Она торопилась, времени впритык. Не выскочит сейчас — опоздает на автобус. Автобус плюс-минус придерживался графика. Если она опоздает хотя бы на пять минут, влетит по полное «не могу». Она застегнула молнию на одном ботильоне, взялась за второй. Прозвенел звонок. Не задумываясь, щелкнула массивным затвором, на внутренний замок дверь не запирала никогда. Перед ней стояли две женщины. Не одарив их вниманием, хозяйка квартиры нагнулась, чтоб застегнуть второй ботильон.

Гостьи заговорили. Точнее, заговорила одна. Вторая выполняла функцию сопровождения, как покажут дальнейшие события:

— Деньги дай на хлеб, а? Детям.

— Нет. — Выпалила хозяйка.

— Жалко, что ли?

Не жалко было ей 50-100 рублей, какая купюра найдётся в кошельке, детям. Жалко было время. Она мимолётным взглядом оценила непрошенных гостей: не в обносках, в добротных платьях по-восточному длинных, в украшенных бисером мохеровых жилетках. Она потянулась к вешалке, не закрыв дверь. Это было ошибкой. Женщины переступили порог. Смекнули, хозяйка в квартире одна, начали теснить её вглубь.

Женщина испугалась. Наслышана была о цыганском гипнозе, о кражах под предлогом «попить воды» и тому подобных страшилках. Не этого она испугалась. Она боялась опоздать на пару. Что делать? Вытолкнуть? Она не умеет применять силу ни в каком проявлении. Закричать? Она никогда не кричала громко. Осталось одно:

— Я в полицию звоню.

— Звони! — С вызовом ответила «нищенка». — Ничего мне не будет. Я полицию купила.

Гостья давила наглостью. Она приоткрыла дверь в гардеробную, заглянула туда с интересом. Хозяйка сделала шаг в сторону, к тумбе, на которой стоял кнопочный телефон. Многие избавились от стационарных аппаратов, только не она. Консервативная связь надёжнее, когда встаёт вопрос спасения. Женщина тыкает в две кнопки. На том конце отозвались сразу.

— Здравствуйте. — Видимо, на том конце спросили, что случилось. — У меня две цыганки, не выпускают из квартиры. — Боковым зрением хозяйка поймала реакцию самоуверенных гостей. Те явно не ожидали, что звонок в полицию не пустая угроза, не имитация, что хозяйка молниеносно возьмётся за трубку. Произойдёт, как назло, быстрый дозвон, незамедлительно начнётся предметный диалог. — Адрес? Артема 13, квартира 63.

Возле двери возник шорох. Хозяйка, прикрыв трубку, наклонилась вбок, в сторону входной двери. Вымогательницы ретировались.

— Ушли. Спасибо, что помогли. — Возобновила разговор с диспетчером хозяйка.

— Рада, что помогла, хотя вы позвонили не в полицию, в Скорую помощь.

— Да? 03 привыкла набирать. Они поверили, что мы с вами реально разговариваем.

Дольше говорить ни ей, ни диспетчеру было некогда. На работе она позабавила коллег «анекдотом», как её спасла Скорая помощь. И не в первый раз. В первый раз медики спасли ей не деньги, жизнь.

Чаще всего дерзкие ограбления, кризы, роды, кошмарные сны случаются под утро. Ей стало плохо тоже под утро. Она резко проснулась от позыва в туалет, спустила в унитаз все силы. Еле добралась до постели. Непонятно сколько времени полу бодрствовала в постели, мокрая от пота. «Пройдёт» не срабатывало. Дурнота усиливалась. Подошла к телефону, набрала две цифры. Короткие гудки — не ей одной плохо. Набрала соседей снизу. Поднял трубку Даня. Он учится во вторую смену. Попросила подняться, вызвать медиков. Увидев мальчишку, «поплыла».

После больницы Даня рассказал ей, как было дело. Фельдшер вошел в комнату, спросил пациентку:

— Что беспокоит? На что жалуетесь? — Женщина молчала. Спрашивает у её представителя, соседского мальчишки. — Разговаривает? — Молодой фельдшер изрядно напрягся. Слегка коснулся её головы. Голова тыквой скатилась в сторону. — Немая? — Переспросил фельдшер, водя палец из стороны в сторону перед глазами женщины.

— Неет, разговаривает. Только не сейчас. — Ответил представитель.

— Понятно, что не сейчас. Всегда спит с открытыми глазами? — Медик внимательно изучал немигающие громадные глаза, устремленные в потолок.

— Не знаю. Надо дядю Толя спросить.

— Позови, — приказал парень в защитном балахоне.

— На работе, — мальчишка обиделся на приказ. Кто в утренние часы остается дома? — Может, выпила вчера? — Мальчишка решил помочь с определением диагноза. — Она как пьяная по телефону со мной разговаривала.

— Если бы пьяная была, нас бы не вызвала. — Фельдшер принюхался к женщине, отверг диагноз пацана.

Фельдшер продел руку женщины в манжет тонометра. Пока качал грушу, молчал. Потом снял ЭКГ, набрал шприц, вонзил в руку. Влил содержимое в вену, вытащил шприц, руку согнул в локте. Как только отпускал, рука безвольно падала вниз. Место укола пухло от крови. Фельдшер несколько раз менял повязку. Наконец подушкой укрепил руку в нужном положении, вызвал подмогу. Приехала вторая Скорая, дверь которой стремглав отпёр мальчишка.

И вообще, Даня — молодца: въехал в ситуацию, дозвонился до Скорой, дождался медиков, запер квартиру после эвакуации больной, ключ взял с собой. А мог испугаться, сбежать с места событий, оставить молодого фельдшера один на один с пациенткой.

Женщина видит сон: человек в голубом балахоне, он ей показался ангелом, возится с прозрачными трубками. Присмотревшись к парню, понимает, не сон. Она видит фантастический фильм. В кадре появляется женщина в белом. Они мудрят над чем-то.

— Вводи до конца.

— Да уже ввел 10 кубиков.

Женщина стала слышать голоса, поняла: мужчина и женщина в её комнате, это не фильм, реальность, она в постели, рука в заплатках пластыря. Парень в балахоне, стоя на коленях, вонзает в запястье иглу, ей ни грамм не больно, вводит препарат. Поршень шприца остановился на середине:

— Где паспорт? — Спросила женщина. Пациентка объяснила, где. — Сколько лет?

Паспорт в руках. Зачем спрашивать? Аа-а, проверяют на адекватность, сообразила пациентка. Медик заполнила бланки. Пациентку общими усилиями собрали в дорогу. Закатили в карету Скорой.

Началось! В приёмном покое женщину вырвало. Раскрыв пижаму, она гладила голый живот. Живот горел адским пламенем. Их послали в инфекционную больницу. Врач прощупал живот, осмотрел язык, определил — не их клиент. Подошли другие врачи. Опять пошли картинки: она на низкой кушетке, врачи сгрудились над ней высоченными гигантами, закрыли обзор. Она отключилась.

На воздухе женщина пришла в себя. Лежит мирно на каталке под одеялом. Нигде ничего не болит, ничего не гнётет. На лицо падают редкие крупные хлопья снега. Ей хорошо. Рядом ангел в голубом. Он подходит к ней, выдёргивает простыню из-под одеяла, натягивает на лицо, чтоб снежинки на лицо не падали. С головой накрывают трупы, — оба знают это, хотя фельдшер думает, что она не знает. Ей безразлично уже, пусть будет так. Но парень мучается. Он сдался, сдёрнул простыню с лица. Она усмехнулась в душе. На лице ни один мускул не дёрнулся, сил не было.

Подъехала Скорая. Её загрузили, повезли в другую больницу, и, наконец, сдали в реанимацию. Она выжила. С тех пор знает, придёт время, ангелы Скорой примчатся к ней и заберут туда, откуда не возвращаются. С ними — не страшно.

Стоическое правило счастья заключается в том, чтобы наперед считали себя лишенными всего того, что не зависит от нашей воли — тогда удары судьбы станут для вас нечувствительными. У. Джеймс.

Уверенной поступью на трёх ногах, сказывалось карьерное прошлое, мужчина вошёл в здание, где торгуют здоровьём и эстетикой. Сориентировался, открыл нужную дверь. Милая менеджер фитнес центра начала бодро, настолько бодро и громко, что у посетителя загудела голова.

— Можно тише? Не успеваю, — проговорил он, сдавливая пальцами лоб.

— Всем не громко, вам громко. — Рине, как гласила табличка, не понравилось замечание, но громкость она сбавила. — У нас три вида абонементов. Первый….

Потёк деловой разговор. Говорила, в основном, менеджер. Посетитель, однако, перебивал её, уточнял. Менеджер и посетитель контролировали разговор с переменным успехом. Посетитель выбивал преференции. Менеджер навстречу не шла.

— Спасибо. Определюсь, приду. — Мужчина собрался уходить. Что-то не отпускало. Задержался у двери. — Извините, можно замечание личного характера? — Дождавшись кивка, процедил. — У вас агрессивный стиль менеджмента: напор, инфра без передышек, безапелляционный тон.

Зачем он сказал, что сказал? Не позволил дерганой леди управлять беседой, так ещё сделал замечание. Наглец. Рина, возможно МаРина, взвинтилась. Он тоже представлялся Алексом до несчастного случая. Замечание вызвало лавину эмоций:

— Мне сорок лет, я красивая….

«Смотришься тощей малолеткой. Моришь себя диетой, тренировками. Пора нарастить мясцо-то, — подумал мужчина. Когда говорит, а говорит Рина, активно работая мимикой, вокруг подвижных губ прочерчиваются тонкие линии. — Слишком артикулирует. Губы надула ботексом. Да, сороковник есть».

— У меня замечательный муж…

«Повезло мужику», — хотел было посетитель пошутить, не успел. Мэм снайперски расстреливала его по болевым точкам.

— … два прекрасных сына.

«Родить, воспитывать, — за это молодца, дивчина. Браво. Мат капитал — не цена за такой подвиг. А я…»

— Я — лучшая по продажам!

Посетитель улыбнулся. Что он мог возразить? Мужчина почувствовал себя голым. Мэм срывала его защиту, разоблачала. Правда состояла в том, что у него нет жены, детей, даже подружки нет. Карьера, благосостояние, здоровье в прошлом, перспективы в тумане.

Женщина раздевала мужчину слой за слоем, обнажая наготу. Она не знала его анкетных данных, фактов биографии. Незнание никогда не освобождает от наказания. Женщина наказывала жестко, наотмашь, хлеща по незаживающим душевным ранам. Возможно, не хотела, но имела право. Собственные достижения не свалились ей в одночасье, они плод напряжённого труда, старания, преодоления.

Не заставляйте лузеров стыдиться. Нельзя так с незнакомцами, с калеками в особенности. Кто увечен с рождения, как правило, у них не бывает семей, кроме родительской. Не то, что с карьерой, с просто работой не складывается. Они мимо больших накоплений и внешней привлекательности. У Алексея перекошенное тело, замедленная речь, не к месту улыбка, — в этом мало эстетики. Он улыбнулся:

— Люди разные.

— Да, люди разные. Я такая. Я лидер. Вы слышали о нумерологии? — Он кивнул. Тест на эрудицию его рассмешил. Рина затараторила, — по нумерологии у меня 3 единицы в дате рождения, я — лидер, лучшая по продажам! — В течение минуты женщина выпалила всё про себя. И как точку над i подняла оба больших пальца вверх.

«Лидер», «руководитель»^[1] на немецкий язык переводится как «фюрер». «Знаю одного фюрера. Это Гитлер», — усмехнулся мужчина. Сказал другое:

— Рад за вас. Пойду, — подытожил встречу Алексей, переложил трость в другую руку, крепче опёрся на «третью» ногу, поплёлся из здания вон.

Образ моторной леди не отпускал. Что-то не так с ней, иначе не стала бы аффирмацией перед ним заниматься. Что вывело из равновесия? Что он не купил абонемент, и лучшая по продажам проиграла? Иронично улыбался? Он действительно насмехался, когда выслушивал, какой он… Так случилось, он без претензий к окружающим. Не потерял самообладание? Если честно, самообладания ему не хватает. Зачем, например, унизился, выпрашивая поблажки, скопидомничал? Обычная бюрократка. Не нарушит установленные предписания, ни-ни. Боится выйти из зоны комфорта, слаба. Не Азамат.

Азамат, тренер по бодибилдингу, когда Алексей зашёл в зал посмотреть, подходят ли ему тренажеры, успокоил Алексея, дескать, он никому не будет мешать, может заниматься, сколько влезет. Тренер бесплатно вёл его два года, прежде чем Алексей отбросил костыли, перешёл на «третью» ногу, как они называли трость. С ростом мышц наладилась речь. Воодушевлённый победами, Алексей решил разведать, получится ли ходить в фитнес центр, расположенный на родной улице, чтоб не мерзнуть в ожидании транспорта до Азамата. Увы и ах. Менеджер озвучила неподъемную цену годового билета, на компромисс не пошла. И не должна.

Мужчину шёл и размышлял, обществу не очиститься от ненормотипичных. Гитлер пробовал, не вышло. Нездоровье воспроизводится, несмотря на НТП, ЗОЖ, ПП, потому что воспроизводятся мутации, травмы, пагубные пристрастья. Не лежит на сердце помочь, не позволяют инструкции — не перекрывай кислород, не хвастайся достижениями. Они достойны восхищения, зависти, но будьте великодушны к тем, у кого их нет.

По дороге его обогнала Рина. Быстро, однако, ходит лучшая по продажам. Успешные не торопятся, хотел было крикнуть ей мужчина. Мэм была уже далеко, не услышит. Чего не достает, за чем торопится?

«У вас всё есть. Наслаждайтесь жизнью. Придёт срок, время само остановится, не стоит его погонять», — послал мужчина свои мысли вслед. — И «раздевать» меня не стоит. Помню, что одинок. Что содержант. Так сложилось. Никто не виноват. Я сам вытянул эту «лотерею».

Откуда возникает внезапная страсть мужчины к женщине, глубокая, сокровенная? Из одной только чувственности меньше всего, но если мужчина увидел, как в каком-либо существе слабость и беспомощность выразили подлинное своеволие, то у нем что-то совершается, словно его душа сейчас прольется через край; он чувствует себя в этот миг растроганным и оскорбленным. Из этой точки и пробивается большая любовь. Ф. Ницше.

Половое влечение — не константа. Всему свое время и условие. У кого позднее зажигание, у кого-то усталость или приоритет сменился, кто-то на паузу встал, фаза такая пошла. Человек глохнет, сохнет, тормозит. В болезнь впадает. Однако имидж успешности от него/неё требует, чтоб он/она постоянно спариваться были готовы, что физически невозможно. Зачем «молодёжь», по подсчётам мужчины, женщина младше него на 10–15 лет, выдумает новые обозначения старым явлениям? Внутри переживай угасание, если повезло — временных «сложностей», и всё. Вернётся тяга, если судьба. Если нет — беда, но не горе. А молодые сразу обзываться: «асексуал». Хвастовство, да и только. Секс гиганты о сексуальности или асексуальности не трезвонят в сетях, делом заняты.

— Если коротко: не завожусь, не хочу интима.

— И я не завожусь. После таких откровений. — Мужчина сделал вид, что сосредоточен на движении, впереди опасный перекресток — повод продумать ответ. Но чёрт поддал вожжа. Он взял кисть женщины, перенёс, положил на гульфик, легонько придержал. — Даже так?

— Решительно: нет. Вам действительно хочется?

Женщина рассмеялась искренним дразнящим смехом. Какая она, к чёрту, асексуалка? Он прервал смех серьёзным заявлением:

— Мужчины не бывают асексуалами. Только…

— Импотентами? — Женщина откровенно наслаждалась разговором.

— Ну-у, если атрофия органа пошла. А у женщин вообще не бывает асексуальности. Только разочарование или спячка. Когда не нашли к ней подход. Некоторым длинный бикфордов шнур нужен. Любая загорится. Мы, мужики,…

— Мне и так хорошо.

— Может быть лучше.

— С вами? — Не дала договорить. Втянулась в процесс.

— С моим другом. Я не так хорош. — Мужчина упорно рассматривал что-то в зеркале заднего вида. Женщина вернула руку себе.

Мужчина резко скосил глаза на неё. Женщина встретила приветливым, с искорками, взглядом. Мужчина крепче сжал руль. Женщина о чём-то мило болтала. Натянутость и приличествующие статусу малознакомых людей условности исчезли. Они стали одноклассниками — свои люди, хотя не кровные родственники.

Стали мужчина и женщина общаться. Общались часто, сложились ритуалы совместного времяпровождения. Кроме якобы асексуальности, мужчина замечал реальные странности женщины. Боялась цифр, некоторых слов.

— До Нового года осталось всего ничего.

— Не говори так.

— А как? — Удивился мужчина. Не матерился же, в конце концов, просто констатировал факт.

— Неделя и Новый год. — Женщина предложила свой вариант.

— Бензин кончается, надо залить. — Звучала, допустим, обычная реплика. — Успеем. Полтора километра до заправки, проскочим.

Женщина отворачивалась к окну.

— Что не так?

— Ничего. Не говори «кончается», в уме держи.

Сближение неумолимо приближалось. Мужчину такая перспектива не пугала, он ждал с нетерпением: когда. Женщина держала дистанцию, пока однажды не позвонила и попросила приехать к ней:

— Я в больнице. Ключи передам, привезёшь кое-что из дома?

— Конечно. Только не дуться, если баночки перепутаю.

Про баночки он придумал, чтобы переварить «я в больнице». Сердце заколотилось: увозили экстренно. Настолько ей было дурно, что не могла собраться. Где подруги? Женщина его «услышала».

— Подруга в командировке, у второй полиция мужа забрала. Приедешь?

Он помчался к ней при первой возможности, собрав больничную передачку: апельсины — классика жанра, килограммовая коробка мороженного из натуральных сливок, её любимый деликатес, минералку без газа, пила только такую. В отделение его не пустили. Женщина через мед сотрудницу передала ключи, список с подробной инструкцией, где что лежит. Мужчина справился заданием оперативно, привёз вещи быстро.

Десять дней, которые женщина находилась в изоляции, они общались по телефону. Мужчина раздобыл нужные контакты, чтобы переговорить с медиками воочию, потому что женщина уходила от вопросов по здоровью. Что-то скрывала.

Зав отделением, дородная женщина, больше похожая на домохозяйку, чем на главу сложного подразделения, ввела в курс дела. У экзотки ПИЧ — первичный иммунный дефицит. Болеет всем и вся. Сердце не выдержало, провела репетицию остановки. Доктор велела ему, он представился гражданским мужем, следить за собственным здоровьем, не приносить в дом вирусы, грибки. «Если подхватили вирус, на время отселяйтесь в гостиницу, чтоб её не заразить. У неё нет защитных барьеров», — удивила она его советом. По телу разлился мандраж, которому мужчина не дал проявиться внешне.

«Сколько?» — страшный вопрос, на который он не знал ответа, но задал при выписке из больницы.

— Сколько… осталось? — Спросил он напрямик лечащего врача.

— Никто не знает. То, дожила до этих лет, её заслуга. Балансирует на тонкой струне. Сердце едва справляется. Она всё про себя понимает. От коронации отказалась. Я поддержал.

— «Коронация?»

— Коронарографию наши пациенты называют «коронацией». Извините, сленг. В её случае действительно ни к чему. Лишняя нагрузка. Небезопасная, достаточно вредная маленькая операция.

— Может, если осторожненько, по ниточке дальше пройдёт? — Его как сильного мужчину, а он считал себя сильным во всех измерениях, задело, что есть рядом человек, жизнь которого на волоске. Элементарное человеческое сочувствие.

— Давайте надеяться. Она понятливая, с такими приятно работать. От неё контроль МНО, регулярно ЭКГ, УЗИ. Таблетки не пропускать. Не перенапрягаться. От вас — не оставлять одну. Пока, с её слов, приступы не заканчивались обмороками. Если пойдут, плохо. Очень плохо.

— В обмороке почти была, — вспомнил он, как с ней познакомился.

— Тем более, не оставляйте одну…

Мужчина вопросительно взглянул на молодого доктора, что тот знает о жизни? Не жена, не подруга. Как быть рядом? Доктор был настойчив. Его не интересовало семейное устройство пациентов

— … по возможности.

Как исполнить «не оставлять одну»? Мужчина принял решение отвести её к себе, чтоб хотя бы первое время не оставлять одну, по крайней мере, сегодня. Неизвестно, что за обстановка у неё дома. Он адски уставал на работе в эти дни, ему бы для начала выспаться, потом разруливать ситуацию с экзоткой. Смеркалось. А завтра… видно будет.

Они доехали до его квартиры, выгрузились. Человек в больнице обрастает вещами. Кто-то мерзнет, ему доставляют одеяло. Кто не может уснуть не на личной подушке. Смена белья. Гигиенические принадлежности. Книги. Тара. Термос. Бутылёчки женщин: для рук, лица, глаз, — каждая отдельная. Экзотка обошлась колючим больничным одеялом и их же расколошмаченной подушкой. Но всё равно вещей набралось на два баула.

Вошли. Мужчина в ванную переодеваться, мыться, стереть дневное наносное. Вышел из ванной и обомлел: на столе гора румяных гренок, сыр, сгущенка в пиале. Заварной чайник укутан.

— Я нашла только яйца и хлеб, — объяснялась женщина, в то время как мужчина схватил двумя пальцами горячую гренку, отправил в рот. По телу разлилось тепло и симпатия к женщине.

Общение за гренками и чаем было долгим. Мужчина, наконец, встал, прошёл на диван, лег и уснул. Просыпается среди ночи, видит, он накрыт большим махровым полотенцем из ванной. На полу на груде курток спит женщина. Непорядок.

Он разложил диван, выкопал из его недр одеяло, простыню, накрыл ею ложе. Подошёл к женщине, не зная, будить или не будить. Она «услышала», проснулась.

— Давай на диван. Я здесь, — предложил мужчина. Женщина отнекивалась. — Тогда я лягу рядом с тобой на полу.

Женщина встала, пошла к дивану, легла. Хозяин разместился под большим полотенцем. Ворочался поминутно, тело враз затекало, не вытянуться. Старался менять положение бесшумно плохо удавалось. Женщина пожалела беднягу:

— Ложись с краю. Я у стенки. Или валетом.

Мужчина не дал себя долго уговаривать. Лег на диван. Они отвернулись, каждый в свою сторону. Дети так отворачиваются, если обиделись друг на друга. Чтобы уснуть, надо расслабиться, а не замереть, боясь шелохнуться. От экзотки еле уловимо несло духами. Мужчина учуял, давно он не чувствовал шлейф духов в постели. На него запах подействовал как снотворное. Он крепко уснул. Вслед за ним уснула женщина.

Утро было деловым. Позавтракали бутербродами с сыром. Как только она заговаривала о возвращении домой, он перебивал её «потом, потом, на работе завал, я позвоню». Позвонил после работы из магазина, советовался, что купить из продуктов. Купил, что она подсказала. А от себя первый попавшийся плед, маленькую подушку. Больших подушек в супермаркете не было. Помчался домой. Впервые за несколько месяцев его ждали дома.

Они разложили продукты, вместе готовили ужин. Долго его ели. Переезжать не было смысла. Она не захотела, чтоб он выходил в темень и холод. Вопрос отложили до утра. Завтра у мужчины был выходной день. Смотрели ТВ. Потом по и-нету кино. Обсуждали его. Пора было ложиться. Куда?

— Тебе же безразлично с кем спать, нейтрально же относишься к мужчинам?

— Валетом?

— Ещё чего?! Нюхать мои ноги?

Ей ничего не оставалась, как согласиться. Он не мог уснуть. Пытка — привлекательная женщина в постели. От неё отдалённо опять пахло духами. Он принюхался: так пахло средство для мытья посуды на его кухне. Она мыла посуду, а он, дурак, принял за духи.

Женщина рождала в нём позыв к действиям. Пару приёмов из вольной борьбы: захват шеи с плечом к себе, перекрыть кислород длинным поцелуем, подножка за пятку и рывком к себе.

Мужчина не задумывался, называется ли это влечением или как-то иначе, но это ни в коем случае не было насилием. По влечению ли, по озорству ли, он ею овладел, — ему было не важно. Женщина отвечала чувственностью всего тела. Какая асексуальность? Хороша! И точка.

Женщина первой заговорила, когда закончился раунд «вольной борьбы».

— У тебя волосатые ноги.

— Неприятно?

— Нет. Ходи так. Как белье с начесом. Помогает, наверное, согреться зимой. Экономно.

— Муж гладкий был?

— Нет. — Буркнула и отвернулась к стенке.

Не хочет говорить о бывшем, или гладкие ноги у него, он так и не понял. Не стал ждать ответа, удовлетворенный результатом раунда уснул.

Пока живут. Не откладывают покупки, поездки, походы к врачам. Не используют «сколько», «осталось», «потом». Завели общих друзей.

В сущности, наша жизненная участь идентична судьбе нашей сексуальности. К.Г. Юнг.

Гуру часто скулит, в депрессию скатывается. Задачи с «Х» и с «У», где и с кем жить, переплетены настолько, что не знаешь, какая из них первичная. Гуру зарабатывать не приноровился, отдельного жилья ему не видать, как своих ушей. Сойтись с женщиной на пробу не может, старорежимные родители выставили условие: «приводишь в дом ту, на которой женишься, а не так, чтобы сегодня одна, завтра вторая. Если не уживемся — уходит, наша квартира». Скорей с белыми медведями нынешние девушки уживутся, чем с родителями мужчины.

Гуру в непрерывном поиске. Зимой к друзьям со сногсшибательным проектом прибежал. Раз ему не иметь личного жилья до конца дней своих, он приведет в дом женщину, с которой родители не смогут разругаться. И такая есть! Глухонемая. На три буквы не пошлет, «бля» не услышит, ТВ сутками смотреть не будет. Не жизнь, малина! Друзья покрутили пальцем у виска: «Придурок, ругаться можно жестами, показать?» Плейбой показал характерный взмах — руку по локоть. Гуру заткнулся. На время.

Ребята знали, в подъезд Гуру въехала семья молодожёнов. К ним приходит симпатичная девушка с толстой косой. Девушка приглянулась Гуру. Когда он разведал, что родственница соседей глухонемая, не на шутку обрадовался: огрызаться не будет, ущербная, рыпаться не станет, как миленькая пойдет замуж за него, страдающего падучей. А ею, по мнению Гуру, страдают лишь великие персоны.

Вопреки предостережениям Скелета, Гуру «обрадовал» родителей: «Мечтали о молчащей невестке? Нашел». Родители проигнорировали энтузиазм сына — придуривается. Два месяца Гуру в голос ныл, похудел, глаза затуманились. Надвигалась затяжная депрессия. Родители знали прекрасно, чем грозит хроническое плохое настроение у сына, поэтому пошли свататься к соседям. Одна мысль поглощала их всецело: не дай Бог, девушка даст согласие, что они будут делать тогда? Откажет — будет на кого валить, почему женитьбе не бывать.

Девушка оправдала надежды родителей Гуру. С порога набросилась на гостей: «Понадобилась служебная собака, чтоб команды исполнять? «Убрать», «лежать», «фас»? Мы с вашим сыном не пара. Я ему не по зубам, он у вас не самостоятельный, не работает. Вы сообща будете меня унижать». Сестра девушки с косой переводила, хотя и без сурдо перевода внятно читались жесты разгневанной девушки. Неожиданно для всех она разинула пасть, подняла руки, растопырила пальцы и в этой позе разъяренной львицы рванулась на сидевших за столом с хриплым рыком. Сваты отпрянули в страхе, прервали переговоры, поспешили смыться. Гуру пересказывал товарищам этот эпизод несколько раз, всегда со сценическим воплощением.

Гуру жужжал про провал затеи жениться на глухонемой девушки несколько месяцев. Эпизод про оскал льва, друзья были уверены, в буйной его фантазии нарисовался. Тем менее, немая девушка им не понравилась. Могла бы с порога не отказывать, повстречаться. Не исключено, сложилось бы у неё с Гуру. Версию Гуру, мол, потому и отказала, что он парень видный, на лицо умный, категорический трезвенник, диагноз визуально не проявляется; а то, что она особенная считывается легко и потому не пара ему, друзья не рассматривали совсем. Девушка знала, Гуру не работает. «Зато я добрый», — отвечает он, если его спрашивают, где он работает.

По опыту подруг по соцсетевской переписке троица знала, вероятность того, что с особенной девушкой свяжет жизнь обычный мужчина, равна пределу погрешности. По их мнению, обычного мужчину хватает на год-полтора эпизодических встреч, по мнению Плейбоя — на два месяца. Потолок особенной девушки — мезальянс с благодетелем из так называемых здоровых. Вот кому она, глухонемая с толстой косой, действительно станет служанкой. «Пусть здоровые мужики заставят её плакать, отомстят за меня», — каркал Гуру.

Понервничав с полгода, Гуру впал в пустопорожнюю эйфорию, достал всех кипучей активностью. Беспричинное возбуждение обычно длится около двух месяцев, пока не грянет приступ. После приступа малохольный парень становится более тормознутым, чем был до, что не мешает ему, однако, смотреть на друзей-соматиков свысока. Когда Гуру пребывает в эйфории, грешным делом, думают Скелет и Плейбой, он как бы ждёт приступ. Оживление приближает момент. Он вдруг падает, катается по полу, колотится в судорогах, пена клубится изо рта. Пребывая в измененном сознании, Гуру ловит кайф, иначе бы не он пребывал в радостном предвкушении момента. Кончаются судороги, кончается кайф, он засыпает крепким сном.

Просыпается мрачным психом. От приподнятого настроения ни следа. «Похмелье» растягивается на месяцы, это не самое неприятное. Самое неприятное последствие приступа — заметно падает его IQ.

Гуру долго отходил от неудачи со сватовством. Плейбой обещал провести для Гуру курс ликбеза по пикапу. С тех пор, как у Плейбоя всё мужское выросло, у него появилась слабость — иметь женщин. Плейбой приводит домой кого и когда захочет, родители не перечат. В свободное от женщин время диспетчером сидит на телефоне, таксует по вечерам. Плейбой живёт в респектабельном сталинском доме с видом на фонтан во дворе. Фонтан недействующий. Из-за высоких потолков складывается впечатление, что все комнаты узкие, вытянутые вверх. Родители купили ему отдельную хатку, Плейбой отправил жить туда сестру, ему с родителями сподручнее: мама кухарничает, папа поддерживает в рабочем состоянии машину.

Встретились приятели под Новый год. Подавленного, как ожидали увидеть Скелет и Плейбой, Гуру они не узнали. Перед ними стоял Буратино. Капитально схуднул, один нос торчит, улыбается во весь рот, волосы взъерошены, от депрессии ни следа. От курса по пикапу Гуру отказался сходу, «болт» в кармане пока на воздержании, пояснил он.

Увлекающийся человек Гуру. В старших классах попал к Адвентистам, по субботам шабатничал: «вера запрещает делами заниматься». Родители не противились, боясь спровоцировать болезненный приступ. После адвентистов походил к протестантам, оттуда его переманил знакомый намазхан. От исламского богомольца убежал учиться нехитрым кришнаитским мантрам. «Харе Кришна, Харе Кришна, Святому Духу и его Пророку аллилуйя, аминь», — несколько вольная, творческая, интерпретация мантры отражает его богатое конфессиональное прошлое. Задержался пока там, медитирует под монотонную живую музыку, что помогает держать падучую в узде. Старается не нервничать, мрачные мысли в голову не пускает, ограничивается усыпляющими сознание звуками: «оммм».

Плейбой как-то вечером подобрал девушку, повез «куда глаза глядят». Оказывается, оба глядели в сторону его квартиры. Плейбой сразу приступил её «удобрять». «Удобрить» — выражение Плейбоя — «сделать доброй», а не то, что сразу приходит на ум: навоз, жижа, пестициды-гербициды. По обычному графику «удобрение» длится два месяца, потом девушки становятся для него неинтересными, даже «куколки» — высшая категория в его системе: «Я хороший пацан для игр, ничего больше. Замирая, смотришь на неё снизу вверх, я же сижу, она стоит, пока не завоёвана. Завоюешь, отдышишься, уже не волнует».

Жениться официально Плейбой не собирается, не хочет квартиру разменивать в случае развода, только разве если Фифа родит. Это маловероятно, она восемь лет жила с мужиком, не родила. «В детстве бегал. В юности на костылях ковылял. Сейчас в коляске. Немного погодя лягу. Фифочка уйдёт. Я сам бы ушёл. Что за жизнь с бревном в постели? Со штампом в паспорте женщина вполне резонно оттяпает долю от недвижимого имущества за бесцельно прожитые годы. Смысл штамповаться?»

Живут Плейбой и Фифа страстно. Плейбой ужасно вспыльчивый. «Скажи, у тебя с ним было?» «Нет». «Скажи честно, у тебя с ним было?» «Да неет, не было». «Врёшь, у тебя с ним было!» «Да, было. Было! Устраивает?» «Ах ты, подружка кобеля, рога мне наставляешь!» «Наставляю. Назло!» Перепалка переходит в активную фазу, он выхватывает её за что ухватится, чтоб приблизить. Она выставляет ответный блок. Однажды схватила стакан с тумбочки, швырнула в Валерку, стакан пролетел через всю комнату, влетел в Плейбоя, рассёк бровь. Полилась кровь. Кровь на лице, кровь на полу. Не почуяв боли, от вида крови он двинулся к ней. Фифа стоит, как вкопанная. Между ними опасно близкое расстояние назревает, Фифочка стремглав шмыгнула в спальню родителей, заперлась на ключ. Двери в квартире настоящие, из массива дерева, их вышибить трудно. Повозился, повозился с дверью Плейбой, выругался от души, уехал в ванну умываться, стираться, йодом мазаться. За дверью стихло.

Вечером Фифа позвонила Скелету, говорит, я убила его, через окно сбежала, (квартира на первом этаже) иду в полицию признаваться, пошли за компанию, группой поддержки будешь. Скелет отключается от Фифы, набирает Плейбоя. Да живой я, успокаивает тот, бровь рассёк, кровища до фига было, футболку выкинул, полы протёр. Скелет набрал Фифу, признание, сказал, отменяется.

Утром Плейбой подъехал к подъезду подружки, у которой его куколка ночует при сложных жизненных обстоятельствах, открыл дверцу, приветствовал Фифочку словами: «Молодец, что заперлась». Плейбой себя знает, шебутной он парень в тяжелом весе, с легкостью свои 90 кг переносит с кресла на кресло, как олимпийский чемпион в упражнениях на параллельных брусьях, поэтому за себя не ручается, когда невменяемый. Друзья это знают, Фифа теперь тоже.

Никаких взаимных упрёков, долгих объяснений, клятв, что подобное не повторится. Плейбой трезвеет быстро, наутро от ночных ссор ни следа не остается. Не помнит обид, но становится невменяемым на чистом глазу, когда «уличает» подружку в измене. Та тоже хороша. Надоест опровергать обвинения, взбеленится, провоцирует мужика: «да, было», «да, крутой», «да, в ресторане ужинала». Не уступает по части провокаций, поэтому не жалуется, если схлопочет выкрутку руки, встряску за грудки. Весело живут, мирятся без слов, стряхнут пепел, живут дальше.

Скелету, Гуру, Плейбою укороченная программа жизни высвечивается в подкорке сознания. Кто их наследников, если родятся, на ноги будет ставить, профессией обеспечивать? Насчет детей у Плейбоя и Скелета аналогичные установки: случится дитё — хорошо, не случится — лучше. Вдруг родится со скрученными пальцами, слюнявым ртом, трясущейся головой. «Спасибо» родителю не скажет, даже если членораздельно говорить сможет. Когда у отца или матери ребёнка есть ОВЗ, «вдруг» чаще случается.

Фифа забеременела было, они даже заявление в ЗАГС успели подать. Произошёл выкидыш. Фифа может «залететь», но не может выносить. Они донельзя огорчились из-за выкидыша. Заодно похоронили радужные мечты.

У парочки отлегло от сердца, когда Скелет доказал им, что раз эмбриончик не смог за стенки матки зацепиться, значит, был слабым, с отклонениями; им крупно повезло, что природа-матушка поспособствовала, чтобы он не родился, а вывалился из утробы матери преждевременно. Если бы в срок родился, вероятно, с какой-нибудь гидроцефалией, олигофренией или с синдромом Дауна. Конечно, малыш мог бы радоваться и радовать. Временами.

Допустим, над ним будут много работать, многое удастся, только наблюдательные люди увидят его особенности. Он научится держаться среди обычных детей, не вызывая подозрений. По мере взросления мальчик, как то там не было, будет грустнеть. Его разовьют, он начнет осознавать свое положение, оттого будет несчастен — за него девушка без особенностей замуж не пойдёт, он не сможет зарабатывать. Вот когда наступает настоящее горе от ума — тогда, когда развивают блаженного.

Скелет убедил Плейбоя и Фифу: «Заведите собаку, не меньше приятных моментов подарит. Займёт время, которое вам девать некуда. Ухода за ним столько же, как за ребёнком». «Неужели тебе по-человечески не жалко его? Он мог бы человеком стать, жизнь прожить. — Фифа успела проникнуться ролью матери, сильно горевала по эмбриончику. — В конце концов, ему больно было, он мучился». «Зачем мертвому сочувствие? Себя жалеете, горемыки. Больно ему вряд ли было, хотя немного было. Он начал чувствовать, нервная трубка сформировалась, поэтому почувствовал себя плохо, решил элиминироваться, пока не начались страдания в полном объеме». «Нас пожалей, прекращай измываться», — Плейбой взорвался. — Не надо про нервную трубку». Фифа истошно заревела.

«Пожалеть? Как? Словами? Я предпочитаю, чтоб жалели действием, лучше деньгами», — отбрыкнулся Скелет. «Детей и во время войны рожали», — вставил Плейбой. «Да, но тогда они естественно уходили». «Тебя убить мало! — Замахнулась на Скелета Фифа. — Прекрати его называть «головастиком». «Как прикажите? Сыночком, хлопцем? Он — аноним. «Головастик» потому, что у эмбрионов лобные доли выступают вперед, а головка занимает половину туловища. Знать надо, «родители». Давайте лучше выпьем за упокой эмбриончика. Сами не догадаетесь предложить».

Втроем они быстро организовали поминки из того, что было в холодильнике. Помянули головастика. У Фифы от 50 грамм коньяка развязался язык, она несколько раз упрекнула в цинизме Скелета. Когда уходил, Фифочка премного благодарила его. Цинизм это работа горя внутри. Глупо идти против очевидных фактов, факты равнодушны к горю, они — объективны, то есть не зависят ни от кого. Больные дети рождаются постоянно, от этого никто не застрахован. Плейбой и Фифа проглотили этот «витаминчик» жизни — потерю видов на полноценную семью, что равноценно счастью. Цинизм и их одолел, меньше будут нервничать, какое бы горе не произошло.

Скелет созрел до брака или сожительства, как карта ляжет. Случайных перепихов хватало, немытая утварь портила кайф от жизни. Пришлось свыкаться с необходимостью женщины в кухне. Скелет хотел жениться не только из-за необходимости, элементарно — хотелось. Он не доверял сайтам знакомств, остановился на газетном варианте. Объявления читают по нужде, продать-купить услугу, не по делу звонить не будут.

Составил лаконичное резюме: «для серьезных отношений, 28 лет, фотограф, БВП, ЖО». Жених завидный: «без вредных привычек», «жильем обеспечен». Мама его поздно родила, но рано умерла, оставив его одного в двухкомнатной квартире, обвязанной по самый потолок. Мать любила вязать. Отец увлекался фотосъемками. Быстро понял, зря сын родился. Уходя из семьи, аппаратуру завещал сыну. Скелет часто бесцельно «охотится» с объективом. Снимает и за деньги, в основном, знакомых.

На объявление откликнулось несколько женщин. Скелет по телефону осторожно вводил претенденток в реалии. Претендентки отсевались, не дослушав его до конца. Уцелели две особо мотивированные кандидатки. Первой пришла знакомиться дородная тётка, старше Скелета на энное количество лет. Бывшая пловчиха, теперь ходячая моржиха. Узкий таз, мощная грудная клетка, покатая спина. Мужа-детей нет. Готова нянчиться с любым, замуж невтерпеж. Скелет представил их вместе в постели, вздрогнул. Пловчиха задавит его, хрупкого, почти бестелесного, громадным телом. Наяву услышал, как хрустнули, рассыпались его чуткие косточки от её любви. Моржихе соврал, что опоздала, подруга уже нашлась.

Второй на встречу пришла блондинка с синими глазами, упругими бёдрами. Юбки, можно сказать, не было, зато были высокие ботфорты. Почти гламур. Волосы, конечно, крашенные. В остальном — настоящая «блондинка», глуповатая, манкая. Мозгами и телом подросток, хотя по паспорту двадцать два. Паспорт предъявила, чтоб Скелет усёк, она без задних мыслей.

Пришла не одна, с младенцем на руках. Мадонна. Скелету девушка показалась сестрой Сикстинской мадонны: те же большие глаза, та же расцветшая женская плоть. В такой же тревоге. Он растаял от одного вида.

— Согласна с таким жить?

— Почему нет? Квартира есть. Никого нет. Избить не сумеешь.

— Ти тето да! — вырвалось у Скелета детское восхищение.

— За ребёнком присмотришь, без садика обойдёмся. — Продолжила перечислять его достоинства Мадонна. — Лучше спать с одним, чем с разными. С тобой зэпэпэпэ не заболеешь.

Девушка могла бы блюсти приличия, бормотать, дескать, физика не главное, главное — химия, и тому подобную ерунду. Не стала. Не заметила даже, что оскорбила. Как не влюбиться в такую дерзкую и красивую? Скелет воодушевился. У него будет содержанка!

— Мне б перекантоваться четыре года. Муж в «санатории». — Блондинка добила его окончательно.

Скелет вспотел от крайней честности гостьи, проникся уважением. Угодничать — не на ту напал. Пока он собирался с духом, Мадонна деловито осмотрела комнату, вторую. Не стесняясь хозяина, прошла в кухню. Девушке понравилось.

— Велком. — Сказал Скелет, как только Мадонна вернулась из кухни. — Я тебе крышу, — он загибал пальцы, — питание, присмотр за ребёнком, вайфай и пиво. Ты мне услуги в кухне и в спальне. Идёт?

— Идёт, — легко согласилась блондинка. За каких-то три часа она перевезла к нему два больших пластиковых баула с женским и детским барахлом.

Скелет и Мадонна с младенцем стали жить вместе. Мытье посуды исключительно на Мадонне. Грязная посуда — основная причина, почему Скелет решил жить с женщиной. Стираешь, убираешь раз в неделю, посуда копится всегда. Каждый день мойка полна всякой всячины, и это огорчало его до бешенства. Не то, чтобы ему неприятно возиться со склизкой посудой, просто кастрюли и сковороды норовят выпасть, стаканы лопнуть. Мокрые осколки режут пальцы, их трудно собрать с пола. Мелкая моторика подводит.

Как появилась в квартире блондинка с младенцем, стал счастливым как никто, Скелет не говорит, но признается, жить можно, временами вообще ничтяк. Ему нравится. Нравится, что не он зависит от женщины, женщина зависит от него. Это возвышает. Длинные четыре года они будут вместе. На данный момент скрученный Скелет предел мечтаний юной Мадонны. Всё ОК, если бы не малыш.

Скелет откормил рахитичного малыша. Малыш подрос, окреп, заговорил. У него смышленые глаза. Совсем как взрослый мужик слушает и смотрит. Страшно становится: всё сечёт, запоминает. Вдруг отцу доложит потом? Пару раз малыш пролепетал нечто вроде «папы», Скелет вздрогнул. Да ну это отцовство к едрене фене! Он решил не прирастать к нему, чтобы не отрывать от себя с мясом и кровью, когда уходить будут. Это для баб ребёнок — это всё, а для мужиков: «Слава Богу! Никого не убил. Никого не родил. Ни гения (тоже ненормальный), ни бандита». Все дети очаровательные, но великая загадка, как из некоторых вырастают отъявленные злодеи.

Всё не так уж и плохо у Скелета, чтобы выть и в петлю соваться. Муж «откинется», Мадонна уйдет, не удержишь, пророчат друзья. Отмотает срок, снова «закроют», как пить дать, уверен Скелет. Так что перспективы продлить договор с Мадонной у него неплохие.

Ведь это иллюзия, будто юность всегда счастлива, — иллюзия тех, кто давно расстался с юностью; молодые знают, сколько им приходится испытывать горя, ведь они полны ложных идеалов, внушенных им с детства, а придя в столкновение с реальностью, они чувствуют, как она бьет их и ранит. Сомерсет Моэм.

Мальчик пошёл в первый класс. Через неделю заболел. Незнакомые ребята, много детей на переменах, а он ослаблен болезнью. Подцепил инфекцию. Вернулся домой с пылающими щёками. К вечеру разболелась голова, не спал. Утром его вырвало. Родители вызвали неотложную медицинскую помощь. Мальчика увезли в инфекционную больницу. Оформление, анализы, капельница. Мать помчалась в школу предупредить учительницу.

— Раз ребёнок слабый, надо было его оформить во вспомогательную школу. Он пропустит алфавит, не сможет учиться дальше. Мне с ним возиться отдельно некогда. В классе еще 24 ученика. — Учительница лишь поучала родительницу.

Мать растолковывала насчёт слабого иммунитета сына, трудностей в семье. Учительница вникать не захотела.

После выписки из больницы, мальчик самостоятельно догнал и перегнал одноклассников. Родители радовались, но не хвалили особо, чтобы не зазнался.

Перед новым годом учительница устроила родительское собрание. Подошла к столу, за котором сидела мать мальчика, громко призналась:

— Извините, я ошибалась. Считала, раз у вашего сына проблемное здоровье, он не справится с программой. Эх, если бы все ученики были бы такими, как он! Ему всё интересно. Учится в охотку. Не устает. Не надо заставлять или просить выполнить задание. Быстро схватывает, умеет концентрироваться.

От слов учительницы мать взлетела на небеса. Окрыленная вернулась домой. Убогий вид комнаты, где дома за книжками сидел мальчишка, убил желание женщины похвалить сына вслух. Она лишь погладила его по голове. Она часто мысленно извиняется перед ним: «Извини, не смогла родить тебя здоровым». Он же не видит причин расстраиваться: ему интересно учиться, у него великолепные друзья, любящие родители

Лёгкость в учебе отличала их семью, но не сделала их счастливыми взрослыми. Зато уважение одноклассников — пожизненно.

Одно из сильных впечатлений детства: лето, нам примерно 3 года, на летней террасе детсада построились в круг, в центр воспитательница вывела Алика. Кроме воспитательницы никто не заметил влажное пятно ниже гульфика на его шортах. С кем не бывает в таком возрасте? Не щиплет — нет проблем, играем дальше.

Воспитательница так не считала. Руководила детским хором: «Дети, Алик, ай-я-яй, обписался. Скажите ему «ай-я-яй». — Показала жестом, как устыдить его — провести пальцем по щеке. Мы повторяли за ней, старались изо всех сил. Я бы на его месте разорвал круг, с ревем или без, убежал бы и больше в этот сад не ходил. Наверное.

Алик не убежал, поник. В три года взрослый — демон, которого не одолеть. Страшно. Нам и то ума хватило понять, что жестоко за случайное пи-пи выставлять человека на всеобщее посмешище.

Я опустил голову, всю воспитательную процедуру думал, что у меня не так, чтоб не выставили в круг позора. Может, лицо испачкал. Может, неправильно играл. Может, громко звал друзей. За что-то было стыдно, хотя не понимал за что. Я «разглядывал» сандалии, пока не позвали обедать. Смутно помню, что было дальше с Аликом, но эта сценка прочно врезалась в сердце. До сих пор противно.

«Воспитательный процесс» не прошел даром. Алик вырос рохлей. Превращается в вялый овощ, если унижают. Дразнят — не дает реакции. Не умеет «послать». Мгновенно теряется, замирает без движения. Несколько раз так в классе было. Учился отлично только для того, чтоб его при всех не называли тупицей. А началось всё это с того раза в детсаду.

Он абсолютный пацифист, ботаник. «Не хочу обманывать государство, хочу честно покалечиться. Мне нельзя в армию. Сломаюсь, будут ломать, ты же знаешь. Я — терпила, драться не умею, таких бьют. «Деды» вымогают деньги, мне рассказывали, всех салаг облагают «налогом». Не вынесу. Или предлагаешь клянчить у родителей деньги?»

Его бэкграунд — веская причина откосить от армии. Не получится, вот в чем загвоздка. «Как в военкомате объяснишь? Думаешь, поверят?» «Вот здесь, — Алик хлопнул по запястью, — называется «типичное место», часто переломы бывают. Скажу, поскользнулся, упал. Должны поверить. На самом деле хочу, чтоб сломалось. Спать не могу, у меня интуиция: точно издеваться будут».

Домашним мальчикам, их мамашам не мешает уяснить, что и в образцовой части драки будут. Это бессловесный диалог мужчин. Принято иногда этим способом выяснять отношения. Слова долго доходят, стукнул — сразу понятно. Сам в части пару раз подрался с парнями. Зуб потерял. Ничего, имплант вставил, не отличишь от настоящего зуба. Алик стукнуть не умеет.

Ночью долго не мог уснуть. В понедельник, на работе думал об Алике. Вечером разыскал номер родителей, позвонил. Мать рассказала продолжение истории:

«Забрали нашего Алика. Он все-таки ударил кувалдой по руке. Рука к утру покраснела, опухла. Утром с папой они поехали в военкомат, их оттуда послали в травмпункт. В травмпункте руку перевязали бинтом, рентген не делали, сказали, ехать далеко, заживет пока приедет в часть. Он же попал в Благовещенск. Из травмпункта приехали в военкомат, я их там ждала.

Где-то в 11 построили в колонну, повели пешком до вокзала, недалеко же. Отец шел рядом, нес сумку Алика, рука сильно у него болела. И расстаться папа с ним не мог. Дошли до ворот, конвоир кричит: «Старый, куда? — Смеется. — Вместо сына служить?» Папа наш не понял, что к нему обращаются, впервые старым назвали. Мы не заметили, что постарели за неделю. И Алик постарел. Проводов не проводили, а то бы тебя пригласили обязательно. Алик уверен был, что военком вернет его домой».

Надеяться провести военкомов на таком примитиве, как перелом запястья накануне отправки, глупее некуда. Я понадеялся больше Алика, дал кувалду. Прошло два дня, все тихо. В следующий понедельник позвонила мама Алика. Голос прерывался: «Алик не берет трубку. Я узнавала, еще не доехали до части».

Что я мог ответить? Роуминг не тот? Зарядка кончилась? Сейчас в поездах зарядиться не проблема. Разгорелся конфликт среди призывников? Трубку отобрали, выбросили в окно? Лежит избитый, оплеванный? За больную руку дергают? Что с ним, в конце концов?

Всего неделя прошла, уже не выходит на связь. Как справится со всеми нагрузками? Легче самому по второму разу отслужить, чем переживать за друга, который не умеет за себя постоять. Состыковался с военкомом, обещал сообщить, что разузнает. Второй день жду звонка, нервничаю, вздрагиваю от любого дозвона. Звонка нет.

…не стоит мешать людям сходить с ума. А. П. Чехов. Палата № 6.

Как всегда, Док забежал в автобус, сел на предпоследнее место, приготовился размышлять. На следующей остановке с задней двери в салон вошла девушка. Док сразу понял — их клиентка, фрик. Одета нелепо: в непонятном, хотя вполне приемлемом для молодежи платье, сверху кофта не по сезону, в толстых носках, в чудовищных оранжевых то ли туфельках, то ли босоножках.

Правильно, мысленно он её одобрил, идёт дождь, ноги в открытой обуви замерзнут. Уже посинела. На плече ядовито-жёлтая клеёнчатая сумка. Очевидны старания девушки подобрать обувь и сумку в тон. Модница. Умничка, не сдается. Самостоятельно едет к врачу в незнакомом городе, это уже подвиг.

Пробираясь вперед, девушка боязливо спросила, не обращаясь конкретно ни к кому: «На Комбинат питания едет?» Едет, едет, подсказало несколько голосов. Покрутив головой, пошла бочком, цепко держась на поручни, в переднюю часть салона. Услышав ответ, пошла в обратном направлении, Док улыбнулся ей глазами. В ответном взгляде девушки было столько признательности, что он не выдержал, отвернулся к окну. Через секунду посмотрел, уселась ли. Присела на краешек сиденья. Тихо спросила, опять не обращаясь конкретно ни к кому: «Скажите, когда Комбинат питания?» «Скажу», — пообещал Док.

За остановку до Комбината, девушка стала тревожиться. Неуверенно, цепляясь за спинки сидений, прошла к закутку водителя. Посмотрела на Дока с тревогой: «Ты обещал, почему оставил одну?» Он сидел на месте до последнего. Автобус затормозил, пока особа в оранжевых босоножках расплачивалась с водителем, Док её догнал.

Друг за другом они вышли из автобуса. Под контролем Дока девушка перешла дорогу, пошла в направлении к ПНД^[2]. На лице девушки опять прописалась радость.

— На учете?

— Ага.

— У кого?

— У Светланы Николаевны

— Я побегу? — Спросил он у нее разрешения. — Не заблудишься?

— Неее. — Довольная девушка посмотрела на Дока с восхищением.

Красивый молодой человек заговорил с ней, как с обычной девушкой. Она не изгой, не прокаженная, что читается во многих глазах, которые спотыкаются об нее, об девушку в оранжевых лабутенах.

Доктору предстоял обычный рабочий день.

Широкий мрачный коридор, окна только в начале и в конце длинного туннеля. По ходу туннеля двери, двери, двери. Ретро декор поликлиники (все настоящее, советское: мраморный пол, деревянные двери, эмалевые панели) возвел ощущение тревоги в квадрат. По коридору идет парочка — тучный парень, явно за двадцать, рядом пожилая женщина с серебристыми кудряшками, скорее всего, мать.

— Она нехорошая. Нехорошая. Убью ее, убью.

Парень попал в точку. В поликлинике не одному ему хочется убить кого-то. То наглец пролезет без очереди, то врача куда-то вызовут, пропадет надолго, то бесплатные лекарства на тебе закончились, — да мало ли из-за чего. Порой хочется расстрелять участкового терапевта. Однако никто никого не убивает в поликлинике. Возможно, пока.

— Она нехорошая. Нехорошая. Убью ее, убью.

Тучный парень не кричал, он во всеуслышание обещал убить. Причин почему, очевидно, женщину-врача, он убьет, парень не перечислял, но так убежденно говорил о желании убить, что публика поверила, что женщина действительно нехорошая. Никто не воспринял всерьез угрозу, сказанную в сердцах обиженным парнем.

На первый взгляд, рядовой посетитель поликлиники. Рядовой, но ненормальный, потому что громко провозглашал, что убьет вредную тетю. Не угроза убить заставила очередь вглядеться в парня пристальнее, а то, как он говорил. Нормальные люди не говорят «нехорошая» — звучит по-детски и ласково — про женщину, которая предельно унизила. Нормальные грубо обзывают таких женщин стервами, гадинами, суками, — на все буквы алфавита. Неуклюжий — парень с приветом, но правильно воспитанный матерью.

Парень без царя в голове. Седая женщина вполголоса успокаивала сына: «тише, тише», он упорно бубнил: «нехорошая, убью». Каково это — пожизненно водить за руку взрослого мужчину с ментальностью дошкольника. Он не ребенок, он ненормальный, а они более непредсказуемые, чем дети. Нормальный не заявляет, что пойдет убивать. Приспичило — нормальный идет и убивает.

Женщина засела любопытство очереди, но не оскорбилась, смотрела доброжелательно. Похоже, изжила комплекс затравленной судьбой несчастной женщины. То ли привыкла к выпавшей ей жести, то ли преодолела порог стыда за неполноценность сына. Стыдно стало. Женщина с серебристыми кудряшками поняла любопытство толпы.

Вслед им шлейфом ползло: «Не дай Бог иметь больного сына. Не соображает, что говорит. Не станет её, пропадет». Мать и сын шли, занятые поиском нужного кабинета, не слышали пророчества коридорной толпы или делали вид, что не слышат, по крайней мере, мать делала такой вид.

Зачем люди рожают детей? Не задумываясь, по зову инстинкта? Из-за похоти, или удовольствия, аккомпанирующего процессу? О ней напоминает доктор Авиценна: «если бы в этом не было определенного наслаждения и если бы это не было предметом вожделения, никто не стал бы затруднять себя этим, ибо этого не требуется для продолжения существования особи»^[3]. Мужчина и женщина делают дитё ради него самого. За себя ребёнок запрашивает высокую цену. У отца — работу на износ, бессонные ночи, ответственность за человечка, которого он привёл в мир. У матери зубы будут крошиться, ногти ломаться, волосы выпадать. А ещё растянутый живот, запоры, недержание мочи, бессонные ночи. Иногда матери платят максимальную цену — расстаются с жизнью. А за особенного ребёнка родители платят всю жизнь.

Опять мамочка и нездоровый сын. Сын перемещается по жизни в кресле. Тело, кожа да кости, плохо подчиняется хозяину; движения обрывистые, хаотичные; голова набок, слюна на плечо. Авария, спрашивают мать, или какая-то другая травма у парня. Нет, отвечает бодро мамаша, в девятнадцать лет недоповесился на собственном шарфе.

Не стесняясь, не скрывая, не жалуясь, женщина честно назвала причину паралича — кислородное голодание мозга. Сын или силу натяжения не рассчитал, или неправильно петлю завязал. Так думает она.

На самом деле парень накинул петлю, начал медленно тянуть шарф за концы в разные стороны. Петля не должна затянуться как следует, чтобы получить удушье, вместе с ним — «собачий кайф». Может, перетянул маленько, освободиться от удавки на шее не смог. Может, ждал, когда задохнется до точки невозврата. Может, ушел в отключку. Короче, висел между жизнью и смертью, пока не нашли родные. Они думают, хотел свести счеты с жизнью. А он хотел просто кайфануть.

Теперь у него всё под себя, всё в себе, — не разговаривает. Рад был бы еще раз, непременно успешно, то есть по-настоящему, удушиться, читается в его глазах, да сил нет повторить. Живет на королевском обслуживании. Просьбы «подай», «принеси», «перенеси» родственники по глазам читают.

Зачем душился? Всё у него было: семья, здоровье, друзья. Имел выбор быть или не быть. Выбрал — не быть. Выписал наказание себе хуже, чем пожизненное заключение в тюрьме. Радуется сейчас, когда не мимо горшка сходит.

Ну почему в этом мире столько психов? На каком таком заводе их производят? Тибор Фишер. Коллекционная вещь.

В отделение привезли пациента в коме, ацетон накопился, неправильно колется или чудовищно нарушает диету. Откачали. Пациента привезли из следственного изолятора, находится под следствием. Ему выделили отдельную палату с видеокамерой, 4(!) росгвардейцев. Вчетвером они посменно охраняли фигуранта. Даже в туалет вместе с пациентом заходили. Больничный люд снабжал бравых парней в черной форме кипятком. Бравые парни сидят на черном чае, чтоб не уснуть.

Спрашивается, зачем лепишь из себя бандюгана, если толком бегать не умеешь, чуть что — бряк в кому. Живи смирно, не строй из себя авторитета. Больничный люд перешептывался, было ограбление, подельники сбежали с места событий, этот сам свалился в руки полиции. И не первая это его ходка. Зазнайка. Трудно понять персон с ОВЗ возомнивших себя крутыми. Не по Сеньке шапка. А государству, то есть народу, лечи, охраняй, корми их.

Дети с синдромом Дауна непосредственные, наивные, дружелюбные. Однако, не все и не обязательно. В группе по плаванию занимаются две девочки с синдромом Дауна. Одной шестнадцать, другой четырнадцать. Обе полноватые, обе с характерным лицом: близко посаженные маленькие глазки, смыкающиеся бровки, шмякающие губы, гуттаперчевые суставы. Первую приводит в бассейн мама. Дородная женщина спускается в воду, следует за дочерью буквально по пятам. Дочь не умеет плавать, ходит по выступу по длине бассейна. Следом, отстав на метр-полтора, шагает в воде мать. Сердитая дочь отдает приказы: «иди сюда, уйди, не мешай, подержи», — в подобном духе. Мать, миловидная блондинка, уже в почтенном возрасте, видимо, родила поздно, непрекословно приказы выполняет.

Второй дауненок представляется Алиной Загитовой, приходит в бассейн с отцом. Настоящая спортсменка! Сильная, атлетичная: сила есть, ум — для неё достаточен. Отчаянно смелая девчонка. Плавает самостоятельно, отдельно от отца. Отец контролирует ситуацию: или плывет по соседней дорожке, или идет по бортику параллельно плывущей дочери. Проигравших ей соперников Алина называет «двоечниками». Плыть с ней по одной дорожке сложно, она сильно плескается, мешает плыть. Соперники намеренно отстают, чтоб Алина ушла вперед. Девчонка встречает у тумбы возгласами: «двоечница, двоечница». Она любит побеждать. Ей немного подыгрывают. Она так искренне радуется победе, что многие «соперники» дарят ей возможность порадоваться.

Отец Алины приветливо всем улыбается, чтоб не обижались на его дочь. Никто не обижается, не за что. Со всеми здоровается, всем громко рассказывает об успехах. Успехи у девчонки значительные: регулярно выступает на специальных соревнованиях, однажды в Китае. Снималась на ТВ. Держалась как заправская звезда, ничего не путала в ходе интервью. Чересчур активная девочка, но, безусловно — солнечная, любимица группы.

Обе с диагнозом солнечности, поведение разное. Тренер объясняет:

— Воспитание разное. Мать Ани потакает капризам дочери. Отец Алины верный подход нащупал. Все от воспитания.

— Как от воспитания? Это же солнечные дети.

— Автоматически никакие дети не растут «солнечными». Это работа родителей.

Судьба, проказница — шалунья,

Определила так сама:

Всем глупым — счастья от безумья,

Всем умным — горе от ума. А. С. Грибоедов

— В мае капитана дали, в Москву забрали. Отдел? Тот же, по борьбе с наркотиками. Что? Громче говори, братан, плохо слышно, я в автобусе. Что в городе делаю? В отпуск приехал.

Говорил мужчина громко, уверенно. Пассажиры невольно прислушивались.

— Ты же меня знаешь, жениться некогда. Пока не передавлю всех, бля, не успокоюсь. Что говоришь? Перевод с района в город? Реально. Командир первого отряда, да знаешь ты его, Семякин, бля, ушёл в управление. Запишись на личный приём. Что? — Говорящий замолчал. Говорили на том конце. — Да знаю я твою ситуацию, братан. Семякин посодействует, бля. Братан, выхожу. Звони. Чем могу — помогу.

Автобус остановился. Капитан из отдела по борьбе с наркотиками тремя большими шагами оказался у двери, бросил водителю «Дима, спасибо, братан», выскочил из автобуса.

— Мат перемат, а ещё в милиции служит. — Опомнилась пожилая женщина. — Слушать противно.

— Не мент он, мелкий жулик. — Студент тоже принял мужчина за настоящего капитана. Он лишь слышал разговор сзади себя. Когда увидел, что тот собой представляет, понял, их «кинули». — Классно всех нас «развёл».

— Я не Дима, вообще-то. — Водитель пришел в себя, но забыл ехать. Повернулся к салону, внимал диалогу пассажиров.

— Где вы видели капитана в старых тренингах, в шлёпках? Без стрижки? Чтоб пешком ходил? Устроил спектакль, чтоб не платить.

— Как «развёл», а? Я от души клюнул. — Вступил в обсуждение пожилой мужчина.

Автобус стоял. Водитель слушал.

— Я сразу поняла, не милиция он. Матерился через слово. — Пожилая женщина, видимо, жена пожилого мужчина, они сидели рядом, поморщилась. — Они не матерятся.

Студент и пожилой мужчина переглянулись, улыбнулись: матерятся всё мужики, служивые в первую очередь. Рядом с женщинами сильный пол «забывает» на время нецензурно изъясняться. Водитель не проявил солидарность с мужиками, не улыбнулся. Он просто-напросто офонарел от «развода».

Студент «протрезвел», передумал:

— Не жулик он, больной на голову. Живот раздутый, ноги тонкие.

— Болен, что ж поделаешь, — смилостивилась пожилая женщина.

Водитель очнулся, воспринял слова женщины как благословение в путь, завёл машину, поехал. Студент сник. Оправдываться не хотел, что сидел спиной, не видел эксцентричного мужчину, разговор правдоподобно звучал. Можно ли по голосу, по манере говорить определить, здоров ли психически человек? Он не смог. Более того, поддался внушению, распустил уши, ничего не заподозрил. Какой капитан на трезвую голову в рейсовом автобусе хвастаться будет, что его повысили? Что с наркотой воюет? Он-то думал, что хорошо интуичит, не проглотит крючок с мякиной. Однако проглотил, не поперхнулся. Ему кинули перчатку. Он принял вызов, решил, что пойдёт специализироваться в психиатрию.

Может ли ЗПР ребенок быть талантливым? То, что некоторые художники, без намёка ни на кого конкретно, были, по мнению окружающих, «чокнутыми», отрицать глупо. Ромка хорошо рисовал; родители не поощряли его наклонность к визуальному мышлению. Переоделся во все черное, мешал коктейль Молотова, кидался им на заброшенной стройке. Купил нож-кастет.

С ножами чертовский фокус происходит. Во многих семьях прививают инстинкт передавать нож рукояткой вперед. Невинный ножичек для хлеба, взятый иначе, вдруг преображается в орудие. И ружье имеет привычку стрелять, когда ему вздумается.

Рома не ходил в школу два дня, чтобы подготовиться основательно, технически и морально. Скоро 20 апреля — день рождения американской заразы. Родители ушли по делам, он в себя. Парень лег на кровать, запустил цепочку зомбирования. Он больше не хочет, точнее, не может, поэтому не будет терпеть издевательства однокашников. Он не осёл. Он этих козлов накажет. Он очистит школу от мрази. План прост, заучен как мантра: убить обидчиков, в конце себя. Он реальный пацан, потому что ликвидирует себя. Зайдет в класс последним, закроет дверь, заколет врагов. Скоро, скоро он станет знаменитым.

Замешкался, чтобы выйти из квартиры позже родителей. Он планировал акцию на день Х, ему не дали спокойно дожить, спутали карты. Он горит, вот-вот сгорит. Напрасно. Безрезультатно. Он не допустит этого. На секунду Ромка перестал метаться, решив, сегодня или никогда. Хорошо, если ВЫ так хотите, пойду в школу, устрою возмездие. Он бросил полторажку с бензином в рюкзак, поперся в школу. Его поздно спасать, бесполезно лечить. Он устроит гэнг бэнг. Гэнг бэнг. Гэнг бэнг.

Ромка в числе последних учеников прошел сквозь металлодетектор. Раздался сигнал, вахтер не отреагировал. У каждого телефон, связка ключей, замучаешься проверять, кутерьма начнется, а ей, пожилой женщине, столпотворения не надо. Сидел возле кабинета, боясь войти и покарать. Сейчас или никогда. Сейчас или никогда. Взрыва мозга, который он испытывает в школе, больше не будет. Ему плохо, плохо, плохо. Станет безпереходно хорошо, когда они захрипят, задохнутся в крови, которую он выпустит. Край кайфа придет, когда он пырнет в себя, кровь хлынет наружу, но больно не будет. С кровью из него вытечет жизнь: затуманится голова, накроит слабостью, он прикроет глаза и перейдет Рубикон между жизнью и смертью. Он не вернется к людям, надоели. Он хочет быть в тишине, темноте и в тепле один.

Как пойти с ножом на учительницу, которая не третировала? Как будто услышав Ромку, учительница вышла в коридор, без нервов спросила, почему не идет в класс. Они класс коррекции, могут себе позволить открыть дверь, уйти: «устал», «неинтересно». А то и вовсе усесться в коридоре: «отсюда лучше понятно», «мешают слушать». Или улечься на последних стульях в кабинете: «спать хочу, отстаньте». И все это во время урока.

«Убью всех. Надоели», — Ромка вытащил нож, размахивая им, дернулся к Азалии, ткнул нож в плечо. Она ничего плохого ему не сделала, даже не дразнила. Почему она? Потому что сидела ближе всех к двери, ей досталось сразу. Брызнула кровь, Азалия повалилась в обмороке на стол, то ли от страха, то ли от вида собственной крови. Все произошло мгновенно, на глазах застывшего в недоумении класса. Оцепеневший класс ждал, что дальше.

Первой опомнилась учительница. Подошла к Ромке, вытягивая руку, чтоб забрать нож с ребристым лезвием. Ромка пырнул ножом молодой женщине в грудь. Девчонки закричали в голос. Кто-то закрыл лицо руками, чтобы не снесло башку от увиденного. Кто-то зажался в дальнем углу.

Ромка поднимает нож и чирк по горлу напоследок. Не в том месте, где полагается, и не так глубоко, руки тряслись. Себя убивать — не других калечить. Ромка не был в тот момент без рассудка. Не брызнул фонтан крови, не зазвучали предсмертные хрипы, не парализовало, от неудачного пореза. Инстинкт самосохранения взял верх. Кабинет, из которого вылетели все, запылал.

Ранил одноклассников, учительницу, устроил пожар. А мог бы стать художником, если бы родители узрели в нем способности.

ОВЗ не повод быть аморалом. На случай нехватки рассудка есть уколы совести. Моральное уродство медицина не лечит.

Явный иностранец — нос картошкой, теплая куртка не по погоде, туфли в пару к джинсам — вошел в здание, повернул к лестнице. Читальные залы библиотеки Берлинского политехнического университета разбросаны на приличном расстоянии друг от друга. Иностранцу нравилось заниматься в этой; этажи этой выстраивают внутренний периметр, в середине свободное пространство. Книжные стеллажи, штудирующие читатели, сотрудники за компьютерами просматриваются снизу доверху из любого угла. Никакой монументальности, светло и функционально.

Он смело повернул налево к лестнице. Кого-то окликнули. Развернулся, увидел, его подзывает человек в форме. Секьюрити стоял в типичной позе: ноги расставлены на ширине плеч, руки за спиной, изучающий взгляд. Резиновой дубинки на поясе в завершение образа не хватает. Иностранец удивился. В предыдущие разы он охрану не замечал. Сейчас обратил внимание — есть караульная комната по правую руку от входа.

Сердитая фрау зашпрехала. Из потока слов он уловил «цеин эуро», заключил, его вот-вот оштрафуют, надо спасать очень нелишние 10 евро, прибегнув к «Ду ю спик инглиш?». Фрау в ответ: «найн». Звучат грозные интонации. Он ни билмеса в немецком, кроме «данке шон» и «битте». Секьюрити кладет руку на его рюкзак, показывает на боксы для хранения клади, за хранение надо отдать 10 евро, работать боксы начнут в десять. Было полдесятого, фрау показывает на большие часы в холле.

Вчера было можно, сегодня нельзя, спрашивает Иностранец суровую секьюрити. «Найн, найн» в читальню с рюкзаком, продолжает обвинять фрау. Однако сама открыла двери, жестом приглашая пройти в библиотеку. Секьюрити и читатель входят в здание, направляются к лестнице. Иностранец чувствует тяжесть руки фрау на рюкзаке. Рука подтолкнула идти не вверх, в цокольный этаж. Он подчинился. Они спускаются длинный пролет по крутым ступенькам, останавливаются перед стальной дверью. Фрау рукой указывает ему войти: «Битте». Открылась дверь, он посторонился, пропуская парня, которого выводили, повесив на себя два мощных санитара. Приезжий узнал Баскетболиста.

В прошлую пятницу он заскочил в вагон метро, когда поезд, трогаясь, дернулся. Ухватился за ближайшую стойку, посмотрел вниз, оценивая масштаб пространства. Увидел пару голых ног в потрепанных кроссовках, на его взгляд, 43–45 размера. Размер не удивил, он знавал девушек с большими ступнями. Из кроссовок росли длинные жилистые ноги. Глаза пошли по ногам: крупные суставы на щиколотках, узкие икры, обтянутые тонкой, без подкожного жира, кожей колени. Дает, удивился Иностранец, на улице дубак, он лично закоченел, деваха на босу ногу. Глаза поползли верх: голубая юбочка, такой же топ на веревочках. Глаза поднялись еще выше, девушка — баскетболистка. Стоп: где груди? Он поднял голову, встретился с глазами… молодого мужчины. Простецкое лицо. Без накрашенных губ, приклеенных ресниц, понамаженных щек.

Парень обнимал стальной шест в полном одиночестве, возле лишь он. Приезжий впервые увидел «голубка» живьем. Они, два клоуна, стояли рядом, держась за стойку. На следующей станции вагон опустел. Иностранец устроился на скамью возле представительного мужчины. В большом чине, решил он. Немецкие слуги народа не брезгуют метро, велосипедами, отечественным — люксовые авто подавай. Не отрываясь от газеты, герр Большой Начальник дружелюбно спросил чужестранца по-английски: «Удалось рассмотреть?» Приезжий рассмеялся от души. Он-то думал, в отличие от откровенно разглядывающих парня в сарафане пассажирок, рассматривает Баскетболиста редким блицкригом. Любопытство было явным, что моментально засек солидный герр.

Баскетболиста вывели. Порог перешагнул Иностранец. Он попал в допросную гестапо: темная комната, по очертаниям бетонный подвал; железный конус яркой лампы на длинном шнуре высвечивает письменный стол в центре. Из пожарного датчика на потолке льется Вагнер. За столом три врача, он скрыт от них в полумраке. Врачи пожилые, один похож на старого Эйнштейна. Психиатрия до Третьего Рейха была еврейской вотчиной. Врачи выносили вердикт, быть или не быть страдающим шизофренией, слабоумием, параличом, и прочим дармоедам, не способным к труду, то есть не приносящим пользу обществу.

Секьюрити подвела Иностранца к докторам. От напряжения скоординировать движения он не может, рот скривился, пальцы от гипертонуса выгнулись дугой наоборот, речь заторможенная, голова повернута на 90 градусов, будто башку ему уже свернули.

— Приведите в порядок, — прозвучал приказ.

Зажав за шею одной рукой, другой фрау ловко пришпондорила крест к его спине, поперечную планку за подмышки привязала к лопаткам, продольную за лоб, талию. Он выпятил грудь, руки повисли по швам. Бравый вид портили ноги, не держали корпус, подгибались.

Тройка экспертов должна поставить красный или синий крестик на его документах. Они переворачивают страницы истории болезни. Там написано, он теряет подвижность, тело живет отдельной от головы жизнью, деградирует. Достаточно ли соматики угасания для красного крестика? Иностранец склоняется к мысли, да. Подобные экспертизы проводились заочно, но Иностранцу представлялось, именно так: глаза в глаза. Высокоинтеллектуальные доктора «забыли», болезнь не вина — беда пациентов, наказывать невиновных нельзя. Психиатров самих гложет страх, они принадлежат к неправильному этносу, поэтому вынуждены сортировать пациентов по приказу главного психа всемирной истории.

— У вас положительная динамика. Вам мы выставили синий крестик. Вопросы?

— Что вы выставили Баскетболисту?

— О-оо, какой интересный экземпляр! Беспокоится о других. — Эйнштейн подмигнул Иностранцу.

— Нечестно отправлять его к красным крестам. Боретесь за порядок, а сами выбрали параноика-некрофила управлять народом.

— Поэтому занимаемся чисткой, чтоб неправильные исчезли совсем. — Эйнштейн насупился. — Дружище, вы, конечно, смельчак, но вон отсюда, пока мы не передумали. Вас мы определили в спец-интернат.

Он будет жить! Его трясет. Холодный пот то появляется, то мгновенно испаряется. Он испугался, что свалится на бетонный пол, затрясется в судорогах. Ему подвинули стул. Его поведут в особый лагерь, не отправят на верную смерть, направят в казарму, предварительно сделав инъекцию.

Он ни о чем не думает. Он уже не боится смерти. Пуще смерти он боится иглы, которой хотят каждый раз его убить, вонзая в руку. Он, что есть сил, сопротивляется, его связывают, втыкают жало смерти, как сейчас.

Страх не отпускает, появляется помимо желания, проникает во все прожилки. Его лечат, лечат страхом. Безрезультатно. Он обуза людям, государству; от него надо избавиться, испечь, стереть в прах, развеять в море. Тройка покончит с его страхом или с ним самим. Пусть, он согласен. Он устал. Он сел.

Иностранец сел на стул. Сюжет про крестики пронесся в голове, пока он не опускался в подвал, а подымался на второй этаж, искал свой стол. Он углубился в «How did Medicine go so wrong?», отложенную накануне.

Блюстительница категоричной модальности словно телепортировалась из маразматичной эры «When Medicine went Mad» в наши дни на тяге к чистоте, сводящейся, в сущности, к экономии расходов на особенных персонах. Эти портят упорядоченный мир нормальных граждан, пробиваются сорной травой на свет, как не трави. Их выбраковывают до рождения, они упорно выползают из тьмы. Иностранец принадлежал к сорнякам, у него порок эмбрионального развития, комплекс ограничений по здоровью.

Решено, сказал Иностранец себе, он перестанет подбирать одежду в тон, купит разноцветные носки, переставит асимметрично мебель, поедет не на море летом, а зимой на Север в упряжке хасок кататься. Научится, если не понимать, то хотя бы не презирать голубых, индиго, черных, — каких ещё они там бывают.

Щелкнуло в голове, он вспомнил, где видел схожее лицо. У той были очки. Всё так же, как в подвале: большая канцелярия, за столом близнец немецкой фрау, приказывает руку поднять, ногу согнуть, глазами повертеть, язык показать, скорчить гримасу. Тычет иглой в подошву, ладони.

Он стоит, врач листает бумаги. Ему бы присесть — нельзя, сидит только комиссия. Закончив с бумагами, врач объявляет приговор. Он все еще стоит, положено стоять, когда зачитывают приговор: «У вас положительная динамика, переводим вас на третью бессрочную». Приговор урежет его бюджет наполовину. Она даже не подозревает, как быстро он теряет позицию за позицией.

Отчасти он был благодарен судьбе. Он перестал рассматривать себя как уникальный случай непрухи. Его заставили приспосабливаться, как зверь адаптируется в дикой природе. Деньги, удачу, желания парню заменила воля. Воля привела к победе. Грант на стажировку это бонус за годы жесткой экономии, упорной работы. РФ м ФРГ еще дружили.

В Берлине он познакомился с самой красивой девушкой на свете. У неё лебединая шея, чувственная верхняя губа, рельефные скулы, натянутая матовая кожа. Нефертити не реальная женщина, произведение искусства. Так же как идеальная девушка на экране. Он бесповоротно решил, влюбится в реальную, в чем-то неправильную особу.

Скорей в свою неправильную страну, где крепкие морозы, разбитые дороги, неистребимая коррупция. Где собственность то отнимают у богатых и раздают народу, то отбирают у народа и вручают богатым. Где в деревнях дурачки в статусе блаженных, а Иван-дурак — национальный герой.

Почти ни один человек не думает о смерти, пока она не подошла к нему вплотную. Трагизм и вместе с тем ирония заключаются в том, что все люди на земле, начиная от диктатора и кончая последним нищим, ведут себя так, будто они будут жить вечно. Если бы мы постоянно жили с сознанием неизбежности смерти, мы были бы более человечными и милосердными. Эрик Мария Ремарк. Жизнь взаймы

У Рената усилилось нездоровье. Он отвыкает^[4] жить. В чём проявляется? Раздает, раздает, раздает. Свои мысли, сбережения, книги, вещи. Предчувствуя смерть, человек раздает блага, настроенный жить — копит. Понаблюдайте.

Кто побывал на краю, ау него несколько ходок в реанимацию, знают, по ту сторону бытия ничего нет, они почувствовали бы вторую, иную, жизнь с первых секунд небытия. Только когда врачи выдернут на эту сторону, появляются ощущения, тело, мысли, желания.

Как же три старика в белом, туннель? По его мнению, бред воспаленного сознания тех, чей мозг ещё функционировал, проводимость нервных каналов притупилась, но сохранилась. Обычно ничего не видишь, не чувствует, ничто не беспокоит, ни о чём не думаешь, это временная смерть, пока не вытянут из комы. Медики умеют вытягивать из временной смерти, они, наверное, смогут вытянуть из полной смерти когда-нибудь. Хорошо бы! Когда научатся? Скорей бы.

Природа — думаете, Бог? — дарит жизнь, потом отнимает. Зачинать жизнь, чтоб затем уничтожить, когда этой парочке вздумается? Стоит ли напрягаться, если всё напрасно, жизнь оборвётся. Человек не успел насытиться, незримые ангелы смерти уже торопятся по заказанному адресу. Срок жизни определяется не по заслугам, выпадает, одному большой, другому не очень. Человек не хочет умирать — это нормально! — но его насильно забирают из действительности. Кое-кто уходит добровольно.

Человек живёт двойной жизнью: реальной и вымышленной. Почему нельзя без физического бытия думать, вступать в мысленный диалог с оппонентом, вспоминать или сочинять то, чего нет в реалии, но реализовано в мечтах? Хотя бы внутреннюю жизнь не забирали. Некоторым даже в земной жизни её одной достаточно.

Придёт время, заберут всё и у всех. Ренат предпочитает не помнить об этом моменте. О неотвратимости собственной ликвидации мы вспоминаем лишь в тяжелой болезни или при виде чужой смерти. Зачем об этом переживать? Надо просто завершать дела, отвыкать жить.^]

Умереть когда-то не страшно, страшно умереть сейчас. А. Солженицын. Раковый корпус

Через щель в заборе вижу, знакомого пацана росгвардейцы заводят во двор. Аха, значит, теть Нина при смерти, раз Юрку привезли. Следом подкатили кореша. Молодец женщина, устроила свиданку друзей. На смертном одре и то при исполнении материнского долга: сделать все возможное и невозможное, чтоб дитяти радость подарить. Пацаны прошли в дом, вскоре высыпали наружу. Что-то не заладилось у них меж собой, перешли на мордобой. Конвой не вмешивался, болея за подопечного: «бей левой, левой, пропускаешь». Как бить левой, если боец правша? Юрка отступал, хотя тот еще «боксер», «танцевал» без правил, как зверь. Мельницу крутил, кулаками молотил. Кореша, все-таки, оттеснили зека на свободную территорию.

Зазевался, переживая за соседа. Вдруг ко мне подскочил один из корешей, ткнул в щель «пером» в сплетение, в пищевод, вынул перо. Я согнулся: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Рот забился слюной. Сперло дыхание. Замер, чувствую жгучую боль, не сопротивляюсь. Отдышался, плавно разогнулся, кореш вонзает перо туда же, теперь глубже. Боль сильнее. Кричу по-бабски: «нее надоо».

Черт! Оказывается, в полусне я видел через окно, как Юрку привезли, как высыпали мужики во двор. Боль моя проснулась, от нее я опять вырубился. Во сне удар под дых поймал, за жизнь цепляюсь, жить хочу. Очнулся злым. Наяву я медленно умираю, а хочу — быстро. Не скорей, а именно сегодня, сейчас. Собак нерезаных за 500 рэ усыпляют, а нас, доходяг, ни за какие миллионы. Что за страна?! Сплошные гуманисты. И с родителями не повезло. Бегают, суетятся, лечат. Поэтому решил, хватит с меня: родился в муках, живу страдая. Дайте для баланса закончить вязать узор жизни без мучений.

— Вешайся, — врач неотложки предложил, — только веревку мылом хорошенько натри, чтобы не карябало, приятно умирать было.

Я вызвал Скорую. Неотложка безотказно приезжает ко мне, «выключают» и уезжают. Как мужика медика просил:

— «Выключи» совсем, коктельчик сделай. За сорок «штук», на карточке лежат.

— Сирота?

— А надо?

— Осиротись сперва. Троих загубить предлагаешь? Я пас. — Док стал нудно «кружить». — Я клятву давал, не по адресу. — И т. д. и т. п.

— Дунь на лампаду, пусть она погаснет, как человека прошу.

Не дунул. Не загасил. Не пожарник. Ни жалости, ни сочувствия. Внутри у меня, между прочим, всё пылает, горечь нутро разъедает, пища не проходит, обратно выползает, тело в конвульсиях трюки выделывает, в голове замыкание щелкает.

На этом разговорчик свернули. Док обезболил. Полегчало. Неотложка уехала.

Какая великолепная идея была! Родня так и так на Новый год собралась бы у нас. Заодно выпили бы за меня, как положено, не чокаясь.

«Вешайся». Спасибочки, подсказал, а то не знал. Почему бы и нет? Надумал удушиться в горизонтальном положении, подушкой вход кислороду перекрыть. Подушка свалится, я постараюсь, чтоб свалилась, родители подумают, во сне ушёл естественным образом. Принял душ, переоделся в недавно стиранное, улегся на диван. Тугую подушку обнял. У меня их две: мягкая под голову, тугая под мягкую. Накрыл рот. Давлю. Давлю от души. Руки отпускают хватку. Боролся изо всех сил, но подушка меня на лопатки положила. Чистая победа за подушкой. Уснул от усталости в обнимку с ней.

После короткого забытья очнулся, продолжил думать. Надумал всё-таки вешаться, травиться долго. Вышел на террасу, там у нас по совместительству кладовка. Капроновая бельевая веревка, протянутая через террасу, не пойдет. Оранжевого цвета, семафорит. Бросилась в глаза велосипедная цепь. Тоже не пойдет, шею натрет. Порылся в тумбочке с техническим хламом, нашел гладкий трос. Не царапается, о чем доктор предупреждал, соскользнет быстро. Брутальнее буду смотреться, чем, положим, буду висеть на электропроводке. Вытянусь, как следует. Вот только за что его зацепить? За люстру? Не выдержит, хотя люстра держится на надежном крюке. Неет, комнату гадить не буду.

Вышел опять на террасу, обследовал. Дед в свое время массивный крюк вмонтировал в потолок, чтобы меня в люльке вешать. Замотал изолентой узел на петле из троса, перекинул через крюк. Встал на табурет, надел петлю. Вдруг раздается ор: «Открой». Пошатнулся, повис, вишу. Крик громче доносится: «сдох, что ли?!» Вены надулись, воздуха не хватает, едкая кислота режет тело мелкими стеклышками, ноги дергаются. Скоро конец? Силы по-настоящему уходят. Впереди надо ещё что-то пережить, не знаю что, но пережить надо. Крик тем временем громче, мешает сосредоточиться, настрой улетучивается. Улетучился.

Пальцы судорожно протискиваться между шеей и тросом, царапаются. Крик длит мгновения ужаса. Сейчас, через миг, будет нечто. Умереть бы скорей. Крик не дает это сделать. Страх от смерти перешел в страх, что тот, кто кричит, увидев меня, начет дергать вниз. Тогда точно удавлюсь по его воле, не по своей.

Стал суетиться, раскачиваться. Раскачался, зацепился ногой за толстую трубу отопления, дед сам варил. Как только нога отыскала опору, приподнялся, ослабил ошейник, скинул через голову, грохнулся на пол. Тысяча игл вонзилась в мускулы. Больно. Страшно. Почудилось: умер, настолько был обесточен. Оказалось, не умер. Собрался с духом, крикнул: «Открыто».

Когда вешался, дверь не запирал, чтоб родители после шопинга смогли без проблем войти и увидеть картину маслом «Грачи прилетели». Только вместо грачей вороны слетели бы на меня. Не получилось задохнуться. Приказал себе встать, пройти в комнату, чтоб распластанное на полу в террасе тело, кто рвётся к нам, не узрел, петлю не заметил.

Только силы потратил впустую: надо было остаться на полу. Этот, неизвестный, голову бы не запрокидывал, наоборот, нагнулся. Кто потолки в чужом доме рассматривает? Хотя есть такая у меня тетка. Уж очень аккуратная, узрит паутину в самом дальнем угле, куда мы даже не смотрим. Не в глаза глядит, в потолок души, какие там скелеты висят.

Доплелся до дивана, плюхнулся. Лежу. Успел, пока гость разувался, пока повернул на кухню, мы чаще всего там пребываем, пока осторожно поворачивал ручку двери комнаты, где я пребываю. Входит Юрка. Я прикрыл глаза, восстанавливаю силы.

— Ты, ччё, лежишь? Устал, што ли? Дверь открыта. Вошёл, ниччё? — Я открыл глаза, Юрка приподнял, усадил. — Братан, медициной поделись. Дырки замазать, базар фильтровали. Мамкина не подходит, — объяснил он цель визита.

Я поплелся к аптечке, щедро снабдил соседа перевязочными принадлежностями. Катушку пластыря подарил. Юрка мнется, не уходит.

— Ты, это, как его. Надо бы за упокой души принять.

— Рановато за упокой. Сперва, вроде, причастие. — Неужели он видел возню с тросом? — Я не умер еще.

— Братан, ты не понял, за упокой моей души. Здесь, — бьёт в грудину, — залить нечем. Конвой смотрит. Я тоже человек, мамку жалко, никак не помрёт.

— Изжога. Омез помогает, у нас есть.

— Это не изжога. Душа моя горит синим пламенем. — Он перескочил с патетики на конкретный базар. — Ничего с градусом нет што ли? — Я отрицательно подтвердил кивком, что ничего с градусом нет. — Дай пустырник што ли, если не жалко. Дома охрана, неудобно при них.

Слышал, но не видел, как пьют настойки. Пошарил в аптечке, нашел. Правильно говорит Юрка, у всех, если не в аптечке, то в холодильнике пузырь чего-нибудь спиртового валяется. Он быстренько сбегал за водой. Я подвинулся. Он присел на диван, вытащил зубами пробку, вылил содержимое в раскрытую пасть.

— … Эй, водой разбавь, желудок спалишь. — Не успел я договорить, он пузырек опустошил. Запил водой из чашки.

— Накапай я в чашку, она трое суток аптекой пахла бы. А так я водичкой закусил, следов не оставил. Побежал я. Загляну, если мамка не помрёт. Ты тоже не помирай пока. К кому я тогда побегу? Ниччё? Ты вообще долго будешь жить, не ссый поэтому. — Откуда ему знать? Юрка прочитал вопрос в моих глазах. — По анатомии проходили. Печень, как хвост ящерицы, отрасти может.

Он убежал. Я откинулся на спину, закрыл глаза, отдыхаю. Не понятно, сколько — час, вечность. Опять стук в дверь. Кричу:

— Открыто, входите.

Послушался. Вошел. Мужчина за сорок с хвостиком. Поджарый, подвижный.

— Ччё, не спрашиваешь кто?

— С утра гости без спросу. То Юрка, то…

— Дядя Газраил.

— Из Неотложки?

— Да. Примчался, как только — так сразу.

— Вообще то, я не вызывал. А где чемоданщик?

— У Костлявой оставил. Любит она инструменты, я — разговоры.

— Понятно.

Знакомые старухи все в теле. Я не понял о ком речь, виду не подал.

— Сама тебя навестить не смогла. Её коса на камень нашла.

Реально ощутил скрежет, съежился. «Тсс» просвистел гость, чтоб я не ворочался.

— К Нине пошла. Сопротивляется женщина, не хочет с ней уйти. Обычно мы непрошеные гости. А ты сам нас вызвал раньше времени. Гляжу я на тебя, признаюсь. Мы клиента не с первого раза забираем, пару сеансов профилактики проводим, особенно тем, кто репетицию устраивает. Приходишь за ними по-настоящему, сопротивляются, цепляются за жизнь — не оторвать. По дороге к тебе заглянул к женщине, в кому впала. Легонько трогаю за плечо, бужу, забрать хочу. Торговаться начала: «давай, не в этот раз, не сейчас, жизнь только наладилась, жалко, я ещё Париж не видела, это же обязательно». И так каждый раз с такими. Пожалел, в коме оставил. Медики вызволят.

— Болеет?

— Ещё как! Но как живет?! Знает, жизнь — редкий подарок, боится потерять. Нас не гневит, в отличие от некоторых, не буду тыкать пальцем. В кого сам догадываешься. Дорогу на зеленый свет переходит, без маски на улицу не выходит, ЗОЖ увлекается. Старается женщина, любой мелочи радуется. Ждем, когда весь список дел переделает. Мы таким в качестве бонуса срок добавляем. Лично попрошу за нее, опытно торгуется. Боссу доложу, босс отсрочку одобрит. Твоя мама тоже хорошо торгуется.

— Моя мама?!

— А ты как думал? Просит в слезах, меня заберите, жить без него не смогу, он без меня обязан. Пришлось ситуацию проконтролировать, Юрку заслать. Не дерзи больше. Разговор короткий будет в следующий раз. А сейчас я тихонько уйду. Спи. Вызовов много.

— Не могу больше…

— Дерево ты не посадил, дом не построил, сына не родил. Мы тебя на паузу поставили. Рано тебе с нами уходить. Мало хорошего сделал.

— Понимаю. От меня пользы, как от козы молока.

— Верно, от козла нет молока. От козы оно ценное. О, женщины! Без них никак.

— Знаю, что козел. Какой профит от меня? Почву удобрю собой?

— Органы страждущим подари. Их столько в очереди!

— Я гнилой. У меня печень.

— Я три печени знаю: гуся, трески и Прометея. Твоей среди них нет.

— На районе знаменитее моя, гордость Юрки. Теть Нина стращает, не пей, сынок, козлёнком станешь, печень погубишь. Он, «вон, Руслан не пьет, не курит, спортом занимался, а печень разлагается». Великая тайна для соседки, почему моя печень забарахлила, не Юркина. И я не пойму почему.

— Молодой ты, братан. Глаза видят, сердце стучит, почки фильтруют, легкие дышат. Сколько добра! Отдай. Напишешь заранее, что даришь, всё по описи примут.

— А мозги? Я вроде толковый.

— Да, мозги твои светлые…

— Серые.

— Действительно подурнели, раз дуркуешь. Мозги лечи.

— Согласен. Умру — всё подарю, когда ещё раз придёшь. Пока поживу.

— Бывай, короче. Пойду, работы привалило, новый вызов. Если придуривается, как ты, уговорю тебе печень подарить, — сказал и исчез дядька.

Не получилось вешаться, придется жить. Дядя Газраил доходчиво убедил. Проспал до прихода родителей. Странное утро. Дважды прерывался сон. Было «перо», петля, Юрка.

Юрка пришёл (повторно?) за медициной. Отец налил ему для сугрева не из пузыря. Сосед подмигнул, чтоб я не выдал, что давеча он уже заходил. Может, однако, не заходил.

Мама на кухне вытащила гуся копченного. Запах! А вкус?! Есть или не есть? Вот в чём вопрос! Трудный выбор, душевные терзания. За маленький кусочек гусятины буду отвечать по полной программе. В обед мама накрыла предновогодний стол. Я вкусил махонький кусок копчёной гусятины, больше отступлений от диеты себе не разрешил.

Долго жевал впечатления дня. Вечером прибежал Юрка, весь встревоженный. Растерялся, не зная, как быть, мать уходила. Отец пошёл с ним, был у них до утра. Рассказал, до последнего сознание Нины не туманилось, она беседовала с сыном. Просила отца приглядеть за Юрой, когда вернётся, а пока сидит, — за домом. Волновалась женщина, пропадёт парень без неё. Это уже лично Юркина проблема. Но почему-то моя печень ноет, когда думаю о Юрке.

Надо удачно жениться. Марату повезло, и с печенью, и с женой. Мужику молча завидовало всё отделение. Какая женщина, какая женщина?! Мона Лиза двадцати двух лет. Во что одевалась — не помню, что-то темное, неброское, длинное; не одежда украшала ее, она одежду. Шик блеск, красота этой барыни в другом: рослая, дородная, гладкая кожа, молодое лицо, волосы завиваются кольцами за ушами, нетронутые брови, влажные зубы, длинные пальцы. Соблазнительно, еле слышно, пахнет. Марат сам любовался Луизой, когда она входила в палату. Она же в упор никого не замечала, хотя ухаживала за всеми: то медсестру позовет, то воды подаст, но это так, формальная любезность здорового посетителя. Вокруг мужа порхала: мягко, нежно, плавно.

Марат крепкий как буйвол мужик, стальные мускулы, кулак с кувалду. У него печень не разлагается, в отличие от моей, просто повреждена. Муж с женой выясняли отношения на кухне. Марат был под мухой, в подпитии он навязчивый, буянит, дурная силушка прет, пристает к жене. Достал он ее, она хватает нож, готовила ужин, вонзает в мужа. Попадает в печень, перерезает каналы. Мужик падает, просит нож не вытаскивать. Луиза говорит «ладно», вызывает Неотложку. Его эвакуируют, жена прыг-скок в машину. Куда, спрашивают медики. Мне можно, я жена, отвечает, и кто пырнул, сама зарезала, сама повезу в больницу.

Марат до последнего не терял сознания, просил не сажать жену, говорил, не в обиде он. Страстность жены покорила мужика, влюбился заново. Какая страсть, какая боль! Аргентина — Ямайка три ноль. Женщина, напротив, просила арестовать, хорошего человека убила. Полиция ей, он же дебошир, говорит. Она, когда трезвый, вы ему в подметки не годитесь, отвечает.

Первую помощь оказали в районной больнице, видимо, неудачно, пошло заражение, нужна стала родственная пересадка. Мужа с женой увезли на операцию, восемь часов оперировали. Все отделение за них болело. Слава Богу, операция прошла удачно.

Луиза вторая жена Марата. Первой была его одноклассница, с ней он дочку родил. Давний приятель Марата переехал, Марат поехал его навестить. В подъезде приятеля жила семья Луизы — мать учительница, отец инженер, двое детей. Марат столкнулся с шестнадцатилетней красавицей и отличницей Луизой на лестнице. Влюбился мгновенно, совратил при первом шансе это сделать. Развелся с первой женой, подписался на алименты, женился на десятикласснице. Та в школу перестала ходить, в городе перемечалась окольными дорогами, дабы не встретить сверстниц. Родила одного за другим двух прелестных дочек. Какая женщина. Какая женщина!

Мне б такую. Жду. Надеюсь. Я интересовался их судьбой. Сына родили, в глушь уехали, Марат фермером заделался. А в городе что? Кредит, ипотека, карьера. Какая в этих тисках страсть? Поход в кинотеатр в качестве культурного досуга — максимум.

У меня одна единокровная сестра и трое двоюродных по отцу братьев. С сестрой мы уже ездили на обследование, ее печень не подошла. Три батыра на обследование не явились. По моим наблюдениям, на примере хотя бы Марата, женщины охотнее делятся печенью с близкими. Мне б такую.

Доктор на первом приёме скажет, что гормональная стимуляция, агрессивное лечение от бесплодия, не исключено, спровоцировали рост нежелательных клеток. Возьмёт мазок, велит придти через две недели.

На повторном приёме он не смотрел ей в глаза. Она следила за каждым движением врача, чтобы поймать его взгляд. Не отрываясь от листков, мужчина ограничился: «у вас плохие анализы». Диагноз под вопросом подтвердился.

Итак, у неё болезнь, название которой ни глядя в лицо, ни шушукаясь за спиной, не произносят открытым текстом. После «у вас плохие анализы» её зашкалило, гулкое дыгдыг-дыгдыг-дыгдыг на бешенной скорости неслось в груди, верхние и нижние конечности заплясали.

Она вытащила маленький термос, напоминающий фляжку. Доктор всем корпусом потянулся к ней:

— Коньяк?

— Чай.

Пациентка дрожащими руками открутила крышку, выпила. Тремор унялся. После полуобморока в супермаркете не выходила на улицу без вкусного чая.

— Чай можно, не крепкий.

— Не крепкий, — она сыграла сдержанную женщину, для которой ожидаемо услышать страшный диагноз.

— Думал, коньяк. Вам категорически нельзя алкоголь, крепкий чай, кофе.

Мужчина то ли всерьез встревожился, женщина хапнет коньячку, опьянеет, слаба, всё-таки, то ли удачно сострил. Обстановка разрядилась, пациентка миновала истерику. Врач пообещал, лечение если не остановит, то замедлит процесс. Пациентка поверила. Доктор выписал направление на рентген терапию, рецепты. Объяснил, как будет проходить процедура, какие меры гигиены она должна соблюдать, как питаться, на какие симптомы обращать внимание.

Она прошла первый сеанс лучевой терапии. Не страшно. Заходишь в глухую, без окон комнату, освещение искусственное, посередине громоздится сооружение. Оголяешь место облучения, ложишься. Ложе медленно подымается, сверху опускается хобот, его конус устанавливают на место, которое будут бомбардировать излучением. Остаешься один на один с громоздким монстром. Врач и медсестра уходят в комнатку сбоку, запускают аппарат, наблюдают в окошечко. Сооружение едва слышно гудит. Никаких болей, дискомфорта.

Неприятные ощущения начались дома. Есть не хотелось, желудок принимал только ряженку, в которую мать тёрла зеленое яблоко. Передвигалась, разговаривала на автомате. Вроде ничего не беспокоит, но тело не принадлежало ей, вибрировало изнутри. Голова и мысли жили отдельно от тела. Ходила как зомби, хотя окружающие перемен не замечали. Она привыкла подавлять тело, подчинять его своим требованиям. Не разрешала себе раскваситься, клялась, и эту хворь преодолеет. Но объединившись, диагноз и рентген сломали её. После четвертого сеанса Нилю вырвало, да так круто, что её увезли в интенсивную терапию. Откачав пациентку, врачи курс рентген терапии продолжили.

Из реанимации она выйдет эфиопским бегуном на длинные дистанции: кожа да кости, огромные темные глазницы, губ нет, длинные усохшие ноги, выпирающие плечи и локти, в подключичных ямках уместится куриное яйцо.

Онкологический диагноз — мина замедленного действия. Он включает обратный отчёт: тик-так, тик-так, тик-так. Она лежала на кровати с иглой в вене на локте или на щиколотке, уткнувшись вроде в потолок — привычная поза хроника — боковым зрением пыталась считать, сколько у неё в запасе осталось дней. Капли беспристрастного таймера тикали зловеще. Она боялась пропустить медленно выпадающую из горлышка флакона очередную каплю. Подсчитать сколько осталось жизни, не получалось. От сосредоточенности на сползающих по прозрачной трубке каплях, растекающейся по телу умиротворяющей инфузии расслабляло, она или мирно засыпала, или плавно переключалась на думы, почему жизнь сложилась так, как сложилась. Обрывала себя, гасила грустные мысли. Они упорно думались. Она нашла выход — уходила из действительности в мечты. Рисовала себе судьбу, которую хотела прожить.

Долгий летний день близился к закату. Дашков и Сергей вышли за ворота проводить деда. Снизу, с речки, по грунтовке резво бежала, Сергей посчитал, лошадь. Смущал окрас — цвет свежих сливок с переходом в белый на брюхе. С переходами окраса бывают в его представлении только коровы, лошади обычно тотальные по цвету. Толстые, неуклюжие коровы бегать не умеют. Эта животина бежала рысцой, высоко выкидывая коленца.

По мере приближения Сергей подумал, это молодой бычок, вымя не болталось между ногами. На одном боку беглянки широкой кистью хаотично нанесены красные маски. Из угла пасти веревкой свисает слизкая слюна. По всему видно было, убегает от погони, напугана до умопомрачения.

Дед и животина одновременно отреагировали друг на друга. Дед поднял руку на беглянку. Та посмотрела на старика, собралась шагнуть в его сторону, испугалась поднятой руки, шарахнулась от деда, вернулась на траекторию бега, помчалась дальше, не сбавив скорости. Явно спасалась бегством. От кого? От чего?

— Сломалась. Заходите за ворота. — Приказал старик.

Тёлка? Не бычок? Где вымя? Испортилась, сломалась? Сергей не зашёл во двор. Ему требовалось знать, чем кончится драма молодухи. Животина скакала уже по пригорку за огородами. Её преследовала машина.

— За пригорком выпас. Туда хотят загнать.

Словно услышав его, тёлка развернулась, побежала с другой стороны улицы в сторону деревни. Скоро снова будет здесь. За ней на расстоянии следовала машина. Когда тёлка поравнялась с местом, где они стояли, Сергей взглянул в глаза тёлки. Она страдала. Паника обуяла её всю. Пронзил щемящий укол.

С ней жестоко обращались? Наглый бычара силой овладел? Хозяин быковал? Малыша в утробе потеряла? Что? Что случилось, что шарахается от машин, людей? Не узнает родные ворота. Где её дом, покой и безопасность?

Потом, в городе, он начнёт трезветь, говорить себе, это не обьюз, это инфекционная зараза, которую, к несчастью, подхватила молодуха. Длинная, тянущаяся до земли слюна тому свидетельство. Подлая крыса «удобрила» заразой сено в хлеву. Наверняка вирус проник только в неё, доселе добрую и смирную. Потому что неженка? Тонкая натура?

— Не узнаёт свои ворота. — Изрёк старик.

— Поймают, на колбасу сдадут. — Спросил, и сам сделал заключение Сергей.

— Как ветеринар решит. — Подтвердил Дашков.

Молоденькую тёлку на колбасу? Не на продажу, чтоб насладились гурманы. Рано или поздно быть перекрученной, упакованной в плёнку из нефти — частая судьба коров. Ладно, если в конце жизненного срока, обидно, если в расцвете сил. Док представил упругое мясцо, нежность которого оттеняет белый, с синеватым отливом мягкий жирок. Не надо отбивать, чтоб приготовить вкусный бефстроганов. Мясо тёлки не спутать с покрытой жёлтым жиром красно-коричневой говядиной коровьей бабушки.

Мужики помолчали немного, размышляя каждый о своём, потом старик махнул рукой, мол, не провожай, сам дойду, зашагал к родной избе.

— Не говори так.

— … жить.

— Можешь! Все могут. Родители, потерявшие ребёнка, живут дальше.

— а я не могу без тебя. Ты знаешь об этом, пользуешься, издеваешься. Привязала к себе…

— Как я издеваюсь над тобой?

— Сказала, что вернешься к «Пока все дома», сама вернулась аж вечером.

— Я же объясняю тебе, копали картошку. Услышали прогноз погоды, обещали дожди, решили выкопать картошку в это воскресенье.

— Вот поэтому я и говорю, что издеваешься. Там без тебя копальщиков много. Брат с женой что делали? Да ну тебя! Картошку деревенскую любишь, а ворчишь без конца…

— Я человек, а тебе картошка брата важнее.

Женщина устало поднялась, стала уходить.

— А есть? Я приготовил макароны по-флотски специально для тебя, овощи порезал.

— Сыта по горло.

— Вот именно! Я старался, а тебе накрыть стол лень.

Женщина вернулась, все также устало накрыла стол, ждала, пока муж поест, убрала за ним, вымыла посуду. Ушла в зал, легла на диван, заснула. У нее завтра с 8.00 до 22.00 смена в продуктовом. Муж спал в спальне.

Утром съели кашу, по бутерброду с маслом, сыром под гробовую тишину. Каждый приступил к рутинным обязанностям. Камила работает 2 на 2, возвращается ровно в 22.20. Придет раньше, начнутся разборки, почему рано, придет позже, допрос, почему припозднилась. Если закрыла магазин пораньше, предпочитает «погулять» на улице, чтобы войти в квартиру в 22.20.

У них вся жизнь выстроена строго по часам, по заведенному порядку. Каши только утром, никогда вечером, сварены на молоке, наполовину разбавленной водой, никаких сладких перекусов и водки. Сигареты разрешены только Коле.

Камила придет домой, перекусит Колиным ужином, и на боковую на диване. В выходные у нее хлопоты, беготня по инстанциям, поликлиникам. Сейчас добивается, чтобы за их машиной закрепили место на парковке возле дома. Протокол согласия жильцов она уже получила, осталось в городском управлении утрясти вопрос. Съездила туда, ух, успела к 13.00, к обеду вернуться. После обеда драила кухню, туалет, ванную. Вечером отдых напротив телевизора. Коля завёл свою волынку.

— Я не могу без тебя. Ты мне нужна как воздух. Не думал, что буду такое говорить женщине.

— А ты не говори.

— Я к тебе всей душой тянусь, ты дерзишь.

— Я спать, устала.

Растянулась на диване, уснула. Проснулась от толчка в бок.

— Ты, что, спишь? Мы еще не договорили, ты спать. Ты игнорируешь меня! Чего плохого я тебе сделал?

— Достал. Дай поспать.

Хотела перевернуться на другой бок, увидела, Коля тянется к ней с ножом. Она оттолкнула руку с ножом, вскочила, в два шага оказалась у комода, взяла ключи, перескочила к окну, распахнула створки, сиганула в темень в ночной сорочке. Камила длинноногая, спортивная бабёнка. Он опешил.

Было лето. Квартира на первом этаже. Она провела ночь в машине. Утром постучалась. Коля открыл.

— Разводимся, — заявила Камила с порога. — Квартиру продаем, делим пополам.

— И куда меня?

— В интернат. С сумкой, полной денег, тебе ноги в инвалидном интернате святой водичкой обмывать будут.

— Я не могу без тебя…

— Хватит! Ножом резать меня можешь, а жить не можешь? Конечно, конечно. Я же и судно поднесу, и спину помою, и по больничкам вожу. А ты мне в ответ вот. — Она показала тоненький след дугой от пореза на пол щеки. Вытянула руку. На локтевом сгибе зашитый аккуратными стежками шрам сантиметров 10. Задернула сорочку. Выше колени неровно сросшийся шрам от ножевого ранения.

Однажды случайной свидетельницей семейных ссор стала племянница Камилы. Малышка пустила струю от страха. Камила струю не пускает, выработала готовность бежать от опасности. Слава Богу, Коля в коляске, иначе — неизвестно чем бы закончилась его «горячо» доказываемая любовь к жене.

— Зачем прошлое ворошить? Я же попросил прощения за те случаи. Я же тебя люблю, жить без тебя не могу.

— Ненормальная у тебя любовь! Я с тобой полгода в больнице жила, когда ногу резали. Как ты меня за это «отблагодарил»?

— Это не я. Это диабет делает меня агрессивным.

— Ах, диабет. Ты ни при делах. Нет, я не буду с тобой жить. Убьешь как-нибудь. Мама каждый раз говорит, тревожно мне за тебя.

— Конечно, конечно. Она же меня терпеть не может.

— А ты ее ненавидишь. Скажи, вот за что? Она помогает нам, а ты моих родственников ненавидишь.

— Потому что они на первом месте для тебя, я на втором.

— В чем это выражается? Я не обслуживаю тебя? Денег не зарабатываю? Уродина, что тебе стыдно со мной?

Камила — рослая, статная женщина, с кучерявыми волосами, большими с зеленой проволокой карими глазами. Женщина не понимает, насколько она хороша. Коля ей об этом не говорит.

— Не спишь рядом со мной. На диван уходишь.

— Ты сам сказал, храпишь, уснуть мешаешь.

— Я умру без тебя.

— Хватит.

Женщина собралась, ушла хлопотать по его делам. Вернулась вечером выжатая, как лимон. И продолжила жить со своим домашним тираном. На вопрос почему, отвечает, жалко, не могу его оставить одного, он без меня жить не может.

Жила-была семья в городе, и сейчас она там живёт. Семья это папа, мама, два сына. Летом семья выезжает в деревню, где круглый год живут дед с бабкой. Знакомым семья говорит, что лето они провели на даче. Младшего Малая отвозят в деревню весной, как только зазеленеет травка. Первый снег припорошит землю — увозят в город.

Малай любит жить в деревне. Двор в деревне это большой зоопарк. Куры и утки выпускаются на выгул, копошатся в земле, выискивая съестное. К столбу у ворот на длинном канате привязывается барашек. Он щиплет травку, которая за воротами не затоптана домашними птицами. Клетки с кроликами выносятся из клети, выставляются на солнышко, чтоб ушастые позагорали. Кот Чёрный и пёс Барбос свободно прогуливаются двору. Корову с телёнком дед отводит на выпас к ближайшему холму.

Рядом с Малаем живёт Славная девочка. Они дружат. Перешептываются втайне от взрослых, рассматривают сокровища, рассказывают страшные истории. Пьют чай с пирожками, которые их бабушки пекут по очереди.

Однажды, в солнечный майский денёк, Малай вошёл следом за бабушкой в курятник. Они прошли в отгороженный угол сарая. В узле стоит деревянный ящик. Возле ящика беспокойно квохчет наседка. Последыш выводка пытается выбраться на белый свет, да не может. Скорлупа надтреснута, но не отпала. Силёнок не хватает цыпе пробить броню. Зурани осторожно зажала яйцо в кулак, вышла из курятника. На свету отколупала скорлупки от тельца птенчика. Последыш запищал. Внук огласил Вселенную радостным криком:

— Зурани цыплёнка родила!

Семья высыпала во двор, столпились вокруг, любовались цыплёнком. Бабай принял птенчика от бабки, понёс в кухню. Обсушил прибыток сухой тряпицей, присоединил к братьям и сёстрам. Цыплята тесно жались друг к другу. Образовали волнующийся от сквозняка или резкого звука комок оживших одуванчиков. Шевелящийся комок стоял в картонной коробке от телевизора аккурат под яркой лампой. Птенчики тонёнько посвистывали. От них шёл кислый запах. Семья стойко переносила неудобства.

— Почему они плачут? — Спросил Малай взрослых.

— По мамке скучают, — ответила Зурани.

Не успел он спросить, видит, дед несёт из курятника их мамку. Он опустил наседку в коробку. Детки мигом спрятались под её крыльями. Кто им подсказал так сделать, мальчик не знал, спрашивать не стал. Он увлёкся семейством в коробке. Двое цыплят взобрались на мамкину спинку. Малай присел на корточки. Пальчиком погладил хулиганов по бархатным головкам. Выводок утих.

Со следующего дня мальчик был чрезвычайно занят. Он следил за птенцами. Задавал кучу вопросов.

— Почему им желток дают?

— Зубов у них нет, их мягкой едой кормить положено. — Зурани растолкла сваренные желтки пальцами, высыпала в миску перед цыплятами. Те с радостью желтки слопали.

— Почему лампа горит днем?

— Чтоб теплее было.

— Почему они кефир пьют в обед?

— Чтоб животики не болели. Цыплёночек мой, кефир будешь?

Мальчик согласно мотнул головой. Раз цыплята противный кефир пьют, он тоже выпил, чтоб живот не болел.

Куриный выводок прожил на кухне три дня. Тем временем Бабай побелил деревянные части детского отделения курятника, постелил сухое сено, заменил старые миски на новые. Затем перевёл выводок с наседкой обратно в курятник.

Днём куриное семейство выходило во двор. Квоха обучала цып клевать еду, рыть землю когтями, вытягивать ножку. Сама почти не ела, редко клевала зёрнышки. Склёвывала малышня — училась.

Как только к деткам приближался чужой, курица хохлилась. Грозным видом отгоняла непрошенных гостей. Защищал цыплят и Малай. Он следил, чтобы соседские коты не напали на выводок.

Пили птенцы только кипяченую воду, ели только свежую кашу, каждый раз разную. Мальчик и Барбос бдительно охраняли их. Тем не менее, двоих цыплят не стало. Их окоченевшие тельца дед прятал с глаз долой, чтоб внук не горевал. Мальчик всё равно горевал. Он умел считать, помнил, сколько их должно быть.

Цыплёнок, которого Зурани родила, узнавал Малая. Мальчик был второй человек, которого он увидел, когда вылупился на белый свет. Если Малай появлялся во дворе, птенец подбегал к нему, клевал за шнурки, и тот его гладил. По руке взбирался на плечо мальчика, и они разговаривали:

— Привет, Большой брат. Погоняемся? — Чирикал цыплёнок.

— Привет. Ты ел? Вон, твои едят, а ты бегаешь. Надо до конца есть, а то не вырастишь. — Как его взрослые учили, так он учил друга.

— Пойдём за ворота?

— Пошли. Проведаем барашка.

И пошли гулять за ворота. Они часто гуляли вместе по округе.

Наступило лето. Цыплята скинули жёлтый пушок, обросли беловатыми перьями. На головах пробивался гребень. Крепли крылья. Цыплята разгонялись с их помощью до большой скорости, убегая врассыпную, если пёс прочищал горло лаем.

Беда случилась внезапно. После завтрака Малай заступил на дежурство. Глядь, любимец странный. Он рассыпал пшено. Все птенцы сбежались. Когда раздают еду, нельзя «зевать». Любимец Малая клюёт, но мимо. Клювом тычет в корм. От удара о землю головка проворачивается в сторону. Он голову подымает вверх, сглатывает. В клюве зёрнышка нет. Пока он мучился, сородичи ни крохи ему не оставили.

Мальчик испугался. Головка цыплёнка проворачивалась чудовищно. Глаза оказывались на месте затылке. Глаза смотрели прямо на него.

Малай бегом к Зурани. Доложил о странности цыпы. Женщина подошла к птенцу. Цыплёнок взглянул на них, повернул шею обратно, ударил клювом в землю. Мимо. Птенец старался впустую, но не расстроился. Радостный помчался позади всех к воде. Пил воду, подняв головку, меняя затылок и клюв местами.

— Затоптали ночью, — объяснила внуку странности цыплёнка бабушка.

— Зачем?

— Подросли курята. Места под крылышком мамы не стало хватать, затоптали. Некоторые наглеют.

— Он по очереди лез.

— Откуда знаешь?

— Я всех цыплят наизусть знаю. Этот добрый.

— У него силёнок мало. А то бы обнаглел как все.

— Это тот, которого ты родила. Он не наглый, он весёлый.

— Может, этого. Может, и не этого.

— Он, точно. Он со мной здоровается, Большим братом называет. — В голосе Малая зазвучали слёзы. Зурани обняла его:

— Не расстраивайся ты так. Может, просунул голову в щель, вынуть не смог, вот и прокрутил шею.

Мальчик окончательно расстроился. За обедом почти не ел, круги выписывал ложкой в чашке с чаем. Взрослые определяли судьбу покалеченного цыплёнка.

— Коту отдать, — предложил первым Бабай.

— С голодухи помрёт, — высказалась мама Малая. — Недолго осталось.

— Голову надо отрубить, чтоб не мучился. Потом зажарить, — приговорил птенца к смерти старший брат Малая. — А этот, — он посмотрел на младшего брата, — плакса…

— Сам будешь жариться на адской сковороде за подобные дела, — дал лёгкий подзатыльник старшему сыну отец.

— Зажарить?! С голубка не вырос, — воскликнул Бабай. — Возни не стоит.

Мальчик перестал круги наворачивать. Медленно пошёл из-за стола. Все опустили глаза.

— Эх, вы. Мальчик растёт милосердным, а вы хотите, чтоб он вырос жестоким как вы? — Зурани пошла за внуком. — Куда? Не поел же. — Она привела внука к столу опять. — Ешь, не плачь. Полечим. Авось, выживет.

— Давайте шею в гипс замотаем. — Робко предложил Малай. Он зимой поскользнулся, сломал руку. Ему накладывали гипс. Он знал про гипс.

Семья бурно обсуждала, как лечить птенца. Взрослые решили, шея цыплёнка не выдержит гипс.

Лечить взялась Зурани. Сразу после обеда приготовила лечебное снадобье. Исполосовала лук вдоль и поперёк. Получилось много кубиков. Налила в солонку кефир. Вышла с этим добром во двор. Рассыпала перед странным птенцом лук, остальных прогнала. Он тычется клювом в землю, ухватить лук не может. Напрасно пытался клевать. Лук сородичи склевали весь.

Зурани замотала его шею бинтом. Нарезала лук ещё. Села на низкий табурет. Велела внуку поймать цыплёнка. Раздвинула коленки, подол платья натянулся. Высыпала на него лук. Пустила на подол цыплёнка. Он стал клевать кубики лука на подоле. Часто мимо, иногда в цель. Кубики подскакивали в воздух, раз за разом уменьшались числом. Когда птенец склевал больше половины лука, Зурани взяла солонку, ткнула клювом в кефир. Он попил с удовольствием.

Только тогда успокоились цыплёнок, мальчик, семья. Барбос перестал гавкать, а то беспрестанно лаял с утра. Когда семья скрылась из виду, цыплёнок залез мальчику на плечо. Мальчик спросил любимца:

— Скажи, честно: ты голову в щель просунул, вытащить не смог, нечаянно прокрутил?

— Честно? Я первым заметил за ящиком червяка, решил поохотиться. Почти поймал клювом. Я не хотел его есть, только поиграться с ним хотел. Братья и сёстры тоже его увидели, залезли на меня, что он им достался. Ну, помяли немного. Не со зла. Просто я оказался у них под лапами. Голова застряла в щели, я резко дёрнул. Голова не вышла. Я стал головой крутить. Еле вышла.

— Ух, вредные обжоры…

— Не ругай их. А я… а я никогда теперь не буду вредничать.

— И я никогда-никогда не буду делать плохо, — дал клятву Малай.

День за днём по методу Зурани мальчик кормил любимца. Строго по часам три раза в день стелил тряпицу на колени, растягивал её до упора, выпускал из ладони цыплёнка. Птенец склёвывал лук. Через день к луку бабка прибавила отварной рис. Через два дна шарики сырого мясного фарша.

Мальчик и птенец крепче сдружились. Как только Малай появлялся во дворе, цыплёнок летел к нему на всех порах. Мальчик брал его в руки, секретничал с ним. Цыплёнок крутил головой, чтоб встретиться с глазами мальчика, внимательно слушал. Глаза у птенца были всё понимающие.

— Ах, какой неуклюжий этот Странный, — недоумевали цыплята, — бегать толком не умеет. — От обиды они не подбегали к Малаю. — Нас совсем забросил. — Воду менять забывает, — жаловались они меж собой.

Услышав жалобы, мальчик оставлял на минутку любимца, мчался за свежей водицей. Опрокинув плошки с вчерашней водой, наливал свежую. Добавлял каши, которую сварила Зурани. Он научился цыплячьему языку, но с ними разговаривал редко.

Несмотря на лечебное питание, странный цыплёнок по размеру был меньше сородичей. И голова у него крутилась по-прежнему. Но никто не умел радоваться мальчику, как он.

Выпал первый снег, мальчика увезли в город. Странного птенца на второй день дед зарезал, хотя Зурани была против. Тельце курёнка ощипали, сварили из него вкусный бульон. Кое-какое мясцо на костях тот нагулял.

Мальчик в городе простыл. Чихал, кашлял, горел внутри. Семья выехала к деду с бабкой лишь под Новый год. Мальчик первым делом побежал в курятник проведать питомца. Его негде не было. Мальчик везде облазил. Спросил Зурани:

— А где мой…

— Нет его.

— Умер?

— Нет. — Соврать внуку бабушка не смогла.

— Вы его зарезали? Убили, да? — Он дёрнул за руку, чтоб она посмотрела ему в глаза. Зурани отвела глаза. — Вы его съели? — Малай закричал. — Он мой друг был, а вы его… Размазав слёзы кулаками, убежал к Славной девочке, не надев шапку.

Зурани пошла за ним. Поговорила с дедом Славной девочки. Вместе они прошли в избу. Славная девочка и Малай сидели на полу, шептались. Бабушка подошла к внуку:

— Пошли домой. Кое-что покажу.

— Не пойду. Здесь останусь жить.

— Она тоже пойдёт к нам, да? — Женщина спросила Славную девочку. — Я вам кое-что покажу. Это забавно.

— Пойдёт, конечно, — разрешил дед Славной девочки.

Раз дед просит, Славная девочка решила идти. Оделась. Малай оделся нехотя. Втроём они пошли прямо в амбар. В зимнем курятнике на шестах закудахтали молодки, которых летом кормил мальчик. Они не узнали его, заволновались при виде чужаков, закудахтали.

Зурани, мальчик и девочка прошли в дальний угол. Там в деревянном ящике сидела курица. Женщина прогнала её. Курица вспорхнула, взлетела с ящика. Перед взором Малая и Славной девочки предстал цыплёнок.

— Зимородок. Братишка того… странного цыплёнка. — Зурани взяла птенца в руки.

— Зимородок? Цыплята весной родятся. — Со знанием дела уточнила Славная девочка.

— Потому что родился в ноябре. Снега намело по колено. Значит — зимой. Я соберу яички и в дом скорей. Эх, не углядела, что курица снесла яйцо, высиживает.

— Какой он милый. — Славная девочка приняла птенца из рук женщины.

— Надо было её в ведро с холодной водой окунуть, — сказала Зурани.

— Зачем? — Спросил всё еще недовольный мальчик.

— Чтоб остудить жар курицы. Если жара нет, курица не высиживает птенцов. Упустила я момент. Подошла как-то к ней корм дать, а там цыпа из-под мамки выглядывает.

— Курица любит его, напасть на нас хочет. Думает, что сына забёрем. — Малай пожалел наседку. Он тоже испытал жар в теле, когда болел. Славная девочка опустила цыплёнка в ящик.

— Что с ним делать — не представляю, — огорчилась Зурани. — Замёрзнет.

— Возьмите жить домой, — нашла решение Славная девочка.

— Загадит кухню. Бабай не согласится, — печально проговорила женщина.

— Я его заберу. Уходим, его мамка волнуется. Им свежую воду, кашу надо. — Сварим?

— Конечно, — подтвердила Зурани. — Малай, Зурани и Славная девочки быстро покинули курятник.

После Нового года бабай смастерил клетку из решеток духовки. Зимородка поместили в клетку, увезли в город. Птенец первое время жил в детской комнате. Сейчас живёт на балконе. Кукарекает в положенный час. Прохожие крутят головами. Пытаются определить, откуда раздается живое кукареку. Горластый поёт петушиное приветствие для всех. Улыбнутся люди невидимому певцу, и спешат дальше по делам.

Закутавшись в шарф, нахлобучив шапку, Малай выходит на балкон. На балконе он разговаривает с Зимородком. Зимородок рассказывает мальчику, что происходило внизу и вверху: какие тучи набегали, что за птички пролетали, где молния сверкнула.

Это был невероятный подарок. Собственная собака, да еще какая?! Немецкая овчарка! Сколько раз он видел её по телевизору, а тут держал настоящую в руках.

Он выбежал во двор, вертел щенка так и этак. Щенок не сопротивлялся. Два часа он не выпускал собаку из рук. Она познакомились. Теперь надо было поделиться потрясающей новостью с соседскими пацанами.

Прижав щенка к груди, мальчик степенным шагом за ворота. Мигом вокруг них собралась толпа пацанов. Каждый хотел подержать щенка в руках. Его передавали из рук в руки до вечера.

Стемнело. Мальчик с щенком на руках незаметно прошмыгнули в дом, пристроились возле печи: тепло, уютно, не на виду. Мать сделала вид, что не заметила щенка. Что бы отец купил или не купил, что бы ни натворил, когда родители разбирались между собой — мальчика не трогала. У них своя жизнь. У него с щенком будет своя.

Пацанский совет решил, раз щенок немецкая овчарка, имя у него должно быть тоже иностранным. Щенок вырос в красивую немецкую овчарку. Назвали Джеком. Это вам не Тузик или Дружок.

Как старшему среди детей, мальчику доставалось много поручений, но питомца он кормил вовремя и сытно. Отлить молока, отломать ломоть хлеба, перелить остатки супа с кусочками мяса, не попадаясь на глаза родителям, он научился быстро. Щенок вырос в красивую немецкую овчарку.

В ответ Джек сделал мальчика самым авторитетным пацаном на их улице. Ни одна не проходила без Джека. Собака сопровождала своего хозяина всюду. Джек не был собакой. Он был другом. Одним из пацанов. Рычал, когда они дрались, лизал победителя, делал пробежки туда — сюда на скорость, когда кампания радовалась, вставал лапами на грудь любому, чтобы пацаны его погладили. Но ни один взрослый не коснулся загривка Джека — им он не давался.

У Джека были свои обязанности: загнать буренку в стойло, пасти овец, грозно лаять, когда к воротам подходили незнакомые люди. Мальчик и собака часами лежали или сидели или бок об бок — в зависимости от времени года, разговаривали, размышляли. Джек зевал, широко раскрыв пасть, когда услышанное считал ерундой, стучал хвостом, если соглашался с высказанным. Поворачивал морду в сторону мальчика и сочувственно вглядывался в глаза друга. Собака понимала пацана, как никто другой.

Прошло два года. Овчарка на фоне худущего мальчика казалась огромной. Мать родила братика пацану. Это было хорошо. Но с матерью что-то нехорошее происходило. О не видел раньше, чтоб она днем лежала в постели. А тут она сделает дело, полежит, сделает другое дело, полежит. Пожелтела вся, перестала печь пироги. Со временем готовить варево для всех готовил мальчик, отца никогда не было дома.

В феврале мать окончательно слегла. Положит братика ей на грудь, носится по дому, хлопочет, а мать молча следит, как он справляется. Не ругает, не учит, просто следит. Со временем кормить, качать братика легло на его плечи. Переделает как можно скорее поручения и айда на улицу с Джеком. Бабушка и дедушка стали бывать у них каждый день. Дома стали говорить шепотом. Фельдшерица объяснила пацану, что мать сильно болеет. Надвигалось что-то мрачное.

А тут Джек стал выть по ночам. Бабушка утром обмолвилась: «Ой, нехорошо. Надо избавиться от собаки, накличет беду». Пацаны тоже жаловались, что далеко раздается вой Джека. Мальчик начистоту разговаривал с псиной, растолковывал ему: «Ты что меня подводишь? Нельзя выть, это плохо». Джек соглашался не выть ночью. Но наступала ночь, он за свое: «ву-уууу, ву-уууу». Отводить собаку на ночь подальше бесполезно. Он прекрасно доберется до дома. Джек член семьи. Это и его дом.

Одним вечером мальчик позвал соседского пацана в сарай. Джек, как всегда, последовал за ним. Мальчик связал из крепкого каната петлю, надел на шею псине. Другой конец перебросил на перекладину на потолке. Сарай был невысоким, он справился. Ребята потянули веревку на себя. Джек не понимал, какую игру пацаны затеяли, но не сопротивлялся. Он доверял другу полностью, знал, он не сделает ему плохое. Мальчик его выкормил, собака помнила об этом всю жизнь.

Ребята с трудом подвесили большую овчарку. Джек задохнулся. Мальчик убил друга.

Напрасно. Вой прекратился, но это не помогло выздороветь матери. Через два дня мальчика послали за фельдщерицей. Она выкачала жидкость из живота матери. Еще через два дня, накануне 8 марта, матери мальчика не стало. А он, как все дети в школе, готовил ей подарок — открытку собственными руками: птичка из цветной бумаги на нарисованной ветке. Не успел вручить. Положил потом на крышку гроба.

Я хотел бы любить всех на свете женщин, и хотел бы я женщиной быть — хоть однажды… Мать-природа, мужчина тобой приуменьшен. Почему материнства мужчине не дашь ты? Евг Евтушенко.

Как только сформулировал цель, видение жизни структурировалось. Профессиональная карьера не беспокоит, с этим порядок. Беспокоит отцовский инстинкт — проснулся, кричит, хотя наше всё в литературе изрядно постарался, чтоб отнесли его к благоприобретённому рефлексу: «Как мил! — сказала графиня Марья, глядя на ребёнка и играя с ним. — Вот этого я не понимаю, Nicolas, — обратилась она к мужу, — как ты не понимаешь прелесть этих чудо прелестей. — Не понимаю, не могу, — сказал Николай, холодным взглядом глядя на ребёнка. — Кусок мяса. Пойдём Пьер. — Ведь главное, он такой нежный отец, — сказала графиня Марья, оправдывая своего мужа, — но только, когда уже год или этак…, (Л. Толстой, Война и мир, Т.4, Ч.1, гл. XI). Как не поверить многодетному отцу?

К детям, вообще-то, я равнодушен, но уже люблю своего ещё не рождённого ребёнка. Хочу родить. А что тут такого? Я буду далеко не первый вынашивать в брюхе, во вшитой туда маточной капсуле. Зачем лишать мужчин радости токсикоза, цистита, жратвы за двоих? Десятикилограммового пузыря впереди себя, когда шнурки не завязать?

У метода огромные плюсы, прежде всего, исключены родовые травмы: отключили капсулу, вынули ребёнка, капсулу удалили. Метод дает возможность всем, мужчинам и женщинам, молодым и не очень молодым, испытать несравнимые ни с чем ощущения второй жизни в тебе. Малыш будет напирать на желудок, тошноту провоцировать, еду отбирать. Будешь слабеть, спорт забросишь, всё время будет хотеться спать. Но! Ложишься, кладёшь ладонь на живот, ребёнок перестает толкаться, успокаивается, отзывается, стучится в ладонь. Приятно, чёрт возьми!

Инкубатор — не по мне, это профанация. Что за примитив? Ин витро протыкают яйцеклетку, вводят сперматозоид, помещают в инкубатор. Через девять месяцев получи младенца в конверте. Можно, конечно, приходить в инкубаторий, наблюдать за трансформацией эмбриона, ментально контактировать с ним, и таким макаром психологически настраиваться на роль родителя. Тоже приятно, но скупо, не сравнится с тактильными ощущениями, когда прозрачная перегородка разделяет тебя с ребёнком. Стенка инкубаторного отсека хоть и прозрачная, но разлучает как бетонная стена, физиологического единения нет.

С капсулой ты и ребёнок спаяны, общение непрерывное, комплексное, непредсказуемое; оно не разворачивается по чужой программе, в которой ты пассив. При инкубаторном методе надо будет находить время ездить в инкубаторий, в капсуле он девять месяцев круглосуточно в тебе. Срастаешься с капсулой, с ребёнком в нём, как с любым эндо протезом. Единственный вопрос, который пока не разрешён, а будет ли у него пупок? Никто мне так и не разъяснил, зачем он нужен взрослому человеку. Знаю, знаю, пупок сгусток нервных окончаний, но какую функцию он выполняет после рождения? Пирсинг нацепить? Это кич, не более того.

— Нацепить капсулу недостаточно. Придётся пить гормоны, он же будет питаться через твой рот. Феминизация пойдёт. Не боишься стать трансгендером? — Я только с Аликом вслух обсуждаю свои планы.

— Потом пройду обратную гормональную терапию. Не вижу проблемы.

— Иди тогда до конца, в смысле — на грудное вскармливание.

— А ты к чёрту, — послал я Алика. Он прекрасно знает, почти все родители обогащённое молоко используют, но пользуется моментом, чтобы подколоть. — Смотри на спидометр, не то влетим.

Мы ехали в его авто. Я настроен на ребёнка как никогда решительно, поэтому заставил друга свернуть иронию.

— С кем ребёнка делать есть? — Спросил Алик. Он не в восторге от моих планов.

— Эля. — Сказал я и осёкся.

Возможно, это будет Эля. Возможно, другая девушка. Можно, как делают другие, использовать донорскую иди искусственно взращенную яйцеклетку, не проблема. Тогда у ребёнка будет анонимная мать. Я этого не хочу. Эля заточена на спортивной карьере, помешана на фигурном катании, любит выступать перед публикой. У нас с ней во всём рифма, кроме этого вопроса. Она боится. Боится выкинуть зародыш. Если выносит, боится, что ребёнок родится не нормотипичным. Непосредственно самих родов боится. Открыто «нет» не говорит, на «честное «да» не готова.

Риск, конечно, при естественных родах, присутствует, но давно минимизирован. Говорю ей, введут катетер со стентом, он раскроется зонтиком, его осторожно вытянут обратно. Стенд проскользнёт по родовым путям, расширяя проход. Сработает принцип близнецовых родов: первым выбирается наружу меньший младенец, высвобождая путь более крупному.

Каждой паре надо пройти через социального репродуктолога, прежде чем идти на совместного ребёнка. Если эксперт убедится, что партнерша согласна растить ребёнка до совершеннолетия вместе со мной, даст разрешение на капсулу. На данный момент согласия Эли нет. Стент снизит риски для тебя и малыша, но я не хочу ни малейшего стресса ни для матери, ни для ребёнка. Я не из тех, кому адреналин нравится в любом проявлении, поэтому твердо иду на капсулу. Возьму весь риск на себя, говорю Эле. Всё равно мотает головой, не соглашается подарить яйцеклетку.

Не исключено, пойду на фиктивный союз с другой партнершей, зов инстинкта выше терпения. Есть знакомая на примете, Алик нас познакомил. Всем хороша, хочет подсадку, уговаривает меня стать донором. Я против холостых доек. Говорю Алине, сперма — не проблема, можно заказать из первой попавшейся мужской клетки, если, конечно, он согласен. Я как раз в лаборатории при клинике репродуктологии этим занимаюсь, получаю юрких живчиков из биоматериала донора. Женщинам не обязательно красть презерватив со спермой того, от кого хотят — чуть не написал «родить» — заиметь ребёнка. А ведь крадут, чаще всего от известных актёров, футболистов. Неэтично это, сударыни. Может, он не желает множиться, или желает, но не с вами. Как не борются с этим феноменом, всё равно соблазняют в корыстных целях, крадут сперму, нелегальное ЭКО проводят.

Не ровен час, Алина сделает тебя втайне отцом, предрекает мне Алик, и смеётся. Мне не до смеха. Не расположена к ней душа моя, точнее — инструмент. Она спит и видит меня в качестве отца её ребёнка. Я мечтаю об Эле в качестве матери моего ребёнка. Провести ЭКО с донорской яйцеклеткой и стать отцом-одиночкой не дадут, это криминал. Закон разрешает мужчине выносить ребёнка только при наличии матери. Сущая дискриминация: безотцовщина позволяется, безматерисовщина запрещается.

Я сын анонима, поэтому против донорства спермы. Вместо отца у меня его генетический паспорт без визуального портрета. В ней справка и об антропометрических параметрах. Контактные данные, разумеется, не вписаны. Каким был мой донор? Возраст 36 лет, рост 180 см, вес 90 кг, талия 92 см, обхват груди 114 см, IQ 125. Шатен, лицо овальное, лоб высокий, широкий, глаза без эпикантуса, карие, миндалевидные, глубоко посаженные.

Глазам большое внимание придают реципиентки, они описываются подробнее. Нос прямой, губы тонкие. Пенис цилиндрический, 9 см, в эрекции 16 см, темперамент сангвинический. Наследственная предрасположенность: повышенный холестерин, атеросклероз сосудов нижних конечностей. Ещё у меня от отца родимое пятно — неровный овал пять на восемь см на внутренней стороне левого запястья. Часы ношу на правой руке, чтоб не натереть родимое пятно.

Я хочу своего ребёнка не потому, что собственник, собственников давно нет, а потому, что отец не держал меня за руку. Рядом с папой уверенность у пацана появляется сама собой. Хочу учить его ходить, читать, водить, плавать, летать. Не бояться секса, как у Алика, например, сложилось. Приятель прошёл через родовые пути самостоятельно, был на грудном вскармливании, он вырос в реликтовой семье. Такие семьи берегут, как банк образцов диких растений. И с интимом у него всё ОК. В натур сексе надо постоянно тренироваться, не то инструмент атрофируется, так Алик всем внушает. За ним женщины охотятся. Алик говорит. Что устал от охотниц, собрался сбежать в реликтовую зону, завести там парную семью с кем-нибудь. С кем конкретно пока не определился

Натур секс сейчас в тренде, спрос на фарма и техно стимуляторы резко упал. За плату удовольствие только за большие деньги. А где их взять? Оплачивают лишь разумные потребности. Поймают, пошлют на вахту куда-нибудь на внеземное производство. Есть, конечно, любительницы бесплатно насытить либидо, когда ничего личного.

У меня с разовыми встречами сложности: я хочу, инструмент не хочет. Иногда он включается, когда просто думаю, вспоминаю, смотрю. Когда сознательно настраиваюсь, инструмент может отказаться сотрудничать. Интим это искусство, нуждающееся во вдохновении и Музе, как любое искусство. Их в треугольник соединить непросто.

Завибрировал браслет. На часах высветилась Эля собственной персоной. Соскучилась, говорит. Предложила провести уикенд перед её гастролями у вахтовиков на Марсе, назвала номер шаттла до горнолыжки у Шихана. Оба любим зиму: воздух без микробов, хруст снега под ногами, морозец щиплет щёки. Буду уговаривать подать заявку в Программу вместе. Если откажется и в этот раз, была, не была, пойду участвовать вслепую. Выберу партнершу с сильным материнским инстинктом, чтоб и она старалась семейный треугольник крепкий создать.

Благодарю, прочитали.

^[1] нем. Führer «вождь, вожатый; лидер, предводитель», от führen «водить, вести́»^[2] Психоневрологический диспансер^[3] https://citaty.su/avicenna-citaty-i-aforizmy^[4] Словосочетание А. Платонова. Дерево родины.^[5].^[6] https://uz.sputniknews.ru/society/20190707/11949915/Zhizn-posle-smerti-Uchenye-obyasnili-chto-proiskhodit-v-zagrobnom-mire.html