заплатит, чтобы она присоединилась к его проекту, — а потом ее начинает клонить в сон. Около Солсбери она на мгновение закрывает глаза, а когда открывает, обнаруживает, что цвет неба изменился, а машина проносится под знаком с надписями: «Хитроу, Слау, шоссе М25».

— Что? — Анна часто моргает, не понимая, где находится.

— Вот те на: взяла и уснула, — Джефф ведет машину в темных очках, защищая глаза от слепящего предзакатного солнца. — А я-то надеялся, что, раз уж я все время за рулем, ты по крайней мере составишь мне компанию.

— Вот черт, — Анна трет глаза. Язык у нее распух, голова чугунная, а мозги словно слиплись. Она пытается взбодриться, снова потирая глаза, но сонливость не проходит, словно какой-то груз тянет ее вниз. — Что-то мне нехорошо.

Джефф опять отпускает остроту насчет эгоизма Анны, но она не слушает. Кроме физического недомогания она проснулась с ощущением беспокойства, словно пустилась в путешествие, смутно сознавая, что забыла какую-то важную вещь, но не догадывается, какую именно. Она достает из кармана джинсов телефон и видит, что пропустила два звонка от Пита и один от Зары; наверно, не почувствовала вибрацию, когда спала. Еще пришла эсэмэска от Зары:

«Звонил Пит, и я сказала ему, что ты нашла кольцо. Я должна была что-то сказать ему. Тебе лучше вернуться домой как можно скорее».

От этих слов дремота исчезает без следа — Анна понимает, что вот-вот разразится катастрофа, нет, что она уже происходит без ее участия. Ее неприятно царапает мысль, что они с Джеффом еще не объяснились, но, наверно, наивно пытаться управлять такими событиями; в свое время всё непременно встанет на места.

— Конечно, — язвительно замечает Джефф. — Не стоит со мной разговаривать, любуйся своим драгоценным телефоном.

Анна смотрит сквозь ветровое стекло на мелькающие мимо фабрики и поля; внезапно ей начинает казаться, что она ужасно опаздывает, а машина — это клетка.

— Моя подруга в беде, — объясняет она.

— Интересно, и что же с ней?

— Это… это личное. Мне надо увидеть ее. Немедленно.

— Если ты заметила, мы едем в Лондон.

— Можешь высадить меня у ближайшей станции метро? Дальше я сама. Это срочно.

Хотя Джефф усмехается, она ищет в телефоне ближайшую станцию. В следующие двадцать минут Анна не произносит ни слова. Наконец он останавливается на стоянке такси у метро «Хаммерсмит».

— Позволь, я отвезу тебя домой, — наверно, в десятый уже раз предлагает Джефф.

Анна даже не отвечает, отстегивает ремень безопасности и оглядывается, проверяя, все ли забрала. Потом клюет его в щеку — Джефф выглядит беспомощным и растерянным — и, обещая прийти к нему завтра после работы, выскакивает из машины и мчится к станции. В метро она заламывает руки и грызет ногти, а приехав в Килберн, почти бежит по тротуару, обгоняя неторопливых пешеходов. Но добравшись до дома, она медлит на крыльце с ключом в руке. Смотрит вверх на два окна гостиной, отражающие красный свет заката. Внезапно Анне кажется, что произошло самое страшное. Пит мог разнести квартиру или причинить вред себе. Она набирает в легкие побольше воздуха и отпирает входную дверь. Внутри ужасно темно, свет не горит даже над порогом, как это бывает обычно.

— Пит! — кричит Анна и прислушивается, но различает только слабую музыку, долетающую, видимо, из квартиры Дэвида на первом этаже. Поднявшись по лестнице, она заглядывает в кухню и в ванную — никого, и слышит поп-музыку, несущуюся из гостиной.

— Пит!

Дверь приоткрыта, и, трижды глубоко вдохнув, Анна подходит и распахивает ее. Пусто. Но столе, как обычно, лежат учебники и тетради Пита. По радио звучит Fleetwood Mac, металлический ремейк «Цыганки». Анна пересекает комнату, чтобы выключить приемник, и на столе возле учебников ее внимание привлекает что-то маленькое и черное. Она сразу узнает этот предмет, и внутри у нее что-то разлетается на куски, как ваза, которую столкнули со стола. Бархатная коробочка уютно помещается в ладони. Анна открывает ее и смотрит на кольцо, так же как тогда, единственный раз два месяца назад, и множество раз позже — в воображении. Странно, но оно выглядит иначе: более темного, почти бронзового оттенка и тоньше, чем ей представлялось, а бриллиант менее кричащий, даже элегантный. Удивительно, кольцо кажется совсем другим, хотя вроде бы она хорошо его помнит; вероятно, каждый раз, когда она вызывала его в памяти, фантазия немного изменяла образ, и он постепенно разошелся с реальностью.

— Здравствуй, Анна.

Она резко оборачивается и видит стоящего в дверях Пита. Он одет в обычные домашние джинсы и футболку, лицо заросло темной щетиной.

— Ты меня напугал, — говорит она, прижимая руку к груди.

— Ты же сама звала меня, — он входит в комнату и присаживается на подлокотник дивана, оставаясь в добрых двух метрах от Анны. — Хорошо погостила у мамы?

— Да, — чуть слышно, сипло произносит она. В его улыбке есть что-то язвительное, словно Пит знает, что она ездила не в Бедфордшир. Нет, она не позволит загнать себя в угол. Она улыбается ему в ответ и интересуется: — А как ты? Готовился? — Анна смотрит на календарь, висящий над телевизором, и видит три обведенных ручкой даты экзаменов, первый уже на следующей неделе. Но Пит не отвечает на вопрос, а кивает на ее правую руку, в которой она держит открытую коробочку.

— Это подарок на твой день рождения, — говорит он.

Анна рассматривает кольцо так, словно оно только что появилось у нее в руке и она видит его впервые.

— Но ты уже знала об этом, да?

Говорить что-либо нет смысла. Анна просто медленно закрывает крышку, немного прищемив пальцы, словно раковиной моллюска. Наконец Пит вздыхает и говорит:

— Мы с тобой всегда берегли чувства друг друга, всегда были… тактичны. Что бы там ни случилось, мы должны поговорить об этом. Нехорошо, что между нами есть секреты, — Пит, без сомнения, расстроен, но голос его звучит твердо, из-за чего он кажется спокойным и властным. Вероятно, он с облегчением узнал о том, что Анна обнаружила кольцо, поскольку это сразу объяснило ему ее поведение в последнее время. — Кстати, как ты его нашла?

— Кого?

— Кольцо.

— А. Искала мелочь.

— В карманах моего костюма?

— Повсюду. Перевернула вверх дном всю квартиру. Мне нужно было всего двадцать пенсов на молоко.

— На молоко, — с подъемом повторяет Пит; его, кажется, веселит, что вся эта история зиждется на такой банальной основе. — Забавно! Ведь кольцо хранилось здесь всего четыре дня, а остальное время лежало у Бина. Всего четыре дня. Больше двух месяцев назад.

Анна молча смотрит на свои сплетенные пальцы и на модные сапоги.

— Два месяца. И за всё это время ты ни слова мне не сказала.

— Я пыталась принять решение.

— Понимаю. То есть, надо полагать, ты не в восторге от этой идеи?

Пит произносит это с бодрой улыбкой, но в его глазах безошибочно читается грусть, и Анне хочется броситься к нему, сокрушить холодную отстраненность, перейти границу, проложенную на разделяющих их двух метрах пола. Впрочем, этот разговор — неважно, насколько трудный и болезненный, — наверное, и нужно вести по крайней мере с такого расстояния; оно приличествует чувствам, когда-то существовавшим между ними, все еще существующим. Как было бы приятно подойти к Питу и заставить его улыбнуться, сказав, совершенно честно, что ответ чаще всего был: «Да». Сотни раз она задавала себе этот вопрос, и ответ чаще всего был: «Да». Но Анна не может этого сделать. Она уже другой человек. Более того, и Пит теперь тоже другой человек. Она думает о том, как вспыхнула Зара в пабе, об удаленных из телефона сообщениях. Она ставит коробочку с кольцом на стол и смело поворачивается к нему.

— У меня были сомнения.

— Насчет замужества? — немного помолчав, спрашивает Пит.

— Насчет всего.

— Вот видишь, это не так страшно. Мы разговариваем об этом. Хорошо. Итак, у тебя были сомнения. Какие именно?

Теперь молчит Анна, перебирая в уме различные формулировки; они словно разговаривают по спутниковому телефону. Наконец она отвечает:

— Я сомневалась в том, что мы счастливы вместе. Я сомневалась в том, что у нас одинаковые устремления. У меня было впечатление, что на многое мы смотрим по-разному. И я сомневалась в том, что мы хорошо подходим друг другу.

— Почему?

— Не знаю, — она чувствует, что Пит заставит ее привести примеры, что ей не удастся отделаться иносказанием и общими фразами. — По многим причинам. Из-за нашего индекса соответствия, например.

— Индекса?

— Низкого индекса.

— Это не так.

— Так. Семьдесят — это ниже, чем в среднем по стране.

— Но что это доказывает? Это всего лишь число, выданное компьютером. Что это меняет в наших отношениях?

— Индекс отражает наши отношения. Ты знаешь это. Впервые за четыре года мы упоминаем о нем. Как будто это какое-то табу.

— Мы не говорили об индексе, потому что это чепуха. Ты придаешь ему слишком большое значение.

— Ну вот, — тихо говорит Анна, слегка пожимая плечами. — Наши мнения не совпадают.

Пит ничего не отвечает, и, похоже, на этом этапе она взяла верх. Он погружается в себя в поисках новых доводов, потом шутливо грозит пальцем и напоминает Анне, что раньше она говорила, будто они дополняют друг друга. Она готова к этому аргументу.

— Может, когда-то так и было. Но теперь мы мешаем друг другу.

Как и следовало ожидать, Пит любопытствует, в чем это выражается, и единственная картина, которая приходит ей на ум, — знойная вилла в Греции, где она пьет сладкий эспрессо с осадком на дне чашки. Она объясняет Питу, что ей нравится путешествовать и хотелось бы жить за границей.

— Мне тоже, — возражает он. — Это всем нравится.

— Но это тебя увлекает больше, — она делает неопределенный жест, пытаясь охватить этим движением его учебники, их квартиру, всю их жизнь в сером холодном Лондоне. — Серьезно: я не желаю ждать пенсии, чтобы поехать в круиз.

Некоторое время он переваривает ее слова, затем говорит:

— Можем обсудить переезд в другую страну.

— Нет, Пит, — хватит с нее вопросов, требований привести примеры, работы под дурачка. — Есть одна маленькая деталь. Дело в том, что мы разные. Мы хотим разного. Есть люди, которые подходят нам лучше. В частности, тебе. Девушки, с которыми у тебя больше общего, те, что могут разделить с тобой твои мечты. И ты наверняка тоже знаешь это. Я же вижу.

Не веря своим ушам, Пит улыбается и спрашивает, не шутит ли она; Анна пожимает плечами и уверяет его, что нет.

— Так, давай проясним, — от его улыбки не остается и следа. — Ты совершенно уверена, без всяких сомнений, что я предпочел бы другую?

Его настойчивость заставляет Анну задуматься, но потом она вспоминает, как Пит с Зарой переглядывались на ее дне рождения, как они с Зарой обсуждали выращивание цветов и приготовление блюд, как они с Зарой улыбались друг другу и смеялись вместе. Анна подтверждает свои слова, и в первый раз Пит выходит из себя.

— Что за идиотская логика! Это уму непостижимо! — он вскакивает с дивана, подходит к ней и тычет пальцем ей в грудь. — Ты нашла кольцо для обручения и все же стоишь здесь и обвиняешь меня в том, что я хочу быть с другой. Можешь объяснить, как это связано?

От недоумения он так сильно размахивает руками, что Анна отступает в сторону, и это дает ей несколько мгновений, чтобы подготовиться к ответу.

— Потому что я нашла кое-что еще. Я знаю про тебя и Зару.

Пит столбенеет. Время останавливается. Некоторое время он находится в полном замешательстве, а затем морщится и просто спрашивает:

— Что?

— Не прикидывайся дурачком, Пит. Я знаю, что у вас роман. И что вы решили не видеться. Я все знаю. Она сама мне сказала.

Пит выглядит так, точно из него вышибли дух. Он отступает назад и принимается энергично тереть лицо. Анна предполагает, что это начало сопливых признаний, но когда он отнимает руки от лица, то выглядит просто смертельно усталым.

— Офонареть, — бормочет Пит. — Ты совсем спятила.

— То есть ты отрицаешь это?

— Да, черт возьми, отрицаю. Ничего подобного не было!

— Тогда почему ты стер свои сообщения?

— Что? Ты копалась в моем телефоне?

— Там, где должны быть ваши с Зарой эсэмэски, пусто. Зачем ты их удалил?

— Я ничего не удалял.

— Так где же они?

Пит снова трет лицо и от раздражения издает рев.

— Вообще-то мы используем еще и WhatsApp. Так же, как все остальные.

— Правда?

— Да, мисс Марпл. Как это вписывается в вашу гениальную версию?

Анна пытается вспомнить, использовал ли Пит WhatsApp прошлым летом и с помощью какого мессенджера они искали его в садах Кью, но в голову ничего не приходит.

— Тогда покажи-мне их, — требует она. — Покажи сообщения.

— Не дождешься. Ты этого не заслуживаешь.

— Это займет десять секунд. Просто покажи сообщения за прошлое лето, и я возьму свои слова назад.

Пит отворачивается от нее, и Анна видит выражение озабоченности на его лице, такое же, как и у Зары в пабе. Похоже, она заставила его нервничать.

— Итак, Пит, — подначивает она. — Что ты скрываешь?

Тогда он шагает ей навстречу с выражением искреннего раскаяния. Похоже, всё так и есть и даже хуже, думает Анна.

— Послушай, — он протягивает руки, словно хочет заключить ее в объятия.

Не помня себя, она впервые в жизни дает ему пощечину — звонкую увесистую пощечину. И со слезами в голосе произносит:

— Ну надо же, лучшая подруга.

От шлепка Пит морщится, но затем моргает и трясет головой, после чего лицо его принимает обычное выражение, словно ничего не случилось.

— Послушай, — сквозь стиснутые зубы говорит он. — Я ни в чем перед тобой не виноват.

Пит хватает ее за запястье, и Анна замахивается на него другой рукой. Теперь он крепко держит обе ее извивающиеся руки.

— Ничего не было, — повторяет он, глядя ей прямо в лицо и обжигая горячим дыханием. — Ты должна мне верить. Мы бы не поступили так с тобой. Клянусь. Посмотри мне в глаза.

Он с отчаянием произносит еще много подобных слов, пока они топчутся на месте, скрипя половицами; Дэвид из квартиры ниже этажом, должно быть, недоумевает, что это нашло на спокойных соседей сверху. Пит снова и снова повторяет «люблю», «клянусь», «поверь» и просит посмотреть ему в глаза. Наконец Анна уступает и поднимает взгляд к его широко распахнутым глазам с зелеными крапинками вокруг зрачков и крошечными красными прожилками на белках. Пит умоляет ее поверить ему, доверять ему, и сопротивляться его серьезной настойчивости невозможно — Анна чувствует, что он не лжет. Через некоторое время они прекращают свой странный медленный танец; ее руки бессильно лежат в его руках.

Они так и стоят, и со стороны может показаться, что они нежно обнимаются. Пит говорит, теперь уже тихо, что ничего не было, что он любит Анну и никогда бы не сделал ничего подобного. Потом он отпускает ее запястья и берет за липкие ладони.

— Знаешь, чего я хочу? — произносит он совершенно новым голосом, приветливым и оживленным, словно в голову ему пришла отличная идея. — Я хотел бы вернуться в прошлое, в то время, когда ты еще не нашла кольца. Нет, даже в тот период, когда я еще не купил его. Можем мы просто притвориться, что ничего этого не было?

Она смотрит на их сцепленные руки и с удивлением понимает, как заманчиво это предложение.

— Давай я верну кольцо, и мы забудем всё это безумие? А деньги потратим на отпуск. Поедем в Марокко или на Сицилию. Только ты, я и пляж.

Она смотрит в его глаза и от его слов слабеет и испытывает ностальгию. Мысль о том, чтобы лежать на пляже и чувствовать, как солнце ласкает их голые тела, переполняет Анну такой невыносимой тоской, что из ее глаз катятся слезы; она беззащитна перед руками Пита, притягивающими ее к себе.

— Милая, — шепчет он, целуя ее виски и влажные щеки. — Милая, милая, милая.

Анна прижимается лицом к его хлопковой футболке и вдыхает запах его пота и органического средства для стирки, которое он покупает. Она интуитивно обнимает его и прижимает руки к его широкой спине. Пит шепчет, что соскучился по ней, и Анна слышит, как отвечает, что тоже соскучилась. Поразительно! Оказывается, ничего еще не закончилось; несмотря на все, казалось бы, необратимые решения и поступки, ей надо лишь подняться с Питом наверх, удалить из телефона «Кисмет» и жить так, словно ничего не случилось. Девушка отыскивает внутри себя переполнявшую ее еще час назад, даже несколько минут назад уверенность, что эта жизнь в Килберне — всего лишь симуляция и что ее настоящая жизнь только начинается. Она представляет Джеффа, который ведет машину, крепко ухватившись за руль. Вспоминает, как они смотрели сверху на Лондон, похожий на усыпанное звездами небо. Как она целовала его под козырьком ювелирного магазина. Как он водит рукой, когда говорит. Она думает о сне, в котором отец убеждал ее ничего не бояться. О том, как в самый первый раз увидела Джеффа, как он протягивал ей телефон и показывал индекс их совместимости — 81. Вот и всё. Где-то внутри ее существа открываются тяжелые замки, и ее наполняют решимость и сила положить этому конец, разделаться с этим раз и навсегда.

— Перестань, Пит, — она высвобождается из его объятий; перемена кажется стихийной, как наводнение. — Это еще не все. Я подключилась к «Кисмет».

— Что?

— Я подключилась к «Кисмет». Хотела проверить свои чувства. Чтобы понять, серьезно это у нас или нет. И встретила одного человека.

Пит даже не моргает, он оторопел. Анна торопливо — пока она не успела передумать — выкладывает все остальное. Отстраненно слушая, как звучит ее собственный голос, она рассказывает, что познакомилась с мужчиной, с которым совпадает на 81 процент, что его зовут Джефф и он тоже журналист.

История — даже ей самой — кажется невероятной, а потому она достает из сумки телефон и предъявляет его Питу в качестве доказательства. Она признается, что провела с Джеффом ночь после дня рождения, ежедневно встречалась с ним позже и что все выходные тоже была с ним. Она сообщила, что Джефф предложил ей серьезные отношения, и она согласилась. Анна выкладывает всё это за несколько мгновений — очень длинных, вязких, тягучих. Когда она заканчивает, Пит сидит на диване неподвижно как статуя, опустив глаза в пол между коленями.

— Как бы ты ни отреагировал, — уверяет она, — я тебя пойму. Услышать такое непросто.

Пит по-прежнему молчит, и, чтобы заполнить паузу, Анна снова начинает говорить. Объясняет, что загнана в угол, страдает от депрессии, чувствует себя не на месте ни в Килберне, ни на работе, ни вообще в жизни и ей нужны перемены. Она долго распространяется, упоминая свои идеи, его пристрастия в еде, свою любовь к музыке, своего отца и еще много других вещей, потом заявляет, что для Пита это тоже хорошо, что, наверное, это лучшее, что она для него может сделать…

В конце концов у нее хватает ума понять, что обрушивать всё это на мужчину, который, похоже, оцепенел от потрясения, по меньшей мере глупо. Она приседает перед ним, как человек, пытающийся заглянуть в замочную скважину. Когда Анна прикасается к его колену и произносит его имя, он наконец оживает, отбрасывает ее руку и толкает ее саму так, что она падает набок. Потом Пит встает и, ни слова не говоря, выходит из комнаты. В ванной щелкает выключатель, слышно, как смывается вода в унитазе, и затем доносится то ли кашель, то ли звуки рвоты, то ли рыдания.

Потом Анна обнаруживает, что сидит на диване — время теперь идет как-то странно — и слушает шаги в спальне наверху. Скрипит лестница. На пороге гостиной появляется Пит с дорожной сумкой на плече.

— Я не знаю, что сказать, — в конце концов говорит он. Словно в доказательство, он открывает рот, но не произносит ни слова. Пробует снова, и ему удается выговорить: — Думаю, ты совершила ужасную ошибку.

«Не уходи», — звучит в голове у Анны. Она не может выдавить из себя ни звука, но несмотря на полное одеревенение и немоту, понимает, что для Пита уход из дома с вещами — ужасный итог. Уже поздно, и если кто-то и должен уйти, так это она. Но по какой-то причине Анна не в состоянии облечь эти мысли в слова; она апатично смотрит на Пита.

— Прощай, Анна.

Надо его остановить, но она заторможена и, пока собирается с мыслями, слышит, как он спускается по лестнице. Анна прислушивается к каждому медленному тяжелому шагу и готовится к тому, что внизу хлопнет входная дверь. Но этого не происходит. Вместо этого наступает тишина: Пит, должно быть, в раздумьях стоит внизу на площадке. Потом снова раздаются шаги, на этот раз вверх по ступеням, и от мысли, что он возвращается, что ничего еще не окончено, девушку переполняет радостное облегчение. Когда Пит распахивает дверь гостиной, Анна пытается мимикой и взглядом выразить свои сожаление и раскаяние, но он не видит этого. Он подходит к столу, забирает учебники и кольцо и снова уходит, даже не взглянув на нее. Снова спускается по лестнице, на этот раз быстро, переступая через две ступени, потом дверь хлопает. Теперь всё кончено.

На лице Анны застыла маска раскаяния, но увидеть ее некому.

Анна просыпается в одиночестве, комната наполнена бледным светом раннего утра. Сначала она не понимает, что произошло, но потом вспоминает: Пит ушел. Она стонет и падает лицом в подушку. Часы на прикроватном столике показывают 6:18; в 11:00 у нее назначено интервью с Амаль Клуни. Смехотворная идея: она вряд ли в состоянии говорить даже с контролером в автобусе или с официанткой в кафе, да и просто вылезти из кровати. У нее словно вырвали жизненно важный орган, и тело стало пустой и хрупкой оболочкой.

Вечером она заснула в слезах. Рыдала до тех пор, пока не провалилась в сон. После того как Пит ушел, Анна начала плакать — слезы лились рекой и никак не прекращались, даже когда она пыталась отвлечься с помощью телевизора, телефона и мытья посуды. Потом они стихли, и Анна подумала, это из-за того, что она все выплакала. Но когда она забралась по лестнице в спальню и увидела блюдце с зарубежными монетами, олицетворяющее географию их с Питом путешествий, то упала лицом вниз на кровать и ревела до тех пор, пока не заснула.

Анна смотрит, как меняется время на часах: 6:21, 6:22, 6:23. Надо бы написать Стюарту, что она заболела и весь день проведет в постели. Но в 6:26 она на автомате свешивает ноги с кровати и поднимается.

Она идет в туалет, принимает душ, чистит зубы, снова забирается наверх и за этими немудреными действиями начинает возвращаться к самой себе; ощущение пустоты под хрупкой оболочкой исчезает. Анна снова чувствует себя способной к выполнению простейших задач: идти по улице, делать заказ в кафе, разговаривать с Ингрид, а может быть, даже со Стюартом. Но брать интервью у жены Джорджа Клуни? Она отодвигает тревожную мысль на задворки сознания — подумаю об этом после — и сосредотачивается на поисках пары чистых носков. Ничего не находится, и неприятное открытие угрожает снова ввергнуть ее в отчаяние, но она принимает решение пойти без носков. Ноги влажные и распаренные после душа, втиснуть их в жесткие кожаные сапоги довольно сложно, но тот факт, что ей это удается, свидетельствует о твердости ее характера и жизнестойкости.

На Килберн-Хай-роуд только одно приличное кафе, и Анна заказывает себе для успокоения яйца-пашот и спаржу. В это кафе они с Питом заходили больше трех лет назад, после того, как агент по недвижимости показал им квартиру; Пит тогда еще заметил: это заведение свидетельствует о том, что Килберн вот-вот начнет развиваться и на главной улице района вскоре появится много поставщиков органических продуктов, выращенных в естественных условиях местного региона и правильно сохраняемых. Воспоминание не угрожает новыми слезами, и Анне ничто не мешает читать вопросы к Амаль Клуни, переворачивать листок текстом вниз и повторять их по памяти. Она без колебаний принимается за дело и заключает, что вопросы лучше, чем те, что предназначались для Сахины, а корпоративные ценности внедрены ненавязчиво. На этот раз она сохранит самообладание и задаст каждый из них, независимо от того, как станет реагировать Амаль.

Все пройдет благополучно, убеждает себя Анна, и сразу после этой оптимистичной мысли подмечает, что пьет необычно вкусный кофе. Большую часть кофе, который девушка хлещет в огромных количествах, она проглатывает не думая, но время от времени, как сейчас, напиток обращает на себя внимание особенно богатым вкусом и душистым ароматом — как будто употребление всех остальных литров напитка оправдывается этими редкими моментами наслаждения. Анна подносит кружку к лицу и изучает тающую коричневую пенку, словно по характеру исчезновения пузырьков может разгадать секрет качества кофе. Оставшиеся участки пенки похожи на как будто увиденные с борта самолета белые с золотом острова в коричневом море; а что если эти два явления — кофейная пена и архипелаги — в самом деле подчиняются одним и тем же законам природы, только в несколько миллионов раз различаются по масштабу? Возможно, то же самое явление повторяется в гораздо более значительных масштабах и его можно обнаружить в целых галактиках, а также в молекулах и атомах, невидимых даже в микроскоп…

Эта мысль воспринимается как маленькое открытие, и тот факт, что она посетила Анну, означает, что девушка приходит в себя. Настроение ее еще больше улучшается, когда на стол падает лоскут золотого света и она видит, что лучи солнца прорвались сквозь утренние облака. Анна отодвигает тарелку с недоеденным завтраком и просит перелить кофе в бумажный стаканчик.

На Килберн-Хай-роуд нет скамеек, поскольку никто, кроме усталых покупателей, не захочет здесь задерживаться, поэтому Анна сидит на автобусной остановке напротив станции метро, пьет кофе и, подставляя лицо солнцу, думает, что, наверно, худшее позади. Отчаяние, одолевавшее ее ночью и ранним утром, теперь прошло, и на поверхность поднялось то, что прежде скрывалось в глубине ее личности. На остановке кроме Анны всего три человека; она вспоминает парня, похожего на ее отца, который пел ей несколько недель назад. Сейчас она была бы рада ему, но ничего подобного никогда не происходит в Килберне, предназначенном исключительно для предсказуемых событий, скуки и однообразия. Килберн, думает Анна, даже само название, так же как Бэлхем, Клэпхем, Далуич, защищает эти районы от всего живого и интересного. Она представляет, как поделится этой мыслью с Джеффом, заранее зная, что в ответ тот разразится очередной готовой тирадой о том, например, что скучные названия присваивают разным объектам намеренно, чтобы подавлять энтузиазм жителей. Она воображает, как Джефф сидит рядом с ней на остановке и произносит пламенную речь, от которой у нее голова идет кругом. Анна почти не вспоминала о нем с тех пор, как он высадил ее у станции «Хаммерсмит», и ее вдруг поражает, что он ей не написал. Но они все-таки находятся в контакте прямо сейчас, посредством невидимого и не поддающегося определению канала, и мысли о нем захватывают девушку с новой силой. Она на все сто процентов уверена, что приняла правильное решение. Это хорошо не только для нее, но и для Пита. Пусть даже между ним и Зарой ничего не было, он должен найти себе успешную, здравомыслящую девушку из среднего класса, которая разделяет его желания. Где-то в глубине души сам он тоже это знает. Мысли о Пите угрожают испортить Анне настроение, поэтому она допивает кофе и снова думает о Джеффе. Они провели вместе выходные, он предложил ей работу; скоро они станут вместе жить, работать и строить общее будущее — всё это начнется с момента их следующей встречи, всего через восемь или девять часов. Это целая вечность, ее предстоит пережить, и в нетерпении Анна выбрасывает стаканчик и быстро шагает по улице, словно стремится скорее миновать этот день.

Хотя первая неделя апреля выдалась холодной и ветреной, весна берет свое, и к середине месяца наступает обещанная ясная, теплая и спокойная погода. Большинство деревьев зацветают, их бледная листва резко контрастирует с бесконечным голубым небом, и в воздухе, кажется, гуляют воспоминания о чудесном лете. Каждую ночь Анна ложится спать с мыслью, что так продолжаться не может, но когда в понедельник в 8 утра она встает по будильнику — впервые за много дней ей есть ради чего вставать, — то открывает жалюзи и снова видит чистое небо.

В 9:50 девушка убирает со стола и садится перед своим стареньким капризным ноутбуком. Она тщательно позаботилась о своем внешнем виде — вымыла голову, накрасилась, надела любимую черную шелковую рубашку с яркими африканскими принтами, — но нижнюю часть тела видно не будет, и поэтому она осталась в домашних штанах и тапочках. Часы в углу экрана показывают 10:00, потом 10:01, потом 10:02, но ничего не происходит. Анна переводит взгляд на календарь, висящий в гостиной над телевизором. До собеседования в Guardian, которое откладывалось дважды, еще одиннадцать дней — эта дата отмечена большим черным крестом. Каждый раз, когда Анна смотрит на него, ее внимание привлекают предшествующие дни, среди которых тоже есть отметка; на первый взгляд это ничего не значащая загогулина, такие рисуют, когда проверяют, пишет ли ручка, но при ближайшем, придирчивом рассмотрении она означает «экзамен по информатике». Это одно из немногочисленных визуальных напоминаний о Пите, большинство из которых убрано, вычищено и упаковано.

В 11:04 ноутбук начинает подвывать. Это сигнал входящего звонка по «Скайпу», скорее песня, чем рингтон, и Анна читает, что звонит Андре Вассельхом. Анна усаживается поудобнее, выпрямляется на стуле, нажимает кнопку «Принять» и видит на экране светловолосого человека. Если точнее, дергающееся изображение светловолосого человека, сопровождающееся неприличным хрустом, которое вдруг превращается в хаос: миллионы сверкающих пикселей распадаются, и остаются только пустой экран и сине-желто-розово-черная цветовая таблица.

— Вот гадство! Нет! — восклицает Анна и стучит ладонью по ноутбуку. Тот факт, что в самый последний момент контакт с этим человеком срывается, кажется ей логичным, как будто, проводя ее по всем этапам расследования, судьба только изощренно дразнила ее. Но через несколько секунд рингтон раздается снова, и на этот раз на экране возникает идеальное изображение блондина.

— Привет!

— Привет!

— Теперь ты хорошо меня видишь?

— Да, — отвечает она. — Выглядишь… классно!

Так оно и есть: чисто выбритый, загорелый, пышущий здоровьем, с привлекательным угловатым лицом и короткими волосами, Андре Вассельхом чем-то напоминает игрушечного солдатика.

— Спасибо, — произносит собеседник с огоньком в глазах. Он производит впечатление человека, уверенного в своем успехе. — Ты тоже прекрасно выглядишь. Мне нравится эта рубашка.

— Видел бы ты нижнюю половину. — Анна спохватывается, что сказала нечто двусмысленное, и оба смеются.

В следующие несколько минут они деловито обмениваются информацией. В попытке освоиться Анна интересуется, который сейчас час на Филиппинах (16:00), из какого он города в Швеции (Мальмё) и давно ли работает в ООН (восемь лет, но не постоянно, а от случая к случаю). Она делает их цифровой снимок с монитора, чтобы позже разместить в «Твиттере». По-английски Андре говорит уверенно, словно это его родной язык, и без всякого акцента, но, как всегда в разговорах по «Скайпу», Анне трудно поддерживать беседу. Очень жаль, что из-за размещения крошечной камеры они не могут смотреть друг другу в глаза, и девушку раздражает, что маленькое внутреннее окошко показывает ее Андре весьма невыигрышным образом — с отведенными в сторону глазами, как будто она стесняется смотреть прямо на него.

— Здорово, что мы в конце концов можем поговорить, — Анна переходит к делу. Она представляет, как этот современный викинг стоит у багажной карусели и вдруг получает срочное сообщение, которое вынуждает его бросить свой чемодан и бежать. — У меня такое впечатление, что я тебя давно знаю.

— Полагаю, ты постирала мои портки.

— Точно.

— Я благодарен тебе. Не представляю, во что превратились плавки. Они и четыре года назад были не в лучшей форме.

— Ну, я сама виновата: не надо было так долго тянуть с поисками.

Они начинают обсуждать содержимое чемодана, и Андре подтверждает, что собирал вещи на случай любой погоды; видимо, ему всегда приходится так делать. Он спрашивает о маленьком бархатном мешочке с украшениями — кольцо и серьги в комплекте: он не видел их на фотографиях вещей из чемодана на «Инстаграме».

— Очень жаль, но их там не было. Наверно, грузчики умыкнули.

— Ясно, — со смиренной грустью кивает Андре. Следует молчание, и потом он спрашивает у Анны, почему она этим занимается. Она объясняет, что расследование само по себе увлекательно, но больше всего ее вдохновляет возможность раскопать историю, которая стоит за потерянным чемоданом, его, Андре, историю.

— Моя история? Боюсь, не могу рассказать ничего интересного.

— Конечно, можешь. Например, почему ты вдруг оставил вещи в аэропорту? Тебе надо было торопиться на другой рейс?

— Что?

— Я говорю, почему ты…

— Я услышал. Просто растерялся: так ты думаешь, я оставил чемодан в аэропорту?

— Ну… да.

— Нет, — возражает он. — Его потеряли на транзитном рейсе. Я летел из Мозамбика в Стокгольм через Аддис-Абебу — там, наверно, оторвалась бирка, и чемодан отправили на другой самолет.

— Вот как? — говорит Анна.

— Думаю, обычно багаж теряется именно таким образом.

— Ясно. Полагаю, это разумное объяснение.

Опять воцаряется молчание, и потом Андре замечает, что Анна выглядит разочарованной.

— М-м, — задумчиво произносит она. Она видит Андре у багажной ленты, но на этот раз он охвачен тревогой и недоумением; вместо того чтобы бежать через терминал в зал отправления, молодой человек проталкивается к стойке информации, чтобы сообщить о пропавшем чемодане. — А я думала, тебе надо было срочно лететь в другую горячую точку или что-то вроде того.

Оба отворачиваются от экранов и молчат.

— Извини, что не оправдал твои ожидания, — говорит Андре.

— Я должна была предусмотреть и такой вариант. Думала, получится интересная история. Со счастливым концом.

— Ты же нашла меня. Разве это не счастливый конец?

— Да, конечно. Но я надеялась, история окажется содержательной.

— Мы можем сделать ее такой, — Андре придвигается ближе к экрану и при этом так откровенно кокетничает, что Анна краснеет. — Собственно, на следующей неделе я буду в Лондоне, — продолжает он, — и смогу забрать свой чемодан. Лично.

— Тебе не обязательно приезжать. Я с удовольствием отправлю его в Швецию.

— Нет, мне хочется. Я все равно еду на конференцию. Могу пригласить тебя на ужин.

Анна ловит себя на том, что улыбается, и на этот раз она рада, что ей не нужно смотреть собеседнику в глаза.

— Хорошо, — отвечает она. — Прекрасная идея.

Анна и Зара стоят в вестибюле британского офиса «Кисмет» возле перил, ограждающих пышный элемент декора: трехметровый водопад, расположенный между двумя изогнутыми лестницами. Анна знает, что это сооружение является точным повторением такой же модели в штаб-квартире «Кисмет» в Сиэтле, но все же читает табличку с пояснениями, прикрепленную к краю резервуара. Поток течет непрерывно, усиливаясь и уменьшаясь в соответствии с масштабами деятельности «Кисмет» по всему миру — каждая счастливая пара представлена литром воды. На дальней стене висит большое табло, на котором непрерывно изменяется число, означающее совокупное количество пар, нашедших друг друга с помощью компании, — 23 098 876, 23 098 877, 23 098 878, — а под ним телевизионные экраны, показывающие Рэймонда Чана и других членов руководства. Рэймонд выглядит довольным, как и в последний раз, когда Анна видела его в новостном ролике, где сообщалось, что Европейский суд удовлетворил апелляцию «Кисмет» и позволил им закрыть доступ к данным профилей кому бы то ни было.

— Подозрительно ровный поток, — замечает Анна, опять поворачиваясь к водопаду. Невидимые брызги зеленой воды щиплют лицо, как крошечные булавки.

— Очевидно, иногда он уменьшается до ручейка, — отвечает Зара.

— Думаешь, они убавляют число, когда пары распадаются?

— Не знаю. Давай спросим.

Обе девушки смотрят в резервуар на волнистое отражение своих лиц в зеленой воде, пока сзади не раздаются чьи-то приближающиеся шаги.

— Вы, должно быть, Анна, — произносит подходящий к ним мужчина и протягивает ей руку. Выглядит он на удивление заурядно: невысокий, с розовой угреватой кожей и узким лицом. — Я Линден. Мы говорили по телефону.

Он также пожимает руку Заре и ведет девушек к лифту. Зара спрашивает Линдена, снижается ли общее число, если пары распадаются, и тот отвечает, что только в том случае, если оба партнера находят через «Кисмет» новых партнеров.

— Полагаю, в другом случае вы и не знаете, что люди расстаются, — улыбается Зара.

— О, мы знаем, что они расстаются, — возражает Линден. — Но огромное количество пар сходятся снова. Гораздо больше, чем вы думаете.

На восемнадцатом этаже Линден ведет их по центральному проходу в обширном офисе с большими столами, чем-то напоминающими почки. Вид и звуки рабочего процесса — отдаленная трель стационарного телефона, суетливое клацанье клавиш, фоновый гул, который кажется Анне шумом мыслей, — внезапно заставляют ее сжаться от стыда, и она чувствует облегчение, только когда они приближаются к открытому, застеленному ковролином пространству. Назначение его неясно, вероятно, это холл, потому что оттуда они сворачивают в мраморный коридор с окнами от пола до потолка с обеих сторон. Затем Линден ведет девушек мимо нескольких роскошных переговорных комнат. Анна рада, что Зара предложила свою помощь и ей не приходится бодаться с такой внушительной корпорацией в одиночку. Но чувство превосходства сразу же исчезает, когда Линден открывает дверь в длинный зал заседаний, где их ждут не меньше пяти мужчин в костюмах.

— Здравствуйте, Анна, — похожий на пупса человек, сидевший во главе стола, встает и подходит к ним. Он говорит с американским акцентом, представляется как Тим, руководитель отдела по работе с клиентами британского отделения «Кисмет», выражает радость по поводу знакомства и сожаление, что это происходит при таких неблагоприятных обстоятельствах. Затем он представляет Анне присутствующих — Чарльза из юридического отдела, Рамеша из отдела информационных технологий и программного обеспечения, Дункана из отдела связей с общественностью и Пабло, который будет вести запись разговора. Анна здоровается с каждым, усаживается и смотрит на Тима — тот потирает руки и, очевидно, собирается начать разговор. Анна пытается определить его возраст. Не старше тридцати пяти; невероятно, что он поднялся до такой высокой должности. Но тот факт, что он американец, многое объясняет, так же как и в случае с Ингрид; Анна всегда догадывалась, что уроженцы Нового Света идут по жизни в другом темпе.

— Итак, начнем? — произносит Тим. — Полагаю, все мы люди занятые, посему давайте поищем самое простое решение. Мы потрясены тем, что случилось. И озадачены. Такого чудовищного вторжения в нашу систему еще не бывало. Кто бы мог подумать, что подобное может случиться. Но мы приняли меры, чтобы впредь это не повторилось, — Тим замолкает и впивается глазами в Анну. Его мальчишеское лицо слегка поблескивает и напоминает девушке куклу чревовещателя. — Я приношу глубочайшие извинения, Анна. И передаю их от имени самого генерального директора «Кисмет», — Линден вручает ей распечатку имейла от Рэймонда Чана, адресованного лично Анне, где говорится, что он шокирован и разгневан произошедшим и уже дал указание лондонским сотрудникам сделать все необходимое, чтобы исправить это недоразумение. — Мистер Чан действительно чрезвычайно озабочен сложившимся положением, и потому мы хотим без лишних разговоров предложить вам возмещение ущерба. Мы рассмотрели все обстоятельства и готовы выплатить тридцать тысяч фунтов.

Анна удивленно моргает. Это больше, чем она ожидала. На такие деньги можно год жить, не работая.

— Без лишних разговоров? — подозрительно осведомляется Зара.

— Разумеется, — Тим улыбается, — эта выплата будет означать, что мы заключили сделку. Иными словами, вопрос будет считаться закрытым.

— То есть я не смогу написать об этом? — уточняет Анна.

— Именно, — кивает Тим.

— И использовать эту информацию каким-либо другим образом, — вставляет Линден с другого конца стола. Перед ним стоит дипломат, вид которого снова вызывает у Анны приступ стыда. — По условиям сделки вам запрещается обсуждать сущность и подробности инцидента или подтверждать заявления других лиц.

— То есть фактически это подписка о неразглашении, — перефразирует Зара.

— Назовите, как угодно, — Тим благодушно улыбается ей. — Но мы просто хотим уладить эту неприятность, чтобы все ее невольные участники могли вернуться к своим делам. Согласитесь, это щедрое предложение.

— Нет, не соглашусь, — возражает Зара, которая предупреждала Анну, что будет торговаться, о какой бы компенсации ни шла речь. — Эта сумма незначительна по сравнению с той прибылью, которую получает «Кисмет» каждый божий день, в то время как Анне нанесен колоссальный вред: она потеряла работу, партнера, а теперь может лишиться и квартиры. Еще до случившегося моя клиентка находилась в нестабильном психическом состоянии, которое с медицинской точки зрения описывается как тревожное.

— Мы принимаем во внимание эти факты, — говорит Тим, делая успокаивающий жест — опускает раскрытую ладонь к столу, словно сплющивает перед собой воздух. — И признаем, что «Кисмет» отчасти виновен в произошедшем. Именно поэтому мы не скупимся. Но самое главное в том, что с юридической точки зрения оснований для привлечения компании к ответственности нет.

— К уголовной ответственности — скорее всего. Но мы можем начать гражданский процесс, ссылаясь на проявленную компанией халатность.

— Ни в коем случае, — вступает в разговор лысый человек, сидящий справа от Тима, тот, что из юридического отдела. — Во время последнего технологического аудита, прошедшего всего полгода назад, вероятность такого взлома выявлена не была. Никакой суд не сочтет халатностью то, что мы не приняли мер против технологии, о существовании которой не знали.

Зара принимает этот довод невозмутимо, подняв брови, словно намекая, что не стоит быть так уж в этом уверенным. Затем она формулирует свою позицию по-другому: говорит о том, что Анна журналистка и связана с ведущими газетами и новостными агентствами.

— Она легко может превратить эту историю в цикл статей, даже книгу. Представьте потенциальный ущерб.

— При всем уважении, — замечает представитель отдела по связям с общественностью, — вы преувеличиваете опасность этого инцидента для репутации нашей компании.

— Это действительно очень щедрое предложение, — так же дружелюбно, как и в течение всего разговора, повторяет Тим. — И кроме того, мы готовы добавить право бесплатно пользоваться нашим приложением до тех пор, пока Анна снова не найдет себе пару.

— Вы считаете, после всего случившегося она захочет прибегать к услугам «Кисмет»?

— Такое больше не повторится, — заявляет азиат из технического отдела. — Если это вас беспокоит. Мы усилили систему защиты против хакерских атак втрое.

Тим снова улыбается Анне и, видимо, стремится продемонстрировать большую отзывчивость.

— Понимаю, должно пройти время, — говорит он. — Вы снова сможете знакомиться через Интернет только через несколько месяцев. Но не позволяйте этому мерзавцу помешать вам добиться того, чего вы действительно хотите. Его маленький эксперимент ничего не доказал.

— Вы так полагаете? — спрашивает Анна.

— Конечно. Нельзя делать выводы, опираясь на единичный инцидент, тем более что мы признаем: индексы совпадения не идеальны; всегда есть исключения из правил и неожиданные результаты. В вашем конкретном случае он доказал только, что индекс 62, возможно, немного занижен — он должен быть выше, 70 с чем-то. Потому вы и поверили в то, что он невероятно высок.

— Верно, — соглашается Анна.

— И конечно, ваш знакомый показал себя черствым человеком. Вы знаете, что он десятилетиями уклонялся от налогов? Провел большую часть жизни за границей, чтобы не платить налог на наследство. Десять лет назад его за это чуть не посадили. Тогда ему чудом удалось ускользнуть, но мы уверены, что прижмем его за нынешнюю аферу. Правда, Линден?

— Ну… мы обсуждаем с полицией основания для его ареста, — подтверждает Линден.

Самообладание Тима впервые дает трещину: он некоторое время сверлит взглядом Линдена, а потом снова поворачивается к Анне.

— Мы добьемся его ареста, не волнуйтесь. И если он попытается домогаться вас, не стесняйтесь поставить нас в известность. Он ищет с вами встречи?

— Нет, — лжет Анна.

— Хорошо. Что ж, будем надеяться, и не станет. И вы можете потихоньку возвращаться к нормальной жизни. Итак… — Тим складывает пальцы пучком и оглядывает комнату. — Чувствую, мы близки к тому, чтобы достичь согласия. Не так ли, Анна?

Все мужчины смотрят на нее, и она поворачивается к Заре; Анна видит, что, несмотря на категоричные заявления, подруга считает предложение достойным.

— Я хотела бы подумать, — говорит Анна, и сотрудники «Кисмет» заметно удивляются. — Я ведь могу подумать, правда?

Все за столом отвечают одновременно, соглашаясь с ней с трогательным единодушием:

— Конечно, конечно.

— Не спешите.

После встречи в «Кисмет» Анна предложила заглянуть в кафе и всё обсудить, но Зара не согласилась — она настаивала, чтобы они пошли в бар отметить это событие. Она заказала бутылку шампанского и беспрерывно твердила, как много им предложили и что можно выжать из компании еще больше. Зара намеревалась еще и поужинать, но Анна не хотела больше пить, сослалась на усталость и поехала домой. Там она переоделась в домашние штаны и фуфайку с капюшоном и не вылезала из них три дня.

За это время она ни с кем не общалась, разве что перемолвилась парой слов с продавцом в соседнем магазине и курьером, который привез пиццу. Но забилась в угол Анна не из-за апатии и депрессии или не только из-за них. На самом деле по сравнению с предыдущими неделями во вторник и среду она чувствовала себя неплохо. А в четверг утром девушка вполне счастлива; выйдя из душа, она смотрит из окна ванной комнаты на заросший сад Дэвида, краснокирпичное здание за ним и пустое голубое небо наверху — всё это размывается за рельефным стеклом яркими цветовыми пятнами, зелеными, красными и голубыми, которые сливаются друг с другом и словно излучают энергию, как картины Ротко. Раз она в состоянии оценить это, значит, еще сохраняет способность испытывать удовольствие и радость; может, эта частица спокойствия будет расти день за днем, пока не заслонит грусть, не вытеснит ее в область воспоминаний. Но проходит еще около часа, и из-за столь же случайного звука работающей дрели со стройки на соседней улице — а Анна уже давно решила, что это самый одинокий звук на свете, — ее настроение резко падает, и, нечаянно взглянув на синие каракули на календаре, она погружается в отчаяние. Мимолетное ощущение счастья оказалось простой иллюзией, вызванной высокой дозой прописанного врачом золофта, который отлично замаскировал тот факт, что вся ее жизнь скоро рухнет, уже рушится, даже разрушилась. Анна больше не может сконцентрироваться на подсчетах выплат по ипотеке и вынуждена свернуться калачиком на диване и сосредоточиться на дыхании.

Позже она возвращается к компьютеру и обнаруживает письмо от Джеффа. Она не знает, где он сейчас и как нашел ее электронный адрес, но странным образом понимает, что ответ на эти два вопроса один и тот же. Кажется, ее бывший любовник удалился куда-то в эфирное пространство, откуда может наблюдать за всем с безопасного расстояния, а также имеет доступ к любой информации; она представляет, что Джефф каким-то образом пробрался внутрь Интернета.

Это длинное письмо, длиннее которого она еще ни от кого никогда не получала, содержащее несколько тысяч слов, — целый манифест, деловое предложение, написанное торопливо, сбивчиво и с лязгом оружия. Джефф начинает с описания своей биографии, объясняя, почему ввязался в эту историю. Он рассказывает, что всегда был вытеснен из нормальной жизни, никогда не чувствовал свою связь с чем-либо, что его главной целью было противостоять международным корпоративным элитам, которые он считает корнем всех бед в мире. Это перетекает в обличительную речь: «Кисмет» заслуживает, чтобы его разоблачили, эта компания — худшая из худших, ее создатели расчетливо и лицемерно играют на психической уязвимости людей. Джефф ссылается на работы по психологии на тему «предвзятости подтверждения», на форумы, переполненные рассерженными пользователями, которым «Кисмет» заплатил за молчание, и на сомнительные дипломы «специалистов по статистике», проводивших «независимое» исследование, на котором «Кисмет» основывает свои заявления. Делает даже многословное отступление о теории Фрейда про эго и супер-эго.

Читая все это, Анна понимает, почему он не состоялся как журналист и для написания статьи нуждается в ее помощи: орфографические и грамматические ошибки на каждом шагу, а многие фразы вообще не имеют смысла.

Во второй части письма Джефф выдвигает предложение поработать над серией статей, которую они напишут вместе или, не исключает он, она напишет сама. Это будет анализ их свиданий, встреч в Саут-Банке, Сомерсет-хаусе и остальных — Анна рассмотрит ход своих мыслей в свете названного индекса соответствия и упомянутых выше психологических теорий. Получится первоклассное журналистское исследование, где результаты эксперимента будут представлены человеком, который не подозревал, что участвует в эксперименте.

«Уверен, что Guardian с руками оторвет у тебя такой материал», — добавляет Джефф и продолжает: они могут выпускать одну статью за другой месяцами, чтобы привлечь внимание общественности и прижать «Кисмет» к стенке. Пока статьи не появятся в печати, он готов платить ей зарплату. Только в последнем абзаце Джефф упоминает о ее чувствах и выражает надежду, что она «не слишком расстроилась». Конечно, Анна может все еще «сердиться» на него, но если она примет его предложение, они «отправят в архив секс и романтику» или даже будут общаться только по электронной почте. «Хотя мне будет очень жаль, — заканчивает он письмо. — По правде говоря, я скучаю по тебе. С уважением, Джефф».

У Анны руки чешутся ответить тотчас же что-нибудь в духе «Пошел вон». Но она не спешит: прокручивает письмо вверх и вниз, дивясь орфографическим ошибкам. Помнится, Джефф рассказывал, что провалился на экзаменах и не пошел в университет, и на мгновение Анна испытывает к нему сочувствие. Потом она принимает решение проигнорировать письмо и заняться чем-нибудь полезным. Берется за уборку на кухне, но через полчаса снова сидит за ноутбуком и перечитывает послание. На этот раз она просматривает указанные Джеффом ссылки, начиная с форума возмущенных американских пользователей «Кисмет». Многие посты связаны с публикациями в местной прессе, ни один из аналогичных случаев ее не удивляет — по сути, все они точь-в-точь повторяют тот, о котором она уже прочитала, — но девушка замечает нечто настораживающее. Один человек упоминает о соглашении насчет компенсации от «Кисмет», о личном письме от Рэймонда Чана, и Анна видит, что оно идентично тому, что ей выдали накануне.

Сама того не желая, Анна переходит к научным и психологическим статьям, которые прислал Джефф. На ужин у нее тост с сыром, она съедает его за чтением и засиживается за полночь, пытаясь разобраться в понятиях ид, эго и супер-эго.

В пятницу, несмотря на то что Анна намеревалась потратить день на изучение возможностей, которые дадут ей 30 тысяч фунтов — открыть свое дело, поехать в кругосветное путешествие, выплатить большую часть ипотеки или все вместе, — она снова прилипает к письму Джеффа. На этот раз она перечитывает предложенный им план статей — первая встреча, поход в Сомерсет-хаус, ночь вместе, поездка в деревню, решение отключиться от «Кисмет» — и уже представляет этот материал опубликованным в газетной колонке или на веб-сайте. Девушка садится с ноутбуком на диван и набрасывает заметки о каждом свидании, стараясь припомнить особенно интересные высказывания или поступки Джеффа, которые казались забавными, впечатляющими или привлекательными. Не сказать, что извлеченные из памяти эпизоды ей совсем уж неприятны, хотя все они омрачены последующими событиями и она видит их словно сквозь пелену черного тумана. Однако Анна выработала в себе нейтральный подход к происшедшему, и даже если ее не радует воспоминание о том, как они боролись в постели, или больше не возбуждает идея искупаться в скрытом от людских глаз бассейне, которая пришла ей на ум в Сомерсет-хаусе, она способна воскресить в памяти чувства, которые испытывала во время этих встреч, или, на худой конец, уловить хотя бы их тень или отыскать след, оставленный ими в ее душе. Всё это вызывает у Анны внезапное желание посмотреть на Джеффа, проверить, действительно ли он так красив, как ей казалось, но фотографии у нее нет. Невзирая на то как обернулось дело, это очень обидно. Девушка пытается сосредоточиться и вызвать в памяти его лицо, но образ почему-то ускользает от ее внутреннего взора; она помнит только, как Джефф поворачивает голову, но рассмотреть его в этом ракурсе совершенно невозможно.

Пока она размышляет об этом, ее телефон, лежащий на подлокотнике дивана, начинает звонить — неизвестный номер. Анна встает и смотрит на аппарат с середины комнаты, раздумывая, какова вероятность, что это звонит Джефф — сейчас, в тот самый момент, когда она пытается вызвать в памяти его лицо. На самом деле шансы не так уж малы, учитывая, что она думала о нем весь сегодняшний день и вчерашний тоже. Раздаются два, три, четыре звонка. Анна напрягает мышцы и стискивает зубы, чтобы не прикоснуться к мобильному. Во время шестого звонка она думает, что, может, это вовсе и не Джефф; вдруг это Пит пытается дозвониться с чужого телефона и договориться насчет ипотеки или просто узнать, как у нее дела. Звонки не прекращаются — седьмой, восьмой, — и Анна понимает, что этот человек, кто бы он ни был, так же решительно настроен дозвониться, как она сама — не брать трубку. Девятый, десятый, одиннадцатый сигнал. Анна, застыв на месте, смотрит на телефон.

На удивление, и на следующей неделе стоит хорошая погода, словно раз навсегда установились теплые и солнечные дни, а других и быть не может. В среду, около пяти часов дня, Анна открывает мансардное окно, за которым виднеется чистое голубое небо, и начинает вдумчиво и неторопливо собираться. Она прикидывает несколько вариантов и выбирает черные джинсы, просторную джинсовую рубашку и серьги-кольца. Этот наряд заставляет ее почувствовать себя юной и готовой к выходу в свет в дневное время. Если точнее, он напоминает ей о тех первых безрассудных вечерах в Бедфорде, когда ватага из пятнадцати-шестнадцатилетних подростков, вооруженных фальшивыми документами, совершала налет на «Энигму», главный клуб в городе, и разбивалась на тактические группы — самые бесшабашные юноши в паре с самыми привлекательными девушками; руководствуясь непроверенной теорией, что до того, как выстраивается очередь, вышибалы более снисходительны, они всегда являлись невероятно рано, в восемь-полдевятого вечера, сразу после открытия клуба. После одного такого летнего вечера они с Алексом Брисинди забрели на кладбище, где сделали неловкую попытку лишить друг друга девственности, не удавшуюся из-за прохожих с фонариками, вывернувшегося наизнанку презерватива и, наконец, пропавшей эрекции; история эта вызывает у Анны улыбку, и тот факт, что она вспоминает детские шалости с удовольствием и без тоски по прошлому, является хорошим предзнаменованием.

В семь часов Анна тащит вниз по ступеням чемодан, который отдавала в химчистку на дезинфекцию и чистку, и выходит на улицу. У этой ручной клади нет колесиков, и по пути к станции девушке приходится каждые двадцать метров менять руку и делать долгие передышки. На «Кингс-Кросс» она поднимается на эскалаторе к мощеному пространству между ближайшим вокзалом и Сент-Панкрас, и хотя площадь запружена толпой, сразу же замечает Андре. Мускулистые руки, массивная челюсть и коротко стриженные светлые волосы делают его похожим на солдата элитного подразделения или на артиста, который играет роль солдата, хотя он меньше ростом, чем ожидала Анна; когда он подходит ближе, становится ясно, что он даже ниже ее. Они обнимаются и целуют друг друга в щеку, а затем делают много селфи: Анна и Андре стоят около чемодана, Анна передает чемодан Андре, Андре приседает возле чемодана. Она тут же размещает снимки в «Твиттере» под заголовком «Миссия выполнена», и оба смотрят, как появляются первые лайки и поздравления.

— Теперь пойдем куда-нибудь поедим? — говорит Андре. — Я умираю с голоду.

— У тебя есть какие-то предпочтения?

— Вон тот McDonald’s начинает казаться очень привлекательным.

Анна с улыбкой предлагает ему прогуляться десять минут до района Эйнджел, где есть ресторан афганской кухни. Андре вскидывает чемодан на плечо и говорит, что афганский ресторан годится, если только кормят там лучше, чем в Афганистане.

— А что, там плохая пища?

— Довольно вкусная, — объясняет Андре, перемещая чемодан на спину; теперь он становится похожим на Атланта, держащего на плечах земной шар. — Но последствия скучные, если ты понимаешь, о чем я.

Они поднимаются на самую высокую точку Пентонвилл-роуд — вены на шее у Андре напоминают веревки, а лоб покрыт потом; ты не упомянула о том, что эти десять минут придется идти в гору, жалуется швед. Но от предложения сесть в автобус он отказывается. Еще через десять минут они доходят до ресторана, который, в отличие от его изображений в «Гугле», выглядит обшарпанным и к тому же не предлагает выпивку.

— Здесь… мило, — бормочет Андре, когда они усаживаются за шаткий столик и официант уносит чемодан куда-то в служебные помещения.

— Не старайся быть вежливым, — шепчет Анна, глядя в ламинированное меню. — На самом деле я хотела прийти сюда ради нового проекта, задуманного как продолжение розысков хозяина чемодана, — она объясняет замысел колонки, где будет описывать свои посещения в компании какого-нибудь мужчины лондонских ресторанов национальной кухни: афганского, бразильского, китайского, датского, эфиопского…

— Откуда взялась такая идея?

— Из игры слов, как большинство хороших идей. Цикл статей будет называться «Вокруг света за восемьдесят свиданий».

Андре улыбается и подтверждает, что это свидание, а сам он не только уверенный в себе, но еще и романтичный человек. Анна поспешно меняет тему и рассказывает, что в пятницу идет на собеседование в Guardian и ей нужно представить там концепцию будущих материалов. Андре все еще многозначительно улыбается, поэтому она переводит разговор в совершенно другое русло и спрашивает его, в какой стране ему больше всего нравится работать. Но он в своем ответе, похоже, намерен ограничиться одним лишь кулинарным аспектом и очень хвалит еду в Юго-Восточной Азии, кроме Филиппин, где пища такая безвкусная, как будто национальные предпочтения в еде диктуют беззубые карапузы. Пока Андре говорит об этом, официант приносит заказ, и Анна с удовольствием видит, что ее блюдо — нечто среднее между карри и кебабом, что соответствует ее представлению о местонахождении Афганистана на карте.

— Ты больше не собираешься возвращать владельцам потерянные чемоданы? — интересуется Андре.

— Собиралась, но твое неожиданное сообщение о транзитном рейсе подорвало мой замысел. Теперь из этого уже не сделаешь интересную историю, а открывать международное бюро находок мне не хочется.

— Если тебя это утешит, то для меня потеря чемодана имела драматические последствия. В каком-то смысле из-за этого я расстался с девушкой. Или это помогло мне расстаться с девушкой. Может, статья все-таки получится?

Анна вся обращается в слух, и Андре начинает рассказывать о наводнении в Мозамбике и о самой горькой из всех своих командировок. В то время он жил в Женеве, работал в штаб-квартире ООН и встречался с девушкой по имени Айрис. Целый год его никуда не посылали — в мире все было безмятежно.

— Мы с Айрис встретились не через «Кисмет», а обычным способом, на вечеринке, и роман стал развиваться бурно и стремительно. Через две недели мы признались друг другу в любви, через месяц она уже жила в моей квартире, а через три завела речь о браке и детях, — уставившись в воздух перед собой, Андре трясет головой и говорит, что никогда не испытывал таких сильных чувств. Но разговор о женитьбе был преждевременным, Андре не противился в открытую, однако и не выражал восторга по поводу этой идеи и искал мягкий способ притормозить события. Айрис мгновенно заметила, что он изменился, и с тех пор каждый диалог о будущем, особенно связанный с его долгими поездками по работе за границу, превращался в ожесточенный спор. — Наконец она выдвинула ультиматум: «Хватит морочить мне голову, решись на серьезный шаг или хотя бы скажи, что я тебе нужна, а иначе давай разбежимся, пока не стало еще хуже».

Андре не понравилось, что его загоняют в угол — он не выносит безапелляционных требований, — и он рассудил, что раз Айрис так с ним обращается, она ему не подходит. Но в то же время молодой человек не мог решиться на окончательный разрыв, и когда случилось наводнение в Африке, получилось так, что решение было принято за него. Его отправили туда на три месяца, Айрис расценила отъезд Андре как пренебрежение ее чувствами, разозлилась и расстроилась до такой степени, что даже не попрощалась с ним.

— Уже через десять секунд в Африке я понял, что совершил ошибку. А на следующий день осознал, что это самая страшная, наиглупейшая ошибка в моей жизни. Это все равно как проснуться с похмелья и удивляться тому, что ты натворил накануне. Хуже всего оказалось то, что в ближайшие недели у меня не было доступа ни к телефону, ни к Интернету и связаться с Айрис не представлялось никакой возможности. Прикинь, каково это, когда хочешь вернуть человека, которого сам же и прогнал, и торчать в чертовой Африке, не в силах что-либо предпринять? Я даже письмо послать не мог! Я воображал, как она на другом конце света не получает от меня известий, думает, что мне на нее плевать, с каждым днем все больше меня забывает и наконец начинает ходить на вечеринки, встречаться с новыми парнями. Это сводило меня с ума! Словно стоишь на обочине дороги и наблюдаешь за аварией в замедленном темпе. Ты понимаешь меня?

Анна прочищает горло и серьезно и торжественно, будто стоит у алтаря, произносит:

— Да.

— Но я вознамерился вернуть Айрис во что бы то ни стало. Я решил по возвращении в Швейцарию сделать красивый жест. Один мой коллега нашел восхитительные жемчужины — они назывались голубыми, хотя были скорее лиловыми — и показал мне пляж, где их можно отыскать во время отлива. Айрис любила все, что связано с морем, — плавание с аквалангом, тропических рыб и прочее, — и в свой единственный за три месяца выходной я отправился на поиски жемчуга. Вышел один из маленького городка, где мы жили, нарушив существовавшие правила безопасности, пришел на пляж и увидел там бегающих вдоль воды собак — огромное множество бродячих псов.

Анне приходит в голову, что ей надо бы записать всю историю, ведь из этого рассказа и в самом деле можно сделать увлекательную статью, но она боится, что блокнот и ручка разрушат настроение, и полагается на свою память. Андре продолжает: товарищ говорил ему, что жемчуг лежит в гладком влажном песке на месте, где отступила вода, но именно там прыгали собаки: видимо, охотились на мелкую рыбешку. Шелудивые и явно больные псы были агрессивны, как все собаки в Африке. Но мысль об Айрис заставила молодого человека вернуться к лесу, найти корягу и подойти к воде, держа кусок дерева, как бейсбольную биту.

— Собаки не испугались и двинулись ко мне. Я не был уверен в том, что они бешеные, но такую вероятность исключать не стоило. Я стал замахиваться на них палкой, размахивал ею, как сумасшедший. Одного пса ударил по лапе и, вероятно, сломал ее, но это возымело действие: он заскулил, и другие тоже отступили, однако ненадолго. Так что мне пришлось плясать на отмели, высматривая жемчужины, в то время как животные притаились на берегу, пытаясь улучить подходящий момент для очередного нападения.

В сумерках Андре ушел с берега с карманом, полным песка, среди которого лежали три маленькие жемчужины, вернее, таившие их крошечные моллюски с раковинами идеальной шаровидной формы. Через полтора месяца, уже перед отлетом, он отдал их в столице Мозамбика Мапуту ювелиру, и тот сделал пару серег и кольцо. Андре предполагал вручить их любимой, когда будет делать предложение.

— Я придумал так: сразу поеду к Айрис домой и, как только она откроет дверь, опущусь на колено. Но в Женеве мой чемодан не появился на ленте. Стоя в тот день у опустевшей багажной карусели, я понял, что окончательно потерял Айрис. Словно мое сердце не вернулось со мной из путешествия. Увидев Айрис, я не сделал ей предложения и вообще ничего не сказал о своих чувствах. Она сообщила, что зарегистрировалась на «Кисмет» и встретила другого, а на меня махнула рукой. Я притворился, что меня это ничуть не трогает, и сказал, что уезжаю в следующую командировку. На Гаити. Похоже, я тоже махнул на себя рукой, — Андре вздыхает и часто моргает, словно удивляется тому, как обернулось дело.

Анна говорит, что это впечатляющая история и она с удовольствием напишет на ее основе статью, которая станет прекрасным завершением чемоданного проекта.

— Финал мы можем придумать и получше, — Андре снова улыбается ей. — Давай расплатимся. Я хочу выпить.

Они идут в большой паб на Эссекс-роуд, где Андре доказывает, что их свидание вполне настоящее, а флиртовать он любит и умеет. Он становится болтливым, часто прикасается к Анне, осыпает ее комплиментами, а возвращаясь в третий раз от барной стойки с напитками в руках, устраивается рядом с девушкой, недвусмысленно давая понять, если она еще не поняла, что уже готов к продолжению; наступает момент, когда Анна должна остановить его или позволить событиям идти своим чередом. Его уверенность в себе и манера двигаться наводят ее на мысль, что в постели он — бог; это все равно что спать с профессионалом. Андре упоминает, что завтра улетает в Швецию, а сегодня остановился в отеле «Сент-Панкрас»; Анна на распутье: стоит ей провести с ним ночь или нет?

— А как же твоя конференция?

— Я ее выдумал. Я летел в Швецию в отпуск и просто завернул в Лондон, чтобы увидеться с тобой.

— Только ради этого?

— Ага. Что-то подсказало мне, что это хорошая идея.

— Очень хлопотно, учитывая малую вероятность успеха.

— Притворщица!

Он целует ее, и Анна не сразу его отталкивает.

— Это станет прекрасным завершением истории, — говорит Андре. — И ты сможешь продать ее в газету.

Он снова ее целует, но на этот раз Ана сразу отстраняется от него.

— В чем дело? — интересуется он. — Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься.

— Так что же тогда? — Андре спрашивает это так, словно само собой разумеется, что осложнения исходят с ее стороны, и Анна про себя соглашается: так оно и есть. Она знает, что ночь с ним в отеле будет приятной, восхитительной, полной огня и скорее всего ни к чему не обязывающей, но эти соображения существенно и неумолимо перевешивают другие — нет, не обычное бездонное чувство паники в животе, но гораздо более основательная причина: она просто не хочет.

— Постой-ка, — вдруг соображает Андре. — У тебя уже кто-то есть.

Анна только пожимает плечами, словно говоря: что я могу поделать?

— Я должен был догадаться. Каждый раз, когда я возвращаюсь в Европу, здесь все меньше одиноких людей. Так устроен мир.

Андре меняется, будто радио, перенастроенное на другую волну: прекращает хватать ее за разные части тела, болтая комплименты, и становится просто дружелюбным. Они выпивают еще по одному коктейлю в честь удачного завершения дела, потом Андре решает отправиться в отель. Анна извинятся за то, что ему придется провести ночь одному в пустом номере, и он отвечает, что это ему не грозит — в Лондоне живет несколько его хороших подруг; Анна смеется в голос и называет его развратником. Они выходят на улицу, обнимаются и просят одиноко стоящего курильщика сфотографировать их вместе с чемоданом. Потом Андре снова поднимает чемодан на спину, как Атлант земной шар, и уходит. Анна смотрит, как он удаляется, подобно черепахе или улитке, — чемодан постепенно становится меньше; его владелец идет по прямой улице, сворачивает за угол и наконец исчезает из виду.

Ранним утром в четверг Анна испытывает невинное чувственное удовольствие, которое считает очередным этапом своего выздоровления. Когда накануне вечером она поднялась в спальню, в мансарде — как всегда в теплые дни — было жарко, словно в печи, и Анна, отбросив одеяло, заснула под одной простыней и с открытым окном. Около пяти утра она просыпается от того, что вся дрожит. Она свешивается с постели и, наблюдая, как рассвет устраивает для счастливых ранних пташек захватывающее световое представление — серо-синий небосклон превращается в большой переливчатый двухслойный пирог из оранжевого и желтого, — подтягивает одеяло на кровать и укрывается им. Ей так приятно ощутить внезапное тепло, так уютно кутаться в одеяло, что, прежде чем снова провалиться в сон, Анна успевает возблагодарить судьбу за подобное наслаждение и возможность увидеть великолепную зарю.

В следующий раз она открывает глаза около половины девятого. Комната наполнена мягким пыльным светом цвета подсолнечника. Анна встает, но только чтобы налить себе чашку чая, которую несет в спальню и пьет, глядя из окна на небо и размышляя о проведенном с Андре вечере. И приходит к выводу, что это можно считать успехом. Даже больше: триумфом. И Анна имеет в виду не то, что встретилась с ним, передала чемодан и получила поток поздравлений со всех концов соцсети, а ту твердость, которую она проявила, когда Андре сделал ей пикантное предложение. Эта спокойная уверенность, кажется, еще больше укрепилась во сне, и теперь девушка знает со всей очевидностью, чего она хочет и, более того, как этого добиться. Будто желая испытать свою новую убежденность, она встает, спускается по лестнице и останавливается перед календарем, уперев руки в бока. Завтрашний день отмечен большим крестом — собеседование в Guardian. Сегодняшний обведен синей закорючкой — экзамен Пита по информатике. Ею опять, даже с новой силой овладевает решимость, и бодрость прокатывается по всему телу.

Позавтракав и выпив кофе, Анна откапывает в шкафу спортивную обувь и выбегает из дома, захлопнув за собой дверь. Она бежит к востоку по Финчли-роуд, затем в Камден, где зигзагами огибает идущих по тротуару туристов и лондонцев, иногда соскакивая на дорогу. По высокому ровному холму Камден-роуд она поднимается к Холлоуэй и удивляется тому, что еще не устала. Телефон девушка намеренно оставила дома, чтобы избежать искуса замерить расстояние, но, кажется, она убежала гораздо дальше обычного, а сил у нее только прибывает. Энтузиазма добавляют весенние пейзажи: в парке Финсбери деревья в цвету обрамляют тропинки, как огромные помпоны, а отдаленные здания затянуты нежной туманной мглой и выглядят как собственные отражения в зеркальном озере. Из парка Анна выбегает на Грин-лейнс, где переходит на ровный пружинящий ритм и переносится мыслями к подростковым забегам по пересеченной местности, к состоянию отрешенности от внешнего мира, в которое погружалась, если усталость мышц не достигала ее сознания. Длинная дорога ведет на север через Харинги, Тернпайк-лейн, Вуд-Грин, где наконец разветвляется, и Анна сворачивает на крутую улицу с террасной застройкой, которая заканчивается у Александра-парка. С горящими икрами и бешено колотящимся сердцем Анна почти шагом взбирается на холм, но только когда тропинка перестает подниматься ввысь, у входа в выдолбленный изнутри, похожий на раковину Александра-палас, она поворачивается и позволяет себе полюбоваться видом раскинувшегося внизу города.

Он весь как на ладони — от наклонной арки стадиона «Уэмбли» на западе до фальшивой Эйфелевой башни в районе Кристал-Пэлас далеко на юге; на востоке, расширяясь и извиваясь змеей, сверкает река, окруженная бесчисленными жилыми районами и промышленными комплексами, уходящая к илистым отмелям и в мерцающую даль. А между этими ориентирами — невероятное скопище всякой всячины: множество небоскребов, исторических памятников и целых районов, которые кажутся не более чем беспорядочным нагромождением зданий. Но все-таки с этим городом можно найти общий язык, поскольку Анна знает, чего хочет. Джефф правильно говорил: наши желания придают смысл какофонии, хаосу. Не суть важно, получишь ты желаемое или нет; главное знать, чего хочешь, и тогда шум глохнет и город уменьшается до размеров, поддающихся управлению.

Большую часть дороги домой приходится идти, и когда Анна наконец попадает в квартиру, то обнаруживает два пропущенных звонка — один от Зары, другой от неизвестного, который оставил сообщение; это оказывается Линден из «Кисмет»: он хотел бы продолжить беседу и попытаться достичь согласия. Не торопясь отвечать, девушка открывает карту, прослеживает маршрут к Александра-палас через Камден и с удивлением обнаруживает, что пробежала двадцать один километр. Потом она замечает, что уже два часа дня и времени отвечать на звонки у нее нет; она наскоро перекусывает, принимает душ, одевается и снова выходит из дома.

139-й автобус до «Ватерлоо» подъезжает к остановке почти сразу, и Анна занимает свое любимое место на переднем сиденье верхнего этажа — еще одна маленькая победа. Чрезвычайно довольная этим, она достает телефон и набирает Зару — не для того чтобы ответить на ее звонок, а просто поделиться хорошим настроением.

— Привет, — говорит она, когда подруга берет трубку. — А со мной тут произошло нечто странное.

— Дай догадаюсь. Снова приставал уличный музыкант?

— Нет. Я вышла на пробежку и неожиданно пробежала двадцать один километр! Это половина марафонской дистанции.

На том конце линии молчат, потом Зара говорит:

— И что тут странного? Ты же все время бегаешь.

— Обычно я пробегаю не больше пяти-шести километров. Но сегодня я не взяла с собой телефон и не знала, как далеко забралась, просто неслась вперед и вперед. Как будто сил у меня теперь столько, что я не могу их рассчитать.

Зара смеется:

— Обалдеть, — и рассказывает, что с ней тоже кое-что случилось: ей позвонили из «Кисмет».

— Почему тебе?

— Потому что именно этим и занимаются юристы — представляют интересы клиентов. А может, потому что ты не отвечала на звонки. Ну так или иначе, все складывается очень хорошо: похоже, они согласны увеличить размер компенсации. До тридцати пяти или даже сорока тысяч. Полагаю, нам надо настаивать на пятидесяти. Как ты считаешь?

— Знаешь, — говорит Анна, когда автобус проезжает мимо щита с рекламой любовного теста «Кисмет». — Я решила отказаться от денег.

— Что?

— Я решила отвергнуть их предложение.

— Ты рехнулась? Только подумай, какая это сумма.

— Да… Я думала об этом. Много. И решила написать статью. Не хочу, чтобы мне затыкали рот.

— А если Guardian не привлечет эта идея?

— Предложу другому изданию. Просто это самое интересное событие в моей жизни. Вот послушай, — Анна объясняет, какие последствия будет иметь цикл статей про то, как она заставила себя поверить, что нашла идеального мужчину; естественно, с подробным описанием их встреч с Джеффом. Потом интересуется мнением Зары, и та отвечает вопросом:

— Это ведь он надоумил тебя?

— Ну, без него не обошлось.

— Анна! Не смей видеться с этим типом! Я тебе запрещаю!

— Расслабься. Я и не собираюсь. Его помощь мне не нужна. И его деньги тоже. Я и сама справлюсь.

Зара разочарованно вздыхает и сердито предупреждает Анну, что «Кисмет» будет чинить ей препоны, затеет против нее информационную войну, что на все ведущие СМИ будут оказывать давление, чтобы те не публиковали ее статьи, — но девушка прерывает подругу на полуслове.

— Зара, послушай. Я приняла решение. Доверься мне. К тому же мне нужна твоя поддержка. Хорошо?

— Но как насчет всех этих…

— Зара, поверь мне, — очередная пауза длится, пока автобус проезжает мимо зеленой стены Риджентс-парка, после чего Анна понимает, что на следующей остановке ей выходить. Наконец Зара снова вздыхает, но на сей раз это означает, что она сдается.

— Тогда лучше я сама позвоню им и сообщу, что вопрос закрыт.

— Тебе необязательно это делать.

— Я хочу представлять твои интересы.

— Тогда хорошо. Спасибо. Слушай, мне надо идти.

— Тебе надо идти? Это же я на работе!

— У безработных тоже есть дела, — парирует Анна, нажимая на кнопку остановки по требованию и вставая. — Важные дела. Хочешь, завтра вместе поужинаем? — они быстро договариваются, что Анна зайдет к Заре, и прощаются; повинуясь непонятному импульсу, Анна внезапно выпаливает, что любит подругу, — в трезвом виде она не говорила ей этого годами, а может, и вовсе никогда. Потом она спускается по ступенькам и, выскакивая из автобуса, кричит водителю: «Спасибо».

В 15:45 она прибывает на Малет-стрит и выходит на длинную пешеходную площадь, к которой примыкают здания Школы изучения стран Востока и Африки, Университетского колледжа Лондона и Биркбека. Еще рано, и Анна пьет кофе на каменной скамейке, наблюдая за огромными дверьми и ступенями здания под названием Тойнби-холл. Мимо снуют студенты самого разного возраста, комплекции и цвета кожи, с учебниками, тетрадями или с пустыми руками, но при этом создается впечатление, что все они движутся целенаправленно, точно представляя точку назначения; Анна удивлена, в ее представлении студенты должны выглядеть совершенно иначе. В самом начале пятого двери Тойнби-холла открываются, и оттуда высыпает группа юношей и девушек. Пит появляется из затененного дверного проема одним из последних и задерживается на ступенях, чтобы закончить разговор с молодой смуглой женщиной; по его улыбке и жестам Анна догадывается, что он хочет рассмешить свою спутницу. Затем они обнимаются и расходятся. Когда Анна догоняет Пита, на лице его еще блуждает улыбка, но она пропадает, как только он замечает бывшую возлюбленную.

— О господи… — роняет он, останавливаясь как вкопанный.

— Последний экзамен? — спрашивает Анна, заставляя себя смотреть ему в лицо с довольным, непринужденным видом, как ни в чем не бывало.

Пит остолбенело смотрит на нее широко открытыми глазами, молчит. Потом с очевидным усилием берет себя в руки и с достоинством произносит:

— Так и есть.

— Похоже, у тебя появилась подруга, — Анна бросает взгляд в сторону удаляющейся азиатки. Пит не улыбается и не поворачивается туда, куда она указывает.

— Что тебе нужно?

— Хотела поздравить тебя с окончанием экзаменов. А еще я надеялась поговорить.

— Я встречаюсь с друзьями, мы договорились выпить.

Анна кивает и опускает глаза.

— Но у меня еще есть время.

Пит умолкает и продолжает путь, видимо, предполагая, что Анна пойдет вместе с ним. Она не сразу об этом догадывается, и ей приходится поторопиться, чтобы догнать его. Вдвоем они преодолевают Рассел-сквер, и Анна пытается сообразить, не направляется ли Пит в метро и если да, то надо ли ей ехать с ним. Но он поворачивает на юг, в Блумсбери. Несколько минут они молчат, потом Анна внезапно заявляет:

— Я потеряла работу.

— Что? — переспрашивает Пит, не веря своим ушам. Он сердито останавливается и оборачивается к ней. — Как ты умудрилась?

Анна намеревается не врать и даже ничего не преувеличивать. Она рассказывает о статье Сахины, о добавленном фрагменте, о поступивших жалобах и о том, как Стюарт хотел временно отстранить ее, а она не пожелала там больше оставаться.

— Можно сказать, я сама уволилась. Так что все не так уж плохо.

Пит отводит взгляд и трясет головой.

— Я тебя не узнаю, — спокойно произносит он и идет дальше, и снова ей приходится подлаживаться под его шаг. Они проходят мимо Британского музея и, стараясь поддерживать разговор, Анна спрашивает его об экзаменах и стажировке в Актоне, но Пит дает односложные ответы, которые не предполагают дальнейших расспросов: «да», «нет», «не знаю», «может быть»; это все равно что играть в теннис с самим собой у кирпичной стенки, когда мяч отскакивает быстрее, чем вы рассчитываете, и под другим углом. В конце концов разговор затухает, и они молчат, пока Пит не задает вопрос:

— Ты все еще с тем парнем?

— Нет.

Пит не останавливается и ничем не выдает свою реакцию.

— Почему же?

— Ничего не вышло.

— Но у вас же совпадение на 81 процент?

— Как выяснилось, это только число.

Она смотрит на его профиль и снова не замечает никакой реакции, но именно это и обращает на себя внимание: намеренное отсутствие всякого выражения, сдержанные чувства. Питу звонят, и он вынимает телефон из кармана. Это его друг Финн. Пит смотрит на экран.

— Я могу перенести встречу с друзьями, — предлагает он. — Хорошо бы нам сейчас потолковать.

— Да, — робко произносит Анна, стараясь скрыть победные нотки в голосе.

— Я волновался за тебя.

— Я это понимаю.

— Надо поговорить о квартире. И о деньгах.

— Да.

— И выпить все же не помешает.

— Определенно.

Они проходят мимо нескольких пабов, но Анна предлагает в такой теплый день посидеть на улице; Пит соглашается. Они покупают в газетном киоске четыре банки пива и несут его в ближайший зеленый уголок — Сохо-сквер. Когда они садятся на скамью, Анна морщится от боли: после утренней пробежки ноет каждая мышца. Она рассказывает Питу, что добежала аж до Александра-палас, и он впервые оживляется. Разговор на нейтральную тему идет легче, и они перебирают различные маршруты пробежки из Килберна, пока Анна не допивает первую банку.

— Так вот как ты проводишь время? — Пит открывает свою вторую банку. — Ставишь рекорды на дальность забега?

— Чаще всего нет. Но завтра важный день. У меня собеседование в Guardian.

Пит осведомляется, будет ли она говорить с ними о чемоданном проекте, Анна отвечает, что хочет написать статьи о другом, и умолкает. Здесь необходима деликатность.

— Я хочу написать о себе, — она с усилием выталкивает каждое слово. — О том… что произошло в последнее время.

Пит уточняет, что еще произошло, и после очередного долгого молчания Анна говорит, что многое случилось, что она попала в сумасшедший переплет.

— Что этот тип тебе сделал?

— Не хочу все это объяснять.

— Давай, раз уж начала.

— Пожалуйста, Пит, не проси. Дело вовсе не в нем. А в тебе и во мне. У меня была депрессия.

— Ты мне уже говорила.

— Нет, клиническая депрессия. Я каждый день принимаю антидепрессанты.

Во второй или третий раз за время их встречи Пит испытывает потрясение и ужас. Он забрасывает ее вопросами: как давно она принимает таблетки, сколько времени до этого чувствовала подавленность, почему ничего не говорила ни ему, ни другим.

— Невероятно, что ты скрывала это от меня.

— Я скрывала это от самой себя.

— Но почему?

— Потому что знала, что ты примешь это близко к сердцу. Не хотела, чтобы ты думал, будто я сбрендила.

— Это ты приняла все слишком близко к сердцу. В этом нет ничего страшного. Многие пьют такие таблетки.

— Ничего подобного.

— Просто люди не распространяются об этом.

— Ты таких знаешь? Кого например?

— Не скажу. Другие относятся к этому так же трепетно, как и ты, — он делает долгий глоток пива, вздыхает и повторяет, что ей следовало давно рассказать ему обо всем, с самого начала. — Держать такие секреты при себе опасно.

— Потому это и называют болезнью. Но я стараюсь. Измениться, я имею в виду. Стать более открытой.

Похоже, тема исчерпана, и они долго пьют пиво в молчании, пока банки не пустеют. Анна понимает, что скоро ей понадобится в туалет, и думает, где искать ближайшее заведение. Парк уже заполняется закончившими работу людьми; все скамейки заняты, многие лондонцы отдыхают с пивом и сигаретами на траве. Анна видит пару, сидящую друг напротив друга по-турецки, и вспоминает свою идею «тузика» — вот бы ей с Питом посидеть в таком гамаке, опершись спинами на эластичный материал и уравновешивая друг друга. Потом она думает о своей последней выдумке — парке аттракционов с продуктами человеческого потребления — и подносит банку к глазам, как бы оценивая ее объем.

— Как ты думаешь, сколько пива ты выпил за всю жизнь?

Неожиданный вопрос заставляет Пита отпрянуть, но он быстро берет себя в руки и отвечает:

— Около семи тысяч пинт.

— Как ты быстро подсчитал.

— В среднем десять пинт в неделю с пятнадцати лет, то есть тринадцать лет. Тринадцать умножить на пятьдесят два и еще умножить на десять — получается около семи тысяч.

— Ух ты!

— У меня все-таки технический склад ума.

— Семь тысяч пинт. Представь это в виде пруда или озера.

— Вряд ли это так уж много. Скорее всё это влезет вон в тот мусорный ящик, — Пит указывает на контейнер в дальнем конце парка и объясняет, что люди склонны преувеличивать объем, который предметы занимают в пространстве. — Помнишь такую игру, когда надо угадать, сколько конфет в банке? Обычно называют гораздо меньшее количество, чем на самом деле. Вся вода, которую ты выпила в жизни, поместится в олимпийский бассейн. А все выпитое вино — наверно, в бочку.

Парк аттракционов в воображении Анны на глазах уменьшается: гигантский кусок мыла усыхает до размеров подушки, пруд из вина стекает в огромную бутылку размером с контрабас, залежи сливочного масла превращаются в большую пачку. Нестрашно; может, в конце концов и так сойдет.

— Какой ты умный, — замечает Анна. — Мне нравится твой технический склад ума.

— Можешь спросить еще что-нибудь.

Анна оглядывается, подыскивая тему, и видит металлическую вывеску, гласящую, что с наступлением сумерек парк закрывается. Она спрашивает Пита, когда наступают сумерки, и тот смеется.

— Давай останемся и посмотрим. Когда смотритель подойдет и скажет, что уже сумерки, мы не согласимся.

Они оба смеются над этим предложением, но после этого момента единодушия наступившее молчание кажется еще более печальным. Почти пять минут они сидят, словно воды в рот набрали, а день катится к закату. Косые бронзовые лучи солнца высвечивают характерные особенности плит на дорожках вокруг лужайки — в прямом свете дня они кажутся единообразными серыми камнями, но вечером видно, что каждая отличается уникальным рисунком из пятен и щербинок, имеет неповторимый оттенок, особым образом заросла мхом и лишайником и поставлена по-своему кривовато. Анна думает об этом, и вопрос, который она действительно хочет задать Питу, вокруг которого крутятся все остальные, срывается у нее с языка:

— Ты когда-нибудь сможешь простить меня?

— Ты этого хочешь?

— Наверно, — она смотрит вниз на свои ноги, на плиты под перекладинами сиденья.

— Наверно?

— То есть я хочу, чтобы ты попытался.

— Но ведь мы совпадаем только на 70 процентов?

— Ну, знаешь, я никогда не дружила с цифрами.

Пит без улыбки отводит от нее взгляд и мотает головой. Потом сминает в руке пустую банку.

— Ты говоришь так только потому, что у тебя ничего не вышло с другим парнем, — отвечает он. — Иначе ты бы осталась с ним.

— Возможно, — соглашается она, — хотя я в этом сомневаюсь.

Он резко поворачивается к ней.

— Скажи, почему я вообще должен воспринимать тебя серьезно?

Анна снова опускает голову и изучает плиты около скамьи.

— Потому что я много думала. Напряженно думала. И пришла к выводу, что у нас с тобой многое было хорошо. Например… например, мы всегда отлично ладили.

— И что?

— У нас… всегда был хороший секс. Когда он был. Понимаешь, я потеряла к нему интерес из-за таблеток.

— Что-нибудь еще?

Анна чувствует: Пит знает, что для нее это неловкий разговор, и наслаждается этим.

— Ты будешь хорошим отцом.

Пит роняет голову; раньше она никогда не говорила ему этого.

— И… и, знаешь, несмотря ни на что, я всегда любила тебя. И люблю.

Пит по-прежнему сидит, повесив голову, и Анна оглядывает сквер. Невдалеке одна пара заканчивает пикник: отряхивает траву с задов и коленей, складывает плед, надевает обувь. Наконец Пит говорит:

— Я уже говорил сегодня: я тебя не узнаю.

И они снова молчат. Анна видит, как пара выходит из парка, и замечает, что на лужайке появилось много свободного места. Видимо, приближаются сумерки; садовник или смотритель в комбинезоне обходит сквер и приглашает посетителей на выход. Анна долго следит за этим человеком и потому вздрагивает, когда Пит соскакивает со скамьи.

— Эх, была не была! — восклицает он. Он прыгает на месте и трясет ногами, словно готовит мышцы к сложному упражнению.

— Что с тобой?

— Я тоже хочу тебе кое в чем признаться, — начинает Пит. — Меня это мучило. Когда мы последний раз разговаривали, я не был честен с тобой до конца.

По ослабевшим конечностям Анны пробегает дрожь.

— Что же ты скрыл?

Она уже знает ответ, который подтверждается темной складкой, появившейся между бровей Пита, — свидетельство переживаний, которые приносит ему разговор на эту тему. Анну начинает подташнивать.

— Это связано с Зарой, да?

— Между нами ничего не было. Честное слово. Но мы… нас тянуло друг к другу. Мы это обсуждали.

Анна вся дрожит; пальцы впиваются в деревянные перекладины скамьи, словно иначе она упадет. Больной зуб все еще там, в темной ямке во рту.

— Но мы ничего себе не позволили. И договорились впредь не видеться. Потому что мы любим тебя. Именно тогда я понял, что хочу прожить всю жизнь с тобой. Тогда я и решил сделать предложение.

У Анны больно перехватывает горло, глаза застилают слезы, и она их смаргивает; она не знает, почему плачет: потому ли, что между Зарой и Питом было взаимное чувство, или потому, что Пит сказал, что они любят ее, или по обеим причинам.

— Не молчи, Анна.

— Я не знаю, что сказать.

Она хочет узнать, где, как и почему, уяснить хронологию событий, но ее одолевает дурнота. Как страдающий от морской болезни человек хватается взглядом за неизменный горизонт, она смотрит через сквер. Садовник разговаривает с молодой парой, и Анна снова представляет себе «тузик». Но на этот раз в нем, смеясь, сидят лицом друг к другу Пит и Зара. Потом Анна видит, как в «тузике» сидит она сама с Зарой, а затем воображает шезлонг на троих, когда все трое уравновешивают друг друга. Ее сбитый с толку мозг умудряется прикинуть, осуществима ли такая конструкция с технической точки зрения, и приходит к выводу, что да, определенно.

— Это нужно переварить.

— Я понимаю.

— Не знаю, с чего начать.

— Ну, — Пит снова садится рядом с ней, — мы никуда не торопимся. Мы ведь здесь до наступления сумерек.

Только через несколько минут Анна произносит следующую фразу, выражая неуверенность в том, что они сумеют все это преодолеть; Пит соглашается, но говорит, что они по крайней мере обсуждают это и пытаются выяснить корень проблемы.

— Инженеры говорят, что девяносто процентов работы — это поиск проблемы. А когда ее отыщешь, решение приходит само.

— Все-таки ты инженер до мозга костей.

Он отвечает, что это не лечится.

— Тебе идет. Так что же… ты полагаешь, мы нашли проблему?

— Смеешься? Мы уже приступили к ее решению.

Всё больше людей встает и выходит из сквера. Анна наблюдает за садовником — он идет по лужайке к их скамье и через пару мгновений окажется рядом — и думает о встрече с журналисткой из Guardian. А еще о Заре и Пите. А также об Андре, владельце чемодана. И о своих будущих статьях про «Кисмет». Смотритель сквера всего в нескольких шагах, он встречается с Анной глазами и улыбается, словно извиняясь: «Простите, что отравляю вам удовольствие, но вечеринка окончена». Анна в ответ тоже улыбается и думает, как же ей отреагировать на его реплику о наступающих сумерках. Этот вопрос присоединяется к компании других повисших над ней вопросов, и она осознаёт, что всё же пора начать принимать решения.